Шульц Джеймс Уиллард

Сатаки и я

Сатаки и я

Мой отец был членом клана Короткие Шкуры, следовательно, я тоже принадлежал к нему. У меня было много друзей из нашего клана, юношей и девушек моего возраста. Но больше всего я был привязан к Маньяну (Новый Плащ) и его сестре Сатаки (Западная Женщина). Они были из клана Сучки на Верхушке Дерева, который на большом лагерном кругу располагался справа от нас [1].

Хотя их отец, Черная Выдра, был очень богат, а мой собственный – очень беден; хотя они имели все, что дети только могут пожелать, а я не имел ничего, в общении между нами не было различия: они любили меня так же, как я любил их. Мы были почти неразлучны.

Когда мне было девять зим, а Сатаки – восемь, ее мать сделала для нее маленький вигвам, в котором были все необходимые вещи и в котором Сатаки могла играть со своими друзьями. Мы навьючили вигвам и все его принадлежности на наших громадных собак, отвезли его за пределы лагери и установили там. Сатаки выполняла домашнюю работу, Маньян и я добывали мясо зверей и птиц, которых мы подстреливали из луков. При этом кролики в нашем воображении превращались в бизонов, а куропатки становились оленями и антилопами.

В нашей жизни-игре я всегда был хозяином вигвама, Сатаки – моей женой, а мой младший брат, который был моложе меня на пять зим, – нашим сыном. Временами другие мальчики выражали желание побыть хозяином вигвама, и если я даже соглашался, то Сатаки – никогда.

Мне уже шло шестнадцатое лето, когда однажды утром Сатаки прибежала ко мне, крича:

– У нас больше не будет нашего маленького вигвама! Моя мать его разбирает! Она говорит, что мы уже выросли и у людей могут возникнуть толки насчет нас, если нам будет позволено играть в вигваме вместе.

– Наш маленький вигвам разбирается? О, это плохо для нас, – сказал я.

– Нет! Это хорошо, – воскликнула моя мать. – Убрать его посоветовала я. Мой сын, для тебя пришло время делать работу взрослого мужчины. Взгляни вокруг себя! Посмотри, какой у нас истрепанный и старый вигвам! Жилище игрока! Ничего не стоящее покрытие и несколько старых шкур и парфлешей [2]! Если какая-нибудь женщина нуждается в помощнике – настоящем мужчине, то это я.

– Я буду твоим помощником! – закричал я. – Клянусь всевидящему Солнцу, с этого дня я буду помогать тебе. И первое, что я сделаю, – добуду хорошие тонкие шкуры самок бизона, из которых ты сможешь сделать кожу для вигвама.

– А я помогу твоей матери их выдубить, – сказала Сатаки.

– Добрая девушка! – произнесла моя мать, обнимая ее и целуя. – Но вряд ли так будет. Вчера между твоей матерью и мной был разговор. У нее насчет тебя есть определенные намерения. Ты о них скоро услышишь.

– Вот еще, ее намерения! – рассмеялась Сатаки. – Я знаю, что могу помогать вам дубить шкуры. Пойду скажу ей об этом и вернусь обратно.

Но обратно она не вернулась – с ее прежней девичьей свободой было покончено. Больше никогда не вышла она прогуляться или поиграть. С этого дня, куда бы Сатаки ни шла – даже если направлялась собирать сучья для костра или к реке за водой, – ее везде сопровождала мать или одна из «почти матерей» (ее отец имел семь жен).

– Она не возвращается, – сказал я матери некоторое время спустя.

– Придет время, и ты встретишься с ней, – печально ответила моя мать. – Это будет, когда Сатаки сменит свою девичью прическу на прическу замужней женщины.

– Но она сделает это для меня. Для меня она училась всему, что должна знать хорошая хозяйка вигвама, – закричал я.

Мать посмотрела на меня с жалостью.

– Черная Выдра – богатый, гордый человек. Может статься, что он никогда не выдаст свою дочь замуж за сына бедняка-игрока [3], – сказала она.

– Но Сатаки обещала! Она много раз говорила, что будет моей женой.

Моя мать рассмеялась. Рассмеялась горько-горько.

– Женские обещания! Женские надежды! Что они значат? Не более дуновения пролетающего ветерка. Как мужчины им приказывают, так они и вынуждены поступать, – произнесла она, обращаясь больше к себе, чем ко мне.

– Все равно, что бы ты ни говорила, она будет моей женой, – заявил я.

Но тут я посмотрел на наш вигвам, его прокопченную дырявую кожу, дрожащую на ветру, и почувствовал страх, что будущее может быть и не таким, каким оно мне представляется.

Потом три или четыре раза я ходил к вигвамам клана Сучки на Верхушке Деревьев и прогуливался там. Но ни разу мне не представился случай сказать Сатаки хотя бы несколько слов, вплоть до наступления вечера.

Вместе со своей матерью она стояла и смотрела танец Носителей Ворона [4].

Я подошел к ней и сказал, когда песня звучала громче всего:

– Мы больше не можем играть вместе, но ты меня жди. Жди, пока я не разбогатею и ты будешь моей женой.

– Да. Ты не беспокойся. Будь мужественным, – ответила она и пожала мне руку.

И я собрал все свое мужество. Но мое сердце тревожно билось, когда я шел по лагерю к вигваму Птичьего Треска, брата моей матери. Он был богатым и великодушным человеком.

Я вошел внутрь вигвама, сел слева от него и произнес:

– Дядя, помоги мне!

– Что же теперь надо? Или твой ничтожный отец опять не обеспечил вас мясом?

– У нас есть мясо, его матери дали. Я хочу, чтобы ты помог мне самому. Я хочу стать богатым, чтобы я мог взять Сатаки в жены.

– Ха, ха! – рассмеялся он, а вслед за ним и его жены. Затем он успокоил их и сказал мне очень серьезно:

– Я уже давно думаю о тебе. Я рад, что ты пришел ко мне. Что касается вашего собственного вигвама для тебя и Сатаки, возможно, что этого не будет и следующей зимой. Но ты уже подрос и достаточно силен, чтобы сделать то, о чем не заботится твой отец-игрок, – обеспечить свою мать хорошим вигвамом и другими нужными ей вещами. Уже давно, готовясь к тому времени, когда ты придешь ко мне, я кое-что отложил для тебя.

При этих словах его старшая жена – «жена, которая сидит рядом с ним», достала из кучи парфлешей продолговатый узел из кожи самки бизона. Дядя жестом показал ей, чтобы она передала его мне. С нетерпением я раскрыл его и сразу же увидел лук в сумке из шкуры выдры [5] и колчан со многими стрелами.

Там был также пояс, расшитый иглами дикобраза, на нем был чехол с хорошим ножом. И наконец там же была маленькая сумочка с кремнем и кресалом.

– И все это вы даете мне?

– Да, все это тебе. Все эти вещи я забрал у кроу, которого убил пять зим тому назад. Лук очень добычливый, я им уже пользовался. Стрелы с хорошими наконечниками, не потеряй их. Пока же ты будешь охотиться вместе со мной и поедешь на каком-нибудь из моих скакунов, обученных охоте на бизонов.

– Вы очень добры ко мне, очень щедры. И когда мы поедем охотиться на бизонов?

– Завтра, рано утром. Теперь беги домой и хорошо выспись.

Когда я ложился спать, то повесил свои подарки прямо над ложем, на котором спали мы с братом. А утром при первых проблесках наступающего дня я с ужасом увидел, что на шестах моих вещей нет.

– Мама! О, моя мама! Мои лук и стрелы, все мои подарки украдены, – завопил я.

Она сразу же проснулась, а с нею и мой младший брат, который громко заплакал.

– Твои подарки исчезли? – переспросила она.

– Да! Украдены! Этой ночью, прямо вон с тех шестов!

– Подожди! Помолчите немного! Слышите? – спросила она.

Мы задержали дыхание и прислушались: из другого конца большого лагеря неслись низкие, глубокие звуки печальной и торжественной песни игроков.

– Случилось то, чего я боялась! – воскликнула мать. – Там, где поется эта песня, там и ваш отец, а с ним и твои подарки.

– Так больше продолжаться не может, – говорила она. – Он крал мои вещи, проигрывал их, и я молчала. Но теперь, когда он взял вещи моего сына, – о, я найду способ вернуть их обратно!

Говоря это, она торопливо оделась, закрывшись своим плащом. Я также оделся, мой младший брат накинул на себя плащ из телячьей кожи, и мы последовали за ней к вигваму Птичьего Треска.

– Брат, помоги мне! Мой муж играет сейчас на вещи, которые ты дал Апси, – крикнула она ему.

– Ха! Он это делает? Может статься, это будет его последняя игра! – взревел он.

Мгновенно он выскочил наружу. На нем была только набедренная повязка, волосы растрепаны, глаза дико расширены. Могучий мужчина, он был страшен в гневе.

Ему не нужно было спрашивать, где идет игра: из ближайшего вигвама раздавались звуки песни делавших ставки. Он побежал туда, мы последовали за ним. У входа моя мать и брат остановились, но я двинулся за дядей и сразу же увидел свои красивые подарки в груде других вещей слева от игроков. Справа сидел безучастно мой отец. По выражению его лица я понял, что он, как всегда, проиграл.

– Эй ты, Пятнистый Медведь! – прокричал дядя, указывая на него пальцем правой руки. – Где те вещи, которые я дал вчера Апси?

Прежде чем мой отец смог ему ответить, он увидел их среди выигрышей победителей, решительно пересек линию игроков, оттолкнул одного из них своим плечом и схватил лук и колчан.

– Слушай! Положи их обратно, они теперь мои, – воскликнул один из сидящих игроков.

– Нет, не твои! Они принадлежат моему племяннику, я их отдал ему. А это ничтожество украл их. Каждый может забрать свою собственность, где бы он ни нашел ее. Юноша еще слаб, и я это делаю за него.

Победитель повернулся к моему отцу и уставился на него.

– Что ты за человек? – рявкнул он. – Приходишь сюда и играешь на наше честно нажитое имущество ворованными вещами! Сейчас же убирайся из моей палатки и держись от нее подальше. Больше я с тобой никогда не буду играть!

– И я! И я! И я! – закричали остальные.

Мой отец поднялся и вышел с опущенной головой вон из вигвама. Дядя снова вручил мне мои вещи.

– Пойдем ко мне и поедим. Скоро мы, ты и я, должны выехать в прерии.

Пока его жены занялись подготовкой завтрака, я отыскал дядин табун (он пасся чуть ниже лагеря), сгонял его на водопой, а после привел к вигваму хозяина. Он вышел и отобрал двух быстрых лошадей. Из них большая черная, как я хорошо знал, любимейшая лошадь дяди, предназначалась мне. Мы привязали их к кустам и отправились к реке искупаться. Затем по возвращении в палатку дядя тщательно расчесал свои длинные волосы и уложил их, нанес на лицо, руки и мокасины священную бурую краску – он очень следил за своей внешностью.

Я думал, что в день охоты он мог бы одеться и побыстрее. Мне так хотелось отправиться на охоту, что, когда женщины поставили перед нами еду, я съел всего несколько кусочков мяса и пошел седлать своего черного скакуна.

Солнце было уже высоко, когда мы, пятьдесят или даже более мужчин, все на самых быстрых лошадях, отправились в путь. Нас сопровождало много женщин на более медлительных вьючных лошадях, запряженных в травуа [6].

На короткое время мы сделали остановку на берегу Медвежьей реки [7], в ложбине, где находился Солнечный Камень. Когда мы приблизились к камню, каждый мужчина положил около него какое-нибудь подношение: кольцо, бусы или краску и помолился о даровании ему многих лет и благополучия. У меня не было таких даров, поэтому, прежде чем вознести свои молитвы, я оставил одну из своих великолепных стрел.

Мы поднялись из долины реки к холмам, за которыми начинались прерии. Там нас встретили два человека, всю ночь следившие за бизонами. Они сообщили, что большое стадо животных отдыхает на северном склоне невысокой гряды неподалеку от нас, и повели нас туда.

Мы приближались к подножию гряды, нетерпеливо высматривая, где находятся бизоны. Наконец мы увидели их – пять или шесть сотен, ближайший был не дальше, чем на выстрел из лука. Одни из них лежали, другие стояли, некоторые паслись. Наши лошади тоже увидели их – должно быть, запах бизонов ударил им в ноздри еще раньше, – и теперь их было невозможно сдержать. Мы проскочили вершину почти так же быстро, как летают птицы, и очутились среди животных прежде, чем они пришли в себя от удивления, собрались вместе и обратились в бегство.

Я оказался рядом с большой самкой. Изо всех сил я натянул тетиву и выпустил стрелу ей в бок, как раз ниже горба. Она подпрыгнула и рванулась вперед. Кровь хлынула из ее ноздрей, она покачнулась и упала.

– Я ее убил! Одной стрелой я сразил ее!

Я кричал, как будто кто-то из охотников мог слышать меня в громе и стуке копыт громадного стада.

Моя лошадь доставила меня к другой самке. Я пустил в нее две стрелы, и только после этого она рухнула на землю. Я подскакал еще к одной, моя стрела ударила в ее хребет, и она неуклюже упала.

Я был так взволнован, что не замечал ни того, как далеко я ускакал, ни того, что моя лошадь устала бежать. Но теперь я обратил внимание на то, что она покрылась пеной, дышит порывисто и тяжело. Мне ничего не стоило ее остановить. Стадо умчалось дальше, преследуемое теперь только двумя или тремя охотниками.

Я посмотрел назад: равнина была усеяна мертвыми или ранеными бизонами. Охотники медленно разъезжали среди них, отыскивая свою добычу по стрелам в тушах животных. По дороге обратно я услышал, как один мужчина сказал: «Я убил одиннадцать жирных самок». Одиннадцать, а я убил всего трех! Мое сердце упало, мне уже не хотелось хвалиться своим успехом. А ведь я ускакал со стадом дальше, чем большинство охотников. Что же я делал все это время? Дремал?

Теперь по направлению к нам ехали женщины. Я встретил свою мать, она сидела на вьючной лошади; другую, запряженную в травуа, она вела за собой. Обе эти лошади принадлежали дяде.

– Убил ли ты кого-нибудь? – закричала она мне еще издали.

– Только троих, – ответил я с тяжелым сердцем.

– О, как я счастлива! – воскликнула она. – Три бизона, их мясо и шкуры, и все это принадлежит нам! Мой сын, я очень горжусь тобой. Я знаю, с этого дня мы не будем в нашем народе беднейшими среди бедных.

– Один охотник убил одиннадцать самок. А я только три, – сказал я печально.

– Сейчас ты об этом не беспокойся. Придет день, когда и ты убьешь одиннадцать за одну скачку, – заявила она, и я почувствовал облегчение.

Мы нигде не видели моего отца с самого раннего утра и решили, что его нет в лагере. Он пришел поздно вечером, по пути к своему ложу бросил взгляд на большой запас мяса и сложенные шкуры, но ничего не произнес. Моя мать приготовила еду и подала ему.

Он немного поел, отодвинул миску и воскликнул:

– Весь день я думал о себе! То, что случилось этим утром, заставило меня увидеть себя таким, каким я был уже долгое время – обезумевшим от игры. Теперь я собираюсь стать таким, каким я был в давние времена. Для начала я выступлю в поход, чтобы вернуть себе доброе имя и захватить у врага добычу. И я пойду не один. Мой сын пойдет вместе со мной.

– О, нет! Он слишком молод для этого! – закричала мать.

– Я уже достаточно взрослый! И я хочу встать на эту тропу, чтобы иметь право сказать отцу Сатаки: «Отдай мне свою дочь, мы хотим иметь собственный вигвам», – ответил я.

Известие о том, что мой отец и я собираемся на войну, быстро разнеслось по всему большому лагерю. Однако ни один мужчина не вызвался присоединиться к нам. Нас также не пригласили вступить в большой военный отряд Желтого Волка, который готовился выступить против Народа Носящих Пробор [8], находившегося далеко вниз по течению Большой реки [9].

И ни один мужчина не подошел к нашему вигваму пожелать нам удачи и дать нам свои советы. Все это показывало, как низко пал во мнении людей мой отец – он не имел ни одного друга.

Но Сатаки пришла вместе со своей матерью Патаки (Несущая Женщина), близкой подругой моей матери. Сатаки рассказала мне, как она рада, что я собираюсь идти на войну. Я должен верить, горячо убеждала меня она, что вернусь от врага с добычей, и захваченные лошади положат начало громадному табуну, который заставит ее отца обратить на меня свой благосклонный взгляд.

Потом она потянула за шнурок, на котором у нее на груди висел священный Бизоний Камень, подаренный ей жрецом Солнца несколько зим тому назад. И прежде чем я понял, что она делает, она сняла его с себя и надела мне на шею.

– Нет, нет! Ты должна взять его обратно, – запротестовал я. – Без него с тобой может случиться какое-нибудь несчастье.

Но Сатаки не разрешила мне снять его. Ее глаза блестели, она взяла меня за руки и, крепко сжав их, прошептала:

– Ты должен носить его ради меня! Каждый день и ночь молись ему: он обеспечит вам безопасность.

Она поцеловала меня и выскочила из вигвама, прежде чем я успел удержать ее.

Вечером мы с отцом выступили в поход.

На третье утро еще до наступления дня мы пересекли последнюю извилину долины Медвежьей реки и вышли к берегу Большой реки.

Теперь, когда мы сидели и слушали странное журчание воды – протяжную и печальную песню этой великой реки, – он неожиданно спросил:

– Ты никогда не видел, какие лодки делают женщины Народа Земляные Дома [10]?

– Конечно, нет. Как я мог видеть, если я никогда не был в стране этого народа? – ответил я.

– Ты скоро увидишь, как мы сами сделаем одну из таких лодок. Все, что нам нужно, – шкура большого бизона и ивовые прутья. Когда наступит день, мы постараемся этого бизона добыть.

И на следующий день мы подстрелили двух бизонов. Очень осторожно, всячески избегая порезов, мы сняли шкуру с самого большого бизона, очистили ее от мяса и сразу же с помощью шила и ниток зашили дыры, которые пробили в ней наши стрелы. Второго бизона мы свежевали не так осторожно, так как из его шкуры только часть пошла в дело на изготовление завязок.

Потом из длинных ивовых прутьев мы сделали два обруча и скрепили их кожаными завязками. Больший из них предназначался для верха лодки, а меньший – для днища. Вдоль и поперек мы переплели их многочисленными прутьями. Получилась большая открытая корзина, вроде круглых неглубоких тарелок белых. Затем мы накрыли корзину шкурой бизона шерстью наружу, надежно прикрепили ее с помощью кожаных завязок к краям верхнего круга. Теперь работа была закончена.

После этого мы спустили нашу лодку на воду. Мы сняли мокасины, вброд подошли к лодке и сели в нее одновременно и так осторожно, чтобы не зачерпнуть воды. Я сидел по одну сторону, отец по другую, а свое оружие и сумки мы положили посередине. Оттолкнувшись, мы сначала медленно поплыли вниз по течению Медвежьей реки, а очень скоро – по широкой и значительно более быстрой Большой реке.

Как только мы оказались на этой реке, мой отец бросил в воду часть имевшейся у него священной краски и табака и сказал:

– Хайя, Подводные Люди [11]. Мы приносим вам жертву. Сжальтесь над нами, не хватайте нас. Разрешите нам благополучно проплыть над вашими жилищами, которые глубоко под водой.

На третью ночь, когда мы плыли мимо одной скалы, на ее вершине завыли волки. В ответ послышались громкий вой и лай в большой пойме, лежащей ниже.

– Это не волки, это собаки, – сказал мой отец. – Там расположился большой лагерь.

Мы подплыли еще ближе к берегу, высадились на сушу ниже возвышенности.

– Может быть, это вражеский лагерь?.. – предположил я.

– Нет, это невозможно. Ни один враг не осмелится расположиться в центре нашей страны. Это, должно быть, Внутренний Народ [12]. Да, конечно, это наши друзья Внутренний Народ, и никто другой здесь быть не может, – ответил отец.

Прошло много лет с того времени, как наши отцы приняли Внутренний народ под свое покровительство. В то время их было мало, они были бедны и скитались по разным местам, преследуемые кроу и ассинибойнами, сиу и минетарис, чейеннами и племенами стейк. Под нашей защитой они стали многочисленными и богатыми. Большая часть их племен говорила на нашем языке.

– Кья! Нам незачем бояться их, – сказал мне отец и направился к вигваму вождя – Вороньего Колчана.

Вороний Колчан, сидевший в глубине вигвама, узнав посетителя, от удивления шлепнул рукой себе по губам [13]. Затем он закричал:

– Мой друг Пятнистый Медведь! Это ты!

И, ткнув растопыренным пальцем правой руки в ладонь левой, заявил:

– Я дарю тебе двух лошадей, черную четырехлетку и пятнистую – быстрого скакуна, обученного охоте на бизонов. Так! Теперь садитесь сюда, подле меня!

Да, так поступали в те отдаленные и благополучные для нас времена близкие друзья, долго не видевшие друг друга! Они старались войти к другу неожиданно и крикнуть ему: «Я дарю тебе лошадь!» или «несколько лошадей!» Это делалось для того, чтобы его обрадовать. Правда, подарок должен был сделать мой отец, когда он ступил в вигвам, но у него не было лошадей.

Затем Вороний Колчан наполнил большую трубку для гостей и передал моему отцу, чтобы тот ее разжег. Она стала переходить из рук в руки. Разговор шел о многих вещах: о делах обоих племен, о сражениях с врагами. Женщины вскоре поставили перед нами блюда с мясом, похлебку, жареные белые корни, и мы хорошо поели. Пришли другие посетители, и трубка пошла по кругу. Я откинулся на ложе и растянулся во всю длину. Разговор стал звучать невнятно, я заснул.

Выстрелы, крики мужчин, пронзительные вопли женщин и детей разбудили меня. Я вскочил и увидел, что мой отец, Вороний Колчан и его гости выбегают из вигвама. Я схватил свое оружие и кинулся за ними. Но женщины уцепились за меня, умоляя не оставлять их одних. Я вырвался от них и выскочил наружу. На восточном конце лагеря шел бой, и я побежал туда изо всех сил.

Я нагнал моего отца и Вороньего Колчана и держался рядом с ними. Когда мы приблизились к восточной части лагеря, где выстрелы и крики звучали громче всего, мы присоединились ко многим мужчинам, которые выбежали из своих жилищ. В вигвамах, стоявших здесь, было темно – женщины погасили огонь в начале сражения. Вороний Колчан что-то крикнул и получил ответ от мужчины справа от него; он передал нам то, что узнал: внезапно напал большой отряд кри, перебил в нескольких вигвамах мужчин, женщин и детей, а затем отступил в заросли высокой полыни.

Один мужчина твердым голосом выкрикнул какую-то команду.

– Наш военный вождь. Он говорит, что мы должны опуститься на землю, подползти и напасть на врага, если он все еще там, – объяснил наш друг.

В прежние времена, слушая военные истории, которые рассказывали у костров в вигвамах, я мечтал, чтобы скорее пришло время, когда я смогу встретиться с врагом.

А теперь я был в настоящем бою. Но мне очень хотелось домой, чтобы все это осталось далеко позади меня! Бежать бы и бежать, пока не окажусь в безопасности. Я чувствовал озноб, во рту у меня пересохло, казалось, вся сила ушла из моих рук и ног.

Однако пока мы ползли, мой талисман Бизоний Камень выскочил из-за ворота рубахи и закачался на шнурке. Я сразу же вспомнил о Сатаки. Зачем я здесь, в долине Большой реки? Найти врага, захватить у него добычу, чтобы начать ту жизнь, которую мы хотим вести с ней вместе. Сатаки так верит в меня, а я испугался при первой же опасности?!

– Хайя, Бизоний Камень! – воззвал я. – Сжалься надо мной! Сжалься над той, которая дала мне тебя! Дай мне мужество храбро встретить то, что ожидает меня впереди, там, в темноте! Помоги мне выжить в предстоящей схватке и даруй мне успех в бою с врагом!

Кья! Только я помолился и убрал священный камень обратно под рубашку, как почувствовал, что страх у меня исчез, а силы вернулись. Мне захотелось встретиться с теми, кто лежит впереди и поджидает нас.

Впереди, неподалеку от себя, я увидел какого-то мужчину. Он вскинул ружье к плечу и прицелился куда-то влево, может быть, в моего отца. Из кустов я хорошо видел этого человека – его фигура четко просматривалась на фоне звездного неба. Раздался выстрел, и я со всей силой, на которую был способен, пустил стрелу во врага. Она ударила ему в бок, как раз под поднятой рукой. При вспышке выстрела я успел его хорошо рассмотреть. Это был человек, видевший уже много зим. Вскоре при вспышках других выстрелов я заметил его, услышал удар о землю ружья, а затем и шум его падения прямо в кусты. Раздались один-два то ли хрипа, то ли стона, а затем наступило молчание.

– Отец! Пятнистый Медведь! Отец! – закричал я.

– Иди сюда! Скорей! Мы преследуем врага! – ответил он.

– Я одного убил! – крикнул я, но сомневался, слышал ли он меня.

Наш отряд теперь бежал за врагами, гоня их к реке и не давая уклониться в сторону. И все это время я думал о том, что произошло. Мне совсем не хотелось, чтобы кто-нибудь присвоил себе победу над моим врагом и ружье, которое я видел в его руках. «Я убил врага!» – постоянно повторял я себе [14].

...Сотни воинов возвращались от реки, они громко разговаривали, некоторые распевали песни. Они прошли через лагерь, требуя огня. Женщины и старики выбежали к ним с головешками из костров и охапками сухих дров. Воины вышли в поле, потом меня позвал отец. Я ответил, он и Вороний Колчан скоро оказались около меня.

– Где тот, кого ты убил? – спросил отец.

– Там, не дальше чем в трех шагах от меня, – ответил я, взял его руку и указал место.

Вороний Колчан позвал мужчин, несших головни, чтобы они разложили костер там, где мы стояли. Они подошли и разожгли пламя. Вблизи и вдали горели и другие костры. Скоро мы обнаружили моего врага. Он лежал лицом вниз, раскинув руки, зацепившись за куст и изогнувшись, как лук. Я подскочил к нему и схватил ружье, выдернув его у него из-под ног. Я не мог глядеть больше ни на что другое. Я смутно слышал, что отец сказал Вороньему Колчану:

– Этот кри мертв, пойдем скорее. Давай постараемся отыскать тех, которых убили мы.

Я торопливо обследовал ружье, мне не верилось, что в мои руки попало такое хорошее оружие. Это было кремневое ружье, но оно не походило на обычные гладкоствольные, которые торговцы Красных Курток [15] на севере продавали племенам этой страны.

У него был ствол с нарезкой и хороший прицел. Я уже видел несколько таких ружей и знал, что оно принадлежало трапперу торговцев из Длинных Ножей [16].

Несомненно, мой враг убил одного из них. Говорили, что ружье с нарезкой стреляет в три раза дальше, чем гладкоствольное, и всегда точно в цель.

– Пойдем, – обратился ко мне отец. – Видишь, Вороний Колчан направился в свой вигвам. Мы также пойдем туда.

Мы обнаружили, что наш друг был ранен, но не тяжело: пуля врага скользнула по руке, не задев кость. Я так был сосредоточен на воспоминаниях о своем участии в прошедшем бою, что к разговору в вигваме особенно не прислушивался. Однако я разобрал, что врагов было более двухсот, а сколько убито – пока неизвестно, что с нашей стороны погибло девятеро, а семеро было ранено...

– Апси! – позвал меня отец, и я сразу же проснулся. Оказывается, я заснул, сидя на ложе. День еще не наступил, но женщины поставили перед нами миски с вареным мясом. Отец велел мне есть побыстрее: мы должны продолжить свой путь. Без всякого сомнения, в зарослях нижней части долины еще остались многочисленные враги, и мы должны миновать эти места еще до наступления дня.

Мы быстро съели свои порции мяса, взяли оружие и ушли, пообещав нашему другу навестить его снова на обратном пути домой.

Наша лодка оказалась там, где мы ее оставили. Мы поставили ее на воду, забрались в нее и отправились дальше.

После полудня мы увидели, что появились тонкие струйки дыма, ползущие вниз по склону. Это было похоже на то, как будто десятки и десятки военных отрядов движутся вниз, неся с собой дымные факелы. Но это не был дым, это была пыль, поднятая идущими на водопой стадами бизонов. Лоси и «олени с дрожащим хвостом» [17] стали уходить. Чернохвостые тоже.

Перед заходом солнца мы миновали устье Речки Волчьих гор.

– Остановимся, пришло время добыть мясо, – обратился я к отцу.

– Давай сделаем так, как ты сказал, – ответил он.

Мы причалили к песчаной полосе, заваленной принесенной рекой топляком, и вытащили лодку на берег. Нам ничего не оставалось, как поспешно присесть, потому что сотней шагов выше нас показался желающий напиться чернохвостый олень-самец. Я прицелился в него из своего ружья и нажал на спуск.

Он упал в воду, несколько раз дернулся и затих. Я перезарядил ружье, мы подошли к нему и вытащили на прибрежный песок. Пуля попала точно в то место, куда я целился, и прошла навылет. Как я был доволен своим оружием и самим собой!

Мы освежевали оленя, вырезали лучшие куски мяса. А когда мой отец встал на стражу, я разжег костер и поджарил язык, печень и несколько ребер. Скоро мне наскучило сидеть у жаркого костра и поджаривать мясо. Я встал, взглянул на то, что делается по другую сторону топляка, и сразу же потянулся за своим ружьем: не более чем в пятидесяти шагах от меня на берегу реки пил воду «настоящий медведь» [18].

Я тщательно прицелился в него – не в туловище, а под ухо: выстрелил и прыгнул в ту сторону, где была наша лодка. Я был готов столкнуть ее в воду, если бы медведь бросился на меня. Но прежде оглянулся на берег. Я его убил! Медведь лежал наполовину в воде. Я позвал отца, но в этом не было необходимости – он уже бежал ко мне, опасаясь, что я стрелял во врага.

Когда же он увидел, что я сделал, он закричал:

– Апси! Какое у тебя чудесное ружье!

– Да. И ты бы мог сказать: – И какой хороший стрелок тот, кто нажал на этот спуск, – ответил я ему.

– Ай! Да ты именно такой и есть! И ты наверняка совершишь еще что-нибудь, чего я не смог сделать. «Настоящий медведь» никогда не был в числе моих трофеев. Иди отрежь его когти, а я дожарю наше мясо.

Эту ночь мы провели на маленьком островке, заросшем ивами. На рассвете, искупавшись и поев жареного оленьего мяса, мы опять отправились в путь. Но не успели отплыть далеко, как... грянули выстрелы неподалеку от нас, ниже по течению реки. Мой отец закричал мне:

– Греби! Греби сильнее! Мы не должны проскочить этот мыс!

Но течение оказалось сильнее наших рук, и мы убедились, что очень скоро обогнем этот мыс и будем обнаружены врагами, которые находятся ниже нас по течению реки.

И вдруг мы оба рассмеялись и воспрянули духом: совсем неподалеку мы увидели очень большую лодку Длинных Ножей, которую тянули вверх против течения идущие по берегу люди. Не успели мы их хорошенько рассмотреть, как находившиеся на борту стали что-то кричать тем людям, которые вели эту, давшую течь, лодку за канаты. Очень торопливо они стали подтягивать ее к берегу, а потом разгружать.

А тот, кто подошел к нам и стал трясти наши руки, был Телячья Рубашка [19], – Длинный Нож, которого мы знали очень хорошо. Он был женат на женщине из нашего племени.

– Это Пятнистый Медведь собственной персоной. И Апси здесь тоже. И куда вы думаете направиться? – воскликнул он. Он говорил на нашем языке так, как если бы был одним из пикуни.

– Куда же мы можем направляться, как не против врагов, сейчас – против Народа, Носящего Пробор? Друг, Телячья Рубашка, не знаешь ли, где сейчас их лагерь? – спросил мой отец.

– Когда мы проходили устье Малой реки – дай-ка мне подумать, хотя, пожалуй, я не смогу вспомнить, сколько ночей назад это было, – их лагерь был там, – ответил он.

– Ха! Может быть, мы также найдем их там, – произнес отец.

Телячья Рубашка интересовался новостями о Длинных Ножах в форте, где много домов, и тем, хороша ли была зимняя торговля. Мы рассказали ему, что две луны тому назад, когда мы покидали это место с белыми людьми, все было благополучно, а склады полны шкурами и мехами. Эти известия его обрадовали.

В свою очередь, он сообщил нам кое-какие новости. Он сказал, что Великий Отец белых людей хочет, чтобы племена черноногих следующим летом собрались вместе с племенами кроу, ассинибойнами, Внутренним Народом и флатхедами в устье Желтой реки. Туда же он собирается отправить своих вождей, чтобы все заключили мир друг с другом и с белыми людьми и дали белым разрешение строить через их страну дороги и безопасно проезжать по ним.

Между тем место, где была течь в большой лодке, заделали, и ящики, бочки и кипы товаров загрузили в нее снова. Двадцать человек взялись за тонкий канат. Телячья Рубашка дал им знак тянуть. Так мы с ним расстались и поплыли вниз по течению.

Этим утром вдоль берегов реки мы видели мало лосей и оленей, редко попадались и бизоны – верный признак того, что долина часто посещается охотниками Носящих Пробор, и мы опасались, не появятся ли они. Мы хорошо знали, что дальше днем плыть не должны, и рассуждали о том, что надо высадиться на берег и покинуть лодку. Но мы медлили – несколько дней спокойного плавания сделали нас ленивыми. Итак, мы плыли дальше, приговаривая: «Ну, мы проплывем вниз до того места». А достигнув его, решали рискнуть и продолжить путь по воде дальше.

Все это продолжалось до полудня. И вот, когда мы стали огибать излучину реки, услышали с севера все нараставший шум, а потом увидели огромное стадо бизонов, переваливающее через гряду холмов и мчащееся по пологому склону в нашем направлении. Случайно мы оказались вблизи северного берега и достигли суши после двух или трех сильных гребков. Мы накренили лодку, пока она не наполнилась водой, и пустили ее вниз по течению. Вбежав в редкий лесок на берегу реки, мы услышали ружейные выстрелы на равнине и увидели многочисленных всадников, которые, преследуя стадо, скакали с гряды холмов к реке. В это время первые животные уже были в долине и бежали как раз в нашу сторону.

Ха! Как мы испугались! Я уже сказал себе, что здесь наступит мой конец: или я буду растоптан бизонами, или, если мне удастся избежать их острых копыт, застрелен преследующими их охотниками.

– Сюда! Вот спасение! – воскликнул отец и указал на поваленное дерево в густых зарослях шиповника. Продравшись через кусты, мы спрятались за ним.

Только-только нашли мы там укрытие, как бизоны – черные, с дико вытаращенными глазами – стали обтекать нас с обеих сторон. Они бежали так близко, что мы чуть не задохнулись от пыли, которую они подняли. Добежав до берега реки, они шумно бросались в воду.

Между тем выстрелы в долине звучали все ближе и ближе, пока один не грянул совсем рядом с нами. Появившиеся в пойме мужчины стали разговаривать, смеяться: они снимали шкуры и свежевали мясо, чтобы отвезти его домой. Мы не осмеливались поднять голову и посмотреть, сколько их там.

Один из них прошел мимо нас к воде так близко, что мы видели его ноги. Ожидая, что он обнаружит нас, мы задержали дыхание и крепко сжали наши ружья. А когда он вышел к реке, мы испугались, что он может найти наши следы на берегу. Но нет! Бизоны, очевидно, стерли их, потому что этот мужчина скоро вернулся. Он прошел мимо нас, распевая военную песню.

Отец прошептал:

– Солнце с нами, мужайся. Я чувствую, что нас здесь не обнаружат.

– Да, – ответил я и стал дышать более свободно, ослабив хватку на своем ружье.

Теперь в долине звучало меньше разговоров. Выждав еще некоторое время, отец медленно приподнялся, посмотрел поверх кустов и сделал мне знак присоединиться к нему. Одного за другим я сосчитал охотников, находившихся там, – в низине и на склоне. Их было сорок два, и, конечно, много больше осталось на равнине, где началась погоня за большим стадом.

Мужчина, который убил бизона недалеко от нас, уже взял шкуру и нужное ему мясо. Более половины охотников уже ехали вниз по долине домой, а остальные торопились навьючить своих лошадей и последовать за ними.

Это были Носящие Пробор. Я смотрел и смотрел на них, видел, какие они высокие и стройные и как хорошо одеты. Аккуратно заплетенные длинные волосы у большинства охотников украшало орлиное перо.

– Посмотри на их скакунов, обученных охоте на бизонов! Какие это рослые, сильные лошади! Некоторые из них скоро будут нашими, – произнес мой отец.

– Хейя, Бизоний Камень! – стал я молиться про себя, сжав его на своей груди. – Хейя! Помоги мне! Попроси Солнце помочь мне! Лошади Носящих Пробор – величайшая надежда и для Сатаки и для меня. Помоги мне захватить много, много их.

Эта молитва придала мне силы. Я уверился, что боги со мной.

Мы видели, как последние охотники поехали вниз по долине, перевалили через невысокую возвышенность и скрылись за ней. Мы оставались в кустах, пока солнце не ушло в свой вигвам и не пришла ночь.

Сначала мы съели немного пеммикана [20], который для нас приготовила моя мать. Свежее мясо было рядом, но мы не осмелились разжечь костер и зажарить его. Света звезд было достаточно, чтобы видеть тропу, по которой поехали домой Носящие Пробор, и следовать по ней. Придерживаясь ее, мы перешли через четыре большие ложбины, затем поднялись на гряду холмов и дошли до возвышенности, с которой заметили блеск Малой реки. Здесь она впадала в Большую реку.

И прямо напротив нас находились вражеские вигвамы, сотни вигвамов, все освещенные кострами, горевшими внутри их.

В большом лагере было шумно и суетливо, как бывает обычно поздним вечером, когда охотники с добычей возвращаются домой, дневные работы закончены, и люди пируют, курят трубки, поют песни и танцуют.

Долго мы сидели на возвышенности, присматриваясь и прислушиваясь, обсуждая то, что нам предстояло сделать.

Отец сказал, что он пойдет в лагерь один и приведет нескольких лошадей, которых я буду сторожить здесь, пока он отправится за остальными.

Я ответил ему:

– Хорошо. Но в первый раз мы пойдем вместе. Я должен знать, не трус ли я. Я должен знать, что чувствуешь, когда находишься в лагере врага.

Он согласился со мной.

Незадолго до того, как Семеро [21] показали, что близка полночь, в последней палатке погас огонь и люди легли спать. Мы спустились в долину, перешли вброд реку и, продравшись сквозь высокую полынь, подкрались к лагерю.

Примерно в десяти шагах от нас стояли два крайних вигвама. Из одного раздавался громкий храп, в другом кто-то разговаривал и ворочался во сне, шурша шкурами, но вскоре затих. У этого вигвама лежали несколько больших собак, которые, увидев нас, поднялись и побежали навстречу.

Если бы мы произнесли хотя бы слово, они могли бы распознать в нас чужих. Если бы мы попытались бежать – собаки бросились бы за нами, подняли бы своим лаем всех спящих – и нам конец. Но мы, подавив страх, замерли на месте. Собаки обнюхали нас (одна даже уткнула свой холодный нос в мою руку) и повернули обратно к вигваму хозяина. Наверное, они подумали, что мы – из их народа, ведь собаки не могли знать запах каждого человека в таком большом лагере. Мы вздохнули с облегчением.

Было отчетливо слышно, как где-то совсем рядом с нами нетерпеливо переступают горячие лошади – быстрые скакуны для охоты на бизонов, привязанные на ночь для большей безопасности рядом с вигвамами хозяев. Это были желанные для нас лошади – не вьючные, и не те, которых запрягают в травуа, не кобылы и не жеребята. Их обычно сгоняют в большие косяки вне лагеря, на равнине. Мы легко могли бы захватить целый табун таких лошадей, но они медлительны и их трудно угнать. Только большой военный отряд, способный отразить преследующего врага, может удержать такую добычу.

И действительно, за вигвамами мы разглядели двух лошадей, вернее, неясные очертания одной, темной масти, другая, с белыми пятнами, отчетливо была видна в ночи. Отец дал знак двигаться вперед. Бесшумно и медленно мы приблизились к вигвамам, и, когда проходили между ними, мое сердце забилось так сильно, что его глухие удары сотрясали все тело. Я почти не дышал, мне было страшно. Я стал молиться Бизоньему Камню, умоляя его помочь мне побороть страх. И мое сердце забилось ровнее.

Я направился к пятнистой лошади и увидел, что она была на короткой привязи, завязанной на передней ноге. Когда я сделал шаг в ее сторону, лошадь захрапела и отпрянула прочь. Мне показалось, что никогда еще я не слышал такого громкого храпа. Казалось, что он поднимет всех людей вокруг. Бросившись на землю, я стал смотреть и слушать, что будет. Лошадь успокоилась. Никто не появился. Тогда я подошел к лошади, обвил веревку вокруг ее шеи, освободил от привязи и повел мимо вигвамов. Отец шел впереди меня, ведя темную лошадь. Увидев ее, моя пятнистая пошла охотней. Земля была мягкой, и ноги лошадей ступали очень тихо, но все же нас могли услышать в вигвамах те, кто не спал. Ха! Как мне хотелось вскочить на мою лошадь и ускакать отсюда!

И опять собаки встали со своего места, обнюхали нас и повернули прочь. Опять мое сердце билось так часто, что я почти задохнулся.

Наконец мы оказались в низине на небольшом расстоянии от лагеря. Отец сделал остановку. Когда я подошел к нему, он прошептал:

– Мы в безопасности! Ну, как тебе было там – страшно?

– Да, очень.

– Ты сказал правду. А значит – ты храбрый, потому что не боишься признаться, что в минуты опасности бывает действительно страшно. Я чувствую, ты будешь великим воином. Я горжусь тобой. И какая у тебя замечательная лошадь – черно-белая пинто! Она лучше, чем моя добыча. Ну а теперь иди за мной.

Мы вернулись на прежнее место на возвышенности. Там отец приказал мне остаться с добычей, пока он пойдет в лагерь за новой. Скоро он вернулся еще с двумя лошадьми. Потом он пришел с тремя, ведя их за веревки, которыми они были привязаны к колышкам на пастбище. Он уходил и уходил за добычей, пока не собралось двадцать шесть лошадей, которых я привязал кругом в зарослях полыни.

– Теперь их двадцать шесть? – спросил он.

– Да.

– Я захвачу еще четырех, и мы уйдем, – произнес он, снова направляясь к лагерю.

– Не ходи больше туда! – воскликнул я.

– Почему?

– У меня странное чувство, здесь, внутри: как будто мне сказали, что пришло время уходить, – ответил я.

Он рассмеялся и произнес:

– А я чувствую другое: мы должны захватить тридцать скакунов Носящих Пробор. И я иду за ними.

Он покинул меня. И чем дольше я ждал, озираясь и прислушиваясь, тем тяжелее мне было. Я чувствовал, что нам угрожает большая опасность.

Неожиданно тишину лагеря разорвал отчаянный крик человека. Прогремел выстрел. Лагерные собаки подняли лай, закричали женщины и дети, мужчины стали громко перекликаться друг с другом.

Я застонал. Может быть, этим выстрелом убит мой отец?! Что же мне теперь делать?

Я взнуздал веревкой одну из лошадей и встал рядом с ней. Шум в большом лагере все усиливался, пока не стал звучать в моих ушах подобно грому. Мой отец! Жив ли он? Или кто-то из проснувшихся застрелил его?

«О, Солнце! Помоги ему спастись, вернуться ко мне, и я отдам Тебе свое тело! – молил я. – Помоги нам избежать опасностей этой ночью, и я отдам Тебе свое тело!»

Потом я взнуздал другую лошадь, обеих привязал к кустам бок о бок. Со слабой надеждой, что отец скоро вернется, я стал освобождать от пут других лошадей. Они, к счастью, не пустились наутек, а сразу же принялись щипать траву.

Мне показалось, что крики Носящих Пробор движутся не в моем направлении, а в сторону Малой реки, на запад от вигвамов. Похоже, что отец избрал для бегства этот путь. Быть может, ему удастся от них уйти. Прогремел выстрел, затем другой. Я заметил красную вспышку в тополиной роще, к западу от лагеря. Наверное, отец спрятался там. Надежда на его спасение теперь окрепла.

И затем он явился! Он явился!

О, как радостно забилось мое сердце, когда, осторожно пробираясь сквозь кусты, он тихо спросил:

– Апси?

– Я здесь! Собираю лошадей. Две взнузданы, – ответил я.

– Хорошо! – произнес он. Мы быстро сели на взнузданных лошадей и стали кружить вокруг остальных, стараясь погнать их вверх по долине. Суматоха в лагере и крики мужчин около реки затихли. Отец воскликнул:

– Скорее! Иначе нас здесь схватят!

Грянули ружья сзади нас, и, отчаянно заржав от боли, моя лошадь стала падать на бок. Я успел соскочить с нее раньше, чем она рухнула на землю. Люди, которые стреляли в нас, уже подбегали ко мне, что-то крича. Один из них оказался рядом со мной. Я направил на него ружье, выстрелил, и он упал.

Отец повернул обратно, когда моя лошадь упала. Он подскакал к другому врагу, застрелил его и прокричал мне:

– Они подходят! Скорее садись сзади меня!

Они подходили – много врагов – и со стороны лагеря, и со стороны реки. Перекликаясь друг с другом, бежали по низине.

Но я должен был забрать мой трофей – ружье убитого врага. Я перевернул его, вытащил ружье, на которое он упал, и воскликнул:

– Хайя, Солнце! Я дарю тебе тело врага! – и повернулся к отцу. Тот с трудом справлялся с лошадью, которая порывалась пуститься вскачь. Она отпрянула в сторону, когда я попытался вскочить на нее.

Крики врагов раздавались уже совсем близко от нас. Отец взял у меня ружье, я, ухватившись за его ногу, забрался на лошадь, и мы поскакали. Испуганный выстрелами и криками, наш маленький табун уже умчался вверх по долине, и мы в темноте потеряли его из виду. Но наша лошадь доставила нас прямиком к нему. Мы собрали лошадей и поскакали дальше. Вскоре мы перестали слышать голоса наших преследователей.

Одна из лошадей волочила за собой веревку, которой ее привязывали к колышку. Спрыгнув на землю, я схватил конец веревки, остановил лошадь, взнуздал и сел на нее. Отец передал мои ружья. Я подхлестнул лошадь, отец – свою, и мы погнали табун галопом.

До самого утра мы ехали по долине Малой реки, вверх по течению. Потом перебрались через реку вброд и помчались на запад по прериям напрямик, гоня табун быстрым галопом – мы знали, что с наступлением дня Носящие Пробор бросятся по нашему следу на самых быстрых скакунах.

Когда наступил день, в глубокой ложбине мы остановили табун и поменяли своих уставших лошадей на свежих. Мы должны были скакать со скоростью ветра. И мы мчались и мчались, подхлестывая животных и оглядываясь назад в ожидании преследователей. Около полудня с вершины высокого холма мы заметили их – пятьдесят всадников, растянувшихся по нашему следу. Ближайший из них был далеко от нас. Если мы продолжим бешеный галоп, они никогда не смогут нас догнать.

Мы опять сменили лошадей и поскакали еще быстрее. До наступления ночи мы меняли их пять раз. После полудня мы уже не видели наших врагов и решили, что они прекратили погоню.

Спустя четыре дня, когда солнце уже собиралось в свой вигвам, мы подъехали к нашему большому лагерю на Медвежьей реке. Возвращающиеся с успехом военные отряды всегда делают остановку неподалеку от лагеря. Люди надевают красивые военные костюмы и головные уборы, раскрашивают себя и лошадей, а затем скачут среди вигвамов, распевая победную песню и хвастая добычей.

У нас не было военных костюмов, зато были настоящие трофеи – прекрасные лошади и ружья убитых врагов.

И мы поскакали, гоня впереди себя наш отличный табун и распевая песню победы. Люди выскочили из своих вигвамов. Они едва могли поверить своим глазам, когда увидели, что один из приехавших был мой отец. Они слышали его выкрики, человека, так долго бывшего ничтожным игроком:

– Я убил одного Носящего Пробор и захватил двадцать пять лошадей!

И мои слова:

– Я убил одного Носящего Пробор и одного кри, здесь доказательство – их ружья! Я захватил одну лошадь у Носящих Пробор!

Люди, слыша победные восклицания и убеждаясь в нашей правоте (лошади и мои великолепные ружья были лучшим доказательством!), бежали к нам, восторженно произнося наши имена. Среди них была моя мать, почти обезумевшая от радости – она смеялась и плакала, без конца повторяя, что это ее муж и сын убили врагов.

Прибежала Сатаки.

– Ты вернулся! – воскликнула она, прикоснувшись ко мне. – Как я молилась, чтобы ты избежал всех опасностей! И теперь ты здесь! Как Солнце милостиво к нам!

Она стала приплясывать впереди нас, выкрикивая мое имя, оповещая всех, что я храбрый и убил ненавистного врага.

И такая собралась громадная толпа, что мы не скоро добрались до нашего вигвама. Там нас ждал брат. Ему поручили отвести лошадей на пастбище с хорошей травой и там стреножить.

А мы вошли в вигвам, сели на ложа и положили оружие. Хорошо было дома после долгой и тяжелой дороги! Впервые в жизни я подумал, как уютно в вигваме, даже таком бедном, как наш.

– Слушайте! – сказала нам мать.

На другой стороне лагеря Большое Озеро, наш главный вождь, выкликал имена приглашенных к нему на пир. Три раза назвал он имя моего отца, а затем три раза мое. Мы едва могли поверить этому – много зим прошло с тех пор, как моего отца последний раз приглашали в вигвам вождя. А я еще был так молод, что меня не замечали великие вожди нашего племени. За всю мою жизнь Большое Озеро ни разу не разговаривал со мной.

– Вы приглашены! Сразу оба! – закричала мать. – О, как я рада! Великий вождь позвал к себе пировать и курить с ним трубку моего мужа и сына! О, мне поистине есть чем гордиться!

Когда мы вошли в вигвам вождя, то увидели, что там собрались все вожди племени. Большое Озеро тепло нас приветствовал и знаком указал отцу на одно из почетных мест слева от себя. Я же сел недалеко от входа.

– Ну, друг Пятнистый Медведь, ты и твой сын благополучно вернулись домой и не с пустыми руками. Мы рады за вас, и нам хочется услышать о вашей долгой тропе.

Все ужасались, слушая рассказ о путешествии на лодке – ведь на нас могли напасть Подводные Люди. И согласились, что, должно быть, Солнце благоволит к нам, если мы этого избежали. Когда отец поведал собравшимся о том, как я убил двух врагов, захватил одну лошадь и два ружья, а также обещал Солнцу отдать свое тело, на мою долю досталось много похвал.

Шесть раз Большое Озеро наполнял свою длинную трубку и пускал ее по кругу, пока говорил мой отец. Наконец, когда он закончил, вождь выбил пепел из чубука.

– Кья! Вы можете идти! – сказал он. Все мы покинули вигвам и разошлись. Отец и я сразу же пошли домой спать – мы очень устали.

На восходе солнца мой брат и я собрали лошадей, которых мы захватили у Носящих Пробор, и погнали их на водопой, а потом поставили перед нашим вигвамом. Посмотреть на них собралась громадная толпа мужчин. За ночь животные отдохнули и подкормились в долине и теперь отлично выглядели. Все они, без исключения, были быстрыми и выносливыми скакунами, годными для охоты на бизонов. Люди предлагали четыре-пять обычных лошадей или шесть-восемь кобыл с жеребятами за каждого скакуна.

Наступил вечер. Весь день я не видел Сатаки и теперь ходил по лагерю, надеясь, что представится случай перекинуться с ней несколькими словами.

Вдруг я услышал, как один из мужчин стал выкрикивать имена тех, кого он приглашал к себе пировать и курить трубку. Он назвал и имя Черной Выдры. Затаившись в тени вигвама, я видел, как он шел на пир, медленными шагами, высоко задрав голову. С очень немногими встречавшимися ему по пути он здоровался – все они принадлежали к важным людям в лагере, и, похоже, он никогда не замечал всех остальных.

Как только Черная Выдра исчез из виду, я поспешил к его вигваму. Мать Сатаки вышла из него за охапкой дров. Увидев меня, она сделала знак обождать и снова скрылась в вигваме. Вскоре она вышла уже в сопровождении дочери. Они кивнули мне и направились по тропе к реке.

– Кья! – произнесла ее мать. – Долго же будет он там пировать. Он пробудет в гостях до тех пор, пока сможет курить бесплатный табак. Поэтому вы можете говорить друг с другом сколько хотите.

И я рассказал о том, как мне помогал Бизоний Камень и как я дал обет Солнцу. Услышав об обете, они затрепетали. Мы сидели с Сатаки плечом к плечу, и я чувствовал ее дрожь. Однако через некоторое время она воскликнула:

– Пусть так и будет! Но завтра ради тебя я дам Солнцу обет быть одной из тех, кто будет строить в его честь Великий Вигвам [22]!

– О, Сатаки! Нет! Твой отец... – стала умолять ее мать.

– Я ему ничего не скажу, а когда он услышит, как я даю обет, – будет поздно возражать.

На другой день я услышал в лагере пение: два голоса – моей матери и Сатаки – вели низкую и печальную мелодию посвященной Солнцу песни-обета, которую могут петь только чистые женщины. Они подходили ближе и ближе к нашему вигваму, и великая тишина наступила во всем лагере. Женщины прекратили работу, мужчины прервали разговоры, дети бросили игры, даже собаки затихли.

Около нашего вигвама женщина и девушка остановились. Моя мать воскликнула:

– Хайя! Солнце! Раз я чистая женщина, раз я была верна своему мужу и за всю жизнь не знала другого мужчины, я теперь здесь, где все могут слышать, приношу клятву поститься, не пить воды и принять участие в строительстве Великого Вигвама. Все это я делаю ради моего мужа и сына, которых Ты благополучно привело домой через опасности их далекой тропы.

А Сатаки произнесла:

– Хайя! Могущественное Солнце! Раз я чистая девушка, я осмеливаюсь обратиться к Тебе. Ты доставило в целости домой того, кого я люблю, и он вернулся с оружием и лошадьми. Ты оберегало его, когда он был в страшной опасности. В благодарность за твою заботу о нем я даю обет поститься, не пить воды и помогать строить для Тебя Великий Вигвам. Сжалься над нами, Солнце! Дай нам, всем нам – мужчинам, женщинам и детям – долгую и счастливую жизнь, позволь нам достичь старости! О, могущественное Солнце!

Произнеся таким образом свой обет, они медленно двинулись дальше вдоль лагеря. И снова пели печальную песню и повторяли тут и там по всему большому лагерю свои клятвы – чтобы все люди могли их слышать.

Если женщина или девушка, приносящая клятву, солжет, долг тех, кто знает, что она недобродетельна, объявить об этом и доказать ее лживость. И тогда она сразу же может быть убита. Ведь, если недостойная женщина принесет обет, будет участвовать в строительстве Вигвама, Солнце за ее вину страшно накажет все племя.

Так предписало Солнце нашему далекому предку, Человеку со Шрамом [23], посетившему его и принесшему указания, которым мы обязаны следовать.

На следующее утро великие воины обоих племен принесли в указанное место по шесту и каждый предъявил один из трофеев, добытый у врага. Это был трофей, захваченный в той битве, где жизнь воина подвергалась наибольшей опасности.

Потом знахари Солнца отметили вбитыми палками основания двух вигвамов для потения: один из них должен был стоять перед Великим Вигвамом, другой – позади него. Покрытие этих вигвамов было надежно сделано из старых шкур и на верхушку каждого из них водружен череп бизона. Одна половина его выкрашена в красный, а другая – в черный цвет. Это священные цвета: красный – цвет Солнца, а черный – цвет его жены, Ночного Светила. И, конечно, сами по себе черепа бизонов были священны. Ведь бизоны – наша пища, одежда, наши жилища – вся наша жизнь.

Затем знахари Солнца вошли в эти вигвамы, и их жены вкатили туда раскаленные на костре докрасна камни. Знахари спрыснули камни водой, и, когда густой пар заполнил весь вигвам, они стали молить Солнце отнестись благосклонно к тому вигваму, который построят для него, и дать всем нам долгую жизнь и счастье.

Между тем все женщины, давшие обет, собрались в нашем новом, добротном вигваме и выкрасили свои руки, лица и одежду священной красной краской. Они начали свой пост длиною в четыре дня и четыре ночи. Моя мать руководила их песнями и молитвами к Солнцу.

Я подошел поближе и слушал негромкие, печальные песни их ревностных молений. Слезы выступили из моих глаз, когда я услышал моление Сатаки:

– Хайя, Солнце! Для того, кого я люблю, для Апси, я буду помогать строить твой Священный Вигвам и в течение четырех дней, ибо четыре – священное число – буду голодать и не пить воды. Прими благосклонно мою жертву, всемогущее Солнце! Как и прежде, обереги моего любимого от всех опасностей на его тропах. Подари ему, всем нам, долгую и счастливую жизнь!

Повторяя ее молитвы и молясь за нее, я отошел от вигвама. Меня позвал отец. Вместе с ним и другими мужчинами я пошел в лес. Там мы срубили деревья для центрального стояка и стен Великого Вигвама и шесты для крыши и нарубили много веток для покрытия. А женщины на вьючных лошадях отвезли все это на место строительства.

Потом мы собрались посмотреть, как Три Бизона вырезает из свежих шкур завязки для скрепления основания вигвама. Со времени Великого Вигвама прошлого лета он стал лучшим воином, который убил в рукопашных схватках много врагов. Теперь, нарезая длинные и крепкие завязки, он перечислял свои трофеи, рассказывал, как он сразил своих врагов, говорил, где именно, и называл имена своих жертв. Он принял участие во многих страшных битвах, и его рассказы о яростных поединках заставляли нас вскрикивать от восторга. Я сомневался, смогу ли я поступить так же, хватит ли у меня смелости идти до конца против огромной толпы врагов.

Между тем, в земле была вырыта яма для центрального стояка высотой в четыре роста высокого человека, имевшего на конце развилку. Мы поставили его, хорошо утрамбовали землю вокруг и затем выкопали ямы для высоких стояков стен. Они ставились по кругу, который в ширину был более двадцати шагов. Пока мы устанавливали их на свои места, село солнце. На этом окончился первый день Великого Вигвама.

На следующее утро рядом с двумя поставленными днем раньше вигвамами для потения были построены еще два. И в то время как знахари молились в них и выкурили много трубок в честь Солнца и всех могущественных богов неба, земли и воды, мы все укладывали жерди стен Великого Вигвама, жерди на крышу и покрывали его ветками.

Около задней стены вигвама, напротив входа, из тонких жердей и веток было отгорожено небольшое помещение, в котором во время церемонии должен был пребывать и поститься Творец Погоды. Им всегда был самый могущественный знахарь. Если на небе появлялись дождевые облака, он должен был выйти, дунуть в свою дудку, украшенную перьями из крыльев орла, и обратиться с молитвой к Птице Грома, чтобы она прогнала их.

Когда мы заканчивали строительство, появились женщины с сотней сушеных священных бизоньих языков. Они сложили их на чистую белую кожу у основания центрального столба в вигваме. Теперь все было готово, и моя мать, возглавлявшая женщин, давших обет, могла открыть великую церемонию.

Заново раскрасившись в честь Солнца краской, сделанной из обожженной земли, она вышла из вигвама. За спиной у нее была священная сумка. С высоко поднятой головой она направилась к Великому Вигваму. Шла она очень медленно, то и дело произнося молитвы, часто останавливалась, поднимала вверх к Солнцу свои руки и умоляла его сжалиться над нами и ниспослать все доброе.

Люди следили за ней, не двигаясь и не произнося ни слова. Мы все чувствовали, что Солнце поддерживает ее, прислушивается к тому, что она говорит, и благосклонно принимает ее молитвы. На наших глазах появились слезы, нам перехватило горло, мы почти не дышали и про себя молились вместе с ней. Наконец она вошла в Великий Вигвам, взяла один из священных языков, отрезала от него кусочек и принесла его в жертву Солнцу. Потом она съела очень маленькую часть священного языка, а остатки зарыла в землю, моля Мать Землю принять их и сжалиться над всеми нами: дать нам обильный урожай ягод и трав для всех животных равнин, долин и гор.

После этого люди стали заходить в Вигвам, и каждому она давала кусочек священного языка. Горячо молясь, люди поднимали его к Солнцу, очень маленькую часть съедали, а оставшееся отдавали Матери Земле.

Весь долгий день люди приносили в жертву Солнцу те вещи, которыми дорожили больше всего: оружие, щиты, одежду, браслеты, ожерелья, кольца, меха. Они прикреплялись к центральному столбу в Вигваме.

А за стенами Вигвама воины предъявляли свои трофеи, захваченные у врага со времени Великого Вигвама прошлого лета. Их окружала огромная толпа, жадно слушавшая повествование о подвигах и громко их приветствовавшая. При этом люди могли даже видеть, каким образом рассказчики одержали верх над своими врагами: привлекая на помощь своих друзей, каждый из воинов старался показать, как он сражался и победил.

Перечислением добытых трофеев руководили несколько стариков. Они знали, что мне еще предстояло великое испытание, поэтому первым вызвали меня. Я был готов – несколькими днями раньше, с помощью друзей, я уже отрепетировал то, что должен был делать.

Прежде всего, с помощью одного своего друга, изображавшего врага, я показал, как убил кри около лагеря Внутреннего Народа и захватил ружье. Я закончил – старики забили в свои барабаны, и огромная толпа в такт им выкрикивала мое имя.

Затем рассказал, как убил «настоящего медведя», и показал ожерелье, которое сделал из его когтей. Приветствия зазвучали еще громче.

Потом поведал, как из лагеря Носящих Пробор я увел пятнистую лошадь, убил врага и добыл еще одно ружье.

Как после этого люди выкрикивали мое имя! Шум был такой, как будто гремел гром, и я был счастлив.

Отец взял мою лошадь, и я пошел в Великий Вигвам, где меня ожидал знахарь Солнца – Творец Погоды.

– Ты готов? – спросил он, сурово глядя на меня.

– Да.

– Ты хорошо подумал о великой боли, которую будешь испытывать во время этого обряда? Ты вполне уверен, что выдержишь ее?

– Поскольку я дал обет Солнцу, я должен выдержать.

– Что ты выбираешь: волочить череп или быть подвешенным у центрального столба?

– Я предпочитаю череп.

– Хорошо! Он ожидает тебя. Сними рубашку, – приказал он.

На мне остались только пояс, набедренная повязка и мокасины. Знахарь стал молить Солнце сжалиться надо мной, вымазал мое лицо и все тело черной краской. Затем он вывел меня из Великого Вигвама, направляя одной рукой. В другой у него был длинный остроконечный кремневый нож. Я представил, что буду чувствовать, когда он вонзит этот нож мне в спину...

Старый знахарь повел меня в вигвам для потения, на вершине которого, как я уже говорил, находился череп бизона, выкрашенный в красное и черное. Через глазные впадины у него были пропущены длинные сыромятные веревки, которыми он и был привязан к крыше.

Старик снял череп и поставив на землю, развязал веревки. Затем он поднял свою руку с ножом к небу и стал просить Солнце обратить свой взор на меня, бедное дитя, которое собирается исполнить принесенный ему обет. Он молил Солнце дать мне силу вынести это. Потом, встав за мной, он сжал одной рукой мое правое плечо. Другой проколол ножом кожу ниже лопатки. Я почувствовал сильную боль, но не вздрогнул. Женщины в толпе заплакали от жалости ко мне.

Ведя ножом вниз, он сделал разрез длиною в четыре пальца. Рядом он нанес еще один. Делал он это очень медленно, лезвие кремня было тупое, и старик приложил немало усилий, чтобы прорезать мою кожу. Я чувствовал, что кровь обильно течет по моей спине. Боль была ужасной, по мне градом бежал пот. Но хуже всего было, когда знахарь стал пропихивать под кожей завязки, отделяя ее от мяса.

Потом он сделал еще два разреза уже на левом плече и пропустил между ними новую завязку. Я думал, что упаду в обморок. Но худшее еще было впереди — старик привязал завязки, шедшие от черепа бизона, к тем, которые были у меня под кожей. И пока он делал их одинаковой длины, боль была сильнее всего.

– Ну, я закончил свое дело. Иди! – скомандовал он мне.

Я шагнул вперед, почувствовал тяжесть черепа, завязки под моей кожей натянулись до предела, боль стала поистине ужасающей. Я сделал еще один шаг и смог услышать, как скрипит волочащийся по земле череп бизона. Я еще шагнул, потом еще, упал и долгое время лежал, как мертвый.

Обжигающая боль в разрезах на спине вернула меня к жизни. Я сел. Старый знахарь вернулся в Великий Вигвам, но меня по-прежнему окружало много людей. Они смотрели на меня: женщины глазами, полными слез, мужчины сурово, крепко сжав зубы. Все они надеялись, что я соберу все свое мужество и смогу выдержать испытание, до тех пор пока завязки на моей спине не порвутся и не освободят меня.

Мне захотелось уйти прочь ото всех. Я поднялся на ноги и пошел, волоча череп и упрашивая про себя Солнце помочь мне вынести эту немыслимую боль. Когда я двинулся, мой Бизоний Камень закачался на конце шнурка. Ударяясь о мою грудь, он как бы придавал мне силы. Я помолился ему, прося помочь мне разорвать привязь к черепу. Я думал о матери, о Сатаки, о других женщинах, давших обет и находившихся в нашем новом большом вигваме. Мне хотелось, чтобы они пришли ко мне и сказали хотя бы несколько ободряющих слов. Но это было невозможно.

С того времени, как солнце появлялось на востоке, и до того, как оно уходило в свой вигвам на западе, постящимся женщинам нельзя было выходить наружу. Только ночью они могли выйти на короткое время. Я мог лишь слышать, как они пели одну из молитвенных песен, обращенных к Солнцу. Если бы моя мать и Сатаки находились поблизости, это придало бы мне сил, подумал я. И медленно, несмотря на мучительную боль, я стал тащить череп к их вигваму.

О, как мне хотелось обернуться, схватиться за веревки от черепа и облегчить боль в спине! Но этого я не мог сделать: освободиться нужно было, не касаясь их. Я отошел назад к черепу, затем бегом бросился вперед. Завязки от внезапного рывка напряглись, череп оторвался от земли, упал обратно и остановил мой порыв. И опять я потерял сознание.

Но ненадолго. Снова поднялся на ноги и, обливаясь потом, сделал несколько шагов. Теперь обжигающая боль проникла во все части моего тела. Я направился прочь от толпы вместе с волочащимся черепом. Скрип от него громко раздавался в моих ушах. Наконец я передохнул недалеко от нашего вигвама и крикнул матери и Сатаки, чтобы они молились за меня.

– Аи! Мы это будем делать! – ответила мать.

– О, Апси! Будь мужественным и выполни свою клятву! Мы будем молиться за тебя! – прокричала мне Сатаки.

И я собрал все свое мужество. Встал рядом с черепом, потом побежал от него так быстро, как только мог. Он опять взлетел в воздух, и я не смог разорвать завязок. Но на этот раз я не упал в обморок.

Молодая женщина, сопровождавшая постящихся, вышла посмотреть, насколько толсты завязки, пропущенные у меня под кожей, и есть ли надежда, что я порву их и освобожусь от черепа. Я спросил ее, не очень ли широки завязки, но она ничего не ответила. Однако когда она вернулась в вигвам, я услышал, как она сказала, что мне, видимо, придется потратить много времени, чтобы разорвать завязки. Мое сердце упало. Тогда я стал еще сильнее молиться. И слышал, как женщины тоже молятся за меня. Я снова разбежался и рванулся от черепа, и опять он остался со мной.

В течение этого дня много раз я пытался порвать эти завязки. Отец, брат и Птичий Треск несколько раз приходили, чтобы поддержать меня. Но по мере того, как Солнце спускалось все ниже и ниже на запад, я становился все слабее и слабее, и, когда оно скрылось за горами, я почувствовал, что я уже не могу сделать новой попытки освободиться. Я испытывал только великую боль во всем теле – моя голова пылала, в ушах грохотало, а сердце готово было выпрыгнуть из груди. И я опять потерял сознание.

Когда я открыл глаза, Солнце уже ушло в свой вигвам. Я чувствовал страшную боль в спине, которая горела. Было еще достаточно света, чтобы я смог увидеть свою мать и Сатаки, выходящих из вигвама. Они подошли ко мне и спросили, смогу ли я встать на ноги. В ответ я лишь потряс головой. Подошли также отец, брат, дядя, за ними стояло много людей. Они все о чем-то говорили, но это было так, как если бы они были далеко, слишком далеко от меня, чтобы я понял их. Наверное, я собираюсь уйти от них по тропе, которая ведет к Песчаным Холмам [24], думал я, когда услышал, что Сатаки зовет меня.

Я открыл глаза и увидел, что она плачет. Грохот в ушах затих, и стали слышны ее слова: Сатаки просила меня подняться и сделать еще одну попытку избавиться от черепа.

– Я тебе помогу: лягу на череп и прибавлю ему свою тяжесть, и ты освободишься!

– Я запрещаю тебе делать это! Иди обратно в вигвам! Сейчас же! – раздался рассерженный голос ее отца – Черной Выдры. Он стоял около девушки, гневно сжимая кулаки.

Но она была женщиной, давшей обет, – священной женщиной, которую не может ударить ни один мужчина, не может даже коснуться ее, не навлекая гнев Солнца на все племя!

– Нет! Ты не посмеешь ударить ее! – закричали люди. Он свирепо посмотрел на них, потом его взгляд упал на меня.

Странным образом злое выражение его глаз подействовало на меня, неожиданно придав мне силы. Я поднялся и пошел, не чувствуя в спине ни малейшей боли. Сатаки легла на череп и, обхватив его обеими руками, прижалась к нему грудью. Я разбежался и сделал длинный прыжок. Веревки от черепа резко натянулись, завязки разорвали кожу, и я освободился.

Головой вперед я упал на землю. Боль в спине была такая, будто ее жгли огнем. Я потерял сознание...

Очнулся уже в вигваме моего дяди – Птичьего Треска. Рядом со мной были отец и брат. Брат дал мне напиться, потом наложил на мою израненную спину смягчающую массу из жира и кабачков – какое это принесло облегчение!

Отец и брат, дядя и женщины его вигвама – все хвалили меня за то, что я выполнил свою клятву и мужественно перенес мучения.

– Пусть кто-нибудь объяснит мне, почему Черная Выдра так ненавидит меня? – спросил я.

Птичий Треск рассмеялся.

– На это легко ответить. Черная Выдра – очень жадный человек, величайший скупец, который когда-либо жил на свете. Он выдаст свою дочь лишь за того, кто даст за нее самых лучших скакунов для охоты за бизонами. Он ненавидит тебя больше других бедняков, потому что Сатаки любит тебя. Но если у тебя будет много быстрых лошадей, обученных охоте на бизонов, – ха! Как ласков он будет к тебе, как часто он будет приглашать тебя пировать и курить с ним трубку!

– Боюсь, что вы ошибаетесь, – заявил я. – Он ненавидит меня за что-то еще, кроме моей бедности.

– Нет, нет! – закричали они. – Все дело только в твоей бедности и ни в чем больше.

– Иди и захвати много хороших скакунов, и ты увидишь, как изменится его отношение к тебе, – сказал отец.

Они убедили меня, что ненависть Черной Выдры связана только с желанием иметь хороших скакунов. Мне нужно привести ему большой табун, и Сатаки будет моей. Я почувствовал себя лучше, повернулся на бок и заснул.

Рано утром я пошел с братом к реке искупаться. Вернувшись в вигвам Птичьего Треска, расчесал волосы, раскрасился и хорошо поел. Моя спина еще была покрыта болячками, но огонь из ран уже ушел.

Я направился к Великому Вигваму и там, усевшись рядом со стариками, слушал, как воины перечисляют свои трофеи. К моему немалому удовольствию, великие люди племени подходили ко мне и беседовали со мной. Они говорили, что я хорошо выполнил свою клятву, что Солнце со мной и что я буду великим воином.

Вечером я стал прогуливаться поблизости от нашего вигвама, теперь вигвама постящихся женщин, надеясь увидеть Сатаки и, если повезет, перекинуться с ней несколькими словами. Но перед этим убедился, что Черная Выдра находится у себя дома. Было уже почти совсем темно, когда Сатаки и моя мать вышли наружу и подошли к тому месту, где я стоял. Обе они расцеловали меня, сказали, что гордятся мной, и своими нежными пальцами ощупали мои раны на спине. Мать заявила, что там останутся шрамы, но я могу ими гордиться.

– Я пришел сказать вам, что сразу после окончания церемонии Великого Вигвама собираюсь идти на войну, – произнес я.

– Так скоро? – воскликнула моя мать.

– Иди! Солнце с тобой, ты преодолеешь все опасности, – сказала Сатаки.

– Но тебе нужны мокасины, пеммикан и многое другое для долгой тропы. Ты не сможешь идти раньше, чем через четыре дня. За это время я приготовлю все необходимое, – заключила мать, и я с ней согласился.

Следующий день был четвертым и последним днем церемонии Великого Вигвама. Воины продолжали перечислять свои трофеи, получая в ответ одобрение собравшихся. Когда Солнце уже направилось к себе домой и был подсчитан последний трофей, Творец Погоды покинул Великий Вигвам. Он повернулся на запад и крикнул:

– Хейя, Солнце! Ты видело, что мы, Твои бедные дети, сделали для Тебя. Во имя Тебя наши самые чистые женщины постились и переносили жажду, для Тебя построили этот Великий Вигвам. Ты видело, как наша молодежь, наши мужчины храбро переносили страшную боль, чтобы выполнить свои обеты Тебе. Там на главном столбе в Твоем Вигваме висят приношения, которые мы сделали Тебе, каждый из нас оставил самую дорогую для него вещь. А теперь мы заканчиваем, наши обеты выполнены, жертвоприношения завершены, и мы пойдем своими путями. Удовлетворись тем, что мы сделали, великий странник на небе, вождь земли и всего, что на ней есть. Сжалься над нами – мужчинами, женщинами, детьми, пожалей нас всех. Дай нам долгую жизнь и счастье!

– Да! Сжалься над нами, о, сжалься над нами, помоги нам, великое Солнце! – закричали все люди. Потом они стояли молча, наблюдая за солнцем, пока оно не скрылось за горами.

Оно село! Распевая песни, смеясь, счастливые, все мы стали расходиться по своим вигвамам. Когда отец, брат и я приблизились к нашему вигваму, исполнившие обет женщины уже покидали его. Некоторые из них настолько ослабели, что подруги и родственники поджидали их, чтобы помочь добраться домой. Мы увидели, что Сатаки в сопровождении своей матери пошла сама, твердыми шагами.

– Хай! Какая она сильная! – воскликнул мой отец.

– И добрая, – добавил я.

...Вожди племени решили, что мы должны двинуться на юг к реке Скалистого Мыса [25] и там немного поохотиться.

Мы выступили на следующее утро и на третий день разбили свой лагерь на этой реке, неподалеку от того места, где она впадает в Большую реку. Весь лагерь уже знал, что я собираюсь выступить в поход. По пути в свой вигвам я встретил брата Сатаки Маньяна.

– Я ищу тебя, – сказал он. – Ты собираешься на войну. Я хочу идти с тобой.

– Но твой отец никогда не разрешит тебе этого, – возразил я.

– Пока он ничего не узнает, а потом мы уже будем далеко отсюда.

– Хорошо! Мы выступим через два вечера и пойдем вдвоем против кроу. Но где ты раздобудешь мокасины и все необходимое?

– «Почти-брат», – с чувством произнес он. – Твоя любимая всегда надеялась, что мы оба станем великими воинами, великими вождями. Она уже приготовила для меня снаряжение.

Как же я был рад!

– Мы сделаем все, что сможем! Может быть, мы и станем великими вождями, – ответил я.

На третий вечер мы выступили в поход. И быстро двигались всю ночь. Скоро мы дошли до гор Белт и стали подниматься на них. И только успели войти в растущий на склонах сосновый лес, как начался сильный дождь. Мы укрылись под нависающим большим каменным выступом. Лучшего места для стоянки было не найти.

Утром Маньяну удалось подстрелить лося. Мы разожгли костер у края нашего убежища и скоро уже ели жареные ребра и язык, нисколько не опасаясь, что костер нас выдаст, поскольку струйка дыма совсем терялась в тумане, а пламя не было видно ни сверху, ни снизу.

Вдруг мы услышали тихое топотанье маленьких ног справа от нас. Это была лисица. Вместо того чтобы бежать, она стала вилять хвостом, дружелюбно морщить нос и робко приближаться к нам. На ее шее был цветной ошейник!

– Ха! Ручная лисица! – сказал я и позвал ее. – Синопа [26]! Иди сюда!

Но она стояла на месте: было похоже, что лисичка не понимала моих слов. Я протягивал ей маленькие кусочки жареного мяса, она подходила все ближе, хватала и заглатывала их и с хриплым кашлем выпрашивала еще и еще. Каждым новым кусочком мяса я подманивал ее к себе, пока не взял в руки. Лисица была тощей, как змея.

– Кто-то держал ее у себя и потерял. Должно быть, где-нибудь поблизости от нас находится вражеский лагерь, – заметил Маньян.

Мы тщательно осмотрели ошейник лисицы. Он был сделан из толстой лосиной кожи и украшен странным узором из высушенных и раскрашенных в красный, желтый и голубой цвета игл дикобраза.

– Этот голубой цвет предпочитает только Народ Голубой Раскраски [27]. Наверное, лисица принадлежала кому-нибудь из этого племени, – сказал я.

– Да. И у них самые рослые и быстрые лошади. Если Раскрашенные в Голубое где-нибудь здесь и, пробравшись на наши равнины, охотятся на наших бизонов, нам не нужно идти походом на кроу, – заявил мой «почти-брат».

– Когда они приходят за нашей дичью, то обычно стараются проникнуть в долину Другой Медвежьей реки [28] – по крайней мере, так говорят старики. Мы будем искать врагов там, – решил я.

Рано утром мы подошли к большой тропе нашего народа, ведущей с севера на юг. Этим летом только бизоны и другие дикие животные проходили по ней. Ни одного следа лошади мы не обнаружили. Рядом высилась вдававшаяся в прерию и поросшая высоким лесом гряда. Мы хорошо знали, что с ее вершины видно верхнее течение реки. Нужно было подниматься вверх.

Однако у Маньяна появились сомнения:

– Что мы с нее увидим? Пасущихся бизонов на всем протяжении ущелья?

– Не знаю. Увидим то, что сможем увидеть, – ответил я.

Но когда двинулись вверх, у меня появилось предчувствие, что мы увидим в долине лагерь врагов.

К полудню, добравшись до вершины гряды, мы посмотрели вниз.

Стада бизонов заполняли все излучины долины. А я был так уверен, что там мы обнаружим дымки вражеского лагеря! Наш трудный поход оказался напрасным. Я даже засомневался в могуществе своего Бизоньего Камня. Все утро он как бы обещал мне, что скоро я увижу то, что ищу. Это чувство было особенно сильным, когда мы приблизились к вершине гряды.

Внезапно я ощутил страшную усталость и сел на камень. Маньян прилег рядом.

– Ха! Врагов здесь нет! – ворчал он. – Мы должны бы радоваться, что их здесь нет и наши стада не истребляются. Но, о, как я хочу, чтобы их большой лагерь оказался здесь, прямо под нами!

Я был слишком подавлен, чтобы поддерживать разговор. Синопа прыгала рядом. Именно она натолкнула меня на мысль, что Народ Раскрашенных в Голубое находится в нашей стране. Но где же тогда был их лагерь, когда лисица отстала или убежала от них?

– Смотри, смотри, там облава на бизонов! – закричал Маньян.

Сотня, две сотни всадников, выскочив из лесу, ворвались в большое стадо бизонов. Прогремели выстрелы, упало несколько животных, стадо сорвалось и понеслось вниз по долине – быстрый черный поток по зеленой траве. Охотники держались среди него, многие из них в поисках жирных самок выскакивали даже в головную часть стада. У них были очень быстрые лошади, которые, казалось, никогда не устанут.

Но вдруг прямо под той скалой, на которой мы сидели, бизоны неожиданно свернули, переправились через реку и умчались в заросли на противоположной стороне долины. Никто из всадников за ними не последовал. Они повернули и медленно поехали обратно, разыскивая и отмечая на широкой тропе свою добычу.

А в долине уже показался большой караван племени: сотни и сотни людей и тысячи лошадей – некоторые шли навьюченные, другие бежали свободными. Они двигались, придерживаясь лесистых берегов реки, и остановились, пройдя примерно половину охотничьей тропы, черной от тел сраженных там животных.

Даже на таком далеком расстоянии мы смогли рассмотреть, что громадные табуны лошадей были светлой масти. Не было никакого сомнения – это были табуны Раскрашенных в Голубое. До самого вечера люди доставляли добычу в лагерь: сотни вьюков мяса и шкур. Это привело нас в ярость – ведь враги похитили наше мясо! Они дорого заплатят за это!

В свете гаснущего дня мы приметили одного жеребца, погнавшего свой табун вниз по долине прочь от остальных. Это был светло-серый конь очень высокого роста – без сомнения, один из самых лучших из породы лошадей, разводившейся Народом Раскрашенных в Голубое. Он стоит десяти-четырнадцати хороших скакунов, на которых обычно охотились за бизонами.

Я жадными глазами следил за этим замечательным жеребцом. Указывая на него, я сказал Маньяну:

– «Почти-брат», я думаю, что, если бы я смог преподнести его твоему отцу, он бы разрешил Сатаки и мне поставить наш вигвам.

– Я тоже так думаю, – ответил он. – Ты знаешь, как я этого хочу. Все, что у меня есть, я отдал бы за то, чтобы ты и сестра были счастливы.

Это была речь друга. Его слова так взволновали меня, что я в ответ ничего не смог сказать.

– Мы захватим этот табун, – заявил он.

А я смог только сделать знак, означавший «да».

Наступила ночь.

Мы стали спускаться в долину к пасущемуся табуну, и, когда показались силуэты ближайших животных, остановились и прислушались. Маньян держал одну стрелу, приложенную к тетиве лука, несколько стрел он зажал в зубах, чтобы использовать их без задержки. Я взвел курок своего ружья. Но никто из врагов не появился и не окликнул нас. Мы осторожно направились к лошадям, согнали их всех вместе и погнали вниз по долине.

Когда настал день, мы уже преодолели северный склон гор Белт и были на большом расстоянии от того места, откуда отправились с табуном в путь. Теперь мы смогли сосчитать добычу. Мы захватили сто сорок одну лошадь, включая и жеребят. Некоторые из них были еще малы и сильно нас задерживали в пути, поэтому нам пришлось отпустить кобыл с жеребятами.

В середине дня мы ненадолго остановились на реке у гор Белт. Я выпустил синопу из сумки. Получив свободу, лисица почти обезумела от радости. Она носилась вокруг нас, прыгала и пыталась лизнуть меня в лицо, а потом побежала к реке напиться. Когда мы тронулись дальше, я разрешил ей бежать рядом, пока не устанет. А потом подобрал и уложил в сумку. Пришел вечер, а преследователей все не было. Мы остановились на короткую ночевку. На рассвете мы, переправившись через Большую реку, вскоре увидели лагерь нашего народа.

Во мне боролись надежда и страх, и надежда брала верх. Я убеждал себя, что жеребец и другие скакуны, которых я дам Черной Выдре, обязательно смягчат его сердце, и он разрешит Сатаки и мне поставить наш вигвам.

Распевая победную песню, Маньян и я направили наш большой табун в лагерь, и люди выскочили навстречу, выкрикивая наши имена и воздавая нам великую хвалу.

Я заметил, как Желтый Волк, великий военный вождь, яростно проталкивается ко мне.

– Где вы захватили их, этих лошадей Народа Раскрашенных в Голубое? – рявкнул он, и толпа сразу затихла, с беспокойством ожидая моего ответа.

Я рассказал ему, где мы обнаружили их лагерь, и он стал кричать, призывая мужчин составить большой военный отряд, чтобы прогнать врагов обратно в их горы.

В толпе я заметил Черную Выдру. Закутавшись до бровей в свой плащ, он также любовался моим рослым жеребцом. Я очень надеялся, что отец Сатаки захочет получить эту лошадь, ведь он так любил быстрых скакунов!

...Мать торопливо поставила передо мной еду, и, пока ел, я рассказал ей о нашем походе. Синопа, как только я достал ее из сумки, сразу же побежала к матери, вертя хвостом и издавая свой забавный кашляющий лай. Мать дала лисице воды, и она напилась; поставила пищу, и она с аппетитом поела. Потом синопа улеглась рядом с матерью и заснула. Было ясно, что она выросла в вигваме и с тех пор, как появилась на свет, была любимицей женщин.

Я уже наполовину заснул, когда пришел отец. Со смехом потирая руки, он потребовал, чтобы я сел и выслушал его.

– Когда я вышел отсюда, – рассказывал он, – Черная Выдра протолкался сквозь окружавших лошадей людей, накинул веревку на шею жеребца и закричал, обращаясь к своему сыну: «Когда ты ушел, мне пришлось самому пасти мой табун, а мне было нужно делать многое другое! Теперь ты заплатишь мне за это! Я беру себе этого жеребца!» С этими словами он повел жеребца прочь, а люди заволновались, некоторые ему закричали: «Ты плохой человек! Скряга! Обворовываешь собственного сына!» Маньян казался таким ошарашенным, что потерял дар речи. Но скоро он пришел в себя и закричал своему отцу: «Стой! Этот жеребец не мой! Мне не принадлежит ни одного его волоска, он – Апси! Убирай скорее свою веревку!» Черная Выдра остановился и воззрился на своего сына. Люди стали потешаться над ним. Некоторые кричали: «А, ха! Черная Выдра, теперь ты хорошо получил!» Он зло глядел на них. Я подошел к жеребцу, накинул на него свою веревку, сбросив прежнюю. Черная Выдра свирепо посмотрел на меня, но я рассмеялся ему в лицо. Он повернулся и пошел в свой вигвам, волоча за собой веревку. Маньян и я разделили добычу поровну.

– Я рад, что Черная Выдра хочет получить этого жеребца. Завтра он будет привязан перед его вигвамом, – сказал я.

– О! Это слишком щедрый дар для него! Дай ему десять или даже пятнадцать лошадей, захваченных у Раскрашенных в Голубое. А жеребца сохрани себе и никогда с ним не расставайся, – посоветовал мне отец.

– Сатаки мне дороже, чем этот жеребец и все мои лошади, – сказал я ему.

Мать как-то странно посмотрела на меня – с жалостью, подумал я.

– Ты полагаешь, что Черная Выдра не согласится взять жеребца? – спросил я.

– Мы увидим то, что увидим, – ответила она.

– Ха! Откажется от этого жеребца? Нет, Черная Выдра отдал бы за него не только Сатаки, но и всех остальных своих женщин! – воскликнул отец.

Ощущение сытости и удобное ложе пересилили мое желание немедленно отправиться к Черной Выдре. Я заснул и спал весь день. Вечером проснулся, хорошо поел и лег спать опять. Проснулся я на рассвете, полностью оправившись от долгого похода и готовый к тому, что мне предстояло сделать сегодня, – я надеялся, что все будет хорошо.

Отец и брат привели лошадей, которых стерегли всю ночь – из-за опасения, что они могут быть украдены или жеребец попытается увести табун обратно.

Мы все отправились на реку и искупались, затем позавтракали. Потом брат и два других молодых человека отвели жеребца и еще четырнадцать захваченных у Раскрашенных в Голубое лошадей к вигваму Черной Выдры и привязали их там за колышки. Я был в таком отчаянном беспокойстве, что не осмеливался даже взглянуть, приняты ли они. Мой отец и брат спали. Снова и снова я просил мать выйти из вигвама и посмотреть, и каждый раз она возвращалась со словами, что лошади все еще стоят на прежнем месте.

В полдень спавшие проснулись. Отца стали навещать посетители, чтобы выкурить с ним трубку и расспросить меня о походе. Все они толковали о щедром даре, который я предложил за Сатаки. По их единодушному мнению, Черная Выдра выдерживает лошадей перед своим вигвамом только для того, чтобы попытаться убедить людей – он любит свою дочь больше, чем все остальные отцы в мире, и не желает расставаться с ней. Но прежде чем наступит ночь, он примет животных и погонит их в свой табун.

День заканчивался. Меня охватило такое беспокойство, что я больше не мог сидеть на месте. Я позвал брата, и мы пошли через лагерь к холму, который возвышался над долиной. Оттуда мы могли видеть моего жеребца и других лошадей, все еще привязанных перед вигвамом Черной Выдры.

– Если бы я только мог знать, что делается в самом вигваме! О чем говорят Черная Выдра и его женщины! Сейчас он должен решить, принять ли мой подарок! – воскликнул я.

– Я попытаюсь сделать это, – ответил мой брат. – Конечно, мне нельзя самому подходить туда – они не должны знать о нашем беспокойстве. Я спущусь в лагерь и отправлю кого-нибудь из наших друзей побыть поблизости от вигвама и послушать их разговоры.

– Я думаю, что Черная Выдра не примет лошадей, – объявил он, когда вернулся. – Наш друг – Белая Антилопа – сказал, что там не было длинных разговоров, женщины произнесли всего несколько слов, касающихся их домашних дел. Однако все время, пока он стоял там, Сатаки плакала, и наконец ее отец заорал на нее: «Прекрати! Что я сказал, то и сказал! Покончим на этом!»

Но даже теперь я еще был не вполне уверен, что он откажется от лошадей. Я хорошо знал, какое жестокое сердце у Черной Выдры. Возможно, подумал я, он хочет подольше помучить свою дочь, наказать ее за то, что ради меня она принесла обет Солнцу. А в конце концов он возьмет лошадей в свой табун.

– Ну, это мы скоро узнаем, – заключил мой брат.

Когда солнце скрылось за острыми вершинами гор, мы снова посмотрели вниз на лагерь: лошади все еще стояли на привязи перед вигвамом Черной Выдры. Он отказался от них!

Внезапно мне стало плохо – я с трудом спустился с холма и прошел короткое расстояние до нашего вигвама. Мать глядела на меня с жалостью. Отец воскликнул:

– Скупец с собачьей мордой вместо лица [29]! Он не принял твоего подарка. Что же ты собираешься делать теперь?

– Отправь кого-нибудь предложить ему больше! Всю захваченную добычу у Раскрашенных в Голубое до последнего жеребенка! – ответил я.

Быть моим посланцем согласился Белая Антилопа. Он отправился в вигвам Черной Выдры и сказал ему:

– Вождь, Солнце село, а лошади Апси все еще привязаны перед входом в твой вигвам. Все удивлены, почему ты не принял их. В самом деле, ведь один жеребец Народа Раскрашенных в Голубое стоит целого табуна наших лошадей! И подумай, какой хороший молодой человек хочет быть твоим «законным сыном» – он храбр, у него доброе сердце. Неужели после всего сказанного ты не изменишь своего решения, не примешь его предложения и не разрешишь Сатаки и ему поставить свой вигвам?

– Этого недостаточно, – ответил Черная Выдра.

– Хорошо, ты получишь еще больше. Ты можешь взять всех остальных, которых он захватил у Раскрашенных в Голубое.

И опять этот жестокосердный человек ответил:

– Этого недостаточно!

– Более чем достаточно! Прими их! Скажи слово, которое высушит слезы в глазах твоей дочери. Посмотри, как она страдает! – закричала мать Сатаки.

– Женщина! Закрой свой рот! Я сказал, что предложенного мало, и все! – заорал он на нее.

Белой Антилопе говорить больше было не о чем. Он вышел, отвязал лошадей, привел их к нашему вигваму, вызвал моего брата и поручил ему заботу о них. Потом он вошел к нам и рассказал о том, что заявил Черная Выдра.

– О, хо, хай! – воскликнул отец. – Это выше моего понимания. Чего же хочет старый скряга за свою дочь – всех лошадей в прериях?

– Он сказал «больше», и он получит больше! Я опять пойду на врага и захвачу так много, что он не сможет отказать! – закричал я.

Случайно мой взгляд упал на мою мать, сидевшую согнувшись рядом с отцом. Мне показалось, что я заметил, как качнулась ее голова – как если бы она сказала себе, что все это бесполезно и девушку мне не получить.

...Сначала я замыслил присоединиться к военному отряду, который Желтый Волк собирался вести против Народа Раскрашенных в Голубое, но после некоторого раздумья изменил решение. Желтый Волк был великим вождем. Вслед за моим отцом и мной он совершил успешный поход на Народ Носящих Пробор. Но в его отряде будет так много воинов, что я смогу захватить лишь трех-четырех лошадей.

И я решил подождать, пока Раскрашенные в Голубое не будут изгнаны обратно в свою страну, а затем идти на них вместе с Маньяном или с моим младшим братом и попытаться захватить еще одного высокорослого, серого жеребца, вместе с другими лошадьми меньшей ценности. Тогда наверняка я смягчу скупое сердце Черной Выдры.

Через несколько дней вожди опять созвали совет и решили, что мы должны двинуться вниз к форту, где много домов, и закупить порох, пули и другие нужные нам товары. А потом мы идем зимовать на юг, на Желтую реку и в истоки Другой Медвежьей реки.

...Настал день, когда в лагерь явились Желтый Волк и его люди, обремененные многочисленными трофеями – скальпами Раскрашенных в Голубое и их лошадьми. Они рассказали об отступлении врага обратно в горы. Все согласились, что пройдет много времени, прежде чем они снова попытаются спуститься на наши равнины.

Теперь для нас с Маньяном пришло время выступить в страну Народа Раскрашенных в Голубое, но заболел мой отец. Ему стало так плохо, что, когда мы сняли лагерь и снова двинулись торговать к форту, где много домов, его везли в травуа. Я не мог покинуть нашу семью, и наш поход за новыми лошадьми был отложен.

Когда мы прибыли в форт, я не продал ни одной из доставшихся мне шкур. Я решил сохранить их до той поры, пока Сатаки и я не сможем поставить наш вигвам. Тогда она обменяет их на необходимые домашние вещи, одеяла и красивую одежду для нее самой. Маньян рассказал ей об этом. И она передала мне, что я должен молить Бизоний Камень, чтобы наше счастье пришло скорее.

К весне здоровье отца пошло на поправку. Маньян и я намеревались скоро направиться по тропе, ведущей в страну Раскрашенных в Голубое. Но еще до того, как отец окончательно выздоровел, пришло время всем нам собраться с нашими братскими племенами в устье Желтой реки и там встретиться с белыми вождями, которые прибудут заключать со всеми нами мир.

Мой отец заявил, что он не хочет слышать о моем уходе на войну, до тех пор, пока не завершится это великое событие. И к тому же я должен был быть там, чтобы бдительно сторожить наших лошадей, в то время как мы разобьем свой лагерь по соседству с вражескими племенами.

В первые дни Месяца Спелых Ягод мы сняли лагерь и выступили в назначенное место встречи с белыми. Мы переправились через Большую реку возле форта, где много домов, и направились по южной тропе. Мужчины, женщины и дети – все мы были взволнованы так, как еще никогда в жизни. Мы ведь собирались разбить лагерь бок о бок с враждебными племенами и увидеть огненную лодку белых.

На место встречи мы прибыли первыми из всех племен и, имея возможность выбора, поставили свои вигвамы там, где сливались две реки. Здесь была хорошая роща, в которой можно было набрать сколько угодно хвороста для костров.

Наши друзья, Внутренний Народ, прибыли за нами, с трудом преодолев Большую реку, наполнившуюся горной снеговой водой. Они поставили свой лагерь рядом с нашим. Еще через два дня пришли родственные нам сиксика и кайна, а с ними вместе маленькое племя Соксипвойн Тупи [30], которое долгое время было под защитой нашего великого братства племен.

Кроу спустились в долину с юга. Во главе ехали вожди и воины. Все они были одеты в красивые военные костюмы и сидели на своих лучших лошадях. Наши вожди выехали навстречу, с обеих сторон были выражены знаки дружбы. Кроу поставили свой лагерь в верхней части долины, и их вожди приехали к нашим. Они пировали, курили трубки и совещались в вигваме Большого Озера. Через три дня после кроу появились флатхеды. Угощения, курение трубок и взаимные посещения продолжались.

Однажды по лагерям пронеслось известие: показался черный дымок, который движется вверх по течению. Конечно, это был дым огненной лодки. Мужчины, женщины и дети поторопились надеть свою лучшую одежду и раскраситься. Скоро все собрались на берегу реки.

И какое множество народа стояло там, ожидая прибытия белых вождей! Вожди и великие воины племен собрались вместе, все они были на своих лучших лошадях. Вскоре они стали разъезжать по берегу реки, распоряжаясь, чтобы мы все отодвинулись немного назад. Нужно было освободить место для приветствия белых.

Черная Выдра был одним из таких всадников, но он предпочел находиться не с людьми нашего племени, а с кроу. Они, без сомнения, верили, что он был одним из наших великих вождей. Он держался поблизости от их главного вождя и при малейшей возможности рассказывал ему на языке знаков о своих подвигах в войнах против Носящих Пробор, ассинибойнов и кри. В том, что он утверждал, не было и половины правды. По обе стороны от меня люди восклицали, что он не знает стыда, что перед нами он этого не повторит.

Заметив, что он не смотрит в нашу сторону, Сатаки и я медленно, шаг за шагом стали пробираться сквозь толпу и наконец оказались рядом. Впервые за много месяцев мы могли разговаривать и касаться друг друга руками. Мы были счастливы.

– Как только кончится этот совет с белыми, я опять собираюсь идти против Раскрашенных в Голубое еще за одним жеребцом. Может быть, тогда твой отец разрешит нам поставить наш вигвам, – сказал я ей.

– Может быть, и разрешит, давай на это надеяться, – ответила она.

Мы говорили о разных глупостях – только чтобы слышать голоса друг друга. Вдруг Сатаки сжала мою руку и прошептала:

– Что бы с нами ни случилось, какие бы горести нас ни ожидали, мы должны быть мужественными. Апси, я обещаю тебе: что бы они ни делали со мной, я буду твоей женой!

От ее слов мне перехватило дыхание. Я не мог ничего произнести и только пожал ее теплую руку.

Из-за излучины реки показалась огненная лодка белых.

На лодке в знак приветствия бухнула пушка. В ответ наши воины запели военную песню, затем запели свою песню кроу, а за ними флатхеды.

Огненная лодка подошла к берегу, с нее спрыгнули люди, привязали толстые канаты к дереву, а потом поставили у борта мостки.

…Несколько дней происходили совещания с белыми, а по вечерам военные танцы для их развлечения. Затем пришел день, когда было достигнуто соглашение по договору с белыми: оно было написано на тонком белом листе бумаги. Один за другим наши вожди и вожди всех других племен поставили на нем свои знаки – каждый из них коснулся листка пишущей палочкой, которой белый вождь написал его имя.

Я стоял позади вождей, когда зачитывалась бумага. Вождь Птица – белый человек, женатый на женщине из нашего племени, – переводил нам. Там было записано все, о чем договорились белые и мы.

Во-первых, было признано, что нам, племенам черноногих, и нашим союзникам Внутреннему Народу и Соксипвойн Тупи принадлежит вся страна, от земель Красных Курток на юг до реки Лось и от Спинного Хребта Мира на восток до устья реки Лось, а оттуда вверх по течению Большой реки до устья Малой реки, затем на север до страны Красных Курток.

Во-вторых, договорились, что за те подарки, которые будут даны нашим племенам и которые будут повторяться ежегодно, белым людям разрешается строить через наши страны дороги, с тем чтобы они могли безопасно ездить по ним.

И, в-третьих, племена, заключившие это соглашение, больше не будут воевать друг против друга.

Когда это соглашение было подписано, уже настала ночь, и сразу же белые стали разгружать огненную лодку и раздавать нам подарки. Это были сотни одеял и одежда разного цвета, сотни сумок с сахаром, рисом, фасолью, кукурузой, кофе и беконом. И никогда я не мог забыть, что последовало за этим. Мы были рады одеялам, одежде и сахару, но мы ничего не знали о другой пище и не хотели ее – мы использовали только те сумки, в которых она находилась.

Поэтому получив эти тяжелые, полные сумки, наши женщины незамедлительно опорожняли их и уходили. Весь берег вверх и вниз по течению реки и большая часть долины были усыпаны этой странной пищей.

Хай! Если бы это случилось теперь! Я припоминаю, что моя мать получила сумку с пищей и позвала меня открыть ее. Мы содрогнулись, когда увидели, что там внутри: как нам показалось, там была масса белых твердых сушеных личинок от мух и мы высыпали их на землю [31]!

Таким был наш великий договор, заключенный с белыми вождями в устье Желтой реки. Заключив его, белые вожди уехали на своей огненной лодке обратно туда, откуда они пришли. А соблюдали ли они этот договор? Нет! Если бы они делали так, как договорились, мы не стали бы тем голодающим и быстро вымирающим племенем, какими являемся сегодня!

Наконец, когда белые вожди на своей огненной лодке отправились вниз по реке, настало время и нашим племенам разойтись в разные стороны. Флатхеды попросили у нас разрешения остаться на наших равнинах, и оно им было дано. Они хотели разбить свой лагерь в верховьях Желтой реки. Кроу собирались вернуться в свою страну, которая находилась южнее реки Лось. Сиксика, Соксипвойн Тупи и Внутренний Народ решили переправиться через реку и охотиться у подножия Волчьих гор. Кайна и мы, пикуни, задумали зимовать ниже по Большой реке, где-нибудь около устья реки Лось и обмениваться там визитами с Народом Земляных Домов.

На третий день после отплытия огненной лодки главные вожди племен сошлись последний раз переговорить и выкурить трубку – на следующее утро с этого места предстояло уходить. Маньян и я тоже встретились за лагерем на берегу реки, потолковали и решили две ночи спустя выступить в продолжительный поход против Раскрашенных в Голубое. Мы шли, имея одобрение моего отца и матери, а также его матери и сестры. Черная Выдра ничего об этом не должен был знать, пока мы не уйдем, а потом искать Маньяна будет слишком поздно.

Этим же вечером братство Бизонов, входившее в общество Все Друзья, решило исполнить танец в лагере кроу. Черная Выдра был членом братства и принимал участие в этом танце, а Сатаки и я смогли встретиться на берегу реки. Чтобы в случае неожиданного возвращения Черная Выдра не застал нас врасплох, ее мать стояла поблизости и караулила.

Я заметил, что девушка настолько чем-то обеспокоена, что едва слышит, о чем я ей говорю. Наконец я прямо спросил ее: в чем дело?

Последовала долгая пауза, потом она тихо прошептала:

– Я не хотела тебе об этом говорить.

– Нет, ты должна сказать, – ответил я.

– Ну, так слушай. Дело в том, что Три Бизона, великий вождь кайна, стал все чаще и чаще заходить в наш вигвам. И в то время, пока он разговаривает с моим отцом, он смотрит на меня и следит за каждым моим движением. Апси, я его боюсь – он смотрит на меня такими жаждущими глазами...

– Нет, ты ошибаешься, – небрежно сказал я, хотя в мое сердце, как удар ножа, вошел неожиданный и безмерный страх. – Ты же знаешь, что у этого человека уже есть два вигвама – в них живут двадцать его жен, и обо всех он должен заботиться. Зачем ты ему?!

– Но если он захочет взять меня к себе, мой отец ему никогда не откажет. Три Бизона богат и могуществен. О, Апси, как я боюсь!

– Но он ничего еще не говорил. Даже если дело обстоит так, как ты думаешь, он может еще долго ничего не предпринимать. А завтра ночью твой брат и я уходим в поход против Раскрашенных в Голубое. Мы быстро вернемся с одним, а может быть, двумя или тремя их знаменитыми серыми жеребцами. Тогда твой отец, без сомнения, разрешит нам сделать то, что мы хотим. Постарайся быть мужественной.

– Да. Я буду, буду мужественной. Но, пожалуйста, возвращайся поскорей! – отвечала она.

К нам подошла ее мать.

– Люди стали поглядывать на вас, – сказала она. – Лучше, если вы закончите ваш разговор.

И мы расстались.

На следующее утро, когда лагерь уже был разобран и мы с братом пригнали наш большой табун, неожиданно прискакал кроу Красное Крыло. Мой отец подружился с ним во время переговоров с белыми. Они часто вместе пировали и курили трубку, и кроу в знак дружбы подарил отцу несколько лошадей.

Улыбаясь, Красное Крыло сказал знаками моему отцу:

– Друг мой, теперь мы расстаемся. Я очень сожалею, что теперь долгое время мы не сможем вместе пировать и курить трубку.

– Твои мысли – это мои мысли. Я также огорчен, что мы должны расстаться, – ответил мой отец.

– И раз мы теперь пойдем в разные стороны, я прошу тебя дать мне что-нибудь такое, что бы напоминало мне о тебе.

– Скажи что – и это будет твоим!

Кроу указал на моего жеребца, добытого у Раскрашенных в Голубое, и заявил знаками:

– Вот что я хочу.

Мой отец в удивлении ударил себя рукой по губам:

– Отдать тебе то, что мне не принадлежит?! Эта лошадь моего сына, и я не могу распоряжаться ею. Возьми любую другую.

Кроу посмотрел на меня. Я покачал головой и знаками передал, что не могу подарить ему жеребца, потому что он – выкуп за мою будущую жену.

Глаза кроу засверкали, он свирепо уставился на моего отца и яростно передал знаками:

– Скряга! Лжец! Я тебя ненавижу!

– Забери обратно тех лошадей, которых ты дал мне, – быстро ответил ему мой отец.

Кроу щелкнул перед ним пальцами правой руки – это был знак, выражавший крайнее презрение, и, резко повернувшись, помчался от нас, как стрела.

– Давай отгоним обратно в его табун тех лошадей, которых он нам подарил, – предложил я.

– Нет, пусть он сам за ними приедет, если захочет взять их обратно, – ответил мой отец.

Этот человек за лошадьми не приехал. Мы увидели, что кроу поехали вверх по долине в свою сторону. Вслед за ними выступили мы, сразу же за нами – кайна. Вечером мы разбили свой лагерь, на Их Сокрушила Река [32], довольно далеко от Большой реки.

Наступила ночь. Я повесил за спину сумку с луком и колчан со стрелами, на бок – сумку с припасами, которые мать подготовила для меня, взял свое ружье и пару веревок, вышел из вигвама и стал ждать Маньяна. Скоро пришел и он, хорошо снаряженный для долгого пути. Мы осторожно вышли из лагеря и направились на запад, прямо через прерии. Я так и не смог еще раз поговорить с Сатаки, с прошлого вечера я даже ни разу ее не видел...

Мой друг нарушил затянувшееся молчание:

– Я забыл сказать тебе, Апси. Она велела передать тебе следующие слова: «Все время молись Бизоньему Камню. Когда встретишься с врагом, будь осторожен. И скорее возвращайся ко мне».

Это ненадолго подбодрило меня, но вскоре беспокойство опять овладело мною, и я спросил Маньяна:

– Что ты думаешь о великом вожде кайна – Три Бизона, который часто посещает твоего отца?

– Да, он бывает у нас, а в чем дело?

– Сатаки говорит, что он все время смотрит на нее, когда гостит в вашем вигваме. Она уверена, что он хочет взять ее в жены.

Маньян рассмеялся.

– Этот человек не стал бы попусту тратить столько времени. Сатаки думает, что каждый мужчина, который приходит в наш вигвам, жаждет ее. Она их всех просто боится.

Я улыбнулся в ответ, но тягостное предчувствие беды не оставляло меня. Я просил Солнце, свой Бизоний Камень выручить нас и помочь нам совершить то, чего мы хотим.

В страну Раскрашенных в Голубое вело несколько путей, и нам нужно было выбрать, каким из них следовать. Самым прямым был путь через верховье Большой реки, и мы сначала хотели пойти этим путем.

Но потом мы переменили решение – ведь вражеское племя, которое Желтый Волк и его большой военный отряд изгоняли с наших равнин, могло и не уйти за горы. Вполне возможно, что, выждав некоторое время, оно снова вернулось, чтобы убить побольше наших бизонов. Поэтому мы отправились в юго-западном направлении, снова преодолели горы Белт и пошли к Другой Медвежьей реке, от истоков которой изгнал Раскрашенных в Голубое Желтый Волк.

Через несколько дней мы обнаружили то место, где они побежали от Желтого Волка и его воинов вверх в горы, в западную сторону гряды Белт. Направившись по их следам, мы к вечеру набрели на остатки лагеря врагов, в котором они жили несколько дней. Об этом свидетельствовало большое количество золы в кострищах. Они построили большие коррали из стволов деревьев, сучьев и кустов и в них держали своих лошадей. В одном из таких корралей мы остановились на ночь.

Ранним утром следующего дня мы направились к западной стороне лагеря, ожидая увидеть следы ушедших дальше в свою страну врагов, и ничего там не нашли. Мы сделали вокруг лагеря круг и, к нашему удивлению, обнаружили, что следы идут к северу. Теперь мы уверились, что должны найти врагов в нашей собственной стране – они продолжают охотиться здесь. Достаточно отчетливые следы показывали, что они скоро повернули на восток, затем на север. И, идя по ним, мы на третий день снова увидели лагерь Народа Раскрашенных в Голубое.

И где, вы думаете, он был? Точно на Реке Груды Камней [33], там, где мы – пикуни – стояли несколько месяцев назад! Без сомнения, Раскрашенные в Голубое послали разведчиков и установили, что ни нас, ни наших братских племен в этой части нашей страны нет.

Лежа на краю обрыва и рассматривая их лагерь, мы сделали еще одно открытие. Мы увидели флатхедов – они, совсем недавно заключившие с нами и с белыми мир, – переправились через Большую реку, поднялись сюда и поставили лагерь поблизости от Раскрашенных в Голубое! Мы дали им разрешение охотиться и зимовать на Желтой реке. А они были здесь, далеко на севере от тех мест, вместе с нашими врагами. И было похоже, что с тех пор, как они прибыли сюда, прошло уже много времени.

Мы решили, что будет только справедливо, если мы заставим эти народы пожалеть о сделанном. Мы должны послать большой военный отряд из пикуни и кайна, и они будут вышвырнуты вон с нашей земли.

Наступила ночь. Мы спустились с обрыва и, следуя вдоль реки, приблизились к двум лагерям. Большие серые жеребцы были в верхнем. Мы стали обходить по кругу вигвамы флатхедов, придерживаясь тех мест в долине, где заросли полыни были самыми густыми, и, благополучно миновав нижний лагерь, приблизились к верхнему.

Все его палатки изнутри были освещены пламенем горевших в них костров, и люди еще бодрствовали. Было похоже, что обитатели лагерей часто ходят друг к другу в гости. Однако смеха не было слышно – без сомнения, Раскрашенные в Голубое все еще скорбели о тех, кого потеряли во время нападения на них Желтого Волка.

Мы полагали, что они теперь не очень бдительно сторожат своих лошадей. Ведь флатхеды, наверное, сообщили им, что племена прерий далеко отсюда и не собираются посылать военные отряды в этом направлении. Мы сидели в зарослях и не двигались, пока огонь не погас во всех вигвамах.

Мы прокрались в лагерь и увидели отличных скакунов, которых хозяева привязали на ночь к колышкам перед своими вигвамами. Но мы высматривали только породы серых. Скоро каждый из нас вел по две лошади.

Привязав их в зарослях, мы снова отправились в лагерь, доставили еще четырех лошадей. Среди добытых мною был великолепный серый жеребец. Затем Маньян захотел идти опять и попытаться захватить жеребца, но я стал возражать. У меня появилось чувство (и оно все усиливалось), что мы должны уходить. Похоже было, что мой Бизоний Камень как бы советует мне удалиться, и, когда я сказал об этом Маньяну, он перестал возражать. Мы погнали добычу вдоль по долине.

Выехав из нее, мы повернули к Большой реке, переправились на другой берег и поскакали на восток со всей возможной скоростью. Только на вторую ночь мы, не видя преследователей, остановились на отдых. Это было на реке Стрела [34]. С этого места мы решили ехать только по ночам – так было меньше риска, что нас обнаружат военные отряды, которые могут оказаться в этой части страны.

Спустя еще два утра мы прибыли на Их Сокрушила Река, в то самое место, где мы расстались с нашим народом и начали свой поход. Он, конечно, был уже далеко на востоке. Однако мы думали, что нам, может быть, удастся перехватить его на Другой Медвежьей реке. В течение двух следующих ночей мы скакали так быстро, как только было возможно, по следам, оставленным нашим народом.

Но, когда на второе утро добрались до реки, мы не нашли никого из наших – только следы их лагеря, покинутого много дней тому назад.

Хайя! И как же упало у меня сердце, когда я увидел заброшенные остатки лагеря!

Недалеко от лагеря мы свернули в небольшой лесок отдохнуть.

Напоив лошадей, привязали их на колышки у реки: там был хороший корм. А сами пошли искупаться.

Там, где паслись наши лошади, было очень мелко, и мы направились ниже по течению, за излучину реки, где был глубокий омут, и скоро уже плескались в холодной воде. Когда же выбрались на берег, чтобы одеться, мы услышали топот быстро бегущих животных.

– Наши лошади! – закричал я.

– Может быть, это бизоны, – предположил Маньян.

Мы схватили оружие и, не одеваясь, как были, побежали к тому месту, откуда должны были увидеть лошадей. Колючки шиповника и ягодников раздирали кожу, но мы не чувствовали боли. Мы побежали еще быстрее, когда начался ивняк, пробрались сквозь него и увидели: наших лошадей гонит одинокий всадник, и сидит он на моем сером жеребце! Мы побежали вслед за ним, но, когда добежали до опушки, одинокий всадник уже выгнал наш небольшой табун на открытое пространство.

Я выстрелил по нему и промахнулся. Маньян стоял рядом с бесполезным здесь луком в руках. Всадник оглянулся на нас, взмахнул рукой и запел песню победы. Теперь мы знали, кто он. Это была военная песня кроу!

Я опустился на землю. Мне казалось – лучше бы я умер.

– Сатаки! Сатаки! Я так старался для тебя, и все рухнуло! – скорбел я.

Маньян сел поблизости. Мы смотрели, как кроу гнал наших лошадей по долине и, наконец, скрылся за поросшей лесом возвышенностью. И только сейчас почувствовали боль в наших израненных колючками ногах.

Мы промыли свои раны и оделись.

– И что мы будем делать теперь? – спросил Маньян.

Я тоже думал об этом и уже принял решение.

– Для нас осталась только одна возможность, – сказал я. – Идти по следу, оставленному нашим народом. Когда мы найдем наших, нужно составить большой военный отряд – снова выступить в поход против Раскрашенных в Голубое и флатхедов и захватить еще больше жеребцов.

– Сейчас наш народ уже разбил лагерь далеко отсюда, в устье реки Лось, – произнес он в ответ. – Подумай, как много дней пройдет, если мы пойдем пешком. А рядом есть путь по воде. Ты уже плавал в лодке из шкуры бизона и знаешь, как ее сделать. Давай спустимся вниз по реке вплавь. Я не боюсь Подводных Людей.

По долине мы добрались до следующей рощи и там проспали до наступления ночи. Затем мы вышли на равнину, отыскали стадо бизонов, пасшееся поблизости от реки, и убили большого быка. Его язык и немного печени мы поджарили и сытно поели. Затем натянули шкуру бизона на каркас из ивовых прутьев, и наша лодка была готова. Мы не стали сушить ее на костре, опасаясь, что дым выдаст нас какому-нибудь проходящему военному отряду. Весь день она сохла на солнце. На следующее утро мы сели в нее и отправились вниз по течению.

День за днем мы плыли по Большой реке и не видели врагов. Маньян был счастлив и часто распевал песню «Я ни о чем не тревожусь» [35], приглашая меня подпевать. Что, дескать, из того, что мы потеряли наших хороших скакунов? Мы можем захватить их еще больше.

Однако мне было невесело. Мое предчувствие надвигающегося несчастья усиливалось с каждым днем.

На четвертый день, после того как миновали Малую реку, я почувствовал, что скоро мы должны добраться до устья реки Лось, и, значит, до лагеря нашего народа. Мы обогнули излучину реки, затем еще одну, и до нас донесся лай собак, сотен собак большого лагеря.

– Вот он где, наш народ! – воскликнул я.

Мы пристали напротив того места, где слышался лай, вытащили нашу лодку на берег, взяв свое оружие, пробрались через тополиные заросли и увидели, что на открытой низине светятся сотни костров, горящих в вигвамах. Приблизившись к ним, мы увидели, что на одном из вигвамов нарисованы два больших бизона – это был вигвам старого Кремневого Ножа, жреца Священного Бизона. Мы подошли поближе и услышали, что люди разговаривают на нашем языке. Мы прибыли домой.

– Ну, мой «почти брат», – прошептал мне Маньян, – теперь ты пойдешь своим путем, а я своим. Мы встретимся завтра и поговорим. – И мы расстались.

Я пошел вдоль лагеря к своему вигваму. Когда я отодвинул занавеску, мать, увидев меня, закрыла голову плащом и заплакала. «Горестные вести для меня! Мое предчувствие оказалось верным!» – сказал я себе. Опустив занавеску, я подошел к своему месту и сел.

Отец смотрел мимо меня, на его лице не было улыбки.

– Ну вот, ты и вернулся, – с трудом произнес он.

– Вы пришли тихо. О, брат! Ваш поход кончился неудачно! – прозвучал тихий голос моего брата.

– Мой сын, у нас горе. Страшное горе. О, Вы, стоящие над нами! Там, высоко в небе, сжальтесь над моим сыном! – выкрикнула мать и снова заплакала.

– Сатаки! Она умерла? – спросил я.

– Ее мужем стал Три Бизона, – ответил отец.

После этих слов я почувствовал себя очень плохо. Я уже знал, что случилось несчастье, но это было слишком!

– Но это еще не все дурные новости, – продолжал он. – Посмотри, что мы нашли перед входом в наш вигвам на следующее утро после твоего ухода.

Говоря это, он вытащил из-под своей подушки стрелу и воткнул ее в землю острием перед собой. К ее древку, пониже оперения, было привязано ожерелье, украшенное посредине тонкой ракушкой, к которой были прикреплены медвежьи когти.

Я взглянул на стрелу, не думая о ней. Для меня все теперь не имело значения.

– Но посмотри на это ожерелье! – настаивал отец. – Можешь припомнить, видел ли ты его раньше?

– Да. Его носил этот кроу, Красное Крыло.

– А! Ты это вспомнил. Ну, а теперь послушай, что я скажу. Как я только что сказал тебе, мы нашли этот знак перед входом в вигвам на другое утро после вашего ухода, а добытый тобой у Раскрашенных в Голубое жеребец и все другие привязанные у вигвама лошади исчезли. Оставив на виду свое ожерелье, этот кроу, у которого не лицо, а собачья морда, хотел, чтобы мы знали, что это он увел наших лошадей. Ты помнишь, в какую ярость он пришел, когда мы не отдали ему жеребца.

– Все это теперь не имеет никакого значения. У меня был другой жеребец, которого я захватил у Народа Раскрашенных в Голубое, и какой-то кроу тоже увел его у нас. Но мне уже все равно. Эти лошади мне теперь не нужны, – ответил я.

После этих слов мать заплакала еще сильнее. Мы же – отец, брат и я – сидели молча. Отец отложил в сторону знак, оставленный врагом.

Всю эту ночь я не спал, только ворочался на своем ложе и не находил себе места. Мне было жалко себя, но Сатаки – еще больше. Я хорошо знал, какие ужасные страдания она испытывает. И, о, как я ненавидел Черную Выдру, который стал причиной наших несчастий!

Наступил день. Мой отец и брат отправились на охоту. И я спросил мать:

– Что же дал за Caтаки Три Бизона?

– Ничего! Он попросил, и отец отдал ее. И все.

– Тогда должна быть какая-то причина, по которой Черная Выдра отказался принять мои дары. Я уверен, что ты знаешь, почему он не разрешил мне жениться на ней. Ты должна теперь мне рассказать об этом, – заявил я.

– Хорошо, ты сейчас узнаешь, – ответила она. – Никому я об этом не рассказывала, даже твоему отцу. И то, что я сейчас тебе скажу, ты не должен говорить другим.

Это было много лет назад, когда я была совсем юной девушкой. Меня добивались двое – Черная Выдра и твой отец. Я боялась и ненавидела Черную Выдру – такого гордого, скупого и подлого, но уже тогда богатого. И я любила твоего отца – бедного, но такого доброго и отзывчивого. Он был похож на моего отца, которого ты никогда не знал; он умер еще до твоего рождения.

Однажды мой отец обратился ко мне: «Черная Выдра прислал мне своего друга рассказать, какой он хороший молодой человек, как он богат, щедр и храбр на войне. Моя дочь, он хочет на тебе жениться. Теперь скажи мне, что ты об этом думаешь?»

Я обняла отца и сказала: «Отец, он богат, он храбр, но у него злое сердце. Я боюсь его. Но есть один, кого я люблю. Он очень беден, но сердце у него доброе. Разреши мне быть женой Пятнистого Медведя. Ты любишь мою мать, ты любишь меня, разреши Пятнистому Медведю и мне поставить наш вигвам».

И что же он произнес в ответ на это? Он наклонился ко мне и прошептал на ухо: «Дочь моя, есть одна вещь, которая значит больше, чем все богатства и походы против врага. Это любовь мужчины к женщине и женщины к мужчине. Разве я не знаю этого! Твоя мать и я. Ха! Ты и Пятнистый Медведь можете поставить свой вигвам, как только твоя мать и те, кто будут ей помогать, смогут его изготовить и снабдить всем необходимым».

Для вигвама нужно было много выдубленной кожи. Мать и ее подруги нарезали кожу на большие куски, сшили их вместе, собрали необходимые принадлежности, шкуры для лож, изготовили парфлеши для пищи, миски, ложки из рога бизона, большие черпаки, сделанные из бизоньих рогов, собрали вязанки нарубленных дров. И пришло время, когда мать сказала мне, что через четыре дня все будет для нас готово.

В назначенный вечер она отправила меня отнести блюдо с пищей в вигвам родителей твоего отца, чтобы передать ему. Когда я шла через лагерь, люди, старые и молодые, ласково смотрели на меня и молили Солнце дать счастье, долгую и полную жизнь моему будущему мужу и мне. А на обратном пути меня остановил Черная Выдра. Он сказал: «Итак, ты не будешь моей женой. За то, что ты отказала мне, ты заплатишь! Я призываю Солнце в свидетели тому, что сейчас скажу тебе: всеми доступными мне способами я заставлю страдать тебя и твоих детей!»

Я никому не рассказала об этом ужасном заклятии. И, прежде всего, я не хотела, чтобы знал твой отец – иначе он мог попытаться убить Черную Выдру и погибнуть сам. Зимы приходили и уходили. Я думала, этот человек забыл свою клятву. Я видела, что он не только разрешил Сатаки играть с тобой, но и создал все условия для того, чтобы вы всегда были вместе. Он даже велел матери Сатаки с помощью «почти матерей» изготовить этот вигвам для игр, в котором вы играли столько времени. Я была счастлива.

Глупая, как же я сразу не поняла, какую он замыслил подлость! Со временем я разгадала ее, но даже тогда я надеялась, что такой скупердяй, как он, если ты дашь ему много, очень много самых лучших лошадей, забудет свою ненависть ко мне и разрешит тебе и Сатаки поставить собственный вигвам.

– Но, вредя тебе и мне, он еще больше вредил Сатаки, собственной дочери! – сказал я.

– Как будто это имело для него значение! Он не любит ни своих детей, ни своих жен. Всех их он принес в жертву своей ненависти ко мне и моим близким, – отвечала она.

– Я убью его за то, что он сделал с Сатаки! – крикнул я.

– Тогда ты тоже будешь убит.

– Это не имеет значения.

– Но как ты не понимаешь? Ты начнешь кровавую вражду между его родственниками и нашими. И прежде чем она закончится, твой отец и брат, а также твой дядя Птичий Треск, вероятно, будут убиты – у него родственников много, а у нас – мало.

– А как держится Сатаки?

– Она в лагере кайна, ниже по течению реки. Я ее не видела, но слышала, что она во втором вигваме Трех Бизонов, молчаливая и неподвижная, как будто каменная. Ее мать так за нее переживает, что даже заболела.

– И я чувствую себя больным, – сказал я,

– О, мужайся! Сделай все, чтобы переломить свою беду, – ответила мать.

Этим же вечером отец обратился ко мне со следующими словами:

– Мой сын, что сделано, то сделано. Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, потеряв свою любимую. Однако ты должен преодолеть свое горе. Лучше всего двигаться и что-то все время делать. Почему бы тебе не пойти против кроу и не попытаться вернуть того жеребца, которого увел от нас Красное Крыло?

– Нет! Я не собираюсь идти против кроу или куда-нибудь еще. Я прошу всех вас оставить меня одного, – отвечал я.

После этого долгое время никто со мной не разговаривал.

Я ничего не делал в течение почти двух месяцев. Только один раз я принял участие в охоте, когда моя мать потребовала мяса и шкур. Я редко выходил из нашего вигвама. Однажды я встретил мать Сатаки. Когда она увидела меня, то заплакала и убежала. В другой раз я встретился лицом к лицу с Черной Выдрой.

– Мерзкая собака, вот кто ты! – бросил я ему.

Он громко расхохотался и прошел мимо. Если бы со мной было оружие, я убил бы его на том же месте.

Мне очень хотелось увидеть Сатаки, и наконец я отправился в лагерь кайна. Я привязал свою лошадь на опушке леса и стал бродить между вигвамами, пока случайно не набрел на два, хозяином которых был Три Бизона. Это были большие вигвамы, стоявшие рядом друг с другом – его клан. Вигвам, в котором он жил сам вместе с некоторыми из своих жен и детей, был украшен изображениями двух больших выдр, нарисованных черной и красной красками. Он был жрецом Солнца, а выдры были его могущественными «тайными помощниками» [36].

Я заметил, что он вышел из вигвама, но меня не увидел. Он хорошо выглядел: высокий, могучего сложения человек, что-то около пятидесяти зим от роду. Шел он медленно, с высоко поднятой головой – было похоже, что вся земля и все, что на ней находится, являются его собственностью.

И, действительно, ему принадлежало многое – двадцать жен, а среди них теперь и Сатаки; пять сотен лошадей; два хорошо оснащенных больших вигвама. Для него охотились молодые люди, доставляли ему мясо и шкуры и пасли его лошадей. Раньше он был великим воином, но теперь он ничего не делал, только ходил в гости да задавал церемониальные пиры. Сердце у него было холодное и жестокое. Одну из жен, которую он обвинил в неверности (как выяснилось впоследствии, напрасно), он сначала обезобразил, отрезав у нее нос, а потом, несколько дней спустя, убил.

И во власти такого человека теперь находилась Сатаки!

Я стоял возле меньшего из двух вигвамов, надеясь, что выйдет Сатаки, надеясь на то, что удастся поговорить с ней. Но что теперь можно сказать? Ничего. Все кончено. Хотя нет, я могу рассказать ей, как я страдаю, и, что лишившись ее, я никогда уже не заведу собственный вигвам.

Наконец она вышла, шла медленно, не смотря по сторонам и не видя меня, тихими и неуверенными шагами. Я заметил, что она очень похудела. Она стала огибать вигвам, и тут я позвал ее:

– Сатаки!

Она повернулась и посмотрела на меня своими большими печальными глазами. О, какими страдающими они были! Затем, не сказав мне ни слова, она накинула на свою голову одеяло и медленно вошла обратно в вигвам.

Я не знаю, как я прошел по лагерю к своей лошади – я ничего не видел и не слышал. Мне было так плохо, что я подумал – я умираю, но не жалел об этом. Моя лошадь сама доставила меня домой и остановилась около нашего вигвама. Я вошел в него и сказал отцу:

– Ты советуешь мне выступить против кроу и постараться отбить жеребца, украденного у нас Красным Крылом, и того, другого, который увел у меня одинокий воин кроу. Хорошо, я пойду.

– И я тоже, – подал голос мой младший брат.

Я думал тогда, что у нас с Сатаки не осталось никакой надежды. Я должен пойти против кроу и умереть, сражаясь против них.

Странным было, однако, то, что мать не стала возражать, чтобы Маство, мой младший брат, пошел со мной. Наоборот, когда отец заявил, что он слишком молод для военной тропы, она настояла, чтобы он присоединился ко мне. Она стала готовить наше снаряжение, в том числе много пар мокасин из толстой бизоньей кожи, ведь наступала зима. По утрам вдоль берегов Большой реки появлялся лед.

Как только по лагерю разнеслась весть, что я собираюсь идти против кроу, многие молодые люди захотели присоединиться ко мне, потому что они знали: хотя я тоже был молод, в сражениях с врагом я уже добился успеха. Было много разговоров о том, что Солнце благоволит ко мне благодаря могущественному Бизоньему Камню, который я всегда ношу на груди.

Итак, мы составили отряд в двадцать человек и однажды вечером, после того как жрецы Солнца провели с нами обряд потения [37] и помолились за наш успех, мы покинули лагерь и направились в страну кроу. Мы надеялись отыскать их где-нибудь на верхнем течении реки Лось или на одной из небольших речек, впадающих в эту реку с юга.

В том месте, где река Лось впадает в Большую реку, есть большая излучина. Мы верхом пересекли этот изгиб реки и, выехав ранним утром в нужное место, целый день отдыхали. Отсюда мы продолжили путь по долине реки уже по ночам. Становилось все холоднее и холоднее, и, когда мы прибыли в устье реки Язык [38], мы вынуждены были задержаться там на два дня из-за снежной бури. Потом мы немного поднялись по реке Язык, но не нашли следов врага. Поэтому мы повернули обратно к реке Лось и стали двигаться к верховьям по льду.

На следующий день, миновав в полдень устье реки Горный Баран и обогнув вдававшийся в реку мыс, заметили дымок, подымавшийся из рощи с высокими деревьями. Без сомнения, он шел от костра, зажженного вражеским военным отрядом. Как только мы обнаружили дымок, то сошли со льда и укрылись в ивняке на южном берегу реки. Заросли были не очень густые, к тому же они находились на противоположном берегу, и мы не могли приблизиться к врагу незаметно. В то время как мы обсуждали, как нам лучше поступить, враги вышли из рощи и спустились на лед, где они простояли некоторое время, разговаривая. Их было тринадцать человек.

– О, если бы они только подошли! – воскликнул я. И когда они двинулись вниз по реке, я сказал своим друзьям: – Без команды не стрелять!

Они подходили, мы уже могли рассмотреть их одежду, вплоть до деталей. Это были кроу – высокие, стройные, с волосами, заплетенными в длинные косы. Без сомнения, они будут пытаться совершить набег на наш народ.

Когда кроу оказались прямо перед нами и достаточно близко, я приказал стрелять и выстрелил сам. Четверо или пятеро из них упали, и мы выскочили, чтобы прикончить остальных. Они были так ошеломлены нашим неожиданным нападением, что в страхе побежали обратно в рощу. Я стал преследовать здоровенного мужчину, который на бегу доставал из висевшей на боку сумки лук, а из колчана стрелы. Я выпустил в него одну стрелу и промахнулся. Когда я приладил вторую, он повернулся, чтобы выстрелить в меня. И тут я пустил свою стрелу прямо ему в грудь, он упал.

Я побежал, чтобы прикончить его, но когда я приблизился, он выхватил большой пистолет и выстрелил. Я упал, моя правая нога оказалась перебита выше колена. Но, падая, я не потерял своего лука и стрел. Я сел и выстрелил в него снова, он захрипел и умер. И тут я потерял сознание.

Когда я пришел в себя, то обнаружил, что мои друзья уже отнесли меня в рощу. Я спросил их, сколько человек из отряда у нас убито. Ни одного, нет даже раненых, отвечали они. А все враги нашли свою смерть и оскальпированы!

Вражеский костер в роще еще горел. Друзья положили меня около него на плащ, протерли мне ногу снегом, обложили ее нарубленными сухими палками и обвязали кожаными ремнями. Они сказали, что доставят меня домой на бизоньей шкуре. Но я заявил им, что не могу пойти на это, поскольку не перенесу такую боль.

На самом деле это был предлог, чтобы отклонить их предложение: я пришел сражаться с врагом и умереть. И раз мне не удалось погибнуть в бою, я собрался добиться этого другим путем. Я приказал сделать для меня хороший вигвам, снабдить топливом, добыть мясо, бизоний пузырь с водой и затем оставить меня поправляться, а самим возвращаться домой. Я не сказал им, что не собираюсь есть это мясо, пить воду и использовать заготовленные дрова.

Друзья построили вигвам – не там, где мы были, а в узкой, густо заросшей лесом ложбине, идущей к реке с юга и находившейся выше Бобровой Головы. Они соорудили его из многих упавших деревьев, шкур убитых ими бизонов, и снарядили его так, как я распорядился. Ложе сделали из удобных сучьев, травы и шкур. Чтобы все это построить, они работали напряженно два дня и на третий приготовились покинуть меня. Они полагали, конечно, что мой младший брат останется со мной. Так думал и он сам.

Но я велел им взять его с собой домой – дескать, он будет нужен там, чтобы помочь отцу и матери, а я могу прекрасно сам ухаживать за собой. Маство, конечно, протестовал и говорил, что меня не покинет. Друзья тоже просили меня разрешить ему остаться. Но я был тверд, и они удалились, уведя брата с собой.

Но они успели проделать лишь небольшой путь. Он скрылся от них и вернулся обратно. Им пришлось тоже возвращаться за ним. Но Маство так кричал и умолял наших друзей разрешить остаться, что они больше не стали слушаться моих распоряжений и отправились домой, оставив брата у меня. Мне пришлось притвориться очень довольным и счастливым и принять его заботу. Но себе я сказал, что постараюсь восстановить силы так быстро, как смогу, доставлю его домой, а затем пойду опять сражаться с врагом и погибну.

Вигвам, который построили наши друзья, был очень теплым и хорошо защищен от снега. У нас было много жирного бизоньего мяса. Имелся у нас и медный котелок, в котором можно было варить мясо, когда мы не хотели есть жареное. Некоторое время я страдал от сильной боли в перебитой ноге. Когда кости стали срастаться и я смог спать, я стал видеть странные сны о Сатаки – о днях, когда мы играли вместе. А в одном из снов я увидел нас вместе: мы угоняли у врага табун лошадей.

Проснувшись, я горько рассмеялся. Она и я угоняли лошадей, а она ведь теперь жена Трех Бизонов!

Теперь наступила настоящая зима. По ночам деревья около нас трещали от холода, а лед на реке звенел и тяжко вздыхал. Мы хорошо знали, что военные отряды не выйдут в поход в такой ужасный холод. Тем не менее, мой брат много раз в день поднимался на вершину утеса над ложбиной и осматривал обширную равнину – не приближается ли враг.

Мы полагали, что если даже враги направятся в нашу сторону, они нас не заметят, потому что наш вигвам был хорошо скрыт в узкой лесистой ложбине, а сухие тополевые дрова, которыми мы топили днем, почти не давали дыма.

Мой брат считал проходящие дни, делая каждый вечер отметку на палке. Настала сорок восьмая ночь нашего пребывания здесь, она была холодной. Вскоре после того как стемнело, я попросил брата зажарить мне мяса, и он сел у костра. Я полулежал, опершись на спинку, которую он сделал для меня.

Неожиданно мы услышали, как кто-то поблизости зовет:

– Апси! Ты здесь?

Мы оба молчали, но у меня по спине пробежал холодок, и я заметил, как вздрогнул мой брат. До нас опять донеслось:

– Апси! Апси! Ты здесь?

– Ты узнаешь этот голос? – прошептал я.

– Да, конечно. Там снаружи Сатаки, – ответил брат.

– Да, но это ее дух. Я должен сразить его и освободить ее тень, чтобы она ушла к Песчаным Холмам. Дай мне мое ружье и прикрой костер, – сказал я.

Маство прикрыл золой угли, и в вигваме стало темно. Я приготовил ружье. Снова и теперь уже ближе послышалось:

– Апси! Ты здесь?

Какой это был красивый, чистый и мягкий голос! Я по-прежнему любил его! Сатаки умерла! И теперь я должен поразить ее тень!

Одновременно мы услышали снаружи шаги – громкий скрип мерзлого снега. Шаги приближались ко входу в вигвам.

– Духи передвигаются бесшумно! – воскликнул Маство.

– Твоя правда! Верно! Открой костер. Хаи! Сатаки! Мы здесь, – закричал я и уставился на вход, закрытый куском шкуры.

Как только Маство открыл угли и вигвам осветился красным светом, шкура отъехала в сторону и в вигваме появилась Сатаки. Она бросилась ко мне, обняла, поцеловала и прошептала:

– О, Апси! Ты жив!

А потом заплакала, да так, как даже женщины плачут редко. Я гладил ее волосы, бесконечно повторяя:

– Не плачь. Все хорошо, сейчас все прекрасно, ты здесь.

Но прошло много времени, прежде чем она успокоилась.

Потом она поднялась и вышла из вигвама – мы не могли понять, зачем, пока не услышали, как она разговаривает со своей собакой:

– Ты сделал это, Короткий Хвост, – говорила она. – Без тебя и без того груза, который ты нес, я никогда, никогда не смогла бы добраться сюда. Ты получишь мясо! И пока будешь жить, будешь получать вволю мяса!

Маство уже опять разжег костер и стал жарить на нем мясо. Я велел ему добавить еще, чтобы дать этой замечательной собаке. Мне казалось, что схожу с ума, я все не мог поверить, что Сатаки явилась сюда. Но это было правдой! Она пришла! В мире нет никого счастливее меня, думал я.

Сатаки опять отдернула занавеску и забросила внутрь два полных парфлеша, плащ, топорик, котелок и кусок вигвамной шкуры. Затем зашла она сама вместе с Коротким Хвостом – рослой и сильной собакой.

– Это большой для нее груз. Что у тебя там? – спросил я, когда она уселась возле меня.

– Все, – воскликнула она, захлопав в ладоши. – Все, что нам необходимо. Принадлежности для дубления, иголки, шило, нитки из сухожилий, выдубленная кожа и несколько платьев. Я ведь пришла сюда, чтобы остаться здесь и заботиться о тебе и Маство.

– Я не понимаю, как тебе удалось уйти из лагеря, чтобы тебя не выследили! – воскликнул я.

– Подожди, пока я поем, и тогда вы все узнаете. Со вчерашнего дня я ничего не ела, – пояснила она.

Все это время она смотрела и смотрела на меня и улыбалась. Я тоже не отрывал от нее глаз.

– Я не спросила тебя о твоей ноге. Она все еще болит? Ты выглядишь хорошо, – сказала она.

– Нет, теперь боль несильная. Я вскоре смогу подняться и попытаюсь ходить, – ответил я.

Маство жарил ребра жирной бизонихи. Сатаки предложила сменить его у костра, но он заявил, что согласен всегда делать женскую работу – готовить пищу и собирать хворост, – если только Сатаки останется с нами.

– Я остаюсь здесь и буду следить за порядком в вигваме и ухаживать за вами обоими, – заявила она.

Мы поели жареных ребер и немного похлебки, которую разогрел Маство. Затем, накормив собаку, Сатаки обратилась к нам:

– Теперь я расскажу вам о том, что я перенесла с тех пор, как я сказала тебе, Апси, что пришло время опять идти в поход против Народа Раскрашенного в Голубое.

Ты помнишь, что я предупредила тебя: я боюсь Трех Бизонов, боюсь его похоти. Все произошло, когда мы разбили лагерь вблизи устья реки Лось. Однажды отец пришел домой и объявил мне: «Девушка, у тебя теперь есть муж и он большой человек. Я отдаю тебя за Трех Бизонов. Завтра одна из твоих «почти матерей» проводит тебя к нему. Поэтому собери вещи». «О, нет! Нет! Я не могу быть женой этого старого человека! – закричала я. – Ты же знаешь, что я почти принадлежу Апси. Ты знаешь, что я давала обет Солнцу, постилась и переносила жажду, участвовала в строительстве священного вигвама – и все это было для него!»

Апси, он рассмеялся мне в лицо! Смеялся и смеялся так, будто никогда не остановится. Наконец он произнес, потирая руки и злобно усмехаясь: «Теперь, теперь после всех этих зим исполнится моя месть! Ты можешь меня умолять, можешь плакать сколько хочешь, но, как я сказал, так и будет! Завтра ты отправишься к Трем Бизонам!»

Я до сих пор не поняла смысла всех его слов. Что же такого ты ему сделал, что он так тебя ненавидит?

– Ничего! Однако я знаю, почему он меня ненавидит. Позже и ты это узнаешь, – ответил я.

– Ну, а затем пришла моя мать. Он опять недобро засмеялся и объявил ей: «У меня для тебя хорошие известия. Завтра твоя дочь станет женой Трех Бизонов». «Ты не сделаешь этого, ты только шутишь», – встревожилась мать. «Завтра ты узнаешь, что я не шучу! – заорал он. – Больше я от тебя не желаю слышать ни одного слова. Помоги ей собрать вещи. Завтра одна из ее «почти матерей» – только не ты – доставит ее к Трем Бизонам».

После этого он вышел из вигвама. Мы вместе с матерью старались придумать что-нибудь, но так и не смогли. Я должна была ехать. О, как это было ужасно!

На следующий день одна из моих «почти матерей», Летящая Женщина, доставила меня в лагерь кайна. Когда мы подъезжали к вигвамам Трех Бизонов, мы увидели его. И как только я стала сходить с лошади, я внезапно потеряла сознание – закачалась и упала. Я еще слышала, что Три Бизона приказал двоим женам помочь моей «почти матери». Он распорядился отнести меня в свой меньший вигвам, где жили те его жены, у которых были маленькие дети. Они доставили меня туда, положили на отведенное мне место и принесли мои вещи. Я скоро пришла в себя, но выглядела очень больной.

Трех Бизонов рядом со мной не было. Он пребывал в своем главном, священном вигваме, но послал справиться, как я себя чувствую. Ему ответили, что я очень слаба и заболела.

Этой ночью я решила, что буду притворяться, что больна. Поэтому, когда наступило утро, я отказалась от еды и заявила, что не могу подняться. Днем пришел Три Бизона. Он посмотрел на меня, сказал, что я скоро поправлюсь, и вышел. Проходили дни, а я все сидела или лежала на своем ложе, почти ничего не ела, жалуясь на сильную боль в животе.

Но по ночам, когда засыпали все женщины и дети, я подползала к котлу с мясом или туда, где женщины хранили пеммикан, и подкреплялась. И так продолжалось до того дня, как ты, Апси, пришел и я тебя увидела.

– Да! И ты не захотела говорить со мной – не сказала даже слова! – прервал я ее.

– У меня не хватило смелости! Я знала, что, если я сделаю это, я брошусь к тебе и буду умолять тебя забрать меня отсюда, наговорю тебе глупостей, принесу тебе страшное несчастье.

– То, что ты посмотрела и ушла, было не лучше, – ответил я. – И что же было дальше?

– После встречи с тобой я заболела по-настоящему, – продолжила она свой рассказ. – Три Бизона беспокоился за меня, он приглашал одного знахаря за другим. Но я не хотела выздоравливать! Я услышала, что ты идешь в поход против кроу, и я за тебя волновалась. Проходил день за днем. Наконец, однажды, когда Три Бизона пришел повидать меня, он объявил: «Похоже, наши знахари не принесли тебе пользы. Поэтому я разрешаю тебе отправиться на время к твоей матери, может, тебе смогут помочь знахари пикуни. Тем более я собираюсь посетить друзей из Народа Земляных Домов и тебе будет лучше побыть с матерью, пока я не вернусь». На другой день его жены доставили меня домой. Я почувствовала себя хорошо, но была очень слаба. Еще через два дня я стала чувствовать себя такой же сильной и здоровой, как всегда. Но как болело мое сердце! Эта боль меня не покидала.

Однажды, вскоре после того как стемнело, твой отряд примчался в лагерь, распевая победную песню. Люди побежали приветствовать вас, я тоже собиралась сделать это, но отец закричал на меня: «Оставайся здесь! Ты не пойдешь встречать и восхвалять этого Апси!»

Итак, я была вынуждена сидеть в вигваме и слушать, как народ прославляет имена победителей. Но я не слышала твоего имени – ни в похвалах, ни в причитаниях по погибшему. Этого я никак не могла понять. Но скоро я все узнала. В вигвам приходили посетители, и они рассказали отцу о возвратившемся отряде: захвачено тринадцать скальпов кроу, тебя оставили в верховьях реки Лось с перебитой ногой, и неизвестно, выздоровеешь ты или умрешь, а за тобой ухаживает только младший брат.

Я сразу же решила, что должна добраться до тебя и заботиться о тебе столько, сколько будет нужно. За два дня до возвращения отряда твои отец и мать уехали за покупками в большой форт в устье реки Лось, а затем собирались посетить Народ Земляных Домов. Их не было, к тебе должна была идти я.

На следующий день я долго прогуливалась по лагерю, пока не встретила Одинокого Бегуна, одного из молодых людей, входивших в твой отряд. «Где вы оставили Апси и его младшего брата?» – спросила я его. «Поблизости от Бобровой Головы, в небольшой ложбине, на южном берегу реки. Мы построили для него там хороший вигвам», – объяснил он мне. При этом он как-то загадочно взглянул на меня и улыбнулся!

Я повернулась, чтобы уйти, но он окликнул меня. «Послушай, – сказал он. – Ты должна выбросить из головы эти мысли». «О чем это ты?» «О том, что ты собираешься к Апси. Ты не сможешь дойти туда. К Бобровой Голове долгая, долгая тропа. Ты умрешь в снегах».

Я обратилась к нему: «Одинокий Бегун, можешь ли ты сделать для меня одну вещь?» «Все, что бы ты меня ни попросила». «Тогда я тебе скажу – ты угадал мои намерения. Я собираюсь дойти до Апси и взять на себя заботу о нем. Обещай мне, что, когда люди увидят, что меня в лагере нет, ты ничего не скажешь о моем замысле». «Но я говорил тебе – ты никогда не сможешь добраться до Бобровой Головы. Ты умрешь, замерзнешь». «Есть вещи, которых я боюсь больше смерти. Я попытаюсь дойти до него. Обещай мне то, что я просила», – сказала я ему. «Я обещаю», – ответил он. «Поклянись Солнцу!»

Он поднял руки к небу. «Хайя, Солнце, – крикнул он. – Я клянусь тебе, что я никому не скажу все то, что я знаю о Сатаки, и о том, что она собирается делать!» «Хорошо! Я скоро уйду», – заявила я ему. «Пусть будет так, вот тебе мой совет, – сказал он, когда мы расставались. – Возьми с собой побольше еды, шкуры, чтобы согреться, и иди только по реке – на ее льду меньше снега, чем на равнине».

В ту ночь, когда мои «почти матери» уснули, я вышла из вигвама, сделала травуа и приготовила поклажу, которую должен был тащить Короткий Хвост. Затем я спрятала все это в лесу. На следующую ночь я доставила туда парфлеши, заполненные тем, в чем я буду нуждаться. Мне пришлось дожидаться ветреной ночи, поскольку ветер быстро заносит следы снегом. Через две ночи задул сильный западный ветер. Как только мои «почти матери» заснули, я свернула шкуры, которыми накрывалась, взяла также побольше бизоньего мяса, кремень, стальное кресало, трут и пошла к своему тайнику. Короткий Хвост, бежал за мной. Я надела на него упряжь, прицепила травуа с поклажей. Затем я повела его по долине, вышла на равнину и повернула на юго-восток к реке Лось.

Стоял страшный холод, снега мне было чуть ли не по колено, сильно мело. Но небо было чистым, и при свете Ночного Светила и звезд я могла выдерживать нужное мне направление, К тому же, ветер помогал мне двигаться. Под утро я вышла к реке Лось, забралась в самую гущу большой рощи на ее берегу и оставалась там весь день и всю ночь.

Скоро я обнаружила, что двигаться по льду реки много удобнее. День за днем я поднималась все выше по реке, делая стоянку там, где я находила сухой валежник. Я ничуть не страдала от холода – от него меня защищали две бизоньи шкуры, одеяло и кусок кожаного покрытия вигвама. Короткий Хвост ел бизонье мясо, добывая его из туш убитых волками и частично ими съеденных животных. В конце концов я тоже стала питаться тем же.

Но неожиданно мои ноги стали распухать, с каждым днем все больше и больше, пока я не почувствовала, что дальше идти не могу. Я разбила стоянку, села около костра и сняла мокасины. Ноги стали вдвое толще нормального и ужасно болели. Я подумала, что это конец моей тропы. «Короткий Хвост, – сказала я своей собаке, – здесь я умру! Мне ни за что не подняться отсюда, никогда я не увижу Бобровую Голову и Апси!» Я заплакала.

Короткий Хвост, казалось, меня понял. Он заскулил, а потом подошел ко мне и стал вылизывать мои ноги своим мягким, теплым языком. О, какое я почувствовала облегчение! Он лизал их очень долго.

Но когда я встала на следующее утро, ноги опять были сильно распухшими. Я перепробовала несколько пар бизоньих мокасин, но все они были теперь для меня малы. Поэтому, разведя костер, я сделала новые, побольше, выкроив их из бизоньей шкуры. Я надела их, встала и сделала несколько шагов: мои ноги не болели, но они стали твердыми и бесчувственными. Я приободрилась, зажарила и поела мяса, запаковала вещи и тронулась дальше. Вплоть до полудня мои ноги продолжали оставаться негибкими, потом опухоль стала спадать, они стали теплыми, я смогла идти, как шла прежде. Меня спас Короткий Хвост. Вылизывая мои ноги, он их вылечил. Итак, мы продолжали путь вверх по реке – день за днем, день за днем. Я считала их, делая отметки на палочке.

Это был двадцать шестой день моей долгой тропы [39].

Вчера утром я прошла мимо устья реки Горный Баран и была уверена, что сегодня я доберусь сюда. Наступила ночь. Я не видела признаков Бобровой Головы, но продолжала свой путь. Вскоре после того, как стемнело, я миновала ее. Затем свернула, поднялась вверх на равнину и отыскала эту ложбину. С надеждой и страхом смотрела я вниз, в темноту. С надеждой, что вы здесь, и со страхом, что ты умер от раны или вы были перебиты вражеским военным отрядом.

Вдруг среди черноты я заметила отблески огня. Мое сердце затрепетало! Я сказала себе, что это искры вашего костра. Но полностью я не могла быть уверена в этом – ведь ваше убежище могли захватить враги. Но ложбина была точно такой, как ее описал Одинокий Бегун – с крутым обрывом на восточной стороне, как раз на той стороне, где я стояла.

Я прошла по гребню почти до самой реки, отыскала спуск и направилась обратно через лесные заросли, пока не вышла к протоптанной в снегу тропинке. Затем я стала звать вас, звать снова и снова, но ответа не было, и меня охватил страх.

– Мы думали, что нас зовет твоя тень. Мы были уверены в этом до тех пор, пока не услышали твои шаги, – объяснил Маство, и мы все рассмеялись.

Но смех Сатаки и мой собственный был далеко не беззаботным. Поглядывая на нее, я видел, что на сердце у нее тяжело. Так же точно чувствовал себя и я сам. Я решил ничего пока не говорить о причинах этого. И она ничего не сказала.

Она устроила свою постель напротив нас по другую сторону костра, и мы заснули.

На следующее утро, когда Маство поднялся на холм для наблюдения за местностью, я обратился к ней:

– Ты здесь и ты не можешь представить, как я рад, что ты пришла. Но, что нам делать дальше? Чем все это кончится? Нам нужно возвращаться к своему народу. Если мы останемся здесь одни, не более чем через месяц после того, как покажется зеленая трава, враги нас найдут. А идти домой – ты хорошо знаешь, что это означает: если нас двоих и не убьют, Три Бизона отрежет тебе нос.

– Если мне отрежут нос, будешь ли ты любить меня – то страшное существо, которым я тогда стану? – спросила она.

– Так же, как и раньше, – ведь твое сердце останется прежним, – ответил я.

– Тогда будем надеяться, что Три Бизона не убьет тебя, а ограничится тем, что отрежет мне нос и даст мне свободу. И мы сможем поставить свой вигвам.

– Да! Мы так и поступим. И давай больше об этом не говорить и сделаем все возможное, чтобы жить беззаботно, – подытожил я все сказанное.

И после этого для нас начались спокойные дни. Мы больше не боялись будущего. И вскоре я снова стал видеть вещие сны! Сатаки и я гоним по равнине табун лошадей, а в конце концов я увидел с нами и моего брата. Я рассказал остальным о своем сне и добавил: рано или поздно мы захватим табун лошадей врага и угоним их к себе домой. Сатаки и брат согласились, что именно это мы и сделаем. Они немедленно начали подготовку к нашему набегу на вражеские табуны.

Маство убил в ложбине лося, Сатаки удалила с лосиной шкуры волосы. Затем из сырой шкуры они сделали три хороших седла со стременами. Когда дни стали длиннее, Маство стал проводить все больше времени на холме, высматривая врагов.

Сатаки ухаживала за мной, как будто я был ее ребенком. Она обмывала и кормила меня, расчесывала и укладывала мои волосы. Она сделала и приготовила пеммикан, сплела несколько кожаных веревок, выдубила шкуру лося и сделала для всех нас мокасины, а ту пару, которая предназначалась мне, расшила разноцветными иглами дикобраза.

К тому времени, когда птицы полетели над нами на север, я уже был в состоянии встать со своего ложа и, хромая, передвигаться вокруг него. Ложбина и равнина очистились от снега, лед на реке растаял; кое-где показалась трава. Теперь я велел Маство постоянно наблюдать за местностью с холма, и днем в вигваме мы костра не разжигали.

Однажды под вечер Маство сбежал вниз с великой новостью, которую мы давно ожидали: появились враги, и восемь их вигвамов составили лагерь в долине, как раз под холмом.

Наступила ночь. Сатаки и Маство навесили на себя и Короткий Хвост наши седла, веревки и все остальное имущество, и мы навсегда покинули свой вигвам. Я ступал с величайшей осторожностью, так как нога еще полностью не выздоровела. Поднявшись на холм, мы перешли в следующую долину. До наступления сумерек Маство следил за лагерем врага и заметил, что его обитатели не подозревают о нашем присутствии. Они позволили своим лошадям свободно пастись в долине и ни одну из них не стали загонять на ночь в лагерь. Без сомнения, они полагали, что такой ранней весной военные отряды еще не отправились в поход. В противном случае так мало семей (только восемь) никогда не оставили бы главный лагерь племени для самостоятельной охоты.

Вполне благополучно мы согнали вместе целый табун лошадей, поймали трех из них для езды верхом, а двух – для того, чтобы навьючить их нашими вещами. Все это сделали Сатаки и Маство, а я ими руководил. Затем они помогли мне сесть в седло, и я поехал впереди, показывая направление. Они погнали за мной табун, и нам удалось спуститься вниз по долине, так и не замеченными спящими кроу.

На нашей тропе, ведущей к дому, мы пробыли шесть дней. По дороге Сатаки и я обсуждали: что мы должны сделать по нашему прибытию туда? Наконец мы приняли окончательное решение – договорились ехать прямо в лагерь кайна и сразу же узнать решение своей судьбы.

И вот на исходе шестого дня мы тихо въехали в их лагерь. Сатаки сразу же отправилась в вигвам Трех Бизонов, а Маство и я – в вигвам одного нашего друга. Там я сел на отведенное мне место. Я так беспокоился за свою любимую, что лишился дара речи. Маство разъяснил нашему другу причину моей тревоги. Хозяин и его жены также притихли, все мы, затаив дыхание, сидели и слушали, что происходит в лагере.

А между тем Сатаки вошла в вигвам Трех Бизонов. Она остановилась у костра и глядела на него, а он – на нее.

– Итак, где же ты была? – спросил он.

Она рассказала ему все.

– Я так и думал. А где же теперь твой молодой человек? В вигваме Белой Ласки? Сейчас же пойди к нему и скажи, чтобы он шел сюда.

Так он сказал и не добавил больше ничего.

Сильно испуганная, вся трепеща, Сатаки пришла за мной. Я пошел с ней – с ружьем в руках. Если нам суждено умереть, то прихватим с собой еще кого-нибудь!

Сатаки отдернула занавеску у входа, и я вошел первым. Три Бизона жестом пригласил меня сесть слева от себя [40].

Когда я усаживался, то увидел, как он бросил взгляд на мое ружье со взведенным курком и улыбнулся.

– Ну, молодой человек, я полагаю, что ты прибыл издалека, от Бобровой Головы, – начал он.

– Да, – коротко ответил я.

– Я хочу сказать тебе несколько слов, – продолжал он. – Это касается Сатаки, женщины твоей и моей. Дело в том, что она по-настоящему никогда не была моей. В этом вигваме, где мы сейчас разговариваем, она впервые. Когда она недолгое время была в нашем лагере, она жила в другом вигваме и болела. Люди говорят, что у меня каменное сердце. Может быть, и так, но сейчас я стал мягкосердечнее. Я знаю, что Сатаки любит тебя больше, чем какая-либо женщина любит мужчину. Я знаю, что ей пришлось сотни раз рисковать жизнью, пробираясь в холодную пору, через глубокие снега до далекой Бобровой Головы. Молодой человек, я отдаю ее тебе и вместе с нею даю тебе двадцать лошадей.

Он закончил. Я не верил своим ушам и сидел ошеломленный. Но не так вела себя Сатаки! Она вскочила, подбежала к этому великодушному человеку, поцеловала его в лоб, повернулась ко мне, обняла меня и заплакала. Я думаю, что потребовалось немало времени, чтобы ее глаза стали сухими.

– Вы можете идти, дети мои, – закончил Три Бизона.

Мы ушли. Сначала к Маство, потом к нашим лошадям, а затем отправились вверх по реке к лагерю пикуни, куда мы победно ворвались на полном скаку. Там в нескольких словах я разъяснил отцу и матери, что с нами произошло.

И что, вы думаете, после этого сделала моя мать? Сначала она обняла нас, затем побежала через весь лагерь прямо к вигваму Черной Выдры, встала там и во весь голос объявила ему, что его злобное заклятие потерпело крах. Она пела. Она танцевала. Она вновь и вновь выкрикивала слова о его подлости по отношению к ней и ее близким. Она срамила его так, как никогда раньше не был опозорен ни один мужчина в нашем племени. Видя это, набралась смелости даже мать Сатаки. Выйдя из вигвама, она вместе с моей матерью пришла к нам.

Через четыре дня Сатаки и я поставили наш собственный вигвам – дом нашего счастья.

Джеймс Шульц и его повести об индейцах

Вспомним, как в «Песне о Гайавате» Лонгфелло могучий Гитчи Манито – владыка всего сущего на земле – созывает на совет индейские народы:

Вдоль потоков, по равнинам,

Шли вожди от всех народов,

Шли Чоктосы и Команчи,

Шли Шошоны и Омоги,

Шли Гуроны и Мэндэны,

Делавэры и Мохоки,

Черноногие и Поны,

Оджибвеи и Дакоты –

Шли к горам Большой Равнины,

Пред лицо Владыки Жизни.

Именно с упоминающимися в этом перечне черноногими – могущественным союзом племен конных охотников на бизонов – связал свою жизнь Джеймс Уиллард Шульц (1859 – 1947).

70-е годы прошлого века – драматический период в жизни индейцев северо-западных прерий Америки. В это время там начинают исчезать, казалось, прежде бесчисленные стада бизонов, дававшие племенам пищу, кров, одежду. И как раз тогда, в прериях Монтаны впервые появляется молодой Шульц, уехавший из дома, по его собственным словам, «в поисках первобытного образа жизни и приключений». И он сполна получил и то и другое.

Приняв индейское имя Апикуни (это имя носил в детстве его новый друг, один из индейских вождей – Бегущий Журавль), Шульц женился на индианке и навсегда связал свою жизнь с Конфедерацией индейцев черноногих – сначала как ее друг и фактически член одного из ее племен, а потом как писатель, рассказавший о ее истории.

Шульц кочевал вместе с индейцами, ходил с ними на охоту и на войну, участвовал в религиозных обрядах – словом, старался жить всеми их нуждами и заботами. Другой стороной его деятельности была торговля: Шульц скупал добытые индейцами шкуры и меха. Вспоминая впоследствии прошедшие времена, он писал: «В этих краях было немало дичи – бизонов, лосей, оленей; индейцы много охотились; жили они счастливо и беззаботно».

А затем бизонов не стало. Индейцы начали сильно бедствовать. Шульцу пришлось зарабатывать на жизнь, сопровождая в качестве проводника по лицензии богатых туристов, пока не наступил драматический для него 1903 год. Неожиданно скончалась его жена, индианка Мутсиавонанаки. А вскоре беда случилась и с самим Шульцем. «Король американской журналистики» Ральф Пулитцер пожелал поохотиться в Скалистых горах. Шульц поехал с ним, было подстрелено несколько горных баранов. И в результате этого, казалось бы, рядового случая жизнь Шульца резко изменилась: его лишают лицензии и привлекают к суду за то, что он допустил отстрел этих животных. Богач Пулитцер отделался штрафом, а Шульц, спасаясь от тюрьмы, вынужден был бежать сначала в Канаду, а потом скитаться по различным штатам США.

Но это испытание в итоге обернулось благом и для самого Шульца, и для американской литературы – он начал писать. За сорок лет своего творчества (с 1907 по 1947 гг.) Шульц создал более сорока повестей на сюжеты из жизни индейских племен и много рассказов на ту же тему. Стремительное развитие сюжета, обилие интереснейшего этнографического материала, красочные описания величественной природы Дальнего Запада – все это обеспечило произведениям Шульца успех у американских читателей, преимущественно молодых. Умер Шульц накануне своего 88-летия, получив заслуженное признание как один из лучших писателей – знатоков жизни и истории племен американских прерий.

Советские читатели начали знакомиться с творчеством Шульца в конце 20-х – начале 30-х годов, и он сразу же стал у нас популярным: вышел в свет четырехтомник его сочинений, полумиллионным тиражом в «Роман-газете для детей» (в 30-е годы выходило такое издание) была напечатана одна из его лучших повестей – «Сын племени навахов». Однако религиозные представления индейцев, святая вера во всемогущество богов и обращение за поддержкой к своим «тайным помощникам» – духам-покровителям – воспринимались у нас тогда как «пропаганда религиозного дурмана». Поэтому со второй половины 30-х годов тексты Шульца в ряде случаев серьезно искажались: фабула и основная линия сюжета оставлялись, а мотивы поступков героев зачастую менялись. Не случайно широкая публикация повестей Шульца совпала с оттепелью конца 50-х годов, его рассказы пришли к читателю только в конце 80-х.

Повесть «Сатаки и я» на русском языке еще не издавалась. Индеец Апси (реальный человек – в его вигваме Шульц одно время жил в конце 70-х годов), от лица которого ведется рассказ, принадлежит к кочевой Конфедерации черноногих. В нее входят три братских племени: пинуни, кайна и синсика. Апси – член клана Короткие Шнуры, входящий в племя пикуни, самое сильное племя Конфедерации. Надеемся, что приключения Апси и его возлюбленной Сатаки будут с интересом восприняты нашими читателями.

Вадим Антонов, кандидат исторических наук

Примечания

1

Часто, различные кланы индейцев кочевали порознь. На большую лагерную стоянку они обычно собирались в июле, когда проводились священные церемонии в честь Солнца, а также иногда в холодное время для совместной зимовки. На большой общей стоянке (палатки при этом, как правило, ставились в круг) каждый клан занимал свое место, строго регламентированное традицией.

2

Кожаные сумки индейцев.

3

«Игра в косточку» – одна из азартных игр индейцев-черноногих, велась обычно до наступления дня. Она сопровождалась особой песней и заключалась в том, что играющий должен был отгадать, в какой руке его противника находится косточка с красной отметкой (выигрыш). Назвать руку с косточкой с черной метой означало проиграть.

4

Одно из военных братств пикуни, входивших в общество воинов Все Друзья. Обычно каждое братство имело свой танец, сопровождавшийся пением.

5

Выдра была одним из самых священных животных, поэтому лук в сумке из кожи выдры должен был обеспечить владельцу удачу.

6

Травуа – индейская волокуша, использовалась для перевозки грузов и людей.

7

Медвежья река – река Марайас.

8

Народ Носящих Пробор – племена сиу-дакота. Прозваны так черноногими в связи с особенностью их прически – четким пробором посредине головы.

9

Большая река – так черноногие называли Миссури.

10

Народ Земляные Дома – племя манданов. Черноногие назвали так это племя из-за круглых, покрытых дерном домов, в которых жили манданы.

11

Подводные Люди, или Подводный Народ (своеобразный аналог славянских водяных) – по поверьям черноногих, жили в глубинах вод. Кочевые племена индейцев прерий их очень боялись.

12

Внутренний Народ, или гровантры прерий.

13

Знак крайнего удивления у многих индейских племен северозападных прерий.

14

Единоборство с врагом было крупнейшим событием в жизни индейского юноши. После его свершения индеец приобретал полное право поставить собственный вигвам, то есть жениться.

15

Красные Куртки – так индейцы звали белых жителей Канады.

16

Длинные Ножи – обычное название черноногими белых жителей США.

17

Белохвостый олень.

18

Так черноногие называли гризли.

19

Телячья Рубашка – это Д. Е. Бразеу, клерк Американской меховой компании и тот человек, который построил дома Бразеу в Йеллоустоне. В 1856 или 1857 годах он вступил в управление Компанией Гудзонова залива. – Прим. авт.

20

Высокопитательная смесь растертого в порошок сухого мяса с жиром и ягодами.

21

Большой Ковш или созвездие Большой Медведицы. – Прим. авт.

22

Ежегодная постройка черноногими в июле Великого (или Священного) Вигвама производилась постящимися по обету женщинами. Она сопровождалась обязательным перечислением всеми воинами своих подвигов за год и многочисленными религиозными церемониями. В их число входило и добровольное истязание своего тела во славу Солнца. Считалось, что прошедший это испытание приобретет особое благоволение Солнца.

23

Один из героев мифологии черноногих. С его деятельностью черноногие связывали установление у них культа Солнца.

24

Местопребывание умерших. Иллюзорное отражение этой жизни. – Прим. авт.

25

Река Сан. – Прим. авт.

26

Синопа – прерийная лисица.

27

Народ Голубой Раскраски (Раскрашенные в Голубое) – так черноногие называли племя неперсе.

28

Другая Медвежья река (или Южная Медвежья река) – одно из названий реки Массалшелл.

29

Одно из самых сильных ругательств черноногих.

30

Cоксипвойн Тупи, или Сарси – маленькое племя языковой семьи атапасков. – Прим. авт.

31

Это были зернышки риса. – Прим. авт.

32

Так черноногие называли реку Армелл-Крик.

33

Реке Груды Камней – река Сан.

34

Стрела – река Арроул-Крик.

35

Первые строчки песни, которую черноногие обычно пели, будучи в беззаботном настроении.

36

«Тайный помощник» – зверь или птица, которых индеец видел во сне во время священного поста и обещавших ему свою помощь в минуту опасности.

37

Обряд потения – обряд очищения, проводившийся воином-черноногим перед походом. Для этого ставился специальный вигвам – парилка, воины под руководством знахарей и жрецов парились в нем, распевая священные песни.

38

Река Язык – река Тан.

39

С севера, с низовьев реки Йеллоустон вверх по ее руслу до Биверхед более трехсот миль. – Прим. авт.

40

Самые почетные места для гостей в вигваме традиционно располагались справа от его хозяина. Но в то же время, усаживая Апси слева, Три Бизона не унижал достоинства гостя и учитывал его возраст и положение в своем племени.

Content

Шульц Джеймс Уиллард Сатаки и я

Сатаки и я

Джеймс Шульц и его повести об индейцах

Примечания