Михаил Коршунов

Красные каштаны

1

Никита Денисович был художник, иллюстрировал в детском издательстве книги для ребят.

Рисовал щербатых мальчишек с побитыми локтями и коленями, в пестрых рубашках, в поцарапанных башмаках. Веснушчатых девчонок, точно забрызганных весенним солнцем, с узелками волос на макушке, ловких и пронырливых, как ящерицы.

Но больше всего любил рисовать море. Рисовал его и летним, спокойным, когда в нем отражались бакланы и белые тучи, а по вечерам лежал тихий лунный свет, и осенним, шумным, когда волны разбивали лунный свет, облаком вскидывались над утесами.

Детство Никита Денисович провел на юге, у моря. Скитался по отмелям и лагунам в поисках раковин морских фиников, морских ушек, помогал рыбакам обшивать кромки парусов ликтросом, наметывал накидными сетями скачущую султанку, красил баркасы и шаланды. Тогда и познакомился с красками.

Прошло детство, прошла юность. Потом уехал далеко от моря, окончил художественное училище и занялся работой в детском издательстве.

Но море любил по-прежнему. Часто бывал на юге, в особенности после Отечественной войны.

Только никогда не посещал город с высокой башней маяка и древней генуэзской крепостью. Путешествовал везде, а этот город, если шел пешком, — обходил стороной, если ехал на машине, — объезжал, если плыл на пароходе, — проплывал мимо.

Были причины — давние, когда был еще молод.

В том городе жила девушка Оля, смуглая и подвижная. Волосы подвязывала лентой от бескозырки. Бегала летом в расклешенной юбке из флотского сукна и в тонкой маркизетовой кофточке. Осенью — в старом бушлате с медными пуговицами.

Много лет был с нею знаком Никита Денисович, много лет они были друзьями.

Никита Денисович любил Олю, и одно время ему показалось, что Оля его тоже любит.

Но однажды в город приплыл миноносец и встал на ремонт. Это был юркий, маленький миноносец, за что на Черноморье его в шутку называли «Салажонок».

На миноносце служил лейтенант Платонов. Он познакомился с Олей.

В скуластом, обветренном лице Платонова, в поджарой сильной фигуре были отвага и лихость, свойственные молодости.

Но ощущалась в нем — в его глазах, в том, как при разговоре с Олей неожиданно краснел, — душевная мягкость, доброта и даже застенчивость.

Он часто дарил Оле цветы, стыдливо завернутые с «головой» в бумагу. Присылал местные телеграммы. Почтальон поднимал Олю с постели рано поутру стуком в дверь:

— Вам молния! Распишитесь!

Оля, испуганная, придерживая на груди домашнее платье, расписывалась в получении телеграммы и распечатывала ее тут же, на пороге: «С добрым утром. Солнце взошло — пора вставать».

Передавал Платонов через дворовых ребят и смешные записочки: «Приходите к морю. Будем сидеть на скале, болтать ногами и грызть яблоки».

В парке на кустах сирени отыскивал для Оли «волшебные» цветки с пятью лепестками, которые, по приметам кудесников, полагалось съесть, и тогда будешь обеспечен сорока бочками счастья.

По вечерам показывал Оле созвездия Стрелы, Лисичек, Единорога. Рассказывал, что на Луне есть море Дождей, море Ясности, море Паров, гора Варгентин. А небо там вечно черное, поэтому звезды видны и днем и ночью.

Когда «Салажонок» был готов к отплытию, Оля и Платонов поженились.

Через два года у них родилась дочка Юна, которую моряки «Салажонка» окрестили Юнгой.

Наступила Отечественная война. Никита Денисович попал в отряд водолазов.

Находясь на фронте, случайно прочитал во фронтовой газете, что командир миноносца капитан третьего ранга Платонов погиб в морском бою неподалеку от Керчи.

Прошла война. Прошли еще годы.

Никита Денисович все собирался заехать в город с высокой башней маяка, но в последнюю минуту передумывал и не заезжал.

Этой осенью Никита Денисович плыл на попутном сейнере вдоль Черноморского побережья. Было задание — сделать рисунки для книги, в которой рассказывалось о юге.

Он стоял на палубе, когда услышал распоряжение капитана зайти в город с высокой башней маяка, пополнить запас горючего.

Никита Денисович вдруг неожиданно для самого себя решил покинуть сейнер.

Если то, что сейнер собирался завернуть в город, было случайностью, так пусть будет случайность во всем, что бы ни произошло дальше!

Никита Денисович побросал в заплечный мешок вещи, подхватил мелкие арбузы, которые ел в дороге, и, когда сейнер причалил к пирсу, спустился по трапу на берег.

Все произошло быстро, без раздумий и колебаний, потому легко и просто.

У морского вокзала снял в гостинице номер — кровать, шкаф, письменный стол. На столе телефон и графин с водой.

Сколько раз бывал он в подобных комнатах!

Разъезды, командировки, поиски натуры для рисунков, смутные поиски и какого-то личного счастья, устроенности в жизни.

И всегда эта крашеная железная кровать, шкаф с пустыми полками и письменный стол тоже с пустыми ящиками или, в лучшем случае, в одном из ящиков — одежная щетка.

Никита Денисович прошелся по комнате.

Арбузы положил в угол. Пол был покатым, и они выкатились на середину. Никита Денисович спотыкался об арбузы, продолжал ходить.

Вдруг испугался, что Оли здесь нет. Конечно, можно позвонить по телефону в справочное бюро, узнать, проживает ли в городе Ольга Павловна Платонова с дочкой Юной. Никита Денисович опустил на телефон руку, но трубку так и не снял.

И вот примечательно: он никогда не пользовался в гостиницах телефоном — ему никто не звонил, и он никому не звонил. И телефон обычно так и стоял, молчаливый и одинокий.

Художник взял небольшой альбом, положил в карман полотняного пиджака, вышел из гостиницы. Хотелось избавиться от волнующих мыслей, отодвинуть те минуты, когда надо будет окончательно все узнать, выяснить и, очевидно, как и прежде, остаться одному.

Направился в старую часть города, к генуэзской крепости. Крепость была в противоположной стороне от набережной, где когда-то жила Оля.

Все здесь было известным с детства: нагорные кривые проулки, кусты айвы и трехлистного колючего лимона, стволы ракитника, скрученные между собой, точно морские узлы.

Идешь дворами с переходами, арками, перелазами, идешь как улицей.

Мальчишки щеголяют в отцовских поношенных фуражках-мичманках. Мичманки сваливаются им на глаза, мальчишкам приходится задирать голову, чтобы хоть что-нибудь видеть.

В плиты тротуаров вделаны металлические дощечки с фамилиями подрядчиков-мостовщиков. В каждом доме, на чердаке, — сушильня для белья с решетчатыми, как жалюзи, стенами, сквозь которые сушильня продувается ветром.

Первая мастерская Никиты Денисовича была в такой сушильне, потому что другого места для его этюдов, банок с кистями, подрамников и холстов не находилось.

Но вскоре его прогнали из сушильни: хозяйская простыня из голландского полотна с прошвами свалилась с веревки на мольберт, испачкалась в краске.

Никита Денисович выбрал подходящий двор, присел на ступеньках мансарды, достал альбом, карандаш и начал работать.

Над крышами мазанок, уложенными по углам камнями, чтобы не сдула буря, над осыпчивыми уступами скал возвысилось море, светлое, с темными дорожками от подводных встречных потоков.

Катера и пароходы прорезали эту светлую, нагретую солнцем поверхность моря и оставляли за собой синие полосы прохладной приглубинной воды.

Сделав несколько рисунков, Никита Денисович взобрался в горы, где росли оголенные, сбросившие кору, земляничные деревья, где с воздуха стерегли землю кобчики и пустельги.

Солнце опустилось за горы, отпылал на тучах закат. Море ушло куда-то за горизонт, высоко в небо.

Никита Денисович убрал альбом, но долго еще бродил в горах — встречал сумерки, курил, думал.

Проснулись, заморгали звезды, вначале близкие, крупные, потом мелкие, далекие. Луна осветила море и отделила его от неба.

Никита Денисович докурил папиросу, начал спускаться к городу. Спускался поспешно, точно стремился поскорее уйти из тихих, сумеречных гор.

В конце набережной, среди каштанов, которые цвели красным цветом, стоял дом из дикого горного камня с железными венцами на трубах.

Крайние окна в доме были окнами квартиры, где прежде жила Оля.

У крыльца дома, в палисаднике, — чугунная скамейка. Никита Денисович хорошо ее помнил. Когда на море штормило и брызги перелетали через набережную, скамейка бывала мокрой.

Это не смущало Олю и Никиту Денисовича. Они даже в шторм упрямо сидели на ней.

Никита Денисович все еще не хотел идти в ту часть города, где красные каштаны, но сам не заметил, как прошел вдоль набережной, и вот они — каштаны. Вот он — дом из дикого камня. Крайние окна.

Никита Денисович разволновался. Перешел с тротуара к перилам набережной, к самому морю, чтобы пройти подальше от дома.

В окнах горел свет. На подоконниках — книги, тетради, пузырек с чернилами, нотная папка, велосипедный насос. За тонкими плетеными занавесками — никого.

Художник постоял и ушел. Не решился вот так, сразу, зайти в дом, в квартиру номер два, постучать в дверь, спросить — здесь живет Ольга Павловна Платонова? Подумал — как-нибудь потом. Не сейчас.

Никита Денисович попал на окраину города, где было кафе «Поплавок». Завернул в «Поплавок» поужинать. Выбрал столик у самого барьера.

Совсем стемнело. Заблудились в темноте горные дороги. Среди скал изредка вспыхивал сторожевой прожектор, дымным лучом далеко оглядывал море. В его луч попадали спящие на воде морские утки.

В «Поплавке» играл оркестр. В оркестре выделялся аккордеон.

Никита Денисович любил его слушать: на нем играла Оля. Надевала на свои узкие покатые плечи широкие ремни аккордеона и легко держала на худеньких коленях. Аккордеон был большой, с четырьмя регистрами. Привезли его моряки в подарок Оле из-за границы.

Оля играла морские песни, придумывала и свои танцевальные напевы, переключая регистры, отчего аккордеон пел то протяжными, спокойными звуками, будто один звук вытекал из другого, то короткими, тревожными, с двойным звучанием, когда слышен низкий голос и свирельный свист. Все в порту знали босоногую девочку с большим аккордеоном.

Торопиться было некуда. Радовала близость моря. В его просторах, будто потерянные звезды, блуждали огни катеров и моторных лодок. Надвигалась полночь. Затих шум мотовозов в порту. Гасли огни на набережной, в магазинах, в домах.

Вернувшись в гостиницу, Никита Денисович, не зажигая света, принялся шагать по комнате, опять спотыкаясь об арбузы.

Звезды над горами сделались зелеными: приближался рассвет.

2

Юна ревниво относилась к памяти отца, портрет которого стоял на столе в комнате. Это был не единственный портрет: такой же висел в кают-компании «Салажонка».

Иногда «Салажонок» заходил в город. Моряки звали Юну в гости. Подплывая на катере к «Салажонку», Юна слышала команду «вахтенные на трап!». Это дежурные по кораблю матросы спешили к трапу, чтобы помочь Юне подняться на миноносец.

Юна стояла на боевой рубке, на которой стоял отец. Сжимала в руках поручни, которые сжимал отец. Видела нактоуз с магнитным компасом, ветроотвод, кнопку колокола громкого боя, лоции и вахтенный журнал. Видела зеркало в кают-компании, проклеенное бумажными полосами. Значит, была учебная стрельба и зеркало проклеили, чтобы не лопнуло при стрельбе корабельных орудий.

В вахтенный журнал изо дня в день заносилась жизнь миноносца. В сорок четвертом году в нем было записано:

«25 апреля, 16 часов 05 минут. Туман рассеивается. Видимость улучшается. На курсе зюйд, на дистанции 98 кабельтовых, показался неприятельский эсминец. Отдана боевая тревога. Идем на сближение.

16 часов 15 минут. Завязался бой с эсминцем. Штурман доложил пеленг, дистанцию, скорость и курсовой угол противника. Ведем огонь главным калибром. Противник отвечает.

16 часов 25 минут. Взрывом снаряда повреждена рубка и телефонная связь. Командир тяжело ранен в голову.

16 часов 30 минут. Командир умер. Командование принял старший лейтенант Савенков».

Ольга Павловна в дни прихода «Салажонка» бывала очень взволнованна.

Из окна табачной фабрики, где она работала, смотрела на «Салажонка» — низкого, с зачехленными пушками и пулеметами, со стремительными линиями корпуса и палубных надстроек. И обычно вечером, когда «Салажонок» отваливал от стенки, уходил из города, Юна и Ольга Павловна провожали его и до тех пор стояли на набережной, пока «Салажонок» не скрывался за горизонтом, оставив над морем темную полосу дыма.

Савенков и ныне командует кораблем. Это он передал Ольге Павловне на память кортик Платонова.

Юна начала замечать, что мама запаздывала с работы. Бывало и прежде, что мама запаздывала, приходила усталая, но спокойная и внимательная. Перевязывала у Юны смявшийся бант, поправляла плечики на сарафане, переодевалась и готовила ужин. Юна помогала: резала хлеб, доставала из шкафчика сахарницу, заварной чайник, масленку, расставляла чашки, сделанные в виде дубовых пеньков. Вместо ручек в пеньки были вколоты топорики.

А теперь, когда мама задерживалась, в ее движениях, в глазах не было прежнего спокойствия, прежней уверенности. Чем бы мама ни занималась — готовила ужин, стирала белье, убирала комнаты, — во всем была поспешность, неровность, будто мама хотела поскорее себя утомить, отвести какие-то сомнения.

Юна однажды не выдержала, поинтересовалась: все ли хорошо у мамы на фабрике? Может, опять перебой с табачным листом или на базе не отгружают тару?

— На фабрике все хорошо, — ответила мама. — А почему ты спрашиваешь?

— Так просто, — уклончиво ответила Юна.

При жизни отца часто ходили в приморский парк.

Мама обычно долго выбирала, какое надеть платье. Отец соберется и ходит по комнате, торопит маму и Юну: «Скоро экипаж будет готов? А то объявлю боевую тревогу. Две минуты на все одежки-застежки!»

Мама отвечала: «Скоро!» Юна смеялась, повторяла отцовскую поговорку: «Нас мало, но все мы в тельняшках!» Отец ласково лохматил Юнины волосы, помогал застегнуть пряжки на туфлях.

И вот как-то Юна заметила, что мама слишком долго стоит у зеркала, чего с ней давно не бывало.

С каждым днем мама делалась молчаливее. Юна что-нибудь рассказывала, она слушала, кивала, но Юне казалось, что думала о своем, беспокойном и неотступном.

Иногда ночью мама осторожно поднималась с кровати, набрасывала на плечи халат, садилась к окну и смотрела в палисадник, где стояла чугунная скамейка, цвели по весне красные каштаны.

Юна задумывалась; что произошло в жизни мамы, такое важное, такое необычайное, что заставило перемениться, вселило беспокойство?

Юна наблюдала за матерью. Ольга Павловна ощущала настороженный, выжидающий взгляд дочери, пристальное внимание. Думала, как простыми, правильными словами сказать Юне о сложном чувстве, которое возникло у нее при встрече с Никитой Денисовичем. Думала и не могла подыскать эти простые, правильные слова.

Нужна была бережность и осторожность, чтобы Юна сама убедилась, поверила, что от дружбы с Никитой Денисовичем не уйдет, не исчезнет из семьи память об отце.

Но пока ничего подобного предвидеть нельзя было. Даже наоборот: Юна все больше отгораживалась от матери, замыкалась в себе. Ольга Павловна не хотела, чтобы Никита Денисович встретился с дочерью, боялась этой встречи, откладывала ее.

…Юна сидела на ступеньках парадного, поджидала маму.

Пришли из города соседи — старшеклассница Валя и секретарша директора табачной фабрики Капитолина.

— Мать ждешь? — спросила Капитолина.

— А вам что?

— Ну, жди. — Капитолина вздохнула. — С каким-то курортником в городе гуляет. И не в первый раз.

— Врете! — вскочила со ступенек Юна, подступила к Капитолине.

— Звереныш!

— Вы всегда врете! — еще громче закричала Юна, сжимая кулаки.

— Да чего мне врать! Спроси у Вали. Костюм на нем, правда, дешевый, парусиновый.

Юна повернулась к Вале, но Валя опустила глаза, молча прошла в дом.

Когда Ольга Павловна вернулась из города, Юна встала рядом с кортиком, который положила перед портретом отца. В глазах — суровое внимание.

Ольга Павловна хотела, но не могла скрыть от дочери волнения: кортик! Они доставали его в самые трудные дни. И потом дочь… Строгие брови. Две морщинки в уголках рта. Упрямо выдвинуто плечо…

Ольга Павловна устало провела ладонями по лицу, а Юна с криком: «Капитолина про все рассказала!» — выбежала в палисадник, кинулась к скамейке.

Шумел в каштанах ночной ветер. Гремело море.

Юна прикусила губы, крепко сжала ресницы, чтобы не расплакаться.

Вдруг почувствовала — рядом кто-то осторожно сел. Она взглянула. Это была мама. Юна не выдержала, сунула голову к ней в колени и громко заплакала.

— Мама! Я не буду тебя обижать! Не буду, мама!

— Юна, доченька… Ну что ты, милая! — подняла Ольга Павловна ее лицо. — Успокойся. Ты ни в чем не виновата! Ни в чем!

— Нет, виновата! Виновата!

3

Юна не раз встречала в городе Никиту Денисовича, они были уже знакомы.

Сегодня Юна случайно встретилась с ним. Он шел один по набережной, и она шла одна.

Юна поздоровалась, хотела пройти мимо, но Никита Денисович остановил ее, спросил:

— Где тут в скалах партизанская площадка? — Потом, как бы спохватившись, сказал: — Впрочем, откуда тебе знать, — и собрался уходить.

— А зачем вам партизанская площадка? — спросила в запальчивости Юна, обиженная словами: «Откуда тебе знать».

— Хотел поглядеть. Говорят, есть еще греческая часовня, где был штаб десантников-черноморцев. А на обрыве, над морем, на братской могиле лежит якорь. Но тебе и про это, конечно, неизвестно.

— Почему неизвестно?

— Да так, мне кажется. Мальчишкам, очевидно, известно. Надо будет кого-нибудь из них взять в проводники.

— Да я, может, в двести раз лучше их все в городе знаю! — возмутилась Юна. — А вам не покажу!

— Потому что не знаешь.

— По-вашему, я хвалюсь?

— Может быть.

— Значит, не верите?

— Значит, не верю.

— Ах, не верите! Идемте, покажу!

— Ну, идем. Наверное, плутать будем.

Юна промолчала.

Молча пересекли порт, вышли на окраину города.

Юна шла впереди быстрым, сердитым шагом. Оглядывалась, проверяла — не отстает ли этот седоватый, полнеющий человек, с кепкой в руках, в мятом парусиновом пиджаке.

Он не отставал. Взбираясь на косогор, Юна едва не сорвалась на скользкой траве. Никита Денисович поспешил поддержать.

— Я сама!

Когда сквозь чащу кустов по кручам и оврагам добрались до партизанской площадки — места, где партизаны в сорок третьем году жгли костры, подавая сигналы кораблям о расположении немецких батарей, — Юна сказала:

— Вот.

Никита Денисович долго задумчиво разглядывал площадку. Достал альбом, начал стоя рисовать.

Юна отошла в сторону, села на круглом валуне, скатившемся когда-то с гор.

Потом пошли к греческой часовне, потом к братской могиле с якорем. По-прежнему молча.

Юна интереса к Никите Денисовичу и его рисункам не проявляла. Никита Денисович тоже вел себя так, вроде был занят только работой.

Когда возвратились в город, в порт, Юна сказала, что ей некогда, надо уходить.

— Жаль, очень жаль, — сказал Никита Денисович и вздохнул. — А я хотел прокатиться с тобой в море на лодке.

«А что, если согласиться? — подумала Юна. — Он художник… Пусть посмотрит, как грести надо».

И Юна сказала как можно безразличнее, что согласна прокатиться.

Лодку «соймочку» наняли в порту.

Юна уселась к веслам. Примерилась, передвинула поближе подножку, установила весла так, чтобы рукоятка левого проходила ниже рукоятки правого.

Никита Денисович устроился на корме.

Юна развернула соймочку, подтабанила и направила к выходу из бухты. Гребла старательно, изо всех сил, правильно чередуя вдох и выдох: на заносе весел — вдох, на проводке — выдох.

Миновали дамбу, под защитой которой находилась бухта, и вышли в открытое море. Грести стало сложнее: увеличилась волна. Весла у Юны срывались, брызгали или загрузали, захватывали много воды. Их трудно было протягивать.

Юна хмурилась, злилась. Пальцы и складочки на запястьях побелели, на верхней губе проступила испарина. Но продолжала грести из упрямства.

Никита Денисович сказал:

— Дай-ка, попробую.

— Попробуйте, если сумеете.

Никита Денисович сел, передвинул подножку под свой рост и начал грести замашисто, длинно, как гребут моряки. Весла не шлепали, не плескали. Соймочка рванулась, устремилась ходко вперед.

Вышли за маяк. Никита Денисович бросил весла, закурил.

Надеялся, Юна разговорится, спросит, кто он. Где жил? Что делал? И он расскажет, что тоже родился и вырос у моря, здесь вот, в этом городе. Что в юности жизнь сложилась тяжело. Был швартовщиком в порту, угольщиком, работал на плавучем кране, счищал в доках с кораблей ракушки, чинил старые паруса и канаты. Не легко далось исполнение мечты: получить образование и сделаться художником.

Юна молчала, свесилась через борт лодки, смотрела в глубину моря, где в толще воды потухало солнце.

Никита Денисович докурил папиросу. Пора возвращаться.

Обратную дорогу к берегу Юна тоже молчала. Сдали сой-мочку.

В порту у разносчика Никита Денисович купил слоистые караимские пирожки. Протянул Юне. Она взяла. Надкусив пирожок, сказала:

— А вы хорошо гребете.

— Ты тоже неплохо. Окрепнут руки — и еще лучше грести будешь.

После прогулки и караимских пирожков Юна перестала быть сдержанной. Предложила пойти в приморский парк, где была устроена лотерея.

В кассе взяли два лотерейных билета, но ничего не выиграли. Потом еще два — тоже не выиграли.

Никита Денисович захотел взять дюжину билетов, но Юна сказала — не нужно, лучше попытать счастья в тире. За удачные выстрелы дают призы. Стреляли из духовых ружей. Очень хотелось достреляться до чего-нибудь существенного, например банки с вареньем, — но не посчастливилось.

Когда настрелялись вволю, сели отдыхать у фонтана. Но долго не просидели. Юне захотелось сразиться с мальчишками в кегли.

Мальчишки попались на редкость принципиальные и горластые. Юна ссорилась с ними каждую минуту. Примириться с мальчишками удалось лишь после того, как они выпили за счет Никиты Денисовича девять стаканов газированной воды с вишневым сиропом.

В довершение скитаний по парку Юна и Никита Денисович забрели в «комнату смеха», где висели кривые зеркала.

Юну и Никиту Денисовича то вытягивало, то сплющивало. Никита Денисович набросал в альбоме такую вытянутую и сплющенную Юну.

Она поглядела и сказала:

— Похоже.

Когда уходили из парка, натолкнулись на рыбака в резиновых сапогах и в брезентовой куртке нараспашку.

Он вгляделся в Никиту Денисовича и вдруг воскликнул басом:

— Акулий Нос! Никита, ты?!

Никита Денисович тоже вгляделся в рыбака, а потом тоже воскликнул:

— Архип! Соленые Уши! — и громко хлопнул рыбака по плечу.

Рыбак тоже громко хлопнул Никиту Денисовича по плечу:

— Лет двенадцать не видались, а? Да нет, какое там — двенадцать! — И он, нахмурив жесткие, припеченные солнцем брови, начал загибать пальцы, считать. — Все пятнадцать, а? Каково! Три пятилетки! Но ты, хотя и постарел, еще кряжевик.

— Да и в тебе, — сказал Никита Денисович, — сила не откипела. Как есть — воевода.

— Не-ет! Не говори. Суставы мучают, в груди осколок гранаты торчит. Но не обо мне речь. Видел я твои книжки. Здорово море рисуешь.

— Стараюсь.

— Вот что: пошли ко мне! И не пытайся отказываться, махать руками — завтра, послезавтра, то да се.

— А я и не пытаюсь. Только вот спутница моя как? Пойдем, Юна?

— Пойдемте, — согласилась Юна. Ее заинтересовала встреча друзей, которые называли друг друга «Акулий Нос» и «Соленые Уши». Получалось, что художник был не просто художник.

Никита Денисович начал было объяснять Архипу, кто такая Юна.

— Да знаю. Олина дочка. Нынешним летом заплыла черт те куда, к дельфинам, и тонуть вздумала. Наши артельные спасли. Было такое? — обратился рыбак к Юне.

— Было.

— То-то, «было». Пороть некому. Не дуй губы-то! Я по-свойски говорю. Ну, братцы, потопали. Тут рядом. Помнишь, Никита?

— Еще бы!

Пришли во двор, огороженный пористым желтым камнем. На брусках сушилась лодка. Под ветви деревьев, отяжелевших от яблок, были подставлены весла. Загон для кур был обтянут куском рыбачьей сети.

Устроились на веранде, у кадок с вееролистными пальмами.

Архип скинул брезентовую куртку и остался в тонком бумажном свитере с подвернутыми рукавами. Руки плотные, мускулистые. Принес огромную сковородку с жареной чуларкой, лобаньей икрой и жбан с коржачным домашним пивом.

— Сам пиво варишь? — спросил Никита Денисович, тоже снимая свой парусиновый пиджак.

— Сам. У меня так: коли выйдет — будет пиво, а не выйдет — будет квас.

Друзья разговаривали, время от времени наполняя из жбана большие глиняные кружки — братины. Юна занялась журналами «Крокодил», которые ей дал Архип. До нее долетали обрывки разговора.

— Хватит по свету мыкаться. Поселился бы здесь, на родине.

— Может, и поселюсь, — как-то задумчиво отвечал Никита Денисович.

— И рисуй море натуральное зимой и летом. А то, хочешь, определяйся в моряки — будем, как в старину, вместе плавать. Это не помешает рисованию?

— Конечно, не помешает.

— Я от ребят слышал — у тебя контузия была?

— Да, была.

— Ну, а как теперь?

— Ничего. Отлежался.

— Знаешь, братва помнит тебя. А грузовой «Артанакс» не забыл?

— Как же! Я на нем кочегаром плавал.

— Коптит, старина, гребет еще. Да, про Степку Крюкова слышал?

— Нет… А что?

— Погиб. Гитлеровцы расстреляли. И Гусейн погиб. Торпедным катером командовал. На мине подорвался.

Друзья помолчали, закурили. Потом опять начали вспоминать названия кораблей, шаланд, баркасов, фамилии капитанов, штурманов, грузчиков.

Когда Никита Денисович и Юна ушли от Архипа, уже смеркалось. Архип подарил Юне засушенную морскую звезду «солнце» и плавник морской собаки катрана.

— Ну вот, Юна, — сказал Никита Денисович. — Иди домой. Пора отдыхать, уроки делать, а я побреду в гостиницу. Нагулялись сегодня досыта. Как, а?

— Да, — не сразу ответила Юна и вдруг взяла Никиту Денисовича за руку, посмотрела в лицо. — Пойдемте к нам. Я вам на аккордеоне поиграю. Вы любите аккордеон?

— Люблю.

— И я тоже. Пойдемте!

Никита Денисович помедлил, потом сказал:.

— Хорошо, пойдем.

Вечером, когда вернулась с работы Ольга Павловна, она увидела: в палисаднике на чугунной скамейке у красных каштанов сидели Юна и Никита Денисович.

Юна держала на коленях аккордеон, играла. Изредка тянула шею, заглядывала под пальцы правой руки, отыскивала кнопку основного баса. Кнопка эта была с углублением, и Юна называла ее «кнопка с ямочкой на щеке».

Ольга Павловна осторожно присела рядом.

Content

Михаил Коршунов
Красные каштаны