Жорж Сименон

Голубая комната

ГЛАВА I

— Тебе больно?

— Нет.

— Сердишься на меня?

— Нет.

И это была правда. Тогда все было правдой, потому что он просто жил в тот момент, не задавая лишних вопросов, не пытаясь что-то понять, не подозревая о том, что настанет день, когда придется задуматься. Все было правдой, более того, все было так реально — он сам, комната, обнаженная Андре лежит на кровати среди скомканных простыней, бесстыдно раскинув ноги, и между ними из-под темного пушка медленно стекает струйка спермы.

Был ли он счастлив? Если бы его спросили, он, не задумываясь, ответил бы «да». Ему и в голову не пришло рассердиться на Андре за то, что она прокусила ему губу. Это было частью целого, как и все остальное, как и то, что он стоял, тоже обнаженный, перед умывальником и, глядя в зеркало, прикладывал к губе мокрую салфетку.

— Жена будет расспрашивать?

— Не думаю.

— Ну хоть иногда-то она задает тебе вопросы?

Слова не имели никакого значения. Они болтали просто так, от наслаждения, как обычно бывает после любовных объятий, когда все тело еще трепещет, а в голове пустота.

— У тебя красивая спина.

На салфетке осталось несколько розоватых пятен. За окном прогромыхал пустой грузовик. С террасы доносились голоса, но можно было разобрать лишь отдельные слова, общий смысл разговора нельзя было уловить.

— Тони, ты меня любишь?

— Кажется, да…

Он говорил шутливо, но без улыбки, все еще не отнимая салфетки от нижней губы.

— Ты не уверен?

Он обернулся, чтобы посмотреть на нее, и ему вдруг стало радостно оттого, что именно его семя находилось в лоне подруги.

Комната была голубой, цвета синьки для белья, как подумалось ему однажды, и напоминала ему детство — маленькие полотняные мешочки с голубым порошком, которые мать бросала в бак с бельем в конце стирки, пред тем, как раскидать простыни по сверкающей зелени луга. Ему было тогда лет пять или шесть, и он никак не мог понять, каким образом голубой цвет может сделать белье белее.

Позднее, спустя много времени после смерти матери, лицо которой почти стерлось из его памяти, у него вдруг возник вопрос, почему бедные люди, какими были и они, носившие латаную-перелатаную одежду, придавали такое значение белизне белья. Размышлял ли он тогда на эту тему? Лишь позднее он узнает об этом. Голубой цвет комнаты напоминал не только синьку — такого же цвета бывает небо жаркими августовскими вечерами, перед тем, как заходящее солнце окрасит его сначала в розовый, а затем в багровый цвет.

Это было в августе, точнее — 2 августа. Далеко за полдень. В пять часов золотистые облака, легкие, как взбитые сливки, начали подниматься из-за здания вокзала, белый фасад которого оставался в тени.

— Мог бы ты прожить со мной всю жизнь?

Он не отдавал себе отчета в том, что запоминает каждое слово, образ, запах. Разве мог он предугадать, что будет переживать этот момент еще десять, двадцать, несчетное количество раз, пребывая в разном расположении духа, и каждый раз будет видеть его по-другому.

Еще долго-долго он будет вспоминать мельчайшие детали, и отнюдь не всегда по своей воле, а потому, что его заставят. Например, г-н Биго, психиатр, назначенный следователем, будет дотошно выспрашивать, внимательно наблюдая за его реакцией:

— Она часто вас кусала?

— Случалось.

— Сколько раз?

— Мы встречались всего восемь раз в отеле «Путешественник».

— Восемь раз за целый год?

— Одиннадцать месяцев… Да, одиннадцать, потому что все началось в сентябре…

— Сколько раз она вас кусала?

— Раза три или четыре.

— Во время акта?

— Кажется, да.

Да… Нет… На самом деле сегодня это произошло после, когда он, оторвавшись от нее, лежал на боку, разглядывая ее из-под опущенных ресниц. Его завораживал свет, окутывавший их обоих.

Воздух был раскаленным и в комнате, и на улице, тепло казалось живым существом в комнате, насквозь пронизанной солнцем.

Он неплотно задернул занавеси, оставив щель примерно в ладонь шириной, и из открытого окна доносились звуки маленького города. Одни — смутные, как пение далекого хора, другие — ясные и отчетливые, например голоса посетителей на террасе.

Только что, когда они предавались сумасшедшим ласкам, эти звуки, доходя до них, были их частью, смешиваясь с телами, слюной, потом. Белая кожа Андре, более темная его, луч света, ромбом разделяющий комнату надвое, голубые стены и живое отражение в зеркале, и этот запах провинциальной гостиницы — смешанные ароматы вина и водки, которые подавали в зале на первом этаже, рагу, томившегося на кухне, легкий душок плесени от матраса набитого водорослями.

— Ты красивый, Тони.

Андре повторяла ему это при каждой встрече, и всегда в тот момент, когда она лежала вытянувшись на постели, а он бродил по комнате, разыскивая сигареты, которые были в карманах брюк, брошенных на плетеное кресло в глубине комнаты.

— Кровь все идет?

— Уже почти нет.

— Что ты ей скажешь, если она спросит?

Он пожал плечами, не понимая, почему она так беспокоится. Сейчас ему все было безразлично. Ничто не имело значения. Он чувствовал себя прекрасно и был в ладу со всей Вселенной.

— Скажу, что ударился… Например, о лобовое стекло, когда резко затормозил.

Он закурил, у сигареты был совершенно особый вкус.

Потом, когда он будет вспоминать подробности этого свидания, он вспомнит еще один запах — запах поездов, отличный от всех остальных запахов. Позади строений маневрировал на малой скорости товарняк, а паровоз время от времени коротко посвистывал.

Профессор Биго, маленький, рыжий, со сросшимися бровями, продолжал расспрашивать:

— Вы не подумали, что она специально вас укусила?

— Зачем?

Позднее, г-н Демарье, его адвокат, вернется к этому вопросу:

— Думаю, что эти укусы могли бы сыграть нам на руку.

Ну как, спрашивается, мог он тогда об этом думать — он просто жил. Думал ли он вообще о чем-нибудь? Если да, то помимо своей воли. В тот день он ответил Андре наобум, легко и весело, уверенный, что его слова не имеют большого значения, и тем более не подозревая, что они останутся в вечности.

Однажды вечером, во время их третьей или четвертой встречи, после слов «ты красивый», Андре добавила:

— Ты так красив, что я хотела бы заниматься с тобой любовью перед всеми, прямо на вокзальной площади.

Он посмеялся, но не очень удивился. Когда они сжимали друг друга в объятьях, ему нравилось сохранять контакт с окружающим миром, нравилось видеть игру света, слышать шумы, голоса, вплоть до шагов на тротуаре и позвякивания стаканов на террасе.

Однажды под окнами прошел духовой оркестр, и они забавлялись, подстраивая свои движения в такт музыке. В другой раз, когда разразилась гроза, Андре настояла на том, чтобы распахнуть настежь окно и ставни.

Была ли это игра? Во всяком случае, он не видел в этом никакой хитрости. Она лежала голая поперек кровати, приняв откровенно непристойную позу. Вообще, едва перешагнув порог комнаты, нарочно старалась вести себя как можно развратнее. Иногда, уже после того как они разделись, она мурлыкала с видом фальшивой невинности, которая, впрочем, нисколько его не обманывала, что тоже было частью игры:

— Я хочу пить. А ты?

— Нет.

— Скоро захочешь. Позвони Франсуазе и закажи что-нибудь…

Франсуаза была служанкой лет тридцати, пятнадцать из них проработала в кафе и гостиницах, так что уже ничему не удивлялась.

— Да, месье Тони?

Она называла его «месье Тони», потому что он был братом ее патрона Венсана Фальконе, чье имя красовалось на вывеске и чей голос доносился с террасы.

— Вы не задумывались, преследовала ли она при этом определенную цель?

Все то, что он пережил в течение даже и не получаса, а всего лишь нескольких минут своего существования, было теперь разложено по кадрам, по звукам и рассматривалось словно под лупой, не только другими, но и им самим.

Андре была высокого роста. В постели это было не так заметно, но она выше него сантиметра на три-четыре. Хотя она и местная, волосы у нее темные, почти черные, переливающиеся на свету, как у южанки или итальянки, резко контрастирующие с белоснежной кожей. Полноватая, с округлыми формами, и ее тело, особенно грудь и бедра, так податливо упруги.

В свои тридцать три года он знал многих женщин. Но ни одна из них не доставляла ему такого животного наслаждения, до полного самозабвения, после которого не оставалось ни брезгливости, ни стыда, ни пресыщения.

Наоборот, после двух часов, стараясь получить максимум удовольствия от своих тел, они еще долго не одевались, продлевая чувственное наслаждение, смакуя ощущение гармонии не только друг с другом, но и со всем миром.

Все имело значение. Каждая мелочь занимала свое место в этом вибрирующем мире, даже муха, усевшаяся на живот Андре, за которой она наблюдала с сытой улыбкой.

— Ты мог бы прожить со мной всю жизнь?

— Конечно…

— Правда? Ты не боишься?

— Боюсь чего?

— Ты представляешь, во что превратились бы наши дни?

Эти слова, ничего не значившие тогда и прозвучавшие такой угрозой через несколько месяцев, он тоже будет вспоминать.

— Мы привыкнем со временем, — сказал он, не подумав.

— К чему?

— Друг к другу.

Как он тогда был чист и наивен! Он жил только настоящим. Сильный самец и разгоряченная самка наслаждались друг другом, она сделала ему больно, но и боль эта была здоровой и тоже доставляла наслаждение.

— Смотри-ка, поезд…

Это сказал не Тони, а его брат, там, внизу. Эти слова привлекли внимание Тони, который машинально подошел к окну, к пылающему лучу света между неплотно закрытыми ставнями.

Могли ли его увидеть снаружи? Он не думал об этом, но вряд ли: комната снаружи кажется темной, они на втором этаже, в крайнем случае виден лишь его торс.

— Как подумаю, сколько лет потеряла из-за тебя…

— Из-за меня? — весело переспросил он.

— А кто же уехал? Я?

С шести лет Тони и Андре вместе учились в школе. Так получилось, что они дождались, пока им перевалит за тридцать и оба обзаведутся семьями.

— Скажи серьезно, Тони… Если бы я была свободна…

Слушал ли он ее? Скрытый за белым зданием вокзала поезд остановился, и пассажиры потянулись к выходу, где контролер в форме собирал билеты.

— Ты бы тоже освободился?

Перед тем как тронуться, локомотив так пронзительно засвистел, что заглушил все остальные звуки.

— Что ты сказала?

— Я спрашиваю, если бы…

Он немного повернул голову в сторону голубой комнаты, белоснежной постели с распростертой на ней Андре, но то, что он увидел краем глаза, заставило его снова выглянуть в окно. Среди толпы совершенно незнакомых людей — мужчин, женщин с младенцами и без, маленькой девочки, которую тащили за руку, — он вдруг узнал одно лицо.

— Твой муж…

Выражение лица Тони мгновенно изменилось.

— Николя?

— Да…

— Где он? Что он делает?…

— Переходит через площадь…

— Он идет сюда?

— Прямиком…

— Какой у него вид?

— Не знаю, солнце светит ему в спину.

— Куда ты?

Он собирал свои вещи, белье, ботинки.

— Мне надо уходить. Пока он не застукал нас вместе…

Он уже не смотрел на нее, его больше не интересовало ни ее тело, ни то, что она скажет или подумает. Охваченный паникой, он бросил последний взгляд в окно и вылетел из комнаты.

Уж если Николя приехал поездом в Триан, в то время как здесь находилась его жена, это уж точно неспроста.

На лестнице со стертыми ступенями было полутемно. Тони, держа на весу одежду, поднялся на один этаж, увидел в конце коридора приоткрытую дверь, за которой Франсуаза в черном платье и белом фартуке меняла белье на постели. Она оглядела его с головы до ног и рассмеялась.

— Это вы месье Тони? Вы что поссорились?

— Тихо…

— Что случилось?

— Ее муж…

— Он вас застукал?

— Нет еще… Он идет сюда…

Он лихорадочно одевался, прислушиваясь, не крадется ли по лестнице Николя.

— Пойди посмотри, что он делает, и поскорей возвращайся…

Он испытывал симпатию к Франсуазе, крепко сбитой, здоровой, с всегда смеющимися глазами, и она отвечала ему взаимностью.

Потолок в комнате, оклеенной обоями в розовый цветочек, был скошенным, над кроватью из ореха висело распятье черного дерева. В голубой комнате тоже было распятье, только поменьше и висело оно над камином.

Он был без галстука, а пиджак оставил в машине. Меры предосторожности, которые они с Андре предпринимали почти год, оказались весьма нелишними.

Когда они встречались в отеле «Путешественник», он оставлял свой грузовичок на тихой старой улице Соль, параллельной улице Гамбетта, а Андре свой серенький «ситроен» — на Рыночной площади, больше чем за триста метров.

Через мансардное окно он видел гостиничный двор с конюшнями в глубине, где квохтали куры. Каждый третий понедельник месяца напротив стоянки тихоходных судов проходила живая ярмарка, куда многие окрестные крестьяне съезжались на повозках.

Франсуаза не спеша поднималась по лестнице.

— Ну что?

— Он сидит на террасе и только что заказал лимонад.

— Какой у него вид?

Он задавал те же самые вопросы, что недавно задавала Андре.

— Никакой.

— Он спрашивал про жену?

— Нет. Но оттуда, где он сидит, ему видны оба выхода.

— Брат тебе ничего не говорил?

— Чтобы вы уходили через задний ход, через двор соседнего гаража.

Он знал этот путь. Преодолев ограду высотой метра полтора, он оказывался позади гаража Шерона, заправочная станция которого была на Вокзальной площади, оттуда переулком можно было выбраться на улицу Соль между аптекой и булочной Патена.

— Не знаешь, что она делает?

— Нет.

— Ты не слышала шум в комнате?

— Я не слушала.

Франсуаза не любила Андре, возможно, потому, что он ей нравился, и она немного ревновала.

— Вам лучше не ходить через первый этаж, вдруг он пойдет в туалет…

Он представил себе Николя с его желчным цветом лица, всегда грустным или нахмуренным выражением, сидящего на террасе за стаканом лимонада, в то время как он должен был бы находиться за прилавком своей бакалейной лавочки. Наверняка он попросил свою мать подменить его, пока он съездит в Триан. Что толкнуло Николя на столь непривычную для него поездку? Что ему было известно? Откуда?

— Месье Фальконе, вы никогда не думали о возможности анонимного письма?

Вопрос задал месье Дьем, судебный следователь, застенчивый и потому непредсказуемый.

— В Сен-Жюстене никто не знал о нашей связи, так же как и в Триане, за исключением моего брата, невестки и Франсуазы. Мы были осторожны. Она входила через маленькую дверь с улицы Гамбетта и попадала прямо на лестницу, по которой можно подняться в комнату, минуя кафе.

— Вы, конечно, доверяете своему брату.

Он только улыбнулся подобному вопросу. Его брат — это все равно, что он сам.

— А вашей невестке тоже?

Лючиа любила его почти так же, как и Венсана, конечно, другой любовью. Как и они, она была итальянка по происхождению, и семья была для нее превыше всего.

— Служанка?

Даже будь она без памяти влюблена в Тони, Франсуаза никогда не стала бы писать анонимок.

— Ну, тогда остается некто… — едва слышно пробормотал месье Дьем отвернувшись, так, что солнце заиграло в его непокорных волосах.

— Кто же?

— Вы не догадываетесь? Вспомните все, что рассказывали мне во время последнего допроса. Желаете, чтобы секретарь зачитан вам?

Он покраснел и отрицательно покачал головой.

— Невозможно, чтобы Андре…

— Почему?

Но все это будет еще не скоро. Пока же он спускался по лестнице вслед за Франсуазой, стараясь, чтобы ступеньки не заскрипели. Отель «Путешественник» был построен во времена дилижансов. Тони на мгновение приостановился пред голубой комнатой — за дверью была тишина. Не было слышно ни звука. Означало ли это, что Андре, обнаженная, все еще лежала в постели?

Франсуаза потащила его дальше по коридору, который заворачивал под углом, и показала на маленькое окошечко, выходившее на скат сарая.

— Справа целая копна соломы — прыгайте смело…

Раздалось громкое кудахтанье, когда он спрыгнул во двор, но через мгновение он уже перемахнул через внутреннюю стену и оказался среди нагромождения старых автомобилей и запчастей. Служащий заправки в белом комбинезоне в это время наполнял бак автомобиля и даже не повернул головы.

Тони проскользнул мимо, очутился в переулке, где сначала запахло затхлой водой, а затем повеяло запахом горячего хлеба из окна пекарни.

И вот, наконец, улица Соль. Он уселся за руль своего грузовичка, на котором на желто-лимонном фоне черными буквами было написано: «Антуан Фальконе. Тракторы — сельскохозяйственное оборудование — Сен-Жюстен-дю-Лу».

Спустя четверть часа он уже чувствовал себя в гармонии со всем миром. Как же объяснить то болезненное чувство, которое возникло потом? Это был не страх — у него не возникло тогда ни малейшего подозрения.

— Вы не испугались, увидев, как он выходит из здания вокзала?

Да… Нет… Немного, зная характер Николя, его привычки, его слабое здоровье, о котором он так заботился.

Тони обогнул Триан, чтобы выехать на дорогу к Сен-Жюстену, минуя Вокзальную площадь. Возле моста через Орно целая семья удила рыбу, включая и маленькую девочку лет шести, которая поймала рыбешку и теперь не знала, как снять ее с крючка. Конечно, парижане. Летом их можно было встретить везде. Они останавливались и у его брата, и только что из голубой комнаты он узнал их по характерному акценту среди беседующих на террасе.

Дорога пересекала поля, засеянные две недели назад, виноградники, луга, на которых паслись коровы местной породы — пестрые с черными мордами.

Сен-Северин был в трех километрах езды и представлял из себя лишь небольшую улочку и несколько ферм, разбросанных вокруг. Затем справа начинался лесок, названный рощей Сарель, по имени хутора, который находился за ней.

Именно здесь, в нескольких метрах от неасфальтированной дороги, все и началось в сентябре прошлого года.

— Расскажите мне о начале вашего романа…

Тот же вопрос ему задавали и в начале расследования — жандарм из Триана, лейтенант, инспектор криминальной полиции Пуатье, затем судья Дьем, худой психиатр, его адвокат г-н Демарье, и, уже под конец, Председатель Суда присяжных.

Одни и те же слова звучали неделями, месяцами, произносимые разными голосами, в различной обстановке, а тем временем проходили весна, лето, осень.

— С самого начала? Мы были знакомы с трех лет, потому что жили в одной деревне и ходили в одну школу, потом вместе принимали первое причастие…

— Я говорю о ваших сексуальных отношениях с мадам Депьер. Они были и до того?

— До чего?

— До того, как она вышла замуж за вашего друга.

— Николя не был моим другом.

— Допустим, вашим приятелем, или, если хотите, однокашником. В то время ее фамилия была Формье и она жила в Замке со своей матерью.

Это не был настоящий замок. Когда-то он действительно стоял здесь, прямо напротив церкви, однако с тех времен сохранилась лишь часть служб. Но вот уже полтора века спустя после Революции это место все еще продолжали величать «Замком».

— Приходилось ли вам до ее замужества…

— Нет, господин судья.

— Не было даже легкого флирта? Вы с ней не целовались?

— Мне даже не приходило это в голову.

— Почему?

Он чуть было не ответил: «Уж больно она была здоровая».

И это было бы правдой. Эта крупная бесстрастная девушка, напоминавшая ему статую, никогда не ассоциировалась в его сознании с любовными отношениями.

К тому же она была мадемуазель Формье, дочь доктора Формье, умершего в немецком плену. Достаточно ли было этого объяснения? Впрочем, другого у него не было. Они просто принадлежали к разным кругам, вот и все.

Когда с ранцами за плечами они выходили из ворот школы, ей оставалось только перейти через двор, чтобы вернуться в свой дом в самом центре деревни, тогда как ему с двумя товарищами надо было пройти по дороге Буасель до моста через Орно, где был хутор, состоявший из трех хозяйств.

— Когда, четыре года назад, вы вернулись в Сен-Жюстен, будучи уже супругом и отцом семейства, и построили здесь дом, вы не возобновили знакомство с нею?

— Она вышла замуж за Николя и держала вместе с ним бакалейную лавку. Мне случалось заходить туда за покупками, но в основном моя жена…

— Теперь расскажите, как это началось.

Как раз на том самом месте, мимо которого он сейчас проезжал, на опушке рощи Сарель. Это не был ни день ярмарки в Триане, ни большой рыночный день. Большой рынок бывает по понедельникам, маленький — по пятницам. Он регулярно бывал там в поисках клиентов.

Николя не водил машину по причине своей болезни, и судья знал об этом. Поэтому Андре каждый четверг приезжала в Триан на своем «ситроене», чтобы сделать оптовые и мелкооптовые закупки.

Примерно через раз она оставалась в городе на весь день, чтобы успеть к парикмахеру.

— За эти четыре года вам часто приходилось с ней встречаться?

— Конечно, несколько раз. В Триане всегда можно встретить кого-то из Сен-Жюстена.

— Вы с ней заговаривали?

— Здоровался.

— Издалека?

— Когда как — издалека или вблизи.

— Между вами не было других контактов?

— Случалось, я спрашивал, как поживает ее муж или она сама.

— Не имея на нее никаких видов?

— Простите?

— Следствием установлено, что во время ваших разъездов, связанных с профессиональной деятельностью, у вас случались любовные приключения.

— С кем не бывает.

— Часто?

— Каждый раз, как представлялся случай.

— Среди прочих была и Франсуаза, служанка вашего брата?

— Один раз. Так, смеха ради. Это скорее была шутка.

— Что вы хотите этим сказать?

— Она поспорила со мной, не помню уже, по какому поводу, и однажды, когда я встретил ее на лестнице…

— Это произошло на лестнице?

— Да.

Почему на него смотрели то как на циничное чудовище, то как на образчик феноменальной наивности?

— Ни я, ни она не восприняли этого всерьез.

— Как бы то ни было, вы не продолжили с ней отношений?

— Нет, конечно.

— У вас никогда не возникало желания продолжить?

— Нет.

— Почему?

— Возможно, потому, что вскоре все началось с Андре.

— Служанка вашего брата не затаила на вас злобу?

— С какой стати?

Какой же разной кажется жизнь, когда просто живешь и когда разбираешь ее по косточкам после случившегося! От того что ему приписывали чувства, которых он не испытывал, Тони уже не мог отличить правды от вымысла и спрашивал себя, где граница между злом и добром.

Взять хотя бы эту встречу в сентябре! Скорее всего, в четверг, потому что Андре была в Триане. Вероятно, она задержалась у парикмахера или где-то еще, потому что возвращалась позднее обычного, когда уже стемнело.

Ему же пришлось изрядно выпить местного вина с клиентами. Он старался пить как можно меньше, но его ремесло не всегда позволяло отказаться от предложенного стаканчика.

Ему было легко и весело, как недавно в голубой комнате, когда он стоял голый перед зеркалом и вытирал кровь с губы.

Он только что зажег фары в сгущавшихся сумерках, когда увидел стоявший на обочине серый «ситроен» Андре, сама она стояла рядом, одетая во что-то светлое и махала рукой, чтобы он остановился.

Естественно, он притормозил.

— Тони, какое счастье, что ты ехал мимо!

Позже его спросят, словно это улика против него:

— Вы уже были на «ты»?

— Конечно, еще со школы.

— Продолжайте. Что отметил судья на отпечатанном на машинке листке бумага, лежащем перед ним?

— Она сказала: «Представляешь, оставила домкрат дома, потому что в машине мало места, и тут же спустило колесо… У тебя есть домкрат?»

Ему не нужно было снимать куртку, потому что было еще жарко, и он не носил ее. Он вспомнил, что на нем была рубашка с открытым воротом и короткими рукавами и голубые хлопчатобумажные брюки.

Что еще ему оставалось делать, как не поменять колесо?

— У тебя есть запаска?

Пока он работал, окончательно стемнело. Андре, стоя рядом, подавала ему инструменты.

— Ты опоздаешь к обеду.

— Знаешь, при моей работе это не редкость.

— Твоя жена ничего не говорит тебе?

— Она знает, что это не моя вина.

— Ты познакомился с ней в Париже?

— В Пуатье.

— Она из Пуатье?

— Из окрестной деревеньки. Она работала в городе.

— Ты любишь блондинок?

Жизель была блондинкой с тонкой прозрачной кожей, розовевшей при малейшем волнении.

— Не знаю. Никогда об этом не думал.

— Мне кажется, ты боишься брюнеток.

— Почему?

— Потому что в свое время ты перецеловал всех девушек в деревне, кроме меня.

— Я как-то не подумал об этом.

Он шутил, вытирая руки носовым платком.

— Хочешь попробовать сейчас?

Он удивленно посмотрел на нее, и едва удержался от вопроса «зачем?»

Ее почти не было видно в темноте.

— Хочешь? — повторила она голосом, который он едва узнал.

Он вспоминал красные габаритные огни машины, запах каштанов, потом вкус и запах губ Андре. Прижавшись к нему губами, она взяла его руку и положила себе на грудь — он удивился, обнаружив, что у нее такая округлая, тяжелая, трепещущая грудь.

А он-то принимал ее за статую!

Чтобы не попасть под свет фар приближающегося грузовика, они отступили, не отрываясь друг от друга, в сторону от дороги, к деревьям. Вдруг по телу Андре пробежала дрожь, какой он никогда не ощущал ни у одной своей партнерши. А она все спрашивала, прижимаясь к нему всем своим большим телом: «Хочешь?»

Они оказались на земле, в высокой траве, в крапиве.

Он не сказал этого ни полицейским, ни судье. Только психиатр, профессор Биго, смог понемногу вытянуть из него правду: она сама разделась до пояса, так что груди ее выскочили из корсажа, и приказала ему голосом, скорее напоминающим рычание:

— Возьми меня, Тони!

На самом деле это она им овладела, и в ее глазах было столько же страсти, сколько и триумфа.

— Я не подозревал, что она такая.

— Что вы хотите этим сказать?

— Мне она казалась холодной и высокомерной, как ее мать.

— Она не выказала никакого смущения после происшедшего?

Растянувшись на траве с раздвинутыми ногами, как сегодня в отеле, она сказала:

— Спасибо, Тони.

Кажется, она действительно была ему благодарна. Оробела, как маленькая девочка.

— Понимаешь, мне так давно этого хотелось! Еще со школы. Помнишь эту косоглазую Линет Пиша, за которой ты бегал чуть ли не целый год?

Сейчас Линет была учительницей в Вандее и каждое лето приезжала в отпуск к родителям.

— Я однажды застала вас вместе. Тебе было лет четырнадцать.

— За кирпичным заводом?

— Ты помнишь?

Он рассмеялся:

— Я помню, потому что это было в первый раз.

— У нее тоже?

— Не знаю. У меня тогда еще не было опыта, чтобы разобрать.

— Я ее ненавидела! Очень долго, лежа вечером в кровати, я размышляла, как ей отомстить.

— Придумала?

— Нет. Все закончилось тем, что я просто молилась, чтобы она заболела или какой-нибудь несчастный случай ее изуродовал.

— Нам пора возвращаться.

— Еще минутку, Тони! Нет-нет, не вставай. Нам нужно придумать, где встречаться, не на обочине же дороги. Я бываю в Триане каждый четверг.

— Я знаю.

— Может быть, твой брат…

Следователь сделал вывод:

— Таким образом, в тот вечер вы обо всем договорились?

Трудно было понять, говорит он серьезно или с иронией.

Второго августа следователя еще не было в жизни Тони. Он возвращался домой. Еще не стемнело, как в сентябре, и небо лишь немного начинало краснеть на западе. Тони долго ехал за стадом коров, прежде чем удалось обогнать его.

Деревня в низине — это Донкёр. Затем небольшой склон, снова поля, луга, открытый горизонт, а за холмом уже виден его дом — новенький, из розового кирпича, блики солнца в одном из окон; его дочь Мариан сидит на крыльце, дальше в конце дороги, серебристый ангар, на котором, как и на грузовичке, написано его имя, а внутри стоят разные сельскохозяйственные машины.

Мариан издалека узнала его машину и, наверное, повернувшись к двери, объявила:

— Это пап!

Она упорно отказывалась произносить «папа», как все дети, а иногда, шаля, или из-за того, что немного ревновала его к матери, она называла отца Тони.

ГЛАВА II

Его дом, окруженный садом, стоял слева, на склоне, луг отделял его от дома сестер Молар, старого и серого от времени, крытого шифером, дальше находилась кузница и, наконец, метрах в ста внизу, деревня, с настоящими улицами, домами, которые смотрели друг на друга окно в окно, крошечными кафе и лавочками. Местные жители не любили слова «деревня» и предпочитали говорить «город» — большой, можно сказать, город тысячи на полторы жителей, не считая трех хуторов, которые были к нему приписаны.

— Пап, ты подрался?

Он уже забыл об укусе Андре.

— У тебя губа раздулась.

— Я ударился.

— Обо что?

— О телеграфный столб на улице в Триане. Вот что получается, когда не смотришь под ноги.

— Мама! Пап ударился о телеграфный столб…

Из кухни показалась жена в фартуке в мелкую голубую клеточку с кастрюлей в руках. — Правда, Тони?

— Ничего страшного, ты же видишь.

Мать и дочь были похожи до такой степени, что, когда они находились рядом, ему бывало немного не по себе.

— Запарился?

— Не очень. Мне надо еще немного поработать.

— Обедаем в половине седьмого?

— Думаю, управлюсь.

Они обедали рано из-за Мариан, которую укладывали спать в восемь. Она тоже была в фартуке в голубую клеточку. У нее выпали два передних молочных зуба, и это придавало ей какой-то патетический вид. На несколько недель она стала как бы ребенком и старушкой одновременно.

— Можно я с тобой, пап? Я не буду шуметь.

Кабинет, в котором на простых деревянных полках стояли зеленые папки и были навалены стопки различных проспектов, выходил окнами на дорогу, и Тони с тревогой ждал, когда проедет «ситроен».

Рядом находилась гостиная, как ее называл архитектор, самая большая комната в доме, задуманная как столовая и гостиная одновременно.

С первых же дней стало ясно, что для Жизель не очень-то удобно ходить туда-сюда с блюдами, вставать из-за стола, чтобы приглядеть за кастрюлями, и они решили есть на кухне.

Кухня была просторной и светлой. Помещение за кухней служило прачечной. Все было продумано до мелочей, все сияло чистотой, каждая вещь находилась на своем месте.

— Из ваших слов можно заключить, что ваша жена прекрасная хозяйка?

— Да, господин судья.

— Вы поэтому на ней женились?

— Когда я женился, я еще не знал этого.

Он прошел три стадии допроса, если не четыре. Первую в его доме в Сен-Жюстене, когда жандарм, а потом лейтенант забросали его вопросами, которых он не понимал. Затем наступила очередь инспектора Мани, уже в Пуатье, который сверял даты и часы, восстанавливая все его передвижения.

Подробности его частной жизни никого не интересовали — жандармов меньше всего, потому что они жили точно так же.

Со следователем Дьемом, с психиатром, с адвокатом все было по-другому. Например, к Дьему Тони доставляла машина с решетками на окнах, она же увозила его обратно в тюрьму, в то время как следователь шел обедать или ужинать домой.

Дьем раздражал его больше всех, возможно, из-за возраста. Следователь был на год моложе его и всего полтора года назад женился. У него только что родился первенец.

Отец следователя, человек небогатый, служил начальником отдела в службе соцобеспечения, а Дьем женился на машинистке. Они жили в новом районе в скромной квартирке из трех комнат и кухни.

Казалось бы, эти двое должны хорошо понимать друг друга.

— Чего именно вы боялись в тот вечер?

Что он мог ответить? Всего. И ничего в частности. Николя никогда не оставил бы лавку на свою мать и не примчался бы на поезде без серьезной причины. Конечно, он приехал в Триан не для того, чтобы, сидя за столиком на террасе отеля «Путешественник», потягивать лимонад.

Когда Тони уходил, Андре, все еще обнаженная, лежала на кровати в голубой комнате и не собиралась вставать.

— Считали ли вы Николя способным на насилие?

— Нет.

Однако это был больной человек, который с детства привык жить в своей скорлупе.

— Приходило ли вам в голову, тогда, в Триане, что он может быть вооружен?

Об этом он даже и не подумал.

— Вы беспокоились за свои семейные отношения?

Они с Дьемом никак не могли найти общий язык, одни и те же слова имели для них разный смысл. Постоянно происходило некоторое смещение.

Он делал вид, что работает, положив перед собой кучу счетов, время от времени ставил карандашом ненужный крестик возле какой-нибудь цифры для правдоподобия.

Дочка, примостившись у его ног, играла с машинкой без одного колеса.

Метрах в двадцати за лужайкой, огороженной белым забором, он видел дорогу и крайние дома деревни, дворы с садиками, где цвели георгины. Кое-где на фоне серых стен выделялся огромный черно-желтый подсолнух.

Когда он вернулся, то машинально посмотрел на часы — было без четверти шесть. Двадцать минут седьмого заглянула Жизель:

— Я подаю как всегда?

— Может, немного попозже? Хочу закончить до обеда.

— Пап, я есть хочу.

— Это недолго, малыш. Если я задержусь, садитесь обедать с мамой.

Именно в этот момент он вдруг почувствовал накатившую панику, которой не было, даже когда он с одеждой в руках прятался на третьем этаже отеля. Почти физическое чувство страха, спазм в груди, лихорадка заставили его подняться с места и встать у окна.

Когда он закуривал, руки дрожали, а ноги вдруг стали ватными.

Предчувствие? Он говорил об этом психиатру, вернее, профессор Биго сам вытянул из него это.

— Раньше с вами такого никогда не случалось?

— Нет. Даже когда я чудом остался цел после автомобильной аварии. Хотя в тот раз, очутившись в поле без единой царапины, я вдруг заплакал.

— Вы опасались Николя?

— Он всегда был для меня загадкой.

— Со школьных лет?

К счастью, стрелки еще не достигли половины седьмого, когда «ситроен» появился на вершине холма. Он проследовал мимо дома, за рулем сидела Андре, ее муж рядом с ней, ни он, ни она даже не взглянули в его сторону.

— Я закончил, Жизель.

— Тогда — к столу. Мариан, иди, мой руки.

Они обедали как и в любой другой вечер: суп, омлет с ветчиной, салат и на десерт — камамбер и абрикосы.

Под окнами был огород, за которым они оба ухаживали, а Мариан часами ползала на корточках, выпалывая сорняки.

Фасоль уже дотянулась до конца подпорок, за проволочной сеткой клевали зерно десятка полтора белоснежных кур лигурнийской породы, в глубине сарайчика копошились кролики.

Внешне день заканчивался как обычно. Теплый воздух вливался в открытые окна, изредка налетал прохладный ветерок. Кузнец, толстяк Дидье, все еще стучал по своей наковальне. В природе все дышало покоем и медленно готовилось ко сну.

Профессор Биго почти всегда задавал неожиданные вопросы.

— Было ли у вас в этот вечер ощущение, что вы ее потеряли?

— Кого? Андре?

Он удивился, потому что не думал об этом.

— Одиннадцать месяцев вы переживали то, что без преувеличения можно назвать большой страстью…

Это слово не приходило ему в голову. Он хотел Андре. Когда он расставался с ней на несколько дней, его преследовали воспоминания о часах, пролетавших в бурных и горячих ласках, он вспоминал ее запах, ее груди, тело, ее бесстыдство. Иногда он часами лежал без сна рядом с Жизель, обуреваемый фантастическими видениями.

— Не пойти ли нам в кино?

— А какой сегодня день?

— Четверг.

Жизель немного удивилась. Обычно они ездили смотреть кино раз в неделю в Триан, до которого было всего двенадцать километров.

В другие вечера Тони работал в своем кабинете, пока жена мыла посуду, затем она приходила к нему и садилась рядом с рукоделием или штопкой. Время от времени они отрывались от работы, чтобы обменяться парой слов, в основном по поводу Мариан, которая в октябре должна была пойти в школу.

Изредка они усаживались на крыльце и в наступающих сумерках смотрели на красные и серые крыши домов, освещенные луной, на темную массу деревьев, которые чуть слышно шелестели листвой.

— А что сегодня идет?

— Какой-то американский фильм. Я видел афишу, но не запомнил название.

— Если хочешь. Пойду поговорю с Моларами.

Когда они уходили по вечерам, одна или обе сестры Молар присматривали за Мариан. Старшей, Леоноре, было лет тридцать семь-тридцать восемь, Марта была немного помоложе, хотя в действительности у них не было возраста, ни у одной, ни у другой, и совершенно незаметно для себя и для окружающих они постепенно становились старыми девами.

У обеих были круглые, словно луна, лица со смазанными чертами, и одевались они как близнецы — одинаковые платья, пальто, шляпки.

Частенько случалось, что только они вдвоем слушали утреннюю мессу в семь часов; сестры регулярно причащались, никогда не пропуская ни одной службы. Они помогали аббату Лувеггу наводить порядок в церкви, украшали цветами алтарь, следили за кладбищем, они же ухаживали за больными и облачали умерших.

Зарабатывали сестры шитьем, и, проходя мимо их дома, можно было видеть обеих, склоненных над работой у окна, и их огромного палевого кота, всегда дремавшего на подоконнике.

Мариан их не любила.

— От них плохо пахнет, — говорила она.

В самом деле, они распространяли вокруг совершенно особый «аромат» — то ли магазина тканей, то ли церкви, с примесью запаха лекарств у постели больного.

— Они уродки.

— Если бы их не было, ты бы осталась дома одна.

— Я не боюсь.

Жизель улыбалась своей особенной улыбкой, которая лишь едва трогала уголки губ, словно она пыталась не выпустить ее наружу.

— Вы считаете это выражением скромности?

Опять слова!

— Я не это имел в виду. Она не любила, чтобы ее замечали. Она всегда боялась занять слишком много места, побеспокоить людей, попросить их об одолжении.

— Она была такой и в девичестве?

— Да, наверное. Например, когда мы возвращались из кино или с танцев, она никогда не говорила, что хочет пить, чтобы не вводить меня в расход.

— У нее были подруги?

— Только одна, старше нее, с которой она любила подолгу гулять.

— Что вас привлекло в ней?

— Не знаю. Я не думал об этом.

— Она казалась вам надежной?

Тони пристально смотрел в лицо следователя, стараясь понять, о чем его спрашивают.

— Я подумал… что она будет…

Он искал нужное слово и не находил его.

— Хорошей супругой?

Это было не совсем то, но он заставил себя согласиться.

— Вы любили ее?

Он промолчал, и следователь продолжил:

— Вы хотели с ней спать? Вам случалось делать это до свадьбы?

— Нет.

— Вы не хотели ее?

Конечно, да — зачем бы иначе он женился на ней?

— А она? Думаете ли вы, что она вас любила или ей просто хотелось замуж?

— Не знаю. Мне кажется…

А что бы ответил следователь на такой вопрос? Они были хорошей парой, вот и все.

Жизель была чистенькой, аккуратной, деятельной и при этом ненавязчивой, совершенно на своем месте в новом доме.

По вечерам он с радостью возвращался домой, и до Андре у него не было бурных романов, хотя, если представлялся случай, он его не упускал.

— Вы хотите сказать, что вам никогда не приходила в голову мысль о разводе?

— Да, это так.

— В последние месяцы тоже?

— Нет, никогда.

— И однако, вы говорили вашей любовнице…

Неожиданно для себя Тони повысил голос и даже ударил кулаком по столу следователя:

— Послушайте, я никогда ничего не говорил на самом деле! Говорила она! Она лежала голая на постели, я стоял голый перед зеркалом — мы оба только что… В конце концов, вы все знаете не хуже меня. В такие минуты не задумываются над словами. Я едва прислушивался к тому, что она говорила. Да, вот, например, я долго наблюдал за пчелой…

Совершенно неожиданно он вспомнил вдруг о пчеле — он тогда даже раздвинул занавески, чтобы дать ей улететь.

— Я просто покачал головой, не говоря ни да, ни нет. Я думал о другом.

— О чем, к примеру?

Эти вопросы приводили его в отчаяние. Ему хотелось поскорей вновь оказаться в своей клетке, в машине, где его ни о чем не будут спрашивать.

— Не знаю.

Жизель побежала предупредить мадемуазель Молар, а Тони остался дома, уложил Мариан, а потом, как всегда после встречи с Андре, принял душ и сменил белье. На втором этаже были три комнаты и ванная.

— Если у нас будут еще дети, мы сможем разместить мальчиков в одной комнате, а девочек в другой, — рассуждала Жизель, когда они обсуждали планировку дома.

После шести лет совместной жизни у них по-прежнему оставалась только Мариан, и третья комната пригодилась лишь однажды, когда родители Жизель приехали провести отпуск в Сен-Жюстене.

Они жили в Монзартуа, в шести километрах от Пуатье. Жермен Куте, слесарь-водопроводчик, был тяжелый, похожий на гориллу, человек с вечно красным лицом и громким голосом. Его речь неизменно начиналась так:

— Я всегда говорил…

— Я считаю, что…

С самого начала он завидовал своему зятю, его чистому и светлому кабинету, где все стояло на своих местах, современной модернизированной кухне и особенно серебристому ангару с машинами.

— Я по-прежнему считаю, что рабочий не должен заводить собственного дела…

В восемь утра он открывал первую бутылку красного вина и не прекращал пить весь день. Его можно было встретить во всех кабачках деревни, и с улицы был слышен его пронзительный голос. Он никогда не бывал совсем пьян, но по мере приближения вечера его мнения становились все категоричнее, чтобы не сказать агрессивнее.

— Кто ходит на рыбалку каждое воскресенье? Я или ты? Так! Это, во-первых. А у кого три недели оплаченного отпуска? Кому после рабочего дня не нужно ломать голову над цифрами?

Его жена — вялая, толстая, с большим животом — избегала споров с ним. Может быть, этим и объяснялся безропотный характер Жизель?

К концу их пребывания начались стычки, и чета Куте больше не приезжала в Сен-Жюстен.

Жизель успела не только предупредить сестер Молар и убрать со стола, но и переодеться. Казалось, она никогда не спешит, ее движения были так легки, что даже не вызывали колыхания воздуха, и все делалось словно по волшебству.

Последний поцелуй Мариан на ночь в теплом полумраке комнаты. Внизу девицы Молар уже склонились над своей работой.

— Желаем хорошо развлечься.

Все было хорошо знакомо, эта сцена была прожита столько раз, что даже не осталась в памяти.

Мотор завелся. Они оставили позади деревню, где некоторые припозднившиеся жители еще копошились в своих садиках, большинство же, наслаждаясь вечерней прохладой, молча сидели на стульях перед крыльцом. Некоторые слушали радио, включенное в доме.

Сначала они ехали молча, думая каждый о своем.

— Тони… — Она запнулась, и у него слегка сжалось сердце в ожидании продолжения. — Тебе не кажется, что Мариан какая-то бледненькая в последнее время?

Их дочь всегда была худышкой, с длинными руками и ногами, и никогда не отличалась румянцем.

— Я только сегодня говорила об этом с доктором Рике, я его встретила возле бакалейной лавки…

Не удивилась ли она, увидев за прилавком вместо Николя его мать? Не задумалась над этим?

— Он говорит, что у нас, конечно, хороший воздух, но детям иногда нужна смена обстановки. Он посоветовал свозить ее на море, когда мы сможем, может быть, на будущий год.

Тони сам удивился внезапному решению:

— А почему не в этом году?

Жизель не поверила своим ушам — они ни разу не были в отпуске с тех пор как переехали в Сен-Жюстен, потому что летом у Тони самый разгар работы. Землю они купили на свои сбережения, но придется еще много лет выплачивать кредиты за дом и ангар.

— Думаешь, это возможно?

Только раз, в первый год после свадьбы, когда молодожены еще жили в Пуатье, они провели две недели в Сабль-Долонь. Тогда он сняли комнатку у старушки, и Жизель сама готовила еду на спиртовке.

— Уже август. Боюсь, что комнату не найти.

— Остановимся в отеле. Помнишь ту гостиницу в конце пляжа, рядом с сосновым бором?

— «Серые камни». Нет, «Черные камни»!

Они однажды обедали там, отмечая день рождения Жизель. Им подали огромную камбалу, и Жизель даже немного захмелела от выпитого муската.

Тони был очень доволен принятым решением. Таким образом он хоть на время избавится от Андре и Николя.

— И когда ты думаешь…

— Я скоро скажу тебе.

Чтобы назначить точную дату и быть уверенным в том, что он сможет уехать, было необходимо поговорить с братом. Тони и затеял этот поход в кино специально, чтобы увидеться с Венсаном. Он проехал мимо отеля «Путешественник» не останавливаясь и припарковался на улице Гамбетта, неподалеку от «Олимпии». На улице сразу можно было отличить парижан от местных жителей — по их походке, одежде, манере разглядывать освещенные витрины.

Они всегда брали одни и те же места на балконе. В антракте, после программы новостей, мультфильма и документального фильма он предложил:

— Не зайти ли нам к Венсану выпить по стаканчику пива?

На террасе почти все столики были заняты. Франсуаза отыскала для них один свободный и вытерла его полотенцем.

— Два пива, Франсуаза. Мой брат здесь?

— Он за стойкой, месье Тони.

В кафе, где свет казался желтоватым, завсегдатаи играли в карты. Тони видел их сотни раз на одном и том же месте, за их игрой наблюдали, комментируя ходы, одни и те же зрители.

— Ну что?

Брат ответил ему по-итальянски. Это случалось очень редко — родившись во Франции, они говорили на этом языке только с матерью, которая так и не освоила французский.

— Точно не знаю, что произошло, но кажется, все нормально. Он сидел здесь, на террасе…

— Знаю. Я видел его сверху.

— Через десять минут после твоего ухода она спустилась, совершенно спокойная, как будто ничего не произошло, прошла через кафе, бросив мне на ходу: «Поблагодарите свою жену от моего имени, Венсан…»

Она говорила достаточно громко, чтобы муж услышал ее. Затем так же спокойно и уверенно вышла из кафе, с сумочкой в руке. Уже почти повернув на улицу Гамбетта, она сделала вид, что только сейчас заметила Николя.

— Ты! Что ты здесь делаешь?

Она села за столик лицом к нему, и я не слышал остального разговора.

— Было похоже, что они ссорятся?

— Нет. В какой-то момент она открыла сумочку и спокойно начала пудриться и подкрашивать губы.

— А он как выглядел? — Трудно сказать. Ты когда-нибудь видел, как он смеется? По-моему, она выпуталась, но будь я на твоем месте… Жизель здесь?

— На террасе.

Венсан пошел с ней поздороваться. Было тепло, небо было ясное. Экспресс пролетел мимо станции, не замедляя хода. На улице Гамбетта Жизель взяла мужа под руку, как она делала всегда, когда они гуляли.

— Как дела у твоего брата, он доволен?

— Удачный сезон. Туристов с каждым годом становится все больше.

Венсан купил только дело, ему не удалось приобрести помещение, потому что прежний владелец, уехавший в Ла-Сьота, не хотел его продавать. Но брат и без того многого добился, начав практически на пустом месте.

— Видел Лючию?

— Нет. Она, должно быть, на кухне. Я не успел с ней поздороваться.

Тони испытывал трудно объяснимое смущение, и не в первый раз. Жизель знала, что он был сегодня в Триане после полудня, но не спросила, виделся ли он с братом.

Иногда ему хотелось, чтобы она задавала ему вопросы, пусть даже затруднительные. Могла ли она не интересоваться жизнью мужа вне дома, когда в конце каждого месяца помогала ему вести записи и, следовательно, была в курсе его дел?

Или Жизель что-то подозревала и предпочитала не говорить об этом?

Им пришлось поторопиться — уже звенел звонок, и зрители спешили на свои места из маленького бара по соседству.

Только на обратном пути, в машине, фары которой, освещая окружающие деревья, делали пейзаж черно-белым, как в кино, он вдруг сказал:

— Сегодня четверг.

Одно только это слово заставило его покраснеть — оно напоминало ему голубую комнату, пульсирующее тело Андре, ее раздвинутые ноги и темный пушок, из-под которого медленно сочилось его семя.

— Мы могли бы уехать в субботу. Завтра я позвоню в «Черные камни», и, если у них есть две свободные комнаты, или даже одна, где можно было бы поставить кроватку для Мариан…

— Ты можешь оставить свои дела?

— Если будет нужно, я съезжу сюда раз — другой.

У него словно гора с плеч свалилась: только сейчас он осознал, какой опасности удалось избежать.

— Поедем на две недели и будем втроем целыми днями валяться на пляже.

Его вдруг захлестнула волна нежности к дочери, и он стал укорять себя за то, что не заметил, какая она бледненькая. Перед женой ему тоже было совестно, но как-то более абстрактно. Например, он ни за что не смог бы остановить машину на обочине, крепко обнять Жизель и, прижавшись к ее лицу, прошептать: «Знаешь, я так люблю тебя!»

Такая мысль часто приходила ему в голову, но он ни разу этого не сделал. Чего он стыдился? Боялся иметь вид виноватого человека, который просит прощения?

Жизель была нужна ему. Да и Мариан нуждалась в матери. А он — он предал их обеих, когда Андре задавала свои вопросы. Конечно, он слушал вполуха, прикладывая влажную салфетку к прокушенной губе. И тем не менее до него доходила их смущающая ясность и он словно ощущал всю тяжесть недосказанного.

— У тебя красивая спина.

Это было смешно. Жизель и в голову бы не пришло восхищаться его спиной или грудью.

— Ты меня любишь, Тони?

В раскаленной комнате, где пахло любовью, такой вопрос звучал естественно, но в ночной тишине, под мерное урчание мотора слова и интонации становились нереальными. Тогда ему показалось, что он ловко схитрил, ответив:

— Кажется.

— Ты не уверен?

Хотел ли он продолжать игру, догадываясь, что для нее это не было игрой?

— Ты смог бы прожить со мной всю жизнь?

За несколько минут она дважды задала этот вопрос. А задавала ли она его раньше, во время их предыдущих встреч в этой комнате?

Он ответил:

— Конечно!

Он играл словами, испытывая легкость в душе и теле. Она отлично поняла, что слова эти шли не из глубины души, и поэтому продолжала настаивать:

— Ты уверен в этом? Не боишься?

Как глупо он поступил, когда переспросил с лукавой улыбкой:

— Боюсь — чего?

Слово за словом, он вспоминал весь диалог.

— Ты представляешь, какие у нас будут дни?

Она сказала «дни», а не «ночи», словно собиралась проводить в постели все время.

— В конце концов мы привыкнем.

— К чему?

— Друг к другу.

А сейчас Жизель сидела рядом с ним в темноте, видела ту же дорогу, те же деревья, те же телеграфные столбы, которые внезапно появлялись из темноты, чтобы так же внезапно в ней исчезнуть. Он хотел взять ее за руку, но не решился.

Он расскажет об этом профессору Биго, который предпочитал посещать его в камере, а не приглашать его в тюремный лазарет. Биго садился всегда на край кровати, хотя охранник и приносил для него стул.

— Если я правильно понял, вы любили свою жену?

Тони развел руками и просто ответил:

— Да.

— Только у вас с ней не было контакта…

Он и не подозревал, что жизнь такая сложная штука. Что этот психиатр подразумевал под контактом? Они жили, как и все супружеские пары, разве нет?

— Почему после Мариан у вас не было больше детей?

— Не знаю.

— Вы что, больше не хотели?

Наоборот! Он хотел, чтобы их было полдюжины, дюжина — полный дом детей, как в Италии. А Жизель хотела троих — двух мальчиков и девочку, и они ничего не делали, чтобы избежать их появления.

— У вас были частые сексуальные отношения с женой?

— Особенно вначале.

Тони был откровенен, ничего не скрывал. Он включился в игру и изо всех сил хотел понять то же, что и все его собеседники.

— Во время ее беременности был, конечно, период…

— Это с тех пор вы завели привычку развлекаться на стороне?

— Это произошло бы в любом случае.

— Вам это так необходимо?

— Не знаю. Разве не все мужчины такие?

Профессору Биго было лет пятьдесят, его уже взрослый сын учился в Париже, а дочь недавно вышла замуж за гематолога, которому она помогала в лаборатории.

Психиатр был неряшлив, ходил в мешковатом, мятом костюме с болтающимися пуговицами. К тому же он непрерывно сморкался, словно страдал хроническим насморком.

Как объяснить ему, что произошло во время той ночной поездки? Ничего примечательного. Они не обменялись и дюжиной фраз. Тогда он был уверен, что Жизель ничего не знает, по крайней мере о сцене в городе после обеда. Скорее она вообще не подозревала о его отношениях с Андре, даже если до нее и доходили слухи о некоторых его интрижках.

И тем не менее именно за эти двенадцать километров он почувствовал, насколько она близка ему.

«Ты так нужна мне, Жизель», — чуть было не сказал он.

Нужно чувствовать ее рядом с собой. Нужно, чтобы она доверяла ему.

— Как подумаю, сколько лет я из-за тебя потеряла…

Он услышал голос Андре, а не жены — глуховатый, который шел из бурно вздымающейся груди. Она пеняла ему за то, что он в шестнадцать лет уехал из деревни, чтобы получить профессию.

Тони уехал в Париж и работал там в одном гараже до призыва в армию. Он никогда и не вспоминал об Андре. Для него она была просто рослой девицей, которая жила в Замке и чей отец был народным героем.

Высокомерная и холодная девица. Статуя.

— Чему ты смеешься?

Оказалось, что он смеется в машине, вернее, ухмыляется.

— Фильм вспомнил.

— Он тебе понравился?

— Ничего.

Да, статуя, которая так внезапно ожила и спрашивала его, глядя куда-то вдаль:

— А если бы я была свободна, Тони?

Все знали, что Николя очень болен и не доживет до старости, но вот так говорить, почти в прошедшем времени! Он сделал вид, что не расслышал.

— Ты смог бы тоже освободиться?

Локомотив свирепо засвистел.

— Что?

— Я спрашиваю, смог бы ты…

Что бы он ответил, если бы не увидел Николя в толпе на площади?

В доме на первом этаже горел свет. Сестры Молар, наверно, уже сложили шитье и приготовились уходить, потому что они обычно ложились спать в девять часов, иногда даже раньше.

— Я отгоню машину.

Она вышла, обогнув дом, чтобы зайти через кухню, а он же поставил грузовичок в серебристый ангар, поместив его посреди механических монстров ярко-красного и желтого цвета.

Когда он подошел к дому, обе девицы спускались с крыльца.

— Спокойной ночи, Тони.

— Спокойной ночи.

Жизель оглядывала комнату — нет ли какого беспорядка.

— Выпьешь что-нибудь? Может, хочешь есть?

— Спасибо.

Впоследствии он спрашивал себя — не ждала ли жена от него в тот момент какого-то слова или жеста? Могла ли она предчувствовать нависшую над ними опасность?

Обычно, когда они возвращались из кино, она сразу поднималась наверх, чтобы послушать, как дышит Мариан.

— Знаю, это смешно, — призналась она однажды вечером. — Но так бывает, только когда меня нет дома. Когда я здесь — мне кажется, она под моей защитой. Она тут же поправилась:

— Под нашей защитой. Когда меня нет рядом, мне так за нее страшно!

Она с тревогой склонялась над дочерью, стараясь расслышать ее мерное дыхание.

Он не нашелся, что сказать. Они разделись, как обычно, стоя друг против друга. После родов Жизель немного раздалась в бедрах, но по-прежнему оставалась худой, а бледные груди отвисли.

Как объяснить другим, что он ее любил, но почему-то в тот вечер, даже охваченный раскаянием, не смог сказать этого ей?

— Спокойной ночи, Тони.

— Спокойной ночи, Жизель.

Она сама погасила лампу у изголовья, которая стояла с ее стороны, потому что она всегда вставала первой, а зимой было еще совсем темно.

Задумалась ли она хоть секунду перед тем, как нажать выключатель?

Раздался щелчок.

ГЛАВА III

Он был достаточно уравновешен, это подтвердили многочисленные тесты, которым его подвергали в Пуатье, сначала тюремный врач, психиатр, а потом эта странная женщина с цыганскими глазами — доктор психологии, которая казалась ему то забавной, то угрожающей.

Все они удивлялись его спокойствию и даже были готовы вменить ему это в вину. Впоследствии на суде то ли помощник прокурора, то ли представитель гражданской партии расценят это спокойствие как цинизм и агрессивность.

В принципе он действительно хорошо владел собой, предпочитая ждать развития событий, а не забегать вперед.

Были ли счастливыми две недели, которые они провели в Сабль-Долонь? Счастливыми и немного грустными — его одолевали внезапные приступы тревоги, чего не могли не замечать жена и дочь.

Они вели обычный для всех отдыхающих образ жизни: завтракали на террасе, Мариан прямо в своем красном купальнике, а в девять утра они были на пляже, где у них появилось даже свое место.

Уже через два дня у них сложились ритуалы и привычки, они познакомились с соседями по столовой в «Черных камнях» и обменивались улыбками с пожилой четой. Супруги мило беседовали с Мариан, а та завороженно смотрела на бороду старика:

— Если он немного наклонит голову, его борода попадет в суп.

Каждый вечер Мариан не сводила с него глаз, уверенная, что это непременно должно произойти.

По утрам и после обеда одни и те же постояльцы занимали места под зонтиками рядом с ними; полная блондинка долго натирала себя маслом для загара, а потом, лежа на животе и спустив бретельки купальника, целыми днями читала; плохо воспитанные мальчишки — сыновья парижан — показывали Мариан язык и толкали ее, когда она купалась.

Жизель, немного выбитая из колеи вынужденным бездельем, вязала свитер небесно-голубого цвета, в котором Мариан пойдет в школу, и шевелила губами, считая петли.

Так ли уж хороша была эта идея отдыха у моря? Тони играл с Мариан, учил ее плавать, поддерживая под подбородок. Он хотел научить и Жизель, но она, как только переставала чувствовать дно под ногами, впадала в панику, начинала отчаянно молотить руками и цеплялась за него. Один раз, когда ее неожиданно накрыло волной, ему показалось, что он увидел в ее глазах страх. Но боялась она не моря, а его.

Иногда он подолгу был совершенно спокоен, расслаблен, играл в мяч, прогуливался с Мариан до конца мола. Втроем они бродили по узким улочкам города, осматривали собор, фотографировали рыбачьи лодки в бухте, рыбные торги и местных жительниц в плиссированных юбках и блестящих сабо.

Не меньше десяти тысяч людей так же проводили время, с началом грозы хватая свои вещи и спеша укрыться в гостиницах и кафе.

Почему же временами на него что-то находило, он словно отключался от внешнего мира? Может, это был упрек за то, что он не в Сен-Жюстене, где Андре напрасно подавала ему условный сигнал?

— Кстати, по поводу сигнала, господин Фальконе…

После нескольких недель, проведенных в Пуатье, Тони начал путать, какие вопросы задавал следователь Дьем, а какие — психиатр. Случалось, они спрашивали об одном и том же, но разными словами и в разном контексте. Может быть, они совещались между допросами, надеясь подловить его на противоречии.

— Когда вы с вашей любовницей договорились об этом сигнале?

— В первый же вечер.

— Вы хотите сказать, это было в сентябре, на обочине дороги?

— Да.

— Кому принадлежала эта идея?

— Ей. Я уже говорил вам. Она хотела, чтобы мы встретились в более подходящей обстановке, а не на опушке леса, и она сразу подумала о гостинице моего брата.

— Она же предложила и полотенце?

— Сначала она хотела выставлять какой-то определенный товар в уголке витрины.

У них было две витрины, забитые бакалейными товарами, разными текстильными мелочами и сандалиями. Магазин Депьер находился на центральной улице, рядом с церковью, так что пройти через город, минуя его, было невозможно.

Внутри был полумрак, два прилавка завалены товарами, вдоль стен стояли бочки и ящики, полки ломились от консервных банок и бутылок, под потолком развешаны хлопчатобумажные брюки, корзины и окорока.

Тот особенный запах, который царил здесь, был неотъемлемым воспоминанием детства; сильнее, пожалуй, врезался в память только запах керосина — на многих отдаленных хуторах и фермах не было электричества.

— О каком товаре шла речь?

— Это был пакет с крахмалом. Но потом она побоялась, что муж переставит его на другое место, пока она будет в кухне.

Как могли они надеяться узнать все о чужой жизни, которая была так далека от них, за несколько недель или даже месяцев, беседуя по два-три часа в день? Не только о его и Жизель жизни, но и об Андре, мадам Депьер, мадам Формье, обо всей деревне, о поездках между Сен-Жюстеном и Трианом. Только для того, чтобы все узнать о голубой комнате, надо было…

— В конце концов, она решила, что по четвергам, если у нее будет возможность встретиться со мной в отеле, она будет вешать сушиться полотенце на свое окно.

Окно их комнаты, ее и Николя, — они спали в одной комнате, расположенной над лавкой, — одно из трех узких окон с переплетами, за которым в глубине комнаты можно было увидеть на коричневатой стене литографию в черной с золотом рамке.

— Таким образом, утром по четвергам…

— Я проезжал мимо ее дома.

Кто знает, пока он разгуливал в плавках по пляжу, не звала ли его Андре, не висело ли на окне полотенце все это время? Конечно, он видел, как она с мужем вернулась из Триана на своем «ситроене», но не знал, в каком настроении.

— Хочу спросить, месье Фальконе, предлагая жене эту поездку…

— Она сказала мне, что Мариан бледненькая.

— Я знаю. И вы воспользовались случаем. Чтобы успокоить ее, разыграть из себя примерного мужа и отца, развеять ее подозрения. Что вы думаете о таком объяснении?

— Оно неверно.

— Вы продолжаете утверждать, что вашей целью было удалиться от любовницы?

Он ненавидел это слово, которым был вынужден называть Андре.

— В общем, да.

— Вы уже тогда приняли решение больше с ней не встречаться?

— У меня не было определенных намерений.

— Вы встречались с ней в последующие месяцы?

— Нет.

— Она больше не подавала вам сигнала?

— Не знаю, я с тех пор не проезжал мимо ее дома по утрам.

— Только потому, что однажды после обеда вы увидели, как ее муж вышел из здания вокзала и зашел в кафе выпить лимонаду? Вы утверждали, что это была единственная женщина, с которой вы познали всю полноту физической любви. Если я правильно помню, вы говорили о настоящем озарении.

Это была правда, хоть он и не употреблял таких слов. В Сабль-Долонь ему часто случалось вспоминать голубую комнату и невольно стискивать зубы от желания. Иногда он вдруг без причины раздражался, кричал по пустякам на Мариан или, наоборот, становился рассеян и подолгу смотрел в одну точку. В таких случаях Жизель переглядывалась с дочерью, словно говоря:

— Не обращай внимания. У отца много забот.

Наверное, они также бывали удивлены, когда, спустя мгновение, он вдруг становился преувеличенно ласковым, чересчур терпеливым и нежным.

— Вы честолюбивы, господин Фальконе?

Он задумался, так как никогда не размышлял на эту тему. И в самом деле, много ли найдется людей, которые непрерывно копаются в себе, словно смотрятся в зеркало?

— Все зависит от того, что вы под этим подразумеваете. В двенадцать лет я стал подрабатывать после уроков и во время каникул, чтобы купить велосипед. Позже я стал мечтать о мотоцикле и уехал в Париж. Когда я женился на Жизель, мне пришла в голову идея открыть свое дело. Хотя в Пуатье я хорошо зарабатывал, собирая сельскохозяйственные машины из деталей, которые приходили из Америки. — Ваш брат тоже завел собственное дело, перепробовав множество занятий.

Какая связь между этими двумя карьерами?

Теперь уже говорил не Дьем, а профессор Биго, медленно, словно размышляя вслух:

— Я думаю, тот факт, что вы оба итальянцы по происхождению, оба были чужими во французской деревне… Мне сказали, ваш отец — строитель?

Накануне следователь весь день допрашивал старого Фальконе, за которым послали в Ла-Буасель.

— Что вы знаете о своем отце?

— Он родился в Пьемонте, в очень бедной деревушке Ларина, километрах в тридцати от Верчелли. Многие молодые люди покидали эти горы, которые не могут прокормить всех, мой отец поступил так же, когда ему было лет четырнадцать или пятнадцать. Он приехал во Францию с бригадой, которая строила туннель где-то в районе Лиможа; потом он работал на строительстве других тоннелей.

Об Анджело Фальконе, которого все в Сен-Жюстене называли «старик Анджело», было непросто говорить, потому что это был человек не совсем обычный.

— Он объехал всю Францию, с севера на юг и с востока на запад, прежде чем решил поселиться в Ла-Буаселе.

Тони это место до сих пор казалось необыкновенным. Раньше в Ла-Буаселе, что находился в двух с половиной километрах от Сен-Жюстена, был монастырь, построенный на руинах старого укрепления. До сих пор еще можно было различить основания стен, заросшие сорняками, рвы с застоявшейся водой, где он в детстве ловил лягушек.

Монахи, конечно, вели хозяйство, и большой двор монастыря окружали различные постройки — конюшни, мастерские, винные погреба.

Кутаны, фермеры, занимали большую часть построек — у них было с десяток коров, овцы, две рабочих лошади и старый козел, который жевал табак. Они сдавали внаем лишние помещения, еще пригодные для жилья.

В результате появилась маленькая разношерстная колония, в которой, кроме семьи Фальконе, жила семья чехов и какие-то эльзасцы с выводком из восьми детей.

— Когда вы родились, ваш отец был уже не молод.

— Ему было сорок три или сорок четыре, когда он поехал в свою родную деревню в Пьемонте и привез оттуда мою мать.

— Если я правильно понимаю, он решил, что пришло время жениться, и поехал искать жену на родине?

— Думаю, так оно и было. В девичестве его мать звалась Мария Пассарис, ей было двадцать два, когда она приехала во Францию.

— Они были хорошей парой?

— Я никогда не слышал, чтобы они ссорились.

— Ваш отец продолжал работать каменщиком?

— Он не знал другого ремесла, и у него никогда не возникало мысли сменить работу.

— Сначала родились вы, а три года спустя — ваш брат, Венсан.

— Затем моя сестра Анжелина.

— Она живет в Сен-Жюстене?

— Она умерла.

— В младенчестве?

— В шесть месяцев. Моя мать поехала в Триан, не знаю зачем. До приезда во Францию она никогда не покидала своей деревни. А здесь она и языка не знала, так что даже из дома выходила редко. Полагают, что в тот день в Триане она ошиблась дверью в поезде и вышла на встречный путь. Ее, вместе с младенцем, которого она держала на руках, сбил поезд.

— Сколько вам тогда было лет?

— Семь, а брату — четыре.

— Вас воспитывал отец?

— Да. Возвращаясь с работы, он готовил и хозяйничал. Я плохо знал его раньше, чтобы понять, насколько он изменился после трагедии.

— Что вы хотите этим сказать?

— Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю. Разве вы уже не спрашивали об этом?

Тони становился агрессивным.

— Да, конечно.

— Что вы об этом думаете? Правы ли местные жители? Мой отец действительно умственно отсталый?

В Сен-Жюстене не говорили «умственно отсталый», говорили просто «отсталый». Биго не знал, что ответить, и сделал неопределенный жест.

— Не знаю, смогли ли вы вытянуть из него что-нибудь. Мы-то с братом знаем, что он говорит, только когда это необходимо. В свои семьдесят восемь он живет один в доме, где мы родились, и время от времени еще кое-что строит.

Переехать ко мне или к Венсану он отказывается. Его единственным развлечением стало строительство миниатюрной деревни в своем садике, которое он начал еще двадцать лет назад. Например, церковь была меньше метра в высоту, но в ней видны мельчайшие детали. Можно узнать гостиницу, здание мэрии, мост над бурной рекой, водяную мельницу, каждый год появляются еще один-два дома. Это точная копия Ларины, откуда родом он и моя мать.

Он не был до конца откровенен. Его отец был неотесанный человек, весьма ограниченных умственных способностей, до сорока лет проживший в одиночестве. Тони очень хорошо понимал, почему он поехал за женой в Ларину.

Анджело Фальконе по-своему любил свою молодую жену, которая годилась ему в дочери. Конечно, ни словами, ни пылкими признаниями он не показывал этого, потому что был не из тех, кто легко открывает душу.

Когда она и дочь погибли, Анджело Фальконе окончательно замкнулся в себе и вскоре начал строить свою игрушечную деревню.

— Он не сумасшедший, — внезапно выпалил Тони.

Он догадывался, что могут подумать некоторые, в том числе, возможно, и профессор Биго.

— И я тоже не сумасшедший!

— Никто и не говорил об этом.

— Тогда почему вы допрашиваете меня в шестой или седьмой раз? Потому что все газеты пишут, какое я чудовище?

Но тогда до этого было еще далеко. В «Черных камнях» вся жизнь протекала на пляже, песок был повсюду — на губах, в постели, во всех карманах.

За две недели дождь шел только дважды. Солнце проникало в кожу, слепило глаза, доводя до головокружения, особенно если долго смотреть на белые гребни волн, которые одна за другой медленно накатывали из морских просторов, разбиваясь о берег, и превращались в мириады сверкающих капель.

Мариан получила солнечный удар. Тони через несколько дней загорел дочерна, и, когда он раздевался вечером, бледная кожа четко обрисовывала контуры плавок. Только Жизель, которая не вылезала из-под зонтика, совсем не изменилась.

Что происходило в Сен-Жюстене, в мрачной лавочке Депьеров? И что происходило в той комнате, где Андре и Николя по вечерам раздевались друг перед другом?

А может, на окне полощется полотенце с розовой каймой, словно сигнал бедствия? Или же мать Николя с каменным лицом уже шла через сад, чтобы взять ситуацию в свои руки и отомстить наконец невестке?

Все эти люди из Пуатье — полицейские, следователи, доктора, наконец, беспокойная психологиня — верили, что сумеют установить истину, хотя они почти ничего не знали ни о Депьерах, ни о Формье, ни о множестве других людей, тоже игравших очень важную роль.

А что они знали о нем, Тони? Наверное, все-таки меньше, чем он сам.

Мадам Депьер была, безусловно, самой важной персоной в Сен-Жюстене, более значительной и уважаемой, чем даже мэр, хоть тот и был к тому же крупным скототорговцем. В деревне, жители которой вместе ходили в школу, редко кто осмеливался называть ее Жерменой, тем более на «ты». Для всех она была мадам Депьер.

Тони, конечно, ошибался, потому что, когда он начал ходить в лавку за продуктами, ей было чуть больше тридцати, но он же запомнил ее седой, такой, как она выглядела сейчас. Стоя за прилавком, она всегда была в сером халате, и ее лицо цвета мела выделялось единственным белым пятном на сером фоне.

Он знал ее мужа — худосочного человечка в пенсне, с испуганным взглядом и неуверенными движениями, тоже носившего халат, слишком длинный для него.

Иногда у бедняги вдруг начинали заплетаться ноги, его пошатывало, и тогда жена быстро уводила его в подсобку, плотно прикрыв за собой дверь, клиенты же переглядывались с понимающим видом и покачивали головой.

Тони слышал о падучей болезни задолго до того, как он понял, что Депьер был эпилептиком и там, за закрытой дверью, бился на полу в конвульсиях, скрежеща зубами и пуская слюни.

Тони помнил его похороны, когда он вместе с другими школьниками шел позади процессии, а Николя впереди поддерживал под руку мать.

Говорили, что они очень богаты и настолько же скупы. Им принадлежало не только множество домов в городе, но и две фермы, которые они сдавали в аренду, и еще хутор Лa-Гипот.

— Господин Фальконе, почему вы решили обосноваться в Сен-Жюстене, откуда уехали больше десяти лет назад?

Кажется, он уже отвечал на этот вопрос. Он так часто слышал одно и то же, что совсем запутался. Наверняка он иногда себе противоречил, потому что сам не знал ответа на все эти «почему» и «как».

— Возможно, из-за отца.

— Вы не очень часто с ним встречаетесь.

Примерно раз в неделю. Старый Анджело два или три раза был у него, но, казалось, он чувствовал себя не в своей тарелке. С Жизель, иностранкой, ему было неловко. Тони предпочитал сам ездить по субботам в Ла-Буасель.

Они оставляли дверь открытой и не зажигали света. Двое мужчин сидели молча на стульях в глубине комнаты, не нарушая плавного течения времени, слышно было лишь, как лягушки квакают в болоте. — Напомню, что мой брат к тому времени уже обосновался в Триане.

— Вы уверены, что вернулись не из-за Андре?

— Скажете тоже!

— Вы знали, что она вышла замуж за вашего друга Николя?

Нет! Для него это было сюрпризом. Хотя их матери и были примерно одного возраста, но Депьеры и Формье принадлежали к разным мирам, и между ними лежала огромная пропасть.

Если мадам Депьер могла послужить прототипом образа разбогатевшей крестьянки, то супруга доктора Формье была олицетворением определенного слоя провинциальных буржуа, которые хоть и оказались в стесненных обстоятельствах, но не хотели терять своего лица.

Ее отец, господин Бардав, был нотариусом в Вилье-ле-О, и все члены семьи из поколения в поколение настолько привыкли часто бывать у обитателей окрестных замков, играть с ними в бридж и ходить на охоту, что сами поверили в то, что принадлежат к высшему обществу.

Нотариус ничего не оставил детям. Так же как и доктор Формье своей жене и дочери, которые существовали на очень скромную ренту и, хотя продолжали жить в Замке и одеваться по-городскому, не всегда могли досыта поесть.

Кто из матерей предложил этот союз? Было ли то тщеславие или месть со стороны бакалейщицы? Или желание помещицы видеть свою дочь застрахованной от нищеты, знать, что когда-нибудь она будет богатой и, возможно, довольно скоро — вдовой.

— Говорят, Николя в школе был козлом отпущения для своих товарищей.

Это было и правдой, и ложью, как и все остальное. Он неизбежно должен был стать предметом для насмешек более сильных мальчиков, потому что вечно страдал несварением желудка или еще чем-то и не мог принимать участие в общих играх. К нему относились как к девчонке. Его обвиняли в трусости и в том, что он прячется за юбки своей матери. Кроме того, неспособный защитить себя сам, он докладывал учителю обо всех ребячьих проказах.

Тони не принадлежал к его мучителям. И не потому, что был лучше других, просто он как иностранец так и не стал совсем своим.

Дважды, один раз на перемене, второй — после уроков, он защитил Николя, еще не зная, что тот болен.

В первый раз припадок с Николя случился внезапно, в двенадцать с половиной лет, прямо на уроке. Ребята услышали, как кто-то упал на пол, все обернулись, учитель постучал линейкой по столу и крикнул:

— Всем сидеть!

Это было весной, в школьном дворе вовсю цвели каштаны. В том году было настоящее нашествие майских жуков, и все наблюдали за их тяжелым полетом, когда они ударялись о стены класса и бились в окна.

Несмотря на окрик учителя, все смотрели на Николя, многие побледнели, некоторых тошнило, настолько это было отталкивающее зрелище.

— Все во двор!

Это был сигнал ко всеобщему бегству, но самые храбрые собрались у окон и видели, как учитель засунул в рот Николя свой носовой платок.

Кто-то из мальчиков сбегал в бакалейную лавку, и мадам Депьер моментально появилась в своем неизменном сером халате.

— Что они делают? — расспрашивали тех, кто смотрел в окна.

— Ничего. Они оставили его лежать не полу. Наверно, он умирает.

В этот день все почувствовали угрызения совести.

— Думаешь, он съел что-нибудь не то?

— Да нет, кажется, у его отца тоже были такие приступы.

— Это, что — заразная болезнь?

Спустя четверть или полчаса — никто не заметил времени — мадам Депьер прошла по двору, ведя за руку своего сына, который выглядел как обычно, только казался немного удивленным.

Больше у Николя не было припадков в школе. Насколько Тони понял, он почти всегда чувствовал приближение приступа, иногда за несколько дней, и тогда мать оставляла его дома.

Об этом старались не говорить, в бакалейной лавке мадам Депьер это была запретная тема. Неизвестно почему, эта болезнь считалась постыдной.

Николя не ходил в коллеж в Триане, не служил в армии, не бывал на танцах. У него никогда не было ни велосипеда, ни мотоцикла и он не водил «ситроен».

Иногда он молчал по целым неделям, мрачный, подозрительный, глядя на окружающих так, словно все желали ему зла. Он не пил ни крепких напитков, ни вина, а его желудок принимал только диетическую пищу.

Вспомнил ли о нем Тони в тот сентябрьский вечер на обочине дороги, лежа рядом с полуобнаженной Андре?

— Может быть, вы подсознательно не любили Николя за то, что он был богат?

Тони пожал плечами. В самом деле, до того, как он узнал, что Николя болен, до того припадка в школе, он завидовал ему детской завистью, представляя себе банки с разноцветными конфетами, коробки печенья с прозрачными крышками, в которые, как ему думалось, Николя всегда разрешалось запустить руку. Он-то ведь мог позволить себе только самые дешевые сладости, и то лишь изредка.

— Когда вы узнали о его браке, не приходило ли вам в голову, что он в каком-то смысле купил Андре или его мать купила ее для него?

Возможно. Он немного презирал «статую», потому что не мог поверить, что она вышла замуж по любви.

Потом, поразмыслив, он пожалел ее. В детстве он тоже не всегда ел досыта, но он не жил в замке, и ему не нужно было напускать на себя важный вид.

Ему было неизвестно, что лежало в основе этого брака. Насколько он знал мадам Депьер и мадам Формье, каждая наверняка поставила свои условия. Они жили почти напротив. Замок был расположен справа от церкви, рядом с домом священника, а с другой стороны площади, на углу Новой улицы, находилась бакалейная лавка Депьеров, примыкавшая к мэрии и к школе.

Была роскошная свадьба, банкет в гостинице, о котором до сих пор вспоминали, но молодые не поехали в свадебное путешествие и провели первую брачную ночь в комнате над магазином, где они и жили с тех пор.

Мадам Депьер перебралась во флигель окнами в сад, так что от сына и невестки ее отделяло метров двадцать.

В первое время за прилавком стояли обе женщины, мать продолжала готовить, а убираться каждый день приходила старуха из местных, обутая в грубые мужские башмаки.

Все наблюдали за ними и пришли к выводу, что Андре и мадам Депьер почти не разговаривают — разве что по поводу торговли в лавке.

Позже мать стала обедать у себя во флигеле, и наконец спустя несколько месяцев вообще перестала появляться в доме и в магазине, а сын два-три раза в день проходил через сад, чтобы навестить мать.

Означало ли это победу Андре? Хотела ли она после замужества вытеснить потихоньку свою свекровь?

Тони восемь раз встречался с Андре в голубой комнате и ни разу не проявил любопытства, предпочитая не думать и ничего не знать об этой части жизни женщины, которую видел в основном обнаженной и неистовой.

Была одна вещь, о которой он смутно догадывался, но не смог бы сформулировать. Ему казалось, она вытекала из фраз, оброненных 2 августа, того самого 2 августа, которое он прожил просто, не подозревая, что об этом дне будут столько говорить, а в газетах появятся огромные заголовки чуть не на всю полосу.

Репортер одного крупного парижского журнала даже придумал штамп, который подхватили все его собратья, — «неистовые любовники».

— Ты бы хотел прожить со мной всю жизнь?

Он ответил:

— Конечно.

Он и не отпирался. Он сам передал этот разговор судье. Но важна была интонация. Он говорил, сам тому не веря. Это было нереально. В голубой комнате все было нереально. Вернее, это была другая реальность, непонятная извне.

Он попытался объяснить это психиатру. Ему показалось тогда, что доктор Биго все понял, но позднее, по тому или иному вопросу или замечанию, выяснилось, что тот не понял ничего.

Если бы Тони хотел жить с ней, он не ответил бы «Конечно!».

Он не знал, что бы он ответил, но он нашел бы другие слова. И Андре поняла это, потому что она продолжала настаивать:

— Ты уверен? Ты не боишься?

— Боюсь чего?

— Ты представляешь, на что были бы похожи наши дни?

— Мы бы привыкли.

— К чему?

Был ли этот разговор реальностью? Разве он мог бы так говорить с Жизель? Андре просто играла, как и он, насытившаяся, лежа в бесстыдной позе.

— Друг к другу.

Собственно говоря, вдвоем они бывали только в постели, в голубой комнате, где неистовствовали, выражаясь словами журналиста, до того, что вся комната пропиталась их запахом.

Они ни разу не были вдвоем в другом месте, если не считать того вечера, когда они впервые занимались любовью, среди травы и крапивы, на опушке рощи Сарель.

— Если вы ее не любили, то как вы объясните…

Что они подразумевали под словом «любить»? И мог ли профессор Биго, который претендовал на ученость, дать точное определение этого слова? Его дочь, только что вышедшая замуж, любила своего мужа?

А этот следователишка Дьем с непослушной шевелюрой? Его жена только что родила ему первенца, и наверняка ему случалось, как и всем молодым отцам, в том числе и Тони, вставать ночью, чтобы дать ребенку соску. Любил он свою жену?

Чтобы ответить на этот вопрос, нужно было рассказать им о том, о чем говорить нельзя, как, например, о некоторых эпизодах в Сабль-Долонь.

— Почему вы выбрали Сабль-Долонь, а не поехали на другой курорт, например, в Бретань или в Вандею?

— Потому что мы были там в первый год после свадьбы.

— Чтобы ваша жена поверила, что это как бы паломничество, что эти места вызывают у вас сентиментальные воспоминания? Не правда ли, вы поступили так, чтобы усыпить ее подозрения?

Он мог только до боли кусать себе губы, внутренне кипя, — его возражения ни к чему бы не привели.

Рассказать им о последнем дне на море?… Было утро… Лежа под зонтом, он время от времени посматривал сквозь ресницы на жену, которая, сидя в полосатом шезлонге, спешила довязать небесно-голубой свитер.

— О чем ты думаешь? — спросила она его.

— О тебе.

— И что же ты думаешь?

— Мне повезло, что я тебя встретил.

Это было правдой лишь отчасти. Он слышал, как Мариан у него за спиной перелистывает книжку с картинками, делая вид, что читает, и вдруг подумал — лет через двенадцать или пятнадцать она влюбится, выйдет замуж и оставит их, чтобы разделить жизнь с каким-то мужчиной. В сущности, незнакомцем — потому что ни за несколько месяцев, ни за два-три года нельзя узнать друг друга по-настоящему.

Так было и у него с Жизель. Он смотрел, как она вяжет, сосредоточенно и непринужденно. В тот момент, когда она задавала ему вопрос, он как раз спрашивал себя, о чем думает она.

На самом деле, он не знал, что она думает о нем, каким видит его, как судит о его поступках и действиях.

Они были женаты семь лет. Он попытался представить их дальнейшую жизнь. Потихоньку они постареют. Мариан станет девушкой. Они погуляют у нее на свадьбе. Однажды она объявит им, что ждет ребенка, отец которого, когда она станет матерью, конечно, займет первое место, отодвинув их на второй план…

И вот тогда они по-настоящему полюбят друг друга. Ведь нужны долгие годы, чтобы как следует узнать друг друга, масса общих воспоминаний, как, например, вот такое утро, которое они переживают вместе.

Их мысли, безусловно, шли в одном направлении, потому что немного погодя жена тихо сказала:

— Подумать только, так странно, что Мариан уже пойдет в школу.

А он-то уже выдавал ее замуж!

Дочка чувствовала, что здесь она может все себе позволить, и просто вила веревки из отца. Особенно в этот вечер она не давала ему ни минуты покоя.

Был отлив, море ушло далеко, до воды не добраться. Целый час ему пришлось строить с Мариан огромный замок, или, вернее, работать под ее руководством. Дочка, как и старый Анджело в своем садике, все время выдумывала что-то новое — то ров, то подъемный мост.

— Теперь пойдем собирать ракушки, чтобы вымостить двор и дорожки.

— Осторожней на солнце. Надень-ка шляпу.

Они купили на рынке шляпу венецианского гондольера.

Жизель не осмелилась добавить:

— Не слишком утомляй отца.

Они исходили весь пляж, оба с красными ведерками, отец и дочь, низко согнувшись, внимательно рассматривали золотистый песок в поисках блестящих раковин, натыкаясь иной раз на кого-то из загорающих или уворачиваясь от летящего мяча.

Исполнял ли он свой долг? Искупал слабость? Заглаживал ошибку? Он бы не смог честно ответить. Единственное, что он мог сказать об этой прогулке под палящим солнцем, слушая звонкий голосок дочери, что она была одновременно и сладкой, и грустной.

Он был и счастлив, и печален. Ни Андре, ни Николя не были тому причиной — он даже и не вспоминал о них. Он бы с уверенностью мог сказать: счастлив и печален, как сама жизнь.

Когда они повернули назад, дойдя до казино, откуда доносилась музыка, им показалось, что они прошли очень много и до их места ужасно далеко. Мариан начала спотыкаться.

— Устала?

— Немного.

— Хочешь, возьму тебя на плечи?

Она засмеялась, показывая дырки от выпавших зубов.

— Я уже большая.

Когда ей было два-три года, она это обожала. Вечерами перед сном Тони всегда катал ее на плечах.

— Над тобой будут смеяться, — добавила она, не в силах устоять перед соблазном.

Он посадил ее на плечи и взял в руки оба ведерка, а Мариан обхватила отца за голову.

— Я не очень тяжелая?

— Нет.

— Правда, что я худая?

— Кто тебе сказал?

— Маленький Ролан. — Это был сын кузнеца. — Он на год младше, а весит уже двадцать пять кило, а я только девятнадцать. Меня взвесили перед отъездом на весах в бакалее.

— Мальчики всегда тяжелее девочек.

— Почему?

Жизель задумчиво, даже немного взволнованно смотрела, как они подходят. Он опустил дочку на песок.

— Помоги мне разложить ракушки.

— Мариан, тебе не кажется, что это уже слишком? Твой отец приехал отдыхать. Послезавтра ему уже на работу.

— Он сам захотел меня нести.

Они посмотрели друг на друга.

— У нее тоже последний день каникул, — сказал он мягко, извиняясь за дочь.

Жизель ничего не добавила, но ему показалось, что он прочел благодарность в ее взгляде.

Благодарность — за что? За то, что посвятил им эти две недели?

Ему это казалось естественным.

ГЛАВА IV

Ему приходилось ждать в коридоре, у двери кабинета следователя, сидя на скамейке в наручниках, между двумя жандармами, которые менялись почти каждый раз.

Он уже не чувствовал себя униженным, не выходил из себя. Он смотрел на людей — обвиняемых, свидетелей, которые ждали у других дверей, на проходящих в своих мантиях адвокатов, размахивающих рукавами, словно крыльями, и уже больше не обращал внимания, когда на него бросали любопытные взгляды или даже оборачивались.

Когда он входил в кабинет, с него снимали наручники, охранники выходили по знаку следователя, и Дьем, извиняясь за опоздание: «Простите меня задержали», — протягивал ему свой серебряный портсигар. Это уже стало традицией, машинальным жестом.

Все вокруг было обветшавшим, сомнительной чистоты, как бывает на вокзалах или в административных зданиях, — стены, выкрашенные в грязно-зеленый цвет, камин из черного мрамора, над которым висели черные же часы, которые уже многие годы показывали без пяти двенадцать.

Часто следователь сразу говорил:

— Думаю, вы сегодня мне больше не понадобитесь, господин Тринке.

Секретарь с черными усами уходил, забрав свою работу, — Бог весть, где он будет ее делать, — значит, сегодня о фактах речь не пойдет.

— Я думаю, вы поняли, почему я задаю вам вопросы, которые, казалось бы, не имеют отношения к делу. Я хочу докопаться до самой сути, составить ваше личное досье.

Слышался обычный шум города. На другой стороне улицы через распахнутые окна можно было увидеть людей, которые занимались своими повседневными делами. Следователь не мешал Тони вставать, когда тому хотелось немного размяться, расхаживать по кабинету или просто смотреть на улицу.

— Мне бы хотелось, например, узнать распорядок вашего дня.

— Знаете, он меняется в зависимости от времени года и дня недели, особенно от рыночных и ярмарочных дней.

Тони вдруг понял, что он говорит в настоящем времени и, улыбнувшись, поправился:

— Вернее сказать, менялся. Я обслуживал ярмарки в радиусе тридцати километров, в Вирье, Амбассе, Широне. Хотите, чтобы я назвал все?

— Нет, это лишнее.

— В такие дни я выезжал рано утром, иногда в пять.

— Жена вставала, чтобы приготовить вам завтрак?

— Да, она сама так хотела. В другие дни у меня были встречи на фермах, я демонстрировал или ремонтировал машины. Наконец, я принимал фермеров у себя в ангаре.

— Давайте возьмем средний день.

— Жизель вставала первая в шесть часов.

Она тихонечко выскальзывала из кровати, выходила, быстро натягивая свой розовый халатик, и чуть позже он слышал, как она разжигала огонь в плите, как раз под их комнатой. Потом она выходила во двор засыпать зерна курам и накормить кроликов.

Около половины седьмого он спускался вниз, не умываясь, едва коснувшись расческой своих жестких волос. Стол в кухне был без скатерти, с пластиковой столешницей. Они завтракали сидя друг против друга, Мариан еще спала — ей разрешалось спать, сколько захочет.

— Конечно, когда она пошла в школу, приходилось будить ее в семь часов.

— Ее провожали?

— Только первые два-три дня.

— Вы?

— Нет, жена, заодно она делала и покупки. Обычно она шла в деревню около девяти, заходила в мясную лавку, колбасную, бакалейную…

— В бакалею Депьера?

— В Сен-Жюстене практически нет другой.

Каждый день по утрам под низкими сводами магазина собиралось с полдюжины женщин, которые болтали, ожидая своей очереди. Однажды, неизвестно почему, ему пришло на ум сравнить лавку с ризницей.

— Ваша жена никогда не просила вас сделать покупки?

— Только когда я ездил в Триан или другой город, купить что-нибудь, чего не было в деревне.

Он догадывался, что эти вопросы были не так безобидны, как казалось на первый взгляд, но все равно отвечал откровенно, стараясь быть точным.

— Вы не заходили к Депьерам?

— Возможно, раз в два месяца. В дни генеральной уборки, например, или если жена болела.

— По каким дням бывала генеральная уборка?

— По субботам.

Почти как у всех. По понедельникам был день большой стирки, во вторник или в среду, по мере того, как белье сохло, в зависимости от погоды, — гладили. Так было в большинстве семей, и по утрам в определенные дни во всех дворах полоскалось на ветру развешанное белье.

— Когда вы получали почту?

— Нам не приносили ее домой. Поезд проходит через Сен-Жюстен в 8:07 утра, и мешки с корреспонденцией относят прямо на почту. Мы живем на краю деревни, поэтому почтальон добирается до нас только к полудню. Я предпочитал сам ходить на почту и забирать корреспонденцию, иногда мне приходилось даже ждать, пока ее разберут. В других случаях мне просто оставляли мои письма.

— Мы еще вернемся к этому вопросу. Вы ходили туда пешком?

— В основном — да. Я брал машину, только если у меня были дела за пределами деревни.

— Раз в два-три дня?

— Скорее раз в два дня, только зимой у меня было меньше поездок.

Надо было бы объяснить все тонкости его ремесла, которое зависело от смены сезонов и сельхозработ. Например, когда они вернулись из Сабль-Долонь, в разгаре был сезон ярмарок. Потом наступило время сбора винограда, затем осенняя страда, так что ему и вздохнуть было некогда.

В первый четверг он не поехал по Новой улице — не хотел смотреть, повесила Андре полотенце на окно или нет. Он уже говорил об этом Дьему, но тот настаивал:

— Вы решили больше с ней не встречаться?

— Я сказал, что это было твердое решение.

— Может быть, она подавала весточку другим способом?

На этот раз он совершил ошибку — и понял это, как только открыл рот. Но было поздно. Слова уже слетели с его губ:

— Я не получал от нее вестей.

Он солгал не из-за себя. И не потому, что он хранил верность Андре или из рыцарских побуждений.

Тони вспомнил, что в день этого допроса шел дождь, и месье Тринке, секретарь, сидел на своем месте у стола.

— Вы вернулись с Песков с женой и дочерью семнадцатого августа. Вопреки вашим привычкам, в четверг вы не поехали в Триан. Боялись встретить Андре Депьер?

— Может быть, но я бы не стал употреблять это слово.

— Ладно. На следующий четверг у вас была намечена встреча с неким Фелисьеном Урло, секретарем сельхозкооператива. Вы встретились у вашего брата, пообедали со своим клиентом и вернулись в Сен-Жюстен, минуя рыночную площадь. По-прежнему чтобы не столкнуться со своей любовницей?

Он бы не смог ответить на этот вопрос, он и в самом деле не знал. Он прожил эти недели как в пустоте, не задавая себе никаких вопросов и не принимая никакого решения.

Одно он знал наверняка — он отдалился от Андре. И еще — он больше времени проводил дома, словно нуждался в общении с близкими.

— Четвертого сентября…

Пока следователь говорил, Тони пытался припомнить, что могла означать эта дата.

— Четвертого сентября вы получили первое письмо.

Он покраснел:

— Я не знаю, о каком письме вы говорите.

— Ваше имя и адрес были написаны на конверте печатными буквами. На марке стоял штемпель Триана.

— Не помню.

Он продолжал лгать, решив, что отступать уже поздно.

— Начальник почты господин Бувье еще отпустил замечание по поводу этого письма.

Дьем вынул из папки листок бумаги и стал читать:

— «Я сказал ему: “Похоже на анонимку, Тони. Обычно их пишут таким почерком”». Вы по-прежнему ничего не вспомнили?

Он покачал головой. Ему было стыдно лгать, да и лгал он плохо, краснея, уставившись в одну точку, чтобы в его глазах не прочли смущение.

Письмо без подписи все же было не совсем анонимным. Коротенькая записка, тоже написанная печатными буквами, гласила: «Все в порядке. Не волнуйся».

— Видите ли, месье Фальконе, я уверен, что особа, которая вам писала и отправила письмо из Триана, изменила свой почерк не потому, что вы могли его узнать, а потому, что его мог узнать почтальон. Следовательно, это был кто-нибудь из Сен-Жюстена, чей почерк мог знать господин Бувье. На следующей неделе на ваше имя пришел еще один точно такой же конверт. «Слушай-ка, — сказал вам, шутя, почтальон, — я, видно, ошибся. Тут пахнет любовными делами». Текст был не длиннее предыдущего:

«Я все помню. Люблю тебя».

Эти письма произвели на него такое впечатление, что он стал делать крюк, когда ездил на вокзал, где иногда получал с курьерским запчасти — лишь бы не проезжать по Новой улице.

В таком подавленном состоянии духа он провел много недель, разъезжая по рынкам и фермам или работая у себя в ангаре.

Теперь он чаще пересекал лужайку, которая отделяла ангар от дома, чтобы увидеть Жизель, которая то чистила овощи, то терла кафель на кухне, то занималась уборкой наверху. Пока Мариан была в школе, дом словно пустел. В четыре часа она приходила, и ему очень хотелось пойти посмотреть на них обеих, как они сидят на кухне напротив друг друга и лакомятся каждая из своей баночки.

Об этом тоже не раз будут говорить потом. Мариан любила только клубничное варенье, а у ее матери была от него крапивница, поэтому она предпочитала сливовый компот.

В начале их совместной жизни вкусы Жизель его забавляли, и он часто поддразнивал ее.

Многим она казалась эфирным созданием из-за своих светлых волос и бледного худенького лица.

Между тем она предпочитала грубую пищу — копченую селедку, салаты с чесноком, обильно приправленные уксусом, острые сыры. Ему нередко случалось видеть, как жена, работая в огороде, с удовольствием грызла сырую луковицу. Она никогда не ела конфет и десерта, он же был лакомкой и обожал всякие сладости.

Были и другие странности в их семье. Его родители, как истинные итальянцы, воспитали их с братом в католической вере, и в его детских воспоминаниях остались звуки органа и воскресные утра, когда женщины и девушки в шелковых платьях шли к мессе, надушенные и напудренные рисовой пудрой, что позволялось только в этот день.

Он знал в деревне каждый дом и каждый камень, помнил даже столбик, на который ставил ногу, чтобы завязать шнурки, возвращаясь из школы, но церковь, конечно, занимала самое главное место. Над хорами, где горели свечи, было три витража с именами благотворителей, на правом окне было увековечено имя Депьера, который приходился Николя не то дедом, не то прадедом. Остальные окна были простыми.

Он и теперь ходил к воскресной мессе с Мариан, а жена оставалась дома. Она была некрещеной. Ее отец проповедовал атеизм и единственное, что прочел за всю свою жизнь — четыре или пять романов Золя.

— Я всего лишь рабочий, Тони, но скажу тебе, что «Жерминаль»…

У них было все не так, как в других семьях, где мужчины провожали своих жен до дверей церкви, а сами шли пропустить по стаканчику в ближайшее кафе, ожидая конца мессы.

— Осмелитесь ли вы утверждать, господин Фальконе, что, к примеру в октябре, не ожидали никакого события?

Ничего определенного он не ждал. Он чувствовал что-то вроде легкого недомогания, которое обычно предшествует болезни. Октябрь выдался очень дождливым, и Тони по целым дням не снимал высокие ботинки на шнуровке и брюки для верховой езды, что, вместе с коричневой «канадкой», составляло его обычный зимний гардероб.

Мариан была увлечена школой и рассказывала о ней не переставая и за обедом, и за ужином.

— Вы ничего не помните и о третьем письме? У господина Бувье память получше. По его словам, вы получили его в пятницу, как и предыдущие, где-то в двадцатых числах.

Оно было самым коротким и самым тревожным:

«До скорой встречи. Люблю тебя».

— Предполагаю, вы сожгли эти письма, как и все последующие?

Нет. Он порвал их на мелкие кусочки и бросил в Орно, чьи вздувшиеся от дождей бурые воды уносили ветки, трупы животных и разный мусор.

— Если верить моему опыту, вы скоро перемените тактику. По всем другим пунктам вы, кажется, отвечали откровенно. Я удивлен, что ваш адвокат не посоветовал придерживаться той же линии в отношении этих писем — тогда вы могли бы сказать мне, в каком состоянии духа вы находились в конце октября.

Это было бы невозможно. Его состояние духа менялось каждый час. Он старался не задумываться и чувствовал, что Жизель наблюдает за ним с любопытством, если не с тревогой.

Она уже не спрашивала его: «О чем ты думаешь?»

Она лишь вяло интересовалась: «Ты не голоден?»

Он потерял аппетит. Трижды он ходил на рассвете за грибами на луг, который был между его домом и кузницей, на самом верху холма, рядом с вишневым садом. Он продал несколько тракторов, два из них сельхозкооперативу в Вирье, который сдавал их внаем мелким фермерам, и от него же получил заказ на сноповязалку к будущему лету.

Это был удачный год, и он смог выплатить значительную сумму за дом.

— Итак, мы дошли до тридцать первого октября. Что вы делали в этот день?

— Я поехал на встречу с клиентом в Вермуаз — это примерно в тридцати двух километрах, а остальную часть дня я чинил трактор. Я никак не мог найти неисправность и пообедал на ферме.

— Вы возвращались через Триан? А к брату зашли?

— Да, это было по дороге, и у меня вошло в привычку зайти поболтать с Венсаном и Лючией.

— Вы не говорили им о своих опасениях? Или о возможных переменах в вашей жизни?

— Каких переменах?

— Мы вернемся к этому позже. Итак, вы пришли домой, поужинали. Потом посмотрели телевизор, который купили двумя неделями раньше. Так вы рассказывали инспектору криминальной полиции, вот его рапорт. Вы поднялись в спальню вместе с женой?

— Да, конечно.

— Вы не знали о том, что происходит менее чем за полкилометра от вашего дома?

— Как я мог об этом узнать?

— Вы забываете о письмах, Фальконе. Правда, вы отрицаете их существование, но я-то знаю о них. На следующий день, день Всех святых, вы подошли к церкви около десяти часов, держа дочь за руку.

— Да, это так.

— Значит, вы прошли мимо бакалейной лавки?

— Ставни были закрыты, как бывает по воскресеньям и праздникам.

— Окна второго этажа были тоже закрыты?

— Я не посмотрел наверх.

— Ваше безразличие означало, что вы считали отношения с Андре Депьер законченными?

— Думаю, да.

— Или же вы не посмотрели наверх, потому что уже знали?

— Я ни о чем не знал. — На тротуаре перед магазином собралась толпа.

— Каждое воскресенье на площади собирается толпа перед мессой и после ее окончания.

— Когда вы узнали о смерти Николя?

— В начале службы. Поднявшись на кафедру, аббат Луветт призвал всех верующих молиться вместе с ним за упокой души Николя Депьера, скончавшегося сегодня ночью в возрасте тридцати трех лет.

— Как вы восприняли это?

— Я был поражен.

— Вы отдавали себе отчет в том, что после речи священника, многие прихожане стали оглядываться на вас?

— Нет.

— У меня есть данное под присягой свидетельство жестянщика Пиру, одновременно являвшегося и сельским полицейским, которое это подтверждает.

— Возможно. Я не знаю, каким образом жители Сен-Жюстена могли узнать.

— Что узнать?

— О моих отношениях с Андре.

— Выйдя из церкви, вы не задержались и не пошли на могилу своей матери.

— Мы договорились с женой, что после обеда вместе пойдем на кладбище.

— По дороге вас догнал кузнец Дидье, ваш ближайший сосед, и часть пути вы шли вместе. Он вам сказал: «Ясно, что это должно было произойти когда-нибудь, но я не думал что так скоро. Вот подфартило-то ей!»

— Может быть, и сказал. Я не помню.

— Вероятно, вы были слишком взволнованы, чтобы слушать его?

Что тут ответить? Да? Нет? Он не находил слов, его словно оглушили. Он помнил только ручонку Мариан в шерстяной перчатке в своей руке и то, что снова пошел дождь.

На столе следователя зазвонил телефон, и допрос был прерван длинным разговором, в котором шла речь о некоем Мартене, ювелирном магазине и свидетеле, который отказывался рассказать то, что знает.

Насколько Тони понял, на том конце провода был прокурор Республики — очень важный человек, которого он видел только однажды в течение получаса и очень боялся.

Дьема он не боялся. Он испытывал совсем другое чувство: ему все казалось, что еще чуть-чуть — и они поймут друг друга, и даже станут друзьями, но этого «чуть-чуть» все не хватало.

— Извините меня, месье Фальконе, — пробормотал он, повесив трубку.

— Ничего.

— На чем мы остановились? Ах да, на вашем возвращении с мессы. Должно быть, вы сообщили новость жене?

— Дочка сказала. Она вырвала у меня свою ручку и прямо с порога побежала на кухню.

В доме стоял воскресный запах жаркого, которое Жизель, сидя на корточках у открытой плиты, поливала соком. Они всегда по воскресеньям ели жаркое из говядины, нашпигованное гвоздикой, с зеленым горошком и картофельным пюре. По вторникам у них было тушеное мясо с овощами.

Тогда он не думал о том, насколько важны для него эти традиции.

— Вы помните слова вашей дочери?

— Она крикнула: «Мама! Такая новость! Николя умер!»

— Какова была реакция вашей жены?

— Она повернулась ко мне и спросила: «Правда, Тони?»

Он снова лгал, вернее, не договаривал всего и избегал взгляда судьи. На самом деле Жизель побледнела и едва не уронила деревянную ложку. Он был взволнован не меньше ее. Лишь спустя какое-то время она пробормотала вполголоса, ни к кому не обращаясь: «Надо же, он только вчера утром сам меня обслуживал».

Он бы мог повторить эту фразу судье. Но хотя в ней, казалось бы, не было ничего опасного, он предпочитал не рассказывать этого следствию. В разговор вмешалась Мариан:

— Я пойду на похороны?

— Дети не ходят на похороны.

— А Жозетта ходила.

— Потому что умер ее дедушка.

Мариан пошла играть в соседнюю комнату, и тогда Жизель, не глядя на мужа спросила:

— Что будет делать Андре?

— Я не знаю.

— Не нужно ли выразить ей наши соболезнования?

— Не сегодня. Еще будет время утром в день погребения.

— Это произошло вчера вечером или ночью?

Весь этот день Жизель была сама не своя.

— А в последующие дни? — допытывался судья.

— Я почти не бывал дома.

— Вы не пытались узнать, при каких обстоятельствах умер Николя?

— Я не был в деревне.

— Даже чтобы забрать почту?

— Я ходил только на почту, не дальше.

Дьем заглянул в свои бумаги:

— Здесь сказано, что, хотя бакалея и не работала в день Всех святых, в день Поминовения она была открыта с самого утра.

— Такой обычай в деревне.

— Кто стоял за прилавком?

— Не знаю.

— Ваша жена в этот день не ходила за покупками к Депьерам?

— Не помню. Возможно.

— Но она вам ничего не сказала?

— Нет.

Он помнила только, что в тот день шел дождь и ветер раскачивал деревья, а Мариан капризничала, как всегда, когда не могла играть на улице.

— Я расскажу вам, что произошло в лавке. Уже несколько дней Николя нервничал и был молчалив, что обычно предвещало приступ. В такие периоды, по рекомендации доктора Рике, который это подтверждает, он принимал на ночь порошок брома. Тридцать первого октября около восьми часов вечера, после обеда, мать зашла его проведать и пожаловалась, что у нее, кажется, начинается грипп. Андре в это время мыла посуду.

Тони уже слышал эту историю.

— Известно ли вам, месье Фальконе, что, против обыкновения, доктора Рике не было в тот вечер в Сен-Жюстене, он уехал в Ниор до следующего утра навестить больную сестру?

— Я не знал этого.

— Полагаю, он лечил и вашу семью тоже. Следовательно, вы должны знать, что он практически всегда был на месте и никогда не брал отпуска. Накануне, незадолго до полудня, он зашел в лавку проведать Николя и объявить о своем отъезде.

Доктор с вечно всклокоченной бородой был похож на спаниеля. Он никогда не пренебрегал стаканчиком вина, сидя за картами в привокзальном кафе.

— Добавьте к его отсутствию грипп мадам Депьер. Понимаете, к чему я клоню? В три часа дня ваша подружка Андре звонит доктору, якобы не зная о его отсутствии. Она застала только служанку, так как мадам Рике уехала вместе с мужем. Вместо того чтобы вызвать доктора из Триана, она в халате отправилась через сад будить мадам Депьер, и, когда обе женщины вошли в комнату, Николя был уже мертв.

Тони слушал в смущении, не зная, как реагировать.

— Мадам Депьер не сочла нужным пригласить доктора со стороны, да и в любом случае было уже слишком поздно, и только на следующий день в одиннадцать часов утра прибыл доктор Рике. Зная историю его болезни, он совершил лишь беглый осмотр и подписал разрешение на захоронение. В дальнейшем он изложил медицинскую точку зрения, согласно которой девяносто из ста его коллег поступили бы так же. Тем не менее, уже на следующее утро по деревне поползли слухи. Вы знали об этом?

— Нет.

На этот раз Тони говорил правду. Гораздо позже он с удивлением узнал, что уже тогда его имя связывали с именем Андре.

— Вы знаете деревню лучше меня, месье Фальконе. Вас не должно удивлять, что такие слухи редко доходят до заинтересованных лиц, и почти никогда — до полиции или властей. Надо было, чтобы прошли месяцы и произошли новые события, прежде чем языки развязались. И даже тогда инспектору Мани и мне с трудом удалось получить достоверные показания. Благодаря нашему терпению мы преуспели, и вот передо мной лежит это объемистое дело, с которым ваш адвокат был ознакомлен. Мэтр Дюмарье, должно быть, говорил вам об этом.

Он кивнул. В действительности же он никак не мог до конца понять — ведь в течение одиннадцати месяцев они с Андре принимали все мыслимые предосторожности, чтобы никто не догадался об их отношениях.

Тони не только избегал заходить в лавку, но и тогда, когда ему приходилось это делать, он обращался больше к Николя, чем к его жене. Если же он встречался с ней в толпе на рынке, то лишь издалека махал ей рукой.

За исключением встречи на обочине дороги в сентябре, они встречались только в голубой комнате, куда входили порознь, через разные двери, оставляя свои машины на изрядном расстоянии от гостиницы.

Он был уверен, что ни его брат, ни невестка не проболтались и Франсуаза тоже держала язык за зубами.

— Ваши имена уже так прочно соединили, что на похоронах все наблюдали за вами и с жалостью смотрели на вашу жену.

Он тогда почувствовал это и испугался.

— Трудно понять, как эти слухи зарождаются, но, если они уже поползли, их не остановить. Сначала шептались о том, что Николя умер вовремя и его жена, надо думать, вздохнула с облегчением. Потом кто-то вспомнил об отсутствии врача этой ночью, которое было бы очень кстати для того, кто хотел избавиться от бакалейщика и заставить всех поверить, что он умер вследствие очередного приступа. Если бы доктора позвали раньше, когда Николя был еще жив, он, несомненно, поставил бы другой диагноз.

Все это было правдой — ему было нечего возразить.

— Также всеми отмечено, что во время похорон вы были в последнем ряду, будто старались держаться как можно дальше от своей любовницы, и ваше поведение многие расценили как уловку.

Тони вытер лицо платком: на лбу у него выступил пот. Он прожил целые месяцы, не подозревая, что за ним внимательно наблюдают и что все в Сен-Жюстене знали о его связи с Андре и ждали развития событий.

— Фальконе, положа руку на сердце, вы действительно думаете, что ваша жена знала меньше остальных и что, в отличие от всех, она не была готова к продолжению событий?

Он вяло покачал головой. Он уже ни в чем не был уверен.

— Если предположить, что жена знала о ваших отношениях с Андре, она бы сказала вам об этом?

— Возможно, и нет.

Конечно, нет. Это было не в ее характере. Ведь она никогда, даже намеком, не упоминала о других его похождениях, о которых она знала.

Тони ни за что в жизни не согласился бы еще раз пережить эту зиму, и в то же время он никогда раньше не чувствовал так остро, что принадлежит своим близким, что их трое и они — единое целое. Это было чувство почти животной близости, как будто он спрятался в норе со своей самкой и детенышем.

Атмосфера в доме, который они когда-то выкрасили в такие веселые цвета, стала тяжелой и гнетущей. Когда дела того требовали, он отрывался от дома скрепя сердце, предчувствуя опасность, которая подстерегала семью в его отсутствие.

— Вы не виделись с вашей любовницей всю зиму, господин Фальконе?

— Я видел ее издалека. Клянусь, я ни разу даже не заговорил с ней.

— Вы не искали встречи с ней у брата?

— Тем более нет.

— Она неоднократно подавала вам условный знак?

— Я видел его только один раз. По четвергам я особенно избегал Новой улицы.

— Значит, однажды вам все же пришлось в четверг проехать по ней? Когда это было?

— В начале декабря. Я спешил на вокзал и поехал короткой дорогой. Я удивился, увидев на окне полотенце, и подумал, не случайность ли это.

— Вы не поехали в Триан в этот день?

— Нет.

— Вы видели, как проезжал «ситроен»?

— Только на обратном пути. Я был у себя в кабинете, когда услышал два или три гудка, — видимо, это Андре сигналила, проезжая мимо.

— Ваш брат рассказал о ее посещении?

— Да.

— Он рассказал вам, что она поднялась прямо в голубую комнату, и, как говорит Франсуаза, разделась, и больше получаса ждала вас в постели?

— Да.

— О чем она попросила Франсуазу?

— Передать мне, что нам необходимо увидеться.

— Франсуаза описала вам, в каком состоянии находилась Андре после получасового ожидания?

— Она призналась мне, что Андре испугала ее.

— Почему?

— Она не смогла этого объяснить.

— Вы говорили об этом с братом?

— Да. Он посоветовал мне завязать. Именно это слово он употребил. Я ответил, что уже давно это сделал. Он возразил: «Возможно, для тебя все закончено, но для нее — нет!»

Дожди продолжались до середины декабря, они затопили низины, потом довольно сильно похолодало, двадцатого или двадцать первого пошел снег. Мариан была вне себя от радости и каждое утро первым делом подбегала к окну посмотреть, не растаял ли он.

— Мне бы так хотелось, чтобы он продержался до Рождества.

Ей еще ни разу не удалось встретить «белое» Рождество — все предыдущие годы либо шел дождь, либо подмораживало.

Теперь, когда Мариан была уже большая — так она с гордостью говорила, с тех пор как пошла в школу, — она помогала отцу наряжать елку и сама развесила гипсовых овечек и пастухов рядом с яслями.

— Вы по-прежнему утверждаете, что не знали, как живут Депьеры?

— От жены я знал, что мать снова встала за прилавок, но обе женщины по-прежнему не разговаривали между собой.

— Говорили ли о суде?

— Я что-то слышал в кафе.

Его работа обязывала посещать эти деревенские кафе, где местные жители подолгу неподвижно просиживали над своими стаканчиками за беседой, которая к вечеру становилась все более оживленной. В Сен-Жюстене было шесть кафе, правда, три из них заполнялись только в дни ярмарок.

— Вы, как и все, ожидали, что они будут судиться?

— Клянусь, господин следователь, я просто не думал об этом.

— Вы что, даже не были в курсе событий?

— Не больше, чем все остальные. Поговаривали, что старуха Депьер хоть и была очень хитра, но просчиталась, а Андре в итоге взяла верх.

— Вам известно было, так ли это на самом деле?

— Откуда я мог узнать?

— Ваша любовница за все одиннадцать месяцев ваших отношений не рассказала вам, что их брачный контракт был заключен на правах совместной собственности?

— Мы никогда не говорили о ее замужестве.

На самом деле они вообще говорили очень мало, а лучше бы им и вовсе молчать. Может быть, тогда у Дьема не было бы повода вернуться к тому последнему четвергу в голубой комнате.

— Однако вы обсуждали ваше общее будущее.

— Это было несерьезно, так, вскользь брошенные фразы.

— Вы уверены, что со стороны Андре это тоже было несерьезно? Позвольте вам напомнить, что она обсуждала вероятность смерти мужа за два месяца до того, как это случилось.

Тони хотел возразить, но Дьем продолжил:

— Может быть, она не совсем прямо говорила об этом, но все же намекала на то, что его не станет, когда спрашивала, что вы будете делать, если она освободится.

Он отдал бы любую часть своего тела — руку, ногу, даже глаз, за то, чтобы иные слова никогда не были бы произнесены. Ему было стыдно вспоминать, что он слушал их не возражая, он ненавидел того Тони, который стоял тогда перед зеркалом, вытирая кровь с губы, довольный тем, что он — великолепный самец, которым любуются, — стоит обнаженный в солнечном свете, с гордостью глядя на свою сперму вытекающую из лона самки.

— Ты бы хотел прожить со мной всю жизнь?

И чуть позже:

— Кровь все идет?

Она радовалась, что укусила его, что он вернется к жене и дочери со следами их любовных игр на лице.

— Что ты скажешь, если она тебя спросит?

«Она» — это Жизель, а он говорил так легко, словно ее вообще можно не принимать в расчет:

— Скажу, например, что ударился о ветровое стекло, когда затормозил слишком резко.

Он хорошо понимал, что это предательство, и, когда не Жизель, а Мариан спросила его, он решил заменить ветровое стекло на столб.

— Ты хотел бы прожить со мной всю жизнь?

А что, если бы не гудок локомотива, словно посланное ему предупреждение, когда она своим грудным голосом произнесла:

— Скажи, Тони, а если бы я была свободна?

Как он ненавидел теперь эти слова:

— Ты бы тоже освободился?

Они всю зиму звучали у него в ушах, он слышал их за столом, в кухне с запотевшими окнами, помимо своей воли, он слышал их, даже когда дочь искала под рождественской елкой свои подарки. Но стоило ли говорить следователю об этом?

Тем временем Дьем безжалостно продолжал:

— Бакалейная лавка на Новой улице, дома, фермы, хутор Гипот на сегодняшний день являются собственностью двух женщин, и Андре Депьер имеет право потребовать публичных торгов, чтобы получить свою долю наследства.

Он сделал длинную паузу.

— Об этом много говорили в Сен-Жюстене?

— Кажется, да.

— Все считали, что старуха Депьер не захочет отдать часть своей собственности в чужие руки, не так ли? Поэтому она и вернулась за прилавок и стоит теперь рядом со своей невесткой, которую ненавидит и с которой уже давно не разговаривает? Окончательное решение зависело от Андре, а решение Андре зависело от вашего…

Он подскочил на месте и уже открыл рот, чтобы опровергнуть это надуманное обвинение.

— Я только повторяю, о чем шептались люди. Вот почему за вами наблюдали, размышляя, чью сторону вы примете. Старуха Депьер — коренная жительница деревни, она срослась с ней, пусть ее и считают бесчувственной и жадной. И напротив — аристократические замашки Андре никогда никому не нравились, ее терпели только в память об отце. Что же касается вас, то мало того, что вы иностранец, но вы еще и уехали на десять лет из деревни, и многие задумывались над причиной вашего возвращения.

— К чему вы клоните?

— Ни к чему определенному. В деревне уже заключались пари. Многие были готовы к тому, что Андре устроит торги, несмотря ни на что, пусть даже ей придется обратиться в суд, и, получив свою долю, уедет из Сен-Жюстена вместе с вами. Больше всех жалели вашу жену, хотя у нее были довольно прохладные отношения с односельчанами. Знаете, как ее называли? Маленькая кроткая женщина, которая бьется из последних сил.

Дьем улыбнулся, указывая пальцем на одну из папок:

— Все, о чем я говорю вам сегодня, записано здесь черным по белому. В конце концов они разговорились. Повторяю, у вашего адвоката есть дубликат этого досье. Он мог бы присутствовать на этих допросах. Он предоставил вам отвечать самому, заручившись вашим согласием.

— Я сам просил его об этом.

— Я знаю. Хотя и не понимаю почему.

Стоит ли объяснять, что, когда он ходил к исповеди, его не смущало присутствие священника за перегородкой, но, появись кто-либо третий, он бы и рта не раскрыл. И, несмотря на свое деланное удивление, Дьем настолько хорошо знал об этом, что, подходя к деликатным вопросам или интимным подробностям, он всегда отсылал секретаря.

— А теперь, господин Фальконе, что, если мы вернемся к двум последним письмам — от конца декабря и от двадцатого января?

ГЛАВА V

Адвокат тоже все время толковал об этих письмах.

— Почему вы упорствуете в этом пункте и не говорите правду, как во всем остальном? Есть доказательства, что вы получили эти письма — не мог же почтальон Сен-Жюстена все выдумать.

А он, словно мальчишка, который соврал, но из гордости никогда не признается в этом, повторял одно и то же:

— Я не знаю, что вы имеете в виду.

Только здесь была не гордость, а, возможно, остатки верности голубой комнате. Он никогда не хотел жениться на Андре, даже если бы они оба были свободны, ему и в голову не приходило сделать ее своей женой.

Почему? Этого он не смог бы объяснить.

— Признайтесь, что ее страстность вас пугала, — посоветовал профессор Биго. — Тогда, сентябрьским вечером на обочине дороги, вы наверняка были шокированы, увидев, что та, которую вы считали статуей, превратилась в разнузданную самку.

— Да, я был удивлен.

— Вероятно, и польщены тоже. Потому что дальнейшие события показали, что она не лгала, когда утверждала, что была влюблена в вас со школьной скамьи.

— Я почувствовал себя немного ответственным.

— Ответственным за эту страсть?

— Не совсем то. Мне показалось, что я как бы должен ей что-то. Извините за не очень точное сравнение, но, когда бездомная кошка идет, жалобно мяукая, за вами по пятам и потом остается жить у вас под крыльцом, вы чувствуете себя ответственным за ее дальнейшую судьбу.

Биго, казалось, понял. Этот разговор происходил на второй или третьей неделе пребывания Тони в тюрьме. Когда его в первый раз повели на допрос во Дворец правосудия, были приняты исключительные меры предосторожности из-за толпы журналистов, фотографов и просто любопытных, толпившихся на ступенях главной лестницы.

В тот момент, когда он уже садился в «воронок», вдруг прибежал начальник тюрьмы, предупрежденный звонком из прокуратуры, и его почти на час увели в камеру.

Когда же снова вывели, вместо жандармов его сопровождали инспектор Мани и еще один полицейский в штатском. Во дворе тюрьмы машины с решетками уже не было — ее отправили раньше с двумя другими обвиняемыми. Тони посадили в обычную машину, без всяких отличительных признаков, которая остановилась позади дворца, у маленькой неприметной двери.

В эту игру играли две недели. Пресса разжигала страсти, и над ним грозили учинить расправу.

Теперь, когда прошло уже два месяца, большинство репортеров из Парижа и крупных городов уехали из Пуатье, оставив поле деятельности местным корреспондентам и представителям агентств.

Раньше ему доводилось видеть в иллюстрированных журналах или в выпусках новостей перед киносеансом обвиняемых, которые продирались сквозь толпу у Дворца правосудия или возле тюрьмы, стараясь спрятать свое лицо.

Теперь он был на их месте, только он лица не прятал. Был ли у него, как и у других, такой взгляд, словно он уже не принадлежит к обществу людей, думая: «За что?»

Он держался хорошо. На допросах у следователя не выглядел загнанным. Он обстоятельно отвечал на вопросы, как хороший ученик, стараясь казаться точным и искренним во всем, — кроме вопроса о письмах. Он был уверен, что если уступит в этом пункте, то увязнет по самые уши.

Декабрьское письмо он получил накануне Нового года, когда смерзшийся снег хрустел под ногами. При встрече знакомые уже поздравляли друг друга:

— С наступающим!

— Счастья тебе в Новом году!

Небо было ясное, воздух — сухой и бодрящий. Ребятишки раскатали ледяную дорожку посреди Новой улицы и катались по очереди. Почтальон молча отдал его почту, которую Тони обычно тут же просматривал.

«Счастливого нам года».

В груди у него защемило сильней, чем раньше. Он почуял в этом послании какую-то непонятную угрозу. Совершенно очевидно, что слова были тщательно подобраны, и он старался их расшифровать. Это «нам» — выдавало ли оно потаенные мысли Андре?

На этот раз письмо он сжег, потому что в Орно почти не было воды, а берега покрылись корочкой льда.

Утром следующего дня они втроем пошли поздравить Анджело. Отец почти все время молчал, избегая смотреть на внучку, и Тони казалось, он знает причину — она напоминала ему о погибших жене и дочери.

Ближе к вечеру они, как и в предыдущие годы, поехали к брату, который не мог оставить гостиницу и кафе.

Рано утром, когда они были одни на кухне, он крепко обнял жену, уткнулся лицом в ее плечо:

— С Новым годом, Жизель.

Почувствовала ли она, что он вложил в эти слова больше страсти, чем обычно? Поняла ли, что он встревожен и не очень верит в счастливый год?

— С Новым годом, Тони.

Она посмотрела на него, улыбаясь, как обычно, уголками губ, поэтому улыбка получилась скорее грустной, чем веселой.

С тех пор как Мариан пошла в школу, они с женой обедали вдвоем. Многие ученики приходили с отдаленных ферм за несколько километров и не могли ходить домой обедать, поэтому учитель устроил столовую, и Мариан, которая просто бредила школой, упросила родителей разрешить ей тоже там обедать.

— Это пройдет. Уверена, что на следующий год она поостынет.

Нелегко было Тони, сидя лицом к лицу с Жизель, скрывать свою тревогу. О чем они говорили? Оба боялись молчания и поэтому начинали разговор на любую тему, обмениваясь ничего не значащими фразами и отчего-то вздрагивая, когда вдруг повисала тишина.

Последнее письмо еще больше все усложнило. Андре почти приказывала ему, одновременно напоминая о том, что она посчитала обещанием. В письме было всего лишь два слова, написанных огромными буквами на всю ширину страницы:

«Теперь ты!»

Он, как всегда, вскрыл конверт прямо на почте, за столом, на котором лежали бланки телеграмм и переводов, ручка со сломанным пером и стояли фиолетовые чернила. Впоследствии он не мог вспомнить, что тогда почувствовал, но, видимо, ему стало нехорошо, потому что господин Бувье участливо спросил его из окошечка:

— Что, Тони, плохие новости?

Потом он рассказывал на суде:

— Я никогда раньше не видел его таким. Он был похож на человека, который прочитал свой смертный приговор. Он посмотрел на меня и ничего не ответил, я не уверен, что он меня вообще видел, а потом выбежал на улицу и даже не закрыл за собой дверь.

К счастью, в тот день он был на машине, нужно было заскочить на несколько ферм. Он ехал, глядя прямо перед собой, позабыв о клиентах, которые его ждали, ехал неизвестно куда, безуспешно стараясь истолковать эти слова как-то положительно, в то же время прекрасно понимая, что обманывает себя.

Андре просто-напросто хотела сказать: «Пришла твоя очередь. Слово за тобой».

— Как подумаю, сколько лет я потеряла по твоей вине!

Она не хотела больше терять время. Теперь, завладев им, она осуществит наконец свою мечту — мечту девочки, девушки, женщины.

Можно ли было поверить в то, что она так долго ждала Тони и ничто не могло отвлечь ее от навязчивой идеи?

Психиатр склонен был поверить. Возможно, ему были известны подобные случаи.

В сущности, она сказала ему следующее, выразив свою мысль в двух коротких словах: «Я сделала все. Теперь ты выполняй свою часть договора».

Иначе… Она почти угрожала. Он же ничего не ответил, когда она произнесла за его спиной:

— Скажи, Тони, если бы я была свободна…

И вот уже два месяца она была свободна, он не хотел знать, каким образом это произошло. Свободна и богата. Теперь всю оставшуюся жизнь она могла располагать собой, не отчитываясь ни перед кем.

— Ты бы тоже освободился?

Он не ответил. Наверняка в глубине души она понимала, что он нарочно не ответил. Да, конечно, тут как раз раздался пронзительно-яростный сигнал локомотива. Андре могла вообразить, что он ответил «да» или просто кивнул, соглашаясь.

«Теперь ты!»

Если отбросить возможность отказа, то какого решения она от него ждала?

Что он разведется? Что пойдет к Жизель и так вот прямо все ей и выложит…

Это было совершенно немыслимо. Он ничего не имел против своей жены. Он знал, почему выбрал именно ее. Он хотел взять в жены не любовницу-фурию, а именно такую женщину — и скромность Жизель вовсе не была ему неприятна, скорей наоборот.

Нельзя провести всю жизнь в постели, в переполненной солнцем комнате, в яростном сплетении обнаженных тел.

Жизель была его подругой, матерью Мариан, она первая вставала утром, чтобы разжечь огонь, поддерживала в доме чистоту и уют и не задавала ему вопросов, когда он возвращался домой.

Они состарятся вместе, став еще ближе друг другу, потому что у них будет все больше общих воспоминаний. Тони иногда представлял себе их разговоры, когда они почувствуют, что приближается старость.

— А помнишь, как безумно ты был увлечен?

Кто знает, с годами улыбка Жизель созреет и, может быть, до конца раздвинет ее губы. И, польщенный, он ответит, немного стыдливо:

— Ну, это слишком сильно сказано.

— Ты не видел, каким ты возвращался из Триана.

— Я был молод.

— К счастью, я тебя уже хорошо узнала. Я доверяла тебе, хотя иногда мне и становилось страшно. Особенно после смерти Николя — она ведь стала свободной.

— Она попыталась…

— Развести тебя? Ты знаешь, иногда я думаю — может, она любила тебя больше, чем я.

И тогда в наступающих сумерках, он возьмет ее за руку (почему-то эту сцену он видел на крыльце их дома, поздним вечером).

— Мне жаль ее. Мне уже тогда было ее жаль.

И вот, буквально в двух словах, ему приказывают покончить с Жизель.

«Теперь ты!»

Чем больше он думал об этих словах, тем более зловещими они ему казались. Андре не развелась — Николя умер. В комнате над лавкой никого, кроме нее, не было во время его агонии. Она дождалась, пока его сердце перестанет биться, и лишь потом пошла через сад позвать свекровь.

Неужели она всерьез думала о его разводе?

«Теперь ты!»

В ярости он стал выкрикивать, вцепившись в руль своей машины, даже не зная, где находится:

— Теперь ты! Теперь ты! Теперь ты! Теперь ты…

Как избавиться от этого кошмара? Пойти к Андре и твердо объявить ей:

— Я никогда не оставлю свою жену. Я люблю ее.

— А меня?

Сможет ли он ответить: «Я не люблю тебя»?

— Но ведь…

Она могла до конца выразить свою мысль, пристально глядя ему в глаза:

— Но ведь ты допустил, чтобы я убила Николя.

Он сразу подумал об этом, как и Жизель, как и многие жители городка. Это было всего лишь предположение — никто не знал, что произошло на самом деле. Возможно, она просто оставила его умирать, не оказав необходимой помощи?

Он, Тони, был здесь ни при чем.

— Андре, ты прекрасно знаешь, что…

Он не мог даже бежать от нее, уехав с семьей из Сен-Жюстена, — он еще не до конца расплатился за дом, ангар, оборудование. Он только-только начал вставать на ноги и обеспечивать семье относительный достаток.

Все это было ни на что не похоже, неправдоподобно. В конце концов он остановился перед каким-то кафе. Все так хорошо знали о его воздержанности в выпивке, что женщина, которая его обслуживала, не переставая следить за ребенком, игравшим на полу, посмотрела на него с беспокойством. Позже ее тоже вызвали как свидетеля.

Инспектора Мани трудно было смутить молчаливостью деревенских жителей, и он вызывал их для допроса столько раз, сколько ему было нужно.

— Хотите, я прочту вам свидетельские показания почтальона, относящиеся к последнему письму?

— Это лишнее.

— Вы хотите сказать, что он солгал, сказав про незакрытую дверь?

— Я ничего не хочу сказать.

— Фермер, с которым у вас была назначена встреча на то утро, позвонил, чтобы узнать — вы задерживаетесь или не приедете совсем. Жена ответила, что вы в дороге. Правильно?

— Да, конечно.

— Куда вы поехали?

— Я не помню.

— В общем-то, у вас превосходная память. В кафе «На четырех ветрах» вы выпили, и не пива, не вина, а водки. Вы очень редко употребляли алкоголь. Вы выпили подряд четыре порции, потом посмотрели на часы позади стойки и, казалось, очень удивились, что уже полдень…

Он ехал очень быстро, чтобы поспеть домой к обеду. Жизель поняла, что он выпил. В какой-то момент он разозлился на нее за это! Если он на ней женился, это не дает ей права следить за ним! Ему надоело, что за ним шпионят! Она промолчала, это правда, но уж лучше бы осыпала его упреками.

Он свободен! Он свободный человек, и нравится это его жене или нет, но он глава семейства. Он их всех содержит, он работает как вол, чтобы вытащить их из нищеты. Он отвечает за все!

Она молчала, и он на другом конце стола тоже молчал. Иногда он украдкой бросал на нее немного смущенный взгляд, в глубине души зная, что не прав. Не надо было пить.

— Ты знаешь, я не виноват. Клиентам нельзя отказывать.

— Брамбуа звонил.

Почему она заставляла его лгать? Это унижало и раздражало его.

— Я не успел заехать к нему на ферму, меня задержали в другом месте.

Теперь ты! Теперь ты! Теперь ты!

А Жизель сидела перед ним, что-то ела, стараясь не смотреть на него, чтобы не раздражать еще больше.

Чего Андре ждала от него? Что он убьет жену?

Ну вот! Наконец-то он к этому пришел. Наконец-то отважился разобраться в мыслях, которые теснились у него в голове. Не профессор ли Биго своими осторожными вопросами, которые, словно сверло, проникали глубоко внутрь, помог ему прийти к этому?

Конечно, он не стал говорить ему всего. И, против всей очевидности, продолжал отрицать наличие писем.

И, тем не менее, именно в тот день, когда он получил последнее послание, после четырех порций крепчайшей местной водки, которая обжигала горло, во время обеда с женой он задал себе этот вопрос.

Этого ли хотела от него Андре? Чтобы он убил свою жену?

Вдруг, безо всякого перехода, раздражение отступило, и он вдруг расчувствовался. Да, он виноват. Его обуяло желание попросить прощения. Он перегнулся через стол и схватил жену за руку:

— Послушай! Не сердись. Я просто слегка захмелел.

— Поспи после обеда.

— Тебе это неприятно, да?

— Нет.

— Я знаю, что да. Я плохо себя веду.

Интуиция подсказывала ему, что он ступил на опасный путь.

— Жизель, ты сердишься на меня?

— За что?

— Ты беспокоишься за меня, скажи.

— Мне бы хотелось, чтобы ты был счастлив.

— А ты думаешь, что это не так? Да? И чего мне, по-твоему, не хватает? У меня лучшая на свете жена, дочка, которая на нее похожа и которую я обожаю, красивый дом, дела идут прекрасно. Скажи, почему бы мне не быть счастливым? Ну да, у меня бывают проблемы. Если ты родился в хибарке без водопровода и электричества, не так-то просто открыть свое дело, как некоторые себе воображают. Подумай, какой путь я проделал с тех пор, как встретил тебя в Пуатье, — я был всего лишь простым рабочим.

Он говорил, говорил, возбуждаясь все сильней:

— Я самый счастливый из мужчин, Жизель, и, если кто-то утверждает обратное, передай ему от меня, что он врет. Самый счастливый из мужчин, слышишь?

Слезы брызнули у него из глаз, рыдания сдавили горло, он бегом бросился на второй этаж и заперся в ванной.

Жена никогда ему об этом не напоминала.

— Прошу прощения, господин Фальконе, что снова задаю вам этот вопрос. Это в последний раз. Вы получали письма?

Тони покачал головой, словно говоря, что ему не остается ничего другого, как отрицать. Дьем был готов к этому и повернулся к секретарю:

— Пригласите мадам Депьер.

Если Тони и вздрогнул, то едва заметно. Во всяком случае, он не выказал того волнения, какого ожидал следователь. Отчасти еще и потому, что для всего Сен-Жюстена мадам Депьер была мать Николя и никому бы в голову не пришло называть так его жену. Невестку звали Андре или, для старшего поколения, дочка Фермье.

Он недоумевал, каким образом свидетельство старухи бакалейщицы могло бы прояснить дело с письмами. Перспектива оказаться с ней лицом к лицу была ему неприятна, не более того. Он машинально встал и ждал, полуобернувшись к двери.

И вдруг, когда она открылась, он оказался лицом к лицу с Андре. Ее сопровождали адвокат, крепкий румяный человек, и один из жандармов, но он видел только ее бледное лицо, казавшееся еще бледнее из-за черного платья.

Она тоже пристально на него смотрела, совершенно спокойно, лишь улыбка смягчала черты ее лица, и казалось, она так же спокойно опять взяла над ним власть, завладела добычей.

— Здравствуй, Тони.

Ее грудной глуховатый обволакивающий голос. Он не ответил: «Здравствуй, Андре». Он не смог, да и не хотел. Только неловко кивнул ей, обернувшись к Дьему, как бы прося у него защиты.

— Снимите с нее наручники.

Все так же улыбаясь, она протянула руки жандарму, раздался так хорошо ему знакомый двойной щелчок. Когда Тони изредка встречал ее в Сен-Жюстене после смерти Николя, он не заметил, что она носит траур. В тюрьме ее лицо расплылось, она поправилась, так что одежда обтянула ее еще плотнее, впервые он увидел ее в черных чулках.

Охранник вышел, произошло минутное замешательство. Все стояли в узком кабинете, залитом солнцем. Секретарь первым сел в конце стола за свои бумаги, а толстяк, который сопровождал Андре, удивленно заметил:

— А что, моего коллеги Дюмарье нет?

— Господин Фальконе возражает против его присутствия, если только не передумает на время очной ставки. В таком случае далеко за ним ходить не придется — он мне сказал, что до шести вечера будет во дворце. Что вы решили, месье Фальконе?

Он подскочил на месте.

— Хотите, чтобы я позвал вашего адвоката?

— Зачем?

После этого Дьем и Капад отошли к окну, тихо обсуждая какие-то процедурные вопросы. Тони и Андре все еще стояли на расстоянии не более метра друг от друга. Он мог бы до нее дотронуться. Она смотрела на него глазами ребенка, который наконец получил вожделенную игрушку.

— Тони…

Андре прошептала это едва слышно, только по губам было видно, что она произнесла его имя, он же старался смотреть в сторону и вздохнул с облегчением, когда совещание закончилось и следователь предложил молодой женщине стул.

— Присаживайтесь, пожалуйста. Вы тоже, месье Фальконе. Мэтр, вот еще один стул.

Когда все расселись, Дьем порылся в своей папке и достал оттуда маленькую записную книжку в черном коленкоровом переплете, из тех, что продавались в бакалейной лавке.

— Вы узнаете этот предмет, мадам Депьер?

— Я уже говорила вам, что узнаю.

— Все правильно. Я обязан задать вам ряд вопросов, которые уже задавал раньше. Напоминаю — ваши ответы были занесены в протокол, потому повторяйте их в точности, если не хотите что-либо изменить.

Дьем держался с ней более официально, чем с Тони, почти торжественно, возможно, из-за присутствия адвоката. Листая записную книжку, он бормотал себе под нос:

— В основном здесь записи о том, что нужно купить, визиты к дантисту и портнихе. Записи относятся к прошлому году, даты ваших встреч с господином Фальконе подчеркнуты.

Тони не мог предвидеть ни того, что эта книжка сыграет такую важную роль в его деле, ни того, что он мог бы снять с себя хотя бы одно обвинение, если бы знал о ее содержании.

— В последний раз я спрашивал вас, что означают эти кружочки каждый месяц.

— Я ответила, что помечала так дни моих месячных.

Она говорила без ложной стыдливости. Несколько недель назад Тони тоже задавали весьма интимные вопросы.

— В Сен-Жюстене, — расспрашивал его Дьем, — все считали Николя бесплодным, если не импотентом, чему доказательством служит то, что после восьми лет супружества у них не было детей. Да и доктор Рике подтвердил, что он вряд ли мог иметь детей. Вы знали об этом?

— Я слышал разговоры.

— Прекрасно! Теперь вспомните все, что вы мне в подробностях рассказали о вашей встрече второго августа в отеле «Путешественник». Из ваших показаний ясно, что ни вы, ни ваша любовница никак не предохранялись от возможной беременности.

Он ничего не ответил, и судья продолжил:

— При других ваших внебрачных связях, вы вели себя так же?

— Не знаю.

— Помните ли вы некую Жанну, служанку на ферме одного из ваших клиентов? Инспектор Мани допрашивал ее, пообещав, что ее имя не будет фигурировать в деле и не будет оглашено публично. У вас трижды были с ней сексуальные отношения. В первый раз во время акта, когда она испугалась, вы прошептали ей на ухо: «Не бойся, я вовремя уйду». Из чего я могу заключить, что для вас это было привычно. Если вы будете это отрицать, я найду других свидетельниц, с которыми у вас были сношения.

— Я не отрицаю.

— В таком случае объясните, почему с Андре Депьер, и только с ней одной, вы не предпринимали ни одной из элементарных мер предосторожности?

— Она…

— Она говорила об этом?

Нет. Но в первый раз, когда он хотел выйти, она еще крепче прижала его к себе. Удивленный, он чуть было не спросил у нее: «Ты не боишься?»

Тогда на обочине дороги, у рощи Сарель, он еще мог подумать, что, вернувшись домой, Андре сделает все необходимое. Позднее, в гостинице, он убедился, что она и в мыслях этого не держала.

Хотя и не сразу, но достаточно быстро он понял связь между этим вопросом следователя и тем, в чем его обвиняли.

— Не правда ли, вы оба вели бы себя подобным образом, если бы захотели во что бы то ни стало соединить ваши судьбы? Если вы, господин Фальконе, не опасались возможных последствий, не означает ли это, что предполагаемая беременность Андре ничего не изменила бы в ходе событий? А напротив, побудила бы их ускорить?

Измученный этим допросом, он вышел, размышляя, была ли у следователя когда-нибудь в жизни любовница.

Сегодня Дьем, казалось, не собирался возвращаться к этому вопросу.

— Возле даты первое сентября я вижу крестик с цифрой один. Не объясните ли вы нам, что это значит?

Все так же хорошо владея собой, она посмотрела на судью, потом на Тони, ободрив его улыбкой.

— Это дата моего первого письма.

— Уточните, пожалуйста, кому вы писали в тот день?

— Тони, конечно.

— Зачем?

— С тех пор как мой муж приехал тогда, второго августа, в Триан, я поняла, что у него возникли подозрения, и боялась приходить к Венсану.

— Вы больше не подавали условного сигнала?

— Нет. Тони был очень испуган, увидев Николя на Вокзальной площади. Я не хотела, чтобы он изводил себя, драматизируя ситуацию.

— Что вы под этим подразумеваете?

— Он мог подумать, что между мной и Николя происходят бурные сцены, или что мой муж нажаловался матери и меня держат в черном теле, или не знаю, что еще он мог вообразить. А между тем я нашла вполне убедительное объяснение, почему оказалась в отеле.

— Вы помните, что вы написали?

— Прекрасно помню. «Все хорошо». И добавила: «Не бойся».

Дьем повернулся к Тони:

— Вы все еще отрицаете, месье Фальконе?

Андре смотрела на него с удивлением:

— Почему ты отрицаешь? Ты получил мои письма?

Он уже ничего не понимал. Неужели она не чует ловушки, которую ей расставляют?

— Продолжим. Возможно, вы скоро передумаете. Второй крестик, на этот раз напротив двадцать пятого сентября. Что было во втором письме?

Ей не нужно было долго вспоминать — она помнила эти письма наизусть, как помнила каждое слово, произнесенное в голубой комнате вечером второго августа.

— Это было всего лишь приветствие: «Помню. Люблю».

— Заметьте, что, согласно вашим собственным воспоминаниям, вы не написали «Помню о тебе».

— Нет. Я не забыла.

— О чем вы не забыли?

— О нашей любви. О наших клятвах.

— Десятого октября, то есть за двадцать дней до смерти вашего мужа. Во время предыдущего допроса вы предоставили текст последнего письма: «До скорой встречи. Люблю тебя». Что вы подразумевали под «скорой встречей»?

По-прежнему уверенная в себе, она приободрила Тони взглядом:

— Что скоро мы снова сможем возобновить наши встречи.

— Почему?

— Я так хорошо все устроила, что Николя совершенно забыл о своих подозрениях.

— А может быть, вы просто знали, что жить ему осталось недолго?

— Я уже дважды вам отвечала на этот вопрос. Это был тяжело больной человек, он мог и прожить еще много лет, и умереть внезапно. Доктор Рике говорил нам со свекровью об этом как раз за несколько дней до его смерти.

— По какому поводу?

— По поводу приступа. Они становились все более частыми, а его желудок все хуже принимал пищу.

С изумлением Тони слушал все это. Временами он подозревал всех вокруг, включая Андре и ее адвоката, который одобрительно кивал, что они сговорились разыграть перед ним комедию.

Он почти готов был сам задать вопросы, которые следователь должен был бы задать, но почему-то тщательно обходил.

— Мы подошли к двадцать девятому декабря. Приближается Новый год. И снова маленький крестик в вашей записной книжке.

Даже не ожидая вопроса, Андре выдала текст своего послания:

— Счастливого нам года.

С ноткой гордости в голосе она добавила:

— Я долго думала, возможно, это и не совсем грамотно, но я хотела подчеркнуть, что этот год будет нашим.

— Что разумели вы под этим?

— Вы же помните, что Николя умер?

Она заговорила об этом сама, и так естественно, с тем же пугающим спокойствием.

— Вы хотите сказать, что стали свободны?

— Да, само собой.

— И что уже ничто не могло помешать наступающему году стать действительно вашим — вашим и Тони?

Она подтвердила это еще спокойнее, чем раньше. И снова Дьем, вместо того чтобы припереть его к стенке, не стал настаивать и взял другую записную книжку, похожую на первую.

Тони только сейчас вдруг понял, что не он один за последние два месяца провел много часов в этом кабинете. Конечно, от своего адвоката он знал, что Андре арестовали через десять или двенадцать дней после него. Стало быть, ее тоже неизбежно допрашивали. Но он воспринимал это как бы теоретически — он не подумал о том, что ее ответы могли иметь такое значение, даже большее, чем его собственные.

— Нам остается последнее письмо, Мадам Депьер, самое короткое, но и самое многозначительное, там всего два слова.

Андре выпалила, словно бросая вызов:

— Теперь ты!

— Не могли бы вы нам объяснить, что вы под этим подразумевали?

— Вы находите, что это недостаточно ясно? Вы сами сказали: я была свободна. Как только траур закончится…

— Одну минуту! Вы из-за траура не возобновили ваших свиданий после смерти мужа?

— Отчасти. Отчасти еще и потому, что была в распрях со свекровью и, если бы дело дошло до суда, наша связь могла бы нам повредить.

— Следовательно, вы не вывешивали полотенце после дня Всех святых?

— Только однажды.

— Ваш любовник пришел на свидание?

— Нет.

— Вы поднимались в комнату?

Безо всякого стыда она уточнила:

— Я разделась, как обычно, уверенная, что он придет.

— Вы хотели с ним поговорить?

— Если бы я хотела с ним поговорить, я не стала бы раздеваться догола.

— Разве вам нечего было обсуждать?

— Что обсуждать?

— Ну, например, как ему в свою очередь освободиться.

— Это было решено уже давно.

— Еще второго августа?

— Это была не первая встреча.

— Вы договорились, что он разведется?

— Я не уверена, что слово «развод» прозвучало, но я поняла это именно так.

— Слышите, Фальконе?

Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами:

— Ты им ничего не сказал? — Потом, обращаясь к судье: — Я не вижу здесь ничего необычного. Люди разводятся каждый день. Мы любили друг друга. Я любила его еще девочкой и вышла замуж за Николя только потому, что Тони уехал и я была уверена, что он никогда не вернется. Когда мы снова встретились, мы оба поняли, что созданы друг для друга.

Он хотел протестовать, хотел встать и громко крикнуть: «Нет! Нет! И нет! Прекратите! Это все ложь! Все подстроено!»

Но он сидел молча, слишком удивленный, чтобы вмешаться. Неужели она вправду так думала? Она говорила так просто, безо всякого пафоса, словно все это было естественно, словно не было никакой драмы, никакой загадки.

— Значит, когда вы написали ему: «Теперь ты!», вы имели в виду…

— Что я его жду. Что настала его очередь сделать все, что нужно…

— То есть развестись?

Может быть, нарочно она немного поколебалась, перед тем как обронить:

— Да.

Следователь бросил на Тони заговорщицкий взгляд, перед тем как задать Андре следующий вопрос, словно говоря: «Слушайте внимательно, вам это должно быть интересно».

Ровным голосом, без тени иронии или издевательства, он спросил:

— Вы не подумали, какой удар вы нанесете Жизель Фальконе?

— Она бы скоро утешилась.

— Откуда вы знаете? Она что, не любила своего мужа?

— Не так, как я. Такие женщины не способны на настоящую любовь.

— А дочь?

— Вот именно! Она бы ею и утешилась, и, если бы им платили небольшую ренту, они бы жили и горя не знали.

— Слышите, Фальконе?

Следователь, вероятно, пожалел, что зашел так далеко, потому что лицо Тони стало страшным, почти нечеловеческим от боли и ненависти. Он медленно поднялся со своего стула — черты застыли, взгляд остановился, словно у сомнамбулы.

Кулаки его сжимались и разжимались, руки казались слишком длинными. Толстый адвокат, обернувшись из любопытства, бросился между ним и своей клиенткой.

Дьем жестом отдал приказ секретарю, который уже бежал к двери.

Казалось, эта сцена продолжалась очень долго, на самом деле прошло всего лишь несколько секунд. Вбежали жандармы, и один из них быстро надел на Тони наручники, ожидая дальнейших приказаний. Следователь колебался, переводя взгляд со своего подозреваемого на Андре, которая не теряла самообладания и казалась всего лишь удивленной.

— Тони, я не пойму, почему ты…

Но по знаку Дьема ее увели. Адвокат крепко держал ее под руку, подталкивая к двери. Она все же успела обернуться и бросить:

— Ты же помнишь, ты сам говорил…

Дверь захлопнулась, и никто не услышал продолжения.

— Извините меня, Фальконе. Я был обязан. Через несколько минут, как только путь освободится, вас отведут в камеру.

Тем же вечером Дьем говорил жене, заканчивая ужин:

— Сегодня я провел самую ужасную очную ставку за все время моей службы, и не дай мне Бог провести еще такую же.

Тони же в своей камере всю ночь не сомкнул глаз.

ГЛАВА VI

Два дня он провел в каком-то отупении, из которого его выводили лишь недолгие приступы гнева — тогда он начинал метаться по своей камере, готовый разбить голову о стены.

Были выходные дни, и, вероятно, все уехали за город.

Как ни странно, он с самого начала приспособился к тюремной жизни, не возражая ни против распорядка, ни против инструкций, данных его охранникам.

Лишь на третий день он почувствовал себя брошенным. Никто не приходил к нему. Никто не собирался отвозить его на допросы во Дворец правосудия. Он нетерпеливо прислушивался к шагам по коридору, вскакивая каждый раз, когда они останавливались возле его камеры.

Лишь потом он осознал, что и улица была пустынна, на ней не было почти никакого движения, и только к четырем часам дня один из охранников сказал, что понедельник — праздничный день.

Во вторник в десять часов утра в его камеру проводили мэтра Демарье, у которого в выходные якобы случился солнечный удар. Тот долго выкладывал бумаги из своего портфеля, прежде чем как следует расположиться, предложить ему сигарету и зажечь свою.

— Вам эти три дня не показались слишком долгими?

Он кашлянул, потому что Тони не потрудился ответить и был не в лучшем расположении духа для продолжения разговора.

— Я получил копию протокола вашего последнего допроса и вашей очной ставки с Андре Депьер.

Верил ли он сам в невиновность своего клиента? Или он еще не составил определенного мнения?

— Я бы солгал, сказав, что это хорошо для нас. Эта история с письмами — просто катастрофа, и она произведет на присяжных еще худшее впечатление из-за того, что вы все отрицали. Депьер верно передала их содержание?

— Да.

— Мне бы хотелось, чтобы вы искренне ответили на один вопрос. Когда вы упорствовали, против всякой очевидности отрицая существование этих писем, вы хотели этим снять обвинения со своей любовницы или считали эти послания опасными для вас?

Зачем пытаться объяснить все снова? Люди склонны думать, что все могут мотивировать свои поступки при любых обстоятельствах. Когда впервые заговорили об этих письмах, ему просто в голову не пришло, что будут допрашивать почтальона.

Потребовались недели, чтобы он составил представление о неустанной деятельности инспектора Мани и его сотрудников, о том, сколько людей они день за днем допрашивали пока те наконец не заговорили.

Оставался ли хоть один житель Сен-Жюстена, хоть один окрестный фермер или завсегдатай ярмарок, особенно ярмарки в Триане, кто не сказал бы своего слова?

Вмешались и журналисты, и в итоге газеты печатали целые колонки признаний.

— Я виделся накоротке с Дьемом, и он сказал мне, что вы очень тяжело перенесли эту очную ставку. Кажется, под конец вы даже потеряли свое обычное хладнокровие. Андре же, наоборот, продемонстрировала спокойствие и уверенность. Полагаю, она будет держаться этой линии поведения и на суде.

Демарье старался вывести его из апатии.

— Я постарался узнать мнение следователя, хотя оно, возможно, и не будет решающим, когда следствие закончится. Он не скрывает своей симпатии к вам. Однако я готов поклясться, что за эти два месяца он так и не сумел составить о вас определенное мнение.

Зачем опять эта болтовня и ничего не значащие слова?

— Да, кстати, я, совершенно случайно, встретил Биго у друзей за бриджем. Он отвел меня в сторону и рассказал об одном довольно любопытном открытии, которое было сделано, к сожалению, слишком поздно. Вы показали, что с Андре не предпринимали мер предосторожности, как с другими женщинами, она со своей стороны тоже ничего не делала, то есть вы ни о чем не беспокоились, из чего присяжные должны заключить, что вы не боялись сделать ей ребенка.

Тони слушал, с любопытством ожидая продолжения.

— Вы знаете, что Андре отмечала в записной книжке даты своих месячных. Биго из любопытства сравнил их с датами ваших свиданий в Триане за все одиннадцать месяцев. Ни Дьем, ни я, признаюсь, об этом не подумали. И знаете, на какие дни они выпадали? Неизменно, без единого исключения, на дни, когда ваша любовница не могла забеременеть. Эта деталь могла бы говорить в вашу пользу, если бы вы не сделали предыдущих признаний. Я, конечно же, воспользуюсь этим аргументом, но он уже не будет иметь такого веса.

Тони снова впал в апатию, и адвокат не стал настаивать.

— Думаю, сегодня вечером вас повезут во Дворец правосудия.

— Ее тоже?

— Нет. На этот раз вы будете один. Вы по-прежнему не хотите, чтобы я присутствовал?

А зачем? Демарье такой же, как и все — он понимает не больше остальных. Его вмешательство могло только осложнить дело еще больше. Тони, однако, было приятно, что он понравился следователю.

Он встретился с ним в три часа в его кабинете. Моросило, и в углу стоял мокрый зонтик, скорее всего, секретаря, потому что Дьем приезжал в суд на своем черном «ситроене».

У следователя не было солнечного удара, он прямо признался:

— Я воспользовался этим затянувшимся уик-эндом, чтобы еще раз тщательно изучить дело. Как вы себя чувствуете, Фальконе? Предупреждаю, сегодняшний допрос может затянуться, потому что мы подошли к среде, семнадцатому февраля. Могли бы вы мне рассказать как можно подробнее о том, как провели этот день?

Он был готов к этому. Каждый раз, когда его привозили во дворец, он удивлялся, что его все не спрашивали об этом.

Семнадцатого февраля наступил конец, конец всему, конец, которого он никак не мог предвидеть, даже в кошмарных снах, и который, тем не менее, теперь казался ему логичным и неизбежным.

— Хотите, я вам помогу? Буду задавать конкретные вопросы?

Тони кивнул, не зная, с чего начать.

— Ваша жена встала утром как обычно?

— Немного раньше. Во вторник все утро шел дождь, и белье просохло только к вечеру. Она собиралась весь день гладить.

— А вы?

— Я спустился в половине седьмого.

— Вы завтракали вдвоем? Говорили о том, с кем вам предстоит встретиться днем? Постарайтесь быть точным.

Дьем разложил перед ним протоколы прежних допросов, самых первых, когда его по очереди допрашивали лейтенант жандармерии Триана, Гастон Жорис, с которым он частенько сидел за аперитивом у своего брата, и инспектор Мани, корсиканец по происхождению.

— Я еще накануне сказал ей, что мне предстоит тяжелый день, что я не приеду к обеду и, возможно, опоздаю к ужину.

— Вы подробно рассказали, что собираетесь делать?

— Я сказал только, что поеду на ярмарку в Амбасе, где меня ждали клиенты, и что нужно кое-что отремонтировать в Болин-сюр-Сьевр.

— Далековато от вас, не правда ли?

— Болин находится всего в тридцати пяти километрах от Сен-Жюстена, а я уже начал расширять круг своих клиентов.

— Вы знали уже тогда, что это неправда?

— Это не было полной ложью.

— В семь часов вы поднялись наверх разбудить дочь. Вы часто это делали?

— Почти каждое утро. Я будил ее перед тем, как приступить к утреннему туалету.

— Вы выбрали свой лучший синий костюм, который надевали по воскресеньям.

— Из-за моей встречи в Пуатье. Я должен был выглядеть респектабельно в глазах Гарсиа.

— Мы поговорим о нем позже. Когда вы спустились, ваша дочь была на кухне и собиралась в школу. Перед тем как отправиться в Амбас и Болин-сюр-Сьевр, вы должны были заехать на почту и на вокзал, где вас ждала посылка.

— Да, поршень, который я заказал для моего клиента из Болина.

Два-три раза он машинально взглянул на пустой стул перед столом следователя, и Дьем в конце концов догадался, что на прошлой неделе там сидела Андре.

Этот совершенно обыкновенный стул, который так и стоял там с пятницы, казалось, раздражал Тони, и следователь, расхаживая по кабинету, переставил его к стене.

— Вы предложили дочке отвезти ее в школу на грузовичке.

— Да.

— Это было исключением из правил? Была ли у вас причина быть особенно нежным с ней в то утро?

— Нет.

— Вы спросили у жены, надо ли что-нибудь купить в деревне?

— Нет. Я говорил об этом инспектору. Я уже вышел на крыльцо, когда Жизель меня окликнула: «Ты не мог бы зайти в бакалейную лавку купить килограмм сахара и два пакета стирального порошка? Тогда мне не нужно будет одеваться». Это ее точные слова.

— Такое бывало часто?

Так ли уж необходимо вновь обсуждать все детали их хозяйства? Он уже говорил об этом с Мани. Как и в любой семье, почти каждый день приходилось что-нибудь покупать, например, у мясника или колбасника. Но Жизель старалась не посылать его в эти лавки, потому что там почти всегда приходилось ждать.

— Это не мужское дело, — говорила она.

В ту среду ей хотелось поскорее начать гладить. Накануне они ели жаркое, и его хватило бы на обед, поэтому за мясом идти было не нужно, значит, покупки можно сделать только в одной лавке.

— Следовательно, вы уехали вместе с дочерью.

Он словно вновь увидел в зеркальце Жизель, как она стояла на крыльце, вытирая руки о фартук.

— Вы отвезли Мариан в школу и поехали на почту. Дальше?

— Я поехал в бакалейную лавку.

— Сколько времени вы там не появлялись?

— Наверное, месяца два.

— Вы не заходили туда после получения того письма, где было всего лишь два слова: «Теперь ты»?

— Нет.

— Вы были взволнованы, месье Фальконе?

— Нет. Мне просто не хотелось встречаться с Андре, особенно у всех на глазах.

— Вы боялись себя выдать?

— Я чувствовал себя не в своей тарелке.

— Кто был в лавке, когда вы вошли?

— Я помню, что там были какой-то мальчик, на которого я не обратил внимания, одна из сестер Молар и старуха, которую все зовут Поварешкой.

— Старая мадам Депьер была там?

— Я ее не видел.

— Вы дожидались своей очереди?

— Нет. Андре сразу меня спросила: «Что ты хочешь, Тони?»

— Она обслужила вас раньше других? И никто не протестовал?

— Это нормально. Почти везде мужчин обслуживают в первую очередь.

— «Килограмм сахара и два пакета стирального порошка».

— Она взяла все это с полок и сказала: «Подожди минуту. Я получила сливовый джем, который твоя жена спрашивала у меня еще две недели назад». Скрылась в подсобке и вернулась с банкой того джема, какой я обычно видел у себя дома.

— Ее долго не было?

— Не так чтобы очень.

— Минуту? Две?

— Мне показалось, недолго.

— Столько, сколько требуется, чтобы взять банку и принести ее в магазин? Или чтобы поискать ее среди нагромождения других товаров?

— Не могу сказать точно. Я не знаю.

— Андре Депьер была взволнована?

— Я старался не смотреть на нее.

— Тем не менее вы ее видели. И слышали ее голос.

— Я думаю, что она была очень рада меня видеть.

— Она больше вам ничего не сказала?

— Когда я уже выходил, она крикнула мне вдогонку: «Удачного дня, Тони!»

— Ее тон показался вам естественным?

— Тогда я не обратил внимания. Это был совершенно обычный день.

— А потом? Вы думали об этом после того, что произошло?

— Возможно, голос был нежнее обычного.

— Андре случалось раньше выказывать вам нежность?

Надо было говорить правду.

— Да. Не знаю, как объяснить. Примерно так я иногда разговаривал с Мариан.

— С материнской нежностью?

— Нет, это не совсем то слово. Скорее в ней было что-то покровительственное.

— Смотрите, вот первое совпадение: жена посылает вас в лавку, что бывало не так часто, вместо того чтобы пойти самой. Второе совпадение: джема, который ела только она одна, не было в магазине уже две недели. И в этот день как раз поступает товар, и вам вручают баночку. Третье совпадение, которое инспектор Мани не преминул подчеркнуть: в тот день вы пошли не прямо домой, а поехали на вокзал.

— Я заказал поршень с курьерским и…

— Это еще не все. Вокзал в Сен-Жюстене, как и большинство зданий, имеет четыре фасада — один выходит на пути, в противоположном — вход для пассажиров, в третьем, с левой стороны находится дверь в кабинет начальника вокзала, у четвертого, северного, нет ни окна, ни двери. Это совершенно глухая стена, и именно там вы и поставили свой грузовичок.

— Если вы там были, то должны знать, что это самое подходящее место.

— Начальник вокзала, занятый расписанием поездов, отправил вас искать посылку в грузовое отделение.

— Все так делали.

— Сколько времени вы оставались на вокзале или возле него?

— Я не смотрел на часы. Несколько минут.

— Начальник вокзала утверждает, что слышал, как вы отъезжаете, спустя довольно продолжительное время.

— Я хотел убедиться, что мне прислали тот самый поршень, потому что часто случаются ошибки.

— Вы развернули упаковку?

— Да.

— В машине?

— Да.

— Где никто не мог вас увидеть? Еще одно совпадение. Вернувшись домой, вы положили покупки на кухонный стол. Ваша жена в это время была в саду. Она снимала развешанное белье и складывала его в корзину. Вы подошли к ней? Поцеловали ее перед уходом?

— У нас не было такой привычки — я же уезжал ненадолго. Я просто крикнул ей с порога: «До вечера!»

— Вы не сказали ей, что привезли джем?

— Зачем? Она нашла бы его на столе.

— Вы не задерживались в кухне?

— В последний момент я увидел кофеварку на огне и налил себе чашку кофе.

— Если я не ошибаюсь, то это по крайней мере пятое совпадение.

Почему Дьем так настаивал на этих совпадениях? Тони ничего не мог тут поделать. Может быть, они хотели, чтобы он начал возмущаться и протестовать? Это был пройденный этап, и теперь он равнодушно отвечал на вопросы. Сегодняшний день был такой же хмурый и мрачный, как и то семнадцатое февраля — низкое серое небо, тусклый свет, деревня, казавшаяся пустой, лужи после недавнего дождя.

— Почему вы поехали через Триан?

— Потому что мне было так удобнее.

— У вас не было другой причины?

— Я хотел поговорить с братом.

— Посоветоваться с ним? Вам и раньше случалось, хоть вы и старше, просить у него совета?

— Я часто говорил с ним о своих делах. Кроме того, он один был в курсе моих неприятностей с Андре.

— Вы считаете, что у вас были неприятности?

— Меня раздражали эти письма.

— Не слишком ли мягко вы выразились после того, в чем вы признались Мани?

— Предположим, они испугали меня.

— И вы приняли решение? Об этом вы совещались с Венсаном? Пока вы беседовали с ним, господин Фальконе, ваша невестка вышла за покупками, а Франсуаза убирала комнаты на втором этаже.

— Как и всегда по утрам. Когда я зашел в кафе, Венсана тоже там не было. Я услышал звон бутылок в подвале и увидел открытый люк за кассой. Брат доставал вино на день, и я подождал, пока он поднимется.

— Вы его не окликнули?

— Мне не хотелось ему мешать, а время еще было. Я сел у окна и стал размышлять, о чем я буду говорить с Гарсиа.

— Вы пришли посоветоваться с братом, но решение уже было принято?

— В какой-то степени.

— Объясните.

— Я предвидел, что Гарсиа будет колебаться, потому что он очень осторожен и его легко испугать. То есть для меня это была игра в орлянку.

— Вы были готовы разыграть свое будущее и будущее вашей семьи в орлянку?

— Именно так. Если бы Гарсиа согласился — я продал бы, если бы он отказался от этого предприятия, я бы остался.

— А какова роль вашего брата во всем этом?

— Я хотел поставить его в известность.

— Свидетелей нет — не было даже вашей невестки, так что никто, кроме Венсана и вас, не может рассказать нам об этой беседе. Вы очень дружны, не правда ли?

Тони вдруг вспомнились времена, когда он водил брата в школу, они шли по дороге то разбухшей от грязи, то заледеневшей, в тяжелых непромокаемых плащах. Зимой они уходили и возвращались по темноте. Бывало, уставший Венсан еле волочил ноги в своих подбитых гвоздями ботинках, и приходилось буквально тащить его. На перемене Тони издалека присматривал за братом, а когда они возвращались в Буазель, готовил ему бутерброды, поджидая отца.

Но о таких простых вещах не расскажешь, это надо пережить самому. Откуда Дьему было знать.

Венсан, конечно, был ему ближе всех, а тот со своей стороны был ему признателен за то, что он не строил из себя старшего. Итальянский еще больше объединял их, потому что напоминал о детстве и о матери, с которой они говорили только на этом языке.

— Боюсь, если я останусь, мне не будет покоя.

— Сегодня утром она тебе ничего не сказала?

— Мы были не одни в магазине, думаю, через два-три дня я получу очередное письмо и одному Богу ведомо, что в нем будет.

— Как ты объяснишь все Жизель?

— Еще не думал. Если я ей скажу что здесь мало возможностей для расширения дела, она мне поверит.

Они выпили по стаканчику вермута, каждый со своей стороны стойки, потом пришел поставщик лимонада, и Тони направился к двери, оставшейся открытой.

— Бог в помощь! — бросил ему вслед Венсан.

Дьему не верилось, что эта встреча прошла так просто, возможно, из-за того, что оба брата с детства привыкли к трудностям.

— Он не попытался вас разубедить?

— Наоборот. Мне показалось, он вздохнул с облегчением. Он с самого начала смотрел неодобрительно на мои отношения с Андре.

— Продолжайте ваш рассказ об этом дне.

— Я совсем недолго задержался на ярмарке в Амбасе, которая оказалась всего лишь мелкой зимней ярмаркой, и, раздав несколько проспектов, поехал в Болин-сюр-Сьевр, где сразу пошел к моему клиенту.

— Одну минуту. Жена знала, как его зовут?

— Не помню, говорил ли я ей.

— Когда вы вот так разъезжали по окрестностям, вы не говорили ей, где вы будете, чтобы она могла вас найти?

— Не всегда. Когда я ездил по ярмаркам, все было просто — я всегда ходил в одни и те же кафе, что же касается фермеров, то она приблизительно знала мои маршруты и могла позвонить.

— Вы не сказали ей про Пуатье?

— Нет.

— Почему?

— Потому что ничего еще не было окончательно решено и я не хотел ее напрасно волновать.

— Вам не приходила в голову мысль просто сказать ей правду и признаться, насколько вам в тягость связь с Андре Депьер? Если, как вы утверждаете, эта связь закончилась, то не было ли это наилучшим решением вопроса? Вы не подумали об этом?

Нет. Может быть, его ответ и казался смешным, но это была правда.

— Мой клиент из Болин-сюр-Сьевр, богатый фермер по фамилии Дамбуа, пригласил меня к обеду, к двум часам я уже управился с работой и не спеша направился в Пуатье. — Каким образом вы договорились о встрече с вашим другом Гарсиа?

— В предыдущую субботу я написал ему, что буду ждать его на выходе из мастерских. Гарсиа был старшим мастером, когда я работал в центральном депо. Он лет на десять постарше меня, у него трое детей, один сын уже учится в лицее.

— Продолжайте.

— Я приехал намного раньше назначенного времени и, конечно, мог пройти в сборочный цех, но тогда было бы не избежать разговоров с моими прежними товарищами, а мне этого не хотелось. Мастерские расположены в двух километрах от города, по дороге на Ангулем. Я доехал до Пуатье и зашел в кинотеатр новостей.

— Когда вы оттуда вышли?

— В половине пятого.

— А когда расстались с братом?

— Незадолго до десяти.

— То есть, вопреки обыкновению, с десяти часов утра и до половины пятого вечера ни ваша жена, ни кто-либо другой не знали, где вас найти?

— Меня это не слишком волновало.

— А если бы, допустим, с вашей дочерью что-нибудь случилось… Ладно! Вы отправились ждать Гарсиа на выходе из мастерской.

— Да. Его заинтересовало мое письмо. Мы хотели пойти в кафе напротив, но там было очень много знакомых. Гарсиа на своем мотоцикле поехал за мной до города, до пивной «Глоб».

— И снова никто не знал, что вы находитесь в пивной «Глоб»? Даже ваш брат?

— Нет. Мы поговорили с Гарсиа о семейных делах, потом перешли к делу.

— Вы ему сказали, почему хотите уехать из Сен-Жюстена?

— Только дал понять, что из-за женщины. Я знал, что у него были сбережения и он собирался открыть свое дело. Я предлагал ему раскрученное дело, готовый дом, ангар, инструменты, не говоря уж о весьма неплохой клиентуре.

— И он клюнул?

— Он не дал мне окончательного ответа. Гарсиа попросил неделю на размышление, в основном чтобы посоветоваться с женой и старшим сыном. Больше всего его удручало то, что придется уехать из Пуатье, а сыну уйти из лицея — он хорошо учился, у него были там друзья. Я сказал ему, что в Триане есть хороший коллеж. Он ответил: «Каждый день пилить пятнадцать километров туда и столько же обратно, или придется отдать его в интернат!»

— Сколько времени продолжался ваш разговор?

— Около семи Гарсиа предложил пойти к нему, но я сказал, что меня ждет жена. — Каковы были ваши планы на тот случай, если бы на следующей неделе Гарсиа дал свое согласие?

— Я бы попросил у компании место представителя на севере или на востоке, например в Эльзасе, как можно дальше от Сен-Жюстена. И мне бы не отказали, потому что я был на хорошем счету. Возможно, со временем я бы снова открыл свое дело.

— И вы бы оставили отца одного в Ла-Буазеле?

— Венсан был неподалеку.

— Хотите немного отдохнуть, господин Фальконе?

— Можно открыть окно?

Ему не хватало воздуха. С самого начала этого допроса, такого обычного на первый взгляд, он чувствовал, что задыхается. Было что-то нереальное и угрожающее в этих вопросах и ответах, которые просто перечисляли события, но на самом деле имели отношение к драме, которую невозможно было и вообразить.

— Сигарету?

Он закурил, встал, глядя на улицу, на окна напротив, на мокрые крыши. Если бы это было в последний раз! Но даже если Дьем больше не вернется к этой теме, все равно придется все заново рассказывать на суде.

Тони снова сел, покорившись судьбе.

— Мы почти добрались до конца, Фальконе.

Он кивнул, грустно улыбнувшись следователю, в котором, ему казалось, он угадывал некоторое сочувствие.

— Вы поехали прямо в Сен-Жюстен, нигде не останавливаясь?

— Мне вдруг захотелось оказаться дома, увидеть жену и дочь. Думаю, я ехал очень быстро. Обычно на эту дорогу уходит часа полтора, а я доехал меньше чем за час.

— Вы пили с Гарсиа?

— Он выпил два аперитива, а я один вермут.

— Как и с братом.

— Да.

— Вы проезжали мимо его дома и даже не вышли рассказать ему о результатах поездки и переговоров?

— Нет. К тому же в это время в кафе обычно много народу, и Венсан наверняка был занят.

— К этому времени уже стемнело. Вы издалека увидели огни Сен-Жюстена. Вас ничего не удивило?

— Меня насторожило, что все окна моего дома освещены, чего никогда не бывало, и я понял, что случилось несчастье.

— О чем вы подумали?

— О дочери.

— Не о жене?

— Естественно, Мариан казалась мне более слабой, и несчастье скорее могло произойти с ней.

— Вы не стали ставить машину в ангар и остановили ее в двадцати метрах от дома.

— Возле нашей ограды столпилось половина деревни, и я понял, что на самом деле случилась беда.

— Вам пришлось продираться сквозь толпу.

— Она расступалась, когда я шел, но на меня смотрели не с жалостью, а со злостью, чего я никак не мог понять. Кузнец, толстяк Дидье в кожаном фартуке, даже встал у меня на пути, уперев руки в бока, и плюнул мне на ботинки. Я шел через лужайку и слышал за собой угрожающий ропот. Дверь открылась сама собой, не успел я к ней прикоснуться, и меня встретил жандарм, которого я знал в лицо, я часто встречал его в Триане.

«Сюда!» — сказал он мне, указав на дверь моего кабинета.

Там я увидел бригадира Лангре, который сидел за моим столом. Вместо того чтобы назвать меня Тони, как обычно, он прорычал: «Сядь там, скотина». Я закричал: «Где моя жена? Где дочь?» — а он ответил: «Ты не хуже меня знаешь, где твоя жена!»

Тони замолчал. Он не мог говорить. Он не больше волновался, стал даже слишком спокоен. Дьем не торопил его, а секретарь внимательно изучал кончик своего карандаша.

— Не помню, господин следователь. Все смешалось. В какой-то момент Лангр мне сообщил, что Мариан забрали сестры Молар, и я перестал о ней беспокоиться.

«Скажи лучше, что ты не думал застать их в живых! Поганый иностранец! Падаль!»

— Он встал, и я понял, что он только ждет случая меня ударить. Я все время повторял: «Где моя жена?»

«В Триане, в больнице, если ты еще не догадался».

Потом, посмотрев на часы, он сказал: «Если только она еще жива. Мы скоро узнаем об этом. Где ты был весь день? Ты скрывался, а? Ты не хотел этого видеть? Все думали, что ты уже слинял и не вернешься».

«С Жизель что-то случилось?»

«Случилось? Ты что? Ты убил ее и сделал все, чтобы не присутствовать при ее агонии».

Прибыла машина лейтенанта жандармерии.

— И что он говорит? — спросил он у бригадира.

— Разыгрывает из себя невинного, как я и предполагал. Эти итальянцы такие вруны. Послушать его, так он и представления не имеет о том, что здесь произошло.

Лейтенант испытывал к нему не больше симпатии, чем его подчиненный, но старался сохранять хладнокровие.

— Откуда вы приехали?

— Из Пуатье.

— Где вы были весь день? Вас искали повсюду.

— В котором часу?

— Начиная с половины пятого.

— А что случилось в половине пятого?

— Нам позвонил доктор Рике.

Тони совсем растерялся:

— Скажите, лейтенант, что произошло? С моей женой случилось несчастье?

Лейтенант Жорис посмотрел ему в глаза:

— Зачем вы разыгрываете комедию?

— Нет, клянусь каждым волосом на голове моей дочери! Бога ради, скажите, что с моей женой? Она жива?

Тот взглянул на часы:

— Она была жива еще сорок пять минут назад. Я был с ней до последнего.

— Она умерла!

Он не мог в это поверить. Дом был наполнен посторонними звуками, на втором этаже слышались тяжелые шаги.

— Что делают в моем доме все эти люди?

— Они производят обыск, хотя мы уже нашли, что искали.

— Я хочу увидеть свою жену.

— Вы будете делать то, что мы прикажем. С этого момента вы арестованы, Антуан Фальконе.

— В чем меня обвиняют?

— Вопросы здесь задаю я.

Совершенно раздавленный, он сидел, обхватив голову руками. По-прежнему ничего толком не понимая, он был вынужден рассказывать в подробностях, как провел день с самого утра.

— Вы признаетесь, что принесли эту банку с джемом?

— Да, конечно.

— Жена вас об этом просила?

— Нет. Она просила купить сахар и стиральный порошок. Эту банку дала мне Андре Депьер, сказав, что Жизель спрашивала о нем еще две недели назад.

— Вы поехали домой прямо из лавки?

Он заезжал на вокзал… Осматривал поршень…

— Это именно та банка?

Ему сунули ее прямо под нос. Банка была открыта и почти наполовину пуста.

— Думаю, да. Этикетка та же самая.

— Вы сами лично вручили ее жене?

— Я поставил ее на стол в кухне.

— И ничего не сказали?

— Нет. Жена была занята — она снимала белье в саду. — Когда в последний раз вы заходили в ангар?

— Утром, около восьми, чтобы взять машину.

— Вы оттуда ничего не захватили? Вы были один?

— Дочка ждала меня возле дома.

Все это было так недавно и так давно! Весь тот день, со всеми событиями вдруг стал нереальным.

— Вы узнаете это, Фальконе?

Он смотрел на знакомую коробку, которая уже года четыре стояла на самой верхней полке в ангаре.

— Наверное, это моя. Да, точно.

— Что в этой коробке?

— Яд.

— Вам известно, какой именно?

— Мышьяк или стрихнин. Она появилась еще в первый год, когда мы только обосновались здесь. На месте ангара раньше были очистные сооружения, и мясник сбрасывал туда отходы с бойни. Туда стали ходить крысы, и мадам Депьер…

— Минуту! Которая? Старая или молодая?

— Мать. Она дала мне такой же яд, какой она продает всем фермерам. Я даже не помню теперь, что это…

— Это стрихнин. Сколько вы подмешали его в джем?

Тони не сошел с ума. Он даже не закричал, но так сильно сжал челюсти, что сломал зуб.

— В котором часу обычно ваша жена ела джем?

Он был почти как помешанный, но ему удалось выговорить:

— Около десяти часов.

С тех пор как они поселились в деревне, и приходилось рано вставать, у Жизель вошло в привычку перекусывать до полудня. Пока Мариан не ходила в школу, они лакомились вместе. Теперь она еще раз полдничала, когда Мариан возвращалась из школы.

— Значит, вы знали об этом!

— О чем?

— Что она будет есть джем в десять часов? Вы знали, какова смертельная доза стрихнина? Два сантиграмма. Вам, без сомнения, было известно, что яд начинает действовать через десять-пятнадцать минут и начинаются первые конвульсии. Где вы были в десять часов?

— Я выходил от брата.

— Ваша жена лежала в это время на полу в кухне и оставалась там без помощи, пока не пришла из школы ваша дочь, у которой уроки заканчиваются в четыре. То есть она агонизировала в течение шести часов, прежде чем ей пришли на помощь. Не правда ли, все было хорошо организовано?

— Вы сказали — она умерла?

— Да, Фальконе. Не думаю, что вы этого не знали. Вполне возможно, после первого приступа наступило некоторое облегчение, как полагает доктор Рике. Не знаю, почему она не позвала на помощь. Впоследствии, когда конвульсии возобновились, спасти ее уже было невозможно. Вернувшись из школы немногим позднее четырех, ваша дочь обнаружила мать лежащей на полу в таком состоянии, которое я бы предпочел вам не описывать. Она выбежала из дома и, совершенно обезумев, стала изо всех сил стучаться в дверь сестер Молар. Пришла Леонора и позвонила доктору. Где были вы в четверть пятого?

— В Пуатье, в кино.

— Рике поставил диагноз — отравление — и вызвал «скорую помощь» из больницы. Было уже слишком поздно для промывания желудка, и ей могли только ввести успокоительное.

Рике позвонил мне и рассказал о банке с джемом — пока он ждал «скорую помощь», он осмотрел кухню. Хлеб, нож, чашка с остатками кофе с молоком, тарелка, испачканная джемом, все еще стояли на столе. Он даже попробовал джем на язык.

— Я хочу ее увидеть. Я хочу видеть свою дочь. — Сейчас не время встречаться с дочерью — боюсь, толпа вас растерзает. Леонора, уж конечно, поспешила обежать всех и сообщить новость. Мои люди обыскали ангар и нашли эту коробку со стрихнином, тогда я связался с прокурором республики в Пуатье. Вы последуете за мной г-н Фальконе. В жандармерии нам будет удобней продолжить допрос по всем правилам. Поскольку маловероятно, что вы скоро сюда вернетесь, я советую захватить смену белья и другие необходимые вещи. Я пойду с вами.

Задавая вопрос за вопросом, Дьем вынуждал его снова и снова начинать рассказ, вспомнить отъезд из Сен-Жюстен-дю-Лу, как он шел с чемоданом в руках, продираясь сквозь толпу любопытных, которую жандармы едва сдерживали. Одни выкрикивали ему вслед ругательства, другие смотрели испуганно, словно, узнав, что в деревне появился убийца, думали о том, что тоже могли бы стать его жертвами.

— Закон требует, чтобы вы опознали тело.

Ему пришлось ждать в коридоре больницы вместе с жандармом и лейтенантом. На него уже тогда надели наручники, он еще не привык к ним, и при каждом резком движении они больно впивались в руки.

Дьем, особенно пристально глядя на него, заметил:

— Перед телом вашей жены, которое только что привели в порядок, вы стояли совершенно неподвижно и молча, на расстоянии нескольких шагов. Так ведут себя виновные, не правда ли?

Как объяснить судье, что в тот момент в самой глубине души он чувствовал себя действительно виновным? Он сделал попытку:

— Я все же виноват в ее смерти.

ГЛАВА VII

Этот допрос в кабинете Дьема оказался последним. Возможно, следователь и хотел задать Тони вопросы еще по некоторым пунктам или снова устроить ему очную ставку с Андре. Но, узнав о состоянии здоровья подследственного, он предпочел не настаивать.

Не прошло и двух дней, как профессор Биго, зайдя в камеру, нашел там человека, который, казалось, вел растительный образ жизни — равнодушного к тому, что ему говорили, равнодушного ко всему.

У него сильно упало давление, и психиатр отправил его в лазарет для наблюдения, где, несмотря на лечение, его состояние нисколько не улучшилось.

Он ел, спал, отвечал, когда с ним разговаривали, но без всякого выражения.

Даже брат не смог его вывести из этого состояния прострации. Тони смотрел на него с удивлением, казалось не понимая, почему Венсан, которого он привык видеть в кафе в Триане, вдруг неожиданно возник в этом лазарете.

— Не давай себя сломить, Тони. Не забывай — у тебя есть дочь, и все мы с тобой.

А зачем?

— Мариан легко у нас прижилась. Мы сразу устроили ее в школу.

Тем же безжизненным голосом он спросил:

— Она знает?

— Людям ведь рот не заткнешь. Однажды вечером она меня спросила: «Это правда, что папа убил маму?» Я, конечно, постарался разубедить ее. Сказал, что это неправда. «Все-таки он убийца?» — «Нет. Потому что он никого не убивал». — «А почему же его портрет во всех газетах?» Знаешь, Тони, она еще мала, не все понимает, поэтому не сильно страдает.

Был то конец мая или начало июня? Он не считал ни дней, ни недель, и, когда мэтр Демарье объявил ему, что он и Андре признаны виновными в убийстве Николя и Жизель, он никак не отреагировал.

— Им было удобнее соединить оба дела в одно, и это сильно затруднило защиту.

Здоровье его не улучшалось и не ухудшалось, и его снова вернули в камеру, где он с удивительной покорностью принял монотонный образ жизни заключенных.

Постепенно визиты прекратились, даже охранников стало меньше. В судебном ведомстве начался сезон отпусков, как и у большинства людей, и сотни тысяч горожан заполнили дороги, направляясь к морю, в горы, на природу. Газеты писали о разногласиях между экспертами, которые, по слухам, будут сенсацией всего процесса.

После анонимного письма и расследования, проведенного в Триане, подтвердившего связь Андре и Тони, тело Николя было эксгумировано. Провести первые исследования поручили специалисту из Пуатье, доктору Жандру.

Он обнаружил в организме большую дозу стрихнина, и ордер на арест Андре Депьер был подписан дней через двенадцать после ареста Тони.

Она нашла адвоката, мэтра Капада, который привлек специалиста из Парижа с мировым именем, профессора Шварца. Тот в пух и прах разнес выводы своего коллеги и пришел к менее категоричным выводам.

За три месяца Николя эксгумировали дважды, и поговаривали о третьей эксгумации, потому что научная полицейская лаборатория Лиона потребовала проведения новых анализов.

Шли также споры и о порошках брома, которые бакалейщик принимал каждый раз, предчувствуя приближение приступа. Аптекарь из Триана, который ему их поставлял, был допрошен и подтвердил, что упаковка каждого порошка не была заклеена с обеих сторон, таким образом, ее было очень просто открыть и подмешать туда что угодно.

Какое это имело отношение к Тони? Он даже не думал о том, признают его виновным или нет и каким будет наказание, если они проиграют дело.

Множество людей, спешивших четырнадцатого октября заполнить зал суда, адвокаты, съехавшиеся в большом количестве, удивлялись такому его поведению, а газеты стали писать о его бесчувственности и цинизме.

Андре и он сидели вместе на одной скамье, между ними был лишь один жандарм, и Андре, наклонившись немного вперед, сказала: «Здравствуй Тони!»

Он не вздрогнул и не повернул головы при звуке ее голоса.

Напротив них, внизу, на другой скамье, суетились защитники и их секретари. Помимо мэтра Капада, Андре вызвала еще одну знаменитость из Парижа, господина Фольера, с которого публика не сводила глаз, словно со звезды экрана.

У судьи были красивые седые шелковистые волосы; один из заседателей, совсем молодой, нервничал, а другой что-то чертил на листе бумаги.

Тони фиксировал лишь отдельные кадры, словно к нему все это не имело ни малейшего отношения, — что-то вроде пейзажа, проносящегося за окном поезда. Присяжные разглядывали его, и он тоже подолгу изучал их лица, так что на втором заседании уже знал всех до мельчайших деталей.

Стоя в почтительной позе, он выдержал предварительный допрос. Он отвечал, едва шевеля губами, таким же тоном, как в свое время читал катехизис, — ответы на вопросы, которые ему задавали миллион раз, он тоже знал наизусть.

Первой вызвали старушку по прозвищу Поварешка: выяснилось, что она первая, однажды выходя из вокзала в Триане, увидела, как Андре юркнула в отель «Путешественник» с черного хода.

Случаю было угодно, чтобы два часа спустя она проходила по улице Гамбетт именно в тот момент, когда молодая женщина вышла из гостиницы. Поварешка зашла в кафе, потому что до поезда оставалось еще много времени, и встретила там Тони.

С этого все началось, именно тогда и поползли слухи, о которых Тони узнал гораздо позже. Инспектор Мани терпеливо раскручивал клубочек, и именно он вышел на Поварешку.

Лица сменяли друг друга — мужчины, женщины, многих он называл просто по имени, с другими был на «ты», потому что учился вместе в школе. Они были одеты так, словно пришли на воскресную мессу, их ответы или комичное поведение иногда вызывали смех в зале.

Старый Анджело тоже был там, бесстрастный, неподвижный, он сидел во втором ряду, где ему было отведено место на все время процесса. Венсан должен был присоединиться к нему после дачи показаний, а до тех пор он находился в комнате для свидетелей вместе с Франсуазой и старухой Депьер.

— Поскольку вы являетесь братом обвиняемого, в этом качестве вы не можете быть приведены к присяге.

В зале было очень жарко и висел удушливый запах немытых тел. Красивая молодая женщина, секретарь мэтра Копада, передала своему патрону мятные пастилки. Она предложила одну Андре и, после некоторого колебания, Тони.

И снова он видел только отдельные фрагменты — носы, глаза, улыбки, приоткрытые рты с желтыми зубами, неожиданно красную шляпу какой-то дамы, — слышал обрывки фраз, не вдумываясь в их смысл.

— Вы утверждаете, что примерно раз в месяц ваш брат Тони приходил для встреч с обвиняемой в одну из комнат вашего отеля, под номером три, которую вы называли «голубой». Было ли для вас обычным тайно давать приют и другим парам для интимных встреч?

Бедный Венсан — его оскорбили при всем народе, а ведь он столько раз умолял брата прекратить эту связь.

Во время допроса Тони председатель тоже спросил:

— Вы были влюблены настолько сильно, что без колебаний прятали вашу преступную связь под крышей своего брата и невестки?

Это же все-таки гостиница! Иногда он невольно начинал улыбаться, словно он был не совсем в себе. Председатель специально подбирал хлесткие, жестокие или ироничные формулировки, зная, что репортеры всегда наготове и все это появится потом в газетах.

Знаменитый адвокат из Парижа не выдержал и счел своим долгом подняться, чтобы тоже отпустить какое-то едкое замечание.

Мэтр Демарье советовал Тони пригласить второго защитника, но он отказался, глубоко убежденный, что это бесполезно.

Для судей и публики вновь была изложена вся длинная история, до этого не раз озвученная в кабинете следователя Дьема.

Рассказ был более пафосным, в нем присутствовало больше специальных терминов и витиеватых выражений, больше главных и второстепенных персонажей, но суть оставалась та же.

Снова разбирали всю историю по датам, выясняли где и кто находился, и, когда дело дошло до писем, произошла настоящая схватка, не только между защитой и обвинением, но и между адвокатами. Обсуждали чуть ли не каждую букву в каждом письме, и господин Фолье даже тряс толстенным словарем, чтобы перечислить различные значения слов, которые каждый из нас произносит по сто раз на день.

Андре, вся в черном, следила за дебатами с большим интересом, чем он, и иногда наклонялась к нему, чтобы призвать в свидетели или же просто улыбнуться.

Битва экспертов началась только на третий день.

— До сих пор я думал, — сказал судья, — что закон жестоко регламентирует продажу ядов и что достать их можно только по рецепту, выписанному врачом. Какую же картину мы наблюдаем здесь? В ангаре, который стоит открытым целыми днями, стоит старая банка из-под какао, в которой больше пятидесяти граммов стрихнина, то есть, если верить трудам по токсикологии, достаточно, чтобы убить двадцать человек. В бакалейной лавке Депьера, среди продуктов, мы находим два килограмма, слышите — два килограмма такого же яда и значительное количество мышьяка.

— Очень жаль, — отпарировал один из экспертов, — но, к сожалению, таков закон. Если в аптеках продажа токсичных веществ строго регламентирована, то химикаты для уничтожения, скажем, грызунов имеются в свободной продаже в любом сельскохозяйственном кооперативе, москательной лавке и некоторых сельских бакалеях.

Каждый день, утром и вечером, все участники процесса рассаживались по своим местам — судьи, присяжные, адвокаты, жандармы, зрители, которым каким-то образом удавалось сохранить за собой место, свидетели, возвращавшиеся в зал по одному, ненадолго задержавшись у трибуны.

Время от времени один из адвокатов, толпившихся возле маленькой двери, тихонечко выскальзывал, чтобы провести защиту другого клиента в другом зале, а когда объявляли перерыв, зал суда наполнялся гулом разговоров.

Тогда Тони уводили в полутемную комнату, единственное окно которой находилось на трехметровой высоте; Андре, вероятно, была в это время в такой же. Демарье приносил ему содовой, судьи, наверное, тоже утоляли жажду. Потом звонок возвращал всех на свои места, как в кино или театре.

Старуха Депьер, еще бледнее обычного, своим выходом произвела сенсацию. Судья говорил с ней мягче, чем с другими, поскольку она все же была в какой то мере потерпевшей стороной.

— Я никогда не одобряла этого брака, потому что знала — ничем хорошим он не кончится. К несчастью, мой сын любил эту женщину, и у меня не хватило духу воспротивиться…

Интересно, почему одна фраза запоминается лучше другой?

— Я вынужден, мадам, попросить вас вспомнить печальные события и рассказать о смерти вашего сына.

— Если бы она не выжила меня из моего собственного дома, я бы присматривала за ним и ничего бы не случилось. Понимаете, эта девка никогда не любила его. Ей нужны были только наши деньги. Она знала, что он не доживет до старости. Когда она завела любовника…

— Вы знали о ее связи с обвиняемым?

— Все в Сен-Жюстене знали, кроме моего бедного Николя.

— Кажется, в августе прошлого года он что-то заподозрил.

— Я очень надеялась, что он застанет их тепленькими и выкинет ее за дверь, но ей удалось облапошить его.

— Какова была ваша реакция, когда вы увидели вашего сына мертвым?

— Я сразу подумала, что он умер не от приступа и здесь не обошлось без его супруги.

— Но у вас не было доказательств.

— Я ждала, когда они примутся за его жену.

Старуха пальцем указала на Тони:

— Я знала, что это случится, и оказалась права.

— Скажите, это вы два дня спустя после смерти мадам Фальконе отправили прокурору анонимное письмо?

— Экспертиза не доказала, что это мой почерк. Написать письмо мог кто угодно.

— Расскажите нам о той партии товара, в которой была банка с джемом. Кто принимал ее в магазине?

— Я. Это было накануне, во вторник шестнадцатого февраля.

— Вы вскрыли упаковку?

— Нет, на этикетке было написано, что в ней, и я отнесла ее в подсобку.

Тони прислушался, что бывало нечасто на процессе. Не он один заинтересовался этим заявлением, его адвокат встал, сделал два шага вперед, словно чтобы лучше слышать, а на самом деле, может быть, в надежде сбить с толку свидетеля.

От ответов госпожи Депьер во многом зависела судьба Тони.

— В котором часу утром вы пришли в магазин?

— Утром семнадцатого? Как всегда, в семь часов.

— Вы видели ту коробку?

— Она была на прежнем месте.

— Она была также перевязана веревкой и заклеена клейкой лентой?

— Да.

— Вы простояли за стойкой до без десяти восемь, когда ваша невестка вас сменила, и пошли к себе перекусить. Все правильно?

— Да, это так.

— Сколько человек было в лавке, когда вы оттуда выходила?

— Четыре. Я как раз обслуживала Маргариу Шошуа, когда увидела, что этот человек переходит через улицу и направляется к нам. Я прошла через сад.

Она лгала и не могла отказать себе в удовольствии бросить на Тони вызывающий взгляд. Если бы коробка была уже вскрыта к тому времени, как на самом деле и было, а тем более если бы ее открыли накануне, что тоже вероятно, у Андре было сколько угодно времени, чтобы подмешать яд в одну из банок с джемом.

Если упаковка была нетронута, то, напротив, у нее просто физически не хватило бы времени проделать это за те две минуты, что он пробыл в лавке.

Мамаше Депьер было мало, чтобы Андре одна заплатила за смерть Николя, ей хотелось отомстить и Тони тоже.

— Мне бы хотелось заметить… — начал мэтр Дюмарье под ропот, поднявшийся в зале.

— Вашу точку зрения вы изложите судьям в защитительной речи.

Тони не видел Андре. Газеты потом писали, что в этот момент она улыбнулась. А в одной даже отметили, что ее улыбка была плотоядной.

В последних рядах, слева от выхода, он впервые увидел сестер Молар в одинаковых шляпках и платьях, с одинаковыми сумками на коленях, с лицами, которые, казалось, еще больше походили на две луны при зеленоватом освещении зала.

Во время предварительного допроса, который проводили перед допросом Тони, Андре гордо заявила, или, вернее, бросила судьям и всей публике как откровение:

— Я не убивала своего мужа, но, возможно, я бы это и сделала, если бы он зажился на этом свете. Я любила Тони и до сих пор люблю его.

— Каким образом вы хотели избавиться от мадам Фальконе?

— Меня это не волновало. Я написала ему «Теперь ты» и стала ждать, доверясь ему.

— Ждать чего?

— Что он станет свободным, потому что мы решили, что он сделает это, как только я освобожусь.

— Вы не предполагали, что он может ее убить?

Тогда, выпрямившись и высоко подняв голову, она произнесла своим красивым грудным голосом:

— Мы любим друг друга!

Поднялся такой шум, что председатель пригрозил удалить всех из зала.

Все было решено с самого первого дня. И это не был день, когда умер Николя, ни день убийства Жизель.

Все началось второго августа прошлого года в голубой комнате, залитой солнцем, когда Тони стоял обнаженный и очень довольный собой перед зеркалом, в котором отражалась распростертая, словно распятая Андре.

— Тебе больно?

— Нет.

— Сердишься?

— Нет.

— Жена не будет тебя расспрашивать?

— Не думаю.

— Но она хоть иногда задает тебе вопросы?

Жизель еще была жива, и вскоре после этого диалога он увидит ее вместе с Мариан в их новом доме.

— У тебя красивая спина. Ты меня любишь, Тони?

— Кажется, да.

— Ты не уверен?

Любил ли он ее? Их разделял жандарм, и Андре наклонялась время от времени, чтобы взглянуть на него с тем же выражением, что и тогда, в голубой комнате в Триане.

— Ты бы мог прожить со мной всю жизнь?

— Конечно.

Слова потеряли смысл. Вот чем они занимались с забавной торжественностью, они занимались вещами, которых не существует, играли человеком, которого больше не было.

Помощник генерального прокурора говорил весь день после полудня и закончил выступление, весь в поту, потребовав высшей меры наказания для обоих.

Следующий день был посвящен речам защитников, и только в восемь часов вечера присяжные удалились на совещание.

— У нас остался один шанс, — объявил мэтр Демарье, меряя шагами крошечную комнату. Тони был куда более спокоен.

Верил ли адвокат в его невиновность? Сомневался ли? Не важно. Демарье то и дело поглядывал на часы. Уже была половина десятого, а звонка, возвещающего продолжение заседания, все не было.

— Это хороший знак. Обычно, когда обсуждения затягиваются, это значит…

Они ждали еще полчаса, потом все расселись по местам. Одна из ламп под потолком перегорела.

— Хочу предупредить публику, что я не потерплю никакого шума.

Судья встал, держа в руках лист бумаги.

«…что касается Андре Депьер, урожденной Формье, ответ суда на первый вопрос положительный. На второй вопрос положительный. На третий и четвертый вопросы — отрицательные».

Она была признана виновной в предумышленном убийстве своего мужа, но неповинна в смерти Жизель…

«…что касается Антуана Фальконе, суд постановил…» С него сняли подозрение в убийстве Николя, но обвинили в убийстве жены, также преднамеренном.

В то время как председатель суда тихим голосом переговаривался с присяжными, по очереди наклоняясь к каждому, в зале повисла тишина, звенящая от нетерпения.

Наконец судья зачитал вердикт.

Для обоих заключенных — смертная казнь, по просьбе суда, заменяется пожизненным заключением с принудительными работами.

В том шуме, которым взорвался зал, когда все разом вскочили со своих мест, перекрикиваясь друг с другом, Андре тоже встала и медленно повернулась к Тони.

На этот раз он не смог отвести взгляда, так притягивало его ее лицо. Никогда, в те минуты когда их тела сливались в одно целое, он не видел ее такой красивой и сияющей от счастья. Никогда ее пухлые губы не улыбались ему так, выражая торжество любви. Никогда, пока они были рядом, не имела она над ним такой власти.

— Ты видишь, Тони, — крикнула она, — нас все-таки не разлучили!

Content

Жорж Сименон
Голубая комната

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII