Нил Олсон

«Икона»

— Икона повсюду сеет смерть, — прошептал отец Иоанн. — Мы уже не знаем, как обращаться с предметом такой ценности… Она подавляет нас, овладевает нами, сводит с ума страстным желанием обладать ею.

Он снова заговорил благоговейным тоном. Казалось, два человека сосуществовали в нем: мирянин и истово верующий, и эти две ипостаси менялись с пугающей быстротой. Мэтью вдруг показалось, что священник слегка не в себе.

— Я слышал голоса.

— Скажите мне, отец. Что говорили голоса?

— Что битва не закончена, что убийства не прекратятся, пока существует икона. Она была создана для другого времени и не подходит для нашего, сила ее слишком велика для нынешнего безбожного мира. Она должна быть возвращена тем, кто породил ее.

— Вы хотите сказать, что она должна быть уничтожена? — спросил Мэтью.

— Да.

Посвящается Каролине

Благодарности

Мой агент, Слоан Харрис, проявлял бесконечное терпение, читая ранние варианты данной работы, и явил собой воплощение упорства и добродушного юмора. Дэн Конэуэй, мой редактор, не оставил без внимания ни одну строчку, стремясь сделать роман таким, каким он стал, и обнаружив талант рассказчика, которому позавидовал бы любой писатель. Джил Шварцман, Кристин Вентри и Лиз Фаррелл — все эти люди сделали значительно больше, чем предусматривали их обязанности.

Среди тех, чьи советы оказались для меня бесценными, — Катарин Клувериус, Джесс Доррис, Джейк Морриссей, Мэри-Энн Нейплс, Марша Олсон, Роуз Олсон, Ольга Везерис. Я благодарен Камерону Олсону за предоставление информации по военной истории, Шону Хемингуэю — за рассказ о закулисной жизни музея «Метрополитен». На написание этого романа меня вдохновили прежде всего воспоминания Василия Андреополуса о днях немецкой оккупации его родной деревни в Козани. Поддержка всей моей семьи, включая Брада, Лауру и Большого Нейла, придавала мне веру в собственные силы.

Я нахожусь в долгу перед многочисленными авторами, включая Хелен С. Эванс, Дэна Хофштадтера, Джона Лоудена, Джона Джулиуса Норвича, Дэвида Талбота Райса, Стивена Ранчмэна, С.М. Вудхауза и особенно Марка Мазовера.

Любые ошибки или отступления от исторических фактов в целях придания повествованию драматического эффекта остаются на моей совести.

Величайшая признательность и огромная любовь Каролине Саттон, которая была моим первым читателем, редактором, придумывала имена и эпизоды, юмористические эффекты — и которая каждое утро поднимала меня в шесть часов.

* * *

Лето, 1944 год.

Эпирос, Греция.

С вершины высокого холма Адельфос, поверх терзаемых ветром кедров, за которыми прятались пещеры, он видел выраставший серым облаком хребет Пиндос на востоке, коричневую гряду, тянувшуюся к Конице и албанской границе на севере, и представлял себе блики солнца, отраженного водами Ионического моря, на западе. Ниже круто уходили вниз зеленые лощины и разбросанные среди скал деревни, отмеченные высокими каменными башнями церквей. Сюда, на эту гору, капитан Элиас часто приходил ребенком. Он представлял себе жизнь, протекавшую за этими горными стенами: южнее, в Афинах, или за океаном, в Америке, куда уехал его дядя. В своем воображении он становился солдатом, доктором, странствующим музыкантом, шпионом — не важно кем, главное было то, что он уедет отсюда. И не было ни одной игры, в которой он возвращался бы назад, — человек, за которым охотились в его собственной стране.

Было уже за полночь, когда отец Микалис пришел в пещеру Константина. Несмотря на то, что в последнее время он появлялся у партизан нечасто, он знал, где их найти. Элиас, в эти дни почти не спавший, подозвал молодого священника к себе, в колокол света от зажженного фонаря. Несколько недель назад капитан предупредил отца Микалиса, что немцы следят за ним. Поэтому нынешний приход священника мог быть вызван только настоятельной необходимостью.

— Благослови нас, отец.

Грязные руки осторожно тянулись к скользящей мимо рясе, ловили ее, как будто люди пытались получить прощение за то, что уже сделали и что еще сделают — и с немцами, и со своими соотечественниками. «Как дети», — думал Элиас, наблюдая за ними. Жестокие, готовые к убийству, теперь, в присутствии строгого священника, они стали кроткими и послушными. Словно не молодой священнослужитель стоял перед ними, а сам Бог, — для некоторых из них это была первая встреча с Великим и Всемогущим за последние несколько месяцев. Мрак, царивший в пещере, усиливал божественность обстановки. Элиас не разобрал благословения, произнесенного шепотом, и это его вполне устраивало. Он единственный не был удивлен приходом священника.

— Добро пожаловать, отец, — произнес капитан, когда красивое удлиненное лицо Микалиса появилось из темноты. — Проповедь пришел прочитать или так, выпить?

— Не до шуток. У меня есть новости.

Элиас заметил, что тяжесть всего пережитого за последние три года оставила свой след на лице священника. В Микалисе всегда было что-то потустороннее, какая-то отстраненность от мирской суеты, дух древности, зажигавшийся иногда в его темных глазах. Элиас замечал это, еще когда они были детьми. И все-таки в них светилась пылкость, свойственная молодости, сознание важности собственной миссии. Микалису довелось не только стать свидетелем жестокостей и зверств, но и отпускать грехи, прощать эту самую жестокость и зверства. И он никогда не терял надежды. Капитан понимал, что это требовало определенной силы — силы, которой не было у него самого. Ни разу не прошел Микалис через это испытание — своими руками лишить жизни человеческое существо. Безусловно, в этом-то и была вся разница между ними. Каждый священник должен хотя бы один раз убить. А иначе что он сможет понять?

— Выкладывай свою новость, — наконец произнес Элиас.

— Завтра немцы сожгут деревню.

В темноте послышались проклятия Спиро, остальные молчали.

Капитан обдумывал ответ. Ему необходимо было показать, что он отнесся к сообщению со всей серьезностью, в то же время приходилось действовать осторожно — так, чтобы Микалис продолжал говорить. А кроме того, надо было просто задержать его здесь подольше.

— Кто тебе сказал?

— Какая разница кто? Важнее — что делать?

— Разница большая. Кому-то я бы поверил, кому-то — нет.

— Четыре грузовика с солдатами прибыли несколько часов назад. Вы наверняка их видели.

— Видели.

— Сорок — пятьдесят человек. У них какое-то задание.

— Может, нас ищут? — предположил кто-то.

— Нет, — ответил Элиас. — Их слишком мало для этого. Они теперь меньше чем с батальоном горы не прочесывают.

— Это с тех пор как мы взорвали топливный склад, — добавил Спиро.

— И вы гордитесь этой вылазкой? — спросил священник. — На следующий день после этого они расстреляли сорок три человека на площади Празинохорион.

— Я знаю, — ответил капитан.

— Сорок греков за одного убитого немца. По-вашему, это справедливая плата?

— Один немец и хранилище горючего. Нашей целью было топливо. Я бы не стал никого убивать, если бы можно было без этого обойтись. Но худшее еще впереди. На Пелопоннесе начались нападения на вооруженные конвои — прямо средь бела дня. Они убивают десятки немцев.

Элиас не мог скрыть зависти. Эх, ему бы столько же людей и оружия, сколько у партизан-коммунистов, — тогда не пришлось бы участвовать в грязных играх, затеянных его командирами.

— Уверен, что ваши английские друзья довольны этими вылазками, — язвительно заметил священник. — Но при этом гибнут ни в чем не повинные люди.

— Война, Микалис, — это война. Многие еще погибнут.

— Многие погибнут уже завтра, если вы не вмешаетесь. Старики будут защищать свои дома.

— Это было бы глупо, — резко ответил Элиас. — Слушай, ты не понимаешь. Они будут жечь деревни, они сожгут все — и не важно, будем мы сопротивляться или опустим руки. Это будет продолжаться, пока они не уйдут отсюда. А уйдут они не скоро.

— Это тебе англичане сказали?

— Это то, что есть на самом деле. Мы не проводили никаких операций вблизи деревни. У них нет никаких причин ее сжигать. Иначе они бы это уже сделали.

Они в упор смотрели друг на друга, эти юноши, не достигшие еще и двадцати пяти, но вынужденные исполнять роль, которая по силам только зрелым и опытным. Микалис вернулся из семинарии три года назад, за несколько дней до прихода немцев, чтобы помочь заболевшему отцу Пантелису. Через полгода, похоронив старого священника, он взял на себя его обязанности. Вызванная войной неразбериха не позволила епископу назначить нового священника, и выросший в деревне Катарини Микалис стал духовным пастырем всего в двадцать один год. Когда началась война, Элиас учился в военной академии. Он был рекогносцировщиком, когда греческая армия наголову разбила итальянцев, но вернулся в Афины после того, как немцы провели стремительную наступательную операцию «Марита», в результате которой греки были в считанные дни окружены и разбиты. И пока правительство спешно сворачивалось, чтобы укрыться на Крите, он устремился на север, чтобы здесь, в горах, организовать сопротивление. «Старики слабы, — сказала ему его бабка еще тогда, в Афинах. — Все лучшие люди уже в могиле».

— В деревне голодают, — настойчиво продолжал священник.

— Я знаю и об этом.

— Конечно, ты знаешь — это ведь твои люди забрали все. Жители деревни отдали тебе свое продовольствие, своих сыновей, свои жизни. Что ты сможешь сделать для них?

— Воспользоваться их жертвами так, чтобы они не оказались напрасными.

— Это значит, что ты ничего не можешь.

— У меня только двадцать человек.

— Где же остальные? К вам ушла вся молодежь из четырех деревень, просто ради еды. У тебя должно быть вдвое больше.

— Они на операции.

— Без тебя?

— Кто тебе сказал, что немцы собираются сжечь деревню?

Священник раздраженно покачал головой:

— Тебя волнует только имя. Если этот человек ошибается, ты расстреляешь его как паникера. Если окажется прав, расстреляешь за сотрудничество с немцами. И в обоих случаях не предпримешь никаких действий.

То, что правда была куда страшнее, чем обвинения священника, не смягчило обжигающей силы его слов. До того как Элиас возглавил свой разношерстный отряд, представлявший собой смесь республиканцев, фермеров-роялистов и бывших солдат, эти люди боролись скорее с местными отрядами партизан-коммунистов, чем с немцами. Только усилиями британских коммандос удалось кое-как примирить враждующие группировки и направить их действия в разумное русло. Несмотря на глубокую подозрительность по отношению к иностранцам и затаенный стыд, вызванный необходимостью подчиняться их указаниям, Элиас не мог не признать, что многому научился у англичан. Как установить взрывное устройство, как беззвучно убрать человека, как работать бок о бок с людьми, которые завтра могут оказаться твоими врагами. Наверное, некоторые уроки он усвоил слишком хорошо. Он видел, насколько сильнее и лучше были организованы коммунисты: итальянцы уже капитулировали, отступление немцев оставалось только вопросом времени. Он уже не мог игнорировать предупреждений руководства о том, где на самом деле таится реальная угроза для страны. Этим и объяснялись его неловкие увертки и отговорки.

— Капитан, — донесся снаружи голос Косты. В нем слышались тревожные нотки. Элиас, Микалис и несколько бойцов в темноте направились ко входу, по пути захватив свои старые, побитые винтовки. — Лефтерис что-то заметил там, наверху.

Вход в пещеру прикрывали невысокие кедры, но с выступа над ней открывался вид на всю долину. Лефтерис схватил подошедшего капитана за рукав и указал на небольшой холм в миле от них. Элиас узнал черный силуэт стоявшей на холме церкви, выделявшийся на фоне сине-фиолетового неба, а потом заметил мерцающие внизу беспорядочные отсветы. Через витражные окна церкви были видны языки пламени. Что-то случилось.

— Похоже, они начали раньше, — сказал Коста, — и с вашей церкви, отец.

— Успокойся, придурок, — ответил ему Спиро.

Микалис рванулся, чтобы бежать вниз по склону, но Элиас схватил его за плечо.

— Это бесполезно. Все будет охвачено огнем еще до того, как ты добежишь.

— Пресвятая Богородица, — прошептал Микалис, и несколько человек в темноте перекрестились. Большинство из них не знали, что их защитница все еще находилась в церкви, спрятанная за фальшивой стеной. Элиас представил себе отблески свечей на позолоте, печальные черные глаза, прожигающие насквозь стоящего перед ней человека, увидел церковь, заполненную сильными, циничными людьми, в почтительном молчании упавшими на колени. Даже Змей был загипнотизирован ее красотой. Благоговение перед иконой могло расстроить его планы.

— Где она? — спросил Лефтерис. — Кто-нибудь из тех, что внизу, сможет ее спасти?

— Нет, никто не знает, где она спрятана.

— Что же нам делать?

— Оставьте все как есть, — произнес капитан, но теперь все заговорили одновременно. Пожар не был предусмотрен планом, но им можно было бы объяснить исчезновение иконы, если, конечно, Принц успеет ее вытащить.

— Послушайте, — вмешался Микалис. — Даже если мы не погасим пламя, я хотя бы смогу спасти Пресвятую Богородицу. Пустите меня.

— Мы все пойдем, — сказал Спиро.

— Нет, — скомандовал Элиас. Он почувствовал, что никто не обратил внимания на его слова. Его люди редко не подчинялись приказам и никогда не спорили с ним, но сейчас он столкнулся с силой иного рода и вполне мог потерять над ними контроль. Кроме того, что-то пошло не так, и он должен был понять, как исправить ситуацию.

Элиас взял священника за плечи и подтолкнул его к Лефтерису.

— Никуда его не пускай, — сказал он часовому. — Коста, Спиро, пошли со мной.

— Но как мы найдем Богородицу без него?

— Я знаю, где она.

Пока они спускались по труднопроходимому склону, до них все еще долетали возражения священника; затем его голос затих. Деревья вырастали перед ними и исчезали в темноте; они преодолели низкую каменную ограду. Между пещерой и церковью не было тропинки, но люди легко находили дорогу даже в безлунную ночь. У себя за спиной Элиас слышал тяжелые шаги старого Спиро, но поступь Косты было невозможно различить, хоть он и находился всего в нескольких ярдах. Все считали, что Элиас рехнулся, взяв в отряд Косту, но ему-то было виднее. Мало кого удавалось обучить бесшумно двигаться, передавать сложные сообщения с помощью условных сигналов, убивать не колеблясь. Элиасу было странно, что он стал учителем, сам едва овладев этими навыками, но Коста был способный ученик. Почему-то именно парии всегда оказываются лучшими.

Стаматис Маврудас был крупнейшим торговцем в Катарини и дельцом черного рынка. Его подозревали в сотрудничестве с немцами. Поэтому Коста, его сын, не пользовался доверием, хоть его и терпели за присущее ему чувство юмора. Для Элиаса это ровным счетом ничего не значило: организация повстанческого движения требовала компромиссов. Юноша вскоре привязался к нему, тем более что его родной отец почти отрекся от него: глупо идти в партизаны, если на войне можно заработать неплохие деньги. Сейчас Косту и Элиаса уже почти невозможно было увидеть врозь. Отвергнутый семьей, не имеющий друзей, Коста казался равнодушным к смерти товарищей и слишком готовым убивать, когда того требовала ситуация. И в то же время он был дисциплинирован, мог выполнять труднейшие задания оперативно и хладнокровно. Элиасу хватило бы десятка таких бойцов, как Коста.

Довольно быстро они поднялись по склону небольшого холма, на котором стояла церковь, и на четвереньках поползли к северной стене церковного дворика. Старинное каменное здание горело изнутри. Языки пламени яростно бились о закопченные витражи. Слышался треск горящего дерева, в холодном воздухе разносился запах гари. Во дворе, застегивая на ходу каски и передергивая затворы винтовок, суетилось около дюжины немецких солдат; похоже, они появились за несколько минут до партизан и пока еще не подозревали об их присутствии. Офицер поспешно удалялся от входа в церковь; изнутри валили клубы дыма. «Наверное, Мюллер из СС», — подумал Элиас, но изменчивые отблески огня не давали рассмотреть лицо немецкого офицера. Руки того были свободны, из церкви он ничего не выносил. Может, явился слишком поздно?

Капитан беззвучно выругался. Весь план пошел насмарку. Правда, он и с самого-то начала был негодный. Проклятый Змей — втянул его в эту затею.

— Спиро, проверь, свободен ли вход в склеп.

Старый солдат растворился в пространстве.

Теперь немецкий офицер — это был действительно Мюллер, или Принц, как его называли, — уходил, огибая южную стену церкви. Вслед за ним шли солдаты. Взгляды капитана и Косты встретились, и последний быстро отвел глаза. Было ли ему стыдно за своего командира, стыдно за самого себя? Кроме Змея и Мюллера, только Коста был посвящен в план капитана. Через него стороны поддерживали связь, когда Элиасу приходилось отлучаться. Не оказалась ли эта тайна слишком тяжелым бременем для него?

Позади них, внизу, послышался хруст ломающихся веток, и оба вскинули винтовки.

— Погоди, — сказал капитан.

Из-за деревьев появился Микалис и, не пригибаясь, побежал вверх по склону. За ним следовал Лефтерис. Коста скользнул вниз и рывком увлек священника на землю.

— Извините, что так получилось, — прошептал Лефтерис, не поднимая глаз на капитана. — Он сказал, что проклянет меня, если я его не пущу.

Элиас решил не тратить времени на выволочку подчиненному, лишь жестко посмотрел на священника:

— Угрожаешь проклясть, чтобы добиться своего. Ты удивляешь меня, отец.

— Брат, мне надо попасть в церковь.

— Ты видишь тех солдат?

— Они не станут стрелять в меня.

— Вход в церковь объят огнем. Ты не сможешь проникнуть внутрь.

— Тогда давайте попробуем с тыла. Или через склеп.

Как будто в ответ на слова священника за плечом капитана возник Спиро:

— Через склеп не получится. С той стороны слишком много немцев.

— Тогда с тыла, — настаивал Микалис. — Они не заметят нас за деревьями.

Люди рвались в церковь — и капитану нечем было оправдать свое бездействие. Кроме того, он не мог выпустить непокорного священника из поля зрения.

— Будь рядом со мной. Держись слева от меня и вперед не лезь, понял?

— Да.

Пройдя за деревьями немного на север, они подошли к тыльной стороне каменного здания. Там, невидимый в темноте, находился отдельный вход для служителей церкви. Пожар начался в передней части здания, но через высокие окна им было видно, что огонь уже охватил большую часть помещения.

— Поздно, — печально произнес Лефтерис.

— Нет! — Священник попытался протиснуться вперед капитана, но тот удержал его.

— Лефтерис прав.

— Я должен хотя бы попытаться. Икона…

— Это всего лишь крашеный кусок дерева. Забудь о ней.

Продолговатое лицо священника как будто нацелилось на Элиаса.

— Ты не прав. Все совсем не так, как тебе кажется.

— А как же?

— Но даже если ты прав, вера наполняет материальные объекты высшей силой. Богородица исцеляла страждущих веками; для этих людей икона означает очень многое.

Капитан не сразу нашелся что ответить. Ему всегда казалось, что в чудодействующую силу иконы могут верить только старухи; его отец всегда относился к таким вещам с насмешкой, как, впрочем, и к религии вообще. Местная детвора, когда подрастет, тоже отвергнет религию. Элиас не был коммунистом, но он принадлежал к тому миру, в котором наука стояла над предрассудками, где люди в своих поступках руководствовались отнюдь не верой в Богородицу. Это восприятие жизни привили ему Афины, но, возможно, он пробыл там слишком долго? Или возвращение сюда было ошибкой? Его молодые бойцы доверяли священнику еще меньше, чем он сам, но в моменты наивысшей опасности они обращались не друг к другу, как делали их братья-коммунисты, но к Богу, к Панагии, Пресвятой Богородице. Почему? Ведь священники и старухи не имели на них никакого влияния, так откуда же бралась вера? И где обрел ее Микалис? Ведь его отец был абсолютный безбожник. И как теперь Элиасу, сотворив такое, взглянуть в глаза истинно верующим?

— Слушайте.

Но сказать ему было нечего. В любом случае его слова не нашли бы отклика. И в этот момент капитан заметил в дальней части двора тени, двигавшиеся среди могил. Это были Мюллер и несколько солдат, искавшие вход с тыльной части здания. Они проделали уже значительный путь вокруг здания и через мгновение должны были столкнуться с партизанами. Отвлекшись, Элиас чуть-чуть разжал пальцы. Этого было достаточно. Священник вырвался из его рук, перескочил через разбитую стену и помчался к темному порталу. Капитан замер, не в силах кричать. Видимо, немцы узнали черную рясу и не открыли огонь, но один из солдат метнулся наперерез священнику, чтобы перехватить его.

— Стой, стой!

Слева от капитана грохнул выстрел — это был старый «манлихер» Спиро, — и солдат, тяжело осев, распластался на земле. Мгновение спустя выстрелы послышались с противоположной стороны; пули, отскакивая, крошили каменную стену, и партизанам пришлось пригнуться: немцы пытались найти прикрывавших. Микалис споткнулся об упавшего солдата, но восстановил равновесие и исчез в проеме двери.

Элиас, очнувшийся после начала боя, снова обрел голос и приказал своим людям рассыпаться вдоль стены и стрелять так часто, как позволяли их винтовки. Точность не имела значения. Кресты и узкие надгробия не могли защитить немцев. Их единственным спасением был угол здания. А поскольку с этой позиции могли вести огонь только один или два человека одновременно, все остальные представляли собой легкую мишень для партизан, что позволяло не обнаруживать скромную численность группы. Через несколько минут, когда сюда доберется немецкое подкрепление, они окажутся вчетвером против пятидесяти фашистов, но оставалась надежда, что священник выйдет до того, как это случится.

И вот вторая фигура перемахнула через стену и метнулась к двери. Элиас увидел черную рубашку и шарф; человек бежал быстро, низко нагнувшись. Коста. Что этот парень задумал? Он не питал особой любви ни к священникам, ни к иконам, но, как бы там ни было, уже был там, уже начал действовать. Капитан отшвырнул свой «энфилд» — времени на перезарядку не было, — выхватил пистолет и стал вслепую палить по теням, не жалея драгоценных патронов. Спиро и Лефтерис тоже прикрыли Косту, и тот вбежал в церковь.

Капитан Элиас присел, чтобы перезарядить раскалившийся пистолет и обдумать ситуацию. Если сейчас ничего не предпринять, дело может обернуться скверно. Спиро не должен был стрелять, но он, видимо, боялся за Микалиса. Убитый немец дорого обойдется деревне, если Элиас не уладит все с Мюллером. С тем самым Мюллером, с которым он сейчас перестреливается. Да, не лучшая отправная точка для переговоров. Да черт с ним со всем. Когда вернутся его люди, которые сейчас под руководством Змея забирают оружие, он пошлет к черту весь этот грязный план и убьет столько немцев, сколько сможет убить. Да, это была глупая затея, и виноват в этом был он сам.

Ну, ничего. Из леса к северу от них, почти за их спинами, он различил скрип винтовочных ремней. На тропинке перед церковью послышался топот. Их окружат через несколько минут.

— Отступаем.

Он пробрался вдоль стены к Лефтерису и Спиро. Те не послушались его приказа, и он, рывком задрав стволы их винтовок вверх, с силой подтолкнул их по направлению к лесу.

— Отходим, черт возьми. Не к пещере, к старому монастырю.

Люди нехотя подчинились и исчезли за деревьями, оставив его одного. Пробежав назад вдоль стены, Элиас перелез через нее к передней части здания, где, как ему казалось, он был менее заметен. Неожиданно со стороны кладбища ударила автоматная очередь, поливая свинцом то место, где еще полминуты назад находился Элиас и его люди. На животе он подполз к церковной ограде и заглянул за нее. Высокие окна с цветными стеклами уже потрескивали от рвавшегося наружу раскаленного воздуха. Прижав к лицу шарф, Элиас пытался рассмотреть, что происходит внутри. В передней части здания пожар, истребив все на своем пути, уже угасал, но в тыльной части еще полыхал в полную силу. Алтарь и древний иконостас были скрыты завесой дыма. Остовы древних деревянных скамей темнели в языках пламени, наверху лопалась черепица. Церковь была старая, а большая часть утвари была еще на несколько веков старше самой церкви, и даже не верующего в Бога капитана охватило чувство потери. Элиас не видел того места, где была спрятана икона. Людей поблизости не было. Он снова присел. Позади, в лесу, слышались голоса и шум шагов; яростно раскачивался фонарь. Немцы вот-вот достигнут вершины холма — и за оградой церковного кладбища обнаружат только своих товарищей. При удачном стечении обстоятельств они еще и перестреляют друг друга. Элиас упал на живот и пополз к фронтальной части здания.

Несколько немцев, остававшихся во дворе церкви, уже ушли — видимо, примкнули к окружавшим. Значит, выход через переднюю дверь свободен — при условии, что находящийся внутри человек мог пробиться туда сквозь пламя. И все же проход через склеп казался наиболее безопасным. Держась подальше от немцев, капитан снова нырнул в лесок, где быстро спрятал винтовку и патронташ в расщелину дерева и засунул пистолет под жилетку. При дневном свете наметанный глаз легко определил бы в нем партизана, но ему могло и повезти. Он должен проникнуть в деревню. Элиас представил ужасные события, которые могут произойти ночью. Он должен побывать в трех местах, отыскать четырех человек и получить ответы на несколько непростых вопросов. После этого надо будет уладить дела с Принцем.

К утру многое станет ясно, хотя некоторые вопросы так и останутся без ответа. Шестью неделями позже деревня Катарини будет дотла сожжена отступающими немцами.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Весна, 2000 год.

Нью-Йорк.

Яркая синева неба, раздражавшая его несколько дней, сменилась свинцовой тяжестью и шумом дождя во дворе. Он все еще видел очертания вздымавшегося коричневого остова — тыльную часть старого отеля, но угасающее зрение уже не в силах было различить мокрые листья и тяжелые ветки гигантского платана. Сиделка постоянно уверяла его, что платан там, на месте, и он верил ей. В конце концов, дерево росло здесь вот уже больше сорока лет, посаженное задолго до того, как он обосновался в этой населенной призраками меблированной квартире. Оно будет расти и после того, как он покинет эту землю. Ну что ж, это обнадеживало.

Он теперь ощущал благодарность за самые простые вещи, которые все еще продолжали существовать в этом безалаберном городе. Им нет необходимости существовать вечно. Еще несколько лет, а может, и меньше, — и достаточно. Но лучше не думать об этом, как постоянно повторяла его внучка. Как глупо. Это было единственное, о чем он мог думать; это было единственное, о чем стоило думать. С ним уже не было его жены и сына — они опередили его. Он не разговаривал ни с кем, кроме сиделки и внучки, если та находила для этого время в перерывах между поездками в Лондон или Калифорнию, где тратила его деньги. Он представлял, как она внимательно смотрит на стены в какой-нибудь галерее вроде Санта-Моники, задумчиво расхаживает по комнате или принимает поспешное решение, о котором потом будет жалеть. Уже готовят к упаковке полотна Хокни или Тибо или еще каких-нибудь новых, менее талантливых художников, которых она только что для себя открыла. Ужасно. Ну почему она, унаследовав его пристрастия, не унаследовала его вкус? И куда она только девает все эти картины. Наверное, ни в одной из ее квартир уже не осталось свободных стен. Не развесила ли она их у него, пользуясь его слепотой? Нет, она не могла настолько его не любить. И все-таки он спрашивал об этом сиделку. И конечно же, он никогда не узнает, говорила ли та ему правду. В конце концов, воровала же она у него книги. Ну да ладно, пусть пользуется.

Книги были его страстью еще с детства. Они были его первой и, как он теперь понимал, значительно более сильной любовью, чем живопись, которая стала для него печальной одержимостью, ярким пламенем, сжигавшим его в середине жизни. Книги никогда не приносили ему разочарования. Он не стремился заполучить первые издания, хотя и их было немало в его библиотеке. Он не пытался сохранить их девственную чистоту, не относился к ним как к предмету искусства. Книги существовали для того, чтобы их читать, и не просто читать, а перечитывать еще и еще раз. Большинство его книг прожили долгую жизнь и были изрядно потрепаны — свидетельство того, что читали их не один раз. Он нуждался в том, что в них скрывалось. И дело не столько в знании или мудрости — каждый дурак ищет мудрость в книгах. Боже мой, какой идиотизм! Сюжеты, жизненный хаос, который вдруг превращался в гармонию, — вот что любил он в них. «Вранье», — отзывался о романах, которые он читал мальчишкой, его отец. Да, но какое красивое вранье, какое полезное вранье среди жесткой, трудной, обличительной правды. Даже биографии, воспоминания и очерки — Босуэлл, Августин, Монтень — все вранье.

Но какое это имело значение? Все равно они несли в себе отзвук реальной жизни.

Не потому ли шестьдесят или семьдесят лет назад он обратился к живописи, ожидая найти в ней то же? Он уже не помнил точно, но, наверное, это было так. И постепенно ценности, диктуемые окружавшим его миром, людьми, такими как его отец, — полученное по наследству или самостоятельно накопленное богатство, — затуманили его разум. Он втянулся в эту игру приобретательства, стал настоящим мастером, перестав задумываться о ее изначальной цели. В клубах Цюриха или здесь, в Нью-Йорке, он рассказывал и пересказывал многочисленные истории своих побед — удачное приобретение полотна там-то или выхватывание его из-под носа того-то, и часто его поверженные соперники сидели с ним за одним столом и от души смеялись над этими рассказами. Подумать только, дилетант, банкир, а сумел обскакать самых опытных дилеров. И солью этих историй всегда были не полотна, а сама сделка.

Хотя, конечно, это было неправильно. Это было упрощением. Клубные разговоры никак не передавали его внутренних ощущений. Он любил свои полотна, да, любил. Ничем иным нельзя было объяснить его выбор. Его решениями руководила любовь, а не жадность. Это было единственным логичным объяснением. Это было его единственной надеждой на прощение — то, что им двигала любовь.

Он нажал на кнопку в ручке кресла и услышал, как внизу, в комнате сиделки, зазвонил звонок. Могла хотя бы сказать ему, какие книги брала, — но тогда это означало бы признание. Как бы дать ей понять, что он не против? Он мог бы даже посоветовать книги, соответствующие ее ограниченным познаниям. Конечно, если она читает их сама или дает друзьям. Боже, а что, если она их продает? Это было бы мерзко. Нет, если она их продает, этому надо положить конец.

Книги. Он уже не мог читать даже крупный шрифт. Иногда внучка читала ему вслух, в основном стихи. У нее была своеобразная манера чтения, но он наслаждался уже самим звуком ее голоса — что бы она ни произносила. В последние дни он чувствовал, что во время чтения она думает о своем: случалось, он просил ее перечитать тот или иной абзац, и она не сразу находила его. Он предложил ей прекратить чтения. Она пыталась возражать, но в ее голосе он услышал облегчение. В любом случае сейчас он уже редко ее видел. Что-то в ней изменилось: она уже не была той, прежней девочкой. Сиделка никак не годилась в чтецы: ее могла увлечь только Библия. Он попытался было прослушивать записи на кассетах, но это было ужасно: актеры читали настолько манерно, что порой невозможно было ничего понять. Итак, все. Жизнь без книг. Это было тяжелейшим ударом для него — вторым после смерти сына. Как ему казалось, смертельным ударом. А внучка еще удивляется, что он думает о смерти! А что ему остается?

Он снова нажал кнопку звонка, но женщина уже стояла перед ним, ее темный силуэт вырисовывался на фоне окна.

— Я здесь, мистер Кесслер.

— Я вижу.

Сколько она простояла там, следя за ним? Или, еще хуже, читая по губам? У него появилась привычка бормотать свои мысли вслух — так, во всяком случае, ему говорили некоторые.

— Вы не хотите поесть? Вы сегодня еще ничего не ели.

Опять эта еда. Он знал, что без ее напоминаний забудет о многих важных вещах, и все-таки эти причитания его раздражали. Он должен перехватить инициативу в разговоре, иначе придется выслушивать нескончаемую череду вопросов о меню, пищеварении и гигиене. Но он не мог вытащить из памяти ее имя, расплывшееся неопределенным пятном.

— Попросить Андре приготовить вам что-нибудь? Овсянку или сандвич?

— Диана. — Ага, вот оно. Как у богини-охотницы или покойной принцессы. Надо будет и в мыслях называть ее по имени, а не полагаться на ленивые заменители типа «сиделка». — Диана, я хочу в часовню.

Он проигнорировал ее вздох. Ее эмоции не трогали его; он знал, чего хотел. Он нуждался в размышлениях, а не в еде. В конце концов она у него работает, черт побери. Он спокойно сидел, не повторяя своей просьбы, чтобы не дать ей возможность услышать в его тоне отчаяние. Наконец она встала за креслом, и они двинулись. Теоретически он мог сделать это и сам. Кресло было снабжено мотором, а в доме давно установлен лифт. Он приказал установить его после того, как упал с узкой лестницы. Однако с тех пор, как ему стало отказывать зрение, даже простое передвижение по комнате стало рискованным из-за столкновений с мебелью; кроме того, его ужасала мысль, что в лифте может наступить спазм, и тогда, никого не дозвавшись, он умрет один в этом узком металлическом гробу. И его еще долго не найдут.

Двери лифта сомкнулись, и Кесслер вцепился в подлокотники. Он так и не смог привыкнуть к этому новомодному приспособлению, но оно позволяло ему передвигаться по дому, а не оставаться в заточении на одном этаже со всеми вытекающими отсюда ограничениями для разума и духа. Честно говоря, он редко испытывал желание вылезти из постели, но что-то заставляло его двигаться, чувствовать землю, вдыхать свежий воздух. Иногда он даже выбирался в парк, если ему удавалось уговорить пойти с ним внучку — нет, давай называй ее по имени. Кристиана. Школьные подружки называли ее Крис. Такое мягкое, вкрадчивое американское имя. Для него она была Ана. До смерти Ричарда они были очень близки. Она часто навещала его, сопровождала в ежедневных прогулках — до нее он никого не удостаивал такой чести. Они ходили по музеям и выставкам, беседовали об искусстве, немецком экспрессионизме, сюрреализме. Все вызывало у нее любопытство.

А затем появились эти газетные статьи о нечистоплотных сделках во время войны. Конечно, его имя напрямую не упоминалось, только название банка, но в банке он был отнюдь не последним человеком. У членов семьи возникли неловкие вопросы. Они никогда не задавались вслух, но постоянно ощущались. А потом — его первая серьезная болезнь, командировка сына, закончившаяся его гибелью. После этого мать запретила Ане навещать его. Никто никогда не говорил ему об этом, но он все прекрасно знал. Жена Ричарда ненавидела его, считала его виновником смерти мужа. Он и сам винил себя в гибели сына. Окончив школу, Ана снова нашла его, и они провели вместе несколько чудесных лет. В последний раз, когда они вместе ездили в Лондон, он познакомил ее с дилерами и владельцами картинных галерей, закупил полотна для ее растущей коллекции. Где-то между его первым инсультом и ее коротким неудачным замужеством визиты Аны стали реже. Тому было много причин, но ему казалось, что девочка просто стала уставать от его мрачного настроения, духовной и физической немощи. От чего она не устала, так это от его денег. Они были последним, что удерживало ее около него.

Проехав по темному нижнему этажу, отделанному плитами коричневого песчаника, они достигли арочной двери, ведущей в часовню. Диана не стала заходить внутрь. Его это вполне устраивало. Он уже давно перестал гадать, осуждала ли она его эклектические религиозные воззрения или просто боялась этого места, а может, интуитивно чувствовала, что кое за что здесь было заплачено кровью. Это не имело значения. Когда-то бывшая просто местом уединения, теперь часовня стала чем-то значительно большим — пространством, отделенным от остального мира, куда никто, кроме него, не смел войти, даже если бы захотел. Он не помнил, чтобы стены часовни видели кого-то еще, кроме него самого. Диана удалилась. Он нажал на кнопку управления и въехал в арку.

Когда-то, несколько десятилетий назад, здесь было что-то вроде солярия, но он уже тогда понял, как использовать это помещение. Он велел укрепить стены, надстроить овальный купол, скорее византийский, чем европейский. Из разбомбленной церкви в Эльзасе привезли шесть окон, украшенных витражами. На двенадцати деревянных иконах из Венгрии были изображены двенадцать остановок на Крестном пути. Был там и почерневший, богато украшенный канделябр из Италии, хотя свечи в нем редко зажигали. Все эти предметы были не слишком ценными, во всяком случае по сравнению с другим его имуществом, но они радовали и успокаивали его, как никакие другие ценности, которыми он владел.

На дальней стене, мягко освещенная сверху, находилась византийская икона. На тысячу лет старше всех остальных предметов в этом помещении, она была его величайшим сокровищем, хоть и обманувшим все его ожидания. Лицо и руки Девы поблекли уже задолго до того, как эта работа перешла в его собственность. Теперь его слабеющее зрение уже не могло различить изображения, за исключением этих темных глаз. Он видел только красно-коричневую драпировку, обернутую вокруг какого-то призрачного существа. Подобный эффект не входил в намерения иконописца, но оказался очень интересным. Кесслер проехал через молельню и остановился перед иконой.

Мюллер никогда бы ее не отдал, он хранил ее только в сейфе. Но когда в 1945 году положение стало безнадежным, ему потребовались деньги, чтобы унести ноги. Деньги, швейцарский паспорт, безопасный переход через границу — все организовал Кесслер. На свои собственные деньги, не за счет банка. Это было далеко не единственное сокровище, попавшее в его руки; банку и его менеджерам тоже перепало немало из тех богатств, чьи хозяева исчезли в горниле войны. Но эта икона была единственной вещью, которую он оставил себе. Вопреки сплетням недоброжелателей он все ценности приобрел после войны совершенно законным путем. Да, конечно, он находился в лучшем положении, чем эмоционально подавленные церковнослужители или нищие аристократы, чья острая нужда в деньгах перевешивала их любовь к искусству. Не то чтобы он этим гордился, просто ни одна сделка не заключается на равных. Сила всегда на чьей-то стороне, и пусть лучше этой стороной будет он — с почтением относящийся к искусству.

Никто не знал настоящей истории иконы. Во всяком случае, Кесслер никогда о ней не слышал. Кто-то говорил, что она несколько веков находилась в деревенской церкви. Другие утверждали, что она сменила множество владельцев, среди которых были и греки, и мусульмане; от Али-паши в глубь веков — к последнему императору Византии Константину XI Палеологу. Она была написана в Константинополе, задолго до его падения и до начала иконоборчества. Окутанная саваном слухов, она заключала в себе волнующую тайну.

Подступившая к глазам влага еще больше затуманила зрение. Однако вовсе не набожность вызвала эти слезы. Его заставил плакать самый обычный страх, страх надвигающейся кончины и того, что ожидало его там, за этим рубежом, скорбь по всему ушедшему, по любимым, друзьям, по понятному ему миру, по ушедшей молодости и силе, по зрению и разуму, — по всему, что никогда не вернется. Кесслер прикрыл глаза, но не мог молиться — и так было всегда. Он не настолько глуп, чтобы просить что-то у небес, пусть даже простое объяснение. Так зачем тогда молиться и кому? Только раздумьями он мог заменить молитву, раздумьями о своем прошлом, о грехах, размышляя о них перед Девой, единственной из всех этих небесных правителей, способной на всепрощение, Девой, созерцающей его обнаженную душу, чтобы, если она того возжелает, даровать ему милость, которой он не осмеливался просить. Это казалось таким же жалким, как рыдания в уголке в ожидании мамы, чтобы сознаться ей, а не отцу в своем проступке. Но это все, на что Кесслер способен. Пусть небо принимает его здесь, на полдороге, либо не принимает вообще.

Как-то в момент слабости, вызванный болезнью, он почти было сознался во всем Ане. Тяжесть его вины перед Ричардом была ужасна, она давила на него всю жизнь, разрушая своей тяжестью. И не с кем было поделиться, но даже и поделившись, он не почувствовал бы облегчения. Что он тогда сказал ей? Кесслер уже не помнил точно, но, должно быть, немного. Во всяком случае, она больше никогда об этом не заговаривала. Хотя и было что-то с ее стороны. Ее рисунок. Не тогда ли это случилось? И опять он не мог вспомнить. Все недавние события утратили четкость. Его память стала отрывочной, на поверхность всплывало ненужное: первая неразделенная любовь, о которой он забыл семьдесят лет назад, бесконечные детские страхи, грозящий ему отец, его мрачная физиономия перед ударом. Мать, чье лицо он уже не мог вызвать в памяти, а помнил только ее мягкие руки, ее голос.

Наверное, Кесслер задремал. Когда же он вновь открыл глаза, в комнате уже смеркалось и икона озарялась свечением, о котором он только слышал, но никогда еще не видел. Улыбка разгладила его напряженное лицо, он ощутил за спиной чье-то присутствие. Это не было новым или неожиданным ощущением, но такое случалось с ним довольно редко, только в третий или четвертый раз, и в сочетании со странным свечением должно было что-то предвещать. Волосы на голове у него зашевелились, он мог поклясться, что почувствовал жар во всем теле, даже в ногах, которые не подчинялись ему уже десять лет. Он развернул кресло на девяносто градусов, к золотисто-красному витражу с изображением Христа, несущего на плече крест. Тени в часовне сгустились, но свет сочился через арочный проход из холла. Прерывая эту слабую струйку света, охватываемая только краешком зрения, в арке стояла фигура.

Старый греческий священник, которому Кесслер много лет назад позволил взглянуть на икону, сказал ему, что волшебная сила уже покинула ее. Конечно, он не сказал «волшебная сила». Может, энергия или дух — да, именно, дух покинул ее, сказал тогда старый обманщик и при этом сам был готов поцеловать икону трясущимися губами. Очевидно, он видел ее раньше, молился перед ней еще до войны, в каменной церкви в той маленькой деревушке в Эпиросе. Он тогда уже знал, что она значительно старше, чем думали местные жители, и обладает силой еще более древней, ощущал — как это он тогда выразился? — присутствие жизни в дереве. Кесслер невольно почувствовал, как при этой мысли у него перехватило дыхание. «Теперь жизнь ушла», — настаивал священник, сбросив с себя оцепенение. По его словам, что-то произошло, вероятно, осквернение, а может, икона потеряла свою силу из-за отрыва от родной среды. Вот чертовы греки! Как бы там ни было, чудесные свойства покинули ее. Теперь икона имела только художественную ценность, хотя, конечно, силой искусства продолжала вдохновлять веру.

Тогда Кесслер заподозрил, что эти слова — не что иное, как попытка принизить ценность иконы в его глазах и таким образом заставить его расстаться с ней. Тем не менее слова священника задели его, и так глубоко, что еще долгое время ему не хотелось даже вспоминать об этой встрече. Возможно, в глубине души он поверил тому, что сказал тогда старик. Однако некоторые вещи, судя по описаниям, случавшиеся в прошлом, нашли место и в его жизни, укрепляя его неустойчивую веру. Он жил долго, возможно, слишком долго, он выжил, несмотря на бесчисленные опасности, болезни, ранения. А дарование долголетия — как раз и было одним из свойств, приписываемых иконе. Ходили слухи, что люди, владевшие ею или поклонявшиеся ей, жили до ста двадцати лет, а в восемьдесят становились отцами. Ну, в его случае долгая жизнь была бы насмешкой. Да, он победил болезнь, но так и не смог избавиться от нее окончательно. У него был только один ребенок — сын, которого он потерял. Так для чего же ему эта долгая жизнь?

В какой-то момент Кесслер решил, что вознаграждение ожидает его не в этой, а в другой жизни, и эта догадка изменила направление его мыслей. Потому что он не был уверен, что верит в жизнь после смерти, он вообще сомневался в существовании Всемогущего. Он допускал, что есть некая сущность и некое место, но туда не попасть без глубокой, всепоглощающей веры. Для остальных даже и не требовался огонь преисподней. Созерцание черной бездны, первозданного хаоса, полной пустоты уже само по себе было ужасным наказанием. А потом он увидел ее. Какую нежданную радость вызвало ее появление! Но одновременно с этим пришел и страх, потому что она не могла появиться просто так, в ее появлении был заложен какой-то смысл. Но он надеялся, что это к добру. Во всех слышанных им историях она была нескончаемым источником прошения. И если она не могла спасти его немощное тело, возможно, в ее силах будет спасти нечто более важное, если это нечто вообще существовало, — его душу. Эти мысли пронеслись у него в голове, а фигура в ожидании парила на самой границе его зрения. Стыд охватил его внезапно и болезненно. Вера пришла из глубины души, не извне. Он не имел права требовать доказательств — он, величайший грешник на земле. И все-таки разве не так было с Павлом? И со всеми другими апостолами? И еще со многими, потом, в течение многих веков? Разве не могут глаза убедить душу? Да и кто он такой, чтобы судить?

Ему ни разу не удавалось увидеть фигуру лицом к лицу. В первый раз, когда она явилась ему, он попытался — и увидел только дверной проем. Тогда он решил, что время еще не пришло. После этого ему было достаточно только самого ощущения этого присутствия рядом. Кесслер догадывался, что его больше удовлетворяло это ощущение, чем непосредственное лицезрение, потому что для такого лицезрения должна быть особая причина — когда этому придет время. И он малодушно боялся прихода этого момента. Но нет, это не так, он не должен бояться, ему не избежать своей участи, он примет ее с высоко поднятой головой. Он никогда и ни в чем не был особенно смелым; пришло время обрести смелость. Она была всепрощением. Его пальцы зависли над рычагом в подлокотнике.

Она была всепрощением. Как его мать, которая всегда защищала его от отца. Темный кабинет, порывы набухшего дождем ветра за окном, человек в таком знакомом костюме, издающий знакомую смесь запахов табака и крема для бритья. Человек высокий, выше самого Бога, он дружески улыбается, а тяжелая рука падает и поднимается, еще и еще раз. Кесслер ненавидел своего отца — это уже смертный грех, за это он проклят. И снова слезы выступили на его невидящих глазах. Он помотал головой. Нет, она поймет, должна понять. Она же все прощает. Он оставался в нерешительности.

А может, он все не так понял? Может, это всего-навсего Диана стоит на пороге, не решаясь войти в часовню и ожидая, пока он закончит молиться своим ложным богам? Что, если его вечно сомневающийся рассудок прав? Отец, Сын и Дух Святой, Мать Всепрощающая — все отлетело в бесконечность, в пустоту. Мать, жена, любящий сын — все улетало, без прощения, без воссоединения. Карающая рука поднималась и опускалась, опять и опять. Всю свою жизнь Кесслер боялся наказания за свои проступки. Но сейчас, в конце, отсутствие наказания было для него страшнее, чем само наказание. Что, если конец — это абсолютный конец, конец всего? Ему не по силам было это принять.

Достаточно. Перед глазами все поплыло. Дождь усилился до грохота. Хватит, будь мужчиной, взгляни. Онемевшие пальцы нажали на рычаг. Кресло на четверть оборота развернулось к проему.

Сильная проникающая боль в груди и руке на мгновение лишила его способности воспринимать окружающее. Он либо не видел, либо не мог осознать то, что видит. И крохотная часть сознания, не затронутая болью, с любопытством наблюдала за ним. Затем в голове у него что-то щелкнуло, боль разлилась, хотя сердце все еще ощущалось как сжатый кулак, зрение пропало совсем, и он уже не мог различить ничего вокруг себя. Фигура все еще оставалась в проеме, но он уже не видел ее. Нет, все-таки на мгновение он успел выхватить ее из мрака наступившей слепоты. Мужчина, не женщина. Не отец и не сын. Юноша с бородой, стройный, лицо почти лишено красок, глаза широко раскрыты — то ли от страха, то ли от восхищения. Но не от гнева. Нет, не от гнева. Мужчина, не женщина. Не Мать — Сын Божий, самый суровый судья. «Боже, помоги мне!» Кесслер почувствовал, как его бесполезное тело валится вперед, навстречу приближающейся фигуре. Утихший было в нем ужас снова всколыхнулся, затем мгновенно превратился во что-то другое, в какое-то новое неопределимое чувство. Возможно, печаль, всеохватывающую, абсолютную. Но это чувство тоже было мгновенным, перейдя в удивление, удивление пониманию. А потом все стало светом.

2

Андреас вцепился в узкие подлокотники, молясь, чтобы земля восстала и поймала его. Казалось, самолет выпрыгнул из-под него, увлекая за собой его внутренности и предоставив пустой оболочке тела парить в эфире. Открыв глаза, он обнаружил себя целым и невредимым, сидящим на кресле справа от прохода и слева от постоянно ворочавшегося толстого бизнесмена. Ему предстояли беспокойные дни, и время в полете над Атлантикой можно было бы провести с большей пользой, однако он понял, что не в состоянии сконцентрироваться. Он уже давно не летал и с неудовольствием отметил, что возраст во весь голос заявлял о себе. В ушах звенело, шея болела, ноги похолодели. Ему больше не удавалось не отвлекаться на посторонние мелочи. Ладно, это не важно. Все равно он ничего не узнает, пока не окажется на месте, а кроме того, он всегда больше полагался на внутренний голос.

Самолет снова нырнул, и внизу показалась бухта Ямайки. Двадцать секунд спустя они приземлились в аэропорту Кеннеди. Бизнесмен улыбнулся Андреасу:

— Добро пожаловать в Содом и Гоморру.

Его чемодан первым вынырнул из пасти багажного желоба — предзнаменование, не иначе. Сняв его с ленты транспортера, Андреас отправился искать Мэтью в зал прилета. Его глаза привычно оглядывали пространство вокруг него — нет ли чего-нибудь настораживающего. Просто старая привычка. Уже очень давно он перестал представлять интерес для кого бы то ни было.

— Отец?

Он обернулся, несмотря на всю свою осторожность: обращались явно к нему. В трех метрах от него стоял крепкий молодой человек с квадратным лицом. Под дешевым, неловко сидящим пиджаком Андреас не увидел, а скорее почувствовал оружие.

— Андреас Спиридис? — произнес молодой человек уже менее уверенно.

Неужели сейчас? Сколько раз за последние пятьдесят лет случалось с ним подобное, и тогда приходилось только догадываться, не настало ли время платить по старым счетам. Тело его напряглось, но сознание оставалось спокойным.

— Я Спиридис.

— Мистер Драгумис послал меня встретить вас.

Андреас немного расслабился. Сомнительно, чтобы Фотис захотел пристрелить его прямо в аэропорту.

— Как вас зовут?

Этот вопрос всегда заставал их врасплох, этих посыльных. Важно было ввести другого в замешательство, при этом самому сохраняя присутствие духа. Он не сообщал Драгумису о своем приезде, но это ничего не значило. Фотис знал все.

— Николас. Я работаю у Драгумиса; он вас ждет. — Английский язык для него явно не был родным. Какой же в таком случае? Не греческий, но какой-то из знакомых Андреасу. — Мне поручено доставить вас на ужин.

— Я должен кое с кем встретиться.

— Мистер Драгумис договорился по телефону с вашим внуком. Он тоже там будет.

Русский. Почти наверняка.

— Понятно. Ну что ж, похоже, он обо всем позаботился.

Николас кивнул.

— Пожалуйста, следуйте за мной.

Сопровождаемые грохотом реактивного самолета, раздававшегося прямо у них над головами, они прошли на стоянку к большому голубому седану, разумеется, американскому. Николас открыл правую заднюю дверь, но Андреас заколебался:

— Я бы предпочел сесть впереди.

Русский нахмурился. Это пожелание явно нарушало его понятия о профессионализме. Захлопнув дверцу, он открыл пассажирскую дверь впереди. Сняв серую шляпу, Андреас скользнул внутрь, в мягкий уют кожаного кресла.

Куинс всегда действовал на него депрессивно. Клубок хайвеев, месиво складов и дешевых многоквартирных домов, брошенные машины, ржавеющие на разбитых дорогах. Только время года слегка улучшало впечатление: грязная слякоть и ядовитый смог предыдущих визитов сменились чистым весенним воздухом и кустами форзиции, тянущими свои ветки через сетчатые изгороди вдоль кварталов кирпичных домов.

— Вы здесь живете? — спросил Андреас.

— Подальше. В «маленькой Одессе», как ее называют.

— Вам здесь нравится?

Николас пожал плечами:

— Лучше, чем там, откуда я родом.

— Давно здесь?

— Два года.

— Английский выучили до приезда сюда?

— Немного. В основном здесь.

— По-гречески говорите?

— Не очень. — Он свернул на бульвар Астория. — Почти не говорю. Нет.

— Мистер Драгумис предпочитает нанимать людей, не говорящих по-гречески, не так ли?

Николас едва заметно улыбнулся.

Они свернули на Двадцать первую улицу, затем сразу налево и остановились около белого, обшитого досками здания. Место ничем особым не выделялось, за исключением множества розовых кустов на узкой полоске земли перед домом. С улицы дом казался небольшим, хотя на самом деле он выдавался далеко в глубь участка. С одной стороны его находилось здание склада, с другой — ресторан, пользовавшийся некоторой известностью. И тем и другим владел Фотис. Андреас уже бывал здесь. Осмотрев розовые кусты, на которых еще даже не появились бутоны, он прошел за Николасом по бетонным ступеням в дом. Навстречу им из гостиной в узкий холл вышел человек с бочонкообразной грудью, почти прижав Андреаса к стене. Молодые люди обменялись несколькими словами на своем языке, и второй повел Андреаса по темному коридору. Черная борода, черные глаза, полные затаенной жестокости. С таким по душам не поговоришь. Легкий стук в дверь, несколько слов — и они прошли в кабинет, святая святых Фотиса. Сам Фотис, серый, как призрак, с большими седыми усами, приветственно поднялся и двинулся им навстречу большими шагами, ступая по восточному ковру. Андреас обратил внимание, что это стоило ему некоторых усилий.

— Друг мой, — заговорил Фотис с искренней теплотой, — мой старый, дорогой друг.

Здороваясь, они сжали друг другу обе руки: так делают счастливые дети — и немощные старики. Андреаса всегда удивляла теплота, которую испытывал к нему его старый босс, его союзник и соперник. Уголки глаз Фотиса увлажнились. Обнажив в широкой улыбке зубы, вероятно, стоившие ему целого состояния, он осмотрел своего товарища с головы до ног. Вдруг лицо его стало жестким, он метнул яростный взгляд на русского:

— Ты, осел, не мог пальто у него взять?

Чернобородый, бормоча извинения, помог Андреасу снять тяжелое серое пальто. Фотис оценивающе посмотрел на черный костюм и белую рубашку, застегнутую на все пуговицы.

— Ты выглядишь как священник.

— Твой человек принял меня за священника.

— Конечно, неудивительно — в такой одежде. Садись, садись. Кофе, коньяк?

— Просто воды.

Не дожидаясь указаний, чернобородый выскользнул через заднюю дверь кабинета.

С выражением удовлетворения на лице Фотис уселся в скрипнувшее кресло, откинувшись на спинку и сжав руки перед собой. Теперь Андреас мог как следует его рассмотреть. Великолепного покроя красно-коричневая куртка, простеганная затейливым узором, скрывала худобу тела Фотиса. На ногах тапочки, коробка турецких сигарет на столе около локтя. За его спиной, приставленные к стене, стояли несколько полотен в рамах. Вообще, похоже, картин в комнате значительно прибавилось со времени последнего визита Андреаса, и, несмотря на скудное освещение и свою неосведомленность в живописи, он был удивлен, что многие из них представляют значительную ценность. Зимний пейзаж. Небольшого размера, по виду очень старая работа религиозного содержания — Благовещение или что-то в этом роде. Из темного угла бросал отблески золотой оклад — это могла быть только православная икона. Его друг был многолик, ему нравилось примерять разные роли: Фотис — шпион, Фотис — подвергающийся гонениям политический деятель, Фотис — респектабельный бизнесмен. Теперь, похоже, он играл в коллекционера.

— Как долетел? — спросил Драгумис, перейдя на их родной язык.

Андреас пожал плечами:

— Долетел — это главное.

— Старикам трудно летать, а ведь ты моложе меня. Теперь для меня и раз в год слишком много. Возможно, этой весной я уже не увижу Грецию.

— Мне кажется, ты все-таки решишься.

Чернобородый вернулся со стаканом прохладной воды — как раз такой, какую любил Андреас.

— Все, Антон, — сказал Фотис, и русский снова вышел.

— Как ресторан? — поинтересовался Андреас.

— Ресторан, — проскрипел Фотис, — вполне успешно. У нас постоянные клиенты — из местных, заглядывает и молодежь с Манхэттена. Наверное, где-нибудь написали, что у нас лучшая греческая кухня во всей Астории.

— Поздравляю.

Фотис махнул рукой:

— Что эти люди могут понимать в еде? Да и в последнее время я мало занимаюсь рестораном.

— Мало?

— Нанял великолепного менеджера, и он даже не ворует. У меня другие заботы.

Это было приглашением к разговору, который Андреасу был неинтересен. Он знал, что его друг подвизается во многих сферах, и если сейчас появились новые — что ж, это не имело никакого значения. Его не волновали ни амбиции, ни даже дерзость их удовлетворения. В грязноватых сделках Фотиса он чувствовал печальное отчаяние, ведущее к безрассудству, отчаяние уходящего человека, пытающегося своими свершениями побороть судьбу.

— Мой сын болен, — сказал Андреас.

Фотис бросил на него тяжелый взгляд, в котором сочувствие смешивалось с раздражением из-за смены темы.

— Я знаю.

Разумеется, он знал. Мэтью, внук Андреаса, был крестником Фотиса. Ирини, мать Мэтью, приходилась ему племянницей. Круг был тесен.

— Мэтью говорит, что дела обстоят неважно, — продолжал Андреас, — лечение пока не дало результатов.

— Может быть, попробовать других врачей — получше?

— Врачи больницы «Гора Синай» считаются здесь лучшими.

— В Бостоне лучшие врачи. Но наука может только то, что может.

— В нашей семье никто не страдал этим заболеванием.

— Ты должен надеяться на лучшее.

Это что, насмешка? Так мягко, участливо — нет, скорее стариковская забывчивость.

— Не думаю, что в моем возрасте можно этим заболеть.

Фотис смотрел на него, чуть слышно перебирая свои вечные нефритовые четки, и на его лице ничего нельзя было прочесть.

— Мой бедный Андреу.

Несколько минут они сидели в желанной для обоих тишине. Отпив воды, Андреас наконец решил доставить удовольствие собеседнику.

— Я вижу здесь новые полотна.

Глаза Фотиса загорелись.

— В последнее время я стал больше внимания уделять коллекционированию, — с готовностью заговорил он. — Мне кажется, это мое настоящее призвание.

— Понятно.

— Да ладно, я знаю, о чем ты думаешь. Только дурак будет тратить деньги на искусство. Слишком ненадежно. Но мне нравится. Нравится следовать своему особому вкусу, нравится находиться в окружении красивых вещей.

— А этот пейзаж?

Фотис повернулся, чтобы взглянуть на картину.

— Голландия. Мне сказали, что это ученик Брейгеля. Красивая, правда?

— Очень красивая. Я вижу, у тебя и икона есть.

— Несколько. Не очень старые, не слишком ценные. В последние века их написали слишком много. Вот эта — из России.

— Тебе наверняка хочется иметь в своей коллекции старые византийские иконы.

Драгумис снова повернулся к собеседнику. Удовлетворенная и в то же время холодная улыбка блуждала по его узкому породистому лицу.

— Их мало на рынке. В частных коллекциях они почти отсутствуют. В основном в музеях и церквях, так что о цене не договориться. Их истинная ценность — в их духовности. — Фотис Благочестивый.

— Безусловно.

— Ты слышал о смерти Кесслера?

Андреас вздохнул. С самого начала он подозревал, что этот принудительный визит связан со смертью Кесслера и иконой.

— Слышал.

— Связей не теряешь. Молодец.

Андреас пожал плечами. Не говорить же, что он прочитал об этом в «Нью-Йорк таймc». Фотис был уверен, что Андреас получал информацию по каким-то своим каналам. Ладно, пусть думает, что Андреас все еще часть этой сети.

— Итак, что же думает наше чудесное греческое правительство об этом событии?

— А что им думать? Они знают о Кесслере только то, что рассказал им ты.

— Ты так думаешь? В таком случае их досье совершенно пусто, поскольку я ровным счетом ничего не рассказывал им о Кесслере. Да и с чего бы?

— Я тоже. Может, они пользуются другими источниками? От меня они ничего не могли узнать.

Они снова помолчали. Андреас стал думать, где тут мог быть туалет.

— Душеприказчиком назначена его внучка. — Драгумис вытащил из пачки длинную коричневую сигарету и закурил. — Она собирается произвести оценку всей коллекции.

— Ты предложил ей свои услуги?

Выпустив струю дыма, Фотис засмеялся:

— Я еще слишком молодой коллекционер. Думаю, она обратится в один из аукционных домов.

— Логично.

— Похоже, у нее далеко идущие планы. Ее адвокат уже связался с крупнейшими музеями. Представляю себе: Кесслеровский зал музея «Метрополитен».

Андреас насторожился.

— Почему «Метрополитен»?

— Ну это так, к примеру, но скорее всего его она и выберет. Кесслер коллекционировал Средневековье. В этой стране не так много мест, где могли бы по достоинству оценить работы этого периода. Во всяком случае, ни один из других нью-йоркских музеев на это не способен.

— А почему именно Нью-Йорк? Почему не Европа?

— Возможно, попробуют оценить в Европе, хотя все-таки его домом был Нью-Йорк. Да и следы нехорошие остались в Европе. Швейцарцы его не тронут, как, вероятно, и немцы. Да ладно. Ни за что не отгадаешь, кому «Метрополитен» поручил осмотреть коллекцию.

Андреасу не надо было догадываться.

— Твоему внуку, — продолжал Фотис. — Мир тесен, не так ли?

Андреас пытался скрыть беспокойство, хотя нервы его были на пределе. Драгумис был старше, и у него оставалось меньше сил, но ему всегда лучше удавались эти игры, потому что он был жестоким, безжалостным и всегда умел найти слабое место противника.

— Фотис, — сказал он спокойно, в его голосе не слышалось ни угрозы, ни мольбы. — Не втягивай в это дело Мэтью.

— Мой дорогой Андреу, при чем тут я? Ты что, думаешь, они спрашивали моего совета?

— А как ты узнал об этом?

— Мэтью сам мне сказал. Слушай, их главный специалист по Средневековью уже пожилой человек, отнюдь не стройный, красивый юноша, как наш мальчик. Мэтью специализируется на Византии — это результат твоего воспитания, я тут ни при чем. Все эти годы ты возил его по церквям и музеям. Ясное дело, что они выбрали Мэтью. Девушке он понравится, музей получит икону, а наш мальчик заработает очки. Что здесь плохого?

— Ничего плохого нет, если все дело только в этом.

— Честно? Я начинаю сомневаться. — Старик сделал неопределенный жест рукой. — Потому что ты здесь.

— Мой сын болен.

— Твой сын болен уже несколько месяцев. Кесслер же умер десять дней назад.

Андреас откинулся в кресле, отчаянно желая оказаться где угодно, но не в этом логове зверя, замышляющего недоброе.

— Ты слишком долго живешь, Фоти. Тебе везде мерещатся заговоры. Единственная причина моего приезда — желание увидеть сына. — С этими словами он встал. — Пусть твой человек проводит меня до отеля. Здесь никогда такси не найдешь.

Драгумис загасил сигарету и посмотрел на старого друга большими водянистыми глазами. Казалось, он сейчас заплачет. Можно подумать, его обидели. Андреас едва удержался от аплодисментов при виде этого спектакля. Фотис обиженный!

— Я обидел тебя, извини. Пожалуйста, сядь. Мой друг, давай не будем расставаться с обидой.

Андреас сел, преодолевая желание уйти.

— Забудь о моем вопросе, — продолжал Фотис. — Если я и выразил сомнения, то у меня были на это основания. Я думаю, и у тебя есть основания не посвящать меня в свои планы. Теперь ты знаешь, что в этом деле участвует Мэтью, и сможешь так спланировать свои действия, чтобы не нанести вреда его интересам.

— Да какие, черт возьми, действия? Ты что, думаешь, правительство Греции хочет заполучить эту икону? И для этого подослали меня?

— Что ты слышал о Мюллере?

Ну вот, теперь Мюллер. Какая низость!

— Только то, что он мертв.

— Правда? А я слышал, что он здесь, в Нью-Йорке.

Андреас неловко повернулся в кресле, безуспешно пытаясь заставить себя не развивать эту тему.

— От кого ты это слышал?

— Полагаю, что источник ненадежный. И все-таки я хочу, чтобы ты знал и об этом. Вполне вероятно, что он появится. Ты ведь никогда не верил в то, что он умер.

— Я не хочу говорить о Мюллере. Я хочу увидеть Алекса.

— Да. Я дважды был в больнице. Первый раз он отказался со мной встретиться.

— Мне жаль.

— Но ты не удивлен. Он может отказаться и от встречи с тобой. Ты готов к этому?

Готов к этому. Как можно быть готовым к тому, что больной сын отказывается от встречи с тобой? Возможно, смертельно больной. В своей жизни Андреас прошел через многие испытания, но не мог представить себе ничего хуже, чем нежелание сына увидеться с ним. Он запретил себе думать об этом.

— Я думаю, Мэтью сумеет его убедить.

— Превосходно. Слушай, давай на часок забудем этот удручающий разговор. Пойдем в гостиную, выпьем коньяку.

— Мне нужно немедленно увидеть Алекса.

— Посещения разрешены только вечером. Мы все поедем после ужина.

— Нет. Я поеду только с Мэтью.

— Конечно. Он ужинает с нами. Потом вы оба поедете к Алексу.

Старый интриган все продумал. Ну ладно, в любом случае еда будет вкусной, а присутствие Мэтью скрасит вечер. Обычно непьющий, Андреас согласился на рюмку коньяка с Фотисом. Это, похоже, именно то, что ему было сейчас нужно.

— У тебя есть «Метакса»?

— Лучше. «Реми Мартин ХО».

3

Накануне ночью Мэтью снова приснился этот сон. Исчезло полотно, шедевр из коллекции музея, и ему предстояло его найти, но он никак не мог вспомнить, как же оно выглядело. Перед пустой стеной стояла группа людей, рассуждая о достоинствах картины, губах, глазах, неземных оттенках тела, а он пытался воспроизвести образ в своем сознании, но тот ускользал, не давался, как это бывает с лицами во сне. Музей, в котором он прекрасно ориентировался, вдруг превратился в лабиринт, и даже Ариадна не смогла бы ему помочь. Стало совсем темно. Незнакомые звуки сбивали его. Он продолжал искать повсюду, одержимый желанием найти. Вдруг на дальней стене мрачного полуподвального помещения он увидел то, что могло быть образом, но не знал, как туда пробраться. Помощи ждать неоткуда, он совсем один. И вдруг уже не один; его сознание заполняется чьим-то ужасающим присутствием. На этом месте он всегда просыпался.

Они ехали в молчании. Мэтью сидел за рулем позаимствованного у его коллеги Кэрол «тауруса»; Андреас расположился рядом на пассажирском сиденье. Жизненные силы покинули его в тот момент, когда они вышли из дома Фотиса на свежий вечерний воздух, и стало очевидно, что вся его оживленность за ужином была напускной, только ради Фотиса. Они всегда друг перед другом бравировали. Съехав с моста Триборо, Мэтью заплатил дорожный сбор и понесся дальше, поглядывая на деда. Шляпа и воротник скрывали его лицо, черты которого были едва различимы в красноватых отблесках светофоров. Мэтью видел Андреаса в Афинах два года назад и теперь был поражен тем, что тот почти не изменился. Все еще острое зрение, ясный ум, железное рукопожатие. В свои семьдесят семь он вполне мог сойти за шестидесятилетнего. Однако сегодня вечером дед казался постаревшим, ссутулившимся, шаркающим. Взгляд его блуждал, как, впрочем, и мысли. Машина послушно следовала изгибам улицы, приближаясь к проезду Франклина Рузвельта, затем Мэтью свернул на Сто шестнадцатую улицу. И почти сразу же до них донеслись крики и удары мяча о щит на плохо освещенной баскетбольной площадке. Их окружали высокие башни муниципальных многоквартирных домов.

— Это Гарлем? — спросил Андреас.

— Испанская часть Гарлема.

— Уродство.

— Ну, в общем, да.

— Это вообще уродливый город.

— Такой же, как Афины.

— Странное сравнение. Я что, задел твои патриотические чувства?

— Большинство современных городов уродливы. В Нью-Йорке есть красивые места.

— У Афин есть история.

— Ее слишком много.

— Да, это так. Действительно, собственная история греков действует против них. Это обычный в Европе феномен. У американцев больше старания, желания к чему-то стремиться. Это их сильная сторона, но иногда именно поэтому они делают глупости. Они постоянно меняют друзей, забывают старых союзников. Поэтому мир и не верит Америке.

Мэтью слышал все эти рассуждения и раньше и был рад, что дед наконец становится самим собой.

— Каковы последние новости? — спросил Андреас.

Слева появились очертания черного монолита больницы «Гора Синай», оживляемого квадратиками освещенных окон. И сразу на Мэтью навалилась отупляющая сознание тоска.

— Количество кровяных клеток у него стабилизировалось, почему — неизвестно. Оно может снова снизиться в любой момент. Уколы, похоже, больше не действуют.

— Значит, они не могут ему помочь?

Мэтью пожал плечами, оставив вопрос без ответа. Его можно не задавать. Его мать даже слышать ничего не желала о долгосрочном прогнозе. Она просто молилась Отцу, Сыну, Богородице — всей этой бесполезной компании. Но в то же время это был вполне естественный вопрос, и отец его отца имел право его задать.

— Они достигли некоторых успехов, но лечение наносит вред организму. После каждой процедуры он просто… Я начинаю сомневаться, стоит ли их делать вообще.

— Им следует отправить его домой. Человек должен встречать такие вещи дома.

— Все не так просто, Papou. — Резкость собственного тона удивила его. — Мы не должны терять надежды на улучшение. И я не уверен, что у него достаточно сил, чтобы вернуться домой. Мама сделает для него все — это, собственно, она и пыталась делать, но сейчас она сама очень плоха.

Андреас погладил его по плечу:

— Не думай слишком много о том, что еще не случилось.

Пятая авеню была уже почти пуста, и им удалось припарковаться рядом со входом в больницу. Длинные спутанные ветки вязов тихонько поскрипывали у них над головами. На какое-то мгновение Андреас засмотрелся на них. Мэтью взял его под руку, и они вошли в здание.

Его побрили, но свинцовая щетина отросла снова. Вместо волн густых черных волос его голову покрывал сероватый вьющийся пушок. Щеки впали, под простынями угадывалось похудевшее, лишенное массы тело. Было бы неверно сказать, что Андреас не узнал сына. Лоб, длинный нос, суровые очертания рта, маленький шрам на подбородке — все это было знакомое, родное, но болезнь ужасающе изменила его тело. Что, ему сейчас пятьдесят три? В их семье жили до девяноста, и Андреас решительно был настроен на то же. Сын не должен уходить раньше отца.

Старик застыл в дверях. Если бы Алекс не спал, он бодрыми шагами зашел бы в комнату и ничто не выдало бы его чувств. Но поскольку сын спал, Андреас дал себе несколько минут, чтобы прийти в себя. Последний раз он смотрел на спящего сына, когда тот был еще ребенком. Пять лет он вообще не видел Алекса. В последнюю их встречу им удалось преодолеть некоторую горечь, тянувшуюся из прошлого. Но перемирие еще не дружба. Тогда, много лет назад, они не сделали шага навстречу друг другу, не захотели узнать друг друга, и теперь невозможно было одним махом преодолеть разделяющее их расстояние. Океан, пролегший между ними, еще больше разъединил их. Возможно, и Фотис, и Ирини, жена сына, кое о чем рассказали. А возможно, все еще помнились старые обиды.

Мэтью обошел вокруг кровати и встал около окна. Андреасу не было видно того, что видел внук, но, если Андреас правильно сориентировался на поворотах по пути в больницу, тот смотрел на восток, на реку. Со спины его внук напоминал отца — широкие плечи, круглая голова, черные волосы. Но на этом сходство заканчивалось. Правда, Мэтью не был похож и на мать. «В бабку, — подумал Андреас уже не в первый раз. — Он похож на мою жену». Внук был похож на любимую, дорогую Марию.

— Babàs, — донесся от кровати сухой шепот. На старика смотрели чуть раскрытые глаза сына. Неужели он не спал все это время?

— Ne, — ответил Андреас. Не доверяя своему телу и боясь быстрых движений, он подошел к постели шаркающей походкой инвалида.

Алекс попытался сесть. Старик отчаянно хотел помочь ему, но побоялся, что сыну это не понравится. На помощь пришел Мэтью. Он подтянул отца вверх, помогая ему сесть. Андреас быстро подложил подушки, и Алекс откинулся на них. Больной указал на чашку, стоявшую на тумбочке, и Мэтью налил в нее воды из белого пластикового кувшина. Алекс взял ее твердой рукой и стал медленно пить, молча, не глядя на них. Ноги Андреаса задрожали, но он не стал садиться.

— Как там поживает моя тихоня-сестра? — спросил наконец Алекс по-английски — из-за Мэтью, хотя тот неплохо владел греческим.

— Ну, дети ей не дают скучать, а муж в этом деле не помощник.

— Ты всегда ее защищаешь. — Легкое подрагивание в уголках губ — Алекс улыбнулся.

— Когда я с ней, я защищаю тебя. — И после паузы: — Она скоро приедет тебя навестить.

— Да, как только ты сообщишь ей, в каком я состоянии. Не сомневаюсь, что все сбегутся к моему одру, со святой водой и священником. Надеюсь, ты поможешь уладить это дело без священника. — Алекс перевел взгляд на сына: — Ты встретил его в аэропорту?

— Фотис встретил, — ответил Мэтью.

— Конечно. Конспираторы.

— Он шлет свои наилучшие пожелания.

— Передай ему мои — на следующей планерке.

Мэтью засмеялся.

— А что мы планируем?

— Бог знает, — проскрежетал Алекс. — Спроси своего Papou.

— Он прислал своего человека встретить меня в аэропорту, — сказал Андреас. — Неожиданно для меня. Мы не виделись уже много лет.

— Как ты сегодня себя чувствуешь? — тихо спросил Мэтью.

Рука Алекса повернулась ладонью вверх, потом вниз — жест, понятный всем троим.

— Так же. Делали какие-то исследования. Врачи говорят, что скоро можно домой. Babâs, сядь.

Андреас упал на жесткий стул. Расстегнув пальто, он положил шляпу на колени.

— Отличная новость, — ответил Мэтью. — Значит, анализ крови уже лучше?

— Немного. Во всяком случае, не хуже.

— Но в таком случае они должны продолжать лечение. Может быть, улучшение будет продолжаться?

— Может быть. Так они говорят, хотя сами этому не верят. А я не верю им. — В голосе Алекса сквозь бесконечную усталость слышались нотки раздражения. — В любом случае я не в состоянии больше переносить эти сеансы. Мне нужно отдохнуть. А здесь я не отдыхаю.

— Конечно, нет, — поддержал его Андреас. — Тебе лучше быть дома.

— Ну ладно. По-моему, тебе тоже нужно отдохнуть. Ты выглядишь хуже, чем я.

Андреас смотрел на сына, как смотрят на аварию на дороге — не в силах отвести глаз, понимая, что на его лице отражаются все его эмоции, — и все-таки не мог совладать с собой.

— Со мной все в порядке. Это из-за перелета. Никогда не смогу привыкнуть к самолету.

Лицо Алекса стало более мягким, чем в детстве, и именно в этот момент прошлое захлестнуло Андреаса оглушающей волной. Он попытался расстегнуть пальто и обнаружил, что оно уже было расстегнуто. Он ослабил воротник белой рубашки.

— Мэтью, дай деду воды, — скомандовал Алекс.

— Нет, — сказал Андреас. — Там, в холле, я видел кофейный автомат.

— Ты уверен, что хочешь кофе? Уже очень поздно. — Внук проговорил это с мягкой заботой, но в Андреасе мгновенно вспыхнуло раздражение.

— Ты думаешь, я что, старый идиот? Сам как-нибудь разберусь.

— Хорошо, сейчас принесу.

— Черный, без сахара, — послышался голос Алекса.

— Да, — ответил Андреас. — Вот видишь, твой отец все помнит. Спасибо, сынок.

Мэтью вышел, и они остались одни. Андреас уже не понимал, зачем он устроил это, зачем дал себе этот шанс, что он собирался сказать сыну.

— Фотис сказал мне, что ты не захотел его видеть, когда он пришел в первый раз. — Теперь Андреас перешел на греческий.

— Тебя это удивляет?

— Прошло уже так много времени. Зачем цепляться за прошлые обиды?

— Ты думаешь, время стирает такое? Тебе бы хотелось так думать, не так ли? Что есть какой-то срок твоим грехам и по истечении времени…

— Мы не обсуждали мои грехи. — В голосе Андреаса помимо его воли появилась твердость.

— Нет? Что же вы обсуждали? Я теряюсь в догадках.

— Твое благополучие.

— Ах да, мое благополучие. Тебя всегда это беспокоило. Ну что ж, в любом случае я же увиделся с ним в конце концов, так что ж теперь об этом говорить?

— Рини сделал тебя.

— Я стал слишком слаб, чтобы бороться с этим, так же как сейчас у меня нет сил спорить с тобой.

— Я не хочу спорить с тобой. Я благодарен, что ты согласился встретиться со мной.

Алекс выглядел потрясенным — или сделал вид, что потрясен.

— Ты мой отец. Мы семья.

— Фотис тоже семья.

— Фотис — просто родственник. А ты — это узы крови. Ладно, что мне сказать Мэтью? «Попроси своего дедушку подождать в холле»?

— Когда-то ты был способен на такое.

— Тогда я был сильнее.

— Так я потому здесь? Из-за Мэтью?

— Понимаешь, дело не в тебе. Не в твоем прощении. Дело во мне. Ты приехал, Бог знает почему. Я не хочу знать никаких других причин. Ты здесь. Правильно, тебе следует быть здесь. Давай на этом остановимся, не требуй ничего большего.

Алекс откинулся на подушки. «Старый идиот, — выругался про себя Андреас, — дурак, хватит тянуть из него силы. Действительно, оставь все как есть».

— Фотис пытается втянуть его во что-то, — сказал Алекс. — Что-то связанное с этой чертовой иконой. Тебе что-нибудь известно?

— Узнал сегодня.

— Ты не имеешь к этому отношения?

— Нет.

— Откуда мне знать, говоришь ли ты правду?

— Это правда.

— Не дай втянуть его в это дело. Оставьте моего сына в покое. Скажи этому старому интригану, чтобы не трогал моего сына.

— Речь идет о музее. Я не вижу в этом никакого вреда.

— Ты думаешь, Фотис непричастен к этому назначению? У него везде своя рука.

— Не вижу здесь никакой выгоды для него. Если икона станет собственностью музея, это положит конец всем его надеждам заполучить ее.

— Так ли все просто на самом деле? Кто рассказал тебе об участии Мэтью?

— Фотис.

— И что он по этому поводу думает?

Алекс мыслил как ученый, неискушенный в интригах, заведомо ложных движениях, преднамеренном запутывании. Без сомнения, это была одна из причин, по которой он отвергал и отца, и дядю: не только потому, что лицемерие составляло значительную часть их жизни, но и потому, что его самого легко было ввести в заблуждение.

— Он доволен, — ответил Андреас.

— Я, конечно, не тайный агент, но начинаю беспокоиться, когда этот человек чем-то доволен. Не втягивай в это дело Мэтью.

— Но это его работа. — Для Андреаса работа была почти священным понятием.

Из коридора послышался голос Мэтью. Он что-то негромко говорил сестре. Выпрямившись, Алекс подался вперед:

— По крайней мере поговори с ним. Расскажи ему всю историю.

У Андреаса пересохло во рту. Что знает Алекс об этой истории? Кто мог рассказать ему? Не Фотис. Мария? Или он сам, в какой-то давний, выпавший из памяти вечер? Его сын пристально смотрел на него.

— Нет, этого ты не сможешь сделать, не так ли? Тогда просто скажи ему, чтобы держался подальше от этого дела. Он не станет слушать своего отца, но к твоим словам прислушается.

— Не уверен.

Мэтью вошел в комнату.

— Так что, сделаешь это для меня, отец?

Тысяча проблем одновременно столкнулись в мозгу Андреаса — и ни одна из них не имела решения, когда его сын вот так смотрел на него.

— Я поговорю с ним.

Мэтью дотронулся до плеча Андреаса и, когда тот обернулся, протянул ему бумажный стаканчике кофе. Старик почувствовал, как сжался его желудок и вверх пополз противный кислый вкус. Он поставил стаканчик на подлокотник стула, придерживая его рукой, отогревая свои закоченевшие пальцы.

— Твой Papou утомил меня, — объявил Алекс. — Вам пора собираться.

— Мы придем завтра.

— Завтра здесь будет твоя мать. Ей сообщат все без утайки. Кто знает, может быть, в следующий раз мы встретимся уже дома.

— Это было бы замечательно.

С этими словами Андреас поднялся — слишком резко, и ему пришлось ухватиться за край матраса, чтобы восстановить равновесие.

— Меня беспокоит твое состояние, Babâs, — тихо произнес Алекс. Андреас с неожиданной силой схватил сына за руку и сжал ее. Он уже восстановил равновесие и выпрямился.

— Я здесь единственный человек, о котором нет необходимости беспокоиться.

— Надо было мне позвонить в отель, — наконец сказал Андреас. — Надеюсь, они еще не сняли бронь.

Мэтью, воспользовавшись отсутствием машин на дороге, прибавил скорость.

— Глупо останавливаться в отеле, когда мама совершенно одна в огромном доме. Она с удовольствием примет тебя.

— Конечно, она не откажет, но это будет не совсем удобно.

— Тогда живи у меня. Квартира, конечно, небольшая, но свободная комната найдется. И к больнице значительно ближе.

— Тебе придется поверить, что мне будет лучше в отеле. Теперь скажи мне: что сообщила тебе медсестра?

— Ты всегда все замечаешь. — Они остановились на светофоре на Восемьдесят шестой улице. — О прогнозе мы не говорили — это только с врачом. Она сказала, что его могут скоро выписать. И еще предупредила, что, возможно, через неделю ему все равно придется вернуться.

«Лучше уж не возвращаться, — подумал Андреас, — но это зависит только от желания самого Алекса».

Они снова тронулись. Сейчас они проезжали мимо огромного освещенного здания из побеленного камня, украшенного колоннами и зубцами, увешанного огромными разноцветными растяжками, музея «Метрополитен» — музея Мэтью.

— Мы должны достать для него морфий, — сказал Андреас.

— Они будут ему что-то такое давать, я уверен. Пока что сильных болей еще не было.

— Они могут начаться, и нам не следует рассчитывать на сочувствие врачей. Я хочу сказать, что мы должны сами достать морфий. На всякий случай. — Он почувствовал, как слова повисли в наступившем молчании.

— Фотис смог бы достать, — сказал Мэтью.

— Без сомнения. Мы попросим его, если у нас не будет других вариантов.

— Ты не хочешь просить его об услуге?

— У нас с твоим крестным сложные отношения. Я пытаюсь разделять дружбу и бизнес. Для него этого различия не существует.

— Ты знаешь, что отец его не любит?

— Уверен, что твой отец тоже испытывает к нему смешанные чувства. Я думаю, он прежде всего не доверяет ему. Он боится, что Фотис может вовлечь тебя в свою очередную интригу.

Они свернули на восток, на Семьдесят вторую улицу. Мэтью ничего не говорил, но Андреас ждал ответа.

— Мне кажется, Фотис в последнее время оставил свои махинации, — наконец произнес юноша. — Он понимает, что не вечен. Он хочет делать то, что доставляет ему удовольствие, хочет быть со своей семьей — то есть, собственно, с нами. Не думаю, чтобы он затевал что-то дурное.

— Наверное, нет. — Надо быть осторожным: парень очень близок со своим крестным. — Дело в том, что дурное само как-то липнет к Фотису.

Мэтью засмеялся:

— Именно это он говорит про тебя.

— Да? Ну что ж, я не отрицаю. Нам обоим иногда бывало трудно избежать чего-то нехорошего. В молодости мы так часто сами нарывались на проблемы, что они стали нашими вечными спутниками. Однако имей в виду, я при этом всегда оставался любителем, Фотис же был профессионалом.

По лицу Мэтью трудно было угадать его эмоции. Замешательство или раздражение? А может, он просто сосредоточился на дороге — они сворачивали на Лексингтон-авеню. Отель был уже недалеко.

— Отель будет слева, — сказал Андреас, — чуть подальше.

— Как ты их выискиваешь?

— Друзья советуют.

— Наверное, не очень хорошие советчики, раз ты никогда не останавливаешься дважды в одном отеле.

— Просто одна из моих привычек. По-моему, приехали. Вон тот зеленый навес. — Андреас повернулся на сиденье, чтобы внимательно взглянуть на Мэтью, пока тот подруливал к подъезду отеля — симпатичного старого заведения средней руки. — Надеюсь, я не обидел тебя. Ты знаешь, что мне нравится твой крестный. Произнося эти слова, я полностью сознаю, что он собой представляет. Его не так легко понять. Будет лучше и для тебя, и для спокойствия твоего отца, если ты не будешь иметь отношения ни к каким деловым проектам Фотиса. Даже если это всего лишь взаимные одолжения.

Мэтью молча смотрел перед собой. Конечно, он не позволит себе быть невежливым, но разговор ему явно неприятен. Возможно, ситуация зашла значительно дальше, чем ожидал Андреас. Придется поговорить с ним более откровенно, но не сейчас.

— У тебя будет свободное время на неделе, мой мальчик? Может быть, даже завтра?

— Завтра напряженный день. Я тебе позвоню, когда определюсь со временем.

— Отлично.

— Ну ладно, пошли в отель.

4

Вначале было слово. В конце слова уже не много значили. На церковных богослужениях, которые он тайком посещал, Мэтью быстро переставал следить за цепочкой слов — произносимых или пропетых. Исчезало понимание греческого. Слова превращались в чистый звук, чистую музыку. Звук смешивался с запахом ладана, отблесками бледных лампад на золоченых окладах, темными глазами святых на иконах. Иногда этого было достаточно, чтобы вызвать нечто вроде транса, успокаивающего сердце и душу. Было ли это верой? Ему казалось, что если он станет вникать в слова, если подойдет к этому с интеллектуальной меркой — все покажется глупым, смешным. Надо просто разрешить себе чувствовать. Его бывшая подруга Робин, в прошлом католичка, когда-то испытала то же самое. «Иисус-гипнотизер», — назвала она это явление.

В Греции, в деревне деда, местный священник показывал Мэтью ужасного качества черно-белую фотографию иконы Пресвятой Богородицы Катарини, сделанную незадолго до войны. Описания его крестного, все прочитанное им в книгах, все слова — все это в одно мгновение потеряло смысл. Один только взгляд на небольшую фотографию, сделанную шестьдесят лет назад, сделал их ненужными. В этот момент он понял все. Призыв, надежда, отчаяние — все было в омуте этих черных глаз. И теперь, если его крестный не ошибся, он вот-вот увидит оригинал. И все слова опять станут бессмысленными и ненужными.

Дом из коричневого камня внешне ничем не отличался бы от других зданий на этой улице, если бы не железные решетки на окнах и камера скрытого наблюдения у двери. Снаружи звонка не было слышно, но Мэтью ждал, уставившись в сетку динамика. Дверь распахнулась.

Она не могла быть прислугой, это точно. Тридцать с небольшим, привлекательная, темная блондинка, круги под голубыми глазами, дорогая неброскость бежевого костюма. Внучка. Похоже, она была удивлена его приходом, но все-таки назвала его по имени:

— Мистер Спиар?

— Да. Мисс Кесслер?

— Да. Похоже, вы удивлены?

— Я как раз собирался сказать то же самое.

Она засмеялась:

— Входите. — Он прошел через узкий вход и остановился вплотную к ней. Она продолжала говорить: — Предубеждения иногда бывают забавны. Кого вы ожидали увидеть?

— Не знаю, прислугу, наверное.

— Прислуги нет.

Сразу у входа располагалась библиотека, темная, отделанная деревянными панелями, однако остальные помещения были залиты ярким светом. Он проследовал за ней по узкому коридору. Теплое дерево обшивки сочеталось в нем с белой краской. На стенах были развешаны карты средневековых городов — без сомнения, увлечение покойного. Она, наверное, еще не успела поменять отделку в соответствии со своим вкусом, отметил он про себя, однако затем ему пришло в голову, что он понятия не имел о ее вкусах. Как сказала бы Робин, он пытался смоделировать тип личности, не зная ничего о самой личности. Дурная привычка.

— Повар глухой, да его сейчас и нет. Сиделку я отпустила, когда дедушка умер, так что я здесь одна. Кофе хотите?

Они прошли в светлую кухню: в окна били солнечные лучи, рассеянные росшим во дворе огромным платаном. Мэтью колебался. Это был его первый самостоятельный выезд к заказчику, и он не помнил, что предписывал протокол в подобных случаях.

— Только если вы сами будете кофе.

— Я пользуюсь любым поводом, чтобы выпить чашку кофе. Пожалуйста, садитесь.

Из дешевой пластиковой кофеварки на столе она налила выдохшийся, судя по запаху, давно заваренный кофе в голубые кружки.

— Сахар, молоко?

— Черный, пожалуйста.

— Я рада, что вы это сказали, потому что молока нет, а где сахар, я не знаю.

Он отпил кофе и отставил кружку. В его семье никто никогда бы не предложил такой кофе даже худшему врагу. Какие странные отношения с едой у богатых!

— Так кого же вы ожидали увидеть? — спросил он.

— Ой, я не знаю.

— Твидовый пиджак, седые волосы и очки?

— Именно так. Может, еще трубка.

— Только не на работе. Краски очень чувствительны к табачному дыму.

— Конечно. На самом деле я думала, что придет кто-нибудь постарше.

— Я изживаю этот недостаток каждый день.

Она снова засмеялась, и он подумал, что ему придется побороть в себе искушение делать так, чтобы этот смех звучал снова и снова.

— Вы давно работаете в музее?

— Три года. Недолго. Там можно проработать десять лет и все равно ощущать себя новичком.

— Но вы хранитель музея?

— Ассистент хранителя.

— Внушительная должность для такого возраста, не правда ли?

Теперь он начинал понимать. Это была не просто вежливая беседа. Его проверяли: справится ли он с этой задачей — оценить коллекцию ее деда.

— Да нет. Просто им нужен был человек, разбирающийся в православном искусстве, в иконописи восточной ветви православной церкви. А это как раз моя основная специализация. До этого я два года работал в Византийском музее в Афинах.

— Интересно. — Похоже, ее саму утомили ее собственные расспросы. — Ужасный кофе, я приготовлю свежий.

— Я с утра уже выпил его достаточно.

— Вы хотите приступить к работе, а я тяну время.

— Никакой спешки нет. — Так, надо быть осторожным. Это нелегко — показывать незнакомому человеку картину, с которой у вас связаны какие-то переживания. Одно дело — расставаться с ней, другое — наблюдать, как какой-нибудь так называемый эксперт оценивает ее, сводя до уровня предмета продажи.

— А это то, чем вы занимаетесь, мистер Спиар?

— Надеюсь, нет. Я просто попытался представить, что чувствуете вы.

— Вы хорошо все понимаете. Наверное, вам часто приходится делать это?

— Да, в общем, нет.

— Дело в том, что икона находится внизу. Там что-то вроде часовни, которую построил мой дед. Это особое место. Туда никто, кроме него, не заходил.

— Понятно. Ну что ж, мы — или вы — можем взять ее оттуда и рассмотреть здесь. В любом случае мне требуется хорошо освещенное помещение.

— Ой, извините, о свете я и не подумала. Я даже не представляю, что ее можно рассматривать где-то еще, вне этой странной комнаты. Наверное, поэтому я ее там и оставила.

— Вы меня заинтриговали.

— Наверное, я сгустила краски. Это просто небольшая молельня, место уединения старого человека. Ну кто сейчас устраивает молельни в доме?

— Вероятно, в душе ваш дед оставался преданным Средневековью.

— Да, именно так.

— Можно на нее взглянуть?

Какое-то время она безучастно смотрела на него. Она выглядела уставшей, наверное, недосыпала последнее время. Мысли с трудом пробивались в ее сознание.

— На часовню? Конечно, я хочу, чтобы вы на нее взглянули. А потом мы можем вынести икону куда-нибудь в хорошо освещенное помещение, чтобы вы могли ее осмотреть.

— Прекрасно.

— Ладно. — Поднявшись, она опять помолчала. — Я только хочу сказать, что дед воспринимал ее не как произведение искусства. Для него это было нечто святое, объект поклонения.

Мэтью почувствовал покалывание в затылке, порыв вопреки его воле раскрыть что-то свое, тайное.

— Это и является первоначальной целью создания иконы. Для этого она и была написана, — негромко произнес он.

Слова были выбраны правильно. Она, похоже, успокоилась, хотя все еще стояла не двигаясь.

— Странно. Его воспитывали в католической вере, но он предпочитал православное искусство. Как будто эстетические вкусы подталкивали его к другой вере. Конечно, из-за этого можно усомниться в его искренности, но дело в том, что для него любое искусство, даже не церковное, было священным.

Поняв, что ответа от него не ожидают, он улыбнулся.

— Надеюсь, — сказала она нерешительно, — эта религиозная беседа вас никак не обижает?

— Ни в коем случае. Я грек, религия у нас в крови.

— Мне следовало бы знать об этом. Мой адвокат знаком с вашим крестным… или что-то в этом роде.

— Да, именно так.

— Тогда Спиар — это…

— Спиридис. Мой дед до сих пор не может простить этого моему отцу.

— Понятно. — Она снова села, и все-таки он почувствовал, что понемногу продвигается вперед. — Значит, вы принадлежите к греческой православной церкви?

— Да, ну, если я вообще принадлежу к какой-нибудь церкви. Мой отец не религиозен, поэтому я имел довольно ограниченное отношение к религии.

— А ваша мать?

— Она-то как раз верующая. И мой крестный. Четки, церковные праздники, дни святых и прочее. Нас водили в церковь на Пасху, объясняли, что это за праздник.

— «Нас» — это кого?

— Меня и мою сестру.

— А ваша сестра религиозна?

Да к чему она клонит наконец?

— Нет, она унаследовала от отца научный склад ума.

— А у вас, мистер Спиар, научный или духовный склад ума?

— Пытаюсь сочетать и то и другое. Мое образование основано на научном подходе, но мою работу нельзя понять без постижения религии.

— Какой осторожный ответ.

— Я пишу шпаргалки на рукаве.

— На случай если вас начнет пытать какое-нибудь невоспитанное существо типа меня? — Она засмеялась. — Извините, я просто пытаюсь вас получше узнать. И похоже, затягиваю дело.

— Если вам неудобно заняться этим сейчас, мы можем назначить другое время, хотя, признаюсь, меня бы это огорчило.

— Да нет, все нормально. Вы исключительно терпеливы.

— Кстати, вы можете называть меня Мэтью.

— Мэтью. Хорошо. Я обычно откликаюсь на Крис.

— Обычно?

— Обычно.

— Мне можно называть вас Крис?

Ее долгий пристальный взгляд можно было истолковать по-разному, поэтому он решил просто не обращать на него внимания. Она отнесла обе кружки в мойку и какое-то время стояла спиной к нему.

— Думаю, нет. Зовите меня Ана.

— Ана. Хорошо.

— Следуйте за мной, Мэтью.

Помещение было небольшим, примерно двадцать на двенадцать футов. Освещенность других комнат еще более подчеркивала царившую в нем темноту. Единственным источником света были голубые, красные и желтые лучи, проникавшие через шесть небольших витражных окон. Мэтью удалось различить скамью, подсвечник, прямоугольные иконы на стенах. На тех из них, которые были ближе к нему, можно было разобрать детали: фигуры людей, крест на фоне серо-голубого неба. Однако он не мог разглядеть икону, висевшую прямо напротив арочного проема, пока хозяйка не повернула выключатель в соседней комнате, и тогда Пресвятая Богородица Катарини медленно показалась из темноты.

Икона, размером примерно двадцать четыре на тридцать дюймов, была сильно повреждена по краям. На первый взгляд она могла показаться почти абстрактной: светящееся золотое поле и красно-коричневый клин, врезающийся в него снизу и занимающий почти все пространство иконы. Однако то, что выглядело как клин, на самом деле оказалось одеянием, окутывавшим тело и голову женщины. Ее руки были подняты к груди в мольбе. Мэтью отчетливо видел капюшон, но в темноте не мог разобрать черт лица. Кроме глаз. Глаза притягивали к себе, и Мэтью вдруг осознал, что помимо воли прошел полкомнаты по направлению к иконе. И хотя он видел фотографию иконы, он оказался не готов увидеть эти парящие глаза. Большие, темно-карие, почти черные, миндалевидные — в лучших традициях восточной иконописи. Проникающие, всепонимающие, всепрощающие или, скорее, готовые к всепрощению, но только после чего-то, о чем они молили. Мэтью смотрел прямо в эти глаза и в конце концов был вынужден отвести взгляд.

— С вами все в порядке? — тихо прозвучал ее голос у него за спиной.

— Да.

— Они внутрь проникают, да? Эти глаза. Я не могу долго на них смотреть.

— Да, они очень выразительны.

— Немного даже пугающие, мне кажется. Красивые, но оценивающие. Так ощущаешь религию в молодости.

— Полагаю, религия имела несравненно большее значение в те времена, когда была написана эта икона.

— Я думаю о шедеврах Возрождения. — Сейчас она стояла рядом с ним, произнося слова тихо, почти ему на ухо. — С точки зрения мастерства они безупречны. Мария всегда безмятежна. И все-таки здесь больше какой-то силы, жизненности. Она выглядит грозной. Как божество. Хотя на самом деле Богородица не относится к божествам.

— У греков относится.

— Простите мне мою болтовню. Я могу свалить вину на кофе, но на самом деле я нервничаю, когда нахожусь здесь.

— Чувство вины?

— Может быть. На мой взгляд, эта работа бередит душу. Дед мог сидеть перед ней часами — не знаю, как он это выдерживал. — Он почувствовал на шее ее дыхание: она глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. — Он вообще-то здесь умер.

— Правда?

— Одновременно инфаркт и инсульт. Диана, сиделка, обнаружила его на том самом месте, где вы сейчас стоите.

Он подавил в себе желание подвинуться.

— Неудивительно, что она вас тревожит.

— Так что, это хорошая вещь, Мэтью? — спросила она.

— Жалко, конечно, что такие повреждения — хотя, с другой стороны, они добавляют мистики. Я бы сказал, что это превосходная работа и очень старая. Вероятно, написана еще до периода иконоборчества, и это делает ее весьма редкой. Я могу сказать больше, когда повнимательнее ее осмотрю.

— Полагаю, мы должны снять ее со стены.

— Если хотите, я сделаю это сам. У меня есть опыт обращения с подобными вещами.

Она откинула волосы и кивнула.

— Наверное, это нарушит условия страховки, но я бы предпочла, чтобы это сделали вы. Только нужно отключить сигнализацию.

— И как нам это сделать?

— Точно не знаю. Пойдемте, поможете мне разобраться.

* * *

Накануне вечером Андреас оставил сообщение для Моррисона в Вашингтоне, и штатный сотрудник агентства позвонил ему в отель на следующее утро:

— Что привело вас в Штаты, мой друг?

— Мой сын болен.

— Сожалею.

Безусловно, он сожалел, но его тон не оставлял сомнений в том, что у него есть более неотложные дела, чем болтовня с греческим оперативником в отставке. Андреас представил его себе: аккуратный, стрижка по уставу и этот бегающий нервный взгляд, не желающий ничего упустить из виду и при этом упускающий все. Нетерпеливый. В этом была основная причина многих ошибок американской разведки. Они хорошо считывают информацию со спутников, но ничего не могут прочитать на лице. Они не могут оценить настроение не только народа, но даже одного человека.

— У меня есть просьба, — продолжал Андреас. — Это довольно щепетильный вопрос.

— Эта линия наверняка не прослушивается.

— Я бы хотел встретиться. Я полагаю, вы здесь, в Нью-Йорке?

— Почему вы так думаете?

— Догадался. — Научишься догадываться, когда нет других возможностей. — Вы часто сюда приезжаете. Кроме того, в Вашингтоне прослушиваются все линии.

Моррисон засмеялся:

— Да, правда. Ладно, но только ненадолго и желательно как можно скорее. Например, прямо сейчас.

— Идет.

Моррисон выбрал ничем не примечательное кафе возле Гарольд-сквер. Он всегда предпочитал именно такие заведения. Этот человек обладал поистине энциклопедическими познаниями относительно самых безликих и безвкусных забегаловок на всем северо-востоке. Предшественник Моррисона, Билл Барбер, водил Андреаса в чудесные рестораны, где они ели и пили, рассказывали друг другу разные истории — и обменивались информацией почти случайно, как будто это не имело никакого отношения к делу. Но Барбер никогда особо не следовал протоколу, да и Андреас тогда был им нужен.

Он пришел пораньше и выбрал столик в глубине, слишком близко к фритюрнице, издающей густой запах прогорклого масла. Через несколько минут появился Моррисон. На нем был синий костюм и серый плащ — наряд профессионала. Впрочем, по сегодняшней погоде вполне уместный: было ветрено, собирался дождь.

— Неплохо выглядишь.

— Я выгляжу ужасно, как и ты. — Андреас сказал правду и одновременно выбил собеседника из седла. Последний раз они встречались много лет назад, и прошедшие годы не пощадили Моррисона. Он погрузнел, на висках появилась седина. Он уже не метал молнии, как раньше, взгляд его стал неподвижным, застывшим. Может, неприятное задание. Может, в семье что-нибудь. Андреас мог бы ему посочувствовать, но тот не собирался ничем делиться.

— Я в порядке, просто мало спал. Мне жаль, что у тебя так с сыном… Алекс, кажется?

— Ты дал себе труд полистать мое досье? Я польщен.

— Господи, Энди, просто я помню. Ты всегда обижаешь людей, прежде чем попросить их об услуге?

— Да, это старая греческая традиция. Мы ненавидим одалживаться, поэтому с самого начала даем понять, что оказать услугу не значит завладеть человеком.

Моррисон покачал головой — то ли успокоившись, то ли удивившись.

— Это правда?

— Нет. Я просто невоспитанный старик. Извини. Да, его зовут Алекс.

— Что с ним такое?

— Что-то с кровью. Если бы я вспомнил название болезни, ты бы сразу понял, о чем идет речь. В моей семье этих заболеваний почти не было, а в таком возрасте… Я не понимаю.

— Такие вещи и понимать не надо. Неисповедимы пути Господни, черт побери.

Андреас подумал, что этот постаревший, слабый человек нравится ему больше, чем тот высокомерный, уверенный в себе парень, которого он знал много лет назад. Уставшая, с блеклыми, выцветшими волосами официантка молча, но выразительно дала понять, что оскорблена заказом — два кофе, поэтому они добавили еще яйца и тост.

— Я не завтракал.

— Завтракать всегда надо, Роберт.

— Я знаю, жена каждый день мне это твердит.

— Лично я бы, конечно, здесь завтракать не стал, я слишком разборчив в еде.

— Я, собственно, и не собирался.

— Она запугала тебя. Она с Пелопоннесского полуострова, вот эта, злая. Да и повар не слишком опрятно выглядит. А у мексиканца-посудомойщика насморк. Нет, я бы здесь есть не стал.

— Закажу апельсиновый сок — убить микробов.

— Апельсиновый сок! Съешь лучше чеснок.

— С яйцами?

— Все лучше, чем с кофе. Я разыскиваю одного человека.

— По службе?

— У меня больше нет службы. Речь идет об услуге, говоря твоими словами. Мне нужно знать, въезжал ли этот человек в страну в последние две недели. Видимо, он находится где-то в районе Нью-Йорка, хотя, возможно, и в другом месте. Я дам все его известные фамилии и клички.

— Слишком мало критериев для поиска. Откуда он может прибыть?

— Из Южной Америки, Аргентины, хотя скорее всего он поедет через третьи страны.

— То есть он знает, как себя вести.

— Да, но, думаю, он мог к этому времени потерять бдительность. Он не знает, что его отслеживают, кроме того, он спешит.

— Внешность?

— Среднего роста, голубые глаза. Старый, за восемьдесят.

— Это, случайно, не немец? Числившийся мертвым лет тридцать?

Андреас откинулся на спинку заскрипевшего фальшивой кожей стула. Такого поворота он не ожидал. Он рассчитывал на относительную молодость Моррисона, которая позволила бы не посвящать того в детали.

— Раньше мы об этом никогда не говорили.

— Да ладно, Энди, — засмеялся Моррисон. — Ты всегда был этим одержим. Об этом написано в твоем досье. Но парень-то считается умершим.

— Мне показали только могилу. Деревянный крест и свежевскопанную землю за домом, в котором он жил. Тела я не видел.

— Это была аргентинская разведка?

— Могильный холм был свежий. Один-два дня. Они могли насыпать его за час до моего появления.

— Люди иногда просто умирают, мой друг. Многим из старых нацистов удалось умереть своей смертью.

— Это было бы слишком удобно. Они его защищали. И до сих пор защищают, я уверен. Может, ты тоже.

— Я? — невинно улыбнулся Моррисон.

— Та чудная организация, на которую ты работаешь. Странно, что мои попытки разыскать Мюллера так подробно отражены в моем досье, и это при том, что тогда я не получил никакой помощи от вас, ребята.

— Возможностей было мало. Птица слишком мелкая, майор или полковник. Даже не генерал и уж точно не создатель рейха. Тебе нужно было подключать израильтян.

— Он и для них не представлял интереса. Они все-таки навели на меня след, поэтому я и смог найти его дом.

— Но тебя засекли аргентинцы.

— Как только я вышел из автобуса в близлежащей деревне. Они знали, кто я такой. Сообщили, что произошли некоторые события, о которых мне приятно будет узнать. Привели меня к дому на горе. Показали могилу.

— Похоже, ребята чисто сработали.

— Ты поможешь мне, Роберт?

Моррисон вонзил вилку в огромную яичницу, только что появившуюся перед ним. Помолчал. То ли был озадачен, то ли его затошнило.

— Неприятно.

— Верни ее.

— Ситуация неприятная. Была какая-то причина, по которой тебе тогда не помогли, мне она неизвестна, и сейчас мне не хочется влезать в это дело.

— Столько лет прошло, кто сейчас об этом помнит? Не отказывай старику.

— Да это ни к чему хорошему не приведет. Если он мертв, я впустую потрачу время. Если он жив и я выведу тебя на него, дело скорее всего примет скверный оборот. Я не могу допустить, чтобы ты попытался устранить его здесь, в Америке.

— Да кто говорит об устранении?

— А ты разве не к этому стремишься? Тогда зачем тебе понадобилось его разыскивать?

— У меня к нему есть вопросы. И, что еще важнее, я должен за ним присматривать, чтобы защитить других.

— Ты думаешь, он что-нибудь затевает? Тогда мне надо об этом знать.

— У меня нет никакого представления о его намерениях. Пойми, Роберт. — Андреас подался вперед, наклонившись над дешевым пластиком стола и вперив в собеседника немигающий взгляд. — От тебя требуется только сказать мне, въезжал он или нет. После этого мне все равно придется искать его, и вполне вероятно, я не смогу найти его, но я хотя бы буду настороже. Ты защитишь меня этой информацией, понимаешь?

— Я понимаю, что ты слишком сладко поешь, старый плут.

— Хорошо, установи за мной наблюдение.

— Это слишком накладно.

Андреас вынул из кармана пальто клочок бумаги и положил его на стол. Моррисон, жуя тост, изучал бумажку.

— Фамилии?

— Это все, которые мне известны.

— За последние тридцать лет у него могло появиться еще штук двадцать.

— Правда. Но поскольку за ним никто не охотился, он мог и не менять их. Менять фамилию — хлопотное дело. В любом случае по меньшей мере одна из них была использована за последние десять лет — в Восточной Европе. Я ее отметил. Хотя, конечно, под этой фамилией мог быть и кто-то другой.

Ну хватит. Слишком много информации для сотрудника, приехавшего в Нью-Йорк по другим делам и теперь беспокойно вертящегося на стуле. Андреас был удовлетворен. Утомленный деталями, он забудет большую часть разговора.

— Если я возьму, — Моррисон кивком указал на бумажку, — это меня ни к чему не обяжет. Я могу поискать и решить ничего не предпринимать. Может, я тебе ничего не сообщу.

— Я понимаю.

Моррисон вздохнул и достал из кармана бумажник. Вытащив из него двадцатку, он запихнул на ее место бумажку.

— Если только за этим парнем специально не следят, очень маловероятно, что удастся его найти. И не звони мне насчет этого дела. Я сам позвоню в отель, если будет о чем рассказать.

— Ты никогда не разрешал мне расплачиваться.

— Мы у меня в стране. Можешь угостить меня ужином в Афинах.

— Ты всегда так говоришь, но никогда не приезжаешь.

— Скоро приеду.

5

Фотис сидел на своей обычной скамейке, отвернувшись от солнца. На нем был серый плащ и шляпа. Седые усы казались серебристыми, на выдающихся скулах проступили яркие розовые пятна. Он растерянно уставился в пространство, кидая налетевшим голубям кусочки сухого кренделя. Мэтью всегда воспринимал Фотиса как сильного и могущественного человека и сейчас внезапно удивился, увидев перед собой слабого старика. А чему удивляться? Он ведь приближался к девяноста. И все-таки здесь было что-то другое, не только возраст. В нем происходили какие-то глубокие изменения, и от одной еженедельной встречи к другой они становились все более заметными. Фотис был болен. Старый фокусник, или интриган, как всегда называл его Алекс, никогда бы не признался, что с ним что-то не так, но его болезнь добавляла оттенок срочности, немедленности всем его последним начинаниям. Мэтью сел.

— Kaliméra? Theio.

Фотис медленно повернулся и улыбнулся ему:

— Действительно, утро хорошее. Я чувствую солнце. Похоже, еще одну зиму пережили.

— Зима закончилась уже несколько недель назад.

— В этом никогда нельзя быть уверенным. Март — самый худший месяц. Сначала он дразнит тебя теплом и цветочками, а потом засыпает снегом. Апрель — совсем другое дело. Я думаю, теперь зима уже позади. Как отец?

— Лучше. Может, его выпишут.

— Превосходно. А как прошла его встреча с твоим дедушкой?

— Неплохо. Немного напряженно. В какой-то момент они отослали меня из палаты, так что я не знаю, что там было дальше, но когда я вернулся, они разговаривали.

Фотис покачал головой:

— Бедняга.

— А как ты?

— Как всегда, как всегда. — Он похлопал крестника по коленке. — Это моя тайна. Давай-ка пройдемся.

Они пошли на север, солнце светило им в спину. По широкой аллее, пролегавшей через зоопарк, носились дети, и Мэтью заботливо придерживал крестного под локоть. Фотис добродушно улыбался, глядя на резвящихся детишек, по-стариковски наслаждаясь их кипящим детством. Они понаблюдали за чайками на каменном острове и за белым медведем, лениво плескавшимся в своем бассейне.

— Сделка с домом уже завершена? — спросил Мэтью. Фотис рассказывал ему, что собирается купить недвижимость в Армонке, и Мэтью с Робин, которая была родом из этих мест, съездили туда и нашли этот дом. Всего лишь несколько недель назад, за несколько дней до того, как она прекратила их отношения.

— Дом? — Фотис, похоже, удивился. — Я разве тебе о нем рассказывал? Нет, в конце концов я решил его не покупать. Зачем потакать своим капризам?

Это было любопытно. В тот раз, когда они обсуждали это, его крестный очень радовался предстоящей покупке, и у Мэтью сложилось впечатление, что сделка уже близка к завершению. Ну что ж, у старика еще одна маленькая тайна. Мэтью решил, что ему первому следует заговорить о том, что волновало обоих.

— Вчера видел икону Кесслера.

— Расскажи.

— Она великолепна. Конечно, пострадала от времени, но в ней ощущается какая-то сила. Она берет за душу.

— Ты хочешь сказать, что она имеет скорее духовную ценность, чем художественную?

— Нет, не совсем. Я не понял: ценность для кого?

— Вопрос в точку. — Старик помедлил перед длинным крутым подъемом. — Ты бы рекомендовал своему начальству приобрести эту работу?

— Сначала ее посмотрит руководство отдела, а может, и сам директор. Решение будет приниматься на более высоком уровне.

— Ты хочешь сказать, что твое мнение ничего не значит?

— Я специалист по Византии, я уверен, они учтут и мое мнение. Нам следует ее купить уже только из-за ее возраста. И конечно, это величайшая художественная ценность. Она могла бы стать украшением любой новой галереи.

— Безусловно.

— Но существует много других факторов. Музей не может купить все, что ему следовало бы купить.

— Но ты бы хотел, чтобы они ее приобрели?

— Исходя из своих собственных интересов я бы хотел иметь ее где-нибудь поближе, чтобы изучать ее, когда захочу. У нас не так много икон и уж точно нет ничего подобного этой.

— Думаю, что ничего подобного этой вообще не существует. Но где ее разместят? На стене, для всеобщего обозрения, или в запасниках, в помещении с соответствующим температурным режимом, доступном только для специалистов?

— Да, это вопрос.

— Я подозревал что-то в этом роде. Ты очень добросовестный человек. А теперь, — взяв Мэтью под руку, он снова зашагал, — расскажи мне о самой иконе.

И пока они шли по склону, расцвеченному желтыми и белыми нарциссами, через маленький садик с фруктовыми деревьями, набухшими едва раскрывшимися почками, Мэтью рассказывал про икону. Он пытался использовать строгие искусствоведческие термины и все-таки опасался, что его личные впечатления от увиденного прорвутся наружу. О ней невозможно было говорить как об объекте искусства, академическим тоном, профессионально выдерживая дистанцию между собой и анализируемой работой. И он сам еще не разобрался почему. Старик спокойно слушал, на его лице не отражалось никаких эмоций. Они остановились на перекрестке Семьдесят второй улицы.

— Великолепно. Мне бы очень хотелось еще раз увидеть ее.

— Уверен, что это можно организовать.

Фотис взглянул на него увлажнившимися глазами — впрочем, это можно было отнести на счет ветра.

— Я знал, что именно ты должен был осмотреть икону.

— Спасибо, что замолвил за меня словечко их адвокату. Удачное совпадение — ваше знакомство.

— Мы состоим в одном клубе. И не стоит благодарить меня. Музей послал бы тебя в любом случае.

— Может быть, наследники и не обратились бы в музей, если бы ты им не намекнул. Что бы ни случилось теперь — я ее видел, и этого уже достаточно.

— Мне сказали, что ты произвел очень благоприятное впечатление на мисс Кесслер.

— Это тебе адвокат сказал?

— А почему это должно оставаться тайной? Вполне возможно, что она попросит тебя прийти и еще раз произвести оценку. Для нее самой.

Мэтью поежился.

— Это было бы не совсем этично — музей ведь еще не принял решения.

Они перешли дорогу и пошли по аллее, круто спускавшейся к пруду.

— Если не ошибаюсь, вовсе не музей, а она решает судьбу иконы.

— Конечно.

— И в этом ей понадобится помощь. А тебе она уже доверяет.

— Это неудобно.

— Ты боишься, что тебе придется идти против совести. Но можно взглянуть на вещи по-другому. Может быть, мисс Кесслер надо подсказать, что делать.

— Не уверен, что понимаю тебя.

— Пока не понимаешь.

В молчании они дошли до конца аллеи. Фотис сильнее сжал его руку, и Мэтью вдруг заметил, что лицо крестного искажено болью — острой физической болью: челюсти сжаты, глаза закрыты. Он покачивался, стараясь глубоко и равномерно дышать.

— Theio? С тобой все в порядке?

Спустя несколько мгновений лицо Фотиса снова стало спокойным.

— Сегодня чудесный воздух, правда?

— Может, ты хочешь присесть?

— Разве что на несколько минут.

Они переместились на скамейку недалеко от воды. Рядом у телескопов толпились люди, наблюдающие за ястребами. Фотис тяжело сел. Несмотря на свое беспокойство, Мэтью не стал его больше ни о чем спрашивать. Уже не в первый раз Мэтью замечал эти симптомы, но от расспросов старик лишь еще больше замкнется. Это была только его боль, и он охранял ее так же ревностно, как и другие свои секреты. В темном зеркале пруда отражалось кирпичное здание лодочной станции. За прудом — высокие деревья, подернутые дымкой молодой листвы, закрывавшие улицу позади них. Над ними в желто-белом свете купались небоскребы Пятой авеню.

— Принести тебе что-нибудь? — спросил Мэтью.

— Судьба — странная вещь. Нам кажется, что мы распоряжаемся собственной жизнью, но происходят некоторые события, еще раз и еще, и подталкивают нас в определенном направлении. Ты не находишь, что это именно так? Мы можем оказать сопротивление, пытаясь противостоять им. А можем идти в заданном направлении, делая вид, что сами этого хотим. А еще мы можем определить, чего ждет от нас судьба, и помочь этому случиться.

— Я не верю в судьбу.

— Потому что ты молод. В твоем возрасте верят в свои силы. Хотя в иные времена, помнится, молодые прислушивались к советам старших. Считалось, что старики обладают мудростью, обретенной с годами. Но с тех пор все изменилось.

Мэтью понял намек и не стал развивать эту тему.

— Сегодня ты сообщил мне некоторые интересные факты, — продолжал Фотис. — Возможно, твое подсознание уже работает над дилеммой, которая еще не дошла до сознания, потому что тебе не было предложено выбора. Итак. Несколько дней назад ко мне обратился один весьма высокопоставленный чиновник — представитель греческой церкви. Речь идет об иконе. Они намерены приобрести ее и хотят, чтобы я им в этом помог.

Беспокойство пробежало по лицу Мэтью. Он подался вперед, не веря словам Фотиса и одновременно удивляясь тому странному ощущению, что он ожидал чего-то в этом роде.

— А почему церковь обратилась именно к тебе? Откуда они вообще знают про икону?

— У церкви много возможностей, а у меня много друзей в церкви. Они придают очень большое значение возвращению украденных предметов искусства, особенно имеющих религиозную ценность. Для них не был секретом тот факт, что Кесслер владел иконой.

— Но ты только предполагаешь, что она была украдена.

— Нет, — вырвалось у старика, но потом он, похоже, взял себя в руки. — Ты наверняка видел документы, находящиеся в распоряжении адвоката. Что там говорится о происхождении иконы?

— Это более или менее совпадает с историей работы, которую мы с тобой обсуждали.

— Пресвятая Богородица Катарини.

— Это название не используется, но совпадение очевидно. Создана до периода иконоборчества, первоисточник неизвестен. Последние несколько веков — в церкви в Эпиросе.

— А как она попала в руки Кесслера?

— Согласно его объяснению, он купил ее у своего друга, швейцарского бизнесмена.

— Значит, этот бизнесмен — вор. Или тот, кто владел иконой до него. Какая разница? На каком-то отрезке времени она была украдена. Разве есть грек, который бы расстался с ней добровольно?

— Может быть, тот, кто после войны нуждался в деньгах.

— Я же объясняю, она была украдена во время войны. Ее забрали с собой немцы при отступлении.

Ну наконец-то, вот оно. Уже несколько недель его крестный делал какие-то непонятные намеки.

— Откуда ты знаешь?

Фотис вздохнул, вытянул руки, разглаживая незаметную складку на серых клетчатых брюках.

— Ну… Я же говорил тебе, что видел ее раньше.

— Да. Именно поэтому мы и начали вообще ее обсуждать.

— Я тебе не все сказал. Я видел ее во время войны, в церкви, в деревне, где жил твой дед. Он-то и помог мне ее увидеть. Я никогда этого не забуду. У меня было меньше часа, чтобы полюбоваться ею, и все-таки меня покорила ее красота, сила, исходящая от нее. Ты знаешь, я был в партизанах. Я отвечал за организацию Сопротивления в тех краях. Я послал туда человека, чтобы он забрал икону из церкви. До того как немцы ее украдут — или просто спалят церковь, не разбирая, что в ней есть. Они ведь сожгли столько деревень и церквей.

Старик замолчал, поглощенный видением пылающих домов. Мэтью наблюдал за ним, а тот смотрел на птиц. Мэтью чувствовал, что эта история для него не кончится добром, и не только потому, что музей не захочет покупать краденую работу. Информация, которую ему хотелось заполучить, будет стоить ему его авторитета. Каждое слово все глубже затягивало его в то, что замыслил крестный. Что бы это ни было, он не мог сопротивляться. Ведь старики так редко выдают свои секреты.

— Так что случилось?

— Да, что случилось… Я до сих пор точно не знаю. Я послал туда своего лучшего человека. Мы звали его То Fithee. У нас у всех были клички, чтобы немцы не смогли вычислить членов семей. Наверное, тебе это кажется глупым.

— То Fithee. Змея.

— Его звали Змей, потому что ему легко удавалось проскользнуть куда угодно. Ну, были еще и другие причины. Он имел собственное представление о том, что и как делать, но я доверял ему.

— И он не выполнил твое задание?

— Нет, напротив, выполнил. И даже слишком хорошо. Он понимал — гораздо лучше, чем я, — насколько ценна икона, и решил заполучить ее любой ценой. — Фотис облизнул пересохшие губы. — Он убил священника.

Мэтью откинулся на спинку скамейки. Все было хуже, чем он предполагал.

— Зачем?

— Я говорю слишком быстро. Я не знаю наверняка, сделал ли это именно он. Каким-то образом в эту историю оказался замешан священник, и потом он умер.

— А что случилось с иконой?

— Церковь была сожжена, думаю, немцами, хотя он тоже мог приложить к этому руку. Тогда я решил, что икона сгорела вместе с церковью, и только позднее узнал, что мой человек передал ее немецкому офицеру.

— Передал?

— Обменял на оружие и боеприпасы. Чтобы воевать с коммунистами. Как только мы узнали, что немцы разбиты, это стало приоритетом, задачей номер один. Так что видишь, он не был вором, он был патриотом. Я точно знаю, что он получал приказы от кого-то повыше меня.

Мэтью потопал ногами, чтобы немного согреться и успокоиться. Икона вдруг потеряла для него свою привлекательность, как будто ее поверхность была покрыта брызгами крови. Он не сможет смотреть на нее прежними глазами. Фотис как будто прочитал его мысли.

— Многие убивали, чтобы получить эту икону и другие, подобные ей. Это не должно удивлять тебя, мой мальчик. А может быть, тебя шокировала кровь на руках твоего крестного?

— Ты же не приказывал ему убивать того священника.

— Нет, но я был его командиром, а он был у меня в подчинении. У него были свои интересы — они у всех были. Это печальная история. Мне жаль, что я расстроил тебя. Конечно, ты предпочел бы смотреть на икону только как на произведение искусства, но поскольку ты еще и историк, я решил, что тебе следует знать о том, что с ней связано.

— И все же это не урок истории. Кажется, ты упомянул греческую церковь.

— Конечно. Я лишь хотел сказать следующее. Мы уже обсудили то значение, которое икона будет иметь для музея. Ты знаешь или должен знать, что икона обладала ценностью не только как символ веры, она исцеляла людей там, в своей стране. Для меня одно это уже является достаточной причиной вернуть ее туда. Если же этого мало, положи на весы печальную историю ее исчезновения и заплаченную за нее кровавую цену. Разве после этого могут остаться какие-то сомнения относительно того, как следует поступить?

— Значит, ты хочешь, чтобы я посоветовал мисс Кесслер подарить икону греческой церкви?

Глаза Фотиса расширились.

— Я вижу, ты боишься подвести ее. Нет, церковь охотно купит икону. Конечно, они могли бы получить ее по суду, но, чтобы доказать факт кражи и проследить ее непростую судьбу, могут потребоваться годы, а адвокаты запросят за свои услуги столько же, сколько бы стоило просто ее купить. Они сделают мисс Кесслер предложение, может быть, не такое, какое бы ей хотелось получить, но это будет справедливое предложение, я в этом не сомневаюсь. В любом случае она богата, так что об этой стороне дела я бы не беспокоился.

— И ты хочешь, чтобы я ее уговорил?

— Посоветовал, дал бы ей понять, что ты чувствуешь. А остальное получится само собой.

Мэтью медленно поднялся, испытывая сильное желание выругаться, пнуть скамейку ногой или молча уйти. Вместо этого он просто стоял рядом с маленьким съежившимся человеком.

— Что ты задумал?

— Да какое я имею отношение ко всему этому, сынок? Ситуация такова, какова она есть. Судьба сама выбирает свое орудие.

«Орудие, не инструмент», — отметил про себя Мэтью. Он попытался представить себя орудием судьбы. Смешно.

— Во все это меня втянула не судьба, а ты.

— А я сам разве не ее инструмент? Твое участие было предопределено.

— Это просто удобная формула для оправдания чего угодно, не так ли? Она делает жизнь очень легкой.

На самом деле жизнь Фотиса можно было назвать какой угодно, но только не легкой, и Мэтью не надеялся изменить его философию. А крестный, похоже, сохранял полную невозмутимость и безмятежность, что еще больше бесило Мэтью.

— Это называется верой, и она открыта каждому. Тебе нет необходимости быть сыном своего отца.

— Какого черта, что это значит?

— Ничего. Я сказал глупость. Прости меня.

Повисло молчание. Мэтью подошел к воде. Она была чистая, по-весеннему свежая, без плавающих в ней листьев и водорослей. Сквозь воду виднелся искрошившийся бетонный уступ бортика, а за ним дно. Это было любимое место Мэтью — вся эта часть парка, к югу от музея, в направлении Семьдесят второй улицы. Сюда он приходил, чтобы сбросить напряжение, пережить потерю, собраться с мыслями. Именно сюда он и пришел бы, чтобы поразмыслить над неприятным откровением, услышанным сегодня. И вот он здесь, но все-таки не чувствует облегчения. Он смотрел на застывшую гладь воды, на прозрачный трепещущий весенний свет, вдыхал запах влажной земли, не испытывая никаких эмоций, никакого внутреннего отклика. Казалось, между ним и остальным миром упал невидимый занавес. И неверно было бы объяснять это сегодняшним разговором. Разве не то же самое ощущал он последние два дня? Просто сегодня это ощущение обрело форму. Не возникло ли оно в тот момент, когда он стоял перед иконой, загипнотизированный темными глазами, словами Аны Кесслер, ее дыханием? И с этого часа работа, разговоры, все повседневные звуки слились в один скучный, раздражающий звук. И прерывался он только тогда, когда он думал об иконе, говорил о ней, видел ее.

Он побрел назад, к Фотису. Старик глубоко задумался о чем-то своем и очнулся только тогда, когда Мэтью опустился на скамейку.

— Нет, пора идти. Я и так задержал тебя. Помоги мне подняться.

Они продолжили свой путь на север, вдоль узкой дорожки, ведущей к мосту у Кедрового холма. Оба опять держались непринужденно, во всяком случае, их внутреннее напряжение, если оно и было, никак не проявлялось. Мэтью ожидал продолжения разговора, но его спутник молчал, погруженный в себя. Может быть, пытался преодолеть вновь возникший приступ боли или просто берег силы для оставшегося пути. Яркие полосы света осветили небольшой туннель. Груда грязной одежды возле стены при ближайшем рассмотрении оказалась спящим бездомным.

— Если церковь получит икону, где она будет ее хранить? — задумчиво произнес Мэтью.

— Так подробно мы это не обсуждали. Я смогу задать подобные вопросы, только если буду готов оказать им содействие в случае твоего положительного решения. А без тебя я ничем не смогу им помочь. Так что скажи мне сам, какой ответ удовлетворил бы тебя.

— Мне просто хотелось бы быть уверенным, что ее не запрячут в какое-нибудь хранилище или не украсят ею покои епископа. Что ее смогут увидеть люди.

— Мы можем оговорить это как условие нашего участия.

— Не представляю, как мы можем выдвигать условия. Я не собираюсь уговаривать мисс Кесслер.

— Но если она попросит твоего совета, ты подскажешь ей?

— Мне нужно обо всем хорошенько подумать.

— Это мудрое решение.

На широком склоне холма резвились собаки со своими хозяевами. К северу от них, за Семьдесят девятой улицей, сквозь деревья виднелась массивная, из стекла и бетона, южная стена музея. Здесь аллея раздваивалась: та ее часть, которая шла левее, вела к Кедровому холму, та же, которая правее, — к Пятой авеню. Обычно Фотис шел по этой аллее к тому месту, где на проспекте ждал его водитель, один из русских — Антон или Николас. Следуя неписаному правилу, Мэтью никогда не провожал крестного до машины, хотя всегда ждал, чтобы убедиться, что тот благополучно дошел до проспекта.

— Ну что ж, тебе надо идти работать. — Фотис взял обе руки Мэтью в свои. — Пусть ничто не омрачает твоих мыслей. Верное решение само придет к тебе, если в душе твоей мир и покой. Храни тебя Бог, мой мальчик.

— До свиданья, Theio.

Легкое пожатие пальцев — и старик пошел к машине твердой походкой, не оборачиваясь. И даже после того, как он скрылся из виду, Мэтью еще долго стоял, погруженный в себя, на этой небольшой развилке.

Ян отложил свой путеводитель, раскрытый на разделе «Центральный парк», на скамейку и ждал, пока старик пройдет мимо него. Молодой парень все еще продолжал стоять ярдах в пятидесяти от него, глядя в их сторону. «Вряд ли он что-нибудь заметил, — решил Ян, — просто смотрит, все ли в порядке со стариком». Он сунул руку в карман и осторожно вынул из него холодный металлический предмет. Одного выстрела вполне хватило бы, но по инструкции требовалось два или три — в основание черепа и чуть пониже лопаток. Конечно, если бы в руке у него был пистолет, а не мобильный телефон.

Место ужасное — слишком много людей, а спрятаться негде. Один из трех небольших тоннелей, через которые они прошли, был бы значительно удобнее, особенно в дождливый или облачный день, что отнюдь не редкость для Нью-Йорка в апреле. Но тогда бы ему, возможно, пришлось убрать и молодого. Все-таки лучше у подъезда в Куинсе. Еще лучше иметь наготове несколько вариантов. Ну что ж, он сообщит дель Карросу, что проблем не будет. Конечно, надо прикинуться невозмутимым, ведь тот сразу дал понять, что устранить грека будет нелегко. На самом деле Ян не видел особых трудностей. Русские телохранители его не смущали. Он с удовольствием прикончил бы и их: он ненавидел русских.

Сообщений на телефон не поступало. Он сунул трубку в карман и снова взял путеводитель. Каждый год в парке можно наблюдать триста видов птиц, включая зеленую цаплю и алую танагру. Поразительно. Ян покачал головой, удивляясь разнообразию животного мира.

6

Лучи света ловили плавающие хлопья пыли между стеллажами книгохранилища, и Мэтью приходилось делать над собой усилие, чтобы не поддаться гипнозу, не дать своему воображению разгуляться под влиянием странной информации, которая содержалась в раскрытых перед ним книгах. В его кабинете яростно мигала красная лампочка на телефоне — наверняка дурак адвокат от потенциального дарителя из Чикаго. Письма от Невинса, старшего хранителя, от Кэрол, из планового комитета, от директора, из юридического отдела — почтовый ящик его компьютера был забит сообщениями, но Мэтью было не до них. Он закрылся в библиотеке отдела, изучая тома, содержащие отрывочные сведения об иконе Кесслера.

Поиски в Интернете ничего не дали. Попытки получить сведения о месте и времени создания иконы из византийских источников тоже оказались безрезультатными. Разгадка могла быть найдена только в самой иконе. Нижняя часть доски была настолько повреждена, что не давала возможности определить, было ли внизу когда-то изображение младенца Христа, к которому плохо сохранившиеся руки Богородицы обращали взор зрителя. Если бы такое изображение было, это позволило бы определить икону как Одигитрию: «Она, путь указующая» — одна из наиболее древних традиций иконописи, в основе которой, согласно известному мифу, был образ, написанный самим святым Лукой. Но расположение рук и полуоборот всей фигуры вправо — видимо, чтобы направить взгляд зрителя вовне иконы — говорили о том, что икона скорее относится к стилю Богородица Агиосоритисса. В четвертом веке святая Елена привезла из Святой Земли реликвию — капюшон или пояс Богородицы — и поместила ее в раку, над которой и висела икона, положившая начало этому стилю.

Однако некоторые факты не позволяли отнести икону к этому стилю. Богородица на иконе Катарини смотрела зрителю прямо в глаза, а не вправо, куда указывали ее руки и где должна была находиться икона с изображением Христа. Однако Мэтью были известны случаи, когда иконописцы, следовавшие этой традиции, тем не менее нарушали данное правило. Кроме того, этот стиль получил широкое распространение только в середине десятого века, а икона Катарини была, безусловно, старше, причем значительно. Однако кто мог с уверенностью сказать, что такая традиция не существовала раньше? Может быть, все более ранние работы были утеряны в период иконоборчества в восьмом веке? «Действительно, — думал Мэтью, позволяя себе сделать догадку, предположение, которое зрело в нем все утро, постепенно приобретая ясность, — почему этот образ не может быть самим прототипом, давно утерянным? Первым в своем роде, вдохновившим все последующие образы?»

Трепет охватил его при этой мысли, однако он подавил внезапное волнение, уверяя себя, что, как бы значимо ни было это открытие для религии, ему оно мало чем поможет. Конечно, оно имело огромное значение для других, например, для церковных иерархов, которые обратились к Фотису. Даже в отношении истории искусства такое открытие казалось впечатляющим, могло послужить толчком в карьере. Но к сожалению, если он не получит других доказательств из каких-либо ныне скрытых источников, оно навсегда останется только теорией. Пока же, даже если он ничего не узнает об истории происхождения иконы или о том, как она в конце концов оказалась в Эпиросе, он хотя бы сможет найти какие-то намеки, указывающие на период ее пребывания там.

В каталогах по искусству и иконописи прошлых веков почти не уделялось внимания восточному православию, перечислялись в основном одни и те же иконы: Святой Петр, датируемый шестым веком, Мария, Христос Пантократор в храме Святой Екатерины в Синае, какие-то поздние работы Феофана Грека и Рублева в России. Учитывая, что икона находилась в труднодоступных горах Греции — страны, где и без того немало работ претендовали на особый духовный статус, наличие хоть каких-то сведений о Богородице Катарини уже само по себе было чудом. Первое упоминание об иконе Мэтью нашел в дневниках английского путешественника Томаса Хилла, посетившего Грецию и Турцию в 1780-х годах. Дневники Хилла, в высшей степени фантастические, наряду с некоторыми другими невероятными историями содержали и рассказ о «Богородице из Эпироса» (как будто на всем Эпиросе существовала только одна икона Богородицы). По его словам, она представляла собой «скорее исцарапанное дерево, почти лишенное краски, на котором можно было разобрать лишь тень миловидного лица Девы». Он также упоминает об «исцелении слепоты у праведников при прикосновении к этому источенному дереву, но ослеплении одержимых злом или алчных». После этого шел рассказ о левитирующих монахах Метеоры, предшествовало же повествованию об иконе сообщение о появлении чудесного лика Христа на куске ткани, принадлежавшем жене некоего крестьянина. Мэтью всегда посмеивался, читая Хилла.

Лорд Байрон в своей первой поездке в Грецию в 1809 году упоминает о чудотворной иконе Богородицы, находившейся в собственности у восточного тирана Али-паши, который, несмотря на свой преклонный возраст, оставался энергичным и сильным духом и телом вплоть до самой своей смерти от рук турок в 1822 году. И опять-таки по описанию то изображение очень напоминало икону Катарини; кроме того, Байрон сообщает об исходящем от нее необычном золотом свечении. Мэтью покачал головой. «Джорджи, мальчик мой, если бы я пил, как ты, я бы тоже видел сияние вокруг картин».

Однако последняя книга, лежавшая на столе, действительно его взволновала. Ее автором был Йохан Майер-Гофф, путешественник конца девятнадцатого века, самоучка, специалист по православному искусству. Немец был трезвомыслящим, невозмутимым, бесстрастным, иногда даже занудливым писателем, насколько можно было судить по переводу, не склонным к преувеличениям и не покупающимся на истории о летающих монахах. Он первый указал на деревню Катарини как на место, где хранилась икона: на праздник Благовещения он посетил ту самую церковь, которую шестьдесят лет спустя сжег человек Фотиса. В тот день шел дождь, вспоминал Майер-Гофф, и внутри каменного здания, освещаемого только свечами, было холодно и сыро.

Икону вынесли из помещения, в котором она была спрятана, и поставили возле алтаря. Крестьянки, всхлипывая, поднялись со своих мест, повалили в проход и поползли к Богородице на коленях, чтобы коснуться дерева иконы своими заскорузлыми пальцами. Одна из них, которая уже много лет не могла ходить без посторонней помощи, вдруг поднялась на трясущихся ногах и стала возносить хвалу небесам. Потом молодой человек и девушка подвели к иконе упиравшегося слепого пастуха с сердитым лицом. Его руку положили на лоб Богородице, он вскрикнул и посмотрел на пламя ближайшей свечи, а затем перевел взгляд на людей, собравшихся в церкви. По его движениям было ясно, что он нас видит. С криком он повалился на каменный пол и зарыдал как ребенок. Я видел это своими собственными глазами.

Перед глазами Мэтью появились темные круги, и он вдруг понял, что, увлекшись чтением, даже перестал дышать. Глубоко вздохнув, он смущенно рассмеялся. Эй, приятель, держи себя в руках.

— А-а, вот ты где.

Подняв глаза, он увидел перед столом Кэрол Восс, свою коллегу. Он захлопнул том Майер-Гоффа так резко, словно мама поймала его за чтением «Пентхауса».

— Да, я здесь.

— На электронные письма не отвечаешь, — мягко упрекнула она. Ее зеленые глаза за большими стеклами очков внимательно разглядывали его. Кэрол была в каком-то смысле его наставницей, его единственным близким человеком в музее, и от нее трудно было что-то утаить.

— Я не только на твои письма не отвечаю — если тебе от этого легче.

— Это в связи с иконой Кесслера? — спросила она, кивком указав на книги на столе.

— Да.

— Проверяешь историю происхождения?

— Ну, в общем, да. Отрывочные сведения.

— А у нас серьезные намерения по этому поводу? — скептически спросила она.

— Ты что, хочешь сказать, что я знаю это лучше тебя, мисс Пальчик-на-пульсе-директора?

Она засмеялась:

— Представления не имею. Невинс, похоже, взволнован.

— Да. Но он каждый день сидит у Клойстера. Я даже не знаю, говорил ли он с Бесстрашным Боссом.

— Поговори с ним сам.

— У нас не такие отношения, чтобы обсуждать это.

— Похоже, ты беспокоишься, — сказала она неизвестно почему. — Какие-то проблемы с правами собственности?

— Возможно, — проговорил он еле слышно.

— Мы обратились в Реестр утерянных художественных ценностей?

— Пока нет. Мы же еще не определились, нужна ли нам эта икона. Кроме того, даже если она и была украдена, это никак не может быть отражено в Реестре. Кража, если она имела место, произошла значительно раньше.

Слова «во время войны» повисли в воздухе непроизнесенными. Кэрол явно собиралась сказать что-то еще, и Мэтью поймал себя на том, что ему хочется, чтобы она спросила его о чем-нибудь, хочется наконец поделиться с кем-то, облегчить душу. Но она только сжала его плечо.

— Удачи, приятель. Позови, если понадобится помощь. И, Мэтью, я знаю, что это очень необычная икона и все такое, но это всего лишь одна вещь, одна работа. Это не вся твоя жизнь.

Связаться с Бенни Езраки было задачей не из легких. Визитка с его координатами была очень старой; Андреас не знал даже, жив ли он, и если да, то занимается ли по-прежнему розыском людей. Но он, безусловно, был единственным человеком, который справится с задачей, если, конечно, вообще согласится ему помочь. На автоответчике не было записано обращения, только сигнал. Андреас продиктовал свое имя и телефон отеля. Старый израильский знакомый перезвонил ему через десять минут. Андреас может заехать к нему в новый офис, если он, конечно, не против. Старик сразу почувствовал приманку, но все же решил поехать.

Вывеска на двери сообщала, что здесь находится туристическое агентство. И действительно, на стенах были развешаны плакаты, призывающие на курорты Турции и Египта. Энергичные, знающие свое дело молодые женщины в телефонных наушниках всем своим видом подтверждали впечатление, что в этих стенах ведется абсолютно законная деятельность. Но так было только на первом этаже. На втором же, куда вела длинная лестница, виднелись лишь узкие коридоры и закрытые двери. Картину довершали легкомысленно одетые девушки, курившие в небольшом холле. Они улыбнулись Андреасу и указали на дверь в конце коридора.

Бенни принял его в медвежьи объятия, которые плавно перешли в шутливую борьбу. «Привычка», — извинился он. Хитрый, лукавый еврей греческого происхождения. Он казался моложе своих лет — ему должно было быть около шестидесяти, — хоть и выглядел побитым жизнью и немного усталым. Борода поседела раньше волос на голове, могучие плечи ссутулились, под мягкими карими глазами обозначились мешки. Из окна кабинета была видна аллея, на столе стоял большой монитор, на стене висел календарь с репродукциями Писсаро. В кабинете было слишком темно: все тесное помещение окутывали клубы табачного дыма.

— Ты действительно думал, что меня шокирует это место?

— Надеялся. Вы, афиняне, такие ханжи. Но я забыл, что ты у нас космополит.

— Это твой новый бизнес?

Грек затянулся сигаретой с такой силой, словно вся его жизнь зависела от этой затяжки, и выдохнул клуб дыма чуть левее лица Андреаса. Он редко улыбался, даже когда шутил.

— Бизнес всегда один и тот же. Путешествия, маркетинг, девочки — все это связано с информацией. Не знаю, почему я не додумался до этого раньше. Ты не поверишь, какую информацию приносят эти девчонки.

Андреас, знаток человеческой природы, как раз таки легко в это поверил.

— Их проверяют?

— Врач осматривает их раз в месяц. Хочешь попробовать?

— Я не это имел в виду.

— Я не допускаю их к важной информации. Так, в основном имена. Посылаю их в те отели, где мы не можем взломать компьютерные базы. Но они всегда приносят информацию. Ты знаешь, шантаж — не моя стихия, но, если бы я этим занялся, я бы уже озолотился.

— Ты слишком легкомыслен для такой работы, когда-нибудь тебя уберут.

— Может, ты и прав.

— Мы можем поговорить спокойно? В соседней комнате, случайно, нет посла Израиля?

— Здесь у нас редко кто появляется, — ответил Бенни. Электрическое массажное кресло застонало под его грузной фигурой. — Мы работаем в основном навынос, как в китайском ресторане. Здесь же не бордель, в конце концов.

— Нет?

— Нет. Мы служба эскорта. А эти, в коридоре, даже не примы.

— Не так громко.

— Лучшие девушки сидят дома и ждут звонка. Мы все проверяем, удостоверяемся, что дело безопасное, регистрируем номер кредитки и посылаем их.

— И все во имя информации?

— Это мой бизнес.

— Превосходно. Я кое-кого ищу.

Бенни неловко повернулся, чтобы достать пепельницу со своего захламленного стола, загасил сигарету и немедленно зажег новую.

— А ты разве не на пенсии?

— Уже давно.

— Но не совсем, да?

— Я некоторое время еще там оставался. Но потом эти идиоты вернули Папандреу. Это был конец.

— Папандреу, Мицотакис — там особо не из кого выбирать. Этот новый, похоже, приличный малый. А наши израильские политики…

— Бенни, давай не будем говорить о политиках. — В голосе Бенни Андреас почувствовал нотки неудовольствия. — Это дело неофициальное. Я прошу об одолжении. Теперь все мои возможности сведены только к просьбам об одолжении. После того, что я тебе расскажу, ты можешь мне отказать, но, пожалуйста, давай не будем о политиках. Оставь это старикам в кафе.

— А почему ты думаешь, что я откажусь?

— Потому что для тебя там никакой выгоды нет. Кроме моей благодарности.

— А благодарность — что, в наши дни уже ничего не стоит? Я сам разберусь, что мне выгодно, а что нет.

Андреас кивнул, поджав губы. Он взял правильный тон, но теперь надо постараться не перегнуть палку.

— Много лет назад ты помог мне.

— Господи, спаси нас, ты что, опять гоняешься за нацистами?

— За тем же самым.

— Он мертв.

— Нет, он здесь.

Бенни жестко взглянул на него:

— Ты уверен?

— Да.

Это уже был риск. О Мюллере ему было известно от Фотиса, а он никогда не полагался на полученную от того информацию, предварительно ее не проверив. Однако внутренний голос подсказывал ему, что все так и есть, он чувствовал это еще до отъезда из Греции. Если он не прав, шутка окажется слишком жестокой. Родителей Бенни депортировали из Салоников в 1943 году, они погибли в Аушвице. Был ли в этом замешан Мюллер, неизвестно, но того факта, что он в то время служил в Салониках, для Бенни было достаточно. Он был тем самым аналитиком МОССАД, который дал Андреасу кое-какую информацию тридцать лет назад, и с тех пор они играли друг с другом в открытую. Оба они всегда были осторожны с фактами, и если Андреас говорил, что уверен в чем-то, то действительно был в этом уверен.

— Но ты точно не знаешь, где он?

— Это-то я и хочу узнать от тебя.

— Тогда откуда ты знаешь, что он здесь?

— Мне сообщили.

— Хотелось бы верить, что источник надежный.

— Я заплачу тебе. Чтобы ты не тратил время попусту.

— Наверное, специально копил драхмы? Ну что ж, если грек готов заплатить, значит, он действительно уверен. Но тогда это не будет услугой.

— Можем обойтись без услуг. Или откажи мне, только не шути со стариком.

Бенни поднял руки вверх, сдаваясь, потянулся за сигаретой, потом вспомнил, что еще не докурил ту, которая дымилась в пепельнице. Он разволновался, хоть и пытался не подать вида.

— Мюллер. Ты знаешь, сколько у меня было неприятностей после того дела?

— Ты уже столько раз мне об этом говорил — как же я могу не знать? Но теперь-то ты работаешь на себя.

— И это означает, что у меня меньше возможностей, чем когда-то.

— Но зато технология лучше.

— Это, — Бенни махнул рукой в сторону монитора, — в случае с Мюллером нам не поможет. Не думаю, что он облегчил нам задачу, остановившись в большом отеле.

— А почему нет? Уже многие годы за ним не было слежки. Частное лицо, путешествует под чужим именем, где лучше всего спрятаться, как не в крупном отеле, в котором полно постояльцев?

Бенни помолчал в раздумье.

— Может, ты и прав. Хотя мой опыт говорит, что привычки людей с годами не меняются. Они могут изменить модель поведения, но не настолько, чтобы ее нельзя было определить. Старые нацисты не останавливаются в отелях.

— А где они останавливаются?

— У знакомых, если они есть. И в таком случае мы его не найдем. Я давно уже не следил за этими ребятами, а здесь тем более, но я знаю две маленькие скромные гостиницы, которыми владели пожилые немецкие леди. Одна находится в Бруклине, вполне возможно, что ее уже нет, другая — в Виллидже. Оттуда я бы и начал.

— И начнешь?

— У меня есть некоторые условия.

Андреас вздохнул. Он готов заплатить царский гонорар, лишь бы никто не выдвигал ему никаких условий. Но с Бенни нельзя обращаться, как с каким-то наемным частным детективом — они с ним играли на равных.

— Я слушаю.

— Что ты собираешься делать после того, как найдешь его?

— Это не условие, это вопрос.

— Одно определяет другое. Мне нужно знать. — Бенни не мигая смотрел на Андреаса, пока тот безуспешно пытался сформулировать ответ. — Мой друг, — сказал Бенни, откинувшись на стуле, — а ты сам-то знаешь, зачем он тебе нужен?

— У меня есть к нему вопросы, если, конечно, удастся заставить его на них ответить. Кроме того, мне надо понаблюдать за его действиями.

— Когда-то у тебя были более решительные планы.

— Я был моложе. Бенни, он не несет ответственности за твоих родителей. Он там только воровал. Это все, на что он был способен.

— Может, это и так, но его действий это не извиняет. Я видел ордера на арест, подписанные его рукой. Он был замешан. Плюс к этому твоя история — причин достаточно.

— Причин для чего? Да скажи мне наконец свои чертовы условия.

Из окон донесся отдаленный вой сирен. В соседней комнате раздался женский смех. Андреас чувствовал, как возраст и усталость придавливают его к стулу.

— Для начала — мне не нужны твои деньги. Или мы делаем это вместе, или я вообще в это не влезаю. Я нахожу его, мы наносим ему визит. В моем присутствии он будет лучше отвечать на твои вопросы.

— А потом?

Бенни пожал плечами:

— Если обстоятельства позволят, мы от него избавимся.

7

— На этот раз я приготовила свежий кофе.

Она умела произвести впечатление спокойной уверенности в себе, Мэтью это сразу понял, но сейчас ее метание между кухонными столами выдавало ее нервозность. Был ли он этому причиной? Но почему? Скорее всего причиной были те путаные сведения об унаследованной ею иконе, которые он на днях сообщил ей, чтобы помочь подготовиться к продаже. Он брел вдоль озера, почти не чувствуя резкого ветра, не замечая затухающего золотого света на воде, обгоняющих его бегунов, забрызганных грязью. Его чувства были притуплены картинами, рисовавшимися в воображении: слепой пастух, вдруг увидевший свет; вдовы в черных накидках, стоящие на одеревеневших коленях, открывающие свои печали Матери и уходящие от нее очищенными, темная комната, заполненная усталыми, изнуренными, безропотно молящимися людьми, которых одно прикосновение, один взгляд превращали в единое целое, пусть даже ненадолго. Лица такие же, как у его деда, его теток и двоюродных братьев и сестер, как у него самого. Слова Майер-Гоффа стучали в его мозгу: «Я видел это собственными глазами». Он чуть было не забыл выйти из парка на Девяностую улицу. Его дорогие туфли были запачканы грязью, а его шаги и сердцебиение неприятно ускорились в тот момент, когда вдали показался коричневый дом Кесслера.

— Спасибо, — ответил он. — В этом нет необходимости.

— Конечно, это не кофе по-гречески. Я не знаю, как его варить.

— Для этого нужен особый помол, как для эспрессо. Лучше пойти туда, где его хорошо умеют готовить.

— А вы знаете такое место?

Ана поставила две кружки на стол и села наискосок от него. Ее лицо по-прежнему казалось усталым, хотя за этой усталостью проглядывала сила. Она хорошо держалась.

— Я знаю несколько мест.

Он был настолько уверен, что за этим последует вопрос, где эти места и не сходит ли он туда с ней, что даже смутился, когда она этого не спросила.

— Спасибо, что зашли, — глядя в кружку, сказала она. В ее голосе послышались деловитые нотки. — Я знаю, что заманила вас возможностью еще раз посмотреть на икону. Но вам придется заплатить за это, обсудив со мной некоторые вопросы. Неофициально. Насколько я понимаю, вы соблюдаете ваши обязательства по отношению к музею.

— Буду рад вам помочь.

— Вы можете сказать, насколько серьезны намерения музея?

— Безусловно, мы заинтересованы. Однако я затрудняюсь сказать, насколько сильна эта заинтересованность.

— Вы имеете в виду, что это будет зависеть от цены?

— Это тоже имеет значение, конечно. Икону должен увидеть главный смотритель моего отдела. И директор.

— Значит, я не с вами буду обсуждать сделку?

— Я буду участвовать в обсуждении, но окончательное решение будет приниматься на более высоком уровне.

— Жаль, — уныло произнесла она. — Мы с вами вроде неплохо поладили.

Он нервно засмеялся. Она была настолько прямолинейна, и в то же время ее настроение так стремительно менялось, что он никак не мог ее раскусить.

— Вы могли бы настоять на этом. Иногда такие вещи случаются. Как-то к нам обратилась одна эксцентричная пожилая дама, так она соглашалась беседовать только со старшим юрисконсультом, потому что он закончил тот же университет, что и ее покойный супруг.

— Превосходно.

— Директор так не думал.

— Может, и мне так поступить? Это поможет вашему служебному росту?

— Знаете, — ответил он осторожно, — наверное, вам лучше предоставить вести дела с музеем вашему адвокату.

— Мой адвокат — парень непростой. Может с завязанными глазами ограбить обе стороны.

— Может, вам нанять адвоката, которому вы сможете доверять?

— Я думаю, я ему доверяю. — Она отвела взгляд, прежде чем сделать глоток кофе. — Он проработал на Кесслера тридцать лет и знает все секреты. Я не смогла бы избавиться от него, даже если бы захотела.

— Вы уже подумали о цене?

— Он подумал. На мой взгляд, высоковата, но если икона действительно такая редкая, как вы говорите, то, может быть, и нет. Конечно, мне бы хотелось, чтобы вы назвали реальную цену.

— Жаль, что я не могу вам ее назвать. Цена определяется рынком.

— Но мы не сверяемся с рынком.

— Не поверю, что ваш адвокат не прозондировал почву.

— Вы думаете, нам следует закинуть удочки?

— Это будет совершенно естественно.

— Поговорить с этими сутенерами, толкущимися на аукционах? — резко проговорила она. — Они пообещают солнце, луну и звезды в придачу.

— Они могут их достать.

— Что вы пытаетесь мне этим сказать, Мэтью? Чтобы я обратилась к какому-нибудь богатому коллекционеру?

Она пристально взглянула на него, и он почувствовал угрызения совести.

— Честно говоря, я думаю, это было бы ужасно. В смысле ужасно не для вас.

— Не говорите ерунды.

— Просто сама мысль о том, что эта икона будет спрятана от людей, висеть на стене чьего-то дома…

— Как сейчас, — добавила она.

Он медленно выдохнул:

— Да, как сейчас. Это была бы печальная участь. Она должна находиться там, где ее смогут увидеть люди.

— В музее?

— Выбор в пользу музея был бы самым очевидным.

— А музей сможет уделить ей то внимание, которого она заслуживает?

Опять вопрос, который он уже слышал от Фотиса, и опять он не нашел на него лучшего ответа.

— Вы можете оговорить условия в договоре продажи. Это обычная практика.

Ана покачала головой:

— Мой адвокат говорит, что при продаже только одной работы мы не можем выдвигать требования. Если бы я пожертвовала всю коллекцию, тогда я могла бы на чем-то настаивать. Или если бы речь шла о Пикассо или Рубенсе. Поправьте меня, если я не права.

— Вероятно, вы правы, — он пожал плечами, — и все-таки это стоит обсудить.

— А вас не задевает, что к византийцам не испытывают такого почтения, как к старым мастерам, или импрессионистам, или прочим знаменитостям?

— Вы знаете, я как-то не задумывался о знаменитостях, когда начал этим заниматься. Просто делал то, что мне было интересно. Глупо, наверное.

— Но это должно вас злить. Те люди, которые писали эту икону, — для них это было вопросом жизни и смерти, верно? Они несли иконы перед шедшим в наступление войском. Люди погибали, чтобы защитить иконы. А за Ренуара кто-нибудь умер?

Она наклонилась над столом, глаза ее были широко раскрыты. Ему хотелось рассмеяться — настолько смешны были ее аргументы, но это было невозможно. Она была так искренна, так открыта в проявлении своих эмоций, что на самом деле смешным был он — ограниченный своей сдержанностью.

— Это так, но на самом деле они убивали и умирали не за красоту иконы, а за то, что она олицетворяла, — за религию.

Ана откинулась назад, кивком головы выражая согласие с его словами — а может быть, с какой-то своей новой мыслью.

— Так вот к чему все сводится, не так ли? Из этого уравнения нельзя убрать религиозный компонент.

Подойдя к кухонному столу, она долила в их кружки кофе из кофейника, хотя они к нему и не притронулись. Сегодня вместо костюма на ней были линялые джинсы и белая рубашка. Когда она повернулась, чтобы поставить на место кофейник, он почувствовал, что его взгляд притягивают ее длинные ноги, обтянутые джинсами. Какое-то время она еще постояла у стола спиной к нему.

— Итак, Мэтью, поскольку вы не задействованы в сделке напрямую, могу ли я попросить вашего совета? Я знаю, вы будете откровенны со мной.

— Я попробую.

Она снова села за стол. Заговорив, она неотрывно смотрела прямо ему в глаза.

— К Уоллесу, моему адвокату, обратился кто-то от греческой церкви. Они хотят получить эту икону.

Еще до того, как она произнесла эти слова, он обо всем догадался. Фотис опередил его, форсируя события.

— Греческая церковь в Греции?

— Точно не знаю. Звонивший был американским священником, но говорил от имени церкви Греции. Честно говоря, я не очень понимаю различие.

— Они сами его не очень понимают.

— Судя по всему, как они довольно прозрачно намекнули, икона была украдена из Греции много лет назад.

Она так пристально на него смотрела, что он почувствовал себя причастным к этой краже. Теперь было ясно, о чем она все время пыталась с ним поговорить.

— Вас это удивило?

Она отхлебнула кофе, не сводя с него глаз.

— Нет.

— Они готовы заплатить?

— Да, готовы, хотя о цене речь не шла.

— И на чем вы остановились?

— Ни на чем. Договорились, что мы с ними свяжемся.

— А какого совета вы ждете от меня?

Наконец она дрогнула и отвела взгляд.

— Мне интересно, что вы думаете об этом предложении. Я хочу сказать, что не слишком серьезно к нему отношусь.

— Почему нет?

— Вы думаете, мне следует…

— Перестаньте забрасывать меня всеми этими вопросами и просто подумайте, чего хотите вы сами. — Он лишь слегка повысил голос, но ее как будто ужалили. — Послушайте, Ана, слова «вам следует» здесь не работают. Мне просто интересно, почему вы не считаете серьезным вариантом возвращение иконы церкви?

— Да просто я раньше об этом не думала, вот и все. Мне все понятно, когда дело касается коллекционеров, дилеров, музеев. В этих случаях речь идет только о произведении искусства. Это же предложение привносит в дело совершенно иной аспект. Икона им нужна совершенно по другим причинам. Я не в состоянии сопоставить эти два подхода.

Его мысли заметались в разных направлениях: планы Фотиса, его собственные мечты, что сказать ей и когда, — все это никак не складывалось у него в голове.

— Мне кажется, что один из путей поиска решения — подумать, кто сможет увидеть икону в каждом случае и что это им даст. Вам нужно больше информации.

— Но разве это имеет значение? Допустим, икона действительно была украдена. Тогда она принадлежит им? И разве не в их силах причинить серьезные неприятности мне или музею?

Он намеренно избегал этой темы, но теперь отступать было некуда. Один только слух об «украденной нацистами иконе», пущенный греками, заставил бы музей забыть о ней немедленно. Для этого не потребовалось бы даже доказательств.

— Представитель церкви привел именно этот аргумент в разговоре с вашим адвокатом?

— Я уверена, что это было сделано более тонко, но он все понял. И позаботился о том, чтобы я тоже поняла.

— И что он советует?

— Уоллес не из тех, кого легко запугать. Насколько я понимаю, он все-таки отдает предпочтение музею. Он бы даже не упомянул про церковь, если бы не знал, что я приму во внимание и этот вариант.

— Ну что ж. — Мэтью тщательно подбирал слова. — Это интересно.

— Интересно? По-моему, это настоящий шок.

— Должно быть, вы менее решительны, чем кажетесь на первый взгляд.

— Я ищу выход и не нахожу его. — Она нервно провела рукой по волосам. — Похоже, не делать никакого выбора и будет самым правильным решением. Адвокат дает мне сводящие с ума, противоречивые советы совершенно ровным тоном, а вы только и делаете, что задаете мне вопросы.

— Ему хотя бы платят за это, а я делаю это бесплатно.

— Вы хотите, чтобы я вам заплатила?

— Я задаю вопросы, которые, на мой взгляд, помогут вам разобраться в самой себе. Я не в том положении, чтобы указать вам, что делать.

— Как раз сейчас мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь это сделал.

— Подозреваю, что, если бы кто-то и попытался это сделать, вы бы отчаянно этому воспротивились.

Впервые за весь день она наградила его улыбкой.

— Я что, кажусь такой упрямой?

Откинувшись на спинку стула, он тоже улыбнулся.

— Я бы поступил именно так.

— Правда? Неужели за такой внешностью скрывается упрямство, мистер Спиар?

— Так мне говорят, — ответил он, глядя в пол. Лучше быстрее сменить тему. — А вы не думали просто оставить ее у себя?

— Дело в том, что часть коллекции должна быть продана. Несмотря на то что дед вел дела очень аккуратно, остались неуплаченные налоги на имущество. Есть и другие издержки, весьма ощутимые.

— Но почему именно икона? Есть много других работ, не так ли?

— Я хочу оставить работы современных авторов — это мое увлечение. А из старых работ наиболее ценной является икона.

— Может быть, как раз поэтому и следует оставить ее?

Она положила обе руки на стол.

— Хорошо, хотите правду?

— Пожалуйста.

— Эта вещь наводит на меня ужас, и так было всегда. Я знаю, что это всего лишь дерево и краска, но у меня такое ощущение, что это все же нечто большее, что внутри ее что-то прячется. Потом умирает дед — прямо перед ней. Я не хочу ее оставлять. Ну вот, я и сказала. Теперь я, наверное, внушаю вам отвращение.

— Едва ли. Это всего-навсего означает, что вас трогает эта работа. Может быть, не так, как хотелось бы создателю, но тем не менее.

После минутного размышления она снова улыбнулась.

— Вы имеете в виду автора, не Создателя.

Он вдруг покраснел.

— Да, именно так. Рядового парня, не самого старшего.

— Извините за колкость. Мне нужно отвлечься от всего этого. — Она взглянула на часы. — Боже, уже поздно. Вам ведь не надо было возвращаться в офис?

— На сегодня я закончил.

— Вам никуда не нужно ехать?

— Нет. — Почувствовав в ее словах желание распрощаться, он поднялся. — Надо кое-что прочитать.

Подойдя к раковине, он стал ополаскивать кружку, по-детски обиженный тем, что ему не дали еще раз посмотреть на икону. Ему никогда не была свойственна такая одержимость, и это новое ощущение раздражало его. Он, в конце концов, пришел сюда, чтобы помочь ей, а не себе.

— Да оставьте, я сама это сделаю.

— Ничего. — Он поставил мокрую чашку на стол.

— Я просто думала, не захотите ли вы поужинать. Если вы не слишком заняты.

Мэтью удивился собственной глупости. С каких это пор он стал таким несообразительным? Почему он не мог ее понять, все усложнял?

— Неплохая идея.

Она молча продолжала смотреть на него, и он уже готов был отказаться. На самом деле это ужасная идея. Их связывают деловые отношения. Она все-таки странная женщина. Несмотря на симпатию к ней и даже некоторую очарованность ею, в ее присутствии он постоянно чувствовал неловкость. Повисшую тишину разорвал низкий глубокий звук боя старинных немецких часов в гостиной.

— Обещаю больше не говорить об иконе, — добавила она. Он представил свой путь домой, мимо химчистки и китайских ресторанчиков, пустую квартиру. А в это время его неубедительная отговорка будет эхом витать в этом кирпичном доме, и она всю ночь просидит на кухне за чашкой кофе.

— Хорошо, — сказал Мэтью. — Конечно, с большим удовольствием. Куда мы пойдем?

Но они никуда не пошли. Ана решила, что они вместе соорудят какой-нибудь ужин. Правда, в холодильнике почти ничего не было, да и готовить она не умела. Зато она была хорошо знакома с содержимым винного погреба и, пока Мэтью резал шампиньоны и взбивал яйца с холодной водой, пошла вниз выбрать вино. Резаное яблоко, немного пармезана — и за считанные минуты он приготовил чудесный омлет, который они и поглощали вместе с поджаренными рогаликами и «Шато Марго» 1984 года.

— Это вино сюда не подходит, — сказала Ана.

— Если оно вам нравится, значит, подходит.

— А вам нравится?

— Очень, хотя я и не знаток вин. Слишком много рецины выпито в юности.

— Рецины? — простонала она. — Господи, да это же отрава!

— А вот на это я могу возразить — вот так, задрав подбородок, с видом знатока, — что вы не пробовали настоящего напитка. «Экспортная рецина, Theomou, scata!»

— Отлично, кого-то вы мне напоминаете.

— Марлона Брандо.

— Я собиралась сказать — Муссолини.

— Хм, спасибо. На самом деле любая рецина для меня отдает деревом. Еда греческая, вино французское. — Он поболтал темную жидкость в бокале. Приготовление ужина помогло немного сбросить напряжение. — Каждый должен делать то, что у него хорошо получается.

Она запихнула в рот большой кусок омлета, как будто не ела несколько дней.

— Все греческие мужчины умеют готовить?

— Это же омлет, Ана. Его любой может приготовить, это не называется «готовить».

— Это для вас. А для моей кухни это вершина кулинарного искусства.

— Польщен.

— А можно мне задать бестактный вопрос?

— Почему вдруг вы спрашиваете разрешения?

— Почему вы не женаты?

— Ну, как мне ответить? Судьба? Я мог бы спросить вас о том же.

— Обо мне мы еще поговорим. — Она крутила свой бокал так сосредоточенно, как будто это было частью какой-то технической операции. — Так у вас никого нет?

— Я этого не сказал.

— Вы в последнюю минуту соглашаетесь на ужин, и при этом вам никого не надо предупреждать.

— Может быть, моя подруга в отъезде?

— Почему вы заставляете меня гадать?

— Ну ладно, — уступил он, напряженно улыбнувшись. — Вы правы. В данный момент я не обременен отношениями.

— Как это может быть? Такой красивый, интеллигентный юноша, как вы…

Она произнесла это небрежно, как будто думала, что он привык к такого рода комплиментам, но Мэтью почувствовал, что его лицо опять вспыхнуло. А может, это просто вино подействовало.

— В этом городе много красивых, интеллигентных, одиноких людей, — осторожно ответил он. — В этом нет никакой загадки. Просто я только что расстался кое с кем — мы были вместе довольно долго.

— И кто этого захотел?

— Захотела она. По моей вине.

— А в чем была вина?

— Я действовал, как Муссолини. Сводил ее с ума.

— Ну уж ладно.

— Слишком много вопросов, Ана.

— Извините. — Она уронила вилку на свою опустевшую тарелку.

— Похоже, кое-кто не ел несколько дней.

— Я забываю о еде. Разве это не грустно? Взрослая женщина, а поесть забывает. В Санта-Монике у меня друзья, с которыми я всегда встречаюсь, чтобы поесть. Здесь все более свободно. Вообще-то обычно я ужинала с дедом. Это было еще до того, как он заболел.

— Только не говорите, что я сижу на его месте.

— Чтобы мой дед ужинал на кухне? Мы всегда сидели в этой мрачной столовой, даже когда ужинали вдвоем. Думаю, он даже не знал, как выглядит кухня.

— А кто готовил?

— Андре. Чудный старик, которого я вынуждена уволить.

— Может, все-таки оставить его? — спросил Мэтью, указывая на ее пустую тарелку.

— Ему почти восемьдесят, и он хочет на покой. Я уже избавилась от Дианы — вот уж настоящая головная боль.

— Сиделка?

— Вообразила, что она здесь хозяйка. Дед был уверен, что она воровала. Ну, не знаю насчет этого, но никаких оснований держать ее у меня не было. Заплатила ей неплохое выходное пособие и дала лучшие рекомендации.

— И теперь о вас некому заботиться.

— И мне не о ком заботиться. Я тоже — как вы это сформулировали? — не обременена отношениями.

— Ну что ж, за это и выпьем. — Два хрустальных бокала, наполовину опустевших, чокнулись с мелодичным звуком. — А вам нравится такое состояние? — Вино явно расслабляло его, обычно осторожного в словах.

Она уставилась в пространство перед собой, обдумывая вопрос.

— Скорее нет. Нет.

— Из-за всех этих метаний по миру трудно поддерживать отношения?

— Я никогда так не думала, но для моего бывшего мужа это было действительно трудно.

— Сюжет усложняется. — Изо всех сил стараясь унять дрожь в руках, он наполнил бокалы, налив ей побольше. Кончики пальцев окрасились вином. — А что это за история?

— Да никакая не история. Вышла замуж в двадцать четыре, в двадцать восемь развелась. Детей, слава Богу, не было. Он занимался торговлей, в прошлом художник. Неплохой парень, просто неразвитый и глупый. Почти такой же неразвитый и глупый, какой была я. Я вот что хочу сказать…

— Что?

— У вас так хорошо получился ужин, почему бы вам не приготовить кофе?

Удивительно, как удобно ему было на ее кухне. Может быть, потому что эта кухня была не совсем ее, а ее деда, и даже не деда, а старого Андре? Он вообще хорошо ориентировался на кухне. Его семья все время проводила на кухне, его отец готовил наравне с матерью, обсуждая при этом с сестрой какую-нибудь сложную теорему. Они с Робин тоже много времени проводили на кухне. Передвигаясь от плиты к холодильнику, от холодильника раковине, они касались друг друга. Хотя у каждого была своя квартира, они все время проводили вместе, и он постоянно ощущал, что находится на ее территории, а не на своей. И только на кухне не было этого ощущения, она была как-то слита с его кухней — как единое параллельное пространство, идущее с запада на восток. Он вспомнил ее язвительное замечание по поводу этой своей странной теории: он любит ее кухню, потому что в ней находится входная дверь. До их разрыва тогда оставалось совсем немного времени.

— Мой дед очень любил хороший кофе, — сказала она ему в спину. — Правда, в последние годы ему уже запрещали его пить.

— Вот почему здесь такая ужасная кофеварка. Кто ее купил, Диана?

— Вообще-то я.

— Извините. — Нет, ему нельзя пить в компании.

— Я тоже люблю хороший кофе, но мне лень его варить. Он предпочитал кофе по-турецки и кухню ближневосточного региона. Его религией было православие. Я думаю, он ненавидел свое швейцарское происхождение.

— Он принял православие?

— Нет. Он отошел от католицизма и попробовал всего понемножку — я имею в виду религии, основанные на Ветхом Завете. Его не интересовал буддизм. Он тяготел к искусству восточного православия — отсюда и интерес к самому православию. Я даже не уверена, посещал ли он церковь.

— То есть это была в большей степени личная духовность.

— Думаю, да. Честно говоря, я даже не знаю, насколько он был религиозным. Иногда казалось, что очень. А иногда — что это было просто суеверие. По-моему, все это скорее суеверие. — Она замолчала, и он подумал, что она ожидает ответа. — Но одно я могу сказать точно, — наконец произнесла она. — Он поклонялся этой иконе.

Кофеварка наконец перестала бурлить, и Мэтью вернулся к столу.

— Могу теперь я задать бестактный вопрос?

— Откровенность за откровенность.

— Если он поклонялся ей, как вы говорите, почему он не оставил никаких распоряжений относительно нее в завещании?

Казалось, этот вопрос ее озадачил.

— Он все оставил мне.

— В большинстве случаев, когда дело касается подобной коллекции, делаются особые распоряжения относительно того, как с ней поступить. Обычно такие вопросы подробно обсуждают с музеями и галереями задолго до того, как умирает владелец. Вам следует об этом знать. В завещании что-нибудь говорится на эту тему?

— Распоряжения были, но не конкретные. Мне предоставлялась значительная свобода действий: я могла все включить в свою коллекцию или продать, чтобы покрыть возможные издержки. У него не было связей с музеями. К концу жизни он почти ни с кем не общался. И он нигде не упоминает икону.

— Вам не показалось это странным?

— Показалось, — кивнула она. — Но потом Уоллес предположил, что икона была для него чем-то очень личным, что он просто не мог смириться с мыслью, что расстанется с ней даже после смерти.

Мэтью подавил скептический смешок. В конце концов, может, в этом было что-то похожее на правду?

— Мистер Уоллес еще и психолог, да? Это не он составлял проект завещания?

— Основной текст. Указания насчет картин были приложены к дедушкиной копии, находящейся в сейфе, здесь, в доме. Он не доверял депозитариям в банках. Думаю, такое отношение появилось у него после работы в банке. В какой-то момент он решил некоторые работы передать швейцарским музеям, но потом вычеркнул это распоряжение. Уоллес все хотел, чтобы дедушка составил план, но тот не собирался этого делать. Мне кажется, он рассчитывал, что будет жить вечно.

— Но он неплохо пожил. В некрологе говорилось, что ему было девяносто семь.

— И при этом сохранил ясность ума, может, кроме последних двух лет. После восьмидесяти у него был целый букет болезней и травм, и он всегда выздоравливал. Я думаю, его сломила слепота.

— Он был слеп?

— Почти. Зрение начало пропадать несколько лет назад. Это было для него ударом. Именно тогда обострились и другие болезни — артрит, сердце. — Ана поймала его взгляд, задержавшийся на ней слишком долго. — Кофе готов.

Меньше всего им обоим сейчас хотелось кофе, но для Мэтью это был предлог чем-то заняться, а кроме того, он чувствовал, что ей приятно, что он за ней ухаживает.

— Ого, крепкий получился, — сказала она.

— Тогда не пейте.

— Я все равно не сплю, не посплю и в эту ночь.

— Для вас это очень тяжелое время.

— В основном давит ответственность. Очень много дел с наследством. Я подшучиваю над Уоллесом, но без него я бы совсем растерялась.

— А больше никого нет — братьев, двоюродных братьев, теток?

— Мой отец был единственным ребенком в семье, он умер, так что по линии Кесслеров осталась одна я. Есть еще моя мать, но она плохая помощница. Они с дедом ненавидели друг друга. Во всяком случае, она точно.

— Плохо. — Мэтью понял, что здесь крылась какая-то семейная тайна, но не стал расспрашивать — она сама должна была почувствовать, хочется ли ей об этом говорить. — Вы с ним много общались?

— Когда как. В последние годы меньше. Слишком много поездок.

— Вам нравится путешествовать?

— Я занимаюсь продажей и покупкой произведений искусства — для себя и еще нескольких друзей-клиентов. Мне постоянно приходится ездить. Но мне действительно это нравится. Я все жду, когда же мне захочется оседлой жизни. Вы, наверное, тоже много ездите?

— Я жил в Греции, несколько раз ездил в Турцию. Равенна, Венеция — там великолепные образцы искусства Византии. А так я особо никуда не езжу. Ненавижу самолеты.

— Как и большинство людей, — согласилась Ана. — В самолете я сплю как ребенок, даже когда мы попадаем в турбулентный поток. Наверное, это от отца — у него был собственный самолет. Я с десяти лет везде с ним летала.

— Он тоже занимался торговлей предметами искусства?

— Это наше семейное проклятие, — печально сказала она, откинувшись на спинку стула. — Вообще-то он был банкиром, как и дед. Но интересовался искусством, особенно с тех пор, как дед уже не мог ездить сам. Он погиб во время поездки, в которую отправился по поручению деда.

Мэтью не знал, стоит ли ему задавать вопросы. Она взглянула на него, и он просто кивнул.

— Самолет разбился, — продолжала она. — Никто не знает причин. Скорее всего неполадки в механике — отец-то был хорошим пилотом.

— Он сам управлял самолетом?

— Да, он любил летать. Все это было ужасно. Они с матерью собирались поехать в путешествие, и примерно в это же время дед должен был лететь в Южную Америку посмотреть одну работу. Вообще-то это была икона. По-моему, она выставлялась на аукционе, и был еще один претендент или что-то в этом роде, не важно. В общем, дед заболел и попросил отца слетать вместо него. Так что отец полетел посмотреть работу. На обратном пути его самолет врезался в гору в Венесуэле. Понадобилось несколько дней, чтобы найти обломки. Их было так мало, что никто толком не мог определить, что же произошло. Решили, что он летел слишком низко и в тумане врезался в гору, но точно теперь уже никто не скажет.

Он подождал, ожидая, что она продолжит, затем заговорил сам:

— А когда это случилось?

— Пятнадцать лет назад. Я тогда училась в старших классах.

— Это ужасно. Мне очень жаль, Ана.

Она пожала плечами:

— Это все в прошлом.

— Наверное, это подкосило вашего деда?

— Он никогда уже не был прежним. А моя мать до сих пор не может ему этого простить.

— Ну что ж, это несправедливо, но понятно. Учитывая обстоятельства.

— Я тоже винила его некоторое время, но это было неправильно. Ведь отец мог и отказаться. Но для него это было развлечением — летать просто так, ради забавы. Нельзя же постоянно бояться, что что-то случится.

— Может быть, она простит его теперь — ведь он умер.

Ана усмехнулась:

— Мама не так легко прощает. Она не может простить мне, что я восстановила с ним отношения, — а я ведь ее единственный ребенок.

Впервые за все это время он взглянул на часы, висевшие над холодильником. Было уже поздно, больше одиннадцати.

— Похоже, вам не удастся заняться сегодня чтением.

— Ничего, это подождет.

— Спасибо за ужин. И за то, что поговорили со мной.

— Не уверен, что сказал вам что-то полезное.

— Вы слушали меня, задавали вопросы. А кроме того, у вас успокаивающий голос.

— Почти убаюкивающий, — пошутил он, чтобы не воспринимать ее слова слишком серьезно.

— Сейчас мне нельзя пренебрегать ничем, что способствует моему засыпанию. — Она резко встала и потянулась, покрутила головой. — Пойдемте, я выполню свои обязательства по сделке.

Мэтью последовал за ней по старой изогнутой лестнице. Его шаги были неуверенными, прошедшее было волнение вернулось с пугающей силой. Поводив рукой по стене, она нащупала выключатель, и из маленького вестибюля они вошли в узкий арочный проем. Часовня была меньше, чем показалось ему в первый раз. Он сделал вид, что рассматривает изображения остановок на Крестном пути, но его глаза помимо воли устремились к иконе. Казалось, что краски, поначалу едва различимые, менялись. Плащ был насыщенного красно-коричневого цвета, то розовато-лиловый, то кроваво-красный. Свечение, похоже, шло откуда-то снизу. Обычно он концентрировался на деталях, это всегда помогало ему, но сейчас чем ближе он подходил, тем труднее ему было оставаться безучастным наблюдателем. Он очень волновался. Ему показалось, что одна рука Девы пошевелилась, и он, закрыв глаза, сделал шаг назад.

— Не уверена, что вы хорошо здесь себя чувствуете, — сказала Ана тихо.

— Не переносите свой дискомфорт на ощущения других людей.

— Я не переношу. Я просто смотрю на вас, вы выглядите встревоженным.

Он сделал шаг, чтобы не встречаться с ней глазами, и глубоко вздохнул.

— Просто я устал. Мне пора.

На самом деле он не испытывал никакого желания уходить, но его беспокоило ее внимание, ее потребность проникнуть внутрь его души, в его эмоции.

— Хорошо, — ответила она.

Он вновь прикрыл глаза, чтобы собраться. И почувствовал ее руку у себя на плече, ее губы на своих губах — на одно мгновение. Она шагнула назад, прикосновение было настолько коротким, что могло сойти за дружеский поцелуй — если он предпочтет расценить его как таковой. Полминуты они молча смотрели друг на друга, окутанные теплым светом и окруженные кирпичными стенами. Ана ждала его реакции — напрасно.

— Ты не привык делать что-то самостоятельно? Ты просто ждешь, когда тебе все само приплывет в руки?

— Извини. — В его ответе прозвучало не смущение, как бы ему хотелось, а действительно извинение. — На самом деле как раз наоборот — все уплывает от меня.

— Бедный мальчик.

Она повернулась к выходу, но он протянул руку и взял ее за плечо. Обернувшись, она снова поцеловала его, и на этот раз он понял намек.

8

Он поджидал черный седан, который должен был спуститься с Семьдесят девятой улицы; день был холодный, и Мэтью решил укрыться в кафе. Огромные стеклянные окна давали прекрасный обзор: из них были видны снующие машины и пешеходы, посетители магазинов и музеев, спешащие по улице, которая, судя по небольшому указателю, называлась Дорогой патриарха Димитриуса.

Он никак не мог сосредоточиться из-за недостатка сна и отнюдь не неприятного волнения. Мысленно он постоянно возвращался на несколько часов назад, в тепло ее постели, к неожиданно горячему телу. Она была готова к нему, и достаточно было одного прикосновения, чтобы зажечь ее. Какое-то время он просто прикасался к ней, наслаждаясь самим процессом прикосновения. Он не принял осознанного решения остаться, он просто оказался там, в предрассветных сумерках, придавленный ее весом, — и не сразу понял, где находится. Полусонные, они снова и снова открывали для себя друг друга. Ана смехом пыталась скрыть смущение от своего удовольствия, ее тело послушно отзывалось на любое его движение. Он долго держал ее в руках, обнимал, не говоря ни слова, вдыхая запах ее волос, кожи; его тело и разум расслабились — наверное, впервые за несколько недель. Его тело все еще хранило блаженно примитивное воспоминание о ней, о том, как хорошо им было вдвоем.

За завтраком они снова заговорили об иконе. Похоже, она определилась с решением. Мэтью убеждал ее не спешить, но на самом деле был удовлетворен. Когда он уже собирался закрыть за собой дверь, она остановила его.

— Это было опрометчивым поступком, — сказала она, сжав его руку. — Мы едва знакомы.

— Чтобы узнать друг друга, нужно время. У нас не так уж плохо получается.

— Я даже не знаю, сколько тебе лет.

— А это имеет значение?

— Нет.

— Ну ладно, мне четырнадцать, — признался он. — Правда-правда, я бреюсь с одиннадцати.

Ана улыбнулась, уже думая о чем-то другом.

— Ты не хотел на ней жениться. Проблема была в этом, верно? — Она произнесла эти слова с такой уверенностью, что он даже не стал ничего отвечать. — Но в этом нет твоей вины, Мэтью. Просто это твое решение.

— Мне тридцать.

Она изобразила сильное огорчение, хотя на самом деле не могла быть намного старше его. Очевидно, она привыкла находиться в окружении солидных мужчин. Наконец он освободился и растаял в утренней прохладе, но все еще представлял себе ее стоящей в полуоткрытой двери, в сером кашемировом платье, с зачесанными набок волосами, голубые глаза провожали его, пока он спускался по лестнице, смотрели на него, понимали его, глубоко и беспокоящее проникали внутрь.

В кафе было прохладно, и Мэтью, пытаясь согреть руки, сжимал чашку с кофе. Когда он снова поднял глаза, на тротуаре, рядом с автобусной остановкой, стоял Фотис. Старик делал вид, что оглядывается по сторонам, хотя Мэтью был уверен, что тот заметил его в витрине кафе еще до того, как покинул машину. Он встал, Фотис взглянул на него и сделал знак оставаться на месте.

— Я опоздал?

— Нет, просто не хотелось ждать на холоде.

— Нам надо будет купить тебе пальто потеплее. Может, не пойдем гулять и останемся здесь?

— Конечно. — Он повесил пальто деда и втиснулся в кресло напротив. Народу было немного, и официант тут же навис над ними.

— Это то самое место, где готовят хороший рисовый пудинг? — спросил Фотис.

— Лучший в Нью-Йорке — подтвердил Мэтью.

— Два, пожалуйста.

Официант скользнул за прилавок. В этом тесном пространстве работали трое, гремя посудой и покрикивая друг на друга на смеси греческого и испанского.

— Ну что ж, — Фотис наклонился над столом, — что такое срочное и неотложное ты хотел мне сообщить?

— Я бы мог сказать тебе и по телефону.

— Такие разговоры лучше вести с глазу на глаз.

Мэтью побарабанил пальцами по пластиковой столешнице. Он должен загнать старого интригана в угол.

— Я уверен, что мисс Кесслер пойдет на сделку с церковью.

Старик медленно кивнул:

— Превосходно. Ты прекрасно справился, мой мальчик.

— Да я ничего особенного не делал — просто беседовал с ней.

— Я же говорил, что этого будет достаточно.

— Я знал, что тебя это порадует.

— Зато, боюсь, тебе это неприятно.

Мэтью пожал плечами. Фотис принялся за только что принесенный десерт.

— Думаю, она сделала правильный выбор, — продолжал Мэтью, — но не могу избавиться от ощущения, что вел себя нечестно по отношению к ней. Она ничего не знает о твоих связях с церковью.

— А что здесь знать? Они попросили о помощи, помощь оказалась не нужна.

— А я хотел ей рассказать, что они обратились к тебе, а ты обратился ко мне.

Фотис продолжал поглощать пудинг. К его усам прилипло несколько крупинок риса.

— Ты же сказал, что она пришла к этому решению самостоятельно. Рассказав ей, ты тем самым заставишь ее сомневаться в своем решении.

— А может, ей и следует сомневаться?

Старик быстро взглянул на него:

— Почему?

— Потому что, например, другой покупатель мог бы заплатить больше. К тому же музей должен отчитываться о своих действиях. А кто знает, что сделают с иконой греки?

— Надо настаивать, чтобы они тоже отчитывались.

— Я же сказал, что не могу ни на чем настаивать.

— Тогда посоветуй ей. Пока что у тебя неплохо получалось.

— А почему я должен действовать вопреки интересам музея, в котором работаю?

— Это другой вопрос.

— Я лишаю себя возможность иметь икону в своем распоряжении, изучать ее не торопясь, спокойно, в удобное для себя время. Меня такой расклад очень бы устроил.

— И это тоже другой вопрос. — Фотис помолчал, доедая пудинг. В кафе набилось несколько женщин с разноцветными бумажными пакетами, что-то весело лопотавших на каком-то из скандинавских языков. — Итак, перед нами девушка, музей и ты сам. Кто же на первом месте?

— Икона Аны.

Имя девушки вырвалось у Мэтью помимо воли. Но если старый лис это и заметил, то виду не подал.

— Очень хорошо. Насколько я понимаю, ей предстоит уплатить кое-какие налоги, но в остальном ее финансовое положение стабильно. У нее нет особой нужды в деньгах. Однако вполне возможно, что у нее имеются другие, духовные потребности.

— Ну, не нам об этом судить.

— Ее дед соорудил часовню для хранения иконы. — Мохнатые брови старика многозначительно поднялись. — Матерь Божья, что может яснее свидетельствовать о его намерениях, чем это? Что может увековечить его отношение к иконе, как не возвращение ее церкви? Это что касается девушки. Теперь музей. Честно тебе скажу, мне на них наплевать. Твоя преданность им, конечно, достойна уважения, но это огромная, богатая организация, которая вряд ли нуждается в твоей защите. Ешь пудинг.

Мэтью, хоть и не был голоден, послушно проглотил кусок.

— Что же касается тебя, — продолжал Фотис, позвякивая ложкой в опустевшем десертном бокале, — это вызывает у меня самую глубокую озабоченность. — Тщательно вытерев губы салфеткой, он перевел взгляд на улицу. «Он всегда настороже, — подумал Мэтью. — Почему?» — Церковь захочет закрепить за собой права на икону — на случай если девушка передумает. Однако они не смогут заполучить ее немедленно. Они еще не договорились ни о транспортировке, ни о последующем ее хранении. Я могу им помочь: на несколько недель предоставить нейтральную территорию для ее хранения, страховку, обеспечить безопасность. Я в любом случае это сделаю. А ты сможешь осматривать икону в любое время, когда пожелаешь.

— Существуют фирмы, предоставляющие услуги по хранению и транспортировке предметов искусства. Я даже могу порекомендовать несколько из них. Не думаю, что они поручат это тебе.

— Говорю тебе, я могу это организовать.

Мэтью сжал голову руками. Ему надо поспать. Ему надо подумать.

— Ты уже все организовал? Насколько плотно ты работаешь с этими людьми?

— Пока что были только обсуждения. Еще ничего не согласовано, но они сделают так, как я им скажу. Я участвовал в их благотворительных проектах, и в отличие от тебя мне не стыдно использовать имеющиеся у меня рычаги. Ну и в любом случае они предпочтут иметь дело с соотечественником, ты же знаешь греков.

— А зачем тебе вообще все это?

— Если я скажу, что для блага церкви, разве ты поверишь? — улыбнулся Фотис. — Подозрительный юноша. Хорошо, давай считать, что это для собственного удовольствия. В жизни очень мало вещей, которые доставили бы мне большее удовольствие, чем возвращение иконы в Грецию. А кроме того, это означает еще несколько дней наедине с ней.

— Понятно.

— И знаешь, есть еще один человек, который мог бы выиграть в этой ситуации. — Фотис смотрел на него выжидательно, но у Мэтью не было желания подыгрывать ему, задавая вопросы. — Твоего отца скоро выпишут из больницы.

— Мой отец? — Только что проглоченный пудинг налился в животе свинцовой тяжестью.

— Да.

— Он не слишком увлекается религией или искусством.

— Если ты хорошенько припомнишь прочитанное тобой, то поймешь, что вера не всегда является непременным условием исцеления. Это заложено в основе таинства. Неверующие подвергают сомнению любую религию. Их сопротивление — своего рода вера и обычно что-то говорит об их душах. Действительно живущие вне Бога никогда даже не задумываются обо всем этом. На мой взгляд, отрицание, присущее твоему отцу, — это нечто иное, не то, что он пытается показать.

— Уверен, что ему интересно было бы это услышать, — резко ответил Мэтью. В нем вспыхнуло раздражение: как смеет Фотис примешивать сюда отца? Тем не менее слова старика пробудили в нем и какие-то другие, трудноопределимые чувства.

— Я не настолько глуп, чтобы сказать это ему, и надеюсь, что и ты достаточно мудр, чтобы не упомянуть при нем об этом разговоре. Когда его выпишут из больницы, он заедет навестить меня. Икона будет там. Остальное в руках Божьих.

— В руках Божьих? — Мэтью еле сдерживался. Крестный произнес вслух то, что таили в себе пыльные старинные фолианты, что перешло из них и в сознание самого Мэтью. Слова насмешки замерли у него на губах под влиянием более сильного чувства. Страха? Не страх ли скрывался за его праведным гневом? Но чего ему бояться? — Ты действительно думаешь, что эта икона каким-то чудесным образом исцелит его?

— Я ничего не думаю. Я просто не хочу лишать его шанса получить от этого хоть какую-то пользу. А почему ты отказываешь ему в этом?

— И по этой смехотворной причине я не должен сказать Ане Кесслер правду?

— Ты не скрываешь от нее ничего, что ей необходимо знать. И существует много причин, по которым ты обязан предоставить событиям развиваться так, как они должны развиваться. Назвать их еще раз? Тебе нужны другие доказательства?

Раздражение Мэтью достигло критической массы и перешло в какое-то парализующее отвращение к самому себе. Человек чести должен делать то, что он должен делать, а не сидеть здесь и вести бессмысленный разговор.

— Как ты думаешь, девушка от тебя ничего не скрывает? — продолжал Фотис.

— Что ты имеешь в виду?

— Только то, что у нее могут быть свои собственные секреты.

— Например?

— Я не претендую на то, что знаю все, но это странная, замкнутая семья, — это все, что мне понятно. Она не колеблясь использовала тебя в своих целях, сделав тебя своим советчиком.

— Я сам согласился на это.

— Всегда хочется так думать, когда имеешь дело с женщиной, не так ли?

— Мне не нравятся твои намеки.

— Беру свои слова обратно. Тебе не надо иметь никаких собственных интересов, чтобы поступить правильно.

— А как мы можем узнать, что правильно?

— Ты поступишь правильно, потому что ты хороший человек. Для этого тебе не требуется стимул — осознание семейных обязательств и семейной вины.

— Семейной вины? — резко повторил Мэтью. — Ты имеешь в виду — твоей вины?

— А мы разве не одна семья? Но я имел в виду не это, а скорее обязательства.

— Пожалуйста, не говори загадками, крестный. Просто скажи, что ты хочешь сказать.

Глаза Фотиса вдруг увлажнились, его лицо, казалось, обвисло, как и его усы.

— Я не хотел говорить об этом. Я нарушаю данное когда-то обещание. Ты меня понимаешь? Данное Fithee, Змею.

— Это тот, кто убил священника?

Фотис протянул руку над столом и тронул Мэтью за рукав.

— Нам не дано знать, убил ли он священника. Он поступил так, как считал правильным. Помни об этом.

— Расскажи мне.

— Твой Papou. — Он убрал руку и отвел взгляд. Мэтью продолжал пристально смотреть на него. — Змей — это твой Papou.

Фотис кивнул, спина его согнулась, шляпа сползла на глаза. Он как будто уменьшился в размерах. Ощущение шока и неверия охватило Мэтью. Он молчал, пытаясь успокоиться. Но получалось, что чем дольше он так сидел, онемевший от ужасных вопросов, роившихся в его сознании, тем больше все услышанное им походило на правду. Он не мог сказать точно, задумывался ли об этом когда-нибудь раньше.

Возможно, да, и тогда только этим можно было объяснить его нынешнее самообладание. Убийцы старели и превращались в добрых стариков. Он знал, что у деда было нехорошее прошлое. Его отец не один раз говорил ему, что дед в прошлом совершал поступки, которых теперь стыдится, которые преследуют его, не давая покоя. Конечно, существовали обстоятельства, которые могли бы объяснить то, что произошло, но у Мэтью было ощущение, что он никогда о них ничего не узнает. Конечно, он мог бы попробовать получить ответы на некоторые вопросы, но ему следует вести себя осторожно и не раскрывать свои карты Андреасу, пока не удастся узнать побольше. Даже сейчас, после стольких лет, было ясно, что дед приехал не просто навестить больного сына: его привели сюда какие-то дела. Когда бы Мэтью ни звонил, он не мог застать деда в отеле. Он никогда не рассказывал, где был, с кем встречался. Не связано ли это с иконой?

— А если я спрошу его об этом, он подтвердит?

Фотис был шокирован.

— Боже, дитя мое, да что он сможет тебе ответить? Возможно, скажет правду, возможно, придумает что-нибудь — я не знаю. Скорее всего промолчит, но я думаю, что если он узнает, что тебе это известно, это разобьет его сердце. Умоляю, не говори ему ничего.

Повисла тишина. Официант принес счет. И по тому, что Фотис не схватил его сразу же, Мэтью понял, насколько тот потрясен. Он взял счет сам и машинально сложил его в несколько раз.

— Черт побери, крестный. Лучше бы я этого не знал.

Сидя рядом с Мэтью на заднем сиденье, Андреас пытался побороть охватившую его дремоту. Его внучка Мэри, ученый по образованию, вела машину ровно, и это тоже не способствовало успеху его усилий. Ни одна женщина не водила машину так хорошо. Рядом с ней сидел неподвижный, бледный Алекс, и его глаза загорались, только когда он смотрел на влажный весенний лес. «Он не ожидал, что снова увидит это место, — подумал Андреас. — Наверное, спрашивает себя, не в последний ли раз любуется лесом… Вся его жизнь прошла мимо меня», — размышлял старик.

Когда Алекс был мальчишкой, Андреасу приходилось постоянно бывать в командировках — одна ужаснее другой. Он служил своей стране. Сначала шли приказы, спускавшиеся от какого-нибудь кровожадного скота или, еще хуже, напыщенного идеалиста, но через какое-то время это закончилось. Затем последовала череда отставок, сопровождавших каждую смену правительства. Мелькнувшей было мечте на нормальную жизнь не суждено было сбыться: он снова призывался служить очередному идиоту. Они пусть и медленно, но неизбежно сознавали, что нуждаются в таких людях, как он. Незаменимых людях, знающих всю изнанку, все секреты. Почему он возвращался? Не один, не два раза. Сколько же? Потому, что умел делать только это? Ведь можно было научиться чему-нибудь другому. Стать бизнесменом, например. Почему он позволил себе остаться в этой ужасной игре, в которой не было победителей и целью которой было лишь удержать этих идиотов у власти? Иногда ему все казалось понятным: да, есть враг, против которого надо сражаться. Но ведь было и множество людей, его соотечественников, сломленных морально и покалеченных физически — всего лишь за какие-то безвредные убеждения. Людей, не слишком отличавшихся от него.

Вскоре Алекс уехал учиться в Америку, там влюбился и больше уже не вернулся. Это было к лучшему, если учесть, что творилось в то время в Греции. Но семейные узы были уже надорваны, а смерть Марии вовсе их обрубила. Андреас подозревал, что Фотис мог проболтаться либо Алексу, либо своей племяннице Ирини, жене Алекса. Иначе как бы его сын мог узнать о некоторых вещах, таких, которые ему лучше было бы не знать? Один Бог знает, чего добивался Фотис. Вбить клин между отцом и сыном? Если он и планировал занять место Андреаса и стать отцом Алексу, то это ему не удалось. Парень отвернулся и от него. Истории о совершенном зле повлияли на Алекса до такой степени, что ему повсюду мерещился заговор. Но такое объяснение как бы освобождало Андреаса от его доли вины. А ведь это его отсутствие и его поступки отравили душу его сына, заставили его смотреть на жизнь холодным взглядом ученого, что, по мнению Андреаса, было ущербным, неполноценным подходом.

А может, он несправедлив по отношению к обоим? Каждый отец рано или поздно наносит рану своему сыну, это почти его обязанность. Мужчина должен идти своим путем, и разве не так получилось с Алексом? Да, цинизм, да, обида — но он сделал успешную карьеру, женился, произвел на свет двух чудесных детей. За это он заплатил отказом от прежней жизни, от родины, от отца. Но это было справедливо. Это не было необходимо, но было справедливо.

За небольшой хвойной рощей показался дом — скромное по сравнению со столь популярными в этом городе огромными кирпичными особняками каменное строение. Алекс отказался сесть в инвалидное кресло и сам вошел в дом, поддерживаемый с обеих сторон сыном и дочерью. Уже внутри Ирини проводила его в кабинет, где он мог отдохнуть, чтобы преодолеть следующий этап — подняться по лестнице. Андреасу предложили присесть в кресло рядом с теплой батареей, но, когда остальные удалились на кухню, он присоединился к ним.

— Он выглядит неплохо, — сказала Мэри. — Я имею в виду, он рад, что вернулся домой.

— Если Бог того захочет, мы можем держать его и дома, — ответила Ирини, яростно взбивая яйцо. Похоже, она одна еще сохранила способность что-то делать. — Babâs, вы хотите пить?

— Занимайся супом, я сам налью.

Но Мэри уже вскочила, и это было очень кстати, потому что он не знал, где находятся стаканы. В этом доме он бывал только дважды, и сейчас ему казалось, что он гостит у дальних родственников. От этой мысли ему стало еще тяжелее, но он попытался погасить в себе это ощущение и с благодарностью принял стакан воды от внучки. У Мэри было лицо юной девушки, хотя ей пошел уже двадцать восьмой год, и она все еще была не замужем. Слишком красива, предположил старик, слишком большой выбор женихов.

— Спасибо, дитя мое.

— Повесить твое пальто?

— Чуть позже.

— Мам, я прибавлю отопление, дедушке холодно.

— Нет, пожалуйста, мне очень хорошо, — запротестовал Андреас. Большинство мужчин на его родине приняли бы подобную суету как нечто должное, однако для него она была унизительна. Он не мог сидеть как паша, позволяя себя обслуживать. Он или просил то, что ему было нужно, или брал это сам. И вообще, он предпочел бы, чтобы его не замечали. — Лучше займись отцом.

— Я ничего не могу для него сделать. — Девушка выглядела подавленной.

— Иди сюда, сядь рядом.

Взяв Мэри за руку, он стал гладить ее по голове. Из-за стола на них смотрел Мэтью. На его лице читалась озабоченность. Андреас находился здесь уже почти неделю, а они так и не поговорили как следует. За это время они вообще ни разу не встречались вне больницы. Мальчик очень занят, но все-таки надо найти время. Конечно, Андреас ни в коем случае не ставил под сомнение его здравый смысл; просто следовало избавить его от того беспорядка, той неразберихи в мыслях, в которую его мог ввергнуть старый интриган, — если, конечно, подозрения Алекса были справедливы. Рука уравновешивающая была в порядке.

— Мария, — Ирини налила пенящийся суп в тарелку, затем выжала в него лимон, наполнив кухню острым, свежим запахом, — прикати сервировочный столик и поставь его рядом с отцом.

Мэри опять вскочила, и обе женщины направились через холл к кабинету. Мужчины остались вдвоем на ставшей вдруг тихой кухне. Между ними отчетливо ощущалось напряжение.

— Ждем криков и звона бьющейся посуды? — сказал Мэтью.

— Думаю, отец примет лекарство.

— Да, правильно. Суп avgolemono лечит рак.

Андреас кивнул:

— Возможно.

— Мне жаль, что у нас не было возможности увидеться. Неделя была даже более сумасшедшей, чем я ожидал.

— Я не скучал. Но было бы неплохо пообщаться. Только не здесь.

— А ты у нас останешься сегодня?

— Если твоя мать попросит об этом.

— Она не попросит, потому что предполагает, что ты останешься.

Андреас отмахнулся от дальнейшего продолжения этой темы.

— Расскажи, как у тебя дела на работе.

— Суматошно. — Мэтью положил ноги на стул. Он выглядел уставшим. — Я сейчас занимаюсь оформлением прав на некоторые работы для предстоящей выставки. Кроме того, пару дней меня не было в офисе — я занимался исследованиями и несколько раз выезжал к клиентам.

— Это не по поводу греческой иконы?

— Да, в значительной степени.

— И что, музей собирается ее покупать?

— По правде говоря, — ответил Мэтью после некоторого внутреннего спора, — это маловероятно.

— Правда? А почему?

— Продавец побаивается. Да и музей занервничал. Вполне возможно, что икона была украдена. — Внук пристально на него смотрел. Что он знал? Наверное, немного. — Подозреваю, что тебя это не удивляет.

— Ты знаешь, что я вырос в этой деревне, жил там до переезда в Афины. И я был там во время войны.

— Ее забрали немцы, — сказал Мэтью многозначительно.

— Правильно.

— И был убит тот, кто пытался этому помешать.

— Что рассказал тебе Фотис?

Мэтью вдруг сбился с прокурорского тона.

— Почти ничего. Только то, что я сказал.

Правильно ли было заводить об этом речь? Принесет ли это облегчение или еще более усилит боль? Мог ли он так поступать с мальчиком? И мог ли он вновь так поступать с собой?

— Честно, что тебе известно?

— Ничего. Я хочу, чтобы ты мне рассказал. Хочу услышать это от тебя.

Из кабинета не доносилось никаких звуков, как будто находившиеся там трое человек исчезли. Старик посмотрел на вставленный в рамку карандашный рисунок, висевший на стене за спиной внука. Профиль Алекса, сделанный Мэтью, когда тому было четырнадцать. Вполне профессиональная работа. «Он бродит на ощупь в потемках, — подумал Андреас. — Он ничего не знает. Кто-то при нем что-то сболтнул, и теперь он пытается что-то узнать. Я не первый, кого он спрашивает, это значит, что полученные ранее ответы его не удовлетворили». Он подумал об обещании, которое они с Фотисом дали друг другу много лет назад. Следует ли он обету молчания после всех событий прошедших лет? Можно ли поговорить об этом с Мэтью, не нарушая данных обязательств?

— Извини, — сказал он наконец. — Это одна из тех глупых ситуаций: если ты не знаешь, я не могу тебе сказать. Мы с твоим крестным дали друг другу слово.

Неожиданно в кабинете раздались голоса. Мэтью выглядел смущенным. Либо предоставил событиям развиваться самостоятельно, либо перебирает в уме другие способы подхода. В холле раздались шаги, и мужчины подняли глаза. В дверях стояла растерянная Ирини:

— Он выгнал меня, можете себе представить? — Мэтью пододвинул ей стул, но она не стала садиться, просто оперлась о плечо сына. — Его раздражает, что я пытаюсь ему помочь.

— Наверное, ты слишком старалась.

— Я просто хотела убедиться, что он действительно его съест.

— Ты что, пыталась его покормить с ложечки?

— Да, сам он все проливал.

— Дай ему сделать это самому. Он не хочет чувствовать себя инвалидом.

Она села, покачав головой, положила руки на стол и стала смотреть в окно, по которому медленно стекали капли дождя. Затем перевела взгляд на Андреаса.

— Ты переночуешь у нас?

Он пожал плечами.

— Ты хочешь, чтобы моя дочь повезла тебя в город, а затем возвращалась сюда под дождем и в темноте, думаешь только о себе?

Его удивила ее ярость, хоть он и знал причину. Это была уже не та пассивная, податливая женщина, на которой его сын женился тридцать лет назад. Она стала жестче, и это заставляло его гордиться ею.

— Я никогда бы не попросил об этом. Конечно, я останусь, если ты не против.

— Ты всегда здесь желанный гость, — ответила она мягко. — И всегда им был.

«Лучше не влезать во все это», — подумал он.

— Извините, что прервала ваш разговор, — продолжала она. Никто из мужчин не ответил. — Я не знаю, о чем вы тут шептались всю эту неделю, да меня это и не волнует. Но пожалуйста, никаких секретных разговоров, споров, перешептываний, страшных рассказов, пока вы находитесь здесь. Я не допущу, чтобы Алекс расстраивался или чтобы кто-то рядом с ним выглядел подавленным. Вы оба меня поняли?

Она взглянула на Андреаса, и тот кивнул. Мэтью сделал то же.

— Отлично. Мне понадобится ваша помощь, мальчики. Мэтью, иди посиди с отцом. Babas, пойди приляг на диван, я разбужу тебя через полчаса.

И они оба пошли выполнять ее указания.

Она поцеловала его в дверях, не стесняясь ничьих глаз, и Мэтью обнаружил, что его тоже не волнует, что их кто-то может увидеть. Он почти не помнил, как пришел сюда, ноги сами привели его к ее дверям. Это был порыв — пойти к ней, его тело лучше его разума знало, что нужно делать. Ана втянула его внутрь, и они долго стояли обнявшись.

— Твой отец уже дома?

— Да. Мы вчера перевезли его.

— Ты думаешь, так будет лучше? — Она сделала шаг назад, остановив на нем понимающий взгляд, читая сомнения на его лице.

— Да. — Похоже, он сразу понял, что за этим крылось. Черт с ним, с лечением, ему сейчас нужна была семья, дом. Забота, надежда. Вера. — Так будет лучше. — Он улыбнулся ей, как будто в этом была ее заслуга. — А там посмотрим, что будет дальше.

Она не предпринимала никаких действий, и он направился через холл к кухне, мысленно уже видя лестницу, ведущую вниз, маленькую комнатку и ту, другую женщину, третью часть треугольника. Но Ана взяла его за руку и потянула в другую сторону, к лестнице, ведущей наверх.

— Нет, сегодня никакой иконы. Только ты и я.

Он послушно шел за ней по лестнице, ноги сами несли его, хотя мышцы онемели, а сердце бешено билось. Непонятный страх вновь овладел им. Он хотел находиться здесь, наверху, с ней. И он хотел находиться там, внизу, с ней. Нет, она не могла сказать это серьезно. Одна только мысль о том, что он не увидит ее, разозлила его, и ему тут же стало стыдно этой злости. Он пытался держать под контролем свои эмоции, пока Ана медленно, не торопясь, раздевалась. Бесполезно. Она все заметила — он это понял.

— Я хочу, чтобы мы были вдвоем, Мэтью. Я хочу, чтобы было что-то, принадлежащее только нам двоим.

Сняв с него рубашку, она прижалась к нему грудью и животом. Ее прохладная плоть требовала ласки. Его тело напряглось ответным желанием, забыв о взбаламученном, мечущемся разуме. В памяти всплыли слова Фотиса. Кто знает, что на самом деле у нее на уме? Да какая разница? Ее язык встретился с его языком, он вспомнил проведенную вместе ночь. Ему хотелось этого еще и еще, хотелось потеряться, раствориться в ней. И в его мыслях Богородица отступила — но не исчезла.

9

Священник сидел на низком стуле в углу, но казалось, что он заполнял собой всю комнату. За несколько минут предварительной беседы, пока все рассаживались, Мэтью узнал, что отец Томас по происхождению грек, но был посвящен в духовный сан в Америке и служил у епископа Макариоса в Нью-Джерси. Он прибыл один, без помощника. Ему было пятьдесят с небольшим, у него были седеющие виски, вьющиеся черные волосы, вызывающее доверие лицо и глаза, излучающие доброту. Особо не распространяясь о целях своего визита, он достал документы от Священного синода в Афинах, и эти документы, похоже, удовлетворили адвоката Аны, Уоллеса.

В единственном ярко освещенном углу кабинета на алюминиевом мольберте стояла Богородица, пристально глядя на них. Мэтью любовался ею задолго до прихода священника, пока Ана совещалась с адвокатом, но теперь он отвернулся от нее и попытался сосредоточиться. Томас осмотрел икону сразу, как только появился, и теперь не обращал на нее внимания. Казалось, его больше привлекали массивные дубовые книжные шкафы. Его взгляд безостановочно скользил с полки на полку.

— Я вижу, ваш дедушка коллекционировал не только живопись.

— Да, — ответила Ана. — Он гордился своей библиотекой. Наверное, даже еще больше, чем коллекцией живописи. Мне кажется, книги были ему ближе.

— Конечно, — согласился священник. — Книга подразумевает более интимное общение: ее можно подержать в руках, полистать. Книга — это друг. Картина просто висит на стене, холодно, отчужденно. — Он опять взглянул вверх. — На этих полках я вижу кое-кого из своих друзей: Достоевский, Флобер, Казанцакис. И еще некоторые редкие экземпляры. Может быть, сначала поговорим об искусстве, а потом о книгах?

— Давайте закончим с одним, а потом уже подумаем о другом, — вмешался Уоллес, человек лет семидесяти, седой, со слезящимися глазами, низким голосом и отрывистым, сухим кашлем заядлого курильщика, судя по его прыгающим пальцам, недавно бросившего курить. Ничто в его неуклюжей позе, бегающем взгляде и притворно дружеской манере себя держать не возбуждало, на взгляд Мэтью, никакого доверия, но Ана, похоже, вполне полагалась на него.

— Безусловно, — ответил отец Томас.

— Итак, — Уоллес бесцельно перебирал документы, — насколько я понимаю, вы удовлетворены иконой.

— Если вы говорите о ее художественной ценности, то я вряд ли могу выступать в роли судьи, и все-таки я бы сказал, что я доволен. Конечно, она сильно пострадала.

— За последние несколько веков, — вставил Мэтью, — не за последние шестьдесят лет.

— В любом случае, — продолжал священник, — хотя такие повреждения могли бы оттолкнуть коллекционера, для меня они лишь свидетельство возраста. Кроме того, они усиливают ощущение тайны.

Адвокат прокашлялся, казалось, ему хочется сплюнуть.

— И вы считаете, что это действительно та икона, которую вы искали?

— Пресвятая Богородица Катарини. Опять же, я не специалист по истории искусств, но она во всех деталях совпадает с имеющимся у нас описанием. Некоторые мои братья в Греции видели икону своими глазами, поэтому они смогут идентифицировать данный образ. А что говорит ваш эксперт?

Все трое обратили взоры на Мэтью. Хотя он и воздержался от того, чтобы подтолкнуть Ану к этому решению, но с того момента, как она его приняла, стал агрессивно его защищать, опасаясь, что адвокат может передумать. Он даже специально попросил разрешения присутствовать на этих переговорах. Поэтому ему и в голову не приходило, что ему могут задавать вопросы.

— Ну что ж, в ней наличествуют все известные мне приметы иконы Катарини. Конечно, я не испытывал ее возможности творить чудеса. — При этих словах засмеялся только священник. — Я с уверенностью могу сказать, во-первых, что она относится к доиконоборческому периоду, что уже само по себе делает ее исключительно редкой, и, во-вторых, что эта работа имеет значительную художественную ценность.

— По вашему мнению, — съязвил Томас.

— И в соответствии со стандартами религиозного искусства того времени.

— Вы грек?

Это был безобидный вопрос, но Мэтью заколебался, прежде чем ответил на него:

— Да.

— Тогда ваше мнение для меня важно вдвойне.

— Итак, мы пришли к согласию по этим пунктам, — подытожил адвокат.

— Безусловно, мистер Уоллес, — вздохнул отец Томас с улыбкой долготерпения. — Теперь можно перейти к финансовой части, что, как я вижу, вам не терпится сделать.

— Несколько дней назад мы обсудили стоимость.

Отпив воды и пристально взглянув на вожделенный образ, священник выдержал драматическую паузу.

— Ну, это вряд ли можно назвать обсуждением. Вы просто назвали цифру. Очень высокую.

— Мы так не думаем.

— Возможно, по вашим стандартам полтора миллиона долларов — это скромная цена. Церковь Греции — это маленькая церковь маленькой страны, и, насколько я понимаю, это должно было быть принято во внимание. Мы никогда не слышали, чтобы икону продавали за такие деньги.

— Я сомневаюсь, что столь редкая икона когда-либо вообще выставлялась на продажу.

— Справедливо. И все-таки несколько лет назад одна икона значительной исторической ценности была продана менее чем за треть от той цены, которую вы назвали. Это наивысшая цена из всех известных нам. Прискорбно, конечно, но образа, которым мы поклоняемся, в глазах любителей искусства не стоят в том же ряду, что и шедевры светской живописи.

— Вынуждены вам сообщить, отец, что такая цена указана в полученном нами предложении от частного коллекционера. — Уоллес явно наслаждался молчанием, воцарившимся после произведенного им взрыва маленькой бомбы. Мэтью был потрясен не меньше священника, пытаясь решить, могло ли это быть правдой. — Прошу понять, — продолжал адвокат, — пока что мы не вступили в переговоры по этому поводу. В наши намерения не входит передача иконы в частные руки. Но подобное предложение нельзя не учитывать. Посмотрите, русский рынок иссякает. В этой стране уже украдено все, что можно было украсть. Цены на любые иконы пойдут вверх, а на такую исключительную вещь, как эта…

— Конечно, порой трудно бывает объяснить эксцентричность коллекционеров, — ответил Томас, пытаясь вернуть самообладание. — У меня сложилось впечатление, что наш единственный конкурент — государственная структура. Скажите, «Метрополитен» был готов заплатить цену, хотя бы близкую к названной?

Священник не смотрел в его сторону, и Мэтью гадал, стоит ли ему отвечать на этот вопрос. И опять вмешался Уоллес:

— До этой стадии переговоров мы не дошли. Насколько я знаю, они могли бы согласиться на это.

— Даже если бы выяснилось, что работа была украдена?

— Знаете, — в голосе Уоллеса зазвучали угрожающие нотки, — вы единственный источник подобных слухов. — Глаза его сделались абсолютно пустыми.

— Это не слух, сэр. Это факт, — холодно ответил священник.

— Этому нет никаких доказательств. И это очень удобный способ сбить цену.

— Уверяю вас, мы можем представить доказательства.

— Простите меня, но это звучит неубедительно. Вы не развеяли моих сомнений. В любом случае наследство обременено некоторыми финансовыми обязательствами, и если нам придется обратиться к частным покупателям, чтобы ответить по данным обязательствам, — ну что ж, пусть будет так. Не думаю, что коллекционер, который сделал нам предложение, будет волноваться по этому поводу.

— И вы всерьез думаете о такой возможности? — Комната как будто заполнилась возмущением Томаса.

— Мы честно стараемся избежать этого. Мы предоставляем вам возможность вернуть икону на родную землю и открыть доступ к ней для широкой публики. Но и вы должны помочь нам, отец. Мисс Кесслер имеет обязательства в связи с полученным наследством и должна отвечать по ним.

Мэтью понимал, что большая часть этих препирательств представляла собой обыкновенный торг, но альтернатива, которой угрожал адвокат, была как раз тем, чего он боялся больше всего, и ему приходилось делать над собой усилие, чтобы его паника не передалась Ане.

— Разрешите мне, как говорится, раскрыть карты. Я уполномочен вести торг в пределах семисот тысяч. У меня есть основания полагать, что звонок епископу Макариосу в Штатах и некоторым другим лицам в Афинах повысит эту цифру до миллиона. Но выше она не поднимется.

Уоллес, поправив очки, выпрямился в кресле:

— Ну что ж, это уже какое-то продвижение. Мы воспринимаем это как шаг навстречу.

— Пожалуйста, не поймите меня неправильно, мистер Уоллес. Я был откровенен с вами и надеюсь, что вы не злоупотребите моей откровенностью. Я назвал вам нашу последнюю цену.

— Этого достаточно. — Голос Аны прозвучал неожиданно. — Артур, я думаю, этого достаточно.

Минуту все молчали.

— Мне нужно поговорить с клиентом, — наконец произнес Уоллес. Священник пожал плечами.

— Нет, — тихо произнесла Ана. — Я уже приняла решение.

— Нет никаких причин для спешки. Нам нужно взвесить и другие возможности.

— Я понимаю, что кто-то может дать лучшую цену. Это уже не важно.

— Есть и другие вопросы.

Она взглянула на Мэтью:

— Что вы думаете?

Глубоко вздохнув, он усилием воли подавил в себе все страхи, при этом стараясь не обращать внимания на жар в затылке, куда был устремлен этот взгляд, переданный древним иконописцем.

— Мистер Уоллес прав. Вас удовлетворяет цена? Хорошо. Но есть и другие аспекты, которые следует обсудить.

— Какие? — спросил Томас.

— Сможет ли она иметь доступ к иконе после продажи? Будет ли икона предоставлена, если мисс Кесслер захочет организовать выставку коллекции своего дедушки?

— Да, эти вопросы у меня предусмотрены. — Адвокат указал на свои бумаги.

— Где будет выставлена икона? — продолжал Мэтью. — Будет ли обеспечен к ней доступ широкой публики? Какие будут приняты меры в отношении безопасности и сохранности иконы?

— Очень важные замечания, — кивнул священник. — К сожалению, ни на один из этих вопросов на данном этапе я не могу ответить определенно. Единственное, что я могу подтвердить, — это то, что большая часть ваших требований будет удовлетворена.

— В любом случае давайте еще раз по ним пройдемся, — проворчал адвокат, пытаясь восстановить свое участие в разговоре.

— Безусловно, любая просьба от мисс Кесслер о частном осмотре иконы будет услышана. Что же касается возможности предоставить ее для выставки, сомневаюсь, что Синод на это пойдет.

— Это не имеет значения, — сказала Ана.

— Скорее всего икону повесят в кафедральном соборе в Афинах. Где бы она ни находилась, верующие всегда смогут к ней обратиться. В наши намерения не входит спрятать ее — это бы противоречило самому ее предназначению. Хотя, конечно, нам придется принять меры безопасности, чтобы снова не потерять ее.

— Конечно, — механически подтвердил Уоллес. — Я могу внести это положение в черновой вариант контракта.

— Надеюсь, предоставив нам некоторую свободу действий. Я уже соглашаюсь на условия, которые большинство покупателей бы отклонили.

— Это является частью нашего соглашения, — ровным голосом произнес Уоллес. — Мы настаиваем на этих условиях в обмен на договорную цену, принятую нами.

— Договорную цену? — с издевкой повторил священник. — Мистер Уоллес, вам бы торговать коврами на турецком рынке.

— Вы мне льстите.

— Ни в коей мере. Итак, я правильно понимаю, что мы пришли к соглашению?

— Никакого соглашения не может быть, пока вы не увидите наших условий, а ваше руководство не подтвердит цену. Ана?

— Да. Совершенно верно.

Священник взглянул на часы:

— Не уверен, что смогу дозвониться сегодня вечером.

— Попробуйте, — ответил адвокат. — Я составлю проект соглашения, и мы закончим это дело в течение нескольких дней.

— Великолепно. Я очень доволен. Очень.

Священник улыбнулся. Если он и был ошеломлен стремительностью переговоров или своей удачей, ему удалось не показать этого. Все встали, чтобы пожать друг другу руки, и Мэтью слегка расслабился. Дело пошло. Теперь нельзя выпускать старика из виду, пока икона не займет свое место в Афинском соборе. Только тогда он будет по-настоящему спокоен.

— Извините, — сказала Ана.

Адвокат, укладывавший бумаги в портфель, взглянул на нее, попытавшись изобразить отеческую улыбку.

— Вам не за что извиняться. Нам следовало бы заранее более четко обговорить стратегию, но это уже не имеет значения, если вы довольны результатом.

— Я рада, что мы с этим покончили. Не хотелось на него очень давить — все-таки он священник.

— Я бы не стал так волноваться насчет этого, — сказал Мэтью, завешивая икону. Как только она исчезла под тканью, он сразу же почувствовал облегчение. — Греческая церковь богата. Может быть, у них не много наличных средств, но они обладают значительными ценностями. Они могут себе позволить такое приобретение.

— Он выглядел таким уязвимым — один против нас.

— Уязвимым, — засмеялся Уоллес. — Уязвимым, как металлический сейф.

— Да, согласен, — ответил Мэтью. — Слово «уязвимый» здесь не подходит. Но что меня удивило, так это отсутствие консультантов. Я думал, их будет целая свита.

— Они ему не нужны. — Уоллес захлопнул свой дипломат. Можете быть уверены, их юристы проверят каждое слово договора. А пока что он полагается на свое мнение. Думаю, они хотят покончить с этим делом как можно скорее, не привлекая лишних людей. — Яростно кашляя, он надел свое видавшее виды зеленое пальто. Затем похлопал Ану по плечу. — Я передам вам черновой вариант договора для ознакомления. До свидания, дорогая.

Она проводила его до двери. Мэтью собрался было выйти из дома с Уоллесом, чтобы задать ему несколько вопросов, но Ана взглядом остановила его.

— Спасибо, что ты присутствовал при этом, — сказала она, когда они остались вдвоем. — Ты задал важные вопросы.

— В любом случае Уоллес тоже предусмотрел их.

— Мне просто хотелось, чтобы ты был рядом. — Она взяла его за руку, и он придвинулся ближе к ней. — У тебя теперь будут неприятности с музеем?

— Об этом не волнуйся. — На самом деле, если выяснится, какую роль он сыграл в этом деле, у него возникнут проблемы со многими в музее, но Мэтью старался отгонять эту не раз посещавшую его мысль. В последние десять дней он уделял очень мало внимания своей работе, придя к выводу, что не сможет на ней сосредоточиться, пока эта история с иконой не закончится.

— Останься ненадолго, — попросила она.

В его планы не входило задерживаться здесь. Это дело и так уже отняло у него слишком много времени. Он ничего не успевал. Но ее рука удержала его. Он не мог оставить ее сейчас одну и знал, что через несколько минут и сам не захочет уходить.

Стыковочный рейс из Франкфурта прибывал с опозданием, и отец Иоаннес оказался в аэропорту Кеннеди на несколько часов позже, чем рассчитывал. Макариос должен был прислать машину с водителем, но Иоаннес не знал, где было назначено место встречи, и не смог найти ни одного работающего телефона. Его багаж потерялся, но вскоре был обнаружен на другом транспортере. Выйдя из уборной, он запутался окончательно и не смог найти зал прибытия. «Вот так, наверное, выглядит преисподняя», — размышлял он. Именно сейчас ему понадобилось то терпение, которому обучали его так долго на горе, но чем дальше, тем труднее было сохранить его. Беззвучно выругавшись, он начал молиться о спокойствии духа.

Там, на горе, ему рассказывали о Боге, который был совсем не такой, каким его представляли деревенские священники. Бог старого деревенского священника был то печальным, то сердитым — как человек. В проповедях молодого священника Бог тоже имел свой характер, свою сущность. И этот Бог заботился о каждодневных нуждах — необходимости сопротивляться обстоятельствам, выживать. Эти божества служили цели, определенной человеком, они делали то, что от них требовалось. На горе же обращались с молитвой к гневающемуся Богу, чтобы испугать послушников. Считалось, что страх обостряет чувства, и этот страх помогал держать мальчика в узде до тех пор, пока его разум, воспитанный на фимиаме и духовных представлениях, не оказывался достаточно зрелым для того, чтобы воспринять всю глубину и широту настоящего Бога во всем его величии. Иоаннесу потребовалось больше времени, чем остальным, чтобы достичь этой готовности, но однажды выученный урок он усваивал навсегда. Страхи и ужасы, сопровождавшие его юность и поначалу тянувшие его назад, обернулись поддержкой, помощью, когда он обрел свой путь. Они стали топливом, питавшим зажегшийся в нем огонь. Темнота отступила; в его душе отворилась дверь в мир духа. Он был более чем готов провести свою жизнь в уединении и следовать своему пути.

Приземистый, с ранними залысинами молодой человек в кожаном пиджаке сразу узнал священника, подхватил его багаж и повел на стоянку.

— Кстати, меня зовут Деметриос, — сказал он.

— Наверняка вас все называют здесь Джимми.

— Да. Я знаю, с какой целью вы приехали, и мне известно, что происходит.

— В самом деле?

— Я очень тесно работаю с епископом Макариосом. Я не просто водитель.

— Понятно.

Наверное, так было предопределено свыше, чтобы его наставники лишили его успокоения как раз в тот момент, когда он полностью в него погрузился, и снова вернули в этот суетный мир. Сначала Иоаннес рассердился на них, но через много лет пришел к пониманию, что это диктовалось их миссией и его собственным путем. Мир духа должен пребывать в нем самом; ему следовало взять его с собой в мир плоти и положиться на него в своих действиях. Легко сохранять веру в спокойствии монастырских стен. Но паства жила вне этих стен, и Слово должно быть донесено до нее.

— Вы приехали, чтобы выяснить, что с Томасом, — настойчиво продолжал Джимми, когда они, положив чемоданы в багажник, уселись в огромный черный лимузин. Американские епископы всегда ездили на таких машинах. — Извините, но вы немого опоздали.

— Что вы имеете в виду?

— С ним нет связи уже несколько дней. Конечно, это еще ничего не значит, — неуверенно добавил водитель.

Трудности начались, когда престарелые наставники покинули этот мир, и он стал получать распоряжения от людей моложе его самого, людей, в глазах которых не было сияния внутреннего огня. Чего можно требовать от человека, если его внутренний голос уже не следует распоряжениям голосов внешних? Иоаннес много лет следовал определенному ему пути, но он чувствовал, что это задание может разрушить весь его образ жизни. А может быть, время пришло?

— Мы встречаемся с Томасом завтра, — сказал старый священник.

Машина медленно следовала по спиральному спуску к выезду из гаража. Джимми только пожал плечами:

— Надеюсь, он придет.

Иоаннес пытался побороть растущее в нем напряжение. Любое событие имеет свои причины, и, как бы то ни было, не следует придавать слишком большое значение словам этого дергающегося парня.

— Я думаю, мы с отцом Макариосом во всем разберемся.

— Макариос, — усмехнулся Джимми. — Не обижайтесь, я люблю епископа. Но скажу вам прямо: я тот человек, который нужен вам в этом деле.

— Буду иметь это в виду.

10

Он должен был это предвидеть. Все с самого начала выглядело подозрительно, но Мэтью упрямо шел вперед, заботясь лишь о том, чтобы оправдать свои действия в собственных глазах. Неприятности начались с недавнего телефонного звонка Фотиса.

— Девушка говорила с тобой? — спросил он осторожно, сдержанно.

— Она сказала, что контракт подписан вчера, — подтвердил Мэтью. — Томас с кем-то еще забрали икону вчера вечером. Насколько я понимаю, они хранят ее у тебя.

— Все произошло так, как и предполагалось, слава Всевышнему.

— Прошло уже около суток. Я надеялся, что ты дашь мне знать.

— Прошу прошения. Конечно же, ты хочешь снова ее увидеть. Нам надо договориться о времени.

Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы произнести следующие слова:

— Мы говорили о том, что ее следует увидеть еще кое-кому.

— Да. — Фотис продолжил нервный шепот: — Ты думаешь, он готов к этому?

— Не знаю… Он вообще ни к чему не готов. А я думал, что это была одна из причин…

— Я бы не хотел причинять ему ненужного волнения во время его выздоровления.

— Это не выздоровление, это ремиссия. Крестный, это была твоя идея. Что ты мне теперь хочешь сказать? Я должен назначить время, чтобы ее увидеть, а мой отец не может там быть?

— Я просто проявляю осторожность. И как ты собираешься убедить его поехать ко мне?

— Это моя забота. Когда я могу привезти его?

— Завтра. Это суббота, и насколько я понимаю, ты и так собирался его навестить.

Мэтью сильно раздражало, что крестный всегда знал, кто и что собирался делать.

— Да, мы даже думали поехать куда-нибудь. Хотя не уверен, что он имел в виду Куинс.

— Я буду дома весь день. И, мой мальчик, прости, но я дам тебе совет. Не сочиняй никаких глупых причин для поездки: твой отец все равно догадается, и это его только разозлит.

— Ты хочешь сказать, что я не умею врать?

— Скажи ему, что я попросил тебя осмотреть новые картины. Это правда. Скажи ему, что ты хочешь поехать с ним, что ты нуждаешься в его поддержке. Пусть он почувствует, что делает это для тебя.

Отец хотя и не возражал против визита, но согласился на него с видом приговоренного. Почти всю дорогу он угрюмо молчал. Фотис встретил их с едва скрываемым волнением, нервно перебирая свои зеленые четки. По стенам кабинета были развешаны холсты, и Фотис с Мэтью принялись обсуждать недавно приобретенный голландский пейзаж. Алекс, похоже, расслабился. Он рассматривал содержимое книжных шкафов. Кресло поставили у окна, и его сильные плечи освещались неярким солнцем, отрастающие волосы на голове образовывали вокруг нее серый нимб. В шести футах от него, за белой тканью, на мольберте стояла среднего размера икона, и взгляд Мэтью, помимо его воли, постоянно обращался к ней, притягиваемый ее особой энергией. Внезапно весь их замысел заставил его содрогнуться. Он увидел увлажненные, округлившиеся глаза Фотиса и понял, что тот испытывает такие же чувства. Боясь окончательно потерять контроль над собой, Мэтью встал и подошел к мольберту.

— Папа, — сказал он, отдергивая ткань с иконы и в глубине душе надеясь, что за ней прячется что-то другое, пока его глаза опять не обратились к иконе и он чуть не лишился дара речи. — Это та вещь, по поводу которой я давал консультации. Она хранится у Фотиса для покупателя из Греции.

Очень медленно Алекс повернул голову к иконе. На его лице явно читалось нежелание что-либо видеть, но оно исчезло, как только его взгляд встретился со взглядом тех, других глаз. Сопротивление сменилось глубочайшим изумлением. Это воодушевило Мэтью.

— Я знаю, что ты не особенно увлекаешься религиозным искусством, но мне кажется, что эта работа особая, и я хотел, чтобы ты на нее посмотрел. — Воспользовавшись состоянием легкого транса, в котором пребывал отец, он подкатил кресло к иконе настолько близко, что тот при желании мог бы коснуться образа рукой. — Ну разве она не прекрасна?

Он не видел лица отца и не слышал его ответа. Потом большая голова, казалось, кивнула, почти незаметно, а правая рука потянулась вперед. Успел ли он коснуться иконы?

В этот момент с того места, где стоял Фотис, послышался стон. Рука Алекса отдернулась, он обернулся, чтобы взглянуть на старика. С досадой сжав ручки кресла, Мэтью тоже посмотрел на Фотиса. На лице того был написан первобытный ужас — такого Мэтью никак не мог ожидать от этого всегда владеющего собой человека. Непонятно было, смотрел ли старик на Алекса или на дверь позади него. В течение нескольких следующих секунд никто не проронил ни слова. Затем Алекс медленно покачал головой, как будто стряхивая с себя наваждение, и когда он наконец заговорил, в его голосе звучало отвращение:

— Увезите меня отсюда.

На обратном пути они почти все время молчали. В Алексе не чувствовалось озлобленности или осуждения, скорее замешательство и сильная усталость.

Некоторое время казалось, что он собирается что-то сказать. И наконец он заговорил:

— Я не понимаю, для чего ты все это затеял. Может, тебе так нравится икона, что ты хотел разделить это чувство со мной?

— Что-то вроде того, — выдавил из себя Мэтью, не отрывая глаз от скользкой дороги.

— Я кое-что знаю об этой иконе, мне рассказывал о ней твой Yiayia много лет назад. Я не знаю всего, мне известно лишь, что у обоих прохвостов руки в крови из-за этой иконы. Я думал, твой Papou расскажет тебе об этом.

— Нет. Кое-что мне рассказал Фотис. Это было ужасно.

Отец схватил Мэтью за локоть.

— Слушай меня, — твердо сказал он. — Ты слушаешь?

— Слушаю.

— Я имею в виду, слушай меня.

— Папа, ради Бога, я слушаю. — Он старался не потерять контроль над рулем, несмотря на сжатую отцом руку.

— Не верь ничему, что говорит тебе Фотис. Пока ты не услышишь это от человека, которому доверяешь, не верь ничему. Ты слышишь?

— Слышу.

— Но не веришь. — Алекс отпустил его руку. — И действительно, что может знать твой глупый отец?

— Я так не думаю.

— Нет? А что же ты думаешь?

Мэтью быстро перестроился, чтобы уйти из автобусного ряда, в который случайно попал.

— Я думаю, что все мне говорят разную чушь, и я не знаю, чему верить.

— К чему же мне тебе врать?

— Я не говорю, что ты врешь. Ты просто не говоришь ничего конкретного. Я всю свою жизнь слышу гневные тирады в адрес этих двух стариков. Что они сделали?

— Они вступили в дьявольский сговор с немцами.

— Это я слышал.

— Поговори со своим дедом.

— Он не скажет. Я пытался.

— А ты передал ему то, что сказал тебе Фотис? Передал? Нет? Ну вот, Фотис опять обвел тебя вокруг пальца. Спроси деда.

— Я же говорю тебе, он не хочет меня видеть.

— Ничего. Я позабочусь об этом.

Они остановились, пережидая красный сигнал светофора, хотя, кроме них, на дороге никого не было. Мэтью включил «дворники», и на испещренном каплями дождя ветровом стекле появилась нарисованная ими дуга.

— Почему ты их так ненавидишь?

— Я не ненавижу, — ответил Алекс. — Во всяком случае, не больше, чем собаку, обученную убивать. Я им не верю. Они — продукт своего времени, а это было страшное время. Греция ужасно пострадала во время войны. Потом гражданская война, столкновения с Турцией, Кипром, смена правительств, тотальная коррупция. У правителей выработался менталитет осажденных. Они боролись за свободу Греции, и в этой борьбе все средства были хороши. Твои дед и крестный служили государству, они были солдатами. Подробности мне неизвестны, но я знаю, что они принимали участие в ужасных деяниях. Ты можешь прочесть это на их лицах. А началось все во время войны, с этой проклятой иконы. Именно тогда они сделали первый шаг — от солдат свободы к политическим марионеткам. Они покупали у врага оружие для борьбы против своих же собратьев.

— Но коммунистическая угроза была действительно велика. — Мэтью нажал на газ, сам удивляясь тому, что выступает в роли защитника. — Они вполне могли захватить власть в Греции.

— Я этого не отрицаю. Но за этим последовала страшная война. Тысячи людей были замучены, посажены в тюрьмы без суда и следствия. Некоторые казнены. Даже те, кто принимал участие в этой войне, не могут ее оправдать. Они просто о ней не говорят.

Машина, замедлив ход, подъехала к дому. Невысказанный отцовский гнев по отношению к старику так давно стал частью семейной жизни, что домашние уже не задавали вопросов. В последние несколько минут Алекс рассказал о своих чувствах больше, чем за все предыдущие годы, и, несмотря на то что многое в этом рассказе рассердило Мэтью, он решил воспользоваться этой возможностью.

— А ты не думаешь, что они делали то, что им казалось необходимым? Что все это уже в далеком прошлом, что они уже старики?

— А для тебя приемлем этот аргумент в отношении нацистов в Южной Америке? В отношении Милошевича или Караджича?

— Перестань, ты не можешь ставить их на одну доску.

— Я только хочу сказать, что их поступки не перестали быть ужасными лишь потому, что они оба теперь старики. Они совершили то, что совершили. И руки их до сих пор в крови. И не вздумай хоть на минуту поверить, что они отказались от прежнего образа мыслей.

— Вот здесь я с тобой не согласен. Фотис прожил в этой стране несколько десятилетий. Дед проводит все свободное время в саду. Что может понадобиться греческому правительству от этих стариков?

— Я говорю не о том, на кого они работают. Я говорю об их методах. Манипулирование и двойные стандарты — это та среда, которой они были вскормлены. У Фотиса это стало инстинктом, частью его натуры. Ему необходимо, чтобы все время крутилась какая-то интрига, какая-то схема: интрига в бизнесе, шпионская интрига — не важно. Он, как акула, постоянно в движении. Если он прекратит плести интриги, он тут же умрет.

— А дед?

— Он тоньше. Не думаю, что он получает от работы такое же удовольствие, как твой крестный, но он все еще работает по заданию греческого правительства или кого-то из его органов. Он присматривает за Фотисом, а также выполняет некоторые другие поручения. Не думай, что он приехал сюда только для того, чтобы повидаться со мной.

— Я не хочу этого слышать. Я не принимаю твои слова.

— Знаю. Не знаю только, как сделать, чтобы ты мне поверил.

Машина уже была у подъезда, Мэтью выключил двигатель, но ни один из них не пошевелился, чтобы выйти из машины. На лобовое стекло медленно наслаивались капли дождя, делая дом почти неразличимым; видна была только полоска теплого желтого света в кухонном окне.

— А почему икона у Фотиса? — спросил наконец Алекс. — Что с музеем?

— Владелица передумала. К ней поступило предложение от греческой церкви, и она решила, что икона должна быть у них.

— А он тут причем?

— Насколько я понимаю, они обратились к Фотису, чтобы он помог им в сделке. Он знаком с адвокатом, ведущим дело о наследстве. Кроме того, он помогает организовать транспортировку, поэтому икона пока побудет у него.

— А зачем?

— Ему? Чтобы ей молиться. Это священная икона. Считается, что она обладает чудесной исцеляющей силой.

— Старый дурак. Он считает, что нашел способ жить вечно? — Алекс был где-то на полпути между яростью и смехом.

— Она пробудет у него неделю или две, затем ее перевезут в церковь.

— Ну а какова твоя роль в этой истории? Ты ведь должен был произвести оценку для музея?

— Я это и сделал. И думал, что на этом все закончится. Но Ана, Ана Кесслер, продавец, она попросила меня проконсультировать ее.

— И Фотис тебя к этому подталкивал?

— Да.

— Значит, это ты уговорил ее заключить сделку.

— Нет, это было ее собственное решение. Правда, я ее и не отговаривал. И не сказал об участии в этом деле Фотиса.

— И ты никоим образом не оказывал на нее влияния?

— Если и оказывал, то только потому, что считал это правильным, а не из-за него.

— Ты спишь с этой девушкой?

Мэтью только вздохнул и откинулся на спинку кресла. В машине становилось прохладно, и захотелось войти в теплоту дома.

— Понятно, — кивнул Алекс. — Он неплохо тебя обучает.

Мэтью стукнул кулаком по панели щитка, и оба вздрогнули.

— Ты что, действительно так плохо обо мне думаешь? Что у меня нет собственных представлений, убеждений? Неужели ненависть к ним настолько тебя захлестнула, что тебе необходимо низвести все до этого уровня?

Алекс медленно покачал головой. Похоже, он был больше расстроен не словами сына, а тем, что огорчил его, и это сразу обезоружило Мэтью.

— Дело не в тебе, не принимай это на свой счет. Они мастера высшего класса. Со мной они проделывали это всю жизнь. Если ты сможешь извлечь урок сейчас, это избавит тебя от боли в будущем.

— Ради Бога, что такое они с тобой делали?

В кухонном окне, заслоняя собой желтизну света, показался силуэт.

— Они руководили всей моей жизнью. Я инженер-химик только потому, что так захотел мой отец. Я живу в Америке, потому что он послал меня сюда. Даже женитьба на твоей матери…

— Что?

— Мне не следует говорить с тобой об этом.

— Я знаю, что она племянница Фотиса — ты познакомился с ней у него.

— Я знал, что она его племянница, но я не знал, кто он. Он даже сделал вид, что не хочет нашего брака, специально, чтобы поддразнить меня, прекрасно понимая, что мы с ней будем противостоять ему.

— И зачем ему это понадобилось?

— Кто знает? Может, он думал, что таким образом украдет меня у своего старого приятеля Андреаса, сделает меня своим сыном — у него ведь не было сына. Видит Бог, он пытался, но я скоро научился видеть его насквозь.

— Ты говоришь ерунду.

— Ты не можешь этого знать, тебя еще не было.

— А мне и не надо было быть. Мне даже не надо быть твоим сыном, чтобы разобраться в этом. Либо ты любил ее, и тогда уже все остальное не имело для тебя значения, вы поженились, и это было правильно. Либо ты не любил ее, и тогда это было неправильно. В любом случае все зависело от тебя, ни от кого больше. Так что не надо мне пудрить мозги. И кстати, я понимаю, что мы говорим по душам, но я не хочу знать ответ на этот вопрос, ладно? Она моя мать, так что держи ответ при себе.

Фигура в окне исчезла, дождь усилился. Мэтью глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. Даже минуту назад он еще не представлял, что может так разозлиться на отца. И все-таки это была чистая, праведная, искупительная ярость, и он не желал, чтобы она ушла, хотя и понимал, что потом будет испытывать чувство вины.

— Конечно, это правильно. — Алекс выглядел уставшим, хотя на его лице все еще играли краски, отсутствовавшие последние несколько недель. — Извини, что заговорил об этом. И пожалуйста, не оставляй без внимания то, что я тебе сказал. Прими это предостережение.

— Давай зайдем в дом, ты замерз.

— Нет. Я ничего не чувствую.

Иоаннес спокойно сидел за кухонным столом в небольшом, но богато украшенном гостевом доме епископа, когда вошел Джимми, не дав при этом себе труда постучаться.

— Доброе утро, отец.

— И тебе, сын мой.

— Итак, Томас исчез. Испарился.

— Похоже, да.

— Вчера вечером не появился перед прихожанами, ожидавшими слова Божьего на своих церковных скамьях. — Джимми, все время беспокойно передвигаясь по кухне, рылся в карманах. Наконец он извлек из кармана небольшой пистолет и стал любовно его поглаживать. — Дураки несчастные.

— Отец Макариос сообщил мне об этом.

— А он сообщил, что вместе с ним исчезло полмиллиона церковных денег?

— Он не назвал цифру, но было ясно, что речь идет о значительной сумме.

— Его-то вам и следует искать.

— Я полагал, что этим занимаетесь вы и Макариос. Если, конечно, вы не подключили полицию.

— Ха! Макариос даже думать не смеет о том, чтобы обратиться в полицию. Он считает, что этот черт раскается и приползет, имея наготове какое-нибудь объяснение. Они ненавидят скандалы. Ну ладно, в любом случае мои люди уже ведут поиски.

— Я подозреваю, что он присвоил эти деньги и теперь попытается залечь на дно. — Иоаннес говорил медленно, взвешивая каждое слово. — Не думаю, что икона у него. Он напрямую общался с покупателем. Предполагалось, что даритель — так он называл покупателя — передаст икону церкви.

— Но вы так и не узнали, кто же был этот даритель?

— Он нам его не назвал.

— Может, он вообще его выдумал?

— Возможно.

— Итак, с кем же вы собираетесь встретиться? С Андреасом Спиридисом?

Иоаннес вздохнул. Совершенно ясно, что в этих стенах секретов не существует.

— Кое с кем, кто приехал сюда из Греции примерно в то же время, когда завертелось все это дело. Кто связан с этой иконой.

— Не из церкви?

— Нет, он связан с правительством. Он на пенсии, но все еще остается на связи. Или его держат на связи. Или американцы держат его на связи. Не важно. Мы его разыскали. Не уверен, что он имеет к этой истории какое-то отношение, но основания для такого предположения есть. Пожалуйста, уберите пистолет.

— Вы сказали «правительство». Вы имеете в виду спецслужбы, госбезопасность — что-то в этом роде?

— Да. Но он стар. Даже старше, чем я.

— Старше или нет, эта штука нам может понадобиться, — сказал Джимми, вертя в руках пистолет. — Без оружия я не пойду.

— Я вообще не прошу вас идти.

— Думаю, вы скоро узнаете, что отец Макариос настаивает на моем участии.

— Да. — Иоаннес окинул взглядом молодого человека, обратив внимание на глаза, нос, форму головы. — Знаете, а вы на него похожи. На епископа. Только не говорите, что вы родственники.

Такая догадка явно не понравилась молодому человеку.

— Я его племянник. Но это не имеет значения.

— И вы что-то вроде детектива?

— Мы называем это «частный расследователь». Но я работаю в основном на церковь.

— О, рыцарь церкви. Весьма прискорбно, что у них находится для вас работа.

— Почему бы нам не увидеться с этим человеком прямо сейчас?

— Потому что его сейчас нет. Он уехал из города на пару дней.

— Значит, ждем?

— Уверен, что у вас есть и другие дела. Не смею вас задерживать.

— Вы знаете больше, чем говорите. Я не выпущу вас из виду.

— Я хочу подчеркнуть, что, если вы собираетесь меня сопровождать, вам придется четко следовать моим инструкциям. Я не допущу никакого вмешательства, чтобы ни говорил Макариос.

— Все вы одинаковые, — вздохнул толстяк. — Думаете, что знаете все лучше всех. Почему? Потому что вас ведет божественный свет? Священники не должны заниматься расследованиями.

— Скажите это Богу, брат.

За грязным, в царапинах окном поезда проплывал Коннектикут. Глубоко врезавшиеся в берег бухты, болотная трава, то все еще пожухло-коричневая, то зеленеющая молодой порослью. Белые цапли, пробирающиеся по болоту или медленно отрывающиеся от земли, взлетая. Пристани для яхт, пустые пляжи, серые контуры островов. Потом пошли участки, густо поросшие лесом. Деревья уже начали подергиваться зеленоватой или красноватой дымкой молодой листвы. Мир возвращается к жизни. Андреас отвернулся от окна.

Поездка в Бостон оказалась пустой тратой времени. Он встречался с вдовой одного из своих оперативников. Двадцать лет этот человек успешно проработал в разведке, а потом лишился пенсии, потому что предпочел Америку Греции, находившейся в то время под властью полковников и изменившейся до неузнаваемости. Андреас не смог помочь ему тогда, да и сейчас не многим мог быть полезен — разве что отдать дань уважения. За последние годы он нанес десятки подобных визитов, но от этого каждый из последующих не становился легче. Американский контакт, с которым он познакомился в Кембридже, был старым другом, но на служебной лестнице стоял на ступеньку ниже Моррисона. Будучи в отставке, он преподавал в колледже и ничем не мог ему помочь. Андреас испытывал раздражение из-за необходимости сидеть там, вспоминая, каким он был хорошим человеком, как важно было его человеческое участие для всех, кто его знал, думая при этом только об одном — о том, насколько полезна эта встреча. Что важнее — полученная информация или потраченное время? Неужели он уже потерял способность думать по-другому? В душе он даже возненавидел эту вдову, женщину редкой доброты и мужества. Позор.

Он хотел поскорее вернуться к Алексу. Его сын, вероятно, был благодарен ему за этот перерыв в общении. Они не могли долго выносить присутствие друг друга, какая бы сильная любовь их ни связывала. Андреасу скоро нужно будет возвращаться в Афины, конечно, если Алексу не станет хуже. Счет в отеле вырос до неимоверных размеров, да и вообще в Нью-Йорке им овладевала клаустрофобия. Главным сейчас было удостовериться в том, что Фотис не втянул Мэтью в свои махинации. Именно на этом следовало сосредоточиться с самого начала, но запах Мюллера опять ударил ему в ноздри. Лучше отказаться от этой затеи. Как бы то ни было, пока Бенни ничего не обнаружил.

Он отказался от покупки мобильного телефона, которыми, похоже, пользовались здесь все. Его безмерно раздражала необходимость слушать телефонную болтовню одновременно семи человек, сидящих на соседних местах. Конечно, он понимал, что это изобретение очень удобно. Лет двадцать назад оно было бы незаменимо в его работе. Поскольку он не являлся обладателем этого чуда техники, ему пришлось дождаться десятиминутной остановки в Нью-Хейвене, спуститься в холодный мрачный тоннель и воспользоваться таксофоном. Он автоматически начал было набирать номер Мэтью, но передумал и вместо этого позвонил Бенни.

— Где тебя черти носят?

— Я в поезде. Что случилось?

— Я нашел его.

Андреас выдохнул и закрыл глаза.

— Ты уверен?

— На девяносто пять процентов. Над оставшимися пятью придется поработать тебе. Когда ты возвращаешься?

— Через два часа.

— Сегодня не очень удобно. Слишком много шума. Нанесем ему визит завтра.

11

Мэтью намеревался вернуться на Манхэттен в тот же вечер, но мать убедила его остаться ночевать. Рано утром в воскресенье он позвонил деду в отель, но телефон молчал. Мэтью зашел к отцу. Тот был слишком слаб, чтобы подняться. Мэтью молча сжал его руку, надеясь этим рукопожатием выразить свое раскаяние: слова застревали у него в горле. На поезде он доехал до Гранд-Сентрал и пешком направился в отель. Было Пасхальное воскресенье по католическому календарю, по православному — Вербное. Сначала Мэтью хотел зайти послушать службу, но потом решил, что мысли, роящиеся у него в голове, вряд ли позволят ему сосредоточиться на чем-то другом. Кроме того, он был уверен, что не встретит деда в церкви.

В тесном вестибюле отеля консьерж, предварительно попросив его назвать свое имя, позвонил в номер деда.

— Вы можете подняться.

— Он вернулся?

— Он и еще один джентльмен пришли двадцать минут назад. Комната 511. Лифты справа.

Мэтью уже настроился на долгое ожидание и теперь почувствовал, что не готов к встрече. Он уже не чувствовал прежней злости на деда, и тот смог бы легко изменить направление разговора. Мэтью решил, что должен проявить твердость: рассказать о том, что ему известно, и потребовать объяснений.

Громкий стук в дверь — и за ней тут же послышались шаги и приглушенные голоса.

— Это Мэтью.

Дверь распахнулась. Стоявший на пороге высокий седой человек улыбался:

— Ты внук Андреаса?

— Именно так.

— Ну что ж, заходи.

Человек отступил, пропуская Мэтью вперед. В небольшой комнате помещались двуспальная кровать, прикрытая покрывалом, телевизор, письменный стол и два кресла. Стены оклеены обоями с затейливым цветочным орнаментом. Андреаса в комнате не было, но из ванной доносились приглушенные звуки.

— Присаживайся, — сказал человек, располагаясь в кресле возле двери. Мэтью не стал садиться. Он прошелся по комнате, выглянул в окно, выходившее в забетонированный двор. Мэтью научили не задавать вопросов, когда речь шла о коллегах деда, однако присутствие этого человека раздражало его, поскольку он настроился на жесткий разговор с Андреасом. Он решил не отступать и дождаться подходящего момента. Щелчок выключателя в ванной заставил его обернуться.

Он увидел невысокого, плотного, почти лысого человека с глубоко посаженными глазами, одетого в кожаный пиджак, который был ему явно велик. Свет в ванной выключен, значит, Андреаса там не было. Его вообще не было в номере, а у двери стояли двое незнакомых мужчин. Страх Мэтью почему-то принял форму тупого оцепенения.

— Пожалуйста, садись, — опять сказал тот, который был постарше. — Нам нужно познакомиться.

Мэтью осторожно присел на край кровати. Лысый, с выражением раздражения на лице, продолжал стоять, рассеянно похлопывая себя по карману.

— Ты ищешь своего Papou, — сказал седой. — Мы тоже. Как видишь, его здесь нет.

Мужчина был примерно одного роста и веса с Андреасом, с таким же прямоугольным, как у того, лицом. Если добавить к этому темный костюм и застегнутую на все пуговицы рубашку, становилось понятно, как им удалось провести консьержа. Правда, он лет на десять моложе Андреаса, да и лицо у него куда добрее.

— Что вы делаете в его комнате?

— Ждем. Мы ждем, как и ты.

— Мне показалось, что вы не просто ждали.

— Да, ну, мы воспользовались его отсутствием, чтобы осмотреться. Уверяю, что мы ничего не взяли.

— Вы не должны здесь находиться.

— По закону — нет, ты прав. Но не подпадающая под действие закона необходимость в данном случае сильнее. В любом случае мы не взламывали дверь. Нам дали ключ.

— И можно поинтересоваться, что же вы искали?

— Мы сами точно не знаем. Что-то, что могло бы нам подсказать, где находится икона. Да, икона, не надо так удивляться. Что еще, по-твоему, может нас интересовать?

— Он знает, — раздраженно сказал лысый, — он знает, где икона. А ты?

Мэтью перебирал возможные ответы. Сказать правду? Соврать? Сказать что-то среднее между правдой и ложью? Что безопаснее для него? И что создаст угрозу для кого-то другого? Страх парализовал разум. А может, просто встать и уйти?

— Тебе ничто не угрожает, — мягко сказал тот, что постарше. — Но нам надо знать, где находится икона. Это исключительно важно.

— Почему?

— Резонный вопрос, но ответить на него довольно сложно. Думаю, что люди, участвовавшие в продаже иконы, возможно, и ты, были введены в заблуждение. А если называть вещи своими именами — имеет место намеренный обман. Скажи, ты не знаешь священника по имени Томас?

После явно затянувшегося раздумья Мэтью уже не мог сказать «нет», поэтому он кивнул.

— Он отрекомендовался представителем греческой церкви?

— Да, — ответил Мэтью. Обеспокоенность собственной безопасностью сменилась более глубоким страхом. — А разве это не так?

— Так… или было так. Он священник одной из американских церквей в Америке, но время от времени выполнял некоторые наши поручения. Он добивался разрешения приобрести для нас икону. Однако примерно неделю назад он позволил своим личным интересам превзойти его духовные обязательства. Я так думаю. Если честно, мы не знаем, где в данный момент находится Томас, поэтому не можем точно сказать, что произошло. Я очень откровенен с тобой, больше, чем следовало бы. В любом случае мы не думаем, что икона находится у него.

Какой вопрос задать первым?

— Извините, но кто вы?

— Это мне следует извиниться. Меня зовут Иоаннес, отец Джон, если хочешь. Мои американские друзья называют меня именно так.

— Вы грек?

— Конечно, грек.

— Значит, вы из греческой церкви?

— Да.

— И вы приехали сюда, чтобы провести проверку в отношении сделки?

— Действия Томаса вызвали подозрения. К сожалению, его руководство не контролировало его должным образом, а мы подключились, когда уже было слишком поздно. Моя задача — определить, можно ли спасти ситуацию. Икона имеет для нас огромное значение. Уверяю тебя, мы испытали величайшую радость, когда Томас вышел на нас.

— Подождите. Вы что, не знали, что она находилась у Кесслера?

— Ходили разные слухи, в частности о том, что иконой владеет Кесслер. Но большинство людей думали, что она спрятана в Швейцарии. Я же предполагал, что она была уничтожена.

— Значит, Томас обратился к вам?

— Да, именно так.

— И вы больше никого не уполномочивали действовать от вашего имени? Кого-нибудь вне церкви?

— Кого ты имеешь в виду?

Мысли Мэтью лихорадочно метались в голове. Сознание отказывалось осмыслить услышанное, но понимание все-таки подступало давящей тошнотой. Ну ладно, до сих пор его легко удавалось провести, но неужели он и теперь вот так просто поверит в то, что ему сказали? Неужели сможет так быстро потерять доверие к Фотису?

— Вы знаете, я должен признаться, что Томас вызвал у меня ничуть не большее доверие, чем вы сами. Он представил все необходимые документы, заплатил очень большие деньги. Откуда они взялись?

Лысый по-гречески обратился к пожилому, сказав что-то насчет того, что они впустую тратят время. Отец Джон спокойно возразил ему, что торопиться им некуда. После этого, подавшись вперед, он пристально посмотрел на Мэтью:

— Вероятно, у Томаса был покровитель. Человек, который стремился заполучить икону. Может быть, ты знаешь, кто он?

Мэтью покачал головой — не отрицая, а отказываясь отвечать на вопрос.

— У тебя нет оснований доверять нам, — продолжал священник, — и все-таки я прошу о доверии. Во имя церкви, во имя обманутых, в память о тех, кто отдал свою жизнь за эту икону, я прошу у тебя помощи. Пожалуйста, скажи, где находится икона?

Мэтью подавил возникший было порыв поверить им, посчитав его проявлением слабости характера.

— Мне нужно в ванную комнату.

Лысый выругался. Мэтью вошел в отделанную голубой плиткой ванную — хоть какое-то убежище, дававшее возможность уединения. Умывание холодной водой было приятным, но не помогло собраться с мыслями. Священник говорил убедительно. Он излучал честность и, почти загипнотизировав его, вызывал сочувствие. Можно ли ему верить? Или за всем этим стояло что-то еще? Возможно, борьба внутрицерковных группировок? Приходило только одно решение, то же самое, что удерживало его от прямых ответов до сих пор: он не мог подставить крестного под удар только на том основании, что от Мэтью к священнику протянулась тонкая нить доверия. Он должен сам разобраться во всем, и очень быстро, как он и намеревался, направляясь сюда. Это означало, что ему нужно оторваться от этой парочки. Выпустят ли они его отсюда? Есть ли у них возможность установить за ним слежку? А может, залечь на дно на пару дней? Но на это нет времени: на счету каждый час.

Через дверь до него донесся звонок мобильного телефона. Когда, собравшись с мыслями, Мэтью вышел из ванной, он увидел, что лысый, убрав телефон, что-то возбужденно говорит священнику по-гречески, очень быстро, с сильным акцентом. Мэтью почти ничего не понял, но из жужжащего потока слов его слух выхватил знакомое имя. Священник посмотрел на Мэтью:

— С тобой все в порядке?

— Все хорошо. Мне пора идти.

— Сотрудник моего друга произвел осмотр вещей, оставленных Томасом, и обнаружил в записях одно имя. Оно нам знакомо. Фотис Драгумис. Вы не состоите с ним в родственных отношениях?

Мэтью кивнул.

— Вы близки с ним?

— Да.

— Наверное, с ним опасно иметь дело?

— Не для меня. Хотя возможно, что это небезопасно для вас.

— В любом случае мы должны с ним встретиться. Думаю, что тебе следует поехать с нами. Как ты считаешь?

— Не знаю.

— Мы тебя не заставляем. Решение зависит от тебя. Но мне кажется, что твое присутствие поможет сделать разговор менее рискованным для обеих сторон.

Мэтью уловил многозначительность последнего высказывания. Желание участвовать в событиях, какой бы оборот они ни приняли, перевешивало все прочие соображения.

— Мне необходимо ему позвонить.

— Я не могу этому воспрепятствовать. Но если ты позвонишь, к тому моменту, как мы явимся к нему, он исчезнет. И ни ты, ни я больше никогда не увидим икону. Думаю, ты это понимаешь.

Мэтью колебался. Священник блефовал: не зная наверняка, он мог только догадываться, что икона была у Фотиса.

— Scata! — выплюнул лысый, двинувшись вперед. Мэтью инстинктивно выбросил руку и со всей силы ударил его кулаком в грудь. Это было настолько неожиданно, что лысому пришлось схватиться за край кровати, чтобы не упасть. Первым порывом Мэтью было кинуться к двери, но вместо этого он, повинуясь внезапной ярости, заставившей забыть о страхе, стал наступать на лысого. Последний раз он дрался, когда был подростком, но теперь его вдруг охватило безотчетное желание поколотить толстяка. Быстро вскочив, лысый снова ринулся к Мэтью и ударил его тяжелым кулаком в солнечное сплетение, неловко, но достаточно сильно, чтобы тот согнулся пополам. Он уже занес руку для следующего удара, но священник встал между ними.

— Stamata! Прекратите, оба! — Отец Джон хотел усадить Мэтью на стул, но тот не стал садиться, а только оперся о деревянную спинку, жадно хватая ртом воздух. Лысый поправил на себе пиджак. На его лице читались одновременно ярость и удивление.

— Деметриос не собирался тебя трогать, — жестко сказал священник. — Он направлялся к двери.

Мэтью и сам это понял сразу же после своего удара, но все еще с трудом сдерживал ярость. Наконец до него дошло. Руки у него дрожали. Пол ускользал из-под ног, как зыбкие конструкции, сооруженные Фотисом за его спиной. Ложь: он сплел ее сам из того убогого материала, который подсунул ему Фотис, — из полуправды и шатких, необоснованных доводов. Закрывая глаза на то, что замечал, оправдывая все достойной целью. Его использовали. Произошло то, о чем предостерегал его отец. Невозможно было дальше скрывать правду от самого себя.

— Хорошо, — сказал Мэтью, когда его дыхание наконец выровнялось. — Я поеду с вами. Но вы будете делать то, что я скажу. Фотис весьма проницателен, кроме того, у него хорошая охрана.

Священник улыбнулся:

— Тогда мы рассчитываем на твою защиту.

Было холодно. Давно уже Андреас не выходил на улицу так рано и теперь был удивлен пронизывающим до костей предрассветным холодом. Он двигался быстро, чтобы разогнать застоявшуюся кровь, думая при этом, что не может позволить себе промедление в ближайшие часы и даже минуты. Возможно, потребуются решительные действия. Он почувствовал, что его охватывает дрожь напряжения. Он искал, ковырял, рыл, без особой надежды на результат — и вдруг растревожил осиное гнездо. И все-таки он не мог не желать, чтобы это случилось. Если сейчас события выйдут из-под контроля, тогда виноват в этом будет только он сам. Если это действительно Мюллер, необходимо как следует продумать план действий. Время не смыло память о совершенных преступлениях, и внутренний голос подсказывал ему, что опасность нависла над всеми, кто хоть как-то был замешан в истории с иконой. Он только надеялся, что Бенни придет вовремя — слишком уж было холодно.

В узких переулках все еще лежали густые тени, но небо над Куинсом медленно прояснялось. На улице появились первые прохожие — одинокие призраки, не успевшие окончательно проснуться. По Третьей авеню промчалось такси. Возле кирпичного бортика на северо-восточном углу перекрестка остановился серебристый седан. Небольшая японская машина, удобная в парковке. Пассажирская дверь была не заперта, и он благодарно нырнул в теплое нутро машины. Бенни уже курил. В пластмассовый держатель между ними были вставлены два стаканчика кофе. Сегодня Бенни был совершенно спокоен, поэтому терпеливо пропустил редкую вереницу машин, прежде чем выехать на проспект.

— Куда мы едем? — спросил Андреас.

— Недалеко. В Йорквилль. Его называют «немецкий городок», но на самом деле там больше венгров. Венгерские церкви, рестораны, клубы.

— Я знаю это место.

— Там есть что-то вроде пансиона. Хозяйка — венгерка. Я раньше об этом не знал, но несколько дней назад меня кое-кто навел.

— И ты послал одну из своих девушек с брошюрами?

— Мы проникли через прачечную, если тебе это интересно. Не важно. Он остановился не в самом пансионе, а на квартире, которую сдает хозяйка. Это в нескольких кварталах оттуда. Поселился под именем Петер Миллер.

— Миллер, — задумчиво повторил Андреас. — Он не пользовался этим именем уже много лет.

— Может, потому и выбрал его сейчас.

— Бенни, а ты уверен, что это он? Петер Миллер — очень распространенное имя.

— Я видел его вчера вечером. Довольно старый, короткие ноги, длинное туловище, слегка хромает.

Описание совпадало, но это еще ничего не значило.

— Сколько в доме квартир?

— Ты меня совсем ни во что не ставишь, не так ли, старик?

— Я просто задаю вопросы.

— Ты хочешь спросить, — резко сказал Бенни, — почему я решил, что этот человек и есть Миллер — не говоря уже о Мюллере, — а не просто один из десяти тысяч стариков, живущих в Ист-Сайде? Это маленькое здание, всего из восьми квартир, две свободны. В него вошли четыре человека, они выглядели как жильцы дома: несли портфели, пакеты из химчистки. Конечно, это еще не охватывает все здание, но значительно сужает круг поиска.

— Да. Звучит обещающе.

— Мне кажется, мы его нашли. Если нет — завтрак за мой счет.

— Каков наш план?

— Он вошел поздно вечером. Не думаю, чтобы уже ушел. Мы припаркуемся и будем ждать. Улица здесь малолюдная, мы можем взять его и отвезти в безопасное место. У меня есть два на примете. Или сделаем все прямо на месте, но я бы этого не советовал.

— Тогда зачем ты об этом говоришь?

— На случай если тебе так будет легче.

«Другими словами, — подумал Андреас, — на случай если час, проведенный в машине с испуганным старым ублюдком, знающим, что его собираются убить, успокоит мои нервы». Собственно, он не дал согласия на непременное условие Бенни, но и не возражал против него, тем самым подтверждая, что принимает его план. Моральные аспекты его не волновали: в подобной операции их просто не существовало. Они должны были осуществить этот план вдвоем, помощь со стороны была исключена. Как бы хорошо ни продумал все Бенни, все равно поднимется шум и вероятность провала весьма велика.

— Я собираюсь все сделать очень тихо, — продолжал Бенни. — Усадить его на ступеньку или прижать к машине. Пройдет несколько минут, пока кто-нибудь что-то заметит. Конечно, это далеко не идеальный план.

— Это невозможно, — резко ответил Андреас. — Пока мы еще даже не установили, он ли это.

— Ты что, не сможешь его узнать?

— Думаю, что смогу, но для этого мне надо подойти очень близко.

— Значит, мы его забираем.

— А если вокруг будет слишком много народу?

— Тогда мы поедем за ним. Понаблюдаем. Выждем удобный момент.

Они свернули на Восемьдесят четвертую улицу и поехали навстречу светлеющему небу. Андреасу не нравилось, что у них есть лишь приблизительный план — сейчас, когда они так близки к цели. По правде говоря, за его плечами было бесчисленное количество плохо организованных операций греческих спецслужб, что каждый раз вызывало у него раздражение. И чьи-то грубые промахи почти всегда подтверждали его опасения. Ему нравилось управлять послушным кораблем. Англичане, а позже американцы были для него образцом. Его восхищали их возможности: конспиративные квартиры, эффективная разведка, бригады наружного наблюдения. Его бывшая служба в конце концов взяла на вооружение все эти методы, только он там уже не работал. Он был сам по себе, один, он отдался на милость этого опытного, но слегка чокнутого еврея. Андреас напомнил себе, что последствия не имели особого значения. Конечно, неряшливость операции оскорбляла его профессионализм, но сейчас его больше всего интересовал конечный результат. Теперь он отвечал только за себя и ни за кого больше. Заполучить Мюллера после стольких лет охоты — это чего-то стоило. Оказал услугу — заплатил долг. И пусть после этого с ним делают что хотят. Он понемногу начал успокаиваться и внимательно осматривал кварталы, встречающиеся им на пути, пытаясь запомнить малолюдные перекрестки. Не надо вмешиваться в ход событий: что бы ни случилось, он готов ко всему.

Бенни указал ему на дом — старое здание из коричневого камня с высокими оббитыми ступенями, ведущими к парадному входу. Второй этаж, правое окно фасада — именно там загорелся свет через минуту после прихода Миллера. Припарковаться было негде, и они объехали весь квартал, пока нашли открытое место недалеко от проспекта, под низко склонившимся платаном, который все еще стоял без листьев. Летом здесь была густая тень. Сейчас же Андреас чувствовал себя выставленным на всеобщее обозрение.

— Расслабься, — сказал Бенни.

— Мы уже три раза засветились около этого проклятого дома.

— Искали парковку. Все так делают. Ты вспомни — за ним не следили пятьдесят лет. Не все такие, как ты, — ищут микрофон в унитазе, прежде чем на него усесться.

— Вон кто-то идет.

Из деревянной двери вышел мужчина и устало сполз со ступеней. За шестьдесят, и одет как на прогулку, хоть и с портфелем.

— Не хочется ему на работу идти, — прокомментировал Бенни, отхлебывая кофе.

Андреас внимательно вгляделся в человека. Высокий, несколько тяжеловатый. Фигура, как у Мюллера, но для него слишком молод, да и розовое свежевыбритое лицо ему совершенно незнакомо. В следующий час из дома вообще никто не выходил. Небо еще больше посветлело, и Андреас заметил, что Бенни беспокойно вертится на сиденье.

— Он вполне мог уйти через час после того, как пришел, — сказал Андреас.

— Я понимаю.

— Чтобы сделать все как положено, мы должны быть готовы прождать его здесь много часов. Весь день.

— Я отчасти знаком с этой процедурой. Просто она мне не нравится.

— Это потому, что в душе ты все-таки аналитик.

— Свою долю оперативной работы я сделал.

«И тебя уволили за излишнюю агрессивность», — подумал Андреас, но вслух не стал этого говорить. Очень многие оперативники получали репутацию излишне рьяных из-за неумелых действий своих руководителей. Вот это переключение с аналитической работы на оперативную как раз и беспокоило Андреаса. У них с Бенни был совершенно разный опыт, разные навыки. Несмотря на всю совместную аналитическую работу, им ни разу не довелось вместе участвовать в операции. Хотя, с другой стороны, после того как Бенни ушел на вольные хлеба, он работал весьма успешно и ни разу не направил Андреаса по ложному следу.

Прошло еще сорок минут. Два раза Андреас чуть не заснул, ноги у него затекли. Бенни продолжал ворочаться, то и дело глядя на часы, наконец он открыл дверь.

— Через несколько минут иди за мной, — сказал он, вышел из машины и быстро зашагал прочь, не оставив Андреасу времени на возражения. Андреас почувствовал неприятное возбуждение, наблюдая, как Бенни направился вниз по улице, прошел мимо интересующего их дома, перешел дорогу на дальнем перекрестке и повернул назад. Ни секунды не колеблясь, он поднялся по ступеням коричневого дома и исчез в вестибюле. Андреас распахнул дверь и выбрался из машины.

Его сразу же охватил пронизывающий холод, и ноги его тряслись и подгибались, когда он шел по выщербленному тротуару к подъезду. Небольшой вестибюль, казалось, весь был заполнен массивной фигурой Бенни, но Андреас заметил, что тот уже открыл внутреннюю дверь. Они проскользнули на лестничную клетку, где гудели батареи парового отопления и мигали лампы дневного света. Пол был выложен черно-белой плиткой, с одной стороны находились почтовые ящики, по другую — крутой лестничный марш. Поднимаясь по лестнице, Андреас держался футах в десяти позади Бенни. Он был удивлен скоростью, с которой двигался его тучный спутник. Никто из них не издал ни звука.

Стальная дверь в квартиру была выкрашена в коричневый цвет. Не обращая внимания на глазок. Бенни приложил к ней ухо, но ничего не услышал, кроме шума воды в батареях. Через минуту он достал тонкую пластиковую карточку и, засунув ее в щель между дверью и дверной коробкой, провел ею сверху вниз. Ищет штырь, понял Андреас. И что, интересно, он будет делать, когда его обнаружит? Может, под его просторным пиджаком спрятана пила или дрель?

Бенни выпрямился, подняв один палец вверх: это означало, что дверь заперта только на один замок. Затем, достав связку ключей, он стал поочередно вставлять их в замочную скважину, производя при этом неизбежный шум. «Или его там нет, — подумал Андреас, — или он уже ждет нас, чтобы вышибить нам мозги». Потом в голову ему пришла еще одна мысль. А стал бы Мюллер останавливаться в таком ненадежном месте, где отсутствует противовзломная кромка на двери и всего один замок? С другой стороны, если уж тебя застигли в квартире, то тут уже не имеет значения — один замок или десять. Весь фокус в том, чтобы не быть застигнутым вообще. И все-таки это были нехорошие знаки.

Замок щелкнул, и Бенни тут же скользнул внутрь, сунув одну руку за пазуху. Выждав две-три секунды, Андреас последовал за ним. Типичная кишкообразная квартира: длинная, узкая череда комнат. Они попали на кухню. В квартире было темно, не слышно никаких звуков. Бенни пошел направо, на приглушенный свет из окон, выходивших на улицу, Андреас — налево, в пустую спальню. Тусклый свет с аллеи почти не проникал через серые шторы. В темноте он различил небольшую кровать возле окна и обшарпанный секретер. На одной из стен одиноко висел эстамп с изображением какого-то пейзажа, остальные стены были пусты. Пол покрывал тонкий зеленый ковер, испещренный пятнами, и вообще комната выглядела пустой и какой-то необитаемой. Никто не останавливался здесь надолго. Казалось, тут вообще никто не жил, хотя, судя по небрежно убранной постели, кто-то провел в этой комнате ночь.

Наткнувшись на закрытую дверь в ванную, Андреас подумал, мог ли там кто-то спрятаться, отрезав себе таким образом все пути к отступлению, затем вспомнил, что безоружен и что Бенни находится от него через три комнаты. Вздохнув от идиотизма всего предприятия, он рывком открыл дверь. В крохотной комнатке только-только хватало места для того, чтобы справить нужду, побриться и принять душ, — здесь не было ни одного лишнего квадратного дюйма. И конечно же, за душевой занавеской не оказалось никакого старого нациста. Андреас поймал свое отражение в зеркале: смешное лицо глубокого старика. Годами копившаяся подозрительность избороздила его морщинами, состарила, сделала хмурым. Он был трезвомыслящим человеком, очень осторожным и не слишком тщеславным, и все-таки постоянно забывал, что уже стар. Зеркала всегда заставали его врасплох.

Он отвел глаза от неприятного отражения, и взгляд его упал на раковину. Поверхность была влажной, на стенки сточного отверстия налипла тонкая пленка. Андреас потер его пальцем, затем растер жирноватый налет. Это была масса, которая образуется в раковине, когда в доме есть женщина: крем-основа, тональный крем, скраб — и прочие средства по уходу за женской кожей. Конечно, эти средства мог использовать и мужчина. Возможно, в состав смеси входят и остатки краски для волос. Закрыв глаза, Андреас представил себе человека с портфелем, которого они видели выходящим из дома рано утром. Добавьте несколько морщин на лице, седые волосы, очки, хромоту — ее можно легко подделать… И вот, пожалуйста, готово: тень Мюллера. Ему чуть не стало дурно от этой догадки, и он обеими руками схватился за раковину. «Дурак!» — обругал он сам себя.

Рядом раздались шаги Бенни, который шел по квартире, уже не стараясь остаться неслышимым. Андреас закрыл дверь в ванную и сел на кровать, когда Бенни появился в дверях.

— Никого.

— Похоже.

— Ты был прав, — сказал Бенни с досадой. — Должно быть, он вчера же и ушел.

— Думаю, нет. Мне кажется, мы видели, как он уходил.

Пропустив мимо ушей последнее замечание, Бенни подошел к секретеру и стал открывать все ящики один за другим.

— Ты это проверял?

— Ты ничего там не найдешь. Одежды в шкафах нет. Зубной щетки тоже нет.

— Значит, он смылся!

Сознание Андреаса уже перенесло его в Куинс. Одного упоминания Фотиса о Мюллере было достаточно, чтобы он бросился на его поиски. Упоминания — и своего собственного страстного желания, которое старый мошенник чувствовал в нем все эти годы. Его просто и весело надули. «От чего же ты пытаешься отвлечь меня? — подумал Андреас. — И почему я всегда отстаю от тебя? Уже шестьдесят лет я учусь у тебя и до сих пор остаюсь подмастерьем. Бедный Андреас».

— Нет, Бенни. Его здесь и не было.

12

Возле дома крестного все было спокойно. Мэтью поднялся по ступенькам с плохим предчувствием. Отец Иоаннес последовал за ним, по пути успев кинуть взгляд на цветочные клумбы, а лысому Джимми пришлось остаться в машине, в связи с чем он выразил сильнейшее неудовольствие.

Мэтью громко постучал в дверь, подхлестывая себя мыслью о том, что имеет право злиться. Его обманули, или, во всяком случае, так сейчас казалось. Из-за двери не доносилось никаких звуков. Он постучал громче.

— Попробуй открыть дверь, — предложил священник.

Похоже, ни один из них не удивился тому, что дверь оказалась незаперта, но Мэтью обуял ужас, парализовавший способность думать. Он вошел в дом. В гостиной никого не было. Через окна проникал слабый свет. «История Византийской империи» лежала на кресле у двери, раскрытая на девяносто первой странице. На столе стоял недопитый стакан воды. Сквозь тонкие занавески Мэтью было видно, как Джимми быстрым шагом прошел по садовой дорожке и исчез из виду на тропинке, пролегавшей между домом и складом. Смысл происходящего ускользал от него. Где Николас и Антон? Где Фотис? Выйдя в коридор, отец Джон подошел к лестнице, и Мэтью хотел было последовать за ним, но затем решил вначале зайти в кабинет. Он повернул ручку, и тяжелая дверь отворилась. Он почти ничего не видел в темноте. Не зная, где находится выключатель, Мэтью направился к лампе, стоявшей на огромном письменном столе. Его нога задела что-то мягкое, податливое, и в тот же миг раздался голос, старческий голос — но не тот, который он ожидал услышать.

— Стой спокойно, мой мальчик, — сказал дед. Неожиданно комната заполнилась светом от лампы у дальней двери кабинета. Там стоял Андреас в плаще, перчатках, шляпе и пристально смотрел на него, высокий и спокойный. — Смотри под ноги.

Мэтью взглянул вниз. То мягкое, обо что он споткнулся, было телом человека. Николас, один из русских сотрудников Фотиса, лежал у его ног бледный и, похоже, не дышал. Глаза его были закрыты, рот перекошен. Глаза Мэтью приспособились к темноте, и он увидел большое темное пятно на ковре. Резкий сладковатый запах ударил в нос, он инстинктивно попятился и наткнулся на вошедшего отца Джона.

— Боже милостивый, — прошептал священник и начал быстро молиться по-гречески.

— Ничего не трогай, — предупредил Андреас. Не обращая внимания на его слова, Мэтью склонился над Николасом. Преодолевая ужас, он потрогал холодную шею, поднес руку к губам. Ему показалось, что он почувствовал дыхание.

— По-моему, он жив.

Правая рука русского, прижатая к животу, сжимала насквозь пропитанный кровью носовой платок. Неожиданно над ним возник Андреас. Он вытащил из кармана носовой платок и стал наматывать его на руку.

— Дай мне, — сказал Мэтью, желая сделать хоть одно полезное дело за этот день. Андреас без возражений передал ему платок.

— Хорошо. Крепко прижми его к ране. Попробую найти полотенце. Вы вдвоем?

Мэтью подождал, предоставляя Иоаннесу ответить на этот вопрос, но поскольку тот молчал, он заговорил сам:

— Там, у склада, еще один парень, по-моему, его зовут Джимми. Он вооружен.

— Я вызову «скорую». Вы оба оставайтесь здесь.

Старик исчез так быстро и бесшумно, словно его здесь и не было.

— Надеюсь, они не причинят друг другу вреда, — сказал священник, опускаясь на колени рядом с Мэтью.

— Ваш человек опасен? — спросил Мэтью, стараясь не смотреть на руку и не обращать внимания на противную теплую влагу, пропитывавшую платок. Запах крови вызывал у него дурноту.

— Он просто хочет, чтобы ты так думал, но на самом деле опасен как раз не он, а твой Papou.

— Вы его знаете?

— Чуть-чуть, виделись очень давно. Он меня и не вспомнит.

Мэтью огляделся. Мольберт, на котором еще двадцать часов назад стояла икона, исчез. Самой иконы тоже нигде не было видно. Исчезли и некоторые полотна со стен. Какие? Кого еще ранили или убили? Ему надо осмотреть дом, но он не может бросить раненого. Хотя его дед, наверное, уже сделал это — если, конечно, он не явился сюда минуту назад. Или если…

В кухне раздался шум, и на пороге дальней двери появился Джимми. В руках у него не было оружия. Андреас следовал за ним в нескольких шагах. Оба казались спокойными, хоть и слегка раскрасневшимися.

— Теперь все собрались? — спросил Андреас.

— Где Фотис? — вопросом на вопрос ответил Мэтью.

— Исчез.

— Куда?

— Мы поговорим об этом потом. Кто эти люди?

— Они из греческой церкви. Они сами все расскажут.

— Мистер Спиридис, — ровным голосом заговорил Иоаннес, — нам необходимо поговорить.

— Да? — Андреас внимательно посмотрел на священника. — Возможно, но сейчас не лучшее время для этого.

— Если не сейчас, то когда?

Наступившую тишину разорвало завывание сирен. Звук приближался.

— Возможно, завтра.

— Вы думаете, что не понадобитесь завтра полиции? — Священник подошел к Андреасу вплотную. — По-моему, им покажется подозрительным ваше пребывание здесь.

Мэтью ожидал, что дед выдвинет какие-нибудь убедительные объяснения своего появления, но тот только пристально смотрел на Иоаннеса.

— Посмотрим, отец. Возможно, они взглянут на эту ситуацию по-другому.

Андреас положил руку на плечо Мэтью. Они молчали, прислушиваясь к нарастающему вою сирен. Джимми робко приблизился к Андреасу, превозмогая смущение:

— Верните мне пистолет, пожалуйста.

Они стояли на тротуаре вдвоем. «Скорая» уже уехала, полицейские осматривали дом. Мэтью не знал, куда делись священник и Джимми, не знал, что следует и чего не следует говорить полицейским во время допроса. Дед стоял рядом с ним, глядя на пустую улицу, глубоко погруженный в раздумья.

— Мне жаль, что тебе пришлось все это увидеть, — наконец тихо произнес он. — Думаю, до этого ты ни разу не видел раненых.

— Papou, ты что-нибудь понимаешь?

— Ты меня спрашиваешь? Я думал, это ты мне все объяснишь.

— Единственное, что мне сейчас ясно, — это то, что никто, ни один человек не сказал мне правду.

— И это все? — Андреас жестко взглянул на него. — Значит, ты никак не способствовал тому, чтобы Фотис заполучил икону?

— Теперь я уже не знаю, чему я способствовал. Я думал, что Фотис выступает в роли посредника. Он помогал каким-то людям из греческой церкви.

— Этим людям?

— Нет, другому священнику, который представлял афинский Синод. Правда, теперь оказывается, что он его не представлял.

— Как его звали?

— Отец Томас Захариос.

Андреас кивнул:

— Понятно.

— Ты ведь знаешь, кто он? — Мэтью пытался справиться с эмоциями, но не смог. — Вы все знакомы друг с другом, а я не знаю никого и ничего. Ты играешь со мной, как когда-то играл с моим отцом.

— Не говори чепухи и не обвиняй в своей глупости других.

Слова деда обожгли своей справедливостью. Он действительно был полным идиотом, и пора было это признать.

— Да, я скрывал от тебя некоторые вещи, — продолжал Андреас. — Я пытался защитить тебя, а не причинить вред. Я никогда не сделаю ничего во вред тебе. Я не знаком с этим отцом Томасом, хоть и слышал о нем. Он хорошо образован и пользуется большой популярностью среди прихожан. Он был посредником между американской и греческой ветвями церкви. Но есть подозрения, что он мошенник, шантажист и вор. Уже не говоря о том, что он друг твоего крестного. Несколько дней назад он исчез, прихватив с собой значительную сумму из церковной казны.

— То есть, как и сказал отец Джон, они с Фотисом действовали в этой истории заодно. — Это тоже могло оказаться ложью. Но все совпадало. Случайностей не бывает.

— Похоже на то.

Без всякой видимой причины Мэтью вдруг изменил направление разговора:

— А Ана Кесслер? Ей грозит опасность?

— Не вижу причин. Она уже сыграла свою роль в этом деле. У тебя есть какие-то основания считать, что ей что-то угрожает?

— Нет, просто я… Нет. Мне надо с ней поговорить. Я ввел ее в заблуждение. Она не знает о причастности Фотиса.

— Скажи мне, а как он вообще оказался замешанным в этом деле? Зачем понадобился посредник?

— Он сам это все подстроил. Вся сделка было организована им. Скорее всего он попросил Захариоса обратиться к церкви — чтобы придать правдоподобие всей этой истории. А где сейчас Фотис?

— В Греции. Или на пути туда.

— Он уехал сегодня?

— Рано утром. Отправился туда на Пасху.

— Он никогда не ездил так рано.

— В этом году он решил провести там всю пасхальную неделю. Филипп, администратор его ресторана, только что сообщил мне об этом.

— Мне он несколько дней назад говорил, что не уедет раньше среды.

— Он передумал. Вчера. По словам Филиппа, сразу после того, как вы с отцом от него уехали. — Старик помолчал, ожидая реакции на свои слова. — Ты знаешь почему?

— Даже не представляю. Но он выглядел возбужденным. Я думал, что он разволновался в присутствии отца.

— А зачем ты привозил к нему отца?

Мэтью так трясло, что ему пришлось придержать челюсть рукой, чтобы унять дрожь.

— Давай-ка зайдем внутрь, — сказал Андреас.

— Нет, на воздухе мне лучше. Мне надо с тобой поговорить.

— Почему ты помогал Фотису?

— Я считал, что икона должна быть возвращена в церковь. И Ана тоже этого хотела.

— Но почему через него?

— Говорю же тебе, он все так подстроил. Мне кажется, я смог бы это предотвратить, но ему очень нужно было подержать икону у себя. Ты же знаешь, что он болен.

Андреас покачал головой:

— Я подозревал, но не знал наверняка.

— Он не любит распространяться об этом. Не важно. Считается, что икона обладает целительной силой. Ее хозяева живут очень долго, а больные излечиваются одним прикосновением к ней, как будто их коснулась сама Богородица. — Он посмотрел старику прямо в глаза. — Но ты сам все это знаешь.

Андреас ухмыльнулся:

— Бедный старый дурак. — Затем выражение его лица изменилось, и Мэтью понял, что за этим последует. Дед подошел ближе и положил сильную руку ему на плечо. — Ты поэтому повез туда отца?

Мэтью не отвечал.

— Об этом трудно судить, — пожав плечами, уже мягко продолжал Андреас. — В этом и состоит загадка. Ты веришь во все эти вещи?

— Конечно, нет, — вяло отозвался Мэтью.

Некоторое время старик продолжал пристально на него смотреть, потом отпустил его и отошел на несколько шагов.

— И я еще называю его идиотом. Я никак не мог понять, почему ты ему помогаешь. Теперь мне все ясно. Ты делал это не ради Фотиса и даже не ради самого себя.

— Все не так просто.

— Нет. Вот он, недостающий кусочек. Теперь все встает на свои места. Ответ лежал на поверхности, а я не замечал его. Тебе нечего стыдиться, мой мальчик, это мне должно быть стыдно.

— Как ты думаешь, почему он так внезапно уехал?

Андреас обдумывал ответ, обводя глазами улицу.

— Наверное, чтобы не быть здесь, когда будут разворачиваться события.

— Что ты имеешь в виду? Он что, знал, что его собираются ограбить?

— Не просто знал. Он сам все организовал.

— Украл икону у самого себя? Зачем?

— Наверняка я этого не знаю, но есть много оснований для такого утверждения, если проанализировать всю цепь событий. Как он мог оставить ее у себя, если он был всего лишь посредником?

— Ты думаешь, это он убил Николаса?

— Не исключено. А может, его интересы столкнулись с интересами другого лица.

— О чем еще ты мне не сказал?

— Потом, Мэтью. Я даже не знаю всего, только предполагаю. Я понимаю, что ты не доверяешь мне, и в этом моя вина. Потребуется время, чтобы восстановить доверие. Так же, как и понимание.

Мэтью перестал дрожать, шок и замешательство сменило какое-то другое ощущение. Холодная решимость. Доверие. Действительно, пройдет много времени, прежде чем он снова сможет доверять деду, и это неплохо. Пора перестать отвечать на многочисленные вопросы. Пора начать их задавать. Надо расхлебывать кашу, которую он сам заварил.

— Фотис мне кое-что рассказал.

— Уверен, что он много чего тебе рассказал. Кое-что из этого даже может оказаться правдой.

— Он сказал, что ты убил священника.

Андреас был потрясен.

— Во время войны, — убедительно продолжал Мэтью. Сердце его колотилось. — Он сказал, что у тебя была кличка Змей и что ты убил священника из-за иконы.

При этих словах лицо старика исказилось от гнева. Это произошло так стремительно, что Мэтью забеспокоился, но продолжал стоять на своем.

— О, ему этого очень хотелось, — прошептал Андреас. — У него язык чесался, так ему хотелось рассказать тебе об этом.

— Значит, это неправда?

— Смерть священника на моей совести, но я не убивал его.

— А почему я должен этому верить?

Старик пристально посмотрел на внука:

— Он был моим братом.

— Твоим братом?

— А Змеем, — продолжал Андреас, и с его лица постепенно исчезло жесткое выражение, а из голоса — звенящие ноты, — Змеем мы называли Фотиса, за его спиной.

Вот и снова все перевернулось.

— А как называли тебя?

— Тогда меня звали Элиасом.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Эпирос, 1944 год.

Склеп под церковью был намного старше самого здания. Он служил вместилищем останков многих поколений жителей деревни. Некоторые старики утверждали, что знают, какому роду принадлежит та или иная полка, заполненная черепами, костями и пылью, но большинство считало, что все перепуталось еще несколько поколений назад и останки складывали как придется. Говорили, что в дни гонений склеп становился убежищем для молящихся, укрытием для гонимых. Но то же самое говорили обо всех склепах, пещерах и подвалах в этой местности. В последние годы люди, принявшие хотя бы мысль о том, что они смертны, избегали сырых лабиринтов подземных переходов склепа. Но для молодежи это место продолжало оставаться притягательным.

Мальчишкой Андреас не выказывал никакого интереса к религии, но склеп был совсем другое дело. Он брал себе в спутники любого храбреца, отважившегося сопровождать его, даже своего угрюмого сводного брата, а после путешествия по склепу пугал остальных выдуманными страшилками. Микалиса, воспитанного матерью на мрачных библейских историях, не так легко было испугать. Даже много лет спустя Андреас часто представлял себе лицо брата, в свете фонаря впившегося взглядом в череп, лежащий в темной расщелине. Эти воспоминания не давали ему покоя. И только когда Микалис поступил в семинарию, Андреас понял, что отражалось тогда в глазах его девятилетнего брата: это было не отвращение, а благоговение.

Где-то рядом раздался выстрел — немецкий «маузер» — и капитан пригнулся к земле. Он лежал под высокими деревьями, росшими позади дома его двоюродной сестры Гликерии. Неподалеку прогремело еще несколько выстрелов. Может, коммунисты? Нет, скорее всего у кого-то из солдат сдали нервы. Опасная вещь. Один случайный выстрел испуганного восемнадцатилетнего австрийского призывника в жителя деревни — и вся рота начинает палить по всему, что движется. К утру от деревни останутся лишь дымящиеся руины, а на улицах будут лежать трупы женщин и детей. Вот и новые Комено или Клизура. Андреас — сейчас его звали Элиас — должен был предотвратить это. Но сначала ему нужно добраться до склепа. Это был наиболее вероятный путь отхода из горящей церкви.

Навстречу ему попадались немцы, и капитан продвигался с большой осторожностью. Это Фотис дал ему кличку Элиас, что означало «предвестник Мессии». Идиотская шутка, но прозвище прилипло к нему намертво. Большинство бойцов называли друг друга вымышленными именами, чтобы их семьям или даже всей деревне не пришлось расплачиваться за действия партизан. Кто же мог знать, что для немцев это не имело никакого значения: они просто расстреливали первых попавшихся жителей — по пятьдесят, по сто человек. С таким же успехом капитан мог называть себя не Элиасом, а Фрицем из Берлина: если его поймают с пистолетом за поясом, убьют не только его, но еще и половину деревни вместе с ним.

Расположение входа в склеп не было тайной. Каждый ребенок знал тропинку, которая, ответвляясь от основной дороги, вела к церковному двору. За последними домами — полуразвалившимися лачугами, убежищем бродяг и монахов — у кромки леса, в самом низу откоса находился лаз. Вокруг буйствовали высокая трава и полевые цветы, но найти вход было нетрудно. Чтобы войти внутрь, приходилось нагибаться, тем более такому высокому мужчине, как капитан Элиас. Ему придется некоторое время пробираться ощупью, пока он не достигнет того места, где хранится фонарь. Первые двадцать ярдов он ощущал под рукой поверхность стены, неровной, готовой вот-вот обвалиться. Когда нога его нащупала небольшую ступеньку, а земля под рукой сменилась камнем, он понял, что достиг склепа.

До него доносился гул пламени, но в склеп проникал только легкий запах дыма. Он направился по часовой стрелке к нише, где хранился фонарь: одно стекло разбито, внутри огарок свечи. Но фонарь сможет ему послужить, только если он найдет спички. К счастью, они были здесь. В кромешной темноте зажженная спичка вспыхнула как молния. Фонарь медленно разгорелся, осветив полки с желтыми костями. За полками была лестница, ведущая наверх, в помещение за горящим алтарем. Лежащих в темноте человеческих останков не касалось то, что происходило вокруг. Они были праведными в своей безжизненности, пройдя очищение смертью. «Хотя, — подумал Элиас, — их владельцы были такими же, как и я: эгоистичными, злыми, невежественными дураками; они ели, пили, хвастались, воровали, убивали, умирали, — и так поколение за поколением. Смерть не очистила их. Это всего-навсего останки. Обломки».

В дальнем конце прохода нарастал шум огня. Элиас видел клубы дыма, нависавшие над лестницей. Значит, дверь наверху открыта. Кем? Тем, кто пытался воспользоваться ею для побега? Прикрыв шарфом рот, капитан приблизился к лестнице, нагибаясь почти до пола: в колеблющемся свете фонаря он увидел кровь, темные лужи крови на нескольких ступеньках. Удушающий запах становился сильнее. Он не сможет здесь долго оставаться. Элиас быстро осмотрел другие проходы и обнаружил то, что больше всего боялся увидеть. В пространстве у южной стены, где хранились кости, он наткнулся на лежащего на полу человека в белой рясе. Элиас осторожно опустил фонарь, его движения стали медленными, он уже свободно вдыхал отравленный воздух. Он опустился на колени и перевернул тело. Правая рука окрасилась кровью, вытекавшей из раны в спине. В слабом свете фонаря бледное лицо брата казалось белым пятном, глаза неподвижно смотрели перед собой, открытый рот искривлен болью. Элиас машинально закрыл его свободной рукой. Он сделал глубокий вдох и только после этого отважился вновь взглянуть на брата. Вот она, ужасная рваная рана на шее, в области гортани. Такой удар наносят не чтобы убить, а, скорее, чтобы заставить жертву замолчать. Капитан был хорошо знаком с такими ударами. Он сам наносил их не один раз и обучил этому своих бойцов. Ему опять вспомнился тот странный многозначительный взгляд, который бросил на него Коста, и теперь он понял его по-другому.

Горе, нахлынувшее на него жгучей болью, было несоразмерно той любви, которую он испытывал к Микалису при его жизни. Они были рождены от разных матерей, и каждый из них избрал свой путь, поклонялся своим богам. Они не были особенно близки — кроме разве тех случаев, когда к этому призывал их голос крови. Элиас был готов умереть, защищая Микалиса, но он не мог бы поклясться, что любит его. «Готов умереть, чтобы спасти». Но не он ли позволил разжаться своим пальцам, когда брат ринулся навстречу смерти? Капитан закрыл глаза, пытаясь прийти в себя. Смерть от ножа лучше, чем смерть от выстрела. Но убийца плохо сделал свою работу: брат умер не сразу, он успел перед смертью приползти сюда, истекая кровью.

Его руки задрожали от ярости, но эта ярость скрывала охватившее его чувство вины. Он мог сколько угодно обвинять Мюллера и Змея в том, что они придумали этот обмен, но он не мог обвинить их в том, что сделал он сам. Он один придумал план операции. Его не интересовала икона, ему нужно было оружие. Но с самого начала все пошло не так. Одна жизнь уже принесена в жертву, и впереди будет еще много смертей, если ему не удастся выяснить, кто же стал предателем, если он не сумеет все же довести до конца это скверное дело. Если бы он мог возложить вину на Мюллера — что ж, тогда бы он имел все основания прийти в ярость. Но он знал, что Принц был не менее его удивлен, увидев пылающую церковь, и, уж конечно, он, заполучив икону, не стал бы здесь оставаться — к этому времени он уже был бы в Ионине со своей добычей. Капитан еще раз взглянул в лицо брата. Микалиса убил не немец. Нет, предатель был значительно ближе.

Элиас снял с шеи брата маленький золотой крест на цепочке и опустил его в карман. На теле больше не оставалось ничего ценного. Взяв Микалиса под мышки, капитан оттащил его в угол склепа, поближе к выходу из тоннеля. Там он придал телу должное положение, прикрыл лицо своим шарфом, и только сейчас заметил черные волдыри на руках Микалиса и обожженные края рясы. Борясь одновременно с огнем и преодолевая боль от раны, священник приполз сюда, чтобы найти успокоение рядом со своими предками. Капитан положил два пальца на холодный лоб брата, как бы благословляя его, но слова не шли с губ. Затем, взяв фонарь, он загасил свечу и поставил его на место. Чувствуя головокружение от ядовитого дыма и почти ничего не видя, он стал пробираться назад, в ночь.

Зарево разгоревшегося пожара освещало долину. Засунув руки в карманы, опустив подбородок, пристально вглядываясь в темноту, Элиас пробирался в деревню. На тропинке перед церковным двором собралась небольшая толпа. Женщины и дети держали в руках ведра с водой. Четыре немецких солдата загораживали им путь. Отблески огня падали на их каски и лица, и Элиас видел, что они раздражены и готовы пристрелить любого, кто осмелится сделать хоть шаг вперед. Мюллер ни в коем случае не позволил бы партизанам ускользнуть, смешавшись с толпой добровольных пожарных, он бы дал церкви сгореть до основания. Не в этом ли разгадка? Если бы был шанс, что икона все еще находится внутри, немец заставил бы всех, детей и взрослых, да и своих солдат, таскать воду, чтобы погасить огонь. Что он увидел, прежде чем дым выгнал его из церкви? Вынесли ли Богородицу из церкви до пожара, и знал ли об этом Принц? Если он был уверен, что икона в безопасности, тогда все было возможно.

Элиас выбрался из толпы незамеченным. Теперь только Коста мог ответить на его вопросы. Надо было решить, куда идти — в дом или в магазин. Если парню удалось спастись и если капитан прав в своих подозрениях, Коста вряд ли повел бы того, кто мог его преследовать, к своему дому. Значит, остается магазин. Элиас направился в центр деревни, пользуясь извилистыми боковыми улочками. Вот показалась площадь. На ней тоже собралась толпа, но здесь, похоже, преобладали люди в касках, выкрикивающие какие-то команды. Несколько человек стояли у таверны Цамакиса под охраной часовых. Деревенские старейшины. Среди них был отец Гликерии, но отца Косты, Стаматиса Маврудаса, не было видно.

Магазин Маврудаса выходил на площадь, но капитан не собирался входить через переднюю дверью. Вместо этого он нырнул в узенькую боковую улочку, невидимую в ночной темноте. Через несколько ярдов проход еще больше сузился, затем открылся в небольшой дворик площадью около четырех квадратных ярдов, и вот он уже перед задней дверью. Занавески на крошечном окне были задернуты, но Элиас мог различить свечу, горящую внутри. Вытащив из-за пояса пистолет, он приложил ухо к двери. Ничего не слышно, тишина. Но минутное терпение было вознаграждено: раздался сердитый громкий голос. Элиас узнал его.

Встав сбоку от двери, Элиас громко постучал. Опять тишина.

— Кто там? — наконец послышался слабый голос. Старик Стаматис.

Элиас, не отвечая, постучал еще раз. Медленно отодвинулась щеколда, и дверь приоткрылась на ширину ладони. Очевидно, Маврудас был испуган.

— Что тебе надо?

Элиас смотрел в глаза старику, но говорил так, чтобы слышно было у него за спиной.

— Фотис, это я.

Долгая пауза. Затем свечу погасили, дверь раскрылась шире, и Элиас вошел внутрь. Дверь за ним захлопнулась, со свечи сняли большое ведро, заглушавшее свет, и у стола появилась знакомая фигура. Большие черные усы, орлиный нос, непроницаемый взгляд, высокий покатый лоб — от Фотиса всегда исходило ощущение спокойствия, но сейчас складки на лбу и плотно сжатые челюсти говорили о внутреннем напряжении Змея. Он был рассержен.

— Ты не должен был называть мое имя.

Элиас проигнорировал это замечание. Стаматис хорошо знал их обоих.

— Что ты здесь делаешь? — резко спросил капитан. С командиром не говорят таким тоном, но это его уже не волновало. Фотис должен был находиться с группой, посланной за оружием, пока Мюллер забирал икону из церкви. Именно Элиас, единственный из партизан знавший, где спрятана икона, настоял на таком распределении ролей. Он никогда не забывал, какой алчностью светились глаза Фотиса, когда он впервые увидел икону, с какой нежностью он поглаживал кипарисовую доску — так, словно это было тело его любимой. Он не мог допустить, чтобы во время изъятия иконы Фотис находился где-то поблизости. Возглавить же группу, которой поручено захватить оружие, было честью, от которой Фотис не смог бы отказаться, не выдав этим своей тайной цели проведения этой операции. Капитан продумал весь план. Микалиса под каким-то предлогом надо выманить из церкви. Немецкие часовые у полуразрушенного дома, где хранится оружие, — три-четыре человека, которым платит Мюллер, — для виду сделают несколько выстрелов и уберутся. Обе стороны получат свое. И только Принц, Змей и он сам будут знать, что случилось на самом деле.

— Допрашиваю этого сукиного сына, — ответил Фотис.

Воспользовавшись приходом Элиаса, Маврудас кинулся через маленькую кладовку — сейчас она была свободна от обычно загромождавших ее банок с оливками, фигами и сыром — в переднее помещение магазина. В два скачка преодолев разделявшее их расстояние, Фотис швырнул сжавшегося в комок торговца обратно в кресло, застонавшее под неожиданной тяжестью. Моток веревки и шестидюймовый нож лежали на столе по обе стороны от толстой свечи. Фотис тщательно разложил эти предметы, чтобы Стаматису было о чем задуматься.

— Почему ты не с группой?

— Они в безопасности, — небрежно ответил Фотис.

— Что там произошло?

Драгумис твердо посмотрел на него:

— А ты как думаешь? Принц не получил своего подарка и соответственно не отозвал своих людей, охранявших дом.

— Вы не смогли их нейтрализовать?

— Смогли бы, но у них был пулемет, и это стоило бы многих жизней. Видит Бог, они были готовы сражаться, но это не мои люди, и я не мог положить их просто так.

«Мы все твои люди, и ты распоряжаешься нами так, как тебе заблагорассудится», — подумал Элиас.

— Так почему ты здесь? — продолжал давить он на Фотиса.

— Потому же, почему и ты. Чтобы узнать, что произошло.

— Похоже, ты и так знаешь.

— Я мог бы сказать то же самое. — Фотис кругами, как акула, ходил вокруг стола. — Мы оба здесь.

— Коста вошел в церковь во время перестрелки. Не знаю, зачем ему надо было входить и вышел ли он оттуда. — Элиас не нашел в себе сил рассказать про Микалиса — слишком свежа была рана.

— Сын? Да, он участвовал во всем этом.

— А этот? — Элиас пнул ножку стула, и Стаматис испуганно вздрогнул.

— Этот, — ровным голосом ответил Фотис, держа руку на плече старика, — был замечен выходящим из церкви еще с одним человеком. Они несли какой-то сверток.

— До пожара?

— Во время пожара.

— Кто их видел?

— Это ложь, — просипел старый вор. — Это ложь. Они все меня ненавидят, эти крестьяне. Они за корку хлеба что угодно наврут. Капитан Элиас…

— Достаточно.

Ударом по лицу Драгумис заставил Маврудаса замолчать, и Элиас понял, что слова отчаявшегося старика адресовались ему одному. Между этими двумя уже существовало какое-то молчаливое, если не враждебное, взаимопонимание. Их не волновали такие ничтожные понятия, как вина или невиновность; предметом торга сейчас были жизни других людей и то, как умрут те, кому придется умереть. Элиас подошел ближе к столу. На лбу Стаматиса выступили капли пота. На нем была чистая одежда, вероятно, он успел переодеться до прихода Фотиса, но концы его огромной бороды были обожжены, а седые волосы пахли дымом. Капитан наклонился над трясущимся стариком.

— Где Коста? — спросил он.

— Да, где он? — повторил Фотис. — Ты отослал его со своей добычей, не так ли? Куда он мог пойти? Ты же знаешь, мы контролируем здесь всю местность. Где он решил спрятаться?

Стаматис энергично затряс головой, хотя было неясно, что он отрицал. Возможно, все происходящее. Мошенник запутался в собственных сетях. Это было невыносимо. Что он замыслил? На что надеялся? Во-первых, видимо, на то, что не попадется, но ведь не мог же он не знать, что подозрение падет на него. Может, он рассчитывал быстро убраться из деревни? Продать икону? Кому? Или он собирался хранить ее до конца войны? И как получить от него ответы на эти вопросы? Они могли делать вид, что договариваются, он все равно бы им никогда не поверил. Но сейчас, когда на столе лежал нож, у него не было выбора. Кроме того, времени почти не оставалось.

— Я хочу написать признание, — заявил торговец.

Фотис глубоко вздохнул. Голос его оставался спокойным.

— Послушай, что я тебе скажу. Я буду отрубать тебе пальцы, один за другим, пока ты не скажешь мне, где прячется твой ублюдок и что ты сделал с иконой.

— Я хочу написать признание, — настаивал Стаматис дрожащим голосом. — Я все вам расскажу, но я хочу, чтобы это было на бумаге. И пусть она хранится у капитана, тогда хоть один честный человек будет знать правду.

— Я буду ее знать, если ты наконец заговоришь, — ответил Элиас, почувствовав при этом, как Змей пронзил его взглядом — за то, что тот посмел ввязаться в разговор.

— Нет-нет, это должно быть на бумаге. Чтобы вы могли доказать, что я это сказал. Люди сейчас не доверяют словам.

Старый вор затеял какую-то игру. А может, просто тянул время. Элиас решил согласиться на этот блеф.

— Ладно, пиши.

Фотис с отвращением фыркнул, но не стал спорить со своим подчиненным. Может, решил, что капитан лучше его знает, как расколоть торговца. А может, боялся того, что расскажет Маврудас в присутствии Элиаса, если слишком сильно на него надавить. Элиас понимал, что если бы не пришел сюда вовремя, ситуация с допросом уже приняла бы скверный оборот — хотя и сейчас такая возможность все еще оставалась. И может быть, это было бы правильно. Стаматис тянет время: Коста — если Фотис не ошибся на его счет — еще не успел далеко уйти.

Стаматис вытащил из стакана огрызок карандаша, а из-под стола замусоленный кусок коричневой бумаги и начал писать. Фотис рискнул выглянуть из окна, и Элиас придвинулся к нему совсем близко:

— Быстро ты сюда добрался.

— Да. — И больше ни слова. Это было одним из основных правил Змея: никогда не оправдываться, никогда не переходить в оборону. Этот ответ, как его ни толкуй, ничего не значил. В то же время было совершенно естественно, что коллеги-офицеры обсуждают провал операции, не говоря уже о выработке новой стратегии, и Элиаса не могла не беспокоить молчаливая сдержанность Фотиса.

— Где сейчас мои люди? — спросил он.

— На небольшом холме над северной дорогой.

— Так близко? У Мюллера пятьдесят человек.

— Церковь южнее. Он считает, что ты еще там. Он не станет разделять группу, чтобы нанести удар севернее. Во всяком случае, не ночью.

— Он может вызвать подкрепление.

— Его присутствие здесь не предусмотрено, — ответил Фотис. — И это даже не его люди. Он пришел торговаться, а не сражаться. В любом случае твои люди догадаются рассеяться, если немцы что-нибудь предпримут.

— Кого ты оставил за старшего?

— Того, которого ты выбрал, — Гиоргиоса. Что произошло в церкви? — наконец спросил Фотис.

— Потом расскажу, — ответил Элиас. Эту игру вполне можно вести вдвоем. Кроме того, не мог же он сказать, что совсем ничего не знает о том, что произошло в церкви. — Ты уверен, что икона у этого?

— У тебя есть другие соображения?

— Странно, что ему удалось ускользнуть незамеченным. А икона? Может, она просто сгорела?

— Не думаю. Мне кажется, этот подонок, уходя, поджег все, чтобы скрыть следы.

— Ты же сказал, что он вышел во время пожара.

— Он поджег фасад, чтобы отпугнуть Мюллера, а сам улизнул через другой выход.

— А откуда он знал, что должен появиться Мюллер?

На лице у Фотиса появилось странное выражение: недоверие, граничащее с отвращением.

— Конечно же, через сына. Твоего верного пса Косту.

Ну разумеется. Тайный план разрабатывался давно. Все это время отец с сыном были на связи. Коста присутствовал и когда Элиас излагал Мюллеру свой план, и когда он через Стефано передавал послание Микалису, чтобы выманить того из церкви и задержать в безопасном месте, пока Мюллер будет забирать икону. Коста, человек, которому он доверял больше всех… Змей понял, что творится в душе Элиаса.

— Тебя обманули, мой друг. Парень шпионил в твоем лагере по просьбе старика.

— Ты знал об этом?

— Я понял это сегодня вечером. И ты тоже, не отпирайся.

Крик, раздавшийся у стола, заставил их вздрогнуть.

— Да будь оно все проклято! — кричал Стаматис, разрывая бумагу. — Будьте вы оба прокляты, но я не сделаю этого. Я не стану признаваться в том, чего не делал. — Он разорвал бумагу в клочки.

Фотис рванулся к столу, продавец швырнул обрывки ему в лицо, затем бросился к ножу. Драгумис попытался схватить нож и чуть-чуть не достал до лезвия рукой, но ему удалось схватить старика за запястье, прежде чем лезвие вонзилось ему в горло. Стол наклонился, пляшущее пламя свечи отбрасывало причудливые тени, пока эти двое дрались.

Элиас схватился было за пистолет, но решил, что выстрелы могут услышать. Тогда он взял веревку и, затянув ее на шее торговца, заставил того сесть на стул.

— Брось нож.

Нож со стуком упал на стол, и Фотис быстро подхватил его. Его глаза сузились от ярости.

— Достаточно. Привяжи его, одну руку оставь свободной. Сейчас мы получим ответы.

Капитан был свидетелем подобных сцен и раньше. Коммунисты, предатели — однажды даже немецкий капрал — привязывались к стулу, и Фотис начинал работать ножом. У пытки были свои преимущества. Времени было мало, а толстяк был явно не из тех, кто будет долго сопротивляться. И все-таки Элиас колебался.

— Привяжи его, — настаивал Фотис. Его спокойствие бесследно исчезло, лицо налилось кровью.

Раздался громкий удар в дверь, потом еще два.

— Это Марко.

Они опять накрыли свечу, и в дверь проскользнул плотный парень. Он кивнул Элиасу, но тот не обратил на него никакого внимания. Марко имел обычай появляться, когда намечалась грязная работа. Он был сыном пекаря из дальней деревни и не входил в отряд Элиаса, подчиняясь напрямую Драгумису. Фотис ли поработал над его воспитанием, а может, Марко был таким от природы, но он ничем не брезговал, для него не существовало слишком беспощадных приказов. Вначале Элиас считал, что подобного исполнителя он обрел в Косте, но Марко был единственный в своем роде. Может быть, причина в недостатке ума? Все-таки Коста был умен, черт бы его подрал.

— Что там происходит?

— Они собирают людей на площади, — ответил Марко. — Начали со стариков, а теперь хватают всех подряд, даже женщин. Наверное, слишком мало мужчин осталось. Мне повезло, что меня не замели.

— Ты убил кого-нибудь из немцев в церкви? — спросил Фотис.

— Одного, — ответил Элиас.

— Значит, на рассвете они расстреляют сорок человек. И еще повезет, если не сожгут всю деревню.

— Сволочи, — сказал Марко.

Хватка Элиаса ослабла, и Маврудас, освободившись от веревки, кулем повалился к ногам партизанского командира.

— Капитан, Христом заклинаю, спаси меня от этих зверей. Ты не такой, как они, ты хороший человек, тебя все уважают.

— Поднимайся.

— Нет, пожалуйста, я умоляю, будь милосерден, всё в твоих руках.

Лицо торговца было мокрым от слез, глаза казались безумными. Элиас чувствовал его неподдельный ужас, и все-таки что-то в этой сцене показалось ему наигранным. Стаматис схватил капитана за правую руку, сжал ее обеими руками, словно в молитве, и многозначительно посмотрел на него. Пытаясь высвободить руку, Элиас почувствовал в своей ладони клочок бумаги.

Расстановка сил в комнате незаметно изменилась. Старый вор сделал свой выбор; остальное зависело от Элиаса. Он почувствовал на себе взгляд Фотиса. Он знал, что у того был нюх на любые уловки.

— Отцепись от меня, свинья!

— Нет, послушайте, я не знаю, где сын, я не…

Он ударил торговца по лицу левой рукой, во время удара повернувшись так, чтобы его правая рука не была видна, и сунул бумажку в карман.

— Здесь нет твоих друзей, Маврудас, — негромко сказал Фотис, успокоившись. — Марко, посади его на стул и привяжи, одну руку оставь свободной. Ты какой рукой меньше дорожишь, Маврудас, левой или правой? Вот видишь, за тобой все еще остается право выбора.

Марко быстро выполнил указание. Стаматис выполнил главную задачу и теперь остался один на один с предстоящим кошмаром. Лицо его окаменело, взгляд устремился в стену, стоны становились глуше по мере того, как веревка все крепче притягивала его к стулу. Элиас не будет на это смотреть. Одно дело — убивать противника в бою, другое — постепенно вытягивать жизнь из человека, которого знал с детства. Конечно, действия торговца послужили причиной смерти Микалиса. Он должен умереть. Так пусть будет так, у Элиаса же есть и другие заботы. Он направился к двери, в это время Фотис уже приготовил нож.

— Куда ты идешь?

— Искать своих людей на северном холме.

— Да, хорошо. Если вам придется сниматься оттуда, идите в старый монастырь, но не в пещеру.

— Не учи ученого, — резко ответил Элиас.

— Конечно. Или оставайтесь на холме, я вас там найду.

— А если он заговорит, каков будет план?

Фотис неприятно улыбнулся:

— Он заговорит, это точно. Обсудим это, когда я вернусь. Пока, мой мальчик. — Последние слова были произнесены с нарочитой теплотой.

Когда Элиас выходил из дома в ночную темноту, стоны Стаматиса достигли наивысшей ноты, почти перейдя в крик. «Заткни ему рот!» — это были последние услышанные им слова.

События на площади продолжали развиваться. Везде были немецкие патрули, колотившие в двери в поисках кого-то или чего-то. Вероятно, Мюллеру придется долго искать: испуганные жители деревни чего только ему не наговорили, чтобы спасти себя. Элиас держался в тени, радуясь безлунной ночи. Передвигаясь от улицы к улице между домами, он остановился в месте изгиба узенькой улочки и нащупал в кармане жилетки спичечный коробок. В нем оставалось лишь несколько драгоценных спичек. Одной рукой вытаскивая записку из кармана, другой он достал спичку и чиркнул ею о холодный камень стены.

«Часовня Св. Григория. Пощади мальчика».

Больше в записке ничего не было. Он поднес догорающую спичку к клочку бумаги и смотрел, как та, ярко вспыхнув, обратилась в пепел. Часовня Святого Григория. Неплохой выбор. Ею редко пользовались, и капитан с трудом припомнил, где она находилась. Где-то к северу, но на приличном расстоянии от дороги. Пощади мальчика. Он что, серьезно? Он что, не знал, что сделал Коста с Микалисом? И почему он должен быть более милосерден, чем Змей, который, во всяком случае, и брата не потерял? Старый вор, конечно, стал сговорчивее в свои последние минуты, но это уже не имело значения.

С чего же начать? К Фотису у него больше не было доверия. Хорошо, что он не упомянул о смерти Микалиса, иначе бы Фотис решил, что Элиас, ослепленный жаждой мести, уже не сможет действовать разумно. Теперь самое главное — быстро добраться до часовни. Имея икону, он сможет торговаться, и, таким образом, у него появится шанс заключить сделку. Стаматис наверняка заговорит, так что Фотис скоро догонит Элиаса.

На близлежащих улицах немцев не было, и это позволило ему продвигаться быстрее. Таверна Стефано была закрыта, света в окнах не видно. Немцы, конечно, могли схватить его, но Элиас сомневался в этом. Он никогда не доверял Стефано. Этот человек хранил множество секретов и никогда их не выдавал — если цена его не устраивала. Он умел появляться и исчезать незамеченным. Где он был сейчас? Только не дома. Его жена и ребенок погибли. Дома оставалась только теща, из-за которой Стефано не стал бы волноваться. Вряд ли он бродит по улицам, пока продолжается облава. Скорее всего сидит в темной таверне, пережидая, пока все успокоится. Элиас подошел к задней двери. Изнутри она запиралась на щеколду, но Элиас помнил, что винты сильно разболтались. Вежливый стук в дверь вряд ли бы привлек внимание Стефано. Не колеблясь, Элиас сделал шаг назад и изо всех сил навалился левым плечом на дверь. Она задрожала, производя при этом оглушающий шум, но не подалась. Капитан опять отступил назад, выдвинул вперед правое плечо, одновременно упершись левой ногой в стену позади себя.

«Весело будет, если меня убьет хозяин таверны, да еще из этого чертова пистолета, который я сам ему дал», — раздраженно подумал он и изо всех сил бросился вперед.

Дверь открылась, но от удара Элиас потерял равновесие и, споткнувшись, упал на пол. Несколько мгновений он не шевелился, но, чтобы обозначить себя, сразу произнес:

— Стефано, это я.

Владелец таверны вряд ли будет ему рад, но и не пристрелит его, раз уж он здесь. В слабом свете, проникавшем из окон, виднелись очертания пустых столов и стульев. Стойка бара находилась рядом со входом на кухню, и Элиас пополз в этом направлении. Заглянув за угол барной стойки, он увидел человека, вглядывавшегося поверх нее в темноту комнаты. Капитан приставил пистолет к колену Стефано.

— Я здесь, внизу.

Стефано подпрыгнул от неожиданности.

— Спокойней, — сказал капитан, вставая. — Положи пистолет. — Он не видел самого пистолета, но слышал щелчок спускаемого предохранителя. — Зажги лампу.

— Сейчас масло есть только у вас да у немцев.

— Тогда свечу.

Слабый, неверный свет выхватил раздувшийся синяк вокруг левого глаза Стефано, а бегающий взгляд хозяина таверны делал вопросы излишними. Но Элиасу нужна была определенность.

— Ты передал Микалису сообщение? — спросил он.

— Если ты меня об этом спрашиваешь, значит, знаешь, что нет.

— Кто это тебя так?

— Маврудас. Старик.

— Чтобы узнать, что в послании?

— Он и так уже это знал. Он хотел сам пойти, вместо меня.

— Одной рукой бьет, другой платит.

— Какое это имеет значение?

— Для предателя ты слишком легкомыслен.

Глаза Стефано округлились — теперь он по-настоящему испугался.

— Я не предатель. Он разве не доставил послание?

— Ты наверняка знал, что у него на уме нечто большее.

— Да откуда мне знать, что у него на уме? Он угрожал, что убьет меня, если я перейду ему дорогу.

— Он доставил его. Только потом все пошло не так. Микалис убит.

— Нет. — Лицо Стефано задрожало, глаза наполнились слезами. Боялся ли он, что Элиас убьет его, или это была искренняя скорбь по уважаемому всеми священнику? Кто знает?

Капитану хотелось ударить Стефано, но он опасался, что тот потеряет сознание, а это не входило в его планы. Он подошел ближе и приставил пистолет к горлу Стефано.

— Мне бы следовало убить тебя, но я хочу, чтобы ты сделал две вещи. И смотри не оплошай.

Стефано кивнул.

— Пойдешь к немецкому майору Мюллеру, — продолжал Элиас. — Скажешь ему, что заварушка в церкви случилась по ошибке. Сделка все еще возможна. Завтра, до заката, я принесу ему то, что он хочет, но он не должен никого расстреливать. Если расстреляет — все отменяется. Скажешь это ему наедине. Ты должен быть у него до рассвета. Все понял?

Стефано облизнул пересохшие губы.

— Я сделаю это.

Элиас отступил назад и спрятал пистолет за пояс.

— Этим ты спасешь многие жизни. Но действовать надо быстро, и тебе придется убедить его. И еще: никто не должен об этом знать. Если проболтаешься — тебе конец.

— Конечно.

Глаза Стефано светились преданностью — надолго ли? Подобные секреты сохранить невозможно. Кто-нибудь увидит Стефано и Мюллера вместе; или его могут перехватить коммунисты. Их бы очень заинтересовала история о дружбе республиканцев с немцами. Стефано, конечно, расскажет все, что от него потребуют, да еще и с выгодой для себя. Скользкий тип, не лучший выбор для этого дела, но больше обратиться не к кому. Косты нет. Остальные люди Элиаса не были посвящены в его дела, а если бы узнали обо всем, никогда бы его не поддержали. Ни один человек в деревне не внушал ему доверия. Хотя какое право он имеет судить их? Он, который скомпрометирован больше, чем кто-либо еще? Все надежные люди уже мертвы.

— После того как встретишься с Мюллером, иди к вдове моего отца. — Язык не поворачивался назвать ее мачехой. — Скажи ей, что тело ее сына находится в северо-западной части склепа. Она может послать кого-нибудь за ним. Если попросит, иди сам. — Похоже, это задание испугало Стефано больше, чем первое, но он только кивнул. — Не подведи меня, Стефано. Не подведи нас всех.

Они вышли через разные двери. Снова оказавшись на улице, Элиас поспешил к северному холму. Невысокий, поросший редким лесом, в эту безлунную ночь он вырисовывался перед ним неясной тенью. Ничто не говорило Элиасу о присутствии там его людей. Он не представлял себе, какие разговоры они могли слышать или о чем догадывались. Обрадуются ли они его появлению или поставят спиной к дереву и расстреляют? Времени было в обрез, и он рванулся вверх по склону, желая быть обнаруженным как можно скорее. И они обнаружили его. Когда он достиг середины склона, из тени выступил молодой Панайотис.

— Вы сегодня неосторожны, капитан. Я уже подумал, что это немцы.

— Отведи меня к Гиоргиосу.

Большая часть его людей, молодые мужчины лет двадцати пяти или около того, сидели среди валунов на вершине холма. Бывший сержант-пехотинец, стройный, поджарый, быстро передвигался от одного к другому. Он выглядел забавно — с редкой бородкой, одетый в поношенную форму полковника итальянской армии — трофей времен Албанской кампании, — но он был лучшим командиром из всех бойцов Элиаса.

— Матерь Божья, хорошо, что вы здесь, — сказал Гиоргиос, увидев капитана. — Вам надо было явиться раньше. Чертов Змей не разрешил нам атаковать.

«Значит, они еще ничего не знают», — с неожиданной грустью подумал Элиас.

— Пожалуйста, поподробней.

— Мы нашли виллу, где хранилось оружие, — именно там, где вы говорили.

— Так.

— Ее охраняло всего несколько человек, у них был только легкий пулемет. Мы могли бы забрать его, но, когда началась стрельба в церкви, Змей передал нам, чтобы мы не вступали в бой.

— Передал? Разве он не был с вами?

— Змей? Только в самом начале. Он сказал, что ему нужно наблюдать за немцами в деревне. Он оставил меня за старшего. Не надо было слушаться его, мы упустили возможность.

— Нет, Гиоргиос, ты все сделал правильно. Жизнь людей важнее, чем оружие. Слушай, мне нужна твоя помощь. Скажи, как найти часовню Святого Григория?

— Часовню Святого Григория? А зачем она вам?

— Коста предал меня. — Элиас не мог выдавить из себя слова «нас». — Он прячется в этой часовне. Хочу его там поискать.

Было все еще темно, только на востоке небо начало слегка бледнеть. Элиас не мог видеть выражения лица Гиоргиоса, о его реакции можно было судить только по наступившему молчанию.

— Черт его побери, — наконец прошептал Гиоргиос. — Икона цела?

— Не знаю. Старый Маврудас хотел украсть ее. С ним сейчас разбирается Змей. Я должен найти Косту.

— А отец Микалис?

Его сердце опять сжалось от горя. Когда все это закончится, он проспит несколько дней подряд, а может, уснет навсегда — в зависимости от того, как будут развиваться события.

— Гиоргиос, я должен попасть в часовню. Помоги мне.

— На той стороне холма есть тропинка. Идите по ней до конца.

— Это часовня Святой Марии.

— После этого пройдете еще милю и подниметесь по каменистому склону. Окажетесь почти во Вратени. Это пустынное место. Вы сразу заметите часовню. Будьте осторожны. А еще лучше возьмите кого-нибудь с собой.

— Нет, я пойду один. Ты должен оставаться здесь. Спиро и Лефтерис сейчас в старом монастыре, остальные — в пещере. Переберитесь в более безопасное место, если сможете, и ждите от меня вестей. Выполняй приказы Змея, если они покажутся тебе разумными, но береги людей. И, Гиоргиос, не говори ни ему, ни кому другому, куда я пошел.

Небо уже посветлело настолько, что можно было увидеть напряженность и замешательство на лице andarte. Змея никто не любил, но Гиоргиос был достаточно опытен, чтобы знать: когда два командира не доверяют друг другу, это к добру не приведет. Элиасу нечем было успокоить молодого солдата, и, повернувшись к нему спиной, он опять устремился на север.

13

Весна, 2000 год.

Он стоял спиной кокну, против света, и лица его не было видно, что, возможно, соответствовало его намерениям. Хотя Ана не была в этом уверена. На улице шел дождь, свет она не зажигала, в комнате — длинной холодной столовой, в которой они вместе прежде никогда не бывали, царил полумрак. Нейтральная территория. У Мэтью не было желания проходить дальше в дом.

— Извини, что не пришел раньше, — сказал он. — Я не хотел говорить с тобой до того, как это сделает полиция.

— Это они тебе так сказали?

— Нет.

— Значит, ты не хотел, чтобы они подумали, что ты пытался повлиять на мои показания?

— Я не хотел, чтобы ты так думала.

— Понятно.

— Есть вещи, которые ты должна знать.

— Я слушаю.

Но он никак не мог собраться с мыслями, во всяком случае, для этого ему требовалось значительно больше времени, чем ожидала Ана, и она поняла все неправильно и взорвалась дурацкой злой тирадой:

— Я не сказала им ничего, что могло бы обернуться против тебя, если ты это хочешь знать. Я сказала, что мне известно, что покупателем был твой крестный, и что ты мне говорил об этом. Не знаю, зачем я это сделала. Я даже не знаю, поможет ли это тебе.

Он покачал головой, лицо его исказилось отчаянием, смешанным с разочарованием. И в этот момент она подумала, что, возможно, он не так уж далек был от того мужчины, которого, как ей представлялось, она знала, — пусть даже он что-то от нее утаил.

— Я не хотел, чтобы ты это делала, — сказал он наконец. — И мне все равно, что ты сообщила полиции. Я пришел рассказать тебе о том, что мне известно.

И тогда из него вылилось все: закулисное руководство крестного, его собственная одержимость иконой, упорное нежелание замечать заговор, зревший вокруг него. И чем больше он говорил, тем печальнее и безучастнее становилась она. Вопросы стучали в ее сознании, не находя выхода. Она думала только об одном: он появился в ее жизни лишь затем, чтобы использовать ее. Как она сможет после всего этого доверять ему? Было ли искренним то, что произошло между ними? Она не знала, но могла бы попытаться узнать, если бы он хотя бы словом обмолвился об этом. Однако он не коснулся этой темы, и она с острым чувством отвращения к себе поняла, что без ответа на этот вопрос все остальное — включая и то, что ее в этой истории просто-напросто обвели вокруг пальца, — не имело для нее никакого значения. Но она никак этого не покажет. Пусть он примет ее отвращение к самой себе за злость. Он заслужил того, чтобы она на него злилась.

Усадив его в одно из старинных, очень неудобных кресел, она в конце концов начала анализировать то, что он ей сообщил, заставив себя думать четко и ясно. Мэтью не сомневался, что целью ограбления была икона, несмотря на исчезновение и других работ. Она решила принять это за исходную точку, допустив, что он ни в чем не виновен, за исключением манипулирования ею.

— Твоего крестного допросили?

— Нет. Он в Греции. Внезапно заболел сразу после приезда туда.

— Похоже, ты не очень этому веришь.

— Он действительно болен чем-то, но он ловкач, мой крестный.

— Ты думаешь, это он стоит за ограблением?

— Я не хочу так думать, но это вполне возможно.

— И он потратил почти миллион долларов на то, чтобы украсть икону у самого себя?

— У церкви, которой он должен был передать ее согласно условиям договора. Тебе предлагали цену, почти вдвое большую. Используя церковь, он сбил ее до уровня, который его устраивал, и отсек других покупателей. Но это лишь теория. Я все еще надеюсь, что я не прав. У него могли быть и другие причины.

— А почему ты не рассказал мне о нем с самого начала?

— Потому что в самом начале он не имел к этому никакого отношения. Или имел, но я… Когда мне дали задание в музее, я не знал о том, что он как-то связан с этим, — только то, что он знаком с Уоллесом. Ты тоже об этом знала, — многозначительно напомнил Мэтью. — Потом, позже, он упомянул, что к нему обратились представители церкви, упомянул вскользь, словно не придавал этому никакого значения. Мне уже тогда следовало с тобой поговорить. Он попросил меня не делать этого. Он мотивировал это тем, что знаешь ты об этом или не знаешь, не имеет никакого значения, что это лишь вызовет у тебя подозрения.

— А у тебя это не вызвало подозрений?

— Там были и другие моменты. Не хочу тебя сейчас грузить. Я с самого начала вел себя глупо. Мне очень жаль, Ана. Я искренне считал, что икона должна быть возвращена в Грецию.

— А если бы я решила продать ее частному коллекционеру?

— Тогда бы так и было.

— И ты бы не пытался меня отговорить?

— Если бы ты так решила — нет.

— Врешь.

— А что бы я мог сделать? Не мог же я заставить тебя действовать против твоей воли.

«Ты мог заставить меня сделать все, чего тебе хотелось», — с горечью подумала Ана. Но опять-таки она злилась прежде всего на саму себя.

— И как я теперь могу тебе верить?

— Справедливый вопрос. Я не могу на него ответить. У тебя есть все основания не доверять мне.

Какой он спокойный и рассудительный, несмотря на свою вину.

— Пошел ты к черту, Мэтью.

Он поднялся так резко, как будто его окатили водой. Она заставила себя не вставать, сохраняя на лице прежнее выражение отчужденности и обиды. Теперь он уже никак не сможет остаться, хотя она отчаянно этого желала.

— Ты рассказал полиции обо всем этом?

— Они знают фактическую сторону. Остальное — только предположения. Я умолчал об одной истории.

— Какой истории?

Он колебался, явно не желая говорить.

— Эта икона из той деревни, где жил мой дед. Оказывается, он и мой крестный участвовали в какой-то истории во время войны: они предложили икону немцам для обмена.

Опять тайны. Очевидно, им не будет конца. Ее раздумья нарушил бой старинных часов. Их сделал ее прапрадед, ее дед привез их сюда вместе с остальным своим имуществом пятьдесят лет назад. Ребенком Ана любила эти часы, но теперь иногда ей хотелось выставить их на улицу, отдать старьевщику.

— Похоже, об этом стоит сообщить в полицию, — холодно сказала она.

— В этом деле еще слишком много неясностей.

— Ты же пришел сюда рассказать мне обо всем, ты помнишь?

— Эта не то, о чем можно рассказывать, не зная всей правды. Довольно запутанная история, и у каждого имеется собственная версия.

— Как икона оказалась у моего деда?

— Вот этого я не знаю. Но я попытаюсь получить ответ на этот вопрос — для нас обоих.

— Каким образом?

Впервые за все это время он взглянул ей прямо в глаза.

— Я собираюсь встретиться с крестным.

— Ты думаешь, тебя выпустят из страны, пока идет следствие?

— Я не собираюсь спрашивать разрешения.

— Мэтью, — сказала она, поднявшись, и, прежде чем сама успела это осознать, приблизилась к нему. — У тебя могут быть неприятности. Это будет выглядеть как бегство. — А может, это и правда бегство? Не обманывал ли ее внутренний голос? Они не то чтобы не могли жить друг без друга, но тогда зачем он вообще сюда пришел?

— Больше шансов, что он станет говорить со мной, чем с кем-либо другим.

— Он не скажет тебе правды.

— Может, и не скажет. А может, чем-нибудь себя выдаст.

— Слушай, если твои предположения верны, это означает, что он убил своего человека. Он опасен.

— Не думаю, что он сделал это преднамеренно.

— Значит, он не контролирует ситуацию, — настаивала она. Ну как он не может понять? Кто-то готов на убийство, только чтобы заполучить икону.

Он открыл рот, чтобы ответить, но не смог найти объяснения этому ужасному факту, и они оба это поняли.

— Фотис — член моей семьи, — наконец пробормотал он. — Кроме того, эта каша заварилась не без моего участия.

— Глупо заваривать ее еще круче. Не уезжай.

Она еще некоторое время пыталась разубедить его, зная, что это бесполезно. Несмотря на всю его кажущуюся рассудительность, он был неимоверно упрям. Он так и ушел, не прикоснувшись к ней — конечно, он потерял это право. И она никак не подтолкнула его к этому, до конца оставаясь холодно-неприступной. Но она сохранила в памяти его голову в шапке густых черных волос, ссутуленные плечи и теперь вызывала в себе этот образ. Она вернулась в столовую и, обессиленная, опустилась на жесткий стул. Вероятно, эта их встреча была последней.

Это произошло двумя днями раньше, и теперь Ана опять сидела в гостиной. Яркий свет теплого весеннего солнца отбрасывал в комнату четкие тени. Мэтью, наверное, уже в Греции. Она не ждала от него вестей, лишь надеялась, что с ним все в порядке, что он не ввяжется ни в какую игру только для того, чтобы что-то себе доказать. Она пыталась выбросить из головы всю эту историю с иконой. В конце концов, ее интересы не пострадали: она получила свои деньги и избавилась от нее. Для полиции это отправной момент. Пусть теперь греческая церковь кричит: «Держи вора», она здесь ни при чем. Свои обязательства по сделке она выполнила. Этот елейный отец Томас стоял вон там, в холле, наблюдая, как его сотрудники заносят упакованную икону в машину. Пусть он теперь объясняет, что произошло, — если, конечно, его найдут.

И все-таки… Ее намерения не осуществились, так почему она не злится? В конце концов, где ее чувство ответственности? Ведь ее решение не было спонтанным. История иконы была весьма смутной, отрывочной; то же можно сказать и об остальных работах, которые ее дед приобрел сразу после войны. Это всегда смущало ее отца, а восхищение деда этими работами носило оттенок алчности и имело в себе какой-то нездоровый привкус. Скорее всего Ана никогда не узнает подробностей, но, без сомнения, жители деревни, в которой обитали предки Мэтью, расстались с иконой не по доброй воле. Она принадлежала им. Ана вовсе не испытывала чувства семейной вины за неправедные деяния предков. И все-таки она уже давно подозревала, что за многими приобретениями деда стояли какие-то манипуляции, и поэтому никогда не заговаривала с ним об этом. Но теперь состояние перешло к ней, а вместе с ним — и бремя ответственности. Она вовсе не собиралась посвятить свою жизнь поиску бывших владельцев полотен, украшавших стены ее дома, но это дело с иконой возникло без ее участия, само по себе, и теперь его уже нельзя было игнорировать. От нее мало что зависело, но имелись некоторые беспокоящие ее мелочи. Она постоянно думала о связи между последними событиями и тем, что произошло в прошлом. Не начинай дело, если не собираешься его заканчивать, всегда учил ее папа. Что это означало в данной ситуации? Аргумент в пользу того, чтобы начать действовать, или наоборот?

Ана прошла через холл в кухню. Начинать надо было с Уоллеса. Ему кое-что было известно — и он не спешил с ней этим делиться. Она всегда это понимала и теперь надеялась, что смерть деда ослабит его бдительность и позволит раскрыть некоторые из покрытых пылью времен семейных секретов. Но ее надежды были тщетны: он продолжал стоять на страже семейных тайн. Где-то в глубине сознания теплилась надежда на то, что общение с частными покупателями поможет выйти на кого-то, кто знал о прошлом иконы — и деда. А может, и на того, кто знал, что случилось тогда, когда отец полетел в Каракас. Она не делилась этими размышлениями с Уоллесом, тот самостоятельно занимался всеми запросами, осторожно подталкивая ее к мысли о продаже иконы государственному музею. Но потом все ее мысли обратились к Мэтью, и она перестала давить на хитрого адвоката.

Ана уселась в кресло на кухне и закурила уже пятую сигарету за это утро. Наверняка сегодня их будет двенадцать. Вчера было восемь, позавчера — шесть. Это как бросать курить наоборот. Вот уже четыре года, как она не курила. Но стоило ей выкурить сигарету — через час после того, как от нее вышел Мэтью, — и она вернулась туда, откуда начинала. Кухня напоминала ей о Мэтью, хотя он был здесь всего раз несколько. Она выдохнула эту мысль вместе с голубым облаком дыма. Ничего страшного. Она сможет почувствовать себя ближе к сбежавшему любовнику, если начнет распутывать тайну, над которой бился он сам. Эта мысль остановила ее. А может, ей только это и нужно — ощутить себя ближе к Мэтью, сделать его одержимость своей? Может, все эти идеи насчет ответственности — всего лишь прозрачное прикрытие, попытка оправдаться? Она еще раз вдохнула сладкий яд дыма, почувствовав, как отозвалось ее тело. Да какое это имело значение?

Она схватила телефонную трубку, набрала номер.

— Уоллес и Уорфорд.

— Привет, Милли, он там?

— Ана, у него какая-то встреча. Может, он тебе перезвонит?

— Скажи ему, что я буду ждать на линии, пока он не освободится.

— Все-таки будет лучше, если он сам тебе перезвонит.

— Я подожду. Пожалуйста, скажи ему.

Он заставил прождать ее несколько минут — она знала, что именно так он и сделает. Чем дольше она ждала, тем сильнее становилось ее возбуждение. Затем в трубке раздался глубокий приглушенный голос:

— Моя дорогая, извини, что не звонил тебе.

— У нас есть дела, Артур. Надо продать и другие картины.

— Я знаю. Приношу свои извинения. Это лучше обсудить при личной встрече. Я передам трубку Милли, она согласует время.

— У меня к тебе вопрос. Помнишь того покупателя, который был готов заплатить за икону полтора миллиона? Мне надо знать, кто это.

На несколько мгновений он замолчал.

— А почему ты все еще думаешь об этом?

— Потому что мне кажется очень странным, что кто-то предложил так много.

— А кто сказал, что он действительно собирался заплатить эти деньги? Я не счел это предложение заслуживающим серьезного доверия, иначе бы посоветовал тебе отнестись к нему с большим вниманием.

— Да уж, зато сделка с церковью оказалась заслуживающей внимания.

— Церковь не несет ответственности за то, что произошло. И в любом случае деньги ты получила.

— Ну ладно, все-таки скажи: кто этот расточительный покупатель — мот?

Он огорченно вздохнул, но она не собиралась позволить ему уклониться от ответа. Его игра в доброго папочку слишком затянулась.

— Предложение поступило через дилера с весьма сомнительной репутацией, и я предпочитаю не упоминать его имени.

— Почему? Он что, попросил сохранить его имя в тайне? Дилер? Ты что, Артур? Ты чей адвокат вообще-то?

— Его имя Эмиль Розенталь.

— Ты шутишь. Это ничтожество?

— Теперь ты понимаешь, почему я не стал рассматривать это предложение?

— Но кто станет действовать через такого типа, как Розенталь?

— Кто знает? Богатые чудаки используют разных посредников, часто весьма непривлекательных. Кто-то дает ему заработать. В любом случае он не скажет кто.

— И ты не представляешь, кто бы это мог быть?

— Конечно, нет.

— Плохо.

— Надеюсь, ты не собираешься у него спрашивать?

— Нет, — солгала она. — Не вижу в этом смысла, да и сам он такой скользкий. Мне просто было интересно.

— Лучше всего забыть об этом. С твоего разрешения, я передам трубку Милли, и до скорого.

— Отлично. Нам нужно многое обсудить.

14

Еще долгое время после пробуждения Фотису продолжало казаться, что он умирает, но это его даже не огорчало. Несмотря на укрывавшие его теплые одеяла, холодный пот струился по его разваливающемуся телу, дышать было тяжело. Вода в легких. Ему будет легче, если он сядет, но мышцы его не слушались. Сознание было заполнено вязким туманом и не могло удержать ни одной мысли; он представлял, как погружается все глубже и глубже в свою болезнь, и вот уже нет ни сознания, ни боли и он окончательно освобождается из плена своего предательского тела. А потом он вспомнил сон.

Он видел такие сны не раз. В последнем отсутствовали подробности и ужас более ранних вариантов, но в остальном все было похоже. Те же бесформенные оголенные холмы, тянущиеся к горизонту под свинцовым небом. Та же самая бесконечная дорога, змеящаяся между этими холмами. Он шагает по дороге, не продвигаясь при этом вперед, оставаясь на месте. Справа и слева от него понурые тени. Он знает, что когда-то они были людьми. Сейчас они бредут в том же направлении, что и он. Он знает, что его кто-то ждет. Кто-то или что-то, несущее ему гибель, с черными руками, распростертыми, как крылья хищного грифа. Он понимает, что никогда не дойдет до этого злодея, но будет постоянно стремиться приблизиться к нему и никогда не избавится от ужаса ожидания. На этом месте он проснулся, но в других вариантах сна холмы превращались в долины, долины — в тундру, невероятно плоскую и бесконечную. Потом он проходил мимо темного холма и пустых крестов справа, под каменную арку, которая отмечала последний этап пути, и вступал в тоннель, зная, что конец дороги уже близок, чувствуя его всеми клетками души и одновременно сознавая, что конца этому не будет, что он обречен идти вечно. Это то, что ожидало его. Это было чистилище, в которое он с охотой погружался.

Но затем его обожгло холодом страха, и он снова открыл глаза. Где-то высоко над ним белел потолок — это было все, что он видел. Он попытался закричать, но услышал только слабое бульканье. Собрав все силы и вдохнув как можно глубже, он вновь попробовал крикнуть. На этот раз он издал длинный слабый стон, наподобие тех, которые люди издают во сне, и замолчал. Ему не хватало воздуха, не хватало света. Впереди был только длинный спуск.

Вдруг он почувствовал у себя на плечах чьи-то сильные руки. Эти руки потянули его вверх, он увидел стены и яркую полосу света между задернутыми шторами. Легкие конвульсивно сжались. Он услышал свое шипящее дыхание и внезапно ощутил хлынувший ему в грудь поток воздуха. В следующий момент резкий кашель сотряс его тело, и во рту появился горький металлический привкус.

Наконец его тело обвисло в поддерживавших его сильных руках, он стал сплевывать в появившийся у лица носовой платок комочки мокроты, испытывая отвращение и к самому себе, и к жизни. Освободившись от державших его рук, он, слегка покачиваясь, ждал, пока под спину положат подушки, а затем позволил опустить себя на них. Он устал. Он был готов опять заснуть, но эта перспектива ужасала его. Сейчас он хотя бы мог дышать.

— Вам что-нибудь принести?

Фотис взглянул на говорившего. Это не Николас. Николас сейчас борется за жизнь в нью-йоркской больнице. Это Таки, его племянник, готовый ради него на что угодно. Фотис был в Греции, в большом доме, построенном им неподалеку от Салоников. Нью-Йорк находился в пяти тысячах миль, ограбление сорвалось, и теперь у него нет надежного источника информации. Отчаянный план. У него был один шанс из тысячи, и давешний сон напомнил ему, почему он пошел на это. Бог ничего не делает случайно.

— Воды.

Он стал пить маленькими глотками. Поначалу ему казалось, что он пьет ртуть — настолько тяжелыми и не приносящими облегчения были эти глотки. Но вот горло стало мягче. Все это время племянник стоял сбоку от него, готовый прийти на помощь. Нельзя сказать, что лицо этого бывшего солдата и неудавшегося торговца системами сигнализации светилось любовью. Но он был предан дяде и страстно желал получить какую-нибудь работу. И его связи на черном рынке могли бы пригодиться.

— Ты позавтракаешь?

Одна только мысль о еде вызвала тошноту, но надо было попробовать поесть.

— Твой крестник внизу.

— Мэтью? — Старик растерялся. — Мэтью здесь? — А почему, собственно, он так удивился? Просто он запутался во времени. Он же знал, что мальчик, возможно, приедет к нему. — И сколько он уже здесь?

— Час. Я пытался отослать его, но он не уходит. Я не хотел вышвыривать его отсюда.

«Конечно, не хотел», — подумал Фотис. Таки приходился двоюродным братом матери Мэтью, но они были едва знакомы. Таки не имел ничего против Мэтью, но ему не нравилось, что парень претендовал на особый статус. Всю неделю он отбивался от посетителей — друзей, партнеров по бизнесу, представителей страховой компании, — и ему явно нравилась эта его новая роль.

— Ты правильно сделал. Я хочу его видеть.

— После завтрака.

— Нет, — сказал Фотис. Его мысли стали приобретать определенные формы. — Пусть он принесет еду.

Таки, похоже, был шокирован. Фотис никогда не появлялся на людях до того, как его вымоют, оденут и накормят, но Мэтью — особый случай. Необходимо погасить его ярость, а для этого потребуются соответствующие декорации. Сознание старика автоматически фиксировало эти невольные соображения — результат шестидесяти лет постоянных упражнений во лжи. Стремительный переход от смертельного ужаса к привычным фокусам неожиданно принес Фотису облегчение. И все-таки в глубине души это его угнетало. Он уже не представлял себе, как это — не планировать схватку заранее. Уже давно ни с одним человеком его не связывала прямая, честная дружба. Его внутренний голос словно существовал отдельно от него, — это был натасканный зверь, порой беспощадный и очень редко подчинявшийся его приказам. Мысль о том, что интрига, которую он сплел на этот раз, должна была помочь его душе, принесла ему некоторое успокоение. Если Богородица сможет излечить его, ему все простится.

Что может знать крестник? Полиция Нью-Йорка сейчас сконцентрировалась на Антоне и его русских связях, но они, без сомнения, будут расширять круг поисков. Фотис приложил немало усилий к тому, чтобы отец Томас стал пользоваться доверием. Он заставил его получить согласие греческой церкви, платил ему небольшие суммы за сотрудничество. И теперь этот дурак исчез, прихватив полмиллиона церковных денег и поставив под сомнение все, чего он добился в последние годы. Конечно, Фотис знал, что Томас вор, но не знал, что в отношении того проводится служебное расследование и что он выберет именно этот момент, чтобы исчезнуть. А может, оно и к лучшему: на допросах Томас вполне мог сломаться.

Безработный актер, снимавший номера в отелях Манхэттена под именем Петера Миллера, не знал ничего, даже имени нанявшего его старика. Фотис обладал весьма скудной информацией о Мюллере. Он перестал им интересоваться, как только стало ясно, что тот продал икону Кесслеру. Однако когда Фотис узнал о приезде Андреаса, ему понадобилась приманка, чтобы отвлечь старика от гамбита, который он собирался разыграть с участием Мэтью и церкви. Приманка, способная радикально изменить направление мыслей его прозорливого друга. Такой приманкой мог быть только Мюллер. Но к нему должны вести очень тонкие нити, которые почти невозможно обнаружить, иначе Андреас почувствует подвох. К настоящему моменту его друг уже наверняка разгадал этот ребус, но поделился ли он своей информацией с внуком?

— Kalimera, — сухо сказал Мэтью, подыскивая место для подноса с завтраком. Фотис кивком указал на стоявший перед ним большой пуфик. Перед тем как выйти из комнаты, Таки помог ему надеть старый голубой халат и усадил в кресло возле кровати.

— Благослови тебя Бог, — ответил он по-английски. — Не знаю, смогу ли я есть, но Таки все равно меня заставит. — Фотис отпил немного черного кофе и заговорил снова: — Ты проделал большой путь только для того, чтобы увидеться со мной. Ты думал, я умру, не поговорив с тобой?

— Мне жаль, что тебе так плохо.

Это прозвучало не как сожаление, а скорее как удивление. То, что заболевание, поначалу притворное, обернулось настоящей болезнью, стало неожиданностью прежде всего для самого Фотиса. И в этом он опять увидел руку Господа: тот все еще пытался преподать ему урок — на девяностом году жизни. Он уже привык к боли в суставах, но эта слабость и закупорка легких были чем-то новым. Первый приступ случился сразу после ухода Мэтью и Алекса — когда это было? Неделю назад? Меньше? Он не ожидал, что Алекс узнает икону, — это стало первым ударом. Вероятно, Андреас нарушил клятву и рассказал ему кое-что еще несколько лет назад. И как узнать, что известно Алексу и чем он поделился с Мэтью? Страх перед тем, что Мэтью может знать, плюс известие о том, что дель Каррос общался с русскими, уже были достаточными основаниями, чтобы Фотис сдвинул свои планы на несколько дней. А кроме того, фигура. Даже сейчас он не мог думать о ней без содрогания, как и о своем сне: это было странное ощущение чьего-то присутствия, появившееся как раз в тот момент, когда рука Алекса коснулась иконы. На мгновение ему показалось, что это был тот парень, Коста. А потом опять — ничего, никого. Именно тогда он почувствовал первые признаки лихорадки и это состояние дурноты, которое может сгубить его, если он не будет осторожным или достаточно сильным. В его возрасте расстояние между жизнью и смертью небольшое. Либо отдайся темноте, либо борись с ней.

— Не так уж плохо. Думаю, легкая простуда. — Мальчик, должно быть, ожидал, что найдет его совсем больным — и не нашел, и это означало, что Фотис все правильно рассчитал. — Может, в полете подцепил. А может, просто впечатления от пасхальной недели.

— Ты выглядишь ужасно, тебе не следовало вставать.

— Мне сказали, что мой крестник хочет видеть меня немедленно. — Он улыбнулся, чтобы смягчить резкость этих слов.

— Я бы мог посидеть и у постели.

— Я не могу лежа принимать гостей и членов семьи. Ну ладно, не важно. Главное, ты здесь и ты обеспокоен.

— Икона пропала. Николас в больнице с пулевым ранением в спину. Полиция считает, что я что-то от них скрываю. Никто не может с тобой связаться. Есть основания быть обеспокоенным, ты не находишь?

— Безусловно. Как твоя девушка?

— Она не моя девушка.

— Жаль.

— Theio, я хочу знать, что происходит.

— Мы все хотим это знать. Ты думаешь, я владею какой-то особой информацией?

— По-моему, все эти события тебя не слишком расстроили.

— Это все болезнь. Мудрость, которой живет старый человек, гласит: силу, которая у меня осталась, я должен расходовать только на первоочередные задачи. Мне очень жаль, что икона пропала, и я молюсь за Николаса утром и вечером. До своего выздоровления я больше ничем не могу ему помочь.

— Антон исчез.

— Полиция сообщила мне об этом.

— Они тебя допрашивали?

— Они мне звонили. Видишь, я пытаюсь им помочь.

— Это его исчезновение не очень хорошо пахнет.

— Согласен.

— Ты думаешь, он участвовал в краже?

— Боюсь, нам придется с этим смириться. — Фотис вздохнул, чтобы подчеркнуть, как тяжело ему будет принять этот факт. — Конечно, у него могли быть и другие причины. У некоторых русских весьма неопределенный статус в Америке.

— Антон нелегал?

— Я не утверждаю, что он нелегал, я просто говорю, что это не исключено. Но если у него были проблемы такого рода, я думаю, он обратился бы ко мне, а он этого не сделал.

— Он всегда казался мне исключительно преданным тебе, — заметил Мэтью, не сводя глаз с лица Фотиса. — И не очень изобретательным.

— Ну, он не так уж прост — кое-что в нем не сразу заметишь. Он хорошо скрывает некоторые свои черты. Но если он и связан с кражей, не думаю, что сама идея принадлежала ему.

— Согласен. Тогда кому?

Пожав плечами, Фотис потянулся к толстому ломтю хлеба.

— Вот как? — Мэтью продолжал наступление. — Ты пожимаешь плечами? У тебя нет никаких предположений?

— Что ты хочешь от меня услышать?

— Ты думаешь, я поверю, что у тебя нет никаких соображений о…

— Ну давай, скажи это, щенок. — Фотис уронил хлеб, вгоняя себя в красивую, благородную ярость. — Я не позволю, чтобы меня допрашивали в собственном доме! Ты что, думаешь, я не знаю, что такое допрос? Я провел их сотни. Ты утверждаешь, что кражу организовал я?

Мэтью оторопел, но не так сильно, как ожидал Фотис.

— Я этого не утверждаю, — спокойно передразнил его крестник, — я просто говорю, что это не исключено.

Браво. Конечно, это уже сигнал тревоги, и все же Фотис не смог не восхититься хладнокровием юноши. Растет. В конце концов он может сделать успехи на этом пути. Фотис решил опять поменять тактику:

— Андреас.

— Что Андреас?

— Извини меня, просто я устал, поэтому не сразу понял, что это он говорит твоими устами.

— Знаешь, это забавно. — Мэтью подобрал с пуфа кусок хлеба и положил его обратно на поднос. — Стоит прижать одного из вас к стенке, как он тут же кивает на другого. Вы словно близнецы. Ты никогда ни в чем не виноват, он никогда ни в чем не виноват.

— Наверное, мы забыли, кто из нас кто.

— Вы забыли, кто из вас что сделал. Съешь хлеб, пожалуйста, я не хочу, чтобы Таки на меня сердился.

Старик повиновался, обрадованный возможностью какое-то время помолчать.

— Это мои вопросы, — продолжал Мэтью. — Мой дед скормил мне немало историй, но не больше, чем ты. Может, вы оба и верите в них, не знаю. Но в настоящий момент я не доверяю ни одному из вас.

«Хорошо», — подумал Фотис. Равный счет он еще мог принять. Хлеб был мягким и приятным на вкус. Осторожно проглотив кусочек, он положил ломоть обратно на тарелку.

— Я не знаю, где Антон и что он сейчас делает. — Это было более или менее правдой. — Антон исчез, Николас в больнице, и у меня больше нет доверенных людей, на которых я мог бы положиться. Мне придется заняться этой историей самому, когда я окончательно поправлюсь.

— Непохоже, что тебе следовало полагаться на твоих доверенных людей. Как ты, с твоей осторожностью, мог нанять человека, способного предать тебя?

— Лучше спроси, как мог не нанять. Навечно преданные тебе люди — это люди, которые никогда не будут думать о себе. Они могут быть полезны до определенного момента. — Он опять отпил остывающий кофе. — По-настоящему же полезны люди, которые не ограничиваются только твоими указаниями, которые принимают на себя риск, полагаются на собственное суждение. Но все они амбициозны и в один прекрасный день начинают заботиться о своих интересах. И это естественно.

— И как их контролировать?

— Свести к минимуму их возможность нанести ущерб. Поставить над ними других, менее изобретательных и инициативных. Уволить их, в конце концов. В отношении Антона я проявил неосторожность. Слишком медленно действовал.

— Ты ожидал неприятностей?

— Мальчик мой, я ожидаю неприятностей от всех — в определенное время.

— А что за человек мой Papou?

— Андреас? Лучший. Лучший и редкий, одновременно преданный и беспощадный, умнее самого дьявола. Разумеется, в конечном итоге выяснилось, что даже ему нельзя доверять.

— Почему ты сказал, что его называли Змей?

Фотис снова прикоснулся губами к чашке, но в ней осталась только кофейная гуща. Не имеет смысла отрицать: парень знает слишком много. Осталось только выяснить, насколько много.

— Это было несправедливо. Возможно, я пытался таким образом наказать его за то, что он дал мне это прозвище.

— Может, ты не хотел признать, что это была твоя идея — обмен с немцами?

— Моя идея? Нет, это придумал Мюллер. Немецкий офицер. В конце концов они все стали воровать хуже итальянцев. Мюллер страстно увлекался религиозным искусством. Каким-то образом ему удалось узнать про икону. А может, он и раньше про нее знал. Наверняка тебе известно, что фашистов привлекало все мистическое.

— Продолжай, — нетерпеливо сказал Мэтью.

— Признаюсь, что мы все время поддерживали связь с немцами, несмотря на то что воевали против них. Мюллер предложил мне обмен. Я ужаснулся, но нам нужно было оружие, и я рассказал об этом Андреасу — человеку, которому доверял больше всех. Он убедил меня, что мы должны согласиться, и разработал план. Ты можешь себе представить, чтобы я сжег церковь, paidemou?

Мэтью молчал, на лице его было написано сомнение. Фотис продолжил наступление:

— Нет, я не мог этого сделать. Только атеист способен был выполнить намеченный план. В том пожаре погиб его брат.

— «Погиб при пожаре» и «он убил его» — это разные вещи.

— Он разрешил ему вбежать в горящее здание, может, даже и подтолкнул к этому. Ты же знаешь, что они были сводные братья. Они никогда не любили друг друга.

— Он до сих пор скорбит по брату.

— Вполне возможно, что священник сотрудничал с немцами, а твой дед не умел прощать. И кроме того, он никогда не ограничивался полумерами.

— Это звучит неубедительно.

— Я устал. Может, на сегодня закончим допрос и дадим пленнику отдохнуть?

— Эта перелицованная история, которую ты сейчас пытался сочинить, никак не вяжется с тем, что ты рассказывал в Нью-Йорке. — Крестник не собирался откладывать разговор, и сейчас в его голосе слышалась настоящая ярость. — Эта история безобразна сама по себе, а нагроможденная на нее ложь — в десять раз хуже.

— Не ложь, а преувеличение. Признаюсь, манипулирование имело место, но оно было основано на правде. Подумай сам. Разве мог я задумать сжечь церковь и продать столь ценное произведение искусства врагам? Нет. Ты же сам понимаешь, я знаю, что ты понимаешь. Икона должна была вернуться в Грецию. У тебя была возможность повлиять на это решение, тебя надо было только подтолкнуть, что я и сделал. Для этого некоторые события пришлось упростить. Я поступил неправильно, но из лучших побуждений, а не во зло, в чем ты меня упрекаешь.

Утомленный этим монологом, Фотис откинулся на спинку кресла. Он видел, что ему не удалось переубедить крестника, но, возможно, он заронил в его душу хоть какие-то сомнения.

— И, насколько я понимаю, идея с отцом Томасом тоже не принадлежала тебе? — медленно произнес Мэтью.

— Томас… непростой человек. Он действительно много раз выступал как представитель греческой церкви. У меня не было никаких оснований сомневаться в нем.

— Он не случайно назвал цифру девятьсот тысяч. Это были твои деньги.

— Предполагалось, что церковь вернет их мне.

— И для тебя это было приемлемо?

— Это обычная практика. У них громоздкий бюрократический аппарат. Только очень заинтересованные люди могут заставить его действовать. Конечно, Томас превысил свои полномочия, но церковь все равно дала бы согласие на большую часть этой суммы. Оставшаяся часть стала бы моим подарком. Конечно, это было рискованно, но меня это устраивало.

Слова плавно скатывались с его языка. Нагромождение лжи было присыпано крошками правды. Фактически Змей почти убедил самого себя, еще до того как всплыла вся эта история, что действительно намеревался передать икону церкви — потом, когда сам извлечет из нее всю ту пользу, которую она могла ему дать. Правда, уже тогда он держал в уме вариант с кражей, но только когда Николас — преданный ему человек — рассказал о коллекционере дель Карросе, он решил, что этот план пора реализовать. Дель Каррос замыслил что-то вместе с Николасом и бывшим шефом Антона, русским по фамилии Каров. Антон и, возможно, Николас все еще зависели от Карова, и при наличии у дель Карроса достаточных средств они бы предали Фотиса. Фотис обратил их жадность против них самих. Он заплатил им за кражу иконы, еще до того как это сделал дель Каррос, добавив в план несколько хитрых уловок. Да, это было опасно. Но ведь все прошло гладко, кроме разве что ранения бедного Николаса. Фотис не настолько доверял ему, чтобы посвятить в свой план. Предполагалось, что Антона и людей Карова уже не будет дома к моменту возвращения Николаса из аэропорта, куда он отвозил Фотиса. Но они задержались, и бедный глупый мальчик, видимо, решил помешать им.

— Все это выглядит очень убедительно, — голос Мэтью вернул Фотиса к действительности, — до того момента, как исчезли и Томас, и икона.

— Томас украл деньги церкви. Это не имеет отношения к иконе. — Странно, что правда звучит так неубедительно.

— Ну что ж, тогда, получается, в картинке остаешься ты один.

— Ты забываешь об Антоне.

— Ты отрицаешь, что уже шестьдесят лет хотел заполучить эту икону — с тех пор, как мой дед показал тебе ее во время войны, еще до того, как его брат ее спрятал? Для этого понадобилось всего несколько минут, я прав? И ты стал одержим ею на всю жизнь. Ты должен был заполучить ее.

— Ты говоришь обо мне, — прозрение вдруг озарило Фотиса, — или о себе?

— Да, — кивнул Мэтью без тени смущения. — Я тоже это почувствовал. И поэтому знаю, что почувствовал ты.

Что это? Парень теперь его конкурент? Было ли это серьезнее, чем он предполагал, и какую пользу можно из этого извлечь? Но нет, он не должен так думать, ведь это Мэтью.

— Я устал. Давай продолжим завтра.

— Что случилось той ночью, когда сгорела церковь? Где ты был? Почему тебя не было с группой, которую Андреас послал за оружием?

— Значит, он тебе все-таки рассказал.

— Ты знал, что Коста скажет Стаматису, где спрятана икона, и что тот попытается заполучить ее? Ты ждал, пока он выйдет? Так? Горячо? — Слишком горячо, черт возьми. Мэтью был беспощаден. Не сводя глаз с Фотиса, он продолжал: — А может быть, ты сам послал Стаматиса, а потом он решил тебя кинуть? Так было?

— Мой бедный мальчик, ты бредишь. Эта история оказалось слишком тяжела для тебя. Пора забыть обо всем.

— Забыть обо всем? — В ярости Мэтью скинул с пуфа поднос с завтраком и наклонился над стариком. — Забыть? И как же я смогу забыть об этом? Я уже влез по самые уши во всю эту историю, и затащил меня туда ты. Ты должен мне ответить на мои вопросы, ты, старый мерзавец!

Фотис испугался. Испугался не крестника, а чего-то другого. Рассыпанные кусочки правды стали выстраиваться в картину. На минуту ему показалось, что это Андреас склонился над ним.

— Вы все предали меня, — прошептал он. — Вы все.

— Кто тебя предал? И как?

— Один собирался обменять ее, другой — продать. Оружие, деньги. Я один любил ее за то, что она есть, только я мог сохранить ее в целости. Глупый, разве ты этого не понимаешь? — Он схватил Мэтью за рубашку. Его лицо исказилось, на глаза навернулись слезы. — Разве ты не понимаешь? Я один могу сохранить ее. Ты поможешь мне?

В дверях появился Таки. Они одновременно обернулись к нему, и возникшая вдруг между ними связь оборвалась. Фотис слабо оттолкнул Мэтью.

— Я услышал шум, — сказал Таки, одновременно смущенно и агрессивно, и увидел разбросанные по полу тарелки и чашку.

— Он уже уходит, — хрипло сказал Фотис. — Проводи его.

Мэтью смерил взглядом огромного Таки, но потом расслабился. Драки не будет. Он пристально посмотрел на Фотиса — было ли в этом взгляде сочувствие, смятение или что-то совершенно другое? — и направился к двери.

— Подожди, мой мальчик, — сказал Змей. Мэтью, не оборачиваясь, остановился. Рука Таки лежала на его плече. — В субботу вечером. Служба в церкви Святого Деметриоса. Пойдешь со мной? Пожалуйста!

Мэтью взглянул на Фотиса.

— Конечно, — ответил он. — Почему бы и нет?

— Мы продолжим наш разговор.

Но Мэтью уже спускался по лестнице.

15

Капли дождя, осевшие на листве растущих вокруг дома деревьев, испарялись влажным туманом по мере того, как воздух прогревался. Это вызвало у Андреаса смутное воспоминание: небольшая пещера у моря, бледный утренний туман и непреодолимое желание остаться там, на этой теплой влажной земле, на которой он спал, — не брать лежавшую рядом винтовку, не идти к своим бойцам, а просто остаться там, исчезнуть в тумане. Когда это было? Что случилось потом? Он не мог сказать точно. С тех пор прошло больше полжизни. Это было до смерти брата, до встречи с Марией, задолго до того, как его сын и внук, которые его сейчас так беспокоили, сделали свой первый вздох.

Без теплого пальто и шляпы он чувствовал себя беззащитным, даже пребывая в безопасности дворика у дома сына. Алекс, прислонившись к забору, стоял рядом — неуверенно, но без посторонней помощи. Он смотрел на призрачные в тумане стволы деревьев.

— И ты не мог его удержать?

— Я не знал, — ответил Андреас. — Он мне ничего не сказал.

— Теперь полиция будет считать, что он замешан в этом деле.

— Он действительно замешан.

— Ты знаешь, что я имею в виду. Они решат, что они вместе с Фотисом все это задумали. Все. И кражу тоже.

— Будем надеяться, что они умнее. Все его действия в тот день не имели бы никакого смысла, будь он соучастником.

— Почему ты не полетел за ним?

— Он не хочет, чтобы я помогал ему.

— И ты позволишь ему встретиться с этим мошенником один на один?

— Он не доверяет мне, Алекс. Вы с Фотисом об этом позаботились.

Алекс хотел было возразить, но промолчал.

— Конечно, в этом есть и моя вина, — добавил Андреас.

— Ты говорил с ним?

— Ты имеешь в виду — об иконе? Да. Мы говорили о ней. Хотя было уже слишком поздно.

— Лучше бы она сгорела тогда в церкви. Тогда бы нам всем не пришлось испытать столько боли.

— Я тоже думал об этом.

Алекс слегка повернулся, чтобы взглянуть на отца.

— Тебя это волнует? То, что ты передал ее немцам? Тебе это когда-нибудь мешало заснуть?

Андреас покачал головой. На этот вопрос он будет отвечать до конца своей жизни.

— Однажды я видел, как Фотис отрубал пальцы немецкому пленному. Юноше. Он не знал ничего, о чем спрашивал его Фотис, но это не имело значения. А потом он перерезал парню горло. — Андреас пнул ногой влажную землю. — А еще я застрелил партизана-коммуниста в горах Тсотили. Я казнил его. За то, что он распространял ложь, и за то, что он был коммунистом. Достаточная причина, чтобы убить человека, как ты думаешь? Ты уже слышал эти истории?

— Не от тебя.

— Я видел, как из залива недалеко от Салоников достали американского журналиста. Руки его были связаны, а в черепе — дырка. И все потому, что он общался не с теми людьми. Я видел десятки раз, как людей, стариков и молодых, избивали, пока они не сознавались в том, чего не делали. Однажды я даже видел, как схватили женщину…

— Зачем ты рассказываешь мне об этом сейчас? Я годами задавал тебе вопросы — и ты никогда ничего не говорил, ни слова.

— А как ты думаешь, почему я сейчас об этом говорю?

— Не знаю. Может, чтобы я ответил: ну ладно, все в порядке, я все понимаю.

— Твое прощение! — с горечью выплюнул старик, и Алекс отвел глаза. — Ты что, думаешь, для меня имеет значение, прощаешь ли ты меня? Ты, который всю свою взрослую жизнь провел в этой сытой, безбедной стране? Есть вещи, за которые я должен просить у тебя прощения, и их немало, но не за это. Никто не в силах простить меня, и я не ищу ничьего прощения. Неужели ты думаешь, что после всего того, что я видел и испытал, эта чертова икона хоть что-то для меня значит? Ты что, серьезно думаешь, что я из-за нее не смогу спать?

— Ну хорошо. Но вот теперь она опять здесь. И схватила своими когтями моего сына.

— Не я был тому причиной.

— Но ты и не предотвратил этого.

— Что я должен сделать?

— Найти ее.

— Найти ее. И что дальше?

— Сожги ее, закопай, подари церкви — мне все равно. Сделай так, чтобы ее больше не было в жизни моего сына. Она опасна для него и украденная, и найденная.

— Ее не так просто найти.

— Конечно, нет. Если бы это было просто, я бы сам это сделал. Для этого потребуются некоторые твои навыки.

— Какие навыки? Убивать, лгать, выращивать помидоры?

— Охотиться.

— Я охотился на людей, а не на картины.

— Тогда можешь охотиться на человека, у которого она сейчас.

— Это за пределами моих возможностей. Слишком много вариантов.

— Используй своих друзей.

— Ты как Фотис — думаешь, у меня все еще полно связей. Мои немногочисленные друзья не станут исполнять указания такого старика, как я. Полиция будет вести свое расследование, а там у меня никаких связей нет.

— Значит, ты ничего не будешь делать?

— Я этого не сказал.

Алекс нетерпеливо покачался с пяток на носки, оглядываясь на дом.

— Тогда что?

— Мэтью нужно держаться подальше от любого, кто может подумать, что ему известно местонахождение иконы. Возможно, в Греции для него безопасней, чем здесь. В любом случае я попросил кое-кого присмотреть за ним.

— Одного из тех друзей, которых у тебя нет?

— Он на пенсии, как и я, и с Мэтью ему будет нелегко. Но это уже что-то.

Алекс опять повернулся спиной к лесу, одной рукой держась за старую штакетину, сжимая и разжимая пальцы другой.

— Спасибо. Спасибо за то, что ты об этом позаботился.

— Он мой внук. Когда он вернется, я попробую повлиять на него, хотя это будет нелегко: он недоверчив и упрям.

— Как его мать, — согласился Алекс.

— Кроме того, сейчас он возбужден. Надеюсь, ситуация с кражей скоро разъяснится.

— И тебе безразлично, чем все это кончится? Все равно, связан ли с кражей Фотис, найдут ли икону?

— Украденные предметы искусства редко возвращаются владельцам. Меня волнует только безопасность Мэтью и признание его невиновности. У меня есть кое-какое дело с Фотисом, но не знаю, уладим ли мы его когда-нибудь.

— Я убью этого подонка, если еще раз его увижу.

— Ну что ж, многие пытались это сделать.

— Он как болезнь. Странно, что ты не убил его много лет назад.

Андреас с каким-то испугом посмотрел на сына, потом медленно кивнул.

— Я был его порождением. Он присматривал за мной еще долгое время после того, как в этом уже не было необходимости. Ты знаешь, когда у власти были полковники, он должен был меня арестовать. Это был приказ Пападопулиса. А вместо этого он выслал меня из страны.

— Очень мило с его стороны.

— Да. И он рисковал. При этом ничего не выгадывал для себя.

— Он обеспечивал себе твое расположение на черный день, на случай если он выйдет из игры, а ты будешь на плаву.

— Возможно. Наверное, так он и рассуждал.

— Ты думаешь, он за тебя беспокоился?

— И это возможно. Вопреки себе и сам не зная почему. В любом случае он не простой человек. Он всех нас заставляет отгадывать свои загадки.

— Это помогает ему держать руку на пульсе. — Алекс откашлялся — наверное, набирался смелости задать вопрос: — А почему ты только сейчас говоришь мне все это? Все эти ужасные вещи? Это ведь не имеет отношения к иконе.

— Не знаю. Может быть, просто чтобы рассказать о них кому-то.

— А раньше ты никогда об этом не говорил?

— Рассказывал кое-что твоей матери. Совсем немного. Почему я должен обременять кого-то?

— Чтобы облегчить собственную ношу.

— Слова не облегчают душу.

— Откуда ты знаешь?

— Что бы ни говорили сегодня моралисты и те, кто имеет смелость судить, эти вещи не могут быть поняты вне времени и обстоятельств, при которых они происходили. Многое из того, что было сделано, даже плохого, было необходимо сделать. Никто, кроме тех, кто сам через это прошел, не может этого понять, но у каждого были свои проблемы, а теперь нас осталось слишком мало.

— Если я чего-то не понимаю, это не моя вина. Это ты послал меня сюда.

— Я не думал, что ты останешься, что женишься на Ирини, я думал, ты вернешься в Грецию. Но это и хорошо, что ты не вернулся. Очень хорошо.

— Наверное, я бы стал коммунистом наперекор тебе. Что ты смеешься?

— Над самой возможностью того, что ты стал бы политиком.

— Судя по твоей иронии, я не много потерял?

— Нет, ты проявил мудрость. Политика — это игра дураков.

— Хорошо, что ты приехал, — негромко сказал Алекс. — Хорошо, что мы поговорили.

Андреас втянул в себя влажный воздух, потом медленно выдохнул. Услышать такое от сына — это лучшее, на что он мог надеяться, и он хотел быть благодарным за это, за эти моменты. Глянув вбок, он увидел, что Алекс уже не опирается об ограду, а стоит сам, лишь слегка придерживаясь за нее рукой.

— Ты неплохо выглядишь, Алекс, — сказал он, проигнорировав древнее суеверие. — Ты выглядишь сильным.

Алекс смотрел на лес. Он казался растерянным.

— Да. И я чувствую в себе силы.

Сотир Пластирис жил в одном из многочисленных многоквартирных блочных домов, которые так изуродовали облик Салоников. Как и большинство жителей этих домов, он заставил террасу растениями и яркими цветами, и это общее многоцветье хоть как-то оживляло неприглядное серое здание. Внутреннее убранство квартиры было выдержано в традиционном респектабельном буржуазном стиле: белые стены, темное дерево, на стене в гостиной — чеканный портрет Александра, в стеклянном шкафу — статуэтка в цветастом национальном костюме. К чести владельца, в углу не было традиционной дешевой иконы с горящей свечой перед ней. Это означало только одно: Сотир жил один, без жены, и некому было заботиться о таких пустяках. Мэтью чувствовал себя здесь свободно: квартира мало чем отличалась от квартиры его деда в Афинах.

— Yiasou, — сказал Сотир, поднося Мэтью бокал с коньяком.

Сам он, взяв свою рюмку, уселся в широкое кресло напротив. Выражение его круглого лица было безмятежным, казалось, он ни о чем не думал, но его собеседник подозревал обратное.

— Самолетом было бы трудно, — через какое-то время заговорил он на правильном английском, хотя и с сильным акцентом. Почему-то все друзья деда хотели говорить с Мэтью по-английски. Наверное, вопрос профессиональной гордости, решил Мэтью. — В аэропортах сейчас очень тщательный контроль. Кораблем — гораздо легче. Много частных судов, больше места. Небольшой предмет можно спрятать в огромном контейнере. Таможня в портах не справляется с потоком пассажиров, да и коррумпирована к тому же. И вообще, их больше волнует, что вывозят, а не что ввозят.

— Какой порт? Пирей? Или здешний?

— Вероятнее всего, Пирей. Он больше загружен.

— Вряд ли ее уже привезли.

— Думаю, привезут через несколько дней. От Нью-Йорка больше недели пути, в зависимости от остановок.

Мэтью, сделав глоток коньяка, кивнул:

— Конечно, смогут и самолетом. Воспользуются каким-нибудь закрытым аэродромом.

— Да. А может, поездом из Парижа. — Пластирис улыбнулся, показав желтые зубы. — А может, ее вообще не привезут. Мы говорим только о том, что наиболее вероятно. Было бы неразумно обсуждать все возможности.

Вместо того чтобы избавиться от опекуна, приставленного к нему дедом, — в любом случае это было бы невозможно, — Мэтью решил использовать его, и надо признаться, ему нравился Пластирис — своим легким стилем, стилем старого мира. Ему все время приходилось напоминать себе, что этот человек — один из тех людей, бывший борец за свободу, шпион, убийца. Кто знает, кем он еще был?

— Главное, — продолжал Сотир, — вести наблюдение за Драгумисом, не выпускать его из виду, следить за тем, что он делает, кто к нему приходит и кто уходит. Это трудно, учитывая, что дом стоит на горе и окружен деревьями.

— Как ему удалось его купить? Ведь его выслали?

— Ему помог твой дед. Он хотел оказать ему небольшую услугу. Он добился для него разрешения приезжать в страну раз в год, на пасхальную неделю. Он наверняка не ожидал, что Фотису позволят выстроить для себя крепость или заняться своей прежней деятельностью.

— А почему ему разрешили?

— Так всегда бывает. Ему не доверяли, пока Андреас не уговорил их на эту уступку с посещением страны. А когда ее сделали, его перевели в разряд неопасных и забыли о нем. У бюрократии существует только два цвета: белый и черный. Если ему разрешен въезд в страну, значит, он уже не опасен. Кроме того, он стар. Сейчас же там одна молодежь. Они уже не помнят полковников. Они ничего не помнят.

— А у вас есть возможность установить наблюдение за домом? Потому что у меня ее точно нет.

— Драгумис не моя забота.

— Нет, конечно. Очевидно, ваша забота я. — Он выждал, но Пластирис ничем себя не выдал. — А моя забота — Фотис, так что здесь все связано.

— Мэтью, извини, я на пенсии. Мои племянники иногда оказывают мне услуги, но я не хочу, чтобы они приближались к твоему крестному. Он слишком непредсказуем.

— Тогда, получается, я в одиночестве.

— Ты еще увидишься с ним?

— Да, мы должны встретиться завтра вечером. На пасхальной службе в церкви Святого Деметриоса.

— Он достаточно хорошо себя для этого чувствует?

— Если он сочтет, что хорошо, его ничто не остановит.

— Конечно. И ты попытаешься побольше разузнать о его планах.

Мэтью обеими руками потер виски.

— «Попытаешься» как раз верное слово. Вчера я довольно сильно на него насел. Выудил кое-какие воспоминания о войне, но ничего относительно его нынешних планов.

— Маловероятно, что он сообщит тебе хоть что-нибудь.

— Мне просто придется больше быть с ним рядом, ждать, пока он сделает ошибку.

— Ты надеешься дождаться момента, когда он будет получать икону?

— Это было бы неплохо.

— А почему ты думаешь, что она вообще здесь появится? Он здесь не живет. Велик шанс, что ее найдут и перехватят. В этом нет логики.

— Вероятно, вы правы. Я не знаю, привезут ли икону сюда. Но чем дольше он здесь пробудет, тем больше вероятность, что она появится, — так мне кажется.

— Он болен.

— Да, но я сомневаюсь, что, если ему понадобится ехать куда-нибудь, он отложит поездку только из-за болезни. Если икона сейчас находится у кого-то в Нью-Йорке, он сильно рискует, уезжая из Нью-Йорка на неделю, даже если эти люди с ним заодно. Мало ли что может прийти им в голову. Он не настолько доверчив.

— И что, по-твоему, он собирается делать с иконой?

— Делать с иконой? — Пластирис был моложе Андреаса и значительно моложе Фотиса, решил Мэтью. История о Пресвятой Богородице и о том, что случилось во время войны, была хорошо известна в греческих спецслужбах — в тех пределах, в которых она вообще была известна, — так по крайней мере говорил ему дед. Но этой истории уже много лет. Могли Сотир не знать о чудодейственной силе иконы? — Думаю, он собирается оставить ее себе.

— Слишком много хлопот и расходов только для того, чтобы оставить ее себе. Ты уверен, что он не собирается ее продать?

— Он никогда ее не продаст.

— Мне неловко говорить, он твой крестный, но мне всегда казалось, что Драгумис родную мать продаст, если сочтет это выгодным для себя.

— Дело не в этом. У иконы нет цены. Он верит в ее чудодейственную силу.

— Тем не менее когда-то он собирался обменять ее на оружие.

— Я думаю, — осторожно сказал Мэтью, помня о двусмысленной и еще до конца не проясненной роли деда в той истории, — если бы в операции участвовал только Фотис, он бы никогда не довел ее до конца. Он всегда стремился к тому, чтобы завладеть иконой.

— Да, — задумчиво сказал Пластирис, и в его голосе вдруг опять послышалось раздражение, — да. Твой дед должен был сделать всю грязную работу и принять вину на себя. Кто-то может подумать, что, учитывая все те ужасы, которые случились потом — гражданская война, коммунисты, — ты ведь знаешь историю? — Мэтью кивнул, и Сотир продолжил: — Так вот, кто-то может подумать, что все всё забыли, но это не так. Друзья, я называю их друзья, ohee, — люди, которые знали твоего деда лучше, чем кто-либо еще, которые ценят его храбрость и ум, так вот, они все еще плюются и крестятся, когда кто-то при них упоминает эту историю. Многие работали на немцев. Ради денег, ради спасения, чтобы не допустить приход коммунистов — все это было понятно. Но обменять сокровище, принадлежащее церкви, на оружие — это véveelos, — как вы это называете? — кощунство. А о Драгумисе, с его враньем, с его зверскими допросами и дружбой с полковниками, вообще никто не вспоминает. Да, это была его идея. Но передал икону капитан Элиас, и только капитан Элиас. Вот. Так что твой дед никогда от этого клейма не избавится.

«Лучше вор, чем еретик», — подумал Мэтью. Он удивился своей радости от сознания того, что кто-то защищает его деда. Стоицизм Андреаса, его отказ объяснять что-либо, защищаться — все это было неправильно. Оба немного помолчали.

— А какое отношение к этому имеет немец? — спросил наконец Сотир.

— Немец?

— Немец, за которым охотится твой дед, эсэсовец.

— Гм, да. Похоже, никакого. Фотис просто использовал его призрак, чтобы пустить Андреаса по ложному следу. По-моему, он даже нанял актера, чтобы тот сыграл роль немца.

Пластирис покачал головой и мрачно улыбнулся.

— Он настоящий дьявол. Так что, Андреас в конце концов сдался?

— Не знаю. Я до последнего времени не знал, что он почти одержим этим немцем. Никто никогда мне об этом не говорил.

— Его след простыл еще до твоего рождения. Ему давно следовало забыть о нем.

— Я до сих пор не знаю всей этой истории, но, по его словам, есть основания полагать, что Мюллер жив.

— Какие основания?

— Фамилии, которыми он пользовался, снова появились в списках въезжающих и выезжающих в Турции, Болгарии и других странах. Некоторые из них фигурируют в сомнительных сделках купли-продажи предметов искусства.

— Ему ведь должно быть около девяноста!

— Ну что ж, Фотису тоже около того.

— Ха, — Пластирис улыбнулся, — но Фотис грек. Немцы так долго не живут.

— Некоторым нацистам это удается.

— Да. Похоже, грехи превосходно помогают продлению жизни. Поэтому я буду жить вечно! — Приветственно подняв бокалы, они допили коньяк. — Спи спокойно, Мэтью. Воскресная служба закончится только после полуночи, и тебе понадобится вся твоя ловкость, чтобы общаться с Драгумисом.

— Спасибо за помощь.

— Я ничего не сделал. Надеюсь, ты позвонишь, если тебе действительно понадобится помощь.

— Буду иметь в виду.

— У тебя есть свечи? Для службы?

— Наверняка рядом с отелем полно мест, где их можно купить.

— Нет-нет, у меня есть коробка. Пошли. Хоть чем-то смогу быть тебе полезным.

16

Темные волосы и глаза, оливкового оттенка кожа, безукоризненная стрижка, темный костюм итальянского покроя. Он был бы красив, подумала Ана, если бы не был так фальшив и не вел себя так подобострастно. На расстоянии он выглядел как кинозвезда, но при ближайшем рассмотрении в Эмиле Розентале виделось нечто, что нельзя было назвать иначе, как мерзким.

— Мисс Кесслер, не могу передать вам, какая это радость для меня. У нас много общих знакомых, я давно уже собирался вам позвонить. Ваш звонок стал исключительно приятной неожиданностью.

Он пытался выйти на контакт с ней разными способами: она получала от него приглашения на открытие выставок, послания, переданные через общих знакомых. Ана пользовалась репутацией — как ей казалось, незаслуженной — человека, который легко тратит деньги. Тем не менее она покупала произведения преимущественно современного искусства, тогда как Розенталь, начав с современного, после того как унаследовал галерею отца, специализировался на раннем европейском искусстве — живописи и артефактах периодов Средневековья и Возрождения. Она была уверена, что его интересует коллекция деда.

— Разрешите показать вам галерею. Я знаю, что выставленное в ней не является предметом вашего непосредственного интереса, но кое-что может вас заинтриговать.

Темные стены и мягкое освещение успокаивали, создавая ощущения скорее музея, а не художественной галереи. Коллекция была небольшой, поэтому экскурсия получилась короткой. Они осмотрели испанский молитвенник восемнадцатого века, затем перешли к портрету румяного купца — Голландия, шестнадцатый век, после чего остановились перед древней деревянной скульптурой Святого Георгия на коне, потрескавшейся, с выцветшей краской, но все еще великолепной — с золотыми шитом и высоко поднятым копьем.

— Это из Сирии, — сказал Розенталь. — У меня уже два покупателя на очереди.

— Два? Как они его поделят? Одному лошадь, а другому — святого?

Розенталь слишком громко рассмеялся.

— Нет-нет, думаю, что все достанется одному, разумеется. Тем не менее немного здоровой конкуренции, конечно же, не повредит. Средневековое искусство все еще не оценено по достоинству, так что иногда мы бываем вынуждены играть в эти игры. У меня есть скверная привычка переплачивать, ну и приходится как-то компенсировать. И конечно, когда я работаю на комиссионных, получить для моего клиента лучшую цену для меня дело чести. Клиенты очень довольны нашей работой.

— Не сомневаюсь.

— Почти не сомневаетесь. Наши недавние успехи, к сожалению, породили клеветнические измышления завистников. А это, в свою очередь, привело к самым абсурдным обвинениям.

— Я читала о расследовании.

— Как же вы могли не читать — ведь вокруг этого дела подняли такую шумиху. И все из-за сущих пустяков, уверяю вас. Они не обнаружили ничего незаконного, и не обнаружат, смею вас уверить.

И тем не менее, он сказал «не обнаружат ничего незаконного», а не «нет ничего незаконного», отметила про себя Ана.

— Ну, в любом случае у вас неплохая компания.

На его лице появилась нервная улыбка.

— Не понял, простите?

— «Кристи», «Сотби».

— Ах да, — пробормотал он. — В отличие от многих я не ссорюсь с аукционными домами, но в то же время вряд ли это можно назвать компанией.

— А эти расследования — просто глупость, вы не находите? Я имею в виду, что назначение определенной цены существует столько, сколько существуют сами аукционы. От чего им действительно стоит отказаться, так это от продажи украденных или похищенных произведений искусства.

Розенталь энергично закивал, чтобы как-то заполнить образовавшуюся паузу. Видимо, он потерял дар речи оттого, что это именно она завела речь об украденных вещах, но быстро нашелся:

— Боюсь, что это тоже старо как мир. И если пойти по этому пути еще дальше, придется потрясти и наших друзей в музеях, и тогда многие почувствуют себя неловко. Боже мой, если Музею современного искусства придется вернуть все имеющиеся у них работы сомнительного происхождения, они будут сдавать освободившееся пространство километрами. В распоряжении Кейта Хэринга окажется целое крыло.

Они оба громко рассмеялись. Он окинул Ану томным взглядом героя-любовника.

— Я был бы счастлив развеять любые сомнения относительно наших возможностей быть вам полезными.

Она выдержала этот взгляд, не отведя глаз.

— Вы сделали весьма щедрое предложение относительно иконы моего дедушки.

— Увы, похоже, недостаточно щедрое.

— Нет, дело не в этом. Просто я пыталась действовать по справедливости. Но, как это всегда бывает в подобных случаях, все вышло наоборот.

Он с сочувствием покачал головой. Два ветерана, израненные в сражениях на полях святого искусства, казалось, были готовы объединиться в душевном порыве. Она почувствовала, как он готовится к прыжку.

— Может быть, нам лучше поговорить в моем кабинете?

Ана обвела взглядом комнату. В ней была только симпатичная юная ассистентка. Она деловито наклеивала этикетки на коробки и отвечала на телефонные звонки.

— Если вам там будет удобнее.

— Думаю, нам обоим будет удобнее.

Оформление кабинета было более ярким, чем остальных помещений. В нем стояли бежевые плюшевые стулья. Розенталь, закрыв дверь, присел, правда, не за свой огромный пустой письменный стол, а на стул рядом с Аной.

— Мне было ужасно неприятно узнать о краже, — начал он немедленно. — Надеюсь, вы успели получить деньги?

— Да. Но моей целью было вернуть икону греческой церкви, так что все это меня очень расстроило.

— Конечно, конечно. И теперь, насколько я понимаю, возник вопрос о том, был ли этот греческий филантроп вообще связан с церковью?

Что он знал? И было ли ему что-нибудь известно о Мэтью? Она пришла сюда не отвечать на его вопросы, а получить ответы на свои.

— В этом деле замешан представитель церкви. Я встречалась с ним. К сожалению, сразу после кражи он пропал.

— А этот бизнесмен, Драгумис, он тоже пропал, так ведь?

— Нет, не пропал. Насколько мне известно, он болен. Ладно, в конце концов полиция разберется, я в это не вмешиваюсь.

Откинувшись назад, он положил ногу на ногу.

— Это самое правильное. Вы сказали, что деньги уже получили, так что теперь это вас уже не касается.

— Вообще-то все не так просто. Надеюсь, наш разговор останется между нами?

Она едва не рассмеялась от внезапно появившегося на его лице выражения искреннего участия, но сумела сдержаться. Какое-то мгновение ей казалось, что он возьмет ее за руку, но он ограничился тем, что похлопал ее по колену.

— У вас есть все основания так считать. Если бы я не умел соблюдать конфиденциальность, я бы вылетел из бизнеса через неделю.

— Церковь предложила мне за икону значительно меньше вашей цены. Я согласилась на это, потому что считала такой поступок правильным. Мне не хотелось на них давить. А теперь…

— А теперь вы чувствуете себя обманутой.

— Совершенно верно.

Опять сочувствующее покачивание головой.

— Можно ли мне высказать свои соображения? Все дело было неправильно организовано. Я не виню вас. Вы просто следовали советам своего адвоката. Я не сомневаюсь, что он действовал из лучших побуждений. Но мистер Уоллес уже немолодой человек, а в мире искусства сейчас играют в новые игры. К сожалению, не джентльменские игры. Нужны контакты, знакомства, находчивость и даже некоторая жестокость. В сделке должен участвовать опытный дилер.

— Теперь-то я это понимаю.

— Я не хочу ни с кем ссориться. Я бы предложил свои услуги, но покупатель обратился ко мне еще до того, как я узнал, что икона будет продаваться.

— Да-да, понимаю. — Все складывалось так удачно, что она решила еще поднажать. — Интересно было бы узнать, кто этот покупатель. Не думаю, что вы сообщите мне его имя. Я бы тогда оказалась у вас в неоплатном долгу.

Розенталь побледнел. Анна чувствовала, как желание заполучить ее в должники борется в нем с природной подозрительностью. Он нервно засмеялся.

— Мисс Кесслер, вы хотите поставить под вопрос мое умение сохранять конфиденциальность? Кроме того, я не понимаю, зачем это вам сейчас, когда сделка уже завершена.

— Пожалуйста, называйте меня Аной.

— С удовольствием. А вы называйте меня Эмилем.

— Эмиль, здесь есть несколько моментов. Икона была продана на определенных условиях, эти условия оказались нарушенными. Если икону найдут, у меня будут все основания расторгнуть сделку.

— Понятно.

— И в этом случае мне понадобится новый покупатель. У меня, кроме того, есть некоторые другие предметы искусства Средневековья, которые могли бы представлять интерес для вашего коллекционера.

— Да, но для этого не обязательно выходить на покупателя напрямую. Наоборот, для вашей же пользы, я бы не советовал вам этого делать. Подобные сделки требуют участия опытного посредника. И с моей стороны было бы глупо выдавать информацию, располагая которой вы сможете обойтись без моего участия в сделке.

— Этот вопрос легко решается. Мы можем оговорить ваше дальнейшее участие в сделке как непременное условие моего контакта с покупателем.

— К сожалению, я должен учитывать прежде всего интересы покупателя. Он может подумать, что я скомпрометировал себя, вступив с вами в сепаратные отношения.

— Тогда вы можете быть моим представителем. Но вам придется иметь дело с Уоллесом.

— Не думаю, что господин Уоллес согласится с такой постановкой вопроса.

— Он сделает то, что скажу ему я, — ответила Ана. — Мои адвокаты обслуживают меня, а не наоборот, Эмиль.

Розенталь улыбнулся и хлопнул в ладоши:

— Хорошо сказано. Должен признаться, вы меня заинтриговали. Я буду откровенен: не думаю, что покупателя интересует что-либо, помимо иконы. А мы с вами знаем, каковы шансы ее найти.

Он вел себя значительно осторожнее, чем она ожидала. Видимо, ждал чего-то еще.

— Хорошо. Причина, по которой я хочу выйти на покупателя напрямую, носит личный характер. У меня есть основания полагать, что он может кое-что знать о моем дедушке. Больше я ничего не могу вам сказать. — Ну вот, наконец, она выложила на стол свою маленькую тайну.

— Теперь я понимаю, — мягко ответил Розенталь. — Мне кажется, лучше всего сделать так: я позвоню ему и узнаю, не захочет ли он с вами пообщаться. Как вам такое предложение?

— Разумно. Только если он откажется, я останусь у разбитого корыта. Однако если бы я могла поговорить с ним напрямую, мне кажется, я сумела бы убедить его кое-что мне рассказать.

— Если кто-то и может заставить человека сделать больше, чем он сам того хочет, так это вы, Ана.

«Когда приду домой, первым делом залезу под душ. Ладно, пока добрались хоть до этой точки», — подумала Ана.

— Вы не представляете, Эмиль, как это важно для меня, и я даже не стану пытаться объяснить. Так что давайте я буду более конкретна. В будущем я собираюсь продать еще некоторые работы. Может быть, значительное количество. Вы убедили меня, что для этого нужен дилер. Вы специализируетесь на ранней европейской живописи. Я не хочу ничего обещать…

— Пожалуйста, не надо. Прежде чем вы разложите новые приманки перед моим жадным взором, позвольте сделать вам признание. У меня очень мало информации об этом человеке. Всего лишь имя и номер голосовой почты. Обычно он сам мне звонит. Я даже не уверен, настоящее ли это имя.

Ана попыталась не показать своего разочарования.

— Ну что ж. Тогда вы никак не подорвете его доверие к вам, просто сообщив мне номер его голосовой почты. Если он не захочет со мной разговаривать, тогда он просто мне не перезвонит. В любом случае я буду вам очень признательна.

Розенталь немного расслабился. Обойдя вокруг письменного стола, он достал из среднего ящика визитную карточку.

— Я рад, что вы все понимаете. Я согласен. Господин дель Каррос принял свои меры предосторожности, так что мне нет необходимости заботиться о его безопасности. А может быть, ему будет приятно, что вы ему позвоните. У вас есть ручка?

Она записала телефон в небольшой блокнот, который всегда носила с собой. Какое-то неясное беспокойство овладело ею. Дель Каррос. Где она могла слышать это имя? Не упоминал ли его дед?

— Спасибо. Не сочтите за невежливость, но я вынуждена задать еще один вопрос.

— Давайте без церемоний, Ана. Ведь мы друзья?

— Этот ваш господин дель Каррос готов был выложить кучу денег. Икона, конечно, редкая, но никто бы не оценил ее почти в полтора миллиона долларов.

— Я не интересовался мотивами этого господина. Я проинформировал его, что предлагаемая им цена значительно превышает рыночную. Однако он потребовал, чтобы я вступил в переговоры. Иногда религиозное искусство оказывает на людей странное воздействие. Некоторые из них не продают иконы ни за какие деньги. Другие же готовы заплатить любую цену, только чтобы заполучить их. Думаю, что он готов был заплатить и больше.

— Но послушайте, вам известны только его имя и номер. Откуда вы знаете, что у него действительно есть деньги? Что он не исчезнет, скомпрометировав вас, когда подойдет время платить?

Откинувшись на спинку стула, Розенталь опять улыбнулся.

— Могу вас заверить, что господин дель Каррос абсолютно надежен. Я могу гарантировать, что он выполнит свои обязательства. Видите ли, мы с ним уже работали.

— Кофе? Вода? Коньяк будет потом — чтобы отметить это событие.

— Снимите ткань, давайте посмотрим на нее.

— Терпение, мой друг. Нам еще нужно обсудить дела.

Коренастый русский с седыми волосами вежливо улыбнулся, но старик, называвший себя дель Карросом, не был склонен проявлять терпение. Имей он дело с джентльменом, он постарался бы вести себя повежливее, но эти головорезы с претензиями вызывали у него отвращение. Тем не менее то, что ему нужно, находилось в их руках, и он не хотел показаться слишком нетерпеливым. Они должны думать, что он способен повернуться и уйти, если сочтет условия неприемлемыми.

— Дела мы с вами уже обсудили, господин Каров. Именно поэтому я и нахожусь здесь.

— Обстоятельства несколько изменились со времени нашего последнего разговора. Появились осложнения. Наверняка вы слышали, что один из моих людей убит.

— Насколько я понимаю, убит человек Драгумиса, а ваш человек как раз его и подстрелил.

— У Драгумиса нет своих людей. Только повара и управляющие. Телохранителей для него нахожу я. К сожалению, этот вернулся раньше, чем мои ребята убрались излома, поэтому и произошел несчастный случай.

— Я бы назвал это плохим планированием.

Каров пожал плечами:

— Всякое бывает. В любом случае это дополнительные расходы.

На самом деле Каррос ожидал чего-то подобного. На этот случай в кейсе, лежавшем у него на коленях, имелась лишняя сотня тысяч долларов. Наличными. Этот идиот потребовал наличные — по фильмам воровать учился, что ли? Как будто он все еще промышлял в разрушенной России, воруя машины и похищая чиновников. Сегодня у него день большой получки, и эта жадная свинья попытается выжать из этой сделки все до последнего пенни, может, даже откажется от нее и заставит Карроса приползти к нему на коленях. Конечно, этого нельзя допустить, но сдаваться без боя он тоже не собирался.

— Дополнительные расходы возникли по вашей собственной вине.

— Цена слишком низкая, — настаивал Каров уже без улыбки. Вот так, без затей. Выдвигай один аргумент, если он отвергнут, и выкладывай другой. Открыто, просто, грубо. В русском стиле.

— Тогда почему вы на нее согласились?

— Потому что я не знал, что вы предложили внучке Кесслера в три раза больше.

Дель Каррос вздохнул и перевел взгляд на своего сутулого светловолосого компаньона. Ян Ван Меер молчал. В отличие от двух суетливых спутников Карова так называемый художественный консультант Карроса — худощавый, в очках, на вид безобидный — был совершенно спокоен, казалось, ему очень скучно. Старый коллекционер оценил его поведение, однако засомневался, не лучше ли в данной ситуации все-таки поиграть мускулами.

— Полтора миллиона, — продолжал Каров. — Вы предложили ей эту цену. Мне было неприятно узнать, что с тех пор ваше мнение о ее стоимости так сильно упало.

Вот что получается, когда связываешься с такими, как Розенталь.

— Это была бы законная сделка, господин Каров. Без всяких осложнений. Кроме того, те самые издержки, которые вы понесли, возможно, ударят и по мне. Есть люди, которые захотят заполучить эту вещь. Мне придется принять меры предосторожности, возможно, дорогостоящие.

Ван Меер уже сообщил ему, что устранение Драгумиса будет стоить четверть миллиона евро. Неплохая цена, уверил он Карроса, потому что они были друзьями.

— Как вы помните, мы уже обсуждали эту проблему, — сказал Каров. — Вам будет приятно узнать, что я предпринял некоторые меры.

На самом деле как раз об этом-то Каррос ничего не хотел знать.

— Когда?

Каров взглянул на массивный серебряный «Ролекс» на своем толстом запястье.

— Да совсем недавно.

— Он пока еще в Греции?

— В Греции значительно лучше, — принялся объяснять русский. — У него там полно врагов. Все будет выглядеть абсолютно естественно.

Да, все было так, но если они и сейчас пустят пузыри и Драгумис заляжет на дно… Теперь уже ничего не исправишь. Главное сейчас — икона.

— Итак, — продолжал Каров, — вы можете просто добавить ту сумму, которую приготовили для сделки, к ранее оговоренной цене. Скажите, разве это не справедливо? После всех волнений, которые я испытал по вашей вине.

— Слишком рано говорить об успехе, пусть сначала с вами свяжутся ваши люди в Греции. На него уже было несколько неудачных покушений в прошлом. На самом деле я думаю, что вся эта затея была безрассудной. Надо было оставить это мне.

— Вы четко не сказали, собираетесь действовать или нет.

— Я просто проявил деликатность. — Чертов осел. — Чем меньше бы вы знали, тем было бы лучше.

— Я не настолько чувствителен, — усмехнулся Каров. — В важных вопросах мне нужна определенность. Грек, конечно, стар, но напакостить еще может. Он уже знает, что я кинул его, и постарается меня достать. Я вынужден был себя защищать, поэтому не собираюсь извиняться.

— Очень хорошо. — Дель Каррос откашлялся. В горле пересохло, он пожалел, что отказался от предложенной ему воды, но он как-то не доверял русскому гостеприимству. — Давайте закончим с этим.

— Превосходно. Ненавижу затягивать переговоры. Итак, учитывая понесенные потери, а также меры, принятые для нашей общей безопасности, цена — миллион долларов.

Значит, возьмет и меньше — можно поторговаться.

— Ян, что ты думаешь?

Ян резко выпрямился, как задремавший на лекции студент, к которому вдруг обратился преподаватель.

— Я не понимаю тех действий, которые вы в данный момент обсуждаете, — пробормотал он с легким голландским акцентом, превосходно изображая эксперта-искусствоведа, не желающего разбираться в не имеющих отношения к искусству обстоятельствах. — Однако абсолютно ясно, господин Каров, что вы предприняли их исходя из своих целей, против воли моего клиента. Поэтому это не может быть разумным обоснованием повышения цены. С вами была согласована сумма в полмиллиона долларов США, и должен сказать, что это весьма щедрое предложение.

Казалось, русский сейчас разорвет голландца на куски.

— Говорю вам, этого недостаточно.

— Более чем достаточно! — отрезал Ван Меер. — Даже слишком много.

— Послушайте меня, — тихо сказал дель Каррос, и в комнате воцарилась тишина. — Вам следует понять, господин Каров, что основой сделки является вовсе не рыночная цена. Мой интерес вызван причинами личного характера, а они не могут быть переведены в деньги. Если я не куплю эту работу, вы сможете выручить за нее лишь часть той цены, которую предлагаю я. Учитывая то, каким образом икона оказалась у вас, вполне возможно, вам вообще не удастся ее продать.

— Каким образом икона оказалась у меня! Да вы только послушайте, что вы говорите! Вы причина того, что она оказалась у меня. Я украл ее для вас; вы не сможете выпутаться из этой сделки.

— Вы украли ее по приказу Драгумиса.

— И кинул его, продав ее вам. У нас с вами договоренность.

— Которую вы пытаетесь нарушить, повышая цену. Понимаю, вы бизнесмен. Очень хорошо. В этом кейсе шестьсот тысяч долларов. На сто тысяч больше, чем мы с вами договаривались. Ян будет против, но я готов заплатить вам эти деньги, чтобы окупить ваши расходы. Только эту сумму — не больше. Если я уйду отсюда без иконы, вы меня никогда не увидите. Это мое последнее слово, господин Каров.

Русский несколько раз пытался заговорить, беспокойно ерзая в кресле и поскрипывая своим кожаным пальто. Подсчитывает. Наверняка думает, что может забрать деньги и оставить икону себе. Подумаешь, всего-то придется избавиться от двух человек. Дель Каррос знал, что если тот решится на что-нибудь подобное, то избавляться придется от троих, причем все они будут русскими. Вряд ли Каров понимал, насколько опасен Ван Меер. Однако еще раньше дель Каррос намекал русскому на возможность совместной работы в будущем: новые рынки в Южной Америке, наркотики, изумруды, сокровища инков. Все это, конечно, ерунда, но Каров этого не знал, а ему явно была больше по душе роль бизнесмена, чем вора. Наконец его большие водянистые глаза уперлись в кейс; на лице появилось подобие улыбки.

— Ну кто скажет, что Василий Каров не здравомыслящий человек? Я принимаю ваше предложение. А вы, — кинул он Ван Мееру, — поучитесь у своего шефа. Вот как ведут дела разумные люди. Компромисс. Антон, неси коньяк.

— Икона, — вмешался Ян, явно наслаждавшийся ролью плохого мальчика. Может, он недоволен, что все закончилось, а у него не было возможности проявить свои особые таланты? Да нет, он слишком умен для этого. — Мы еще не видели икону.

— Антон. — Каров махнул рукой. И бородатый, не дойдя до бара, подошел к мольберту и бесцеремонно стянул закрывавшую икону материю.

Позолота, слегка поблекшая, но все еще сверкающая. Полный изящества овал головы Девы, повернутый вполоборота. Большие выразительные глаза, рот с опущенными уголками губ. Мария печальная. Глубокий синий цвет ее плаща казался почти черным, местами с прозеленью — печать времени или следствие механического повреждения. Сложенные в молитве неестественно длинные пальцы одновременно указывают за границы рамы — туда, где должна висеть икона с изображением Христа. Традиционная Агиасоритисса. Профессиональная работа; может быть, не шедевр, но написана с чувством. В исключительно хорошем состоянии. В комнате наступила тишина.

— Красивая, — выдохнул Каров.

— Да, — согласился дель Каррос. Разочарование в его голосе не оставило места ярости. — Это не та работа.

Казалось, русский не понял его.

— О чем вы?

— Отмените акцию с Драгумисом.

— Да о чем, черт возьми, идет речь?

— Да вы посмотрите на нее, — ответил Каров. Хотя с таким же успехом можно было попросить взглянуть на икону собаку. Для этого идиота икона и есть икона. Грек точно все рассчитал. — Все не то. Не тот стиль. Эта работа более поздняя — пятнадцатый или шестнадцатый век, наверное, русская. Нам же нужна икона восьмого века или даже старше. На ней значительные повреждения. Я же особо подчеркивал, что она повреждена.

— Вы предпочитаете, чтобы она была повреждена?

Это было невыносимо. Он был готов убить этого идиота, придушить, выдавить жизнь из этой жирной морды.

— Я предпочитаю, чтобы это была та икона, которая мне нужна. А это не та.

— Это была единственная икона на мольберте, — заговорил Антон. — Накануне он показывал ее своему крестнику. И она находилась именно там, откуда он велел ее забрать.

— Значит, он ее подменил. А ты видел ее до того, как забрал?

— Нет, она была заперта у него в кабинете.

— А зачем ему было ее подменять? — спросил Каров.

— Потому что он знал, что вы его предадите, — ответил Каррос. Ему все стало ясно. Драгумис понимал, что просто украсть икону у самого себя будет недостаточно. Русские будут знать, что она у него, да и остальные догадаются, поэтому ему нужен был еще один финт. Пусть русские украдут не ту икону. Если она останется у Карова, тот ни за что не догадается о подмене. Если он продаст ее, покупатель скорее всего не будет знаком с оригиналом. Дель Каррос знал, что большинство людей, даже коллекционеров, испытывают затруднения с определением времени написания православных икон. В любом случае оригинал просто исчезнет, и тогда никто не сможет заметить подмену. Это был хитрый план. Единственным слабым местом в нем было то, чего грек никак не мог ожидать: покупатель очень хорошо знаком с настоящей иконой. Но Драгумису удалось выиграть время, и кто знает, где она теперь?

— Остановите акцию.

— Но почему? Да черт с ним, с этим греком, я его за яйца подвешу.

— Если вы убьете его до того, как он укажет, где находится настоящая икона, мы можем потерять ее навсегда.

— А мне-то что до этого? Да наплевать мне на вашу икону. Если то, что вы сказали, — правда, я хочу, чтобы этот негодяй сдох. Кроме того, уже слишком поздно.

Старик вдруг почувствовал, как все его восемьдесят шесть лет навалились на него невыносимой тяжестью. Когда эта погоня только начиналась, он был молодым и сильным; но все слишком затянулось, и теперь он чувствовал усталость. Он достиг многого, так зачем еще продолжать эту борьбу, в которой он не может победить? Потому, что душа его не хотела знать ничего другого. Однажды овладев ею, икона продолжала жить в нем, без нее он чувствовал себя так, словно у него отняли часть тела. Вот уже больше пятидесяти лет. У него не было выбора. Хорошо, что он чувствует эту усталость. За ней можно спрятать свое отчаяние.

— Что мне нужно сделать, чтобы убедить вас?

Каров не спускал с него пристального взгляда, пытаясь определить, было ли это угрозой или удачной возможностью. Ван Меер тоже был настороже. Они не обговаривали возможность такого развития событий и теперь играли на новом поле. Голландец почувствовал прилив энергии.

— Вы могли бы отдать мне этот кейс, — ответил русский после долгой паузы. Ян только ухмыльнулся в ответ на эти слова.

— Думаю, что нет, — возразил дель Каррос.

— Вы мне кое-что должны за все мое беспокойство, черт возьми.

— Я ничего вам не должен. Драгумис просто играл с вами. Вы бы никогда не смогли достать то, что мне нужно. Но я все-таки хотел бы продолжить наше сотрудничество.

— Что вы предлагаете?

Русский, конечно, осел, но ему надо кинуть кость, иначе все кончится очень плохо. Надо уговорить его остановить акцию.

— Это не та икона, которую я хотел получить, — задумчиво произнес дель Каррос. — Но это неплохая работа, а я хочу быть щедрым. Я даю вам за нее сто тысяч.

— Это даже не покроет моих расходов.

— Еще пятьдесят, когда я узнаю, что Драгумис в безопасности. Еще сто, если вы привезете его ко мне живым.

Каров немного успокоился. Не сводя глаз с дель Карроса, он достал из кармана пиджака сотовый телефон.

— О цене поговорим, когда я привезу его живым. Покажите деньги.

— Сначала звонок. Время дорого.

17

Мэтью не спал почти всю ночь, и только под утро ему удалось на несколько часов забыться в беспокойном сне. Перед его мысленным взором проплывало множество видений: темный город, другой Нью-Йорк, Нью-Йорк его снов — узкие, плохо освещенные улицы, неожиданные повороты, опасности, подстерегающие его за каждым углом. Он знал это место; он бывал в этих доках, парках и аллеях сотни раз — всегда преследуемый, всегда в поиске безопасного прохода, пути к дому. Этой ночью преследователем был он. Он шел за Святой Девой по темным проходам, бесстрашно сворачивал за предательские углы, где его поджидала опасность, он боялся только одного — потерять ее. Разум шептал, что икону кто-то унес, но он видел только сам образ, напоминавший скорее Мону Лизу, чем греческую святую, с улыбкой взирающую на его отчаяние, когда она исчезала в проходах, ускользала на лестнице, сливалась с тенью. И наконец остались только глаза, проникающие в него через окружавшую его темноту. Они были так близко — протяни руку и коснешься, — но он не мог дотронуться до нее и никогда не сможет.

И через несколько часов его все еще не покидало какое-то смутное беспокойство. Он бродил по огромной церкви Святого Деметриоса как привидение, не чувствуя единения с окружающими его людьми. Он скорбел по Богоматери, тогда как они — по Сыну, ожидая его воскрешения. Огромные канделябры освещали церковь. Золотой фон задней стены, покрытой изображениями святых и ангелов, слепил глаза, резко контрастируя с холодным бело-серым камнем и мрамором колоннады. Мэтью зашел в часовню Эфтимиуса, украшенную изображениями святых с красными нимбами над головами и похожими на привидения фигурами в накинутых на головы капюшонах. Время не пощадило фрески, но их поблекшие от времени краски создавали ощущение тайны, которое ему сейчас было необходимо. Он пробыл в часовне довольно долго. Холод прогнал остатки сна, заставляя кровь быстрее бежать по жилам и призывая мускулы и разум к работе. До встречи с Фотисом оставалось около часа, но он хотел понаблюдать за происходящим. Кто знает, какие сюрпризы приготовил ему старик на сегодня?..

В главной части здания церкви началась служба, последняя из нескончаемой череды служб Страстной недели. Воспользовавшись боковым проходом, Мэтью подошел к гробнице святого. Она только называлась гробницей, на самом деле тела там не было. Считалось, что его похитили крестоносцы. Часть останков были привезены из Италии двадцать лет назад, и теперь они покоились в реликварии, расположенном в нефе. Так называемая гробница представляла собой пустой мраморный гроб с установленной на верхней части иконой. Он не знал, почему его всегда тянуло сюда — может, потому что помещение было таким спокойным, в нем ничто не мешало погрузиться в раздумья. Эта часть была более древней, чем самая ранняя христианская постройка. В свое время она была частью римских терм. То, что останки покоились здесь около девятисот лет, придавало помещению особую торжественность, которой не ощущалось в главной части здания, реконструированного в 1920-х годах после пожара. Мэтью подумал, что Деметриосу вряд ли понравилось бы его новое обиталище; скорее всего он бы предпочел остаться в умиротворяющей обстановке первого места своего захоронения.

Он присел на корточки у мраморного гроба. Ему не хотелось вставать коленями на холодный пол — эта поза просящего милости человека была ему не по душе. Для него молитва никогда не была преднамеренным актом, самоуничижением. Прикрыв глаза, он вспомнил свои детские впечатления от базилики. Тогда она казалась ему необъятной, да и его дед, Papou, показывавший ему церковь, был таким высоким, как бог. Рассказ о каждом святом сопровождался скептической улыбкой. Андреас не был религиозен, но он хотел, чтобы Мэтью понимал ту культуру, в которой он вырос. Восторг, с которым он рассказывал о кропотливом процессе подбора тысяч крошечных пластинок для создания мозаики, или о том, как художником достигался определенный цвет краски, или о технике искажения перспективы, используемой для того, чтобы изображения на куполе собора выглядели естественно, — этот восторг завораживал мальчика. Мэтью потребовались годы, чтобы понять половину из того, что рассказывал ему дед. Но семя, брошенное в ранней молодости, проросло вечным удивлением и очарованностью этим искусством.

И все-таки что-то было не так. Он помнил, с каким эмоциональным напряжением рассматривал эти изображения двадцать лет назад. Сейчас этого не было: что-то в нем изменилось. Почему? Когда? Может быть, когда заболел отец? С тех пор многое ушло из его жизни: его интерес к работе, его отношения с Робин, его вера в старика, который дал ему так много. Нет, наверное, неправильно связывать это с болезнью отца: ведь с тех пор в его жизнь вошли две всепоглощающие страсти — Ана и эта проклятая икона. Сидя на корточках в холоде часовни, Мэтью думал о том, что скорее всего эти две страсти вытеснили из него все остальные чувства; он стал одержим ими, и его душевная боль объясняется тем, что он разлучен с обеими. Он не знал, где находится икона; он не мог без нее вернуться к Ане. Шансы найти икону были весьма слабыми. Приоткрыв глаза, чтобы удостовериться, что он один, он стал негромко произносить какие-то слова на греческом языке. Возможно, это были слова молитвы… Молитвы святому, Сыну, Богоматери — тому, кто там сейчас его слышал. Пусть отыщется икона; пусть она вернется на свое законное место, где бы оно ни было. Пусть взволнованные души, включая его собственную, обретут покой. Он молился на греческом языке, как другие молятся на латинском, — видимо, язык придавал словам особую тайну и силу, создавал ощущение ритуала, устранявшего из молитвы личностное начало. Используя эти возвышенные слова, человек вступал в вечно бегущие воды святости, и они покрывали его.

Через несколько минут он встал, поднялся по стертым мраморным ступеням и через притвор вышел в прохладные сумерки. Фасад церкви был окутан тенью, но лучи заката окрасили квадратную башню звонницы в оранжевый цвет, сделав ярче красную черепицу крыши и высветив крест.

До него доносилось пение священника. Прихожан пока было мало, видимо, они устали после эмоционального напряжения двух предыдущих дней. В четверг гипсовое изображение Христа распяли. В пятницу его сняли с креста и, обернув в материю, трижды пронесли по церкви под гул приветствий и всхлипывания пожилых женщин. Сегодня вечером прихожане будут по двое, по трое тянуться до полуночи, пока широкая площадь перед церковью не заполнится народом. «Прииди во свет», — и в каждой руке загорится свеча. «Христос воскрес», — провозгласит священник, и толпа отзовется, повторяя его слова. Будоражащее действо. Мэтью никогда не любил эту массовую истерию во время пасхальной службы. Однако когда он все-таки приходил в церковь в это время, его затягивало: он ощущал единение с этим ослепленным, страстным сообществом. Разум на несколько часов отключался, уступая место вере и братским чувствам.

Конечно, после этого все спешили по домам или в ресторан, чтобы как следует наесться. Но это тоже было вполне понятно: праздник после скорби, еда и питье как материальные символы воскрешения. В Нью-Йорке он редко участвовал в этом ритуале от начала и до конца, но сегодня ему хотелось почувствовать себя частью этого праздника, ему хотелось, чтобы дома его ждал празднично убранный стол со свечами, друзья. Он желал этого, как может желать только человек, убежденный в своей отчужденности от людского сообщества. Засунув руки в карманы, он, как часовой, наблюдал за входом в церковь, готовый проклясть свою семью, ругая своих родных за их вероломство, высокомерие, рассудочность, за холодный, аналитический взгляд на мир. Он проклинал себя за то, что был достойным продолжателем своего рода, а не самим собой — не тем живым, импульсивным, увлеченным человеком, каким хотел быть. Но проклятие застыло на языке. Сейчас нужны были действия, а не слова. Нельзя было забывать, зачем он здесь находится.

Мэтью заметил этого выделявшегося из толпы человека в длинном пальто, шагающего быстрой, собранной походкой, еще до того, как тот приблизился к нему. Седеющие волосы, квадратное лицо, улыбка, с которой обычно обращаются к друзьям.

— Мэтью. Вы ведь Мэтью?

— Кто вы?

— Меня прислал ваш крестный. — Человек протянул руку. — Можете называть меня Ристо.

— Прислал зачем?

Он не пожал протянутую ему руку, и Ристо медленно убрал свою. Улыбка сползла с его лица.

— Привезти вас к нему домой. Он слишком плохо себя чувствует, чтобы участвовать в церемонии, но ему необходимо ваше общество.

— Почему он не позвонил мне?

— Он до последней минуты надеялся, что придет в церковь, но не получилось. Вас не должно это удивлять — вы же видели, в каком он состоянии.

— А вы ему кто?

— Просто друг.

— Понятно. Давайте позвоним Фотису и обсудим это по телефону.

— Возможно, он недостаточно хорошо себя чувствует для этого.

— Он так болен, что не может говорить по телефону?

— Конечно, мы может попробовать это сделать. — Обернувшись, Ристо с каким-то испугом посмотрел поверх площади, и Мэтью перевел взгляд туда же. В этот момент сильная рука незнакомца сжала его плечо, и что-то с силой уперлось ему в ребра. — Пожалуйста, не волнуйтесь. Машина вон там.

— Какого черта?! — выругался Мэтью по-английски.

— Идите. Вам ничто не угрожает, но вы должны пройти в машину.

На самом деле они уже и так шли. Ристо проталкивался по направлению к широкой лестнице, ведущей к улице. Мэтью стал спускаться по ней, чтобы Ристо не пришлось его волочить. Он старался глубоко дышать, чтобы успокоиться. Опять события закрутились как в водовороте. Нужно четко думать, действовать быстро, ни в коем случае не садиться в машину. Когда Ристо на мгновение отвлекся, осматривая улицу, Мэтью быстро глянул вниз: жесткий предмет, уставленный ему в ребра, оказался огромной свечой.

Дойдя до мостовой, они направились к припаркованной неподалеку небольшой синей машине, в которой находился водитель. Мэтью сделал вид, что споткнулся, и, когда Ристо потянул его вверх, двинул того локтем в солнечное сплетение. Почувствовав локтем кость, он понял, что промахнулся, но Ристо охнул, и его хватка ослабла. Мэтью вырвался и, обернувшись, стукнул его кулаком, попав в голову, затем повернулся, чтобы бежать, но почувствовал, как его схватили за воротник. За этим последовал сильнейший удар, пронзивший болью спину и почки. Мэтью начал оседать на колени, но в этот момент Ристо опять ухватил его за плечи и втащил на заднее сиденье машины.

Лицо Мэтью было прижато к виниловой обшивке сиденья, и он не мог понять, почему вслед за этим раздался крик и Ристо придавил его всей тяжестью своего тела, выдавив из легких почти весь воздух. Чей-то голос отдал резкие, отрывистые указания; машина тронулась с места. Затем наступила тишина — слышалось только чье-то дыхание. Убедившись, что Ристо уже не прижимает его своим телом, Мэтью сел, оглушенный и ослепленный; кровь стучала в висках. К нему плотно прижимался Ристо; его голова упиралась в спинку переднего сиденья. По другую сторону от Ристо сидел Сотир Пластирис, приставив небольшой пистолет к правому виску Ристо. На переднем сиденье Мэтью увидел еще одного человека — тот приставил пистолет побольше к голове водителя. Машина неслась по пустынной улице.

— Мэтью, ты в порядке? — спросил Сотир. В его голосе слышалась необычная смесь искренней заботы и яростной настойчивости, которая встречается у греков.

— Да, — ответил Мэтью. Звук с трудом вырвался из его горла, и он побоялся, что потеряет голос, если произнесет еще хоть слово.

— Здесь, — сказал Сотир, обращаясь к человеку на переднем сиденье, и тот приказал водителю сворачивать налево, что последний послушно и сделал. Машина въехала в узкий, вымощенный булыжником переулок и резко сбросила скорость. Они попали в лабиринт узких улочек. Сделав еще несколько поворотов, машина остановилась. Теперь, когда двигатель был выключен, наступила оглушающая тишина. Чувства Мэтью, видимо, отключившиеся от страха, теперь, наоборот, обрели почти нестерпимую остроту. Он различал запах каждого человека, ощущал каждое движение в машине, покашливание, короткие выдохи. Водителем был молодой парень, испуганный до смерти; за его воротник стекали капли пота. Сидевший рядом с ним красивый молодой человек имел скучающий вид, черные вьющиеся волосы и немного походил на Сотира. Наверное, один из его племянников. Скорее всего они незаметно для Мэтью наблюдали за ним — может быть, весь день. В этом чувствовалась рука Андреаса, но Мэтью не был на него за это в обиде.

Пошарив за пазухой у Ристо, Сотир извлек небольшой пистолет и положил его в свой пиджак.

— Кто? — тихо спросил он. Ответа не последовало, и он сильно, до крови ударил Ристо по голове пистолетом. Мэтью инстинктивно отвел глаза. — Кто? — повторил Сотир.

— Ливанос, — ответил Ристо.

— Таки Ливанос? — спросил Мэтью, внезапно обретя голос.

— Да.

— Племянник Фотиса, — объяснил Мэтью Сотиру. Тот кивнул.

— И что ты хотел от парня?

— Просто привезти его в дом, — ответил Ристо.

— Для этого тебе нужна пушка?

— Она у меня всегда с собой.

— И тебе необходимо было бить его и заталкивать в машину только для того, чтобы привезти домой?

— Они сказали, что он может оказать сопротивление, и приказали доставить его в любом случае.

— Зачем?

— Откуда я знаю?

Сотир снова ударил Ристо; Мэтью хотел было запротестовать, но промолчал.

— Где Ливанос?

— Ушел. Думаю, в горы. Со стариком.

— И что должно было произойти в доме?

— Мы должны были продержать его там день-два. Я не знаю зачем, они мне не сказали. — Ристо сжался, ожидая удара.

— И все? — спросил Мэтью. — После этого вы должны были меня отпустить?

— Да, — ответил Ристо, и Мэтью ему поверил. Просто Фотису нужно было время, чтобы исчезнуть. Видимо, Сотир тоже ему поверил, потому что на этот раз не стал его бить.

— Парень под защитой. Не подходите к нему. И скажите об этом Ливаносу.

— Не собираюсь больше разговаривать с этим ублюдком, — вздохнул Ристо. Мэтью, Сотир и его племянник медленно и осторожно вышли из машины, но испуганные парни явно не собирались этому препятствовать. Раскрыв огромный нож, племянник проколол одну из шин — просто так, на всякий случай. Затем они узкими улочками прошли к машине Пластириса. Ноги едва держали Мэтью. Два пальца на правой руке опухли, нижняя часть спины сильно болела. Еще несколько дней во рту будет ощущаться вкус страха, и все-таки он был рад, что отделался сравнительно легко. Глупо с его стороны было не понимать, что игра зашла слишком далеко и в одиночку ему уже не справиться. Племянник ободряюще улыбнулся Мэтью:

— Ловко ты притворился, что падаешь. Только в следующий раз бей в пах, а не в грудь.

— Буду знать.

— Сейчас позвоним твоему дедушке, — сказал Сотир. — Он беспокоится.

— Спасибо, что вы присматриваете за мной.

Прастирис только махнул рукой.

— Мы, конечно, немного опоздали, но хорошо, что вообще там оказались. Ты знаешь, где твой крестный?

— Нет. Пока, во всяком случае. Но догадываюсь, где он может быть.

Когда они ехали по крутой дороге, взбиравшейся к Вери, Фотису показалось, что их преследуют. Таки засмеялся: «Здесь не Америка, дядя. Здесь всего одна дорога». Да, действительно, всего одна дорога, узкая и извилистая, вела в горы — сердце Македонии. И все-таки его беспокоил этот белый «пежо» с почти неразличимым номером и то, что он держал постоянную дистанцию, даже когда Фотис попросил Таки ехать медленнее. Греки не водят машину так осторожно.

Он заставил Таки остановить их черный «меркьюри» у своей любимой часовни, сначала удостоверившись, что две другие машины припарковались возле продуктового ларька у большого изгиба дороги, за которым земля обрывалась и виднелись коричневатые холмы, покрытые темными пятнами растительности. Горячий воздух, бесплодная почва — как в Ливане. Совсем не похоже на зеленые холмы Эпироса. Кремовато-белая в лучах заходящего солнца, церковь возвышалась над местностью. Сразу за ней вырастал каменистый утес. «Пежо» тоже остановился. Водитель купил себе souvlaki и пиво, сопровождавший его пожилой человек остался в машине. Водитель медленно ел, прохаживаясь от края утеса к машине и обратно и даже не глядя в сторону Фотиса.

Змей, казалось, тоже не обращал на него внимания, хотя прекрасно все видел боковым зрением. Десять минут он рассматривал маленькую церквушку, в тот момент закрытую, спрятавшись от солнца в небольшом вестибюле, в то время как Таки, подобно пантере, мерил шагами пространство перед ней, то и дело поглядывая на часы. В темноте дорога станет опасной, но сейчас Фотис думал об опасностях другого рода. Наконец водитель «пежо» залез в машину, и она быстро скрылась из виду. Да, скорее всего это простая случайность, но Фотис заставил Таки выждать еще десять минут.

Расставив ноги, чтобы не терять равновесия на резких поворотах, Фотис сидел на заднем сиденье, просматривая свои документы. Три паспорта: греческий, турецкий, американский. Он уже много лет не ездил по фальшивому паспорту; может быть, не придется и на этот раз. Он мог бы уже несколько часов находиться на борту самолета, вылетающего из Афин или Салоников, вместо того чтобы трястись по этим горам. Но слишком велики были шансы попасть в лапы нетерпеливых следователей в Нью-Йорке или их местных партнеров в Греции. Можно было бы пройти по фальшивому паспорту, но его фотография была внесена в базу данных всех служб безопасности по обе стороны океана, и если его поймают с фальшивым паспортом, это сразу породит массу проблем. Греки особенно порадуются такому хорошему поводу прижать его. Фотис вздохнул и только покачал головой, представив себе широкую сеть, закинутую для того, чтобы поймать одного старого уставшего вора. Да нет, это маловероятно. Греки слишком беспечны, а у американцев есть дела поважнее. Однако его осторожность уже не раз спасала его, и он не видел причин отказываться от своих привычек на склоне лет.

Солнце уже заходило, и он пожалел, что решил задержаться. Теперь Таки придется вести машину в сумерках по извилистой горной дороге, ведущей в долину Козани. С маленького аэродрома неподалеку от Козани Фотис на небольшом самолете вылетит в Черногорию или сразу в Бриндизи, в Италию, — по усмотрению капитана Геракла, друга Таки. А затем — регулярным рейсом из Рима, используя какую-нибудь малоизвестную авиакомпанию, под видом турецкого бизнесмена. На этом фокус завершится. Сейчас главное — добраться до Рима. Придется довериться бравому капитану Гераклу, который, по всей видимости, выше сержанта не поднялся. Геракл! Очень красиво. Эти бедные парни, которым сейчас по сорок — пятьдесят лет, с их секретными шифрами, братствами, героическим военным прошлым, — как они скучали по старым добрым временам! По тем временам, когда их тяга к разбою оправдывалась патриотизмом: борьба против турецкого господства, против немецкой оккупации и даже против коммунистов. А теперь вместо этого они занимались операциями на черном рынке, контрабандой товаров и людей, подкупом чиновников, хранением оружия — зачем? Разве что на Кипре чуть было не началась война, когда эти идиоты полковники оказались совершенно неспособными действовать. И как Фотис мог связаться с этой группой, сейчас он уже не в состоянии был понять. Это стоило ему родины. Здесь Андреас оказался умнее его.

Из задумчивости его вывела нарастающая скорость «меркьюри», опасная на таких поворотах. Он заметил напряжение Таки, постоянно поглядывавшего в зеркало заднего вида.

— Что? — спросил Фотис, оборачиваясь.

— Мотоцикл. Догоняет нас.

Теперь старик услышал звук мотора — глубокий, нараставший гул — и успел заметить мотоцикл, который исчез из зоны видимости на повороте. Потом дорога вытянулась, перейдя в столь редкий здесь прямой участок, и они внезапно оказались прямо у окна с той стороны, где сидел Фотис, — два человека в шлемах, прижавшиеся друг к другу на огромном мотоцикле. Тот, что сидел сзади, на что-то указывал.

Двери «меркьюри» были защищены стальными пластинами — за это стоило поблагодарить Таки. Найти пуленепробиваемое стекло было сложно, а затемненные окна, наоборот, только привлекли бы внимание. Поэтому Фотиса было хорошо видно снаружи. Инстинкт подсказывал ему отодвинуться от окна в противоположную сторону, но его все равно было бы хорошо видно. Вместо этого Фотис, наоборот, придвинулся ближе к окну и сполз вниз, прижимаясь к двери.

Боковые стекла, насквозь прошитые выстрелами, взорвались одновременно. Машина яростно дергалась, когда Таки пригибался, уклоняясь от пуль. Дождь осколков посыпался на пальто и шляпу Фотиса. Крупный калибр, наверное, сорок пятый. Мотоцикл. Что это было? Группа «Семнадцатое ноября», политическое устранение? Это было вполне в их стиле, но Фотис находился далеко от Афин.

Мотоцикл вырвался вперед, чтобы не оказаться зажатым на повороте, и Фотис потерял его из виду. Он лишь представлял, как поворачивается пассажир мотоцикла, готовясь к очередному выстрелу. Он слышал, что Таки возится с бардачком, бормоча проклятия. По салону гулял ветер. Фотис был спокоен. Успеет испугаться, если жив останется, сейчас же нужно спокойствие.

— Таки! — Он пытался кричать как можно сильнее, но его скрюченное положение не позволяло расправиться легким. — Тормози! Пусть они разворачиваются и едут на нас. — У Таки была бы прекрасная позиция для стрельбы, и его прикрывала бы стальная дверь. Если, конечно, этому идиоту удастся открыть бардачок.

Ветер унес его слова, и Таки, наоборот, увеличил скорость. Он пытался догнать их, но это было неправильно. Фотис пытался снова сесть на сиденье; спереди доносились выстрелы. Один, два, три. Раздался треск, и лобовое стекло побелело от трещин. Голова Таки откинулась назад, капли крови брызнули в разные стороны.

Фотис схватился за подголовник переднего сиденья и, пока машина медленно сбрасывала скорость, протиснулся между передними сиденьями. Ничего не видя, он повернул руль вправо, к склону горы, подальше от стофутовой пропасти, на дне которой были разбросаны камни и ржавеющие остовы машин — результат небрежности их водителей. Надо выбирать меньшее из двух зол. Небольшой подъем замедлил движение машины, и она, съехав с дороги, нырнула в неглубокий кювет и, тут же из него вынырнув, уперлась в гору. По крыше забарабанила мелкие камни и осколки породы. Двигатель заглох.

Очнувшись, Фотис увидел над собой забрызганный кровью потолок машины. Его тело находилось под приборным щитком, ноги — на заднем сиденье. Он не помнил, как оказался в таком положении. Левая половина головы гудела, в ушах стоял звон, как после сильного удара. Левой руки он не чувствовал, но правая, похоже, действовала. Ноги двигались, но в них ощущалась боль — в ногах или, Господи помилуй, в бедрах. Собственно, это не имело значения, поскольку он был уверен, что через пару секунд его пристрелят. Огромное тело Таки лежало на руле; Фотис почувствовал запах крови и резкую вонь, которая исходит от сильно испуганного человека.

Странно, но пока ничего не случилось. Прошла целая минута, прежде чем он услышал шум приближающейся машины. Может быть, случайно проезжавший мимо автомобиль спугнул убийц? Обычно этим подонкам не так уж много платили, чтобы они убивали еще и случайных свидетелей. Затем он вспомнил про «пежо». Голоса приближались, громкие и нервные. Фотис почти физически ощутил их волнение. Несмотря на поздний час, в любую минуту кто-нибудь мог проехать мимо. Неспортивно было с его стороны заехать на скалу и тем самым усложнить им работу. Они встали вокруг «меркьюри» так, словно боялись, что машина их укусит. Они ничего не могли увидеть сквозь покрытые трещинами окна, а подобраться к пассажирской двери им мешала скала. Фотис дотянулся до бардачка и нажал на крышку. Выскочивший оттуда девятимиллиметровый пистолет ударил его по голове. Выругавшись, Фотис схватил оружие и почувствовал бегущую по жилам волну адреналина, разбуженную надеждой. Еще несколько мгновений назад он был готов сдаться. А что в этом удивительного? Почему он должен так яростно сражаться за эту жалкую, висящую на волоске жизнь? Но сейчас вопрос так уже не стоял. Его левая рука была зажата, поэтому он не мог проверить, заряжен ли пистолет; придется полагаться на удачу.

Кто-то потянул за ручку водительской двери и наполовину приоткрыл ее. Фотис не мог всего видеть, но чувствовал, что этот человек ощупывал тело Таки, одновременно поглядывая на его распростертую на полу фигуру.

— Мертвый? — спросил голос где-то рядом.

— Почти, — ответил другой голос, помоложе, прозвучавший из глубины салона. Голос был напряженным, видимо, его обладатель с трудом сдерживал волнение: наверняка никогда не видел пулевого ранения в голову. — И что теперь мы ему скажем?

— А второй?

— Я не вижу, он на полу. Здесь везде кровь. Боже мой, какой кошмар!

— Вытащи водителя. — Человек постарше уже находился на расстоянии вытянутой руки.

— Его заклинило.

— Отойди-ка, я сам сделаю. Заходи сзади и перелезь через сиденье.

Теперь человек постарше пытался вытащить грузное тело Таки, а молодой — открыть заднюю дверь. Фотис повернулся и понял, что снова чувствует левую руку. Как раз в тот момент, когда тело Таки вытащили на дорогу, а молодой открыл заднюю дверь, Фотис успел взобраться на заднее сиденье. Точно, водитель «пежо». Теперь он увидел Фотиса, скрючившегося в необычной позе. Змей согнулся над пистолетом, делая вид, будто обеими руками держится за ребра, и издал жалобный стон, правда, лишь наполовину притворный.

— Он жив! — закричал молодой, наклоняясь между сиденьями.

Ближе. Вот сейчас. Фотис изо всех сил стукнул молодого пистолетом, нанеся ему зубодробительный удар в нижнюю челюсть. Тот, дернувшись, упал на заднее сиденье, а Фотис переключился на водительскую дверь.

Старший, черноусый, с глубоко сидящими глазами, в темном костюме, потянулся за пазуху пиджака.

— Не сметь! — приказал Фотис, наведя на него девятимиллиметровый ствол. Если бы они попытались сразу же его убить, он застрелил бы обоих тотчас же. Это могли быть представители спецслужб, люди Андреаса — да кто угодно. Этот урод слишком долго вытаскивал из заплечной кобуры свою пушку сорок пятого калибра и прицеливался. Фотис выстрелил дважды и в третий раз, когда тот уже упал. Все выстрелы попали в цель. Их звук оказался не таким оглушительным, как он ожидал. Хорошая штука: свободный курок, почти никакой отдачи. Он не стрелял много лет, ему казалось, что это уже не для него. Усатый тяжело скатился в кювет и затих. Машина наполнилась запахом кордита.

Фотис переключил внимание на водителя. Тот сидел на заднем сиденье, одной рукой держась за окровавленный подбородок, а другую выставив перед собой, как щит. Он торопливо заговорил:

— Подождите, это ошибка. Мы пытались их остановить.

— Кто вас послал?

— Я работаю на него, — махнул он рукой в сторону усатого.

Откинувшись на мягкую кожу, Фотис протянул руку между сидений и приставил пистолет к колену парня. Тот вздрогнул и отодвинул колено.

— Не дергайся, — спокойно сказал Фотис. — Сначала одно колено, потом другое, а потом я тебя убью. Я даже вопросов задавать не буду, поэтому отвечай на этот. Кто вас послал?

— Я не знаю. — Водитель трясся от страха, но Фотиса это не волновало. Он уже не испытывал, как когда-то, удовольствия от этого зрелища. — Я только слышал кое-что случайно. Кто-то из Нью-Йорка, русский. Я не знаю его имени. Я даже и вашего имени не знаю.

— Так ты, парень, ничего не знаешь, не так ли?

— Да, так.

Это могло быть и правдой. В любом случае информации было достаточно. Конечно, он знал, что Каров может попытаться его достать. Он просто не думал, что это случится так быстро, да еще здесь, в Греции.

— А почему ты сказал, что это ошибка?

— Да этот русский, или кто он там, полчаса назад велел все отменить. Мы не смогли связаться с другими вовремя.

— Эти, на мотоцикле, где они?

— Они должны были сделать так, чтобы их кто-нибудь увидел, а потом исчезнуть.

— Чтобы это выглядело как политическое убийство, совершенное группой «Семнадцатое ноября»?

— Я не знаю. Думаю, что так. Да, конечно, именно так.

Раньше он бросил бы все и стал искать этих людей, чтобы расправиться с ними. Но не сейчас. Пока придется это отложить, может быть, навсегда. Он еще даже не знает, удалось ли ему сейчас избежать опасности. Насколько серьезны его ушибы? Как быть с этим парнем? Сможет ли он сам вести «пежо», или ему понадобится этот подонок?

— Где твое оружие?

— У меня его нет. Я просто водитель. Я просто должен был ехать за вами. — Парня трясло так, что зубы стучали. Наверняка напуган до смерти. Фотис видел, как люди более старшего возраста в подобных ситуациях умирали от сердечного приступа. Красивая, чистая смерть, особенно при политических убийствах. У парня, наверное, еще слишком здоровое сердце для этого. А слишком сильный страх толкнет его на безрассудство.

— Мне следовало бы тебя убить. И я не колеблясь это сделаю, если ты будешь плохо себя вести. Но мне нужна твоя помощь. Мне нужно, чтобы ты кое-что передал человеку, который все это устроил. Ты понял?

— Да.

— Хорошо. Оставайся здесь.

Перелезая через водительское сиденье, а затем выбираясь наружу, в прохладные сумерки, Фотис неизбежно подставлял себя под удар. Но парень сидел смирно. Фотис медленно встал. Левую ногу прострелило болью, но она не подвернулась. Левая рука слушалась плохо. Над левым глазом надулась липкая шишка, но зрение почти не пострадало. Возможно, одно ребро сломано. Короче говоря, чудесное спасение. Может быть, и в больницу не придется обращаться. Он почувствовал прохладу свежего горного ветра и попытался сдержать подступающую тошноту.

Солнце уже скрылось за горами. На западе все еще виднелась яркая полоска, на востоке синий цвет, постепенно сгущаясь, переходил в фиолетовый. Капитан Геракл не будет ждать до бесконечности. Надо поторапливаться. Фотис заставил водителя завести покореженный «меркьюри». Двигатель завелся с четвертой попытки, жалобно кашляя и шипя. Без амортизаторов, со спущенными шинами, стуча и царапая дорогу, машина перекатилась к барьеру на другой стороне шоссе и остановилась. Затем Фотис заставил парня погрузить в нее тела: Таки за руль, усатого назад. Мерзкое занятие: руки и пиджак парня покрылись кровью и дорожной пылью. Он ополоснул руки водой из бутылки, а пиджак выбросил.

Нагнувшись, Фотис забрал бумажник усатого и надел ему на голову свою шляпу. Не желая расставаться с паспортом, он ограничился тем, что положил в карман промокшего от крови пиджака свою пачку турецких сигарет. Усы тоже могли ввести в заблуждение. Конечно, усатый был по меньшей мере лет на тридцать его моложе, но кто знает — может, после падения с высоты ста футов это будет уже не так заметно. Он должен воспользоваться любой, даже самой крохотной возможностью, лишь бы выиграть время.

Несколько секунд Фотис колебался: ведь Таки был еще жив, когда водитель его осматривал. Что, если он и сейчас жив? Единственный сын его беспокойной сестры. Фотису парень никогда особо не нравился, но все-таки мальчишка был предан ему, и сейчас Фотис ощущал глубокую, незнакомую ему печаль. Что-то вроде одиночества. Он знал, что это чувство, как и чувство страха, со временем обострится, но сейчас у него не было времени на эмоции. И без этого дел хватало. Если даже Таки и останется в живых, он будет неполноценным, никому не нужным человеком. Скорее всего он мертв. Фотис дал сигнал водителю.

Парень, схватившись за открытую дверь, чтобы удержать равновесие, наполовину просунулся в машину, включил зажигание, правой ногой нажал на педаль газа и развернулся на левой. «Меркьюри» тронулся с места, чуть прокатился вперед, а затем, покачнувшись на пыльном, разбитом крае дороги, нырнул вниз, словно игрушечная машинка. Окутанный облаком пыли, он скрылся из виду. Они услышали глухой стук, за которым последовал более громкий звук удара металла о камни далеко внизу. Фотис подошел к обрыву и посмотрел вниз. Он с трудом разобрал очертания покореженного, запачканного маслом днища машины, напоминавшей перевернутое насекомое. Дыма не было, бензобак не взорвался. И тут он увидел, что с запада к ним приближаются огни автомобиля.

Он сделал знак водителю, чтобы тот сел в «пежо», и сам забрался на заднее сиденье.

— Фары не включай. Тихонько езжай вперед, вон к той парковочной площадке.

Машина, следовавшая с запада, проехала мимо них, слегка замедлив ход у того места, где упал вниз «меркьюри», но не остановившись. Фотис ждал, и это ожидание чуть не убило его. Он вдруг почувствовал такую сильную боль во всем теле, что у него перехватило дыхание. Чувство смертельной усталости сковало мозг; он был уже не в состоянии ни о чем думать. Ему даже стало казаться, что ничего не случилось, что лохматая голова впереди принадлежит его племяннику и что Змей просто заснул. Ужасный, ужасный сон. Руки его задрожали, по щекам потекли слезы.

— Что теперь? — тихо спросил молодой человек. Старик тяжело вздохнул.

— Ты водитель. Вот и рули.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Эпирос, 1944 год.

Почва была плотная, слежавшаяся, кое-где сплошь покрытая камнями, поэтому Элиас не мог определить, проходил ли по тропинке кто-нибудь до него. Он миновал маленькую сожженную деревушку Николаос — десяток обгоревших каменных остовов. На одной стене кто-то из партизан-коммунистов написал крупными буквами: «Что сделал сегодня ты для победы, патриот?» У хорошо сохранившейся часовни Святой Марии тропинка обрывалась, но капитан обнаружил ее у противоположной стороны здания. Да, действительно, как и говорил Гиоргиос, это было воистину безлюдное место. Каменистый участок высоко в горах, не пригодный ни для земледелия, ни для выпаса коз. Только для Господа. Вера почему-то всегда искала именно такие места.

Часовня Святого Григория виднелась в ста ярдах выше на горе, хотя поначалу Элиас принял ее за огромный валун. Она была такого же цвета, как и окружавшие ее огромные камни. Стены и купол выцвели много лет назад, и ее выдавал только темный прямоугольник входа, к которому вела едва различимая тропинка. Деревьев вокруг не было, только пара огромных валунов — слабое прикрытие. Справа и слева склон резко обрывался. Единственным преимуществом капитана было то, что дверной проем освещался лучами только что взошедшего солнца, а маленькая лощина, в которой он скрывался, все еще оставалась в тени.

Злость и безрассудство, вызванное полной усталостью, толкали его вверх по склону. Он не пошел по тропинке, предпочитая пробираться по камням, отклоняясь вправо и влево, чтобы не попасть под прицел. Уже на полпути он услышал резкий щелчок, и в трех ярдах слева от него отскочил камешек. Элиас рванулся вперед, чтобы укрыться за большим валуном. Стрелявший здорово промахнулся. Либо Коста просто предупреждал его, либо что-то помешало ему как следует прицелиться — может, он был ранен? Элиас вытащил пистолет, откатился вправо, рискнул сползти немного по отвесному склону, а затем стал пробираться к увенчанной куполом часовне с более пологого места. Ему удалось подобраться к северо-восточному углу часовни без стрельбы. И что дальше? Он мог бы ворваться внутрь и открыть огонь, но тогда он не получит столь важных для него ответов на волновавшие его вопросы. Можно начать торговаться, но Коста никогда не поверит, что Элиас готов сохранить ему жизнь. Пистолетный выстрел был его единственным ответом на все вопросы. Внутри почувствовалось какое-то замешательство.

— Коста, положи пистолет. Я вхожу.

К удивлению капитана, до него донеслись два голоса. Они спорили, негромко, но настойчиво. Это был его единственный шанс. Три быстрых прыжка — и он уже у двери. Первым, что он заметил, была съежившаяся фигура у дальней стены — монах; потом он увидел кого-то прямо у входа, сидевшего на корточках, отвернувшись. Элиас сильно ударил его рукояткой пистолета, и человек упал как раз в тот момент, когда монах крикнул:

— Не трогайте его, капитан, пожалуйста!

Зрение капитана уже приспособилось к темноте. Помещение было маленьким, спрятаться было негде. Внутри находились всего двое. У его ног лежал мальчик лет десяти-одиннадцати. Слабыми пальцами он держал пистолет. Иоаннес, младший брат Косты. А потом он узнал голос монаха. Элиас пристально посмотрел на человека.

— Коста.

Тот сидел за небольшим колченогим столом. То, что Элиас принял за монашеское одеяние, на самом деле было длинной, свободной рубашкой, под которой виднелись наспех намотанные грязные бинты. Розовое пятно, поднимавшееся от шеи, покрывало часть лица мерзким, отвратительным узором. Из закрытого правого глаза вытекала жидкость, волос на голове не было. Только левая сторона лица, не обезображенная огнем, сохранила ту красоту, которая так завораживала женщин, да и мужчин, еще несколько часов назад. Перед ним на столе стояла пустая бутылка вина, остатки содержимого которой находились в чашке, которую Коста сжимал левой рукой; рядом с правой лежали какие-то маленькие обрывки — то ли бумага, то ли тряпки.

Икона стояла у стены возле него. Деревянные панели слегка разошлись, но в остальном она не пострадала. Глаза Марии неотрывно смотрели на капитана, одновременно осуждая и прощая его — именно об этой двойной силе говорил Микалис. Она всегда умиротворяла священника. Сейчас капитан почувствовал ярость. «Это все ради тебя, — подумал он, выдерживая этот направленный на него взгляд. — Мой брат, старик, этот молодой парень, сколько еще тебе надо? Ты всего-навсего языческая богиня, жаждущая кровавых жертвоприношений. Тебя следовало бы сжечь». Он поднял пистолет, словно хотел выстрелить в эти обвиняющие глаза, но вместо этого навел ствол на предавшего его помощника.

— Подожди, — тихо сказал Коста. Он положил в рот клочок, из тех, что лежали возле правой руки, и запил его вином, совершая свое собственное причастие. Проглотив то, что было у него во рту, он откинулся на спинку стула и кивнул.

Элиас поборол искушение просто нажать на курок.

— Пожалуйста, не убивай моего брата, — добавил Коста. — Он ни о чем не знает.

Элиас взглянул на мальчика, лежавшего у его ног. Теперь до него дошел смысл записки Стаматиса: «Пощади мальчика». Не Косту — старик был готов к этой жертве, — а младшего сына. «Насколько сильно я его ударил? — подумал Элиас. — А почему, собственно, это должно волновать? Парень пытался застрелить меня. Вся семья — сплошная гниль».

— Зачем он здесь?

— Я не мог в одиночку нести Богородицу.

— И твой папаша послал мальчика. А чего же он и сестру не послал? Почему бы не привлечь всю семью — ведь добыча того стоит, а?

Коста молчал.

— Ты предал меня, — продолжал Элиас спокойным голосом, как будто рассуждал о погоде. — Никто, ни единый человек не доверял тебе, кроме меня, — один я тебе верил.

— Ты послал меня сделать эту грязную работу — и я сделал ее хорошо.

В его голосе послышался вызов — а может, он и был там все время, скрывавшийся до поры, а теперь выпущенный на свободу огнем, опалившим тело?

— Конечно, сделал. Воровать и убивать — это у тебя в крови. Я поставил перед тобой задачу, а ты предал меня.

— А может, я просто был предан своей семье.

— Такая свинья, как твой отец, не может требовать преданности. Преданность! Ты, ублюдок, зачем ты сделал это с Микалисом?

— Он застал нас, когда мы выносили икону.

— Твой отец тогда еще был в церкви.

— Он не мог справиться с ложной стеной.

— Это ты сказал ему, где спрятана икона?

— Да.

— Потому что слышал мои указания Мюллеру?

— Да. Но их не так-то просто оказалось выполнить. Потребовалось время, чтобы просто проделать дырку в стене. А потом ему показалось, что приближаются немцы, поэтому он поджег церковь — у переднего входа. Когда он добрался до иконы, уже все горело.

— А как ему удалось выбраться?

— Он хотел выйти через заднюю дверь, но там уже были ты, я и остальные. Он чуть не выбежал прямо на нас, но его спугнул священник.

— А почему он не ушел через склеп?

Коста смотрел на капитана и, казалось, обдумывал свои слова.

— Он пытался. Но там его кое-кто поджидал.

— Немцы?

— Нет.

— Кто же?

— Сам догадайся. — Коста повернулся на стуле, и его лицо исказила гримаса боли. Если вино и приглушило боль, то сейчас его действие, похоже, заканчивалось. Рядом не было ни морфина, ничего из того, что могло бы облегчить боль от таких ожогов. А впереди его ожидала жизнь урода. «Я окажу ему услугу», — подумал Элиас.

— А зачем было его убивать?

— Я не собирался его убивать. Я почти уже заставил его вернуться, и как раз в тот момент отец вышел из склепа с иконой. Микалис сразу все понял. Он стал отнимать у отца икону. Я пытался оттащить его, но он начал кричать. Вы должны были слышать его крики.

— Мы стреляли — нам ничего не было слышно. Но это не имело для тебя значения. Он понял, что вы задумали, и тебе пришлось убить его.

— Первый удар должен был только оглушить его.

— Это был страшный удар — от таких ран умирают.

— У меня не было времени на раздумья. Он все еще продолжал сопротивляться. Все уже было в огне. Мне пришлось еще раз его ударить. Он скатился по лестнице в склеп, все еще проклиная нас. — Взгляд Косты стал чуть ли не благоговейным при этих воспоминаниях. — Я думал, он выживет.

— Он не выжил.

Коста кивнул. На его лице была печаль — как будто он потерял собственного брата. «Какие мы все-таки странные животные», — подумал Элиас.

— А как ты выбрался?

— К тому времени вся передняя часть церкви была охвачена огнем. Мы пробежали сквозь огонь.

Капитан представил себе стену огня, по одну сторону которой была смерть, а по другую — жизнь… Жизнь, за которую надо заплатить большую цену.

— Я стащил с алтаря покрывало и обернулся им, — продолжал Коста. — Я шел первым, отец за мной. Потом на меня свалилась горящая балка, и я упал. — Его голос дрогнул. — Мой отец…

— Бросил тебя.

— Нет. Он пытался мне помочь.

— Он бросил тебя. — Элиас как будто наяву ясно представил себе всю картину. — Хуже. Он пробежал по твоему распростертому телу — спешил быстрее пробраться к выходу, чтобы спасти свою шкуру.

— Нет. — Косту трясло от горя и боли.

— Он собака, Коста. Он готов пожертвовать сыном из-за денег.

— Он вытащил меня из пламени.

— Потом. После того как положил икону в безопасное место.

— Ты видел это?

— Нет. Кто тебя бинтовал?

— Моя тетя. Думаю, она плохая санитарка. Мазь не помогает. У меня все тело горит.

— У нее не было времени. Твой папаша поторопился отослать тебя, чтобы обговорить выгодную сделку. Но он просчитался.

— Что с ним?

— Такие ожоги очень долго заживают. Они могут вообще не зажить. Ты видел себя?

— И не пытался. Это, должно быть, ужасно. Иоаннес старался не смотреть на меня.

При упоминании своего имени мальчик застонал, попытался сесть, согнулся. Его стошнило. Только тогда Элиас заметил рядом с ним тяжелый пистолет. Что-то он становится забывчивым. Это может плохо кончиться.

— Послушай, дружок. Твой брат жив. Но вот долго ли он проживет?

— Это в твоих руках, капитан. Я знаю, как ты и твой начальник любите разыгрывать из себя всемогущих.

— Что там между Драгумисом и твоим отцом?

Коста улыбнулся половиной лица — это была злобная, хитрая улыбка.

— Ну давай же, — с издевкой сказал Элиас. — С отцом ладно, я понимаю. Но Драгумиса-то тебе зачем выгораживать? У тебя есть все основания сказать мне правду.

— Думаю, да. Разве что мне доставит удовольствие посмотреть, как ты барахтаешься в потемках. Вы двое больше времени потратили не на борьбу, а на то, чтобы охранять свои секреты друг от друга. Ты слабохарактерный человек.

— Ты хочешь посмотреть, как мальчишка умрет еще до тебя?

Коста покачнулся на стуле. Боль обожженной плоти уже не отпускала его.

— Ты не убьешь его, я тебя знаю.

Элиас взглянул на мальчика. Оторопевший ребенок явно не понимал, что происходит. Он не сможет убить Иоаннеса, хотя до того, как Коста заговорил, еще не был в этом уверен.

— Как отец?

— Почему тебя это так волнует?

— Он все еще мой отец.

А что, этим можно было воспользоваться. Коста должен был бы понимать, что его отец уже мертв, но у каждого человека есть своя мертвая зона. Элиас поискал взглядом, куда бы присесть, но сесть было некуда.

— Он у Змея. И он умрет, если я не вмешаюсь. А я этого не сделаю, если ты не расскажешь мне все, что там произошло.

— Ты знаешь, что произошло. Зачем тебе подробности?

— Какую роль играл Драгумис?

— А как это поможет моему отцу? Ты сейчас готов поверить всему, что я тебе расскажу, — ведь я умираю. Я могу настроить вас друг против друга. А зачем? Какая мне разница?

— За мной идут люди. Я мог бы защитить твоего отца.

— Они идут за тобой, но они боятся Змея. Они не посмеют пойти против него. Не думаю, что и ты посмеешь перейти ему дорогу.

— Думаешь, я его боюсь?

— Нет, мой капитан не знает страха. Просто ты раб своего долга. — Коста было засмеялся, но тут же скривился от боли. — Боже мой, как больно!.. Ну что ты не стреляешь?

— Ответь на мой вопрос, а то будет еще больнее.

— Правду — хорошо, я скажу тебе правду. Слушай. Это была моя затея. Змей ничего не знал. Мой отец помогал мне, потому что я ему угрожал. Я пригрозил, что расскажу тебе о его темных махинациях. Нет, погоди, вот так будет лучше. Он украл икону, чтобы ты не смог передать ее немцам. Он патриот, мой отец, он герой. Ну, что ты об этом думаешь? Расскажи своему хозяину эту историю.

Парень просто дразнил его. Разговор повернул не в то русло. Теперь придется применить другие методы, и Элиасу стало нехорошо при этой мысли.

— Коста, я заставлю тебя говорить.

— Я тебе все сказал. Я все сделал сам, украл икону и убил твоего лицемерного братца.

— Что ты сказал?

— Все священники — лицемеры, вруны. Религии — это ложь. Ты сам мне это говорил. — Фальшивая улыбка теперь не сходила с обожженного лица. — Не думаю, что ты его любил.

— Ублюдок!

— Правда. Я думал, может, ты даже рад будешь, что я его убил.

— Замолчи, ублюдок. — Капитан буквально выдавил из себя эти слова; он едва мог говорить, его тело превратилось в комок мускулов.

— А почему я должен молчать? Мной теперь уже нельзя командовать. Мне уже и бояться нечего, и скрывать нечего. — Он глубоко вздохнул. — Я проклят и скоро увижу твоего ублюдка-братца в аду, где он сейчас уже горит.

Действие последовало мгновенно, помимо его воли. Грохот и вспышка выстрела наполнили часовню. Голова Косты откинулась назад, и стена позади него покрылась алыми брызгами, как будто художник-абстракционист решил придать яркости наполовину выцветшему изображению святого на стене. Еще долгое время после этого в ушах Элиаса стоял звон. Дни, недели. Он уронил руку, сжимавшую горячий пистолет. Он понял, что его провели; наверное, понял это еще до того, как выстрелил. Они вдвоем придумали эту игру с провокацией, чтобы получить возможность избежать того, что могло бы последовать в противном случае. И все-таки Элиаса не покидало чувство, что его обманули. Он почти ничего не узнал, Коста умер, защищая уже мертвого отца, а Фотису удалось сохранить в тайне все свои секреты.

Капитан поднял икону, слишком маленькую и слишком легкую для своей репутации — так по крайней мере ему показалось. Лучи дневного света из дверного проема осветили икону, позолота засияла. Сейчас, на свету, глаза уже не казались обвиняющими. Скорее, они были испуганными или печальными. Как у матери, которая знала, что ее сын обречен. Две доски, ранее составлявшие корпус иконы, разошлись, и казалось, что кто-то с одной стороны ковырялся в соединявших их швах.

Собирался ли он передать ее Мюллеру? Его брат пожертвовал жизнью, пытаясь спасти икону; неужели он не попытается с должным уважением отнестись к этому смелому, но бессмысленному поступку? И что, держать ее у себя? Фотис и Мюллер будут следовать за ней по пятам, куда бы она ни попала. И сорок жителей деревни будут расстреляны. Вот тогда уж действительно получится, что Микалис отдал свою жизнь ни за что. Нет, последнее доброе дело, которое Элиас еще мог сделать, — это обменять икону на сорок жизней. Да еще оружие, нельзя забывать об оружии — первоначальной цели, стоявшей за всем этим безумием.

Неясный звук привлек его внимание: мальчик, Иоаннес, с синяком на голове, с огромными, как плошки, глазами, уставился не на убитого брата, а на Элиаса. Он видел и слышал все, и что теперь с ним делать? Его могут использовать как свидетеля против капитана его бесчисленные враги. Последний отпрыск мужского пола в семье — значит, именно на него ложится обязанность кровной мести. Рассудок подсказывал единственно правильное решение. Фотис бы не колебался ни минуты. Но он не Фотис.

Он вывел мальчика наружу, и тот затрясся всем телом. Затем Элиас вернулся в часовню и завернул икону в старую кожаную куртку, в которой ее сюда и принесли. Коста лежал, глядя вверх широко раскрытыми глазами. Капитан закрыл ему глаза.

— Я вернусь за твоим братом потом, — сказал он мальчику, выходя из часовни. Под мышкой у него была икона. — Я не оставлю его здесь.

Мальчик молча смотрел перед собой, но его дрожь потихоньку проходила.

— Иди, — сказал Элиас, и они вместе зашагали вниз по склону. Дойдя до тропинки, Элиас посмотрел на юг. Вскоре ему придется идти туда, но кое-что пока удерживало его здесь. Надо было пристроить куда-нибудь мальчика, и Элиас знал куда. Он смотрел на юг, мысленно возвращаясь в Катарини. Его родная деревня. Скоро все узнают, что сделали они с Фотисом, и тогда ему придется уйти, скорее всего навсегда. Но это уже не имело значения. Он будет жить в Афинах после того, как оттуда вышибут немцев, — если, конечно, власть не захватят коммунисты. Окружающим вовсе не обязательно знать, что движет его поступками. Мир заселен в основном маленькими людьми. И все-таки ему было грустно. Там, в деревне, жили многие поколения его предков. В этой деревне покоился прах его отца, а теперь — и его брата. Но его там не будет; никогда его родная деревня не станет его последним приютом.

Капитан Элиас прогнал эти мысли, обнял мальчика за плечи и повернул его лицом к северу.

18

Весна, 2000 год.

Окружавшие их столики в тесном баре аэропорта были пусты. В любом случае, подумал Мэтью, никто ничего не поймет из обрывков этой странной истории. Решив воспользоваться случаем, раз уж Андреас приехал встретить его в аэропорт Кеннеди, он потащил того в ближайшее спокойное место и потребовал рассказать всю историю с начала и до конца.

— И как прошел обмен?

Прежде чем ответить, Андреас сделал глоток имбирного эля.

— Стефано передал сообщение. Несмотря ни на что, Мюллер все еще очень хотел заключить эту сделку. Про солдата, убитого нами в церкви, он был готов забыть. Его волновали только его собственные сокровища. Многие немецкие офицеры делали то же. Мертен, командовавший в Салониках, затопил пятьдесят ящиков золота, украденного у евреев, надеясь вернуться за ними после войны.

— Я читал об этом.

— Мюллера не интересовало золото. Он предпочитал произведения искусства, особенно религиозного. Он что-то слышал об иконе, скорее всего от своего отца. Кража произведений искусства была у них семейной традицией. Я узнал об этом позже, когда охотился за ним. Он специально сделал так, чтобы его направили в Грецию: надеялся найти икону. Думаю, что история об иконе, обладающей сверхъестественной силой, привлекла внимание нацистов, учитывая их одержимость оккультизмом и любовь Геринга к искусству. Может быть, его специально послали, чтобы найти ее и подарить фюреру на день рождения, как ты думаешь?

Слова деда звучали цинично, но за этим цинизмом Мэтью почувствовал подозрительность и отвращение. Холодок пробежал по его телу. Так ли уж невероятно было такое предположение?

— Эпирос входил в итальянскую оккупационную зону, — продолжал Андреас. — Поэтому Мюллеру надо было дождаться удобного момента. Но даже когда туда вошли немцы, задача оказалась очень непростой. В горах полно маленьких деревушек. Это как искать иголку в стоге сена. Греки любят посудачить, но об этой иконе никто ничего толком не мог ему сказать. Во многих деревнях сохранились старинные иконы; многие жители считали, что именно их икона — самая знаменитая.

Никто не знал, куда подевалась именно эта икона. После того, как мы выбили итальянцев, и перед наступлением немцев мой брат спрятал ее в тайнике возле алтаря, за иконостасом. Хорошее местечко. Об этом знали только Микалис, плотник и я.

— А Фотис не знал?

— Нет. Потому-то ему и пришлось обратиться ко мне. Мюллер знал о политическом расколе среди партизан. Коммунисты были самыми сильными, поэтому немцы установили контакты с остальными группировками. Конечно, мы тоже боролись с ними, особенно в Эпиросе — там этот толстозадый Зервас командовал республиканцами. Но Зервас в основном боролся с коммунистами и роялистами, которых он ненавидел еще больше, чем коммунистов, пока не помирился с ними. Война продолжалась, но мы знали, что немцы скоро уйдут, и все задумались о послевоенной политике.

— Все, включая тебя.

— Да. В душе я был республиканцем. Мне было наплевать на короля. Я хотел, чтобы у нас был президент, как в Америке. Но твой крестный и я находились на службе у правительства в изгнании, и это означало, что мы были роялистами. Но пусть уж лучше роялистами, кем угодно — только не коммунистами. Мы с Фотисом оба пришли к этому выводу, и на каком-то этапе это определяло все наши поступки. Хотя мы и дрались с немцами, убивали их, теряли своих людей. Видели, как сжигают деревни. Мои люди сражались.

Старик сделал еще глоток. Казалось, мысли его были где-то очень далеко.

— И Мюллер пришел к тебе.

— К Фотису. Фотис был главным в нашем районе. Он тоже из Эпироса, из Иоаннины. Он уехал учиться в Афины на несколько лет раньше меня. К тому времени, как я приехал, он уже был инструктором. Очень умный парень, сильный, немного ожесточившийся — такой, каким я хотел стать. Мы были «патриотами» — и конечно, мы стали друзьями. Извини, ты, наверное, все это уже знаешь.

— Большую часть, но все равно продолжай.

— Когда немцы отрезали нашу армию, мы оба попросили направить нас в Эпирос. Правительство эвакуировалось из Афин, и в глубь страны направлялись люди, чтобы организовать там повстанческое движение. Большинству из них это не удалось. Сопротивление возникало спонтанно, само по себе, и успешнее всех действовали коммунисты. Мы с Фотисом работали с британцами. Доставляли письма и золото Зервасу. Ты можешь себе представить! Ему приходилось платить, чтобы он сражался. Но даже и тогда он медлил. Фотис был более терпелив, а я хотел действовать. Жители моего района сформировали партизанскую группу, и я присоединился к ним. Их командир был убит, и они выбрали своим командиром меня.

— Ты был слишком молод для этого.

— Старше, чем большинство из них. Я служил в армии; кроме того, когда-то мой отец командовал партизанами в борьбе с турками. Для них это много значило — отец, дед. Как будто у героя не может быть сына-пропойцы или наоборот. Ну ладно. В общем, Мюллер вышел на Фотиса, и два этих мудреца решили обменять икону на оружие. Фотис убедил меня пойти на это. Нам нужно было оружие: наше было старое и плохое. То, которое давали нам англичане, Зервас просто-напросто прятал. Мы даже не знали, на чьей стороне он окажется в конце концов. Икона, как все думали, исчезла. Для меня она была чем-то… мифическим. Я был современно мыслящим человеком.

Слушая горькие слова Андреаса, Мэтью вспоминал, как оправдывался Фотис: «Как я мог придумать этот план? Сжечь церковь? Обменять такую красоту, эту святую икону?» В свою ложь его крестный всегда добавлял немного правды. Именно поэтому он умел убеждать людей.

— Это была идея Стаматиса — поджечь церковь? — спросил Мэтью.

— Да.

— И Фотис вовсе не собирался отдавать икону немцам. — Мэтью произносил свои мысли вслух, как будто переводил то, что было у него в подсознании. — Он затеял все это только для того, чтобы узнать, где находится икона. Заставить тебя сказать ему. Тебе ведь известно, что это он первый обратился к Мюллеру, а не наоборот.

Андреас долго молчал, уставясь в стекло, за которым виднелась взлетная полоса.

— Я думал об этом все эти годы, — сказал он наконец. — У меня с самого начала были некоторые подозрения. Именно поэтому я сам придумал план — план, который потом провалился к чертовой матери. Именно поэтому я не показал Фотису записку Стаматиса, поэтому в конце концов сам произвел обмен иконы на оружие. Я хотел знать, что задумал Фотис, но мы с ним убили двух единственных людей, которые могли что-то мне рассказать. Он — отца, я — сына. А через какое-то время я уже не был уверен, что хочу что-то знать. Потому что могло оказаться, что это он виноват в смерти моего брата и жителей деревни. И тогда бы мне пришлось решать, как быть дальше.

— А что насчет жителей деревни?

— Мюллер расстрелял их.

— Что, после того, как ты передал ему икону?

— На следующее утро после этого. Он забрал икону и отпустил меня. Той же ночью мы получили оружие. Это был хороший улов: пятьдесят винтовок, несколько пулеметов, ящики патронов. Фотис узнал об этом, когда все уже было сделано. Я сочинил историю о том, что кто-то видел Косту, выследил его, поэтому мне пришлось действовать очень быстро, чтобы спасти жителей моей деревни. Он разозлился — сильно разозлился, но сделал вид, что был рад, поздравил меня. Нам ведь еще предстояло вместе работать. На следующее утро Мюллер расстрелял двадцать человек. Ему удалось оттянуть расстрел на один день, но его люди настаивали на карательной операции. Такова была их система. Мне следовало ожидать этого. Наверное, он думал, что поступил благородно: расстрелял двадцать человек вместо сорока — пятидесяти. Двое из них были моими родственниками. Одна — женщина, сейчас мне она кажется девочкой. Ее звали Гликерия. Ее родители хотели, чтобы я женился на ней. Ее расстреляли вместе с ее отцом. Другим родственником был Стефано — мой посыльный.

Мэтью вспомнил виденные им фотографии: тела расстрелянных людей, лежавшие в оливковой роще, — все мужское население деревни. Их построили и расстреляли. Между телами ходил немецкий офицер: он добивал раненых. Фотография была сделана на Крите, но это могло произойти в любом другом месте Греции. Смерть священника Микалиса растворилась в этих смертях, как капля воды в океане.

— Вот почему ты охотился за Мюллером все эти годы. Это не было связано с иконой.

— Это как раз было связано с иконой, но я искал не ее, если ты это имеешь в виду. Она приносит несчастье. Когда в то утро я услышал выстрелы, я уничтожил бы ее, если бы она оказалась под рукой. Лучше бы она сгорела.

Мэтью сделал глоток пива. Он представил себе икону, облупившуюся краску, эти неотступно следящие за тобой глаза — все это, объятое огнем. Вот она чернеет, обугливается и превращается в пепел. Если бы она сгорела пятьдесят лет назад, сейчас не было бы повода для этих раздоров. Не было бы вражды между его дедом и крестным. И он сам не был бы одержим этой страстью. И тем не менее кто может знать, скольким людям она принесла добро? Находясь между двумя полюсами — презрением к иконе Андреаса, которое было сродни суеверию наоборот, и извращенным благоговением Фотиса, — Мэтью имел возможность увидеть только ее отрицательное воздействие, но в этом были скорее повинны люди, окружавшие икону, чем она сама. Была ли его тяга к ней такой же нечистой? Да, он стремился к ней — но только чтобы смотреть на нее, чтобы сидеть рядом с ней, погрузившись в раздумья, медитируя. Похоже, другие чувствовали то же самое. Церковь веками использовала икону как источник добра, не связывая ее с какой-либо легендой о смерти или ненависти. Просто ее надо было вернуть тому, кто мог ею правильно распорядиться.

— Это страшная история. Мне очень жаль.

— Одна из многих ужасных историй, относящихся к тому времени.

— Тогда было много массовых расстрелов, да? Они заставляли жителей расплачиваться своими жизнями после каждой вашей акции?

— Да.

— Но вас это не останавливало. А икона была случайным эпизодом. — Мэтью самому был неприятен тон, которым он это произнес. — И в любом случае вам ведь действительно нужно было оружие.

— О да, оружие нам потом очень пригодилось — убивать наших же соотечественников.

— Мюллер расстрелял бы гораздо больше людей, если бы ты не отдал ему икону.

— У меня, — тихо сказал Андреас, — была способность видеть людей насквозь. Это удавалось мне не всегда, но достаточно часто, чтобы полагаться на свою интуицию. Какой-нибудь идиот рассказывает мне сказки, а я абсолютно четко вижу, что есть на самом деле. Как будто кино смотрю. Благодаря этой способности я раскрыл много тайн и уберег себя от множества ошибок. И несмотря на это, в истории с иконой я вел себя как слепой. Я все время видел только часть правды и постоянно принимал неправильные решения. Каждый мой шаг на этом пути оказывался неверным.

— Papou, ты слишком строг к себе.

— Думаю, что недостаточно строг. Знаки были повсюду, и более мудрый человек сумел бы расшифровать их. У меня было достаточно оснований, чтобы не доверять Фотису и сделать так, чтобы он не участвовал в обмене, но я совершил ужасную ошибку — доверился Косте. И это стоило жизни моему брату. Я совершил с Мюллером сделку на условиях, которые, как это было бы ясно любому, он не имел возможности соблюсти. Погибли еще двадцать человек.

— Ты не мог их спасти.

— Я гонялся за призраком по всему Нью-Йорку, а в это время Фотис прямо у меня под носом строил козни, да еще втянул в это тебя.

— Но ты ничего этого не мог знать. И ты не несешь за меня ответственность. Я оказался самым большим идиотом из всех.

— Тебе не хватало информации. Кроме того, ты неравнодушен к иконе. Фотис видел то, чего не видел я. Он все время на шаг впереди меня. И даже сейчас.

— Если он жив.

— Я бы на твоем месте не очень-то рассчитывал на его смерть.

— Ты думаешь, что в машине с Таки был кто-то другой?

— Я располагаю только информацией из вторых рук, но внешность, возраст, вообще все, что мне рассказали, — все это не сходится.

— Надо было мне поехать на опознание. Сотир заставил меня уехать, не хотел, чтобы я мешался там во время следствия.

— И правильно сделал. Они могли тебя задержать на много дней и даже недель.

— Но мы бы тогда знали наверняка.

— Возможно, что и нет: тело было сильно повреждено. Я рад, что тебе не пришлось его опознавать. В любом случае через день-два они будут знать наверняка: зубы, отпечатки пальцев. Но это не он.

Андреас прикрыл глаза и погрузился в раздумья. Мэтью сделал еще глоток. «Он видел то, чего не видел я». Что видел Фотис? Что, по мнению Андреаса, видел Фотис? То, что Мэтью можно заставить сделать что угодно, играя на его вере? Правда ли это? Можно ли назвать эти блуждания в потемках, эти неловкие проявления благоговения верой? И нужно ли этого стыдиться? Теперь ему неловко было вспоминать, как он привез отца, чтобы тот прикоснулся к иконе. Чего он ожидал? Что Богородица протянет свою нарисованную руку, коснется его лба и скажет: «Теперь ты исцелен»? Или, может быть, что отец приобщится к тайне и радости, которые испытывал его сын, глядя на эту икону? Что они вдвоем сольются в безмолвном единении? Смешно.

— Хотел бы я знать, что делать дальше, — сказал Мэтью.

Старик посмотрел внуку прямо в глаза:

— Я ни разу не пытался уговорить тебя остановить эту погоню. Я помогал тебе чем мог. Ведь правда?

— Конечно. Я немного разозлился из-за Сотира, но он спас мне жизнь, так что я благодарен тебе за него.

— А теперь я скажу так: оставь все это. Двое уже погибли. Еще один в больнице, другой пропал без вести. Эта погоня становится слишком опасной, а награда — ничтожна. Да и что ты собираешься делать с иконой?

— Передать ее греческой церкви, что и собиралась сделать Ана Кесслер.

— Это недостаточная причина, чтобы умирать самому или рисковать жизнями других. Деньги она получила, и без иконы ей спокойней. Ее показания, если она их не изменит, защитят тебя от судебного преследования. У тебя нет причин продолжать поиск иконы. Уж не говоря о том, что след уже остыл.

— А русские?

Андреас вздохнул:

— Это опасные люди. И информацию от них будет трудно получить. Вполне возможно, что они уже избавились от иконы, если она вообще у них была.

— Что ты хочешь сказать? Куда же она делась, если они ее не украли?

— Я всего лишь хочу сказать, что мы недооценили Фотиса. — Андреас сурово взглянул на Мэтью. — Я вижу, что не убедил тебя. Значит, ты не собираешься прекратить поиски?

Мэтью почувствовал, что попал в ловушку; он разозлился, даже пришел в ярость. Больше всего ему хотелось оставить все как есть, покончить с этой историей. Его уже тошнило от всего этого. Но почему его так злило то, что он должен произнести это вслух? «Я больше не буду заниматься этим» — просто произнести эти слова.

— Значит, когда ты искал своего фашиста, риск был оправдан, — вместо этого произнес он. — А теперь, когда оказалось, что Мюллер здесь ни при чем, риск неоправдан.

— Риск никогда не был оправдан, особенно для тебя.

— Ты спросил меня, что я собираюсь делать. А ты сам? Оставишь все как есть?

— Я хочу узнать, что случилось с Фотисом. Если мне удастся найти его, я должен заставить его рассказать кое-что о наших старых делах. Теперь я понимаю, что все это время преследовал именно эту цель. — Андреас откашлялся. — Когда я прошу тебя забыть об этой истории, я имею в виду не просто поиски иконы. Мне бы хотелось, чтобы ты забыл все это сердцем, душой.

Мимо них к бару прошла стюардесса — высокая, светловолосая. Вместо обычной профессиональной улыбки на ее лице читалась сильнейшая усталость, таившаяся во взгляде, в уголках губ. Глядя на нее, Мэтью вспомнил об Ане.

— Полиция опередила нас, — продолжал Андреас. — Сейчас все расследование вертится вокруг русских. Я попытаюсь навести справки и расскажу тебе, что мне удалось разузнать. Тебе этого будет достаточно? Или ты предпочел бы, чтобы я все бросил? Тебе надо подумать об отце. О матери. Они больше заслуживают твоего внимания.

В голосе старика слышалось отчаяние. Мэтью сжал кулаки. Он знал, что дед наблюдает за ним. Почему бы просто не сказать это вслух?

— Икона — это яд, — прошептал Андреас хриплым от волнения голосом. Его тон был настолько необычен, что это парализовало злость Мэтью. — Этот яд проник в твою кровь. Это происходит снова и снова, ты не первый. Ты должен излечиться от этого.

— Мне нужно в туалет.

Мэтью быстро встал и вышел из-за столика. Он направился в дальнюю часть бара, хотя не знал, где находятся уборные. Вполне возможно, он шел совершенно не туда. Оставь все как есть, забудь. Магические слова. Ну почему он не может заставить себя произнести их?

19

«Это была плохая идея», — подумала Ана. Собственно, эта мысль пришла ей в голову уже в тот момент, когда человек, разговаривавший с ней по телефону, предложил ей встретиться здесь, но только сейчас, стоя в мрачном, похожем на пещеру нефе собора, она увидела всю глубину своего безрассудства. Эти подпольные дилеры всегда отличались эксцентричностью и старались выбрать безопасное место встречи.

Ее дед вел дела с некоторыми из них, возможно, даже с тем, с которым она должна была сейчас встретиться. Именно поэтому она находилась здесь. Но не продавать же картину она пришла сюда: не было никаких оснований для такой таинственности, для встречи в этом готическом соборе, да еще находящемся черт знает где. Разве какое-нибудь кафе не подошло бы для этой цели гораздо лучше?

Собор Святого Иоанна-Прорицателя был странным местом. Кому бы пришло в голову, что крупнейший по величине собор христианского мира — если не считать собор Святого Петра в Риме — находится на Морнингсайд-Хайтс — между Гарлемом и Гудзоном? Как это часто бывало еще в эпоху Средневековья, собор, строившийся более ста лет, до сих пор не был закончен и, видимо, никогда не будет. Ана не могла себе представить, что эти квадратные башни когда-нибудь затмят башни Нотр-Дама, хотя то, что уже было построено, было действительно прекрасно. Она выбрала обходной путь, чтобы подойти к собору с западной стороны. Она поднималась вверх по холму от Риверсайд-парк по Сто двенадцатой улице, а на нее медленно надвигался, заполняя собой все пространство, огромный фасад собора. Солнце отражалось в пятидесятифутовых окнах-розетках, освещая все изгибы и украшения фасада. Неправдоподобно крупные фигуры святых казались миниатюрными из-за огромных размеров самого здания. Многие трезвомыслящие люди считали, что такие размеры — просто неразумная трата денег, но Ана понимала этот порыв — создать нечто грандиозное, подавляющее, притягивающее к себе взгляды, воздействуя на душу уже самим своим размахом. Монументальность заменяла собой духовность, которой не всем архитекторам удавалось достигнуть. Это было сделано для таких людей, как она.

В широком пустом нефе вполне могло разместиться целое войско. Свет, проникавший через витражные окна, на которые, наверное, пошли сотни ярдов стекла, падал в проходы. Она стояла, как ей и сказали, около мемориала Холокоста — скелетообразной фигуры, распростертой на полу. Скульптура, конечно, потрясала, но вид ее внушал отвращение, и после нескольких минут ожидания Ана почувствовала себя неуютно из-за того, что ее так долго заставляют стоять именно здесь, словно дель Каррос тем самым пытался намекнуть на некоторые темные слухи о прошлом ее деда. Да нет, это просто идиотизм с ее стороны такое предполагать. В помещении было прохладно; Ана почувствовала себя одинокой, более одинокой, чем когда-либо, и это уже о чем-то говорило. Пустынность помещения эхом повторяла пустоту внутри ее. Вообще-то в соборе находились и другие люди, но огромное помещение поглощало их, создавая впечатление одиночества. Она видела только крохотные фигурки вдалеке.

Одна из этих фигурок направлялась к ней от алтаря. Высокий, а может, казавшийся высоким из-за своей худобы человек с короткими светлыми волосами и водянистыми голубыми глазами за стеклами очков. Мягкие черты лица, с которыми контрастировала торжествующая улыбка, не покидавшая его лица с того момента, как он ее увидел.

— Мисс Кесслер?

— Да.

— Ян Кли. — Он протянул руку, она пожала ее. Мягкое европейское рукопожатие. — Я работаю у господина дель Карроса. Он ждет вас. Сюда, пожалуйста, пройдемте со мной.

Она шла за ним, пытаясь определить его акцент. Скорее всего голландец — и имя подходит. Он шел обычной походкой и при этом продвигался вперед с огромной скоростью. Ане приходилось почти бежать, чтобы не отстать.

— Надеюсь, я не заставила его ждать. Мне кажется, я пришла вовремя.

— Вы очень пунктуальны, не беспокойтесь. Просто господин дель Каррос всегда приходит раньше. И он очень терпелив.

— Как это приятно. А я всегда опаздываю и при этом нетерпелива.

Ян засмеялся:

— Я тоже такой. Терпение приходит с возрастом — так говорят. Хотя иногда кажется, что обратное тоже верно.

— А что вы делаете для господина дель Карроса?

— Много чего. В основном просто помогаю во всем. Он ведь весьма немолодой человек.

— Ну да, конечно.

Они прошли через пересечение проходов. Высоко над ними огромной перевернутой чашей нависал купол собора. Цвета ржавчины, лишенный всяких украшений. Оба остановились, глядя вверх.

— Сто шестьдесят два фута, — произнес Ян. — От пола до купола.

— Ого, — сказала Ана. Как ей показалось, это прозвучало довольно глупо. — Я бы не смогла вам привести такие данные. Наверное, вы очень много знаете об этом соборе.

— Нет. Я только что вычитал эти сведения в брошюре.

Он снова пошел вперед. Ей начинал нравиться этот парень. В любом случае неплохо, что у дель Карроса такой прилежный помощник — это каким-то образом возвращало всю историю в рамки обычной жизни.

Имя дель Карроса не давало ей покоя с того самого момента, как Розенталь назвал его, и сейчас она напрягалась, пытаясь понять почему. Насколько ей было известно, дед не вел дневников, но зато большое количество информации оказалось в его ежедневниках — огромных книгах в кожаных переплетах. Она обнаружила целые ряды их на полках в кабинете через несколько дней после смерти деда. Там стояло пятьдесят томов, все пронумерованные, с помеченными на корешках датами. Она еще тогда собиралась их просмотреть, но не было времени, и только вчера ей удалось добраться до них. Повинуясь порыву, она открыла тот, который соответствовал 1984 году, и сразу же нашла то, что искала. Дата 16 июня была обведена кружком, рядом было указано время вылета и прибытия рейса «Пан-Американ» в Каракас. Тот самый рейс, на который ее дед не попал из-за болезни. Вместо него туда на своем самолете полетел ее отец. Вероятно, он встретился там с человеком, чье имя было записано ниже: Роберто дель Карос. А два дня спустя самолет ее отца потерпел крушение в горах. Имена были похожи, но насколько? И насколько вообще распространена эта фамилия?

Они поднялись на несколько ступенек, ведущих в южную галерею — часть полукруглого коридора, опоясывавшего клирос и алтарь; из него выходили семь приделов. Ян остановился перед проемом в каменной стене справа от них. В отличие от приделов, которые располагались дальше вдоль коридора и вход в которые преграждали массивные металлические решетки, придел Св. Джеймса был спрятан от посторонних взглядов. Ана посмотрела на Яна, и ей показалось, что в его улыбке таится что-то недоброе; она увидела пугающую пустоту его глаз, заметную только на близком расстоянии — а он сейчас стоял очень близко от нее. Дыхание ее участилось, и она почувствовала, как беспокойно забилась жилка на шее. Да это просто смешно: дель Каррос просто очень осторожный человек.

— Пожалуйста, сюда, — с приятной улыбкой сказал Ян.

Ана вошла в придел. Он был огромным и по размерам вполне мог быть небольшой церковью. В нем не было почти никакого убранства, за исключением замысловатых окон и резного алтаря: четыре святых по бокам от креста. Через несколько стульев от прохода сидел сморщенный старик в черном плаще, со шляпой на коленях. У него было круглое лицо и абсолютно седые волосы. Он не оторвал водянистых голубых глаз от алтаря, даже когда Ана вошла в проход рядом с ним. Она села, оставив между ними один свободный стул. Ян исчез.

— Спасибо, что вы пришли, моя дорогая.

Теперь он посмотрел на нее — всего один быстрый взгляд — и тут же опустил глаза.

— Это вам спасибо. Ведь это была моя идея.

— Но я заставил вас забраться так далеко.

— Ничего. Мне здесь нравится.

— Правда? Довольно необычное место, но мне оно тоже нравится. И кроме того, в нем есть вот такие укромные уголки.

— А вы от кого-то прячетесь?

— О да. — Он печально улыбнулся. — От многих. А вас это удивляет?

— Совершенно не удивляет. Я немного знаю о некоторых осложнениях, мешающих жить коллекционерам.

— Конечно, вы ведь тоже коллекционер. И дилер, да?

Разве она говорила ему об этом? Розенталь мог сказать; ну ладно, в любом случае это не было тайной.

— Всего лишь любитель — и в том, и в другом.

— Но ваш дедушка был известным коллекционером.

— А вы были с ним знакомы?

— Не очень близко. Много лет назад у нас были кое-какие дела.

— Это будет очень нескромно, если я спрошу, какие именно?

— Не очень нескромно. — Он опять смотрел вниз, вертя в своих длинных морщинистых руках шляпу. — Просто дела — это такая скучная вещь. Особенно старые. Да я уже и забыл все подробности. Если я не ошибаюсь, мы собирались поговорить о делах нынешних, разве нет?

Какой у него акцент? Отчетливо слышится испанское произношение, но, помимо него, что-то еще. И не похож он на испанца. Она немного растерялась.

— Знаете, я думала о чем-то вроде сделки, — ответила Ана. — Обмена информацией. Не хочу показаться корыстной. Я бы хотела как-то остаться в рамках дружеской беседы.

— Вам нет необходимости извиняться. Я понял условия. Я объясняю, почему был готов заплатить столь высокую цену за вашу икону. Вы сообщаете мне свои соображения о том, где она может находиться сейчас. Я представлял себе, что истории о вашем дедушке — это не главное, так, дружеская беседа. Может быть, я что-то неправильно понял?

А ведь он отнюдь не трясущийся немощный старик — ей вовсе не следует воспринимать его таким. Он лучше подготовился к этому разговору, чем она.

— Давайте поступим просто, — продолжал он, наклонившись в ее сторону. — Мы будем говорить по очереди, пока нам нечего будет больше сказать друг другу. Я начну первым. — Он опять посмотрел на алтарь. — Нет никаких объективных причин тому, что я предложил за икону такие деньги. Это сугубо личное дело. Мой отец — тоже коллекционер; кроме того, он изучал историю искусства. Особенно его привлекала живопись Византии. Он прочитал то немногое, что было написано о Пресвятой Богородице из Катарини, и потом, в период между Первой и Второй мировыми войнами, поехал в Грецию, чтобы увидеть ее. Но это оказалось непросто. Икону неоднократно перевозили. Несколько деревень считали, что именно их Богородица и есть подлинная. Возможно, они искренне в это верили. Греки не очень бережно относятся к истории. Отец подкупил священника, и ему удалось увидеть эту икону — подлинную Богородицу из Катарини. Она произвела на него настолько сильное впечатление, что он предложил священнику продать ему икону. Думаю, что он назвал очень высокую цену — но это было бесполезно. Греки не хотели с ней расставаться ни за какие деньги.

— А как звали вашего отца?

— Уильям. По-английски его имя звучит как Уильям. Спустя много лет я отправился в Грецию, чтобы самому взглянуть на икону. Я хотел быть коллекционером, хотя мне приходилось заниматься и кое-чем другим, чтобы заработать на жизнь. Моя семья была небогата, несмотря на увлечение отца живописью. Я тоже влюбился в икону. Это было… ладно, нет необходимости описывать ее вам. Вы могли наслаждаться ею многие годы. Я завидую вам в этом.

— Похоже, на меня она оказала меньшее воздействие, чем на других. Возможно, я недостаточно долго рассматривала ее.

— Возможно. Но, по моему опыту, воздействие обычно происходит моментально. Позвольте вас спросить, вы верите, что Христос — ваш Спаситель?

— Господи Боже мой, вот это вопрос. Честно говоря, я не уверена в этом. А это необходимо для правильного восприятия иконы?

— Мы говорим не о восприятии, а о чем-то более глубоком. О ее способности тронуть за душу, понимаете? Излечить, успокоить, даже учить. Нужна ли для этого вера? Нет, наверное, нет. В любом случае это не есть обязательное условие. Но вряд ли кто-то сможет не измениться, почувствовав это блаженство духа. Обращение идет рука об руку с излечением.

У него замашки школьного учителя, у этого дель Карроса. Конечно, в его речи не было евангелической страсти, и все-таки в последних словах проскользнул благоговейный трепет. Ана почувствовала себя изгоем — ей не открылось то, что могли постичь все люди, окружавшие ее.

— И вы правда в это верите?

— Я верю в то, что испытал сам. Уверяю вас, я не отношусь к людям, увлекающимся нелепыми фантазиями. Я прожил нелегкую жизнь, я видел много жестокости. У меня много грехов. Мои грехи ужасны, — повторил он, как будто услышав себя в первый раз. Его руки яростно мяли шляпу. Он немного сбился с мысли. — В какой-то мере эта вера тяжела для меня, но от нее невозможно освободиться. В те короткие мгновения, когда я держал икону, я почувствовал успокоение и любовь, которые остались во мне навсегда. Я стремлюсь снова обрести это ощущение, поэтому и предложил вам такую цену.

Он сказал больше, чем хотел, это ясно. В его словах прорывалась мучительная правда. Она поверила ему. И все-таки об очень многом он умолчал.

— Вы знаете, как икона оказалась у деда?

Он печально улыбнулся.

— Вы хотите узнать о прошлом. А меня интересует будущее. Мне кажется, теперь ваша очередь говорить.

Он расскажет ей то, что ее интересует, — только бы заставить его говорить дальше. Какую часть правды должна она ему открыть в обмен на его небольшие признания? И сколько он уже знает?

— У моего деда была собственная версия по поводу иконы, — начала она рассказывать — просто так, непонятно почему. — Он считал, что она значительно старше, чем казалось другим. Что она была написана в Константинополе в четвертом или пятом веке. Он даже думал, что это было сделано по заказу святой Елены.

— Правда?

Ана ожидала встретить недоверие, усмешку, но, похоже, ее слова совсем не взволновали старика. Его водянистые глаза теперь неотрывно смотрели на нее, уже не застенчиво; им овладело спокойствие.

— Мне кажется, это смешно, — быстро добавила она. — Я хочу сказать, что все действительно старые иконы были уничтожены, ведь так? Либо пожаром, либо иконоборцами, турками, кем-то еще.

— Несомненно. Но интересно, а почему он так считал? Вы знаете?

— Да, в общем, нет. Думаю, прочитал где-то. А может быть, что-то такое было в самой иконе.

— Понятно. — Его движения выдавали сильнейшее волнение, хотя говорил он спокойно. — А икону когда-либо осматривали эксперты?

— Насколько мне известно, нет. Он никому ее не показывал. Ее видели лишь несколько его ближайших друзей. Возможно, кто-то из них был специалистом по истории живописи.

— Но они не брали на анализ краску, дерево и так далее?

— Ничего подобного не было, я уверена.

— Вы меня успокоили. Знаете, у этих экспертов нет уважения к священному искусству. Иногда они наносят работе огромный вред. Надеюсь, ваш эксперт, господин Спиар, тоже бережно обращался с иконой?

Ну вот, опять. То, что Мэтью занимался иконой, не было тайной. И все-таки то, что дель Каррос произнес его имя, смутило ее. Пожалуй, в этом разговоре не было ничего, что бы ее не смущало.

— Он очень бережно с ней обращался. Он только смотрел на нее.

— И что полезного он вам сообщил?

Не твое собачье дело, хотелось ей сказать, но она сдержалась. Надо было узнать кое-что еще. На самом деле ее раздражение объяснялось тем, что она никак не могла понять, чего он добивается. Иконы у нее уже нет, поэтому то, что она узнала о ней, не имело особого значения. Хотя, возможно, он считал, что какая-то информация может оказаться важной или таить в себе опасность — вне зависимости от того, кто сейчас был хозяином иконы.

— Господин Спиар работает в музее «Метрополитен», а не у меня. Он подтвердил, что работа очень старая, возможно, такая же старая, как все иконы святой Екатерины. Вот, пожалуй, и все.

— И все-таки он лично пытался найти икону, не так ли?

— Об этом вам лучше поговорить с ним самим.

— Совершенно верно. В точку. Ну а где икона сейчас, мисс Кесслер?

— Я не говорила, что знаю, где она сейчас.

— А как вы думаете? Вы же хотели мне что-то сообщить.

Уставившись на алтарь, она пыталась сложить из известных ей отрывочных фактов версию, которая хоть как-то могла бы его удовлетворить.

— Есть человек, некто Драгумис. Бизнесмен, который действовал от имени церкви — или якобы от имени церкви.

— Я знаю, кто он.

— Полиция думает, что он украл икону у самого себя. Вместе с ним в этом участвовала банда русских. Действуя от имени церкви, он сбил цену, а затем приказал ее украсть, чтобы у него ее не забрали.

Он медленно кивнул. Ее ответы его явно не устраивали.

— Об этом знает любой, кто внимательно читает газеты. Но в любом случае спасибо за то, что подтвердили это. Еще что-нибудь?

— Возможно, икона сейчас находится в Греции.

— Почему вы так думаете?

— А зачем тогда туда поехал Драгумис?

— Причин может быть много. Я правильно понимаю, что ваша информация о том, что икона находится в Греции, не является достоверной?

Ана всегда гордилась быстротой мышления. Даже сейчас она смогла бы сложить обрывки фактов, чтобы подтвердить свое предположение, но они наверняка ему известны. Она молчала. Дель Каррос кивнул и откинулся на жесткую спинку стула. Казалось, он разочарован не столько в ней, сколько во всем мире вообще. Они одновременно посмотрели вперед. Дородный бородатый турист вошел в заднюю дверь собора и стал внимательно осматривать алтарь.

— Скажите, мисс Кесслер, — произнес наконец дель Каррос, — а почему вас все еще интересует икона? Вы ведь уже получили за нее кругленькую сумму.

— А она меня не интересует, — ответила Ана.

— Мне трудно в это поверить. Может быть, вы обнаружили, что расстаться с ней было тяжелее, чем вы ожидали?

— Вам трудно в это поверить, потому что вы одержимы ею и считаете, что и все остальные тоже. Извините меня, но это немного эгоистично. — Ее слова прозвучали более резко, чем ей бы хотелось. Надо быть осторожнее. — Правда, мне совершенно безразлична эта икона. Я здесь только потому, что надеялась узнать кое-что о моем дедушке. Думаю, мне надо было более четко это объяснить.

— Тогда мы оба останемся неудовлетворены нашей беседой, — сказал старик. — К сожалению, у меня сейчас нет никаких побуждающих мотивов обсуждать с вами этот предмет. Хотя я в любом случае не мог бы вам много рассказать. Так что мне остается еще раз извиниться за то, что пригласил вас в столь отдаленное место.

Ей сказали, что она свободна. Вот так просто. И так происходило каждый раз, когда она слишком сильно давила, когда задавала неудобные вопросы. Эти мужчины — ее отец, ее дед, Уоллес, ее жалкий бывший муж, Пол. Даже Мэтью. Чуть-чуть прижми их — и они захлопываются, как створки раковины, запираются, отсылают ее собирать вещи, лишь бы сохранить в неприкосновенности свои драгоценные тайны.

— Мне кажется, вы немного несправедливы, — сказала она, пытаясь сдержать злость.

— Да? — Он, похоже, развеселился.

— Я пыталась говорить с вами откровенно. А вы ведь ничего полезного мне не сообщили. У меня нет нужной вам информации, но мне кажется, что если мы просто обменяемся мнениями, то сможем помочь друг другу.

— Итак, я эгоистичен и несправедлив. — Он сделал вид, что проигнорировал ее выступление. — Еще что?

— Ладно. Вы нечестный человек.

— Да еще и врун.

— Не надо за меня говорить.

— А почему вы считаете, что я нечестно себя вел по отношению к вам?

— Сначала вы дразните меня намеками о моем деде, а потом говорите, что ничего не знаете. И кроме того, вы очень многое недоговорили в той вашей истории.

— Это, по-вашему, нечестно? В бизнесе мы называем это осторожностью. Вы тоже сегодня были весьма осторожной, хотя сейчас довольно опрометчивы.

— Когда вы ездили в Грецию, чтобы увидеть икону?

— Какое это имеет значение?

— Может быть, во время войны? И может быть, вас туда не звали? И может быть, вы хотели чего-то большего, чем просто посмотреть на икону?

Он уже не выглядел веселым. Она знала, что зашла слишком далеко, знала уже тогда, когда произносила эти слова. Она плохой игрок. Быстро схватывает, но слишком нетерпелива.

— Кто-то рассказал вам какие-то байки, — медленно произнес старик, пытливо глядя на Ану.

— Нет. Просто мои собственные мысли. — Говорят, слишком много думать вредно. Слишком много говорить о том, что думаешь, — еще хуже. — Почему бы вам меня не поправить?

— Скажите мне, что вам рассказали, а я заполню пробелы.

— Мне ничего не рассказывали. В этом-то и проблема, понимаете? И я так и буду понимать все неправильно, пока кто-нибудь не скажет мне правду. А пока этого не произойдет, я могу напридумывать бог знает что.

Похоже, она попала в точку. Он почувствовал угрозу с ее стороны. Это было рискованно, и сейчас главное — не переиграть. Ведь на самом деле она блефовала: козырей на руках у нее не было.

— Вы думаете, я был каким-то барыгой, делавшим деньги во время войны, потому что у меня были дела с вашим дедушкой? — Бородатый турист подошел ближе, и дель Каррос понизил голос. Шепот был хриплым, неприятным. — Если ты имеешь дела с вором, это не значит, что ты сам вор. Мы были совершенно разные люди, уверяю вас.

— Вы называете моего деда вором?

— Я говорил вам, что грехи мои тяжелы, но, во всяком случае, я знаю, что это за грехи. Я действовал в соответствии со своими убеждениями, я верил в некоторые вещи — правильно это или неправильно. Ваш дед не верил ни во что, он не знал, что такое укоры совести, он мог принять любую точку зрения. Ему удобно было судить обо всем со своего удобного теплого насеста — нейтральности, неприсоединения.

— Подождите. — Одно дело подозревать что-то самой, другое дело — когда на твою территорию вторгается чужак. — Я пришла сюда не за тем, чтобы слушать, как вы оскорбляете мою семью.

— Не за этим? — Было видно, что эта тема задела его за живое. Его круглое морщинистое лицо порозовело. — Вы пришли узнать больше о своем дедушке, не так ли? Вы умоляли меня рассказать о нем. А что вы ожидали услышать? Разве мое мнение о нем вас так удивляет?

У дальней двери появился Ян. Он тенью следовал за бородатым туристом, держась от него футах в тридцати.

— Я знаю, что он замешан в каких-то нечистоплотных делах, — ответила Ана. — И он сам страдал от этого. Но он искренне считал, что помогает спасти произведения искусства, которые могли просто исчезнуть в никуда.

— Дитя мое, вы все неправильно понимаете. Ни один музей не стал бы покупать у него работы, так же как не станет покупать у вас: у этих работ нечистое прошлое. Вы унаследовали грязные деньги. Вас окружают краденые сокровища. Мне жаль, если я первый, кто сообщает вам об этом, но я почему-то в этом сомневаюсь.

Ана была настолько потрясена, что уже не могла рассуждать трезво. Она разбила его скорлупу, но не обнаружила под ней того, чего искала. Бородатый турист вышел из ближайшей к ним двери, и Ян направился за ним к дальней. Она вновь посмотрела на дель Карроса и увидела на его лице безмятежное спокойствие.

— Знаете, — сказал он совершенно другим тоном — теплым, слегка удивленным, — я начинаю думать, что я дурак, а вы — умная девочка.

— Не понимаю, что вы имеете в виду.

— Думаю, что понимаете. Вы слишком умная женщина, чтобы ничего не знать о вашем деде. Вы намеренно спровоцировали меня, и я купился на эту провокацию. А теперь, возможно, вы думаете, что узнали что-то новое. Вопрос остается прежним: зачем вам это?

— Я ничего не узнала, кроме того, что вы ненавидите моего деда.

— Вам это для себя нужно или для кого-то другого? Давайте, расскажите мне, не бойтесь. Мы просто обмениваемся информацией, вот и все. Ясно, что оба мы пока ее придерживаем.

Две женщины средних лет вошли в часовню, весело что-то обсуждая, но их присутствие лишь немного уменьшило страх, охвативший Ану. «Не бойтесь». Ничего более пугающего он не мог ей сказать.

— Думаю, мне пора идти.

Он дотронулся до ее руки:

— Нам обоим пора идти. Мне кажется, нам нужно более уединенное место. Я хочу вознаградить вашу проницательность ответами на ваши вопросы, но за это я попрошу ответить и на мои тоже.

— Мне действительно надо идти — меня ждут в другом месте.

Он мягко сжал ее руку:

— Мисс Кесслер, мне приходится настаивать.

Она поняла, что надо спасаться. Он сильнее сжал ее руку, но она вырвала ее, вскочила и, задев несколько стульев, выбежала из часовни через каменную арку. Интуитивно она повернула налево, к передней части здания. Дель Каррос вряд ли догонит ее, но Ян, энергичный и бдительный… Здесь, конечно, ничего не может случиться — столько людей вокруг, но все-таки она не была уверена до конца. Она быстро продвигалась к выходу, стараясь идти, а не бежать. Вниз по ступенькам к пересечению проходов под куполом, мимо веревочного ограждения клироса, к центральному проходу нефа. Неожиданно перед ней вырос бородатый.

— Мисс Кесслер, — сказал он, — подождите.

Она развернулась и сразу же заметила боковой выход. Одновременно она увидела, как Ян мчится по ступеням от часовни. Они почти окружили ее. Ана побежала. Казалось, по ее жилам тек чистый адреналин. Она стремилась наружу, на солнечный свет, прорывавшийся из-за боковой двери.

Стальная лестница вела к грязному пустому закутку между собором и ризницей. Спустившись по лестнице, она свернула направо и побежала к узкой полоске стоянки, выходившей на проспект. Конечно, в будке охраны никого, черт бы их побрал. Только посередине площадки стоял плечистый мужчина в костюме. Он курил сигарету и пристально смотрел на нее. Да сколько же их здесь? Все это так нелепо и глупо. Зачем она вообще сюда пришла, да еще одна?

И опять ей пришлось развернуться и бежать в другую сторону. Пять туристов из Азии с удивлением рассматривали одного из сине-зеленых петухов, бродивших по двору. Жужжали камеры, маленькая девочка радостно кричала. Ана не почувствовала себя в безопасности среди них и побежала дальше. Справа от нее ступени и широкая дорожка вели к проезду, который выходил на проспект, но на этой дорожке ее было очень легко заметить. Она оглянулась и тут же почувствовала себя полной дурой: плечистый мужчина, обнимая какую-то женщину, удалялся вместе с ней с парковочной полосы. Получается, со страха она побежала не туда. В следующий момент из-за угла ризницы показался Ян. Улыбаясь, он дружески помахал ей рукой, прося подождать. Ана замерла в замешательстве. С момента своего появления здесь она постоянно находилась в нервном напряжении. Может, она все неверно поняла? Может, Ян сейчас извинится за несдержанность своего шефа? Может быть, она неправильно оценила ситуацию? От волнения она уже не могла здраво рассуждать и просто стояла, пока Ян приближался к ней.

В этот момент за спиной Яна показался бородатый. Он не улыбался и не махал им: он просто подбежал к ним очень близко. Сбросив оцепенение, Ана снова побежала к концу парковки. Справа и слева от нее были огороженные сады, перед ней — кафедральная школа. Между зданием школы и садом проходила дорожка, которая, похоже, вела к Морнингсайд-драйв. Ана интуитивно повернула налево, к проходу между стенами.

Обогнув угол здания, она поняла свою ошибку. Газон между школой и тыльной стороной собора был отгорожен от улицы высоким проволочным забором. Ей ни за что через него не перелезть. Поворачивать назад было поздно. Как беспомощный ребенок, она пыталась спрятаться в густых кустах. Нет, не годится. Загнать ее в ловушку в пустынном дворе — этого они как раз и добивались. Лучше встретить их на открытом месте. Она побежала обратно к парковке.

Ян курил, небрежно опираясь о каменную ограду. Когда она приблизилась, он отошел от стены, но не двинулся по направлению к ней.

— Мисс Кесслер, так мы с вами оба вымотаемся. Мне кажется, произошло недоразумение.

Она могла бы проскочить мимо него, но нет, он слишком ловок. В саду покачивалась шляпка, принадлежавшая, видимо, какой-то престарелой даме. Туристы из Азии исчезли.

— Какое недоразумение? Ваш шеф угрожал мне. — Ей не удавалось унять легкую дрожь в голосе.

— Угрожал вам? — Казалось, Яна позабавила эта идея. — Чем? Смертью от скуки? Он просто хочет поговорить.

— Да, и если понадобится — принудительно. У него есть некоторые предположения, не соответствующие действительности, и он хочет, чтобы я их подтвердила. Ответ «нет» его не устраивает.

— Да, последнее время с ним нелегко, это правда. Упрямый, манеры ужасные. Мы говорили с ним об этом. Прошу прощения, если он напугал вас. Я не хочу отнестись к произошедшему несерьезно, но он просто безвредный старик. Вернитесь и поговорите с ним. Уверен, что он очень переживает.

Он слегка приблизился к ней, не делая при этом никаких видимых движений. Она стала медленно обходить его.

— Я никуда с ним не поеду.

— Конечно, нет. Мы просто не хотим расставаться вот так, по-плохому.

Теперь они шли параллельно, возвращаясь обратно тем путем, каким пришли сюда. Ана позволила себе немного расслабиться.

— Я иду на улицу. Если он хочет выйти на тротуар попрощаться — отлично.

— Хорошо, на тротуаре. Я подвезу его туда на машине, и вы поговорите через окно.

Яна прервал массивный человек, вывалившийся из сада прямо на него. Бородатый. Они заговорили о чем-то — негромко и быстро, затем начали двигаться, как будто в танце. Ян выбросил вперед руку, чтобы отогнать бородатого, потом раздался стук, и бородатый упал на колени.

Ана попятилась назад, пытаясь понять, что происходит. Это была мгновенная яростная схватка, и она не успевала за их стремительными движениями. Бородатый правой рукой схватился за левое предплечье. Темная кровь вытекала из рукава его пиджака и струилась по пальцам. Перед ним на тротуаре лежал огромный черный пистолет. Он был немного ближе к нему, чем к стоящему перед ним Яну. На несколько секунд оба замерли.

— Мисс Кесслер, — сказал бородатый, не сводя глаз с голландца, — пожалуйста, отойдите в сторону.

Ноги Аны словно налились свинцом. Она пыталась осознать, что происходит. Лицо Яна оставалось спокойным, но она видела, что его глаза мечутся между пистолетом, бородатым и ею, оценивая расстояния между ними. Кроме того, она заметила стальное лезвие, зажатое в его правой руке, которое он прижимал к ноге.

— Как вы заметили, — обратился к ней Ян, — этот человек напал на меня. Я пытался защититься.

— Ана, — сказал бородатый, — Мэтью просил меня присмотреть за вами. Делайте, что я вам говорю. Отойдите от нас подальше.

Она отступила на несколько ярдов. Ей показалось, что бородатый, хотя и испытывал боль, не очень беспокоился по поводу своей раны, что он упал на колени только для того, чтобы поближе подобраться к оброненному им пистолету. Теперь они оба были в нерешительности. Никто из них не мог поднять пистолет, не подставив себя под удар другого, однако никто не собирался отступать и тем самым позволить противнику поднять пистолет. Ана оглянулась, ища кого-нибудь, кто бы мог разрешить эту ситуацию.

Ян стал пятиться назад по садовой дорожке. Его свободная рука была прижата к груди, как будто он собирался сунуть ее за пазуху, но не хотел этого делать. Другой наклонился ближе к пистолету, даже вытянул руку, но также всем своим видом демонстрировал, что не собирается больше ничего делать.

— Мисс Кесслер, — сказал Ян, — мне очень жаль, что наша встреча заканчивается подобным образом. Пожалуйста, поймите все правильно. И держитесь подальше от этого человека — он опасен. Я готов подождать, чтобы вы могли уйти отсюда целей и невредимой.

Как это мило с их стороны проявлять такое беспокойство о ней.

— Думаю, вам лучше уйти, Ян. Пока еще что-нибудь не случилось.

— Хорошо. — Он улыбнулся ей. — Берегите себя.

Он не пошел направо, в сад, а продолжал идти по тропинке, через арку в кирпичной стене, которую Ана даже и не заметила. Он просто исчез. Бог знает куда.

Бородатый моментально подхватил пистолет и вскочил, не отводя глаз от арки, а затем начал оглядываться, не обращая на Ану никакого внимания.

— У вас сильное кровотечение, — сказала она.

Взглянув на свой намокший от крови рукав, он кивнул.

— Глупо получилось. Я не ожидал от него такой реакции.

— Вы собирались его убить?

— Нет. Это было бы легко, он ничего не видел вокруг, кроме вас. Я пытался схватить его, но он действовал очень быстро. Хорошо еще, что не убил меня. Кстати, меня зовут Бенни. Извините, что так получилось.

Он почти не смотрел на нее. Она понимала, что ей следует опасаться его, но страха не было, то ли потому, что уже не было сил на эмоции, то ли так подсказывал ей внутренний голос — этого она уже не могла определить.

— Вас действительно послал Мэтью?

— Нет, его дед, но по просьбе Мэтью. Думаю, парнишка в вас влюблен — или что-то вроде этого.

Ана почувствовала головокружение, затем тошноту. Шок, не иначе. Ей хотелось сесть на тротуар и заплакать.

— Нам нужно уходить отсюда, — сказал Бенни. — Мы можем взять такси на Сто десятой улице.

— И куда мы поедем?

— Сначала в больницу. А затем куда-нибудь, где вы будете в безопасности. К сожалению, вы возбудили к себе нежелательный интерес.

20

Платформа была более безлюдной, чем ему бы того хотелось. Мэтью старался не ездить в метро поздно вечером, но поймать такси около Гранд-Сентрал было невозможно, и ноги сами понесли его вниз по длинной лестнице и через турникет. На верхней платформе было несколько человек — кто-то только что вышел из поезда, кто-то направлялся по широкому проходу к автобусу на Таймс-сквер. Он спустился на платформу, от которой отходили поезда в центр города. Там не было никого, кроме огромного бомжа в засаленной бандане, который негромко разговаривал сам с собой. Взволнованный, невыспавшийся, Мэтью брел по грязному бетону платформы.

«Ты должен излечиться».

Вот уже несколько дней, как он забросил все дела: его целиком поглотил поиск иконы. Иногда он думал об отце, об Ане, но эти мысли не могли отвлечь его от главною. Вернувшись из Греции, он прослушал записи на автоответчике; острая боль пронзила его, когда он услышал два сообщения от матери. Она сердилась, что он не звонил. Было сообщение и от Аны. Она занималась каким-то исследованием; они могли бы сопоставить свои записи, когда он вернется. В ее голосе не слышалось теплоты, она говорила сухим, деловым тоном. Но ему приятно было уже то, что она вообще позвонила. Даже не заезжая домой, он сразу поехал к родителям. Он попытался позвонить ей оттуда, но телефон не отвечал.

Несмотря на то что мать уверяла его в обратном, отец выглядел значительно лучше. В лице появились краски, он стал более энергичным и даже нашел в себе силы отругать Мэтью за то, что тот исчез без предупреждения. Визит был напряженным, но к концу им обоим стало легче. На следующий день Мэтью надо было выйти на работу, поэтому после ужина он отправился домой на метро. Его биологические часы, едва приспособившиеся к европейскому времени, еще не успели переключиться на Нью-Йорк, и от усталости, смешанной с эмоциями от поездки, он пребывал в каком-то странном, сюрреалистичном состоянии. Глаза закрывались, сердце колотилось. Глаза автоматически выхватывали из толпы то какой-то оттенок цвета, то знакомый профиль. Ему просто необходимо поспать.

Несколько мальчишек с шумом спускались по лестнице. В болтающихся джинсах, бейсболках, они кривлялись и ругались в своем нездоровом наркотическом оживлении. Мэтью отошел от них. Из тоннеля донесся шум приближающегося поезда. Номер шесть.

«Ты должен излечиться».

Он чувствовал, что почти излечился. Эти преследовавшие его глаза, скрытая за ними тайна — все осталось позади, словно в пригрезившемся сне. Он знал, что иконы не было в Греции, но ему казалось, что она осталась там. Она была частью той культуры. Ее красота, ее непохожесть не могут быть здесь, в этом городе, не имеющем истории. В Салониках смешалось прошлое и настоящее. Нью-Йорк раздавил прошлое. Оно затерялось, осталось где-то там, на ленте багажного транспортера. Того, что с ним случилось, не было. Этого волшебства не существовало.

Мысли в его голове путались. Чтобы успокоиться, он присел на деревянную скамейку. Изнуряющие раздумья, бредовые наваждения измученного мозга. Он никак не мог собраться с мыслями и попытался силой воли избавиться от эмоций. Сейчас, в этом сверхвосприимчивом состоянии ума, ему казалось, что это удалось. Но все это белый шум, смешение звуков, бессмыслица. Утром все будет видеться яснее.

Он поднял глаза. Над ним нависла огромная фигура:

— Иисус знает о твоих грехах. Ему нельзя лгать.

Мэтью, вздрогнув всем телом, ударился еще болевшей спиной о деревянную спинку скамьи. На него смотрели сумасшедшие, налитые кровью глаза. Резкая вонь, исходившая от человека, оглушила его. Тот, кто тихо бормотал на платформе, теперь кричал.

— Уверен, что вы правы.

— Твой Отец знает, когда ты лжешь. Он видит твою душу насквозь.

Станция наполнилась грохотом. Из тоннеля вынырнул поезд. Поскольку обойти бездомного евангелиста не было никакой возможности, Мэтью перекинул ноги через низкую спинку скамьи и неверной походкой направился по липкой от жевательной резинки платформе к желтой линии. Огни надвигающегося поезда отразились в битой плитке на стенах, затем на него надвинулся квадрат поезда. Сзади доносился голос проповедника:

— Он говорил со мной о тебе. Ты один из многих потерявшихся. Грехи твои тяжелы, но Господь все прощает. Покайся и соединись с Богом.

Мимо него пронеслись несколько серебристых вагонов. Народу мало, почти все оранжевые сиденья свободны. Поезд замедлил ход, и Мэтью на секунду встретился взглядом с человеком, стоявшим у двери. Широкие глаза глубокого коричневого цвета, печальные или встревоженные, половины лица не видно. Вот он здесь — и вот его нет. Они смотрели друг на друга какое-то мгновение, но этого хватило, чтобы тело Мэтью как будто пронзил электрический разряд. Он уже видел раньше это лицо, эти глаза. Может быть, во сне. Поезд остановился, двери открылись. Мэтью вошел внутрь, но не стал садиться. Он смотрел на платформу. Бездомный все еще стоял у скамейки. Больше не глядя на Мэтью, он снова что-то бормотал. Почему-то его сумасшествие показалось менее страшным, чем то знакомое лицо в окне. Мэтью уже хотел выйти из поезда, но двери закрылись и поезд тронулся. Чтобы не упасть, Мэтью схватился за поручень. В его вагоне никого не было, в вагоне перед ним ехали две пожилые женщины. Вцепившись в поручень, Мэтью смотрел через двери в другие вагоны, ожидая, что призрак вот-вот появится снова. Или, может быть, еще что-то более пугающее. Сейчас он сожалел обо всем — о каждом своем поступке, о каждом решении, которые затягивали его все глубже в эту изматывающую погоню за иконой, уводя от скучной и такой удобной жизни. Уж лучше ему волноваться из-за карьеры или очередной подружки. Он уже не мог больше принимать эту разрушающую одержимость, этот страх, это сумасшествие. Ничего особенного не случилось. Да, он увидел чье-то лицо. Да, к нему пристал бездомный бродяга. Ну и что? Любая случайность обретала тайный смысл, отягощалась дополнительным значением.

На Семьдесят седьмой улице вместе с ним с поезда сошли несколько человек. Мэтью помчался вверх по лестнице на освещенную улицу, как будто за ним гнались демоны. В час ночи Лексингтон-авеню, с ее цветочными магазинами, кафе, копировальными центрами, была пустынна. Громыхнувшая под ногой решетка напугала его; такси, сворачивавшее на Восемнадцатую улицу, чуть было не задело. Но пустынные боковые улицы были еще хуже. День был теплый, но он почувствовал озноб. Может, он заболел? На Второй авеню работали рестораны и круглосуточные кафе, и он немного расслабился. Войдя в свой подъезд, он уронил ключи на черно-белый кафель, поднял их, уронил снова и громко выругался. Его голос эхом отозвался в пустоте лестничного колодца. Так он соседей разбудит — если, конечно, они дома. Он не был знаком ни с кем из живущих здесь. За помощью обратиться будет не к кому.

Поднявшись на два пролета, он открыл оба замка и вошел в свою тесную кухню. Ему понадобилось несколько минут, чтобы понять, что что-то было не так. В квартире горел свет. Потом он услышал, что в комнате кто-то ходит. Он уловил тихие шаги и скрип половиц, поискал взглядом какой-нибудь тяжелый предмет, и в этот момент она позвала его:

— Мэтью.

На пороге ванной стояла Ана. Ее внешний вид примерно соответствовал его внутреннему состоянию: растрепанные волосы, темные круги под глазами, мятая одежда — как будто в ней спали. Но ему показалось, что она прекрасна.

— Как ты вошла?

— Меня впустил Бенни.

— Бенни?

— Езраки. Только не говори, что ты не знаешь Бенни.

Он вспомнил это имя. Израильский друг деда. Занимается то ли маркетинговыми исследованиями, то ли еще чем-то. Бывший сотрудник МОССАД — можно подумать, что они действительно бывают «бывшими».

— Да, я знаю его. Но я не давал ему ключей.

— У него такой огромный набор отмычек; он говорит, что может открыть восемьдесят процентов всех стандартных замков в городе.

— Это успокаивает. А почему он тебя сюда привел?

— Я попала в переплет. — Она пыталась говорить как ни в чем не бывало, но голос не слушался. — Он решил, что мне лучше пока к себе не возвращаться.

Мэтью быстро закрыл бесполезные замки, а когда повернулся, она уже подбежала к нему, ударившись лбом о его подбородок.

— Извини.

— Ничего.

Несколько минут они просто стояли, прижавшись друг к другу. Он крепко сжимал ее в объятиях, ощущая под пальцами ее ребра. Это было так странно — чувствовать это успокоение, давать успокоение, находясь в таком потрясенном состоянии. Он и не думал, что когда-нибудь снова обнимет ее. Голова была забита объяснениями, обоснованиями, мольбами, которые помогли бы ему снова завоевать ее доверие. И все это казалось недостаточным и неубедительным даже ему самому. И все-таки вот она. И не надо никаких объяснений, никаких причин. Теплое дыхание на его шее, исходящий от волос запах алоэ.

— Я чувствую себя такой глупой, — прошептала она ему в воротник, — я боюсь.

— Расскажи, что случилось.

Медленно разжав руки, она уселась за маленький кухонный стол. Он приготовил чай, но оба не притронулись к нему, пока она рассказывала о Розентале, дель Карросе и встрече в соборе. Когда он закончил рассказ о своих злоключениях в Греции, было уже три часа ночи. Он держал ее руки в своих, дрожа от усталости.

— Не могу поверить, что после всего, что ты наговорила мне на прошлой неделе, ты стала охотиться за этим типом.

— Я решила, что он просто старый коллекционер, — ответила она. — Мне не показалось это опасным. Я думала, что смогу кое-что разузнать.

— Вот и разузнала, — рассмеялся он.

— Ну, в общем, он мне кое-что рассказал. Прими во внимание сам источник информации. А затем я раскрыла свой большой рот — и намекнула, что знаю кое-какие секреты. Интересно, будут ли они меня искать?

— Сомневаюсь. Они же знают, что ты под защитой.

— Может быть, они думают, что я знаю, где икона.

— А что думает Бенни?

— То же, что и ты. Они готовы были меня сцапать, потому что у них была такая возможность, но вряд ли они снова пойдут на это. Им нужна только икона. Я не могу отвязаться от этой чертовой доски даже сейчас, когда продала ее.

«Это потому, что ты разрешила мне войти в твою жизнь», — чуть было не ответил он, но удержался. Несколько мгновений они молчали.

— Итак, они исчезли, — снова заговорила Ана. — И икона, и твой крестный.

— Похоже, да. Вообще-то я догадываюсь, где он может быть.

— Правда? Где? Нет, лучше не говори мне.

— Я и не собираюсь тебе говорить. На самом деле я пытаюсь завязать со всем этим.

Она крепко сжала его руки.

— Да. Именно это мы и должны сделать.

— Я так устал.

— Тебе надо поспать. Я уже могу уйти.

— О чем ты говоришь?

— Я уверена, что опасность уже позади. Тебе нужно побыть одному.

— Ты никуда не пойдешь. Я с тебя глаз не спущу.

— Хорошо, — улыбнулась она. — Но я не уверена, что смогу заснуть. Боюсь, мне будут сниться кошмары — что меня кто-то преследует.

— У меня тоже сегодня было ощущение, что меня кто-то преследует.

— Когда?

— В метро, по дороге домой. Не волнуйся, там никого не было. Просто сумасшествие. Хотя правда казалось, что кто-то или что-то идет за мной.

— Эта доска съедает тебя заживо. Пожалуйста, пообещай, что ты больше не будешь этим заниматься.

— Обещаю, — сказал он тоном, который убедил даже его самого. — Я должен забыть о ней. Я просто не создан для этого.

Она обошла вокруг стола и снова обняла его.

— Обещай мне.

— Я обещаю себе. Я хочу все это бросить. — Он закрыл глаза. — Я только молюсь о том, чтобы они оставили нас в покое.

— Это вполне мог быть он. Вполне возможно.

Они вышли из кафе к машине, чтобы Бенни мог покурить. И в любом случае отсюда лучше просматривалась улица Мэтью. Пока что ни он, ни Ана не выходили, что, по мнению Андреаса, свидетельствовало об их примирении.

— Но ты не уверен?

— А как я могу быть уверен? — Бенни захлопнул дверь машины и тут же зажег сигарету. Его левая рука была забинтована, и это явно ему мешало. — Я же никогда не видел его в жизни, только на фотографии. Все старики выглядят одинаково.

— Тогда почему ты думаешь, что это мог быть он?

— Я видел лицо довольно близко. И вокруг него крутился голландец. Зачем простому коллекционеру такой человек?

— Он не простой коллекционер. Безусловно, это опасный человек. Но это не означает, что он — Мюллер.

— Ана Кесслер думает, что это он и есть.

— Почему?

— Может, женская интуиция? Не знаю, она была слишком взволнована, поэтому я не мог ее хорошенько расспросить. Но наверное, он признался, что видел икону много лет назад. Не просто видел. У нее сложилось ощущение, что икона какое-то время находилась у него, возможно, даже в собственности. А когда он уже собирался закончить разговор, она обвинила его в краже иконы. Просто чтобы посмотреть на его реакцию.

— Похоже, она увидела эту реакцию.

— О да. Сразу после этого его желание продолжить разговор резко усилилось. Ему удалось напугать ее до смерти. Могу только предположить, что она каким-то образом сделала то же самое.

— Я не думал, что ей известно о существовании Мюллера.

— Может, она о нем и не знает — его имени, я имею в виду. Но она же не дура, слышала много разговоров. Ее дед получил икону как трофей от гитлеровского офицера. Не обязательно знать имя этого офицера, чтобы догадаться, что это мог быть он.

— Конечно. Очень глупо с ее стороны было дразнить его подобным образом.

— Она не понимала, во что ввязывается.

— Хорошо, что ты был там.

— Хорошо, что ты поручил мне присмотреть за ней. Возможно, теперь Мюллер снова в поле нашего зрения. Тогда всем, кто сомневался в успехе нашей затеи, придется перед нами извиниться. — Бенни, затянувшись сигаретой, удивленно покачал головой. В его глазах было такое выражение, что Андреас почувствовал себя неуютно.

— Ты бы убил его? — сказал Андреас скорее утвердительно, чем вопросительно. — Прямо там, в церкви? Если бы знал наверняка, что это Мюллер?

— А какая мне разница, церковь это или нет? И вообще она больше похожа на музей.

— Значит, убил бы?

— А почему бы и нет, если бы я был уверен? Хотя это было бы рискованно. Пришлось бы убрать и голландца. Кроме того, там были люди. Но когда еще подвернулась бы такая возможность?

— Меня беспокоит твое безрассудство. Я уже сомневаюсь, надо ли было тебя втягивать во все это.

— Какое безрассудство? — Бенни выдохнул дым прямо Андреасу в лицо. — Пока что были одни разговоры. Обыск в комнатах, где никто не живет? Ненадежная информация. Единственный безрассудный поступок, который я пока что совершил, — спас эту девушку.

— Прости меня. Да, ты хорошо сработал. Просто я воспринимаю твои слова буквально, и они беспокоят меня.

— Не знаю почему. Мы оба уверены, что этот человек должен умереть. В любом случае все это не имеет значения. Я упустил его, и теперь один черт знает, найдем ли мы его опять.

— Ты не упустил его. Ты занимался мисс Кесслер. И это было правильно. А сейчас ты ранен, а я в драке бесполезен. У него телохранитель. Все это дело стало слишком опасным.

Бенни пристально посмотрел на Андреаса:

— Ты хочешь сказать, нам надо забыть об этом деле?

— Пусть этим занимаются власти. Я сказал это Мэтью. Пока что счет не в нашу пользу, а цель не оправдывает риск.

— У нас с тобой разные цели. Твой внук в неведении гоняется за иконой, которая принесет ему только несчастье — вне зависимости от того, найдет он ее ил и нет. И ты правильно посоветовал ему держаться от этого дела подальше. А у нас более простая цель.

— У тебя.

— Хорошо, у меня. Простая, прямая, обоснованная, и я в состоянии ее достичь.

— И поэтому твоя рука в бинтах, а мы даже не знаем, гоняемся ли за тем, кого ищем.

— Черт тебя подери! — выругался Бенни, давя окурок в грязной пепельнице. — Мы только что это обсудили. Меня ранили, когда я действовал по твоему указанию. Убрать эту парочку было бы значительно проще.

— В следующий раз это уже не будет так просто. Они тебя видели.

— Ты пытаешься убедить себя или меня? Найти Мюллера была твоя идея. Теперь мы почти у цели, а ты собираешься все бросить. Чего ты все это время добивался?

Видимо, в его лице было что-то, решил Андреас, что вызывало эти вопросы. Не важно, сколько раз он обдумывал все детали этой поездки, — четкого ответа так и не нашел. Пятьдесят лет он жил мыслью о встрече с Мюллером. И это стремление продолжало существовать в нем, бессознательно, как дыхательный рефлекс. И все-таки что-то изменилось. Иногда он видел перед собой Микалиса, маленького Микалиса, так отчетливо, как будто они расстались только вчера. Вот он бежит, расставив руки, к нему через площадь: круглый, темноглазый, взъерошенный, на лбу маленький шрам — след от камня, неосторожно брошенного Андреасом. Однако Микалис военного времени, тот пылкий, горячий молодой человек, которого убили в церкви, — этот Микалис растворился в памяти расплывчатостью мифа. То же было и с остальными. Стефано, Гликерия, отважный Гиоргиос, несчастный Коста — все обратились в нечеткие образы, возникавшие в памяти. Он ясно помнил все события, он знал, что эти люди существовали, но они стали фантомами, призраками, как будто смелость, отвага, предательство, скорбь не могли быть сутью действительно прожитых жизней. И даже ожесточившийся убийца капитан Элиас стал нематериальным. Это была роль, которую он когда-то играл, а потом забыл. Хотя примерно так оно и было на самом деле.

Сейчас действительностью для него были изъеденное болезнью тело его сына и опасность, подстерегавшая внука.

Молодой безжалостный Фотис обратился в тень; старый интриган Фотис — добродушный, ворчливый, отчаянно цепляющийся за жизнь, — вот с кем он сейчас вступил в схватку. Поддерживать в себе жажду мщения десятилетиями было непросто. И кто знает, когда еще какое-то слово, запах унесут его назад, в те далекие времена? Это все еще иногда случалось, но уже реже; сейчас большая часть времени и сил уходила на саму жизнь. И это было правильно. Он стремился защитить каждого из этих людей, защитить от прошлого, друг от друга, и это казалось очень трудной, почти невыполнимой, но достойной задачей.

— Я не хочу, чтобы мой внук пострадал. Бенни. Хватит того, что ты ранен, — я не хочу, чтобы это повторилось.

— Ты не принимаешь во внимание, что они-то не остановятся на этом, вне зависимости от того, что мы будем делать или не делать. И они все еще продолжают поиск. Встреча с девушкой продемонстрировала, насколько они ожесточились. Она ничего не знает, но они готовы были схватить ее только из-за одного намека. Кто будет следующим?

— Теперь они знают, что мы следим за ними, и будут более осторожны.

— Особо на это не рассчитывай. Когда дело касается иконы, эти старики действуют вне всякой логики.

Бенни, конечно, был прав. Смерть стояла на пороге, и этим людям нечего было терять, а обретали они бессмертие, реальное или духовное — не важно. Они были способны на все.

— Тогда мы должны быть осторожны. Нам надо обратиться за защитой в полицию.

— Лучшая защита — найти их самим.

— Друг мой, — тихо сказал Андреас, не вполне еще уверенный, что он хочет сказать. — У тебя есть кто-нибудь, кто тебе близок? Жена, любовница?

— Какое это имеет отношение к делу?

— Где твой сын?

— В Израиле. Со своей матерью. Как и подобает настоящему еврею.

— А почему ты не с ними?

— Мы развелись много лет назад. Ты знаешь об этом. И в любом случае я не могу находиться в этой стране. Там постоянные интриги, смена группировок, а я считаюсь парнем ненадежным. Я даже и приезжать туда не хочу.

— А сын приезжает сюда?

— Да. Иногда мы встречаемся с ним, иногда нет. Ты к чему это клонишь, Спиридис? Что я нуждаюсь в любви?

— Семья успокаивает мужчину. Он соизмеряет риск с тем, что может потерять. Человек, которому нечего терять, — сильное оружие, но опасное. Две недели назад, когда я впервые пришел к тебе, я считал, что мне нечего терять. Теперь я уже так не думаю.

Некоторое время они молчали. Бенни закурил третью сигарету. Андреасу уже было неловко за этот личный вопрос, за свой поучающий тон. Бенни слишком стар, чтобы так с ним разговаривать. У старика вдруг испортилось настроение.

— А что с этими делать? — спросил Бенни, указывая подбородком в сторону дома Мэтью. — Я не могу все время в телохранителя играть, у меня есть дела поинтересней.

— Мисс Кесслер следует заявить о вчерашнем происшествии в полицию. Возможно, это обеспечит ей какую-то защиту. Возможно, полиции даже удастся найти дель Карроса.

— А на каком основании? Он ведь ничего не сделал. Его человек ранил меня, когда я засунул ему пистолет между ребрами.

— Мы можем попросить ее не называть твоего имени, если тебя это волнует.

— Да мне-то все равно. Я лицензированный частный детектив, оружие зарегистрировано. Но это все может обернуться неприятностями для всех вас. Почему вдруг девушка решила поговорить с покупателем, если икона уже продана? Почему дед подозреваемого приставляет частного детектива к девушке внука? И как бы то ни было, я бы не рассчитывал на защиту полиции. Они очень неохотно ее предоставляют.

— Мэтью может какое-то время пожить в доме у отца. Девушка может жить с ним, если захочет. Там им будет спокойнее.

— Ты будешь отзванивать своему человеку? Моррисону?

— Да. Я получил сообщение вчера поздно вечером. Позвоню сегодня утром.

— И ты дашь мне знать, если он раскопал что-нибудь интересное?

— Возможно.

Бенни яростно выдохнул:

— Не играй со мной так, Спиридис, иначе я завяжу со всем этим.

— Это было бы трагично.

21

На этот раз уже Моррисон горел желанием с ним увидеться. Они встретились на углу Пятнадцатой улицы и Пятой авеню, перед огромным фасадом собора Святого Патрика и пошли в восточном направлении, к тому месту, где у Моррисона была назначена следующая встреча.

— Как твой сын?

— Мне кажется, лучше, — ответил Андреас. — Не могу объяснить почему.

— И не пытайся. Это хорошая новость.

— Посмотрим.

— А как прошла поездка внука в Салоники?

— Роберт, пожалуйста, нам осталось пройти всего несколько кварталов.

— Ты думаешь, это пустая болтовня? Он влип по самые уши, мой друг. В Греции двое убиты, а твой приятель Драгумис числится в самовольной отлучке.

— Ты что, занимаешься расследованием?

— Нет, просто интересуюсь.

— Прикрываешь задницу — так это у вас называется?

— Да, именно так. Ведь это я разрешил твоему внуку выехать из страны. А теперь, похоже, ситуация осложняется. Ты ничего мне не хочешь объяснить?

— Значит, у тебя нет для меня информации?

— У меня есть информация. Я за обмен информацией. Я всегда готов ею поделиться. Поделись же и ты со мной, Энди.

Ну что ж, ладно. Андреас обдумывал ответ.

— Когда произошел несчастный случай, Мэтью там и близко не было. Кто-то пытался убрать Драгумиса в горах. Было убито по меньшей мере два человека, один из них — его племянник. Местные власти подозревают группу «Семнадцатое ноября», это означает, что они никого не найдут. Лично я отношусь к этому скептически.

— Почему?

Они остановились у светофора на Парк-авеню. Какой-то покрытый татуировками мотоциклист с ревом пронесся по Пятидесятой улице и смешался с потоком транспорта, въехав в него прямо перед носом огромного грузовика.

Андреасу неинтересно было отвечать на вопрос Моррисона.

— Племянник был убит из оружия сорок пятого калибра; кроме того, там был мотоцикл — все совпадает с почерком «Семнадцатого ноября». Но Драгумис слишком стар и малоизвестен, чтобы интересовать их. Кроме того, все это случилось слишком далеко от Афин.

— И кого ты подозреваешь?

— Всех. У Фотиса много врагов. Но тебе ведь положено знать больше, чем мне, так почему же ты мне не расскажешь все как есть?

— Мне мало что известно, — сказал Моррисон, когда они переходили дорогу. — Они установили личность второго человека. Он много сидел, и по самым разным статьям — от вымогательства до торговли оружием. Тело было настолько повреждено, что поначалу они приняли его за твоего дружка. Теперь им кажется, что шляпа и сигареты Драгумиса — что-то вроде его визитной карточки. Он хотел, чтобы тот, кто его заказал, понял: Драгумис всех переиграет.

— А как Фотису удалось скрыться?

— Точно не знаю. Возле маленького аэропорта в Козани нашли брошенную машину.

— Значит, он здесь, — с уверенностью сказал Андреас.

— Возможно. Я думал, он будет прятаться.

— Будет, но для начала он решил вернуться сюда. Говорю тебе, Роберт, икона вообще не покидала Нью-Йорк.

— В этом ты прав.

— Ну что ж, теперь твоя очередь.

— Полиция Нью-Йорка проверила сотрудников Драгумиса, особенно тщательно — того, который исчез после кражи, Антона Марчевского. Его взяли в аэропорту Кеннеди позавчера вечером. При нем был фальшивый паспорт и десять тысяч долларов наличными. Он в общем-то оказался твердым орешком, ничего им не сказал. Но удалось выяснить, что когда-то он работал на Василия Карова, оптового торговца алкоголем, из русской мафии. Очевидно, Каров поставляет людей Драгумису, причем большой вопрос — действительно ли они перестают работать на Карова? Понимаешь?

— Я еще не совсем в маразме.

— Короче говоря, они считают, что в этом может быть замешан Каров. Они уже раньше пытались его потрясти, но тогда им ничего узнать не удалось. На этот раз ему сказали, что Антон раскололся, что, конечно же, было полным враньем, но они, видимо, кое о чем догадались. Понадобились два адвоката и восемь часов, чтобы он согласился рассказать все. История во многом совпадает с твоими предположениями. Драгумис и Каров все обстряпали между собой. Они не собирались убивать того другого русского, но он, не зная о плане, заявился не вовремя и полез в драку. Икону должен получить Драгумис, Карову же достаются три другие картины, которые предполагалось украсть одновременно с иконой. Однако Каров заявляет, что Драгумис его надул и приготовил для кражи не ту икону. Поэтому, по мнению Карова, теперь он сам может надуть Драгумиса и продать эту фальшивую икону новому покупателю.

— Похоже, ты не веришь в эту историю.

— Зачем Драгумису задумывать весь этот спектакль с кражей, если он решает подменить икону? И какая разница Карову, если икона, по условиям сделки, все равно не его? Просто он ищет причины, чтобы дважды кинуть твоего приятеля.

— А как зовут нового покупателя?

— Дель Риос или что-то в этом роде. Имя скорее всего вымышленное. Его сейчас разыскивает полиция.

— Каров не сказал, сколько тот заплатил?

— По-моему, сто пятьдесят.

Маловато. Возможно, русский где-то и приврал, но в основном все было похоже на правду. Дель Каррос — наверняка именно это имя пытался вспомнить Моррисон — был готов заплатить Ане Кесслер полтора миллиона. Однако Каров вряд ли согласился бы продать икону так дешево, если он, конечно, не последний дурак.

— А когда он продал икону?

— Четыре дня назад.

До того, как дель Каррос пытался схватить Анну. Однако судя по тому, как прошла встреча, дель Каррос все еще охотится за иконой. Он купил подделку, зная, что это подделка. Почему? Чтобы сбить с толку Фотиса? Значит, икона по-прежнему у Фотиса. Он и не расставался с ней, Андреас был абсолютно в этом уверен.

Перейдя Вторую авеню, они некоторое время шли молча. Андреас понимал, что настало время поделиться тем, что он знал о дель Карросе, и своими предположениями относительно Драгумиса. Пора освободиться от последних секретов и покончить со всем этим. И все-таки он колебался. Моррисон тронул его за плечо:

— И еще одно. Пять дней назад некто Феликс Мартин прилетел в Ньюарк из Мехико. Гражданин Аргентины. Вполне возможно, что это ни о чем не говорит. В одном только Буэнос-Айресе наверняка есть сотня людей, носящих эти имя и фамилию. Но это одно из имен, которые когда-то использовал твой немец. Я решил, что тебе следует об этом знать.

Андреас ничего не ответил. Он только что отмел предположения Бенни, и сейчас ему хотелось оставаться человеком, который не верит в случайные совпадения. Моррисон снова заговорил. Андреас шел позади него. Они вышли на Первую авеню. Яркое полуденное солнце отражалось в черно-белом здании ООН. Огромный серый пароход полз по Ист Ривер.

— Всего в одном квартале отсюда есть отличный греческий ресторан. Как-нибудь туда сходим. Ладно, Энди, у тебя есть для меня что-нибудь еще? О чем это ты так напряженно думаешь?

— Пытаюсь сопоставить кое-какие факты.

— Сообщи, если сопоставишь. Мне надо бежать.

— Спасибо, Роберт. Буду держать тебя в курсе.

— Отлично.

…привезенное из Святой земли Еленой, матерью Константина. На одеянии были пятна святой крови нашего Спасителя, попавшей туда, когда он лежал на руках у Матери. Он был мертв, но ему суждено было воскреснуть. Кусок материи со следами святой крови был отрезан и положен между двумя кипарисовыми досками. На них Матиас, монах, запечатлел образ Пресвятой Богородицы, какой она явилась ему в видении, чтобы каждый, кто взглянет на этот образ, запомнил истинное лицо ее. Образ поместили в церковь Блачернайскую, над серебряной сокровищницей, в которой хранилось само одеяние, и он творил многие чудеса, излечивал страждущих из семьи императора и его последователей. В лихие времена образ выносили из церкви и торжественно обносили вокруг ее стен, чтобы вселить мужество в сердца защитников города…

В злосчастный день 1453 года от Рождества Христова неверные турки, воспользовавшись усталостью защитников и вероломством их союзников, захватили великий Константинополь, разорили церковь Блачернайскую, уничтожили святыни церкви. Монах по имени Лазарь, рискуя жизнью, вошел в церковь и вынул Пресвятую Богородицу, сотворенную Матиасом, из золотого оклада. Охраняемый Девой, он прошел через пламя, покинул покоренный Константинополь и унес святой образ на запад. Долгие годы он ходил по землям исчезнувшей империи, охраняемый Девой, и где бы он ни проходил, страждущие исцелялись, возмущенные духом обретали успокоение. Одни говорят, что он ушел в Тессалонику, другие — в Иоаннину в Эпиросе, но и по сегодняшний день никто не знает судьбу Пресвятой Богородицы.

Иоаннес аккуратно сложил страницы и поместил их в конверт. Он верил, что они укажут ему дорогу. Вначале было слово. Он не мог знать, куда направят юношу эти слова Теодора, но нельзя же сидеть сложа руки. Один голос сейчас звучал громче, чем остальные, и этот голос все настоятельнее требовал решительных действий. Иоаннес решил последовать его зову.

Изучив карту, он сел в поезд, следовавший из Нью-Джерси. Заблудившись в ярко освещенных тоннелях и магазинах под Пенн-стейшн, он в конце концов нашел платформу, с которой отходил поезд № 1, доставивший его в Коламбус-сёркл. Оттуда он по диагонали направился через Центральный парк к конечной точке своего маршрута. Он сбился с пути, блуждая по извилистым тропинкам и аллеям, но это не расстроило его. Было начало мая, и парк наполнился зеленью: бледно-желтыми нарциссами, начинающими зацветать красными тюльпанами, сладко пахнущими цветами яблони, вишни, сирени. Он не думал, что здесь может быть так красиво. И понимал, что это дано было ему, чтобы радоваться, даже теперь, особенно теперь, в это смутное время. Так было всегда: величайшая красота неразлучна с душевной смутой. Это был подарок, которым не следовало пренебрегать, и Иоаннес глубоко втягивал в себя воздух и улыбался окружающей его красоте.

Он избавился от совершенно бесполезного детектива Джимми, перестал отвечать на звонки епископа Макариоса. Он даже не позвонил секретарю Священного синода Греции. Они окончательно запутали ситуацию. Все занимавшиеся этим делом думали только о себе, предлагая мелкие, нерешительные действия. Здесь же требовался совсем другой подход. Иоаннес имел свое представление о том, что он должен сделать, но не знал, как этого достичь. Но он понимал: ключ ко всему — Мэтью.

На широкой лестнице музея расположились студенты, туристы и бродяги; они курили, пили содовую и наслаждались теплым весенним днем. Обходя их, Иоаннес поднялся по лестнице, вошел через центральный вход и через просторное фойе направился к маленькой нише, которую заметил еще в прошлое свое посещение. Там находился лифт. Чтобы им воспользоваться, нужен был ключ или карточка, поэтому священник с невинным видом стал ждать у дверей. Через десять минут появилась женщина с короткой стрижкой, средних лет, в очках. На шее у нее висела карточка, на которой было указано ее имя: Кэрол Фосс. Она улыбнулась Иоаннесу:

— Вам известно, что это лифт для сотрудников музея?

— Да. — Он знал, что за залами, открытыми для посетителей, скрывается лабиринт коридоров, комнат и подсобных помещений. Как в соборе или монастыре. Святая святых. — У меня назначена встреча с одним из смотрителей.

— Он должен спуститься и проводить вас к себе. С кем вы встречаетесь?

— С Мэтью Спиаром.

— А, Мэтью. Это мой друг. Мы работаем в одном отделе. Но к сожалению, его сегодня нет. Честно говоря, я даже не знаю, когда он должен вернуться.

— Правда? Жаль. Вы говорите, он ваш друг?

— Именно так.

Он уже отказался от услуг частного детектива, и вряд ли ему удастся самому найти Мэтью. Остается только положиться на Господню волю. Ничто в этом мире не происходит случайно. Голос тихо, но настойчиво шептал: «Доверься ей». Иоаннес достал из внутреннего кармана пиджака конверт:

— Не передадите ли ему вот это, когда увидите его?

— Конечно, почему бы нет. — Она взяла конверт.

— Он обязательно должен его получить. Это очень важно. Как можно скорее. И так же важно, чтобы никто, кроме него, не видел этого. Умоляю понять меня.

У нее была добрая душа — такая же, как у него. За его внешним спокойствием она почувствовала волнение.

— Обещаю держать это в тайне. Но я не знаю, когда его увижу.

— Уверен, что он скоро вернется. Я верю в это — и в вас. Благослови вас Господь. — Повернувшись, он пошел к двери, прежде чем она успела ему ответить. Он все уже понял. Эта женщина не из тех, кто может забыть о его поручении.

Небо над проспектом выглядело необычно. Все еще голубое на юге, на севере оно было обложено густыми серыми тучами. Иоаннес не мог понять, в каком направлении движутся тучи и какой погоды ожидать к вечеру. Да это и не имело значения. Сейчас он снова пройдет через парк и вдохнет ту сладкую свежесть, прежде чем вернуться к своей ужасной миссии.

В этом вынужденном пребывании в его семье было что-то трогательно интимное и в то же время сводящее с ума своей безысходностью. Его отец был болен, хотя выглядел лучше, чем она ожидала. Он все еще был красив, хотя черты его лица казались грубее, чем у Мэтью. Он расположился у себя в кабинете: читал или спал. Мать Мэтью не особо не докучала Ане накануне вечером, когда они только появились в доме, но зато на следующий день не отпускала ее ни на минуту. Она пыталась накормить ее каждые полтора часа, задавала всевозможные вопросы о Мэтью, как будто Ана была его женой или давней подругой, а не познакомилась с ним несколько недель назад. Как будто она уже безоглядно любила Мэтью, совсем не зная его.

— Ты ей нравишься, — сказал Мэтью, когда они ненадолго остались одни. Отец спал, мать ушла в магазин.

— Поэтому она так хмуро на меня смотрит?

— Это ее обычное выражение лица. Ей нравится разговаривать с тобой.

— Она хочет знать, что происходит.

— Не беспокойся, на самом деле она не очень-то хочет это знать.

— Тогда какое это имеет значение, даже если я ей действительно нравлюсь?

— Никакого. Но ты ей действительно нравишься. Поверь мне.

— Сидела бы я после всего произошедшего здесь, на кухне у твоих родителей, если бы тебе не верила?

Он коснулся губами ее губ, и ее тело немедленно отозвалось, несмотря на все напряжение последних дней. Они еле успели добежать по лестнице вверх, в гостиную, когда-то бывшую его спальней. В этом было нечто запретное — заниматься любовью днем в доме его родителей, да еще когда внизу спал отец. Она прекрасно понимала, что это было не просто физическое влечение — это было желание обрести спокойствие и душевный покой. Впрочем, это не делало их объятия менее страстными.

Потом Мэтью сразу же заснул. Он все еще никак не мог выспаться. Какое-то время Ана сидела рядом с ним, гладя его руку и вдыхая его запах. Ее подруга Эдит считала, что приятная внешность, ум и прочее — вовсе не главное, самое притягательное — это запах. Интересно, действительно ли это так? Ана сползла с кровати, потянулась к сумке и достала пачку «Мальборо» и зажигалку. Усевшись на подоконнике, она приоткрыла окно и, выдыхая дым в щелку, попыталась привести свои мысли в порядок.

Что ей сейчас было необходимо, так это немного побыть одной, вдали от всех, включая Мэтью, чтобы хорошенько все обдумать. Они пообещали друг другу забыть об иконе, но подробности всей этой истории не давали ей покоя. Имя в календаре, намеки дель Карроса, его страх перед тем, что она могла знать, заставивший его сказать больше, чем он хотел. Восемь лет назад, когда дед серьезно заболел, он, находясь в полубессознательном состоянии, бормотал что-то о том, что виноват в смерти ее отца. Это случилось уже не в первый раз, и она пыталась успокоить его, но дед был безутешен. «На его месте должен был быть я», — повторял он снова и снова. Как будто смерть была не случайностью, а запланированным событием. Тогда она объяснила это не покидавшим деда чувством вины, обостренным болезнью, но воспоминания о сказанных им словах остались в ней навсегда.

И что делать? Можно попытаться организовать еще одну встречу с дель Карросом, но это будет просто безумием, да и дель Каррос больше не согласится. Можно оставить все как есть и надеяться, что когда-нибудь его поймают и правда выйдет наружу. А была ли она готова к этой правде? Не лучше ли будет, если он снова исчезнет, а тайна так и останется тайной?

— Что ты делаешь? — донесся до нее голос Мэтью, прозвучавший неожиданно взволнованно.

— Свожу себя с ума.

— Предоставь это мне.

— Я была сумасшедшей задолго до того, как познакомилась с тобой.

— А почему бы тебе не вернуться сюда, ко мне?

Действительно, почему бы и нет? И все-таки она еще несколько минут продолжала сидеть на подоконнике, докуривая сигарету и размышляя о себе и Мэтью, о том, сможет ли произошедшее между ними уцелеть под натиском эмоционального напряжения этих дней. Будут ли они также нужны друг другу, когда все волнения закончатся, сменившись скучной чередой однообразных дней? Когда икона займет то место, которое должна занять? И действительно ли ей хочется это знать? Не лучше ли наслаждаться тем, что есть? Она погасила сигарету, закрыла окно и вернулась к нему.

22

Больница в Куинсе была значительно хуже, чем та, на Манхэттене. Старее, грязнее, суматошнее — если такое, конечно, возможно. Андреас поднялся на восьмой этаж на лифте, беспокойно дребезжащем и трясшемся под ногами. Впрочем, стоявшая рядом с ним усталая медсестра, по-видимому, родом с Ямайки, казалось, этого не замечала.

Его мысли опять смешались. Сообщение Моррисона не выходило у него из головы, словно испытывая его волю. Он, конечно, мог сказать себе, что ничего не изменилось, что это посещение — просто финальный акт, необходимый для успокоения совести и удовлетворения любопытства. Сказать-то было легко, вот только поверить трудно. Единственное, что он твердо для себя решил, — это больше не впутывать в свои дела Бенни и Мэтью.

В серо-зеленом коридоре стоял знакомый запах болезни. Пахло спертым воздухом, мочой, жидкостью для мытья полов. Сколько раз он вдыхал этот запах, навещая в больницах людей, которых теперь уже нет.

Андреас довольно быстро нашел палату. Ему сообщили, что первые несколько дней здесь дежурил полицейский, но как только больному стало лучше, и появилась возможность его допросить, пост сняли. Охраняли не его жизнь, а то, что он мог сообщить. Андреас вошел в палату. Николас, бледный, осунувшийся, с беспокойством посмотрел на него. Старик прекрасно понимал, что тот мог не знать, что произошло на самом деле, и вряд ли обрадовался его визиту.

— Не волнуйся, Ники, — сказал Андреас по-русски, пододвигая стул к кровати.

Человек беспокойно повернулся под простыней, но воткнутая в руку иголка капельницы ограничивала его движения. Под широкой больничной рубашкой виднелись бинты, стягивавшие грудь. На столике у кровати стояла ваза с желтыми тюльпанами. Палата была разделена на две части раздвижным экраном. За ним, на соседней кровати, стоявшей возле окна, лежал еще один больной и смотрел телевизор. Николас кивнул, но ничего не сказал.

— Я пришел сам, меня никто не посылал. — Андреас перешел на английский. — Просто хотел проведать тебя.

— Я жив… — Голос Николаса был чуть громче шепота.

— Да. Мой внук поспособствовал этому. — Николас продолжал безучастно смотреть на Андреаса. — Мэтью. В тот день он пришел проведать своего крестного, но вместо него обнаружил тебя, истекающего кровью на полу. Он прижимал полотенце к ране, пока не приехала «скорая помощь». Тебе что, никто об этом не рассказал?

— Полицейские только задавали вопросы. Никто мне ничего не рассказывал.

— И тебя никто не навещал? Никто со дня операции Фотиса к тебе не приходил?

— Филипп, управляющий рестораном. Только он.

— Это он принес цветы?

— Нет, — еле заметно улыбнулся Николас. — Это моя подружка.

— Хорошо. Я рад, что ты не один.

— Она сейчас работает, но скоро придет.

— Я долго не задержусь.

Николас откашлялся и снова попытался повернуться. Было заметно, что он все еще испытывает боль.

— Я ничего не знал о Мэтью, о том, что это он помог мне. Я очень ему благодарен.

— У него неприятности. У Мэтью. Неприятности с полицией. Они считают, что он может быть причастен к ограблению.

— Его арестовали?

— Нет. У них нет оснований для его задержания. Но поскольку Фотис исчез, они могут разозлиться и обвинить кого-то другого.

— Не понимаю. Они ведь уже арестовали Антона и Карова. Мне моя девушка сказала. Зачем им кто-то еще?

— Да ладно, Ники, мы оба с тобой знаем, что на самом деле это было не просто ограбление. И полиция об этом знает. Фотис договорился об этом с Каровым. Они все были в курсе: Антон, Каров, Драгумис. Все, кроме тебя. Тебя оставили для пули.

Лицо Николаса исказилось. Правой рукой он сгреб простыни в кулак.

— Все, да? А может, и ваш внук тоже? И вы?

Андреас невозмутимо кивнул.

— Я не осуждаю тебя за то, что ты подозреваешь меня. Тебе прекрасно известно, что у нас с Фотисом имеются некоторые разногласия. Может быть, ты считаешь, что у меня есть какой-то план, что я что-то задумал. Но ты наверняка знаешь, что Мэтью здесь ни при чем.

— Я ничего не знаю. Как я могу знать что-то, лежа здесь?

— Ты знаешь, кто в тебя стрелял?

— Они были в масках. Я не видел их лиц.

— Превосходно! — Андреас саркастически рассмеялся. — Они хотели тебя убить, а ты хранишь их секреты. Тебя ведь этому учили, да? Хранить тайну. Ты хороший солдат, Ники. Так они о тебе и скажут, когда ты умрешь. Он был хорошим солдатом, полезным орудием. Он умел хранить тайну.

— Идите к черту!

— Ну что ж, хорошо, что есть женщина, которая будет скорбеть по тебе.

— А вам-то, какое до всего этого дело?

— Я же сказал тебе. Из-за внука.

— А-а, ну да. Ваш внук все время был с Драгумисом, они говорили об иконе. Так что, возможно, полицейские правы. Может, я им так и скажу.

Андреас наклонился вперед и заставил себя говорить спокойно:

— Фотис использовал парня. Как использовал тебя, как много раз использовал меня. Это его обычная манера. И тебе это известно. Пора уже прекратить защищать его, подумай лучше о себе. Они все тебя предали. Ты остался один — если, конечно, ты не доверишься мне, хоть немного.

— Вы считаете меня дураком? Но я действительно думаю о себе. Я вовсе не собираюсь их защищать, я просто хочу остаться в живых, вот и все.

— Но твое молчание тебя не защитит. Ты ведь ничего плохого не сделал, а они все равно хотели тебя убить. А теперь их нет. Драгумис скрывается. Каров в тюрьме, и его нечего опасаться.

— Кто-нибудь придет на его место. Вы не знаете, как все происходит там, где я живу. Если я дам показания против кого-нибудь из них, мне не простят.

— Не уверен, что ты прав. Каров согласился сотрудничать со следствием, поэтому показаний против него не потребуется. И не думаю, что кто-нибудь осудит тебя, если ты дашь показания против Антона — ведь это он в тебя стрелял. Ну да ладно. Я ведь не прошу тебя давать показания против кого-то.

— Тогда что же?

— Очень просто. Мне нужно знать, что было в голове у Фотиса, когда ты провожал его в аэропорт в то утро. Меня интересует все, что ты можешь рассказать. Видишь, это совершенно безопасный вопрос.

— Даже сам разговор с вами может быть опасным.

— Ну что ж, об этом уже слишком поздно говорить. Ведь это ты вез его в аэропорт, так?

— Да. Я постоянно возил его. Антон плохо водит.

— Рано утром?

— Еще не рассвело. Вылет был в семь тридцать, так что мы выехали в четыре. Я говорил об этом полицейским.

— Я не работаю в полиции, Ники. А почему так рано? В это время до аэропорта Кеннеди двадцать минут езды.

— Он любит приезжать заранее.

— У него было много багажа? Что-то крупное?

— Нет, только небольшая сумка и чемодан.

Андреас помолчал, внимательно посмотрев в лицо парню, потом отвел глаза.

— Почему так рано?

— Я же сказал вам.

— Вы еще куда-то заезжали. До аэропорта вы где-то останавливались.

Русский занервничал. Ему нелегко было врать, поэтому оставалось либо что-то утаивать, либо говорить правду, чего ему явно не хотелось.

— Сначала мы поехали в город. На Манхэттен.

— Зачем вы туда поехали?

— У него несколько квартир. Иногда в них кто-то останавливается, иногда он встречается там с кем-то, кто не хочет приезжать в Куинс. Мы заехали на одну из них. Он хотел там кое-что оставить.

— Что?

— Картину, которую он продал. Это было большое абстрактное полотно. Накануне я помогал ему его упаковать. Покупатель должен был забрать картину прямо из квартиры.

— Какого она была размера?

— Не знаю. Достаточно большая, чтобы у меня разболелась спина, пока я тащил ее по лестнице. Может, четыре или пять квадратных футов.

— И ты все время находился с ним в квартире?

— Нет. Ему надо было позвонить или что-то в этом роде. Я вернулся в машину.

— Понятно. Теперь скажи мне, где эта квартира?

Как и предвидел Андреас, Николас не захотел отвечать на этот вопрос. Не то чтобы он прямо отказался, он просто молчал, глядя на дверь. Андреас знал, что если сейчас войдет медсестра или его подружка, разговор на этом закончится.

— Ники! Мэтью хотел, чтобы икона была возвращена в Грецию, в церковь. И он все для этого делал. Я всего лишь хочу помочь ему. Он помог тебе. Остальные бросили тебя, умирающего. Ты ничего им не должен, но твое молчание им на руку. Ты же можешь очень помочь нам. Ты можешь помочь церкви. Что ты выбираешь?

— Черт бы вас побрал, — прошептал Николас. — Вы говорите, как Драгумис. Я не верю ни вам, ни ему. Я скажу вам, но только ради парня, ради Мэтью. Двадцать восьмая улица, возле Третьей авеню. Серое здание, второе от северо-западного угла. Номер не помню. Третий этаж, в конце коридора.

— Спасибо.

— А теперь, пожалуйста, уходите, господин Спиридис. Я не хочу, чтобы вы были здесь, когда придет моя девушка.

— А ты рассказывал полицейским об этой квартире?

— Нет.

— Интересно почему?

— Не знаю. Просто внутренний голос подсказал мне: не говори им об этом.

— Ники, я очень тебе благодарен, и я оправдаю твое доверие. Будь здоров, мой мальчик.

— Мы не можем здесь находиться. Мы еще вчера должны были уехать из страны.

Ван Меер говорил ровным, спокойным голосом, даже немного лениво, словно его ничто не волновало, но уже тот факт, что он повторил эти слова два раза за последние двадцать четыре часа, свидетельствовал о его беспокойстве. Дель Каррос не слишком опасался, что Ян выйдет из игры, но все-таки сделал некоторые попытки успокоить его «профессиональную совесть». Ян считал себя человеком, который во всем следует правилам и букве, но дель Каррос очень хорошо его знал. Лучше всего голландец чувствовал себя в обстановке хаоса, еще со времен своей бурной юности, прошедшей в Амстердаме. Профессиональный лоск появился позднее, но это был всего лишь внешний глянец.

— Нет никакой непосредственной опасности.

— Вы не можете этого знать, — настаивал Ян, глядя на улицу через лобовое стекло. — Вы не знаете их возможностей. Кроме того, не забывайте о полиции.

— Они будут искать дель Карроса. Меня они под этим именем не найдут.

— С вашей стороны было неразумно встречаться с этой женщиной.

— Мы уже это обсудили.

Будь он проклят, если еще раз позволит Ван Мееру себя отчитывать! Однако дель Каррос и сам понимал, что неправильно повел себя на встрече с девушкой. Ей кое-что известно, но отнюдь не местонахождение иконы, а какое значение имеет все остальное? С этой семьей он все время совершал ошибки; сейчас он направил всю свою ярость на умершего старика, который обокрал его, затуманил его разум. Такую же ошибку он допустил с его сыном, Ричардом, отцом девушки, когда тот прилетел в Каракас вместо своего отца. У банкира был наметанный глаз, и он сразу их раскусил: он понял, что ему предлагают поддельную икону, что подлинник висит у старика на стене. Дель Каррос не собирался никого дурачить: просто ему необходимо было заполучить Кесслера-старшего. Но вместо него приехал сын, а их встреча проходила в такой обстановке, что взятие заложника было невозможно.

Тогда, разозленный тем, что его план был сорван, дель Каррос сделал то же, что потом, много лет спустя, повторил при встрече с его дочерью. Он насмехался над банкиром, оскорбил его отца, сыпал намеками по поводу иконы, но не смог ни разозлить его, ни вызвать на разговор. Вместо этого он неосторожно выдал ему кое-какие сведения, которые, будучи сопоставленными, легко складывались в четкую картинку. После той встречи дель Каррос запаниковал и попросил кое-кого вернуть ему оказанную когда-то услугу. В то время это казалось ему необходимым: банкир слишком много знал. Но теперь дель Каррос не мог лгать себе так, как лгал много лет назад. Правда заключалась в том, что в тот момент он на какое-то время потерял надежду снова заполучить икону и своим поступком просто хотел наказать старшего Кесслера. Это было жестоко с его стороны. И это было плохо — таким образом растрачивать время и жизненную энергию.

Непростительно повторять те же ошибки два десятилетия спустя.

— Мы уже дважды это обсуждали, — снова повторил он. — Она попросила о встрече. И я не мог исключить, что ей известно нечто важное.

— Ключ ко всему — Спиар, — настаивал Ян. — Именно он близок с Драгумисом.

— Так где же он?

— А вы что думали — что я сяду в поезд и поеду за ними? Женщина видела мое лицо, а из поезда не убежишь. Поэтому я следил за этим. — И он кивнул головой в сторону отеля в конце квартала.

— А ты уверен, что он тебя не заметил? Он ведь профессионал, ты же знаешь.

— Если он профессионал, тогда я ни в чем не могу быть уверен. Но не думаю, чтобы он заметил.

— Он сегодня выходил?

— Да, на несколько часов.

— А почему ты за ним не пошел?

— Я ждал вас, как мы договорились.

— Но сейчас он там?

— Да, если в здании нет запасного выхода через кухню.

— Возможно, есть.

Ян продемонстрировал ему самую снисходительную улыбку, на какую только был способен.

— Вы хотите, чтобы я был во всех местах одновременно? Возможно, вам следует преодолеть свою любовь к экономии и нанять побольше сотрудников. В противном случае положитесь на здравый смысл. Он всегда пользовался центральным входом. Вы уделяете слишком много внимания мелочам.

С большим усилием дель Каррос сдержался. Он не должен позволять так с собой разговаривать, но Ян плевать хотел на этикет в отношениях между работником и работодателем. Кроме того, старик не мог исключить, что на того действует его собственное волнение.

— Возможно, ты прав. Он — последняя нить, которая у нас осталась.

Сумасшествие, паранойя — это было обычное состояние для любого, кто находился в игре слишком долго. Андреас тоже не был от этого защищен. Человек, вышедший из машины, которая припарковалась в пятидесяти ярдах от того места, где Андреас попросил остановить такси, вполне мог быть случайным прохожим. Однако иногда паранойя могла спасти жизнь, поэтому старый грек миновал дверь, в которую собирался войти, и свернул за угол на Третью авеню.

Странный район. Индийские ресторанчики, дешевые закусочные, по меньшей мере один приют для бедных. Не то чтобы плохая, но и не очень хорошая часть города — так, проходной двор. Зато здесь легко затеряться. Андреас неожиданно перешел улицу и оглянулся. Вышедший из машины человек тоже свернул на Третью авеню и, не оборачиваясь, быстро пошел вперед.

Смеркалось. Спускаясь по Двадцать девятой улице ко Второй авеню, Андреас подумал, что, возможно, зря тратит время, но ему необходимо было убедиться, что за ним нет слежки. Его бдительность усиливалась и тем, что сейчас он был более уязвим, чем обычно: рядом нет Бенни и он безоружен. Лучше всего было бы вернуться в отель, но время дорого, а он уже и так потратил его на дорогу сюда. Он не мог позволить беспричинному страху помешать ему. «Найди ее, — просил его Алекс, — вырви ее из жизни Мэтью». Свернув на Двадцать седьмую улицу, он вернулся к Третьей улице, прошел один квартал на север и пересек Двадцать восьмую улицу в направлении серого здания, мимо которого уже проходил раньше. Припаркованная машина исчезла. Андреас все еще обдумывал свои действия, когда из интересующего его здания вышел человек — плотный, с огромными усами и дымящейся сигаретой во рту. Швырнув окурок на землю, он стал ровнять ряд пластиковых контейнеров для мусора; Андреас воспринял это как знак.

— Извините, сэр.

— Что? — неприятным подозрительным тоном осведомился тот.

— Мне нужно взглянуть на квартиру в этом доме.

— Свободных квартир нет. Все сдано.

— Я понимаю. Мне нужно взглянуть на одну из сданных квартир. Это необходимо для расследования.

Человек выпрямился, но не стал более любезен.

— Да? А вы, черт побери, кто такой?

Андреас сообразил, что полицейский в этой ситуации немедленно показал бы удостоверение. Но похоже, на этого типа все-таки можно воздействовать — если найти правильный рычаг.

— Третий этаж, квартира в конце коридора. Человек, который ее снимает, — мой соотечественник. — Андреас полез в карман пальто за своим старым удостоверением министерства иностранных дел Греции. Это был впечатляющий документ, величиной с паспорт, с золотым тиснением и официальным штампом рядом с его фотографией десятилетней давности. Он позволил суровому суперинтенданту изучить документ, нисколько не сомневаясь, что тот не знает греческого. — Фотис Драгумис. Мое правительство проводит расследование его деятельности.

— А мне какое дело? Мы же не в вашей стране. Здесь нужен ордер от судьи.

— Как раз этим мы сейчас занимаемся. Но здесь это достаточно длительный процесс, а мне нужно действовать быстро. Это очень важно.

— Для вас. Но не для меня. — Человек поджал толстые губы, затем закурил очередную сигарету. — Когда будет ордер, тогда и приходите. — Выдохнув облако дыма в сторону Андреаса, он снова принялся за работу.

— Если я буду ждать, то могу упустить свою возможность А вы — вашу.

— Возможность чего?

— Заработка.

Это слово возымело немедленное действие. Интендант, продолжая автоматически перебирать свои контейнеры, спросил:

— Какого заработка?

— Вы собираетесь обсуждать это прямо здесь?

Они вошли в небольшой тамбур, отделявший входную дверь от внутренней. Доставая бумажник из кармана пальто, Андреас остро ощутил незащищенность своей спины в дверном проеме. Он отсчитал пять двадцатидолларовых купюр и вдруг засомневался:

— У вас точно есть ключ?

Человек пожал плечами.

— Да или нет? — Голос Андреаса стал жестким.

— Вообще-то считается, что у меня нет ключей, но эти чертовы жильцы частенько уезжают. Приходится проверять, нет ли протечек. В общем, иногда требуется зайти внутрь, понимаете?

— Понимаю. — Андреас вручил ему деньги. Тот продолжал стоять, уставившись в каменный пол плитки. Андреас вытащил еще пять двадцаток.

— Но вы ничего не забираете, — потребовал толстый. — Только смотрите, ясно?

— Все правильно. — Когда понадобится что-нибудь забрать, тогда он и начнет об этом беспокоиться.

Квартира была небольшая. Всего две комнаты, одна, поменьше, — спальня, с облупившимся бюро и узкой кроватью, на которой явно никто не спал. 6 гостиной на каждой стене висели довольно большие картины — пейзаж и три абстрактных полотна. Большая узкая картонная коробка была прислонена к дивану. Коробка была раскрыта с одной стороны, и из нее торчала полиэтиленовая упаковочная пленка с пузырьками. Андреасу стоило еще пятьдесят долларов уговорить суперинтенданта подождать за дверью квартиры. Когда тот вышел, он осмотрел контейнер. В коробке находилось абстрактное полотно в сине-зеленых тонах, по величине такое же, как коробка; оно все еще было обернуто в пленку. Засунув руку как можно глубже, Андреас стал ощупывать пространство за холстом — там, где выступавшая рама оставляла нишу, достаточно глубокую, чтобы в ней можно было спрятать плоский предмет. Ничего. Однако видно было, что из коробки вытащили довольно много упаковочной пленки. Может, Змей забрал икону в последний день? Значит, за неделю до этого он принес ее сюда, рассчитывая, что здесь она будет в безопасности? Зная — а он должен был это знать, — что суперинтенданту нельзя доверять? Это было не похоже на Фотиса. Андреас сделал круг по комнате, осматривая стены и потолок в тусклом свете, проникающем через узкие запыленные окна. Где еще она может быть? Надеясь обнаружить спрятанную икону, он внимательно обследовал стены и полы, преодолевая боль в пояснице, опустился на колени, чтобы осмотреть пол под диваном; он перевернул все подушки; проверил все ящики в крошечной маленькой кухне, с каждой минутой чувствуя себя все большим идиотом. Суперинтендант вот-вот выгонит его. Чего-то здесь не хватало, что-то было не так. Он бы сумел понять, что именно, если бы у него было достаточно времени. Стул, кофейный столик, диван, шкаф, картины.

Картины. Пейзаж плохо сочетался с абстрактными полотнами. Но это ничего не значило, Фотис коллекционировал и то и другое. Пейзаж по размеру был меньше, чем другие картины, но оправлен в массивную раму, оставлявшую между картиной и стеной зазор в несколько дюймов. Он встал ногами на диван и, пытаясь удержать равновесие на мягких подушках, снял картину с крючка. Уже стоя на полу, перевернул ее. Андреас был настолько уверен в успехе, что пустое пространство за рамой его даже удивило. Здесь как раз бы поместилась икона. На внутренней поверхности рамы он даже обнаружил потертости, как будто в раму что-то вкладывали. Здесь определенно была икона. А если не икона, то что?

Андреас повесил пейзаж на место. Внезапная усталость заставила его сесть. Ему вдруг захотелось спать: положить голову на одну из полосатых подушек и погрузиться в забытье. Опять Фотис проделал с ним фокус, а он, Андреас, опять действовал слишком медленно. Ему никогда не поймать Змея.

Из коридора раздались чьи-то голоса, и Андреас заставил себя встать. Одну за другой он быстро приподнял остальные картины, убедившись, что и за ними ничего нет, и после этого направился к двери. Только сейчас ему пришло в голову, что надо было не обращать внимания на указания суперинтенданта и запереть входную дверь.

В квартиру, улыбаясь, вошел моложавый светловолосый мужчина в кожаном пиджаке и темных очках. Тот самый, который преследовал его сегодня. Вполне вероятно, подумал Андреас со страхом, это тот самый голландец, который ранил Бенни. Чтобы выйти из комнаты, нужно пройти мимо голландца, а у того наверняка великолепная реакция.

— Господин Спиридис, извините за опоздание. Вероятно, вы уже обследовали квартиру, и я вынужден просить вас потерпеть, пока мы сделаем это еще раз. Повернитесь, пожалуйста.

Андреас отбросил руку, которая потянулась к его плечу, но не успел увернуться от последовавшего удара в живот. Это был не сильный удар, иначе он уже валялся бы на полу, хватая воздух ртом, как рыба. Слабость удара была почти оскорбительной: его было недостаточно, чтобы убить старика, но вполне хватило, чтобы тот, задыхаясь, осел на колени. Перед глазами у него плясали черные пятна, пока опытные руки светловолосого ощупывали его в поисках оружия, которого, конечно же, не было.

— Мы очень в себе уверены, понятно, — пробормотал светловолосый, выпрямляясь и помогая Андреасу подняться на ноги. — Послушайте меня, пожалуйста. Ничего не стоит выключить вас навсегда. Мне известны ваши привычки, поэтому я готов ко всему, что бы вы ни предприняли. Сидите тихо и не дышите.

Уже присев, Андреас заметил, что в квартире находится еще один человек — старше его, в теплом пальто, похожем на его собственное. Он увидел тонкие губы, голубые глаза навыкате, и тут же время сжалось, прожитые годы отпали мертвой чешуей. Их внешность казалась не более чем морщинистой оболочкой, в которой заключались молодые люди, которыми они когда-то были и в чем-то еще оставались. И не имело значения, что этого человека он видел вблизи всего три или четыре раза — пятьдесят шесть лет назад. Андреас сразу же узнал Мюллера. Старый немец пристально смотрел на него без всякого выражения на лице.

— Дель Каррос, — почему-то произнес Андреас.

— Если вы предпочитаете это имя, — ответил Мюллер. Время изменило его голос, а годы странствий стерли акцент. — Надеюсь, Ян не слишком грубо с вами обошелся?

Андреас хотел было ответить, но сбившееся дыхание не позволило ему это сделать. Он знал, что за шоком последует страх, но надеялся сохранить ясность мысли и хотя бы видимость спокойствия. Он понимал, что голландец мог легко расправиться с ним и, наверное, в конце концов так и сделает, и боялся: нет, не боли, он боялся опозориться. Сейчас его спасением было молчание. Он не должен вести себя вызывающе, но и льстить тоже не надо. Надо тянуть время и надеяться на случай.

Ян быстро обыскал комнату, проверив те места, которые уже осмотрел Андреас. Подойдя к нему вплотную, чтобы достать пейзаж со стены, голландец даже извинился. Некоторое время они с Мюллером рассматривали внутреннюю поверхность картины.

— Она была здесь, — наконец сказал немец, посмотрев на Андреаса. — Интересно, где она сейчас?

Вопрос, написанный на этих двух лицах, почему-то разозлил его.

— Какого бы черта я здесь делал, если бы знал, где она?

Немец понимающе кивнул:

— Я думал, вы с ним, с Драгумисом, заодно, но теперь понимаю, что это не так. Он опять вас предал, да?

Этот идиот ничего не знал, понял Андреас; вот и хорошо, пусть и дальше идет по ложному следу.

— И все-таки, — продолжал Мюллер, — вы знаете Драгумиса лучше, чем кто-либо другой. Наверное, вы можете предположить, каков будет его следующий шаг или где он может быть сейчас.

Андреас неопределенно покачал головой. Пусть Мюллер думает что хочет. Это было невероятно — вот он, Мюллер, стоит перед ним — и даже как-то нереально.

— А если не вы, — продолжал Мюллер, — то, возможно, ваш внук. Может быть, он знает. Может быть, он со своей подружкой что-то утаил от вас? Как вы думаете? Вам по-прежнему нечего сказать? Почему-то мне кажется, что вы втроем могли бы сложить все эти обрывки вместе.

«Будь осторожен», — подумал Андреас. Именно сюда, на эту почву, он меньше всего хотел ступать.

Сидя с безучастным видом, Ян что-то прошептал Мюллеру.

— Да, — согласился тот. — Пора идти. Здесь мы больше ничего не добьемся. Вы пойдете с нами, капитан. Мы дадим вам время поразмыслить о том, чем вы сможете нам помочь.

Выхода не было — приходилось подчиниться. По крайней мере теперь он будет знать, где они живут. Голландец опять помог ему подняться на ноги и встал у него за спиной. Мюллер вышел из дверей первым.

— Осторожней с этим суперинтендантом, — сказал Андреас. — Он вор.

В ответ Ян лишь засмеялся.

23

— Нам нужно поговорить, господин Спиар. Это не терпит отлагательства.

Ана возражала против его поездки в город. Даже его родители, почти ничего не знавшие о том, что происходит, пытались ему воспрепятствовать. Но на работе его не будут ждать вечно. Начальник отдела, Невинс, с пониманием отнесся к его длительной отлучке, но старший юрисконсульт хотел с ним встретиться, чтобы поговорить об иконе. После этого Мэтью вполне могли перевести на испытательный срок или временно отстранить от должности. Он пообещал Ане, что прямо из метро отправится в музей, не будет никуда заходить и вернется как можно раньше. Но, прочитав бумаги, которые Кэрол оставила ему в конверте на столе, он уже не мог думать о работе. Любопытные взгляды и расспросы коллег заставили его искать убежища в тишине крыла, посвященного мусульманскому искусству. Там, перед огромным, во всю стену, михрабом — местом для моления, — привезенным из Ирана, и нашел его священник.

— Отец Джон.

— Пожалуйста, называйте меня Иоаннес. Вы сказали мне, что вы грек.

В свете, отражавшемся в тысяче бирюзовых плиток, лицо священника казалось бледным, болезненным. На этот раз он уже не улыбался. На лице его была написана озабоченность и отчаянное желание эту озабоченность скрыть.

— Да, я это говорил, — сказал Мэтью. — Только вот интересно почему. Конечно же, я американец. Вам кто-то сказал, что я здесь?

— Один из ваших коллег. Не расстраивайтесь, люди охотно отвечают на вопросы священника. Видимо, вы часто сюда приходите. Я понимаю почему: здесь очень красиво.

— И тихо. Жаль, что византийские залы еще не закончены. А я пересекаю границы и перехожу от одной религии к другой.

— У православных и мусульман много общего. Это может отрицать только глупец. Вы прочитали материалы, которые я вам оставил?

— Да.

— И что же?

— Я вышел из игры. Она слишком опасна для любителей. Люди уже пострадали.

— Люди были убиты. И еще будут убиты.

— Возможно, но я ничего не могу поделать. Разве что рискнуть стать одним из них. И вы тоже, отец. Этим ребятам все равно, кого убирать с дороги. Священники погибали и раньше.

— Меня не это волнует. И я не прошу вас рисковать собой, я прошу лишь ответить на несколько вопросов. Вы знаете, где сейчас находится ваш крестный?

— Нет.

Иоаннес оценивающе смотрел на него несколько минут. Несмотря на то, что это было чистой правдой, Мэтью почувствовал себя неуютно под его взглядом.

— И вы не догадываетесь, где он может быть?

— Послушайте. Ну что вы сможете сделать? Вы считаете, что вам удастся сберечь икону? Надеетесь, что увезете ее в Грецию и вам никто не помешает? Вы уверены, что ваша коррумпированная церковь действительно сможет сохранить эту икону?

Лицо священника оставалось спокойным. Похоже, он не обиделся на эти резкие слова.

— Я не уверен, что могу ответить на ваши вопросы, но разделяю ваши опасения. Поэтому я считаю, что необходимо более разумное решение. Обсудим его здесь или найдем более уединенное место?

Мэтью оглянулся, но ничего не увидел. Что-то в словах священника задело его; он почувствовал, что об этом действительно стоит поговорить. Где? В каком кафе будет достаточно спокойно и безлюдно?

— Мне нужно кое-что доделать. После этого мы сможем выйти поговорить.

В следующие полчаса Мэтью дочитал отчет о приобретениях и просмотрел гору докладов и сообщений о телефонных звонках, ответы на которые ему придется отложить до завтра. Картонный макет новых залов искусства Византии стоял прямо у двери его маленького душного кабинета, и, проходя мимо, он взглянул на него. Из всего сделанного им здесь, в музее, больше всего он гордился этим макетом. В соседних залах и возле лестницы начались работы, но Мэтью уже не мог заставить себя интересоваться этим, у него даже не было сил изобразить этот интерес. Когда он уходил, Невинс очень строго на него посмотрел. Ну все, теперь его наверняка уволят.

Отец Иоаннес бродил по огромному залу, посвященному искусству Средневековья, где его и нашел Мэтью. Священник не задавал вопросов, пока Мэтью вел его через забитые машинами улицы Йорквилля к себе в квартиру. Он не смог придумать ничего лучше: там по крайней мере можно будет закрыться на замок, да и телефон под рукой. Телефоны Андреаса и Бенни он выучил наизусть.

К удивлению Мэтью, священник не отказался от пива и теперь пил его из стакана маленькими глотками. Мэтью опустил жалюзи и зажег толстую, короткую свечу, чтобы возможный наблюдатель не увидел в его окнах свет. На кухне повисла унылая, мрачная атмосфера.

— Значит, вы уверены? — Отец Иоаннес кивком головы указал на страницы, разложенные на деревянном кухонном столе. — Это та самая икона?

— Я бы не сказал, что уверен. Но это вполне возможно.

— И это ничего для вас не значит?

— Это не меняет самой сути данной работы или того, для чего она предназначалась: исцелять, вселять веру. Думаю, что эта информация объясняет, почему люди, которым известно о ее свойствах, готовы за нее убивать. Икона очень старая, а то, что она написана на досках, скрывающих артефакт, делает ее еще старше и ценнее.

— Вы говорите о куске одеяния?

— Да.

— Смоченном в крови Христа.

Тихое благоговение в словах священника, произнесенных над дрожавшим племенем свечи, вначале напугало, а затем разозлило Мэтью.

— Ну, если вы считаете возможным в это поверить.

— А почему бы в это не поверить?

— Потому что существует бесчисленное множество таких вещей: фрагменты якобы настоящего креста, фаланги пальцев святых, терновый венок, копье Лонгинуса.

— Несомненно, многое из всего этого — подделка. Но вполне вероятно, что многое — подлинно. Икона обладает силой, вы сами это почувствовали. Эта сила откуда-то исходит.

— Из веры, — ответил Мэтью. — Разве не так? Образ вселяет веру, а сила дается Богом. Сам по себе образ не обладает силой. Не больше чем череп Петра или фаланга большого пальца Павла. По-моему, из-за этого у вас возникли серьезные разногласия тысячу с чем-то лет назад. Иконоборчество. Уничтожение образов. Я, конечно, их не поддерживаю, но в этом что-то было. Они хотели провести грань между proskynesis — культом иконы и latreia — истинным почитанием самого Бога. Так ведь?

Иоаннес поставил стакан на стол.

— Эта лекция была излишней. Я понимаю, что вы хотите сказать, но ваши рассуждения неверны. Конечно, икона — это всего лишь дерево и краска, сами по себе ничего не стоящие. Нельзя сравнивать их с кровью Спасителя. Даже мощи святого нельзя с ней сравнивать. Мы имеем дело с сущностью самого Христа — вот где проходит граница. Нет ничего более ценного, ничего более ужасного.

— Хорошо, я ошибся. Но почему мы должны считать, что это подлинная икона? Известны по меньшей мере две иконы, имеющие отношение к одеянию Марии. Обе они утеряны. Эта икона не подходит под известные мне описания тех двух, утерянных. Значит, теперь у нас появилась третья икона, о которой никто ничего не знает?

— О ней знали. Об этом свидетельствует тот отрывок из Теодороса, который я вам оставил. Просто это знание было утрачено.

— А откуда слепой Теодорос узнал историю, более никому не известную? Почему она не упоминается в других исторических источниках?

— Те времена почти не описываются в сочинениях историков, поэтому очень часто приходится полагаться на единственный источник.

— В таком случае почему мне никогда раньше не встречался этот отрывок, хотя я изучил Теодороса вдоль и поперек?

— Его нет в обычных переводах. Он был найден восемьдесят лет назад в очень старом списке с манускрипта в Центральной Европе, по-моему, в Вене, человеком по имени Мюллер. Через несколько лет тот поехал в Грецию, чтобы приобрести эту икону. Но ему это не удалось. Священник, с которым он пытался вести дело, усомнился в его побуждениях и поделился своими сомнениями с односельчанами, в частности с вороватым церковным служкой. Парень выкрал у Мюллера бумаги и отдал их на хранение в соседний монастырь. У сына Мюллера, фашистского офицера, также имелись копии этого документа — во всяком случае, он был знаком с их содержанием. Позже он тоже приехал в Грецию. Мне кажется, вам знакома эта история.

Мэтью кивнул. Священник знал все, что было известно Мэтью, и еще сверх того.

— И вы прочитали эти страницы в монастыре.

— Да.

— Хорошо. Предположим, Теодорос правдиво описал известные ему факты. Пусть этот кусок одеяния Марии действительно находится в иконе. Но нам придется принять на веру и то, что Елена привезла из Иерусалима именно одеяние Марии. Однако у нас большой разрыв во времени — более трехсот лет. У кого хранилось одеяние все эти годы? Кто может доказать его подлинность? И кто, продержав его так долго, вдруг решил отдать его матери языческого императора?

— Арабы. Какая им была разница?

— А почему одеяние было у них?

— У них был и крест — они отдали его ей.

— Опять же, если вы хотите в это верить.

Пламя свечи заколебалось, и Мэтью вдруг понял, что это его неровное дыхание заставляет огонек бешено плясать. Иоаннес, смотревший на пламя свечи, поднял руки, сдаваясь.

— Мы ходим по кругу. Наш разговор начинает напоминать основополагающий спор. Человек разума требует доказательств в обмен на свою веру. Человек Бога тоже может верить в разум, но до определенного предела. Он знает, что в какой-то момент вступает в неизведанное. Он использует разум до той границы, за которой начинается таинство. И тогда он размышляет сердцем: он либо продвигается вперед, либо возвращается назад. Вы человек разума. Хорошо. Но скажите мне: когда вы стояли перед этой иконой, когда вы дотронулись до этого дерева, разве вы не почувствовали особую силу? Скажите мне правду.

Мэтью с трудом подавил в себе ощущение, что его допрашивают в суде. Конечно, мастерство иконописца было бесспорным — эти печальные глаза, неясные тени. Но икона была сильно повреждена, и одно только мастерство художника не могло объяснить ответную реакцию Мэтью на икону. А ведь он ничего не знал ни об одеянии, ни об истории иконы, когда впервые ее увидел.

— Я что-то почувствовал. Мне трудно описать или сказать, что это было.

— Нет необходимости это делать. Я почувствовал то же самое.

— Вы видели икону?

— Да, я ее очень хорошо знаю.

— Откуда?

— Я вырос в той деревне, где она находилась. Как ваш дедушка, только я был значительно моложе.

— Значит, вы знакомы с ним?

— Мне казалось, я уже упоминал об этом. Я плохо его знал. Он уехал в Афины, когда я был еще мальчишкой, и вернулся после прихода немцев — чтобы вступить в партизанский отряд. Честно говоря, я даже не уверен, видел ли его когда-нибудь до того, как он поймал меня с братом в часовне.

— Господи, — прошептал Мэтью. Он сразу все понял. — Вы — брат Косты.

— Значит, вам известно об этом эпизоде?

— Я знаю только то, что рассказал мне мой дед.

— Мне бы очень хотелось знать, что он рассказал. Пожалуйста.

— Ваш отец поджег церковь и забрал икону. Коста убил Микалиса, священника, когда тот попытался вмешаться. Ваш отец послал вас и вашего брата спрятаться, пока он… Я не знаю, что он собирался сделать. Может, обменять ее на что-нибудь или продать позднее, когда все успокоится. Когда он понял, что мой крестный рано или поздно выбьет из него правду, он сообщил моему деду, где вы находитесь. Он надеялся, что Андреас пощадит вас. Фотис убил вашего отца. Мой дед нашел вас в церкви, убил вашего брата и забрал икону.

Пока Мэтью рассказывал эту историю, отец Иоаннес хранил молчание. Его крупные руки вцепились в край стола. Мэтью подумал, что священник, вполне возможно, кое-что слышит впервые.

— Я не знал, — медленно начал Иоаннес, — всего того, что вы рассказали… Прошло очень много лет, прежде чем я услышал всю историю целиком, а затем отдельные эпизоды от разных людей. Пожар в церкви так и остался загадкой. Никто так толком и не узнал, кто же ее поджег. Одни говорили, что это сделали немцы. Другие, наоборот, обвиняли партизан. Многие указывали на вашего деда.

— Он был атеистом. Конечно, подозрение должно было упасть в первую очередь на него.

— Да. Я не могу исключить, что Андреас сказал правду и церковь действительно поджег мой отец. Я был слишком мал, чтобы понять, что происходит. Я помню, как стрелял в вашего деда из этого огромного пистолета и молился одновременно и о том, чтобы попасть в него, и о том, чтобы промахнуться. Коста просил меня не делать этого, но я делал то, что приказал мне отец. Я защищал своего брата. Мне было всего десять лет, я и оружие-то едва мог удержать в руках. Ваш дед был как призрак. Говорили, что он умеет растворяться в воздухе — мне кажется, это действительно так. Он куда-то исчез с каменистого склона, а затем вдруг появился в дверном проеме, огромный — как ангел мести. По-моему, он ударил меня — я сейчас уже не помню, помню только, как пришел в себя. Они спорили, проклинали друг друга, потом Андреас подошел к Косте и выстрелил ему в голову. Просто взял и выстрелил.

— Наверное, это было ужасно — видеть все это.

Священник кивнул.

— Я знал, что немцы убивают людей — людей, с которыми я был знаком. Мне было известно, что существуют коммунисты, спекулянты, как мой отец, немецкие пособники, — то есть я знал, что греки убивают друг друга. Но я никогда этого не видел. Видеть, как умер мой брат, было ужасно, но и как-то необычно. Перед этим меня ударили по голове, и в глазах у меня все плыло, меня мутило, поэтому я сначала не понял, что все происходит наяву. У Косты были ужасные ожоги, просто ужасные. У него все болело. Не знаю, захотел ли бы он жить с такими увечьями. Думаю, то, что сделал ваш дед, было актом милосердия. Может быть, он потому это и сделал. Однако все эти годы я продолжал его ненавидеть.

— Удивительно, как вашему брату вообще удалось добраться до часовни, учитывая его состояние. Наверное, это вы его туда принесли?

— Нет, я и тронуть его не мог из-за ожогов. Одной рукой он опирался на меня, другой — на длинную палку, как на посох. Каждый его шаг сопровождался стоном. Да, жалкое зрелище мы собой представляли: какой-то сумасшедший пророк и его ученик. Хотя не думаю, что нас кто-то видел. Под мышкой у меня была бережно завернутая икона. Из-за этого она была очень объемной, я нес ее несколько часов, но мне казалось, что она ничего не весит. Это была самая легкая ноша, какую только можно себе представить. Я помню, как я развернул ее на небольшом алтарном столе в часовне при свете свечи, увидел эти глаза — и упал в них. Именно тогда я почувствовал ее силу. Эта сила была больше, чем мог вынести человек. Я почувствовал благоговейный трепет, почти страх. Это неплохо подготовило меня к тому, что произошло дальше.

— Андреас привел вас в монастырь.

— Удивительно, не правда ли? Атеист привел меня к вере. Ему следовало бы меня убить — это было бы разумно. Возможно, его остановила просьба моего отца.

— А может, он просто не мог этого сделать.

— Возможно. Именно так я и подумал много лет спустя, когда размышлял обо всем этом. Но мне приятно, что отец хоть как-то пытался спасти мне жизнь. Трудно презирать своего отца, но еще труднее не презирать такого отца, как мой. Икона изменила его. Ведь это он был тем самым церковным служкой, который украл бумаги у Мюллера-старшего. Он знал, о чем в них говорится. Я слышал, как он говорил об этом с моим братом. Дальше я не помню ничего до того момента, как сам прочитал эти бумаги. Он погубил нашу семью, погубил себя. Эта информация — о том, что перед смертью он просил сохранить мне жизнь, — это как подарок для меня. Спасибо вам за него.

— И вы остались в монастыре, — сказал Мэтью с каким-то удивлением и даже пылом. — Вы стали священником, несмотря на все увиденное.

— А кем еще я мог стать после всего увиденного? Мне оставалось либо сойти с ума, либо обрести Бога. Я был еще достаточно молод, чтобы поверить в высшее предназначение, стоявшее за всеми ужасами, которые мне довелось увидеть. За год до этого я потерял мать, теперь — отца и брата. Мои сестры вышли замуж и уехали. Мне не к чему и не к кому было возвращаться. Душа моя была одинока, но сердце и разум — открыты. Я был готов к Слову. Мне повезло. Еще несколько лет, и я бы очерствел, стал циничным и жестоким. Я бы повернулся к Христу спиной, как это сделал ваш дед, как это теперь делают многие молодые люди.

— Но вы ушли оттуда. Я не знаю, какую должность вы занимаете в церковной иерархии, но вы бегло говорите по-английски, вас посылают на ответственные задания. Это не похоже на жизнь монаха.

— Больше похоже на жизнь политика или шпиона, да? Уверяю вас, что для такой работы я не подхожу. Мне повезло и с учителем. Жизнь в монастыре может быть очень трудной для мальчика, но настоятель был добрый человек; кроме того, наверное, ваш дед рассказал ему мою историю. Иначе он не согласился бы принять меня в обитель. Он сразу увидел, что я не был готов к религиозным наукам, и обучал меня всему постепенно, не спеша. Я учил английский, немного французский. Когда я подрос, мне даже стали разрешать читать кое-что по философии религии. Православие всегда ставило аскетизм и молитвы выше обучения. Мой аббат был космополитом и, видимо, понимал, что жизнь в монастыре была для него временным отдыхом, остановкой в пути. Возможно, он чувствовал, что и у меня жизнь сложится таким же образом. А может, я слишком ему доверял. Вероятно, ему просто нужен был помощник — и тут подвернулся я, достаточно молодой и толковый, чтобы вылепить из меня то, что он хотел.

— А что с ним стало?

— Он уже умер. Он достиг вершин церковной карьеры, став членом Священного синода. Думаю, он надеялся, что я сменю его на этом посту, но во мне было слишком много от мечтателя и слишком мало от политика. На это место был назначен другой его помощник — мой нынешний шеф.

— Человек, который послал вас сюда?

Священник занервничал и отвел глаза в сторону.

— Да, он послал меня, потому что я мог узнать икону, а кроме того, в прошлом я уже вел здесь дела. Но Томас и ваш крестный нас опередили, и результат — новые смерти.

— Новые? Вы имеете в виду, в дополнение к тем, которые случились во время войны, или с тех пор еще кто-то погиб?

— Я имею в виду — за все время существования иконы, — прошептал Иоаннес, и от его шепота заплясало пламя свечи. — Она повсюду сеет смерть. Мы уже не знаем, как обращаться с предметом такой ценности. Это знание утеряно. Она подавляет нас, овладевает нами, сводит с ума страстным желанием обладать ею. В те долгие дни, пока я искал ее, пока искал вас, у меня была возможность поразмышлять над этим. Я абсолютно убежден, что ничего не происходит просто так, даже самые ужасные вещи. Это время было даровано мне, чтобы познать свой собственный дух. Теперь у меня уже иная миссия — не та, с которой я был изначально послан сюда. Я слышал голоса.

Он снова заговорил благоговейным тоном. Казалось, в нем сосуществовали два человека: мирянин и истово верующий, и эти две ипостаси менялись с пугающей быстротой. Мэтью вдруг показалось, что священник слегка не в себе.

— И что вам сказали голоса?

— Многое. Но их нужно уметь понять.

— Но вы пришли к какому-то заключению?

— Не к окончательному. В любом случае это не то, что вы хотите услышать.

— Скажите же мне, отец. — Но уже произнося эти слова, Мэтью знал, что ответит ему священник.

— Я сердцем чувствую, что эта борьба не закончится. Убийства не прекратятся, пока икона самим своим существованием будет продолжать искушать слабых. А мы в большинстве своем — слабые существа. Она была создана для другого времени и не подходит для нашего, сила ее слишком велика для нынешнего безбожного мира. Она должна быть возвращена тем, кто породил ее.

— Вы хотите сказать, что она должна быть уничтожена? — спросил Мэтью.

— Да.

Некоторое время оба молчали. Высказанная Иоаннесом мысль медленно заполняла собой пространство между ними, и было непонятно, то ли она соединяла их, то ли, наоборот, разъединяла. Мэтью хотел объективно оценить предложение священника, подойти к нему с позиции холодного разума, но не смог. Это предложение было ужасно, даже кощунственно.

— Думаю, — произнес он медленно, — вы забываете обо всем хорошем, что связано с иконой, и слишком много внимания уделяете нескольким жадным старикам, желающим обладать ею. Вы не верите в чудесные случаи исцеления, произошедшие за многие годы? И даже если это были случаи самоисцеления, разве не следует нам уважать предмет искусства, который способен оказать такое влияние?

— Несомненно, случаи исцеления имели место. Еще в юности я видел женщину, излечившуюся от артрита, и прозревшего мужчину. Им оказалось достаточно одного прикосновения к иконе. Это были в основном бедные и сомневающиеся души — таких Господь всегда любит. У них был очень кратковременный контакте иконой. Сравните их с теми, кто обладал иконой более или менее длительное время. Али-паша, Мюллер, Кесслер. Жадные, скупые. Возможно, они и прожили долгие жизни, но были ли они счастливы? Борьба и болезни разъедали их; на их глазах умирали те, кого они любили. Вспомните о тех, кто каким-то образом пытался завладеть иконой, — все они плохо кончили. Мой отец и брат — уже двое. Вы только подумайте о жизнях, которые она смяла и искорежила. Посмотрите, что она делает с вами.

— Не надо включать меня в эту группу, отец. Я пытался покончить со всем этим.

— Да, вы очень стараетесь, только не знаю, насколько вам это удастся. Мюллер и Драгумис много лет не видели иконы, но их постоянно тянуло к ней. Я хочу иметь в союзниках кого-то вроде вас, кто испытал на себе силу иконы, кто поймет меня. Икона несет в себе смерть.

— Как такое возможно, если в ней заключена кровь Христа?

— А в чем здесь противоречие? — возразил священник. — Христа окружала смерть. Смерть шла по пятам за всеми его последователями, и многие миллионы после этого погибли именем Христовым. Он обещал спасение души, а не долгую жизнь на земле.

Мэтью пытался сформулировать ответ, но его мозг, взбаламученный страхом и возбуждением, не был способен на какие-либо логические построения. Священник рассуждал неверно. Не просто неверно, а опасно примитивно. Безусловно, это результат его нелегкого жизненного опыта. Это понятно, но надо как-то его успокоить, пока он не наделал глупостей.

Раздавшийся вдруг телефонный звонок заставил вздрогнуть обоих. Мэтью казалось, что было уже поздно, однако часы показали, что это не так, несмотря на темноту за окнами. Свеча догорела. Он понимал, что лучше не отвечать на звонок, но какое-то безотчетное чувство заставило его снять трубку.

— Господин Спиар. Я рад, что наконец застал вас дома. — Голос, принадлежавший немолодому человеку, был ему незнаком, и Мэтью сразу пожалел, что снял трубку. — У нас мало времени, поэтому я сразу перехожу к делу. Ваш дедушка у нас; вам придется побеседовать с нами об иконе. Я понимаю, что ваши сведения о ее местонахождении могут быть неточны, но я прошу вас рассказать все, что вам известно. Пока вам все понятно?

— Мой дед? — Что все это означает? Ясно одно: ему угрожают, но кто это может быть?

— Да, Андреас у нас. Мы прекрасно ладим. Но вы знаете, такое обычно не длится долго.

— Послушайте, кто вы? — Нет, это глупо. — Я хочу поговорить с Андреасом.

— Конечно. Только недолго.

— Paidemou. — Голос деда казался каким-то сонным. — Ничего не предпринимай. Я уже объяснил этим принцам, что ты ничего не знаешь, но они оба очень упрямы. Скажи…

— Ну что ж, — в трубке опять послышался голос незнакомца, — разговор был не очень конструктивным, но вы по крайней мере убедились, что он жив-здоров. Итак, господин Спиар, я не могу долго оставаться на линии. Ваше слово?

— Я не знаю, что вам ответить. — Какой ужас. Дед действительно у них. А если это те же самые люди, которые охотились за Фотисом, за Аной? Он сжал трубку. — Нам следует поговорить лично, не правда ли? Где-нибудь, где побольше людей. Там должен присутствовать и мой дед.

— Ваше предложение встретиться — великолепная идея, если, конечно, вам есть чем поделиться, в чем я должен сначала убедиться.

— А почему я должен вам что-то рассказывать по телефону? Ведь это будет обмен, разве не так?

— Это зависит от ценности информации. Вы знаете, где сейчас ваш крестный?

— Догадываюсь. Понимаю, что этого вам недостаточно. Давайте я проверю свое предположение и перезвоню вам завтра.

— Он в пределах Нью-Йорка?

— Если мое предположение верно, то да. Как с вами созвониться?

— Никак. Я сам вам завтра позвоню.

— Меня здесь не будет. Запишите номер моего мобильного телефона.

Мэтью продиктовал свой номер; из-за волнения цифры в голове у него путались.

— Очень хорошо. Нет необходимости напоминать, и тем не менее я сделаю это: к своим поискам вы не должны подключать ни официальные власти, ни кого-либо другого. Уверен, что вы всё понимаете.

— Послушайте, мой дед не имеет к этой истории никакого отношения. Мы с крестным втянули его. Пожалуйста, обходитесь с ним помягче.

— У меня нет желания обходиться с ним пожестче. До завтра, господин Спиар.

Мэтью повесил трубку. Отец Иоаннес смотрел на него с сочувствием:

— Вы знаете, кто это был?

— Нет. Возможно, дель Каррос. Коллекционер из Южной Америки, который пытался захватить Ану Кесслер несколько дней назад. А может, кто-то другой.

— Вам следует немедленно позвонить в полицию.

— Но он ясно дал понять, что Андреасу не поздоровится, если я обращусь за помощью.

— Это может произойти в любом случае.

— Я знаю. Но мне надо что-то придумать. С кем-то посоветоваться.

Он попытался представить себе карту Северного Уэстчестера и маршрут, которым они с Робин ездили смотреть дом Фотиса. Тогда Змей очень неубедительно отрицал факт покупки дома, даже в тот день, в парке. Только позднее, в гостиничном номере в Салониках, Мэтью понял, для чего Фотису понадобилось отрицать это. Но в состоянии ли он снова найти этот дом без помощи Робин? Конечно, не в темноте. Он поедет туда рано утром.

— Разрешите мне помочь вам, — сказал священник.

Мэтью жестко посмотрел на него:

— Помочь тем, о чем вы сейчас рассказывали? Я обойдусь без такой помощи, отец.

— А кто вам еще поможет? Я говорил все это только для того, чтобы убедить вас в том, во что верю. Я не тащу вас никуда силой. Я хочу, чтобы мы действовали заодно.

Мэтью выдохнул. Видит Бог, ему нужны друзья. Ану нельзя втягивать в это дело. Ему бы хотелось взять на встречу с дель Карросом Бенни, но в разговоре с Фотисом он может, наоборот, помешать. Итак, оставался только этот полоумный священник. Вполне подходящая компания для такого дела.

24

Он проснулся из-за влажной духоты. В комнате было темно. Жалюзи на выходящем на запад окне были полуопущены, и он увидел оранжевые отблески солнечного света на рощице и белом оштукатуренном домике на противоположной стороне холма. В те несколько долгих мгновений, которые потребовались ему, чтобы прийти в себя, Фотис целиком отдался созерцанию этого теплого умиротворяющего рассвета: опушенные нежными листьями ветки деревьев, выхваченные из тени встающим солнцем; небо, меняющееся от глубокого цвета лаванды к голубому; настоящая или почудившаяся ему птичья трель. Рассвет был сейчас главным, изначальным — сам же он мог находиться в тысячах мест — или быть другим человеком.

Потом появилась боль. Начинаясь в нижней части спины, она расползалась вверх, к лопаткам, и пульсирующими волнами вниз, к бедрам. Чувство дискомфорта заставило его прийти в себя, собраться. Свет за окном из источника красоты превратился в источник информации: даже не глядя на часы, Фотис знал, что сейчас шесть сорок пять утра. Он вдавил кулаки в матрас и рывком сел. На этом его силы иссякли. Надо было отдохнуть. Нащупав под коленями подушку, он подложил ее под спину и оперся на нее, поддерживая себя в сидячем положении. Трубы снова загудели, сотрясая пол, и клапан радиатора, расположенного рядом с кроватью, начал шипеть. Странно, что все еще приходится топить — ведь зима уже кончилась, сейчас начало мая. Однако ночи здесь довольно холодные, поэтому он сам включил термостат вчера вечером. Его кости уже совершенно не выносили холода.

В такие минуты, когда он думал о горячем душе, о таблетках, которые примет после завтрака, о первом стаканчике после обеда, боль отступала. Но придет время, когда он уже не сможет усмирять боль такими простыми мерами, и он знал, что день тогда будет начинаться ужасом, а заканчиваться отчаянием. А может, этого и не случится. До сих пор болезнь прогрессировала очень медленно. Возможно, какие-нибудь драматические события произойдут еще до того, как он превратится в стенающее, прикованное к постели привидение. А может, его спасет Богородица. Он не мог ее видеть, но чувствовал ее присутствие в комнате. Да, он чувствовал ее. Его обволакивало то же согревающее, успокаивающее ощущение жизни, которое овладело им в тот момент, когда Томас появился у него в квартире со свертком в руках две недели назад. Точно такое же чувство охватило его душу и тело, — чувство, которое потрясло его, — шестьдесят лет назад, когда Андреас впервые показал ему икону. С тех пор он уже никогда не был прежним. С тех пор им двигали определенные потребности. Андреас сделал ему бесценный подарок, показав тогда икону в пустынной, освещенной свечами церкви. Хотя, если посмотреть на вещи с другой стороны, он изменил всю жизнь Фотиса, растревожил его душу; худшее заключалось в том, что самого Андреаса совершенно не тронул тот подарок, который он сделал Фотису. Икона была просто любопытной штуковиной, которую он показал своему другу. Для него самого она ничего не значила. Ведь он проявлял такую любовь по отношению к своим подчиненным, позже — к жене и детям, — и никакой любви к своему Богу. Андреас. Познакомься они сейчас, они ни за что не стали бы друзьями. Но это не имело значения. Их связывали узы, которые никто из них не мог разорвать.

Фотис снова проснулся. Он почувствовал, что у изножья кровати кто-то есть. Но нет, никого не было. Ни друзей, ни врагов. Он один, и ему приходится заставлять себя не думать о том, что может произойти со старым больным человеком, находящимся в доме в полном одиночестве. Даже одно то, что нужно встать с постели, уже таит в себе угрозу. Принять душ — еще большая опасность. Наверное, можно обойтись и без него. В доме тепло. Он оденется, поест — и тогда посмотрит, сколько у него осталось сил.

Это была долгая, утомительная процедура. Не осталось никого, кто бы мог ему помочь. Роула умерла еще до того, как он почувствовал необходимость в ее помощи. Ему тяжело было сейчас думать о них двоих — о годах любви, которые они могли бы прожить вместе. И о детях, которых она страстно желала, — но Бог распорядился по-другому. Молоденькое существо, сменившее ее, оказалось совершенно бесполезным — разве что красивая, так что с того? Она надеялась стать его женой, но он отверг ее. Поблагодарив судьбу за урок, он уже не повторял этой ошибки. Его племянница теперь принадлежала Алексу, который ненавидел его. Работавшие на него люди в большей степени зависели от него, но он потерял и их. Филипп управлял рестораном и держался от него на расстоянии, как, собственно, они и договорились между собой. Николас в больнице, вероломный Антон сбежал. Теперь вот и Таки погиб — единственный сын его сестры. Он прикрыл глаза, желая таким же образом закрыть душу, чтобы не впускать в нее печаль и чувство вины, овладевшие им.

Сейчас важно было не дать этой волне сожалений захлестнуть его целиком. Если не прекратить этого сразу, прошлое обрушится на него потоком, которому невозможно будет противостоять. И тогда все ушедшие закружатся вокруг него в безумном хороводе. Марко, задушенный в переулке, уставившийся на него вылезшими из орбит глазами с прозекторского стола; Роула, выкашливающая кровавые ошметки своих последних вздохов; молодой священник, весь в ожогах, окровавленный, скорчившийся отболи в темноте склепа. Все они в чем-то его обвиняли. И он, Фотис, старый, больной, испуганный как ребенок, проклятый — и все еще живой. Он прожил девяносто лет — и хочет прожить еще больше. Смешно. Противно. Его затрясло от омерзения к себе. Он выпустил из рук свитер, который пытался надеть, и снова сел в кровати.

Смотреть на Богородицу. Только так можно избавиться от этого наваждения. Вот для чего была вся эта боль, все это безумие. Он повернулся на кровати. Вот она. Свет за окном не набрал еще достаточно силы, чтобы осветить ее всю, но комната уже была наполнена теплым оранжевым свечением, выхватывавшим наиболее яркие участки иконы. Золотой фон вверху и желтоватые части на тех местах, где краска облупилась, создавали контраст, и на первый план зрительно выступали темно-бордовое одеяние, длинные темные руки, огромные глаза. Глаза обездвижили старика своей гипнотической всепрощающей лаской; он не мог избавиться от ощущения, что сохранившаяся краска была нанесена не рукой художника, а волей кого-то свыше. Это не было мастерство, искусность человека. Эти глубины были выжжены в сердце дерева. Эти черные омуты существовали еще до того, как появился на свет иконописец; они жили в глубинах священной души прообраза. Она была Первой. Она была даже раньше, чем Сын. Она была исток, она была жизнь. И это дерево заключало в себе все: ее одеяние, его кровь, ее слезы.

Перед этим чудом человек должен был ощущать свое ничтожество — просто невозможно, чтобы кто-то чувствовал по-другому. Фотису доставляло наслаждение ощущать себя песчинкой; его грехи сжимались вместе с его жизнью, с жизнями тех, кому он помогал, с кем враждовал, с жизнями, которые он оборвал. Пыль. Прах. Человек должен прожить очень длинную жизнь, чтобы почувствовать это, понять урок так же, как понял его Фотис; этот урок невозможно преподать другим. Для этого надо почувствовать преображающую силу внезапной прожигающей ясности, которую Бог даровал избранным. Христос любил грешников. Значит, надежда еще оставалась.

После таких раздумий время теряло свое значение, но человек остается человеком; его отягощают повседневные нужды. Голод вернул Змея в пустынную комнату, уже заполненную утренним светом. Он не представлял себе, сколько прошло времени. Он заставил себя встать с постели, натянуть серый кардиган и спуститься в кухню. Только после тарелки овсянки и чашки кофе он разрешил себе еще раз обдумать ситуацию. Положение его было незавидным. На подкуп Томаса и покупку иконы ушли почти все средства. Сохранить икону и найти средства к существованию — задача не из легких. У него было немного наличности и несколько секретных счетов в трех странах. Дом был куплен на имя Филиппа, и Фотис никому не рассказывал о нем, кроме крестника. Зачем он ему рассказал? Хотелось поделиться радостью? Стариковская ошибка? Сейчас это уже не имело значения, главное — что он проболтался. Правда, потом он сказал, что сделка расстроилась, да и парень вроде бы не знал, где находится этот дом. Да, неприятно не владеть точной информацией в таких делах. В любом случае Андреас мог узнать от Мэтью даже то немногое, что тому было известно, и докопаться до остального. А кое-кто продолжает его разыскивать, хоть Фотис и вернулся в Штаты тайно. В доме небезопасно. Он уже просидел здесь три дня, собираясь с силами. Нужно срочно найти какое-то временное пристанище и позаботиться о постоянном. Где-нибудь, где тепло. В Мексике, например.

Фотис посмотрел из кухонного окна на узкую, поросшую лесом лощину к востоку от дома. Еще несколько недель назад он подумал, что через нее можно незаметно подобраться к зданию, и решил разместить там датчики, реагирующие на движение, но не успел этого сделать. Листва была еще редкой, поэтому пройти незамеченным среди деревьев довольно трудно, но зрение его стало уже не таким острым, как прежде, и он уже не мог разглядеть человека на таком расстоянии. Так что незаметно подобраться к дому было вполне возможно, но сделать это беззвучно вряд ли кому-то удалось бы.

Между кухней и черной лестницей находилась кладовая, теперь переоборудованная под комнату наблюдения, в которую были выведены все охранные системы дома. Оборудование можно было настроить таким образом, чтобы оно производило неимоверный шум, который обычно и производят такие устройства, или, напротив, подавало негромкие звуковые сигналы, сопровождаемые миганием лампочек на панели, указывающих на место проникновения. Одна такая панель располагалась в комнате охраны, другая — в спальне. Находясь в доме, Фотис использовал второй режим. К чему беспокоить соседей? Лучше удивить непрошеных гостей. Подступы к дому и территория просматривались восемью камерами, выведенными на мониторы в комнате охраны. Слишком мало, конечно, но поскольку в доме не было никого, кто бы мог постоянно следить за экранами, все устройство в любом случае было бесполезно. Просто он не думал, что останется один. Пилот, капитан Геракл, вряд ли позарился бы на такую примитивную работу. Молодой водитель «пежо» мог бы, конечно, сгодиться, но на него нельзя было положиться, поэтому он покоился под водами Адриатического моря. За это пришлось заплатить Гераклу тройную цену. Сплошные осложнения.

Уже выходя из комнаты охраны, он заметил движение на мониторе, с которого просматривались въездные ворота. Темный седан проехал между большими каменными колоннами и медленно покатил по подъездной дорожке. Фотис не мигая смотрел, как машина исчезла с первого экрана, чтобы тут же появиться на втором, контролировавшем парадный вход. Похоже на ту машину, которую он пару раз видел у Мэтью. Кто еще мог бы безбоязненно подкатить к центральному входу? Если, конечно, это не сделано с целью отвлечения внимания. Сознание работало четко. Не выпуская из виду мониторы, Фотис присел на корточки, отпер серый шкаф, в котором хранились документы, и достал оттуда мешочек. Внутри находился небольшой черный пистолет, старый «вальтер», доставшийся ему от друга, бывшего сотрудника М-16. Еще несколько месяцев назад он действовал безотказно и прекрасно подходил для его трясущейся руки. Фотис вставил в пистолет заряженную обойму, запасную положил в карман. Сейчас он не задумывался о бессмысленности сопротивления. Ему не выйти из схватки победителем, а даже если это удастся, потом придется объясняться с властями. Но он удачлив. Главное — выжить, а там время покажет. Он будет сражаться за свою добычу.

Судя по мониторам, больше ничего подозрительного не происходило. В лесу никого, на небольшом пригорке заломом тоже пусто. Примерно минуту никакого движения в машине не было, затем водительская дверь открылась, и из нее вышел Мэтью. Черт бы его побрал, зачем он явился? И кто с ним в машине? Уж наверняка не Андреас, тот бы ни за что не позволил ему так глупо подкатить к дому. Крестник направился к двери, и Фотис усилием воли подавил охватившую его панику. Почему Мэтью? И все-таки с кем он приехал? Меньше всего ему хотелось вступать в перестрелку с Мэтью, но кто знает, какая игра здесь сейчас начнется? Если он откажется отпереть дверь, попытается ли парень открыть ее силой? И можно ли дать ему уйти теперь, когда он знает, где находится дом? Фотис нащупал в кармане нефритовые четки, погладил их пальцами. Надо положиться на внутренний голос. Он отключил сигнализацию парадного входа. Затем, так и не придумав никакого плана действий, направился к крестнику.

Улыбка на лице крестного озадачила Мэтью, но потом он понял, что ему не следовало удивляться. Для Змея всегда была характерна любая реакция, кроме ожидаемой. Однако его улыбка не могла скрыть усталость и беспокойство, таившиеся в глазах и вокруг губ, нервное возбуждение, от которого он, казалось, даже согнулся. Ясно, что Фотиса что-то гложет — то ли болезнь, то ли его поганый бизнес.

— Превосходно, мой мальчик, превосходно. Сейчас расскажешь, как ты меня нашел, но сначала проходи в дом.

Что еще оставалось делать? Священник, конечно, не мог служить защитой — так, иллюзия. И поддерживать эту иллюзию легче, если они будут оставаться на расстоянии. Мэтью знал, что Иоаннес не собирался уезжать или кому-то звонить, если ситуация выйдет из-под контроля, но Фотис-то этого не мог знать. Только войдя в дом, он заметил в руке крестного пистолет, но в этом не было ничего странного. За ним охотились, а Мэтью за последние недели видел слишком много оружия, чтобы испугаться при его виде.

— А кто в машине?

— Друг. Вообще-то он священник.

— Он знает, что происходит?

— Частично.

— Он зайдет в дом?

— Нет.

Похоже, ответы удовлетворили старика. Заперев входную дверь, он направился к лестнице и, постояв минуту в нерешительности, начал подниматься по ступенькам. Нелюбезность этого приема была настолько необычной для Фотиса, что сама по себе уже обеспокоила Мэтью, но потом он почувствовал удовлетворение от того, что теперь, когда старик не надел свою обычную маску, видит его насквозь. Ему ничего другого не оставалось, как последовать за ним, что он и сделал. Дом был такой же, как многие в этой местности: наполовину каменный, наполовину деревянный, с крытой шифером крышей. Изнутри он оказался просторнее, чем можно было ожидать. На кремовых стенах висели книжные полки и разнообразные картины: пейзажи импрессионистов и иконы — то, что раньше Фотис хранил на складе. В доме было очень жарко, и Мэтью пришлось снять пиджак.

— Наверное, я описал тебе месторасположение дома более подробно, чем мне казалось, — заметил Фотис.

— Я думал, тебе гораздо интереснее будет узнать, зачем я приехал.

Фотис, уже добравшийся до верхней ступени лестницы, обернулся. Изумление в его глазах граничило с безумием. Свет из окна выхватил безобразный желтый синяк на левом виске.

— Зачем? Как это зачем? Между нами нет секретов. Мы с тобой голодны одним голодом, но сейчас ты поймешь, что мне она нужна больше.

Старик рванулся вперед по коридору, и Мэтью крикнул ему в спину:

— Ты неправильно все понял, Theio! Я не за этим. Послушай меня.

Проследовав за Фотисом, Мэтью вошел в большую спальню, расположенную в задней части дома. На двуспальной кровати лежали смятые одеяла. Свет из трех окон заливал помещение. На огромном дубовом письменном столе стоял телефон и находилась странного вида панель. В кожаном кресле в углу сидел крестный и смотрел на каминную полку. Там, над неиспользуемым камином, стояла икона. Она казалась меньше, чем представлялось Мэтью. Фактически она казалась уменьшившейся во всех отношениях, недостойной крови, пролитой ради нее, страданий, испытанных ради нее. И похоже, глаза на иконе понимали это. Они потеряли свой магнетизм, обещание таинства, которое откроется со временем; теперь в них было только одиночество. И сейчас вопреки самому себе Мэтью почувствовал, что его новое видение иконы вселяет в него желание защитить ее, желание такое же страстное, как испытываемая за минуту до этого жажда разоблачения. Он вдруг осознал то сильнейшее влияние, которое оказывают обстоятельства на его ощущения при созерцании иконы. Присутствие Аны пробуждало что-то вроде священного вожделения; присутствие отца — глубочайший внутренний страх и желание исцелить его. И вот теперь — эта печаль. Не из-за Фотиса ли он почувствовал ее? Может, эта икона всего лишь проводник чувств?

— Она все еще тобой владеет, — прошептал Фотис.

— Нет, — ответил Мэтью, но это было не совсем так. Теперь она владела им по-иному.

— Пойми меня, мой мальчик. Я долго не протяну. Когда меня не станет, она будет твоей. Но мне нужно, чтобы она была рядом со мной — только это поможет мне уйти без мучений. Это моя единственная надежда. Если бы ты видел то, что довелось мне, ты не стал бы отказывать мне в этом.

— Видел то, что довелось тебе? Или делал то, что довелось тебе?

— Кто еще знает, что ты здесь?

Он не позволит старику перехватить инициативу в разговоре, не даст увести себя в сторону, как обычно.

— Андреаса захватили.

— Кто захватил?

— Не знаю. Думаю, дель Каррос. Несколько дней назад он пытался захватить Ану Кесслер. Уверен, это он вступил в сговор с твоими русскими, чтобы завладеть иконой.

Фотис кивнул.

— Ты уверен, что Андреас у них?

— Я разговаривал с ним.

— Что он сказал? Вспомни каждое слово.

— Не много. Кажется, его накачали какими-то лекарствами. Он велел мне ничего не предпринимать, произнес слова «они оба» — видимо, его удерживают два человека.

— Понятно. Это все?

— Он назвал их «принцами». Насколько я понимаю, он пытался быть язвительным.

Несколько долгих мгновений Фотис не отрываясь смотрел на Мэтью. Мэтью чувствовал, что крестный пытается понять, что у него на уме, но оставался спокоен — он знал, что ему нечего скрывать. — Скоро они мне позвонят, — продолжал он. — Они ждут от меня информации о том, где находится икона.

— А тебе не приходило в голову, что это просто уловка твоего деда?

— Ты что, думаешь, он инсценировал свое похищение?

Фотис утвердительно кивнул, продолжая неотрывно следить за лицом Мэтью. Мэтью попытался было обдумать серьезность такого предположения и понял, что уже само это показывает, насколько глубоко в него проникло сумасшествие последних недель.

— Нет. Ты ничего не понимаешь, его самое сильное желание — чтобы я держался подальше от всей этой истории. Он не стал бы придумывать какие-то предлоги, чтобы послать меня к тебе, да еще одного. И тебе это прекрасно известно.

— А может, вы с ним заодно.

— И это глупо — по той же причине. Ты просто думаешь вслух и сам не веришь в то, что говоришь.

— Возможно.

— Мы должны ему помочь.

— Конечно, должны, — ответил Фотис безучастно. Он смотрел прямо перед собой. Он уже больше не видел Мэтью. Было очевидно, что он опять замышляет какую-то игру и просто тянет время.

— А что значит это слово — «принцы»?

— «Принцем», — медленно начал Фотис, — мы с твоим дедом называли того немецкого офицера, о котором я тебе рассказывал. Или «пашой» — потому что ему нравилось жить красиво, в окружении украденных им предметов роскоши. Это с ним заключил сделку Андреас, отправив Пресвятую Богородицу в изгнание.

— Мюллер. Это тот фашист, за которым всю жизнь охотился дед.

— Тот самый.

— Дель Каррос — это Мюллер.

— Возможно.

— Чего он добивался, говоря эти слова?

— Просто дать нам знать. Или хотел предупредить, что мы имеем дело со значительно более опасным человеком, чем я предполагал. Он все еще верный товарищ, твой дед.

— Да, и чем ты отплатишь ему за его верность?

— У меня нет возможности ему помочь. Я себя-то едва ли смогу защитить.

— У тебя икона. Она не стоит жизни Андреаса.

— Его участь уже предрешена. Ты не рассказывал ему или им об этом доме?

— Конечно, нет.

— Тогда они от него ни о чем не смогут узнать. Понимаешь? Он использовал свою последнюю возможность, чтобы предупредить нас. Если ты сейчас им все расскажешь, он все равно умрет, и вполне возможно, что мы с тобой тоже. А Богородица окажется у них. Они используют его, чтобы убить нас. Ты думаешь, он на это рассчитывал? Неужели он захочет дать Мюллеру шанс еще раз его предать? Они победят только в том случае, если у них будет икона. Мы можем это предотвратить. Ты должен мне помочь.

— Я знаю, кто нам может помочь. Это бывший сотрудник МОССАД, друг Андреаса. Мы должны что-то сделать.

— Ты ничего не понимаешь.

Фотис задрожал от бешенства. Рука, державшая пистолет, упала на колено. Негромкий вибрирующий звук заставил обоих взглянуть на письменный стол. На панели мигала лампочка. Фотис вскочил и кинулся к столу.

— Что, священнику стало любопытно? Нет. Это не от передней двери, это сзади, сзади…

Он шагнул назад и приставил пистолет к голове Мэтью. Его вид был настолько устрашающим, что Мэтью вскинул руки вверх и отступил на два шага.

— Theio!

— Кого ты сюда привел? Говори правду.

— Никого. Только священника.

Фотис опустил пистолет и, пройдя мимо Мэтью, заговорил уже спокойнее:

— Нет, ты их привел. Может быть, сам того не зная. Они за тобой следили.

Кое-как придя в себя, Мэтью на ватных ногах последовал за крестным. Обернувшись, тот приложил палец к губам, а затем направился по коридору, но не туда, откуда они пришли, а в противоположную сторону. Они свернули в другой, более короткий коридор. Остановившись перед крутой узкой лестницей, Фотис знаком приказал Мэтью не двигаться и стал спускаться вниз. Через несколько мгновений он исчез из виду, скрывшись за поворотом. Мэтью остался наверху, беспомощный, безмолвный, уставившись в лестничный проем. И что ему теперь делать? Кто это мог быть там, внизу? Не проверить ли, все ли в порядке с Иоаннесом? Он задержался в нерешительности и через минуту услышал внизу слабый шум. На лестнице снова показался Фотис. Слегка задыхаясь после подъема, Змей приложил губы прямо к уху Мэтью и прошептал:

— Я его слышу, но не вижу. И еще один появился перед парадной дверью. С ними удобнее сражаться, находясь на втором этаже. Ты с этим справишься?

Он протянул Мэтью большой пистолет. Мэтью нерешительно кивнул. Фотис как можно тише зарядил пистолет, затем вложил оружие в руку Мэтью.

— Жми на курок сильнее. Оставайся здесь. Стреляй в любого, кто будет пониматься по лестнице.

Он прижал Мэтью к стене, достал «вальтер» и направился в переднюю часть дома. Страх перед тем, что может произойти, боролся в Мэтью со злостью на то, что новый оборот событий помешал ему осуществить свой план. И тем не менее он не спускал глаз с лестницы. Ему не хотелось отвлекаться на размышления, но мысли сами лезли в голову. Если внизу находится дель Каррос или его компаньон, тогда он должен стрелять не колеблясь. А если это ФБР, или Бенни, или даже Иоаннес? И если он промедлит, чтобы понять, кто перед ним, не будет ли это стоить ему жизни? И сможет ли он, глядя в глаза незнакомому человеку, нажать на курок?

А может, это новая игра, которую затеял Фотис? Он отступил назад на десять футов, чтобы держать в поле зрения коридор, на случай если этот мерзавец захочет удрать из дома вместе с иконой. Слабый шум, донесшийся снизу, заставил его вернуться на место. А затем все мысли исчезли у него из головы, потому что из передней части дома послышались звуки выстрелов.

25

Яну совершенно не нравился этот план, но выбора у них не было. Они накачали Спиридиса наркотиками, но тот почти ничего не сказал. Видимо, он действительно не знает, где находится Драгумис. Мэтью был их последним шансом. Проще всего было бы захватить и его, но, послушав, как тот разговаривал по телефону, Мюллер пришел к выводу, что парню действительно точно не известно, где его крестный. Однако они, вероятно, смогут на него выйти, если вести его на длинном поводке. Ян предложил захватить обоих — и священника, и парня, но эта затея могла плохо кончиться: двоим трудновато справиться с тремя заложниками. Одного уже вполне хватало. Оптимальный вариант — установить за парнем наблюдение.

Голландец был раздосадован. Обычно за досадой следовала ярость. Он несколько дней наблюдал за квартирой Мэтью и был сильно удивлен, что парень имел глупость туда вернуться. «Разрешите мне его захватить, — просил он Мюллера, — Спиар сейчас у себя». Но в конце концов ему пришлось сдаться. Слежка, как он и предвидел, оказалась делом нелегким. Мюллер сидел за рулем взятой напрокат машины, Ян следовал за парнем пешком. Им пришлось поволноваться, когда они поняли, что Мэтью взял у приятеля машину и вот-вот скроется из виду. Тогда Ян сел за руль. Ему удалось незаметно последовать за Мэтью, пока тот выезжал из города по Бронкс-Ривер-паркуэй, а потом ехал извилистыми улицами Северного Уэстчестера. Ян знал, как вести объект, Мэтью же не имел опыта в подобных делах, но расстояние между ними было немалое, поэтому оставался шанс, что Мэтью заметил преследование. Это означало, что, возможно, их ведут в западню.

Мюллер взглянул на Андреаса, сидевшего на заднем сиденье. Он все еще не пришел в сознание после последнего укола. Когда машина остановится, они сделают ему еще один, и, по всей вероятности, на этом свете он уже не проснется. Руки старика были связаны проводом, который Ян всегда имел при себе, — на всякий случай; на колени было наброшено одеяло, чтобы прикрыть связанные руки. Мюллер снова переключился на дорогу и понял, что машина Спиара скрылась из виду.

— Где он?

— Только что заехал вон в тот проем в кирпичной стене.

— Тогда почему мы едем мимо?

Ян посмотрел на него с плохо скрываемой злобой:

— Вы считаете, мы должны следовать прямо за ним? Зайти на стаканчик?

Они проехали еще около сотни ярдов, но, кроме стены и деревьев, ничего не смогли увидеть. Ян развернулся и направился обратно, снова проехал мимо ворот и продолжал ехать до тех пор, пока не достиг лощины в нескольких сотнях ярдов. Остановившись в густой траве, он заглушил мотор, махнул Мюллеру своим мобильным телефоном, переведенным в режим переговорного устройства, и открыл дверь.

— Подождите, пока я войду. Потом заходите спереди, как мы договаривались.

— Да, да.

— Десяти минут будет вполне достаточно. Помните, что, возможно, я не смогу говорить, когда окажусь внутри.

— Мы уже все обговорили. Иди.

— Не будьте таким нетерпеливым. Мы уже очень близко.

Не дожидаясь ответа, он пошел вперед, растворяясь среди молодых дубов и кленов, как привидение. Мюллер глубоко вздохнул и скользнул на водительское сиденье. Подождав пять минут, он тронулся с места и, проверив, нет ли машин, выехал на дорогу. Ян был, как всегда, прав — черт бы его побрал: не было никакой необходимости спешить и волноваться. Они затягивали петлю, и сейчас нельзя было ошибиться.

Машина стала подниматься вверх по склону; снова показался кирпичный забор, старый, поросший мхом, и вот через сотню футов появились кирпичные столбы, обозначавшие въезд. Мюллер выехал на поросшую травой боковую дорожку, заглушил двигатель, вытащил мобильный телефон и настроился на связь с Яном, ожидая его звонка. Потом он еще раз посмотрел на Спиридиса. Он что, двигался или поменял положение из-за движения машины? Мюллер внимательно осматривал дорогу, деревья, стену и вдруг увидел маленькую камеру на столбе. Камера смотрела прямо на него.

Черт побери, он должен был заметить ее раньше. Здесь, наверное, повсюду камеры натыканы. Повинуясь инстинкту, он снова завел машину и въехал на длинную, усыпанную гравием подъездную дорожку. Зачем давать Драгумису время подумать? Если им повезет, кроме старого грека, там больше никого не окажется. Мобильный телефон на сиденье завибрировал. Это означало, что Ян уже внутри, но говорить не может. Мюллер почувствовал, как сердце его забилось с опасной частотой, и жадно вдохнул спертый воздух салона. Он постарался припарковать автомобиль таким образом, чтобы он по возможности не был виден из окон дома, затем выскочил из машины и рванулся к передней двери.

В машине Спиара никого не было, значит, они оба — и парень, и священник — внутри. Не обращая внимания на камеру у двери, Мюллер нажал на огромную латунную ручку. Дверь оказалась незапертой. Либо Ян быстро сработал, либо скорее всего явная ловушка. Он достал из-за пазухи пистолет и свободной рукой подтолкнул дверь. Ничего не произошло. Ему был виден красивый бело-голубой восточный ковер у подножия лестницы и широкие арки перед залитыми светом комнатами по обе стороны холла. Мюллер быстро вошел внутрь и направился к двери. Первый выстрел напугал его, но к тому моменту, когда прозвучал второй, он уже был на полу, откатываясь вправо. Инстинкт самосохранения заставил позабыть о возрасте. Он слышал как минимум один отчетливый стук пули по дереву. Задев какую-то массивную деревянную ножку, Мюллер поднялся на колени, ударившись головой о столешницу огромного обеденного стола.

Туман застилал глаза, но Мюллер понял, что находится в столовой — скорее всего не на линии огня. Он проверил, не задело ли его. Нет, похоже, цел. Выстрелы были сделаны откуда-то с верхней части лестницы. Драгумис — если это был он — поджидал, пока он подойдет поближе, но его мишень оказалась вне досягаемости. Зрение возвращалось; немец покачал головой. Ему повезло. У него больные колени, все лицо в синяках, и он никогда не сможет подняться по этой лестнице, но это не важно: главное, ему удалось войти в дом. Он посмотрел вперед, в противоположную часть холла. Там находилась большая, красиво обставленная гостиная. Свет, проникавший через французские окна, освещал белый диван, стеклянный столик, толстый шерстяной ковер. Это напомнило ему о другой комнате — в доме, которым он когда-то владел, где когда-то был почти счастлив. Не стоит думать об этом сейчас. В дальнем конце гостиной рядом с высоким шкафом с застекленной дверцей он заметил дверь. В таком доме должна быть задняя лестница. Он должен найти ее, а потом — Яна. Мюллер медленно, превозмогая боль, поднялся и направился к узкой двери.

Несмотря на белые стены и голубые занавески, большая кухня была мрачной и темной. В воздухе чувствовался легкий запах газа. В раковине стояли миска и кружка. Здесь было две двери, не считая той, через которую он вошел. Похоже, ему нужна левая. Но не успел Мюллер об этом подумать, как оттуда послышались выстрелы. Это был пистолет более крупного калибра, чем тот, из которого стреляли в передней части дома. Значит, второй этаж удерживают двое. Где же Ян? Если внизу, тогда дело можно считать проигранным, и ему еще повезет, если удастся выбраться отсюда живым. Повезет. Вряд ли это слово здесь уместно. Для человека его возраста оставался только один выход. Он не уйдет отсюда без иконы, к чему бы это ни привело. Мюллер заставил себя пойти на звук выстрелов.

Короткий коридор вел в маленькую комнатку, заполненную шкафами с документами и черно-белыми мониторами. На экранах он увидел две машины, припаркованные впереди; еще несколько камер контролировали территорию вокруг дома: на мониторах были видны ступени лестницы около входной двери и священник, бесцельно блуждавший вокруг дома. Ни одна камера не передавала того, что происходило внутри. Он оторвал взгляд от экранов и увидел Ван Меера, стоявшего рядом с ним. Ян улыбался.

— Вы потеряли свою шляпу.

— Да, — прошептал Мюллер, стараясь не показать испуга, вызванного тем, что его так легко застали врасплох. — Думаю, потерял. Что это за выстрел?

— Неважный выстрел. На полметра от цели. Но это значит, наверху кто-то есть.

— Впереди тоже.

Ян кивнул:

— Да, мы в невыгодном положении. Двое на двое, и они выше. Благоразумие подсказывает, что нужно отходить.

— Нет. У нас больше не будет такой возможности.

Ян еще раз кивнул. Другого ответа он и не ожидал. Он смотрел через плечо немца на кухонную дверь, и, пока они разговаривали, его голова медленно поворачивалась, реагируя на каждый звук. Случались моменты, когда Ван Меер словно превращался в машину, но Мюллер знал: в такие мгновения в нем пробуждается охотник. Теперь он уже не уйдет.

— Я рассчитываю на хорошие премиальные.

— Договорились. Передняя лестница длинная и прямая. Она не подойдет.

— На задней есть поворот. От площадки до стреляющего — около четырех ярдов.

— Тогда лучше воспользоваться той лестницей.

— Ждите здесь.

Мюллер ненавидел, когда подчиненные ему приказывали, но сейчас с этим приходилось смириться. Он не выпускал из виду подножие лестницы, а Ян нырнул в кухню. Через минуту он вернулся с ворохом связанных между собой кухонных полотенец. Они чем-то воняли — наверное, каким-то растворителем. В другой руке у него было мокрое полотенце.

Осторожно приблизившись к лестничному проему, они начали подниматься по узким ступеням. Вытащив из кармана серебряную зажигалку, Ян поджег полотенца и кивнул Мюллеру. Старик двинулся вдоль стены, не забывая об огромной, величиной с кулак, выбоине в штукатурке на расстоянии вытянутой руки от него. Еще не достигнув поворота лестницы, Мюллер выставил вперед дрожащую левую руку и трижды выстрелил, произведя невообразимый шум. После этого он отступил. Ян встал на площадку и закинул горящую связку полотенец наверх.

Воздух наполнился резким запахом. Не загорелся бы весь дом, подумал Мюллер, дрожа. Была ли эта дрожь вызвана страхом — или предчувствием? И когда это он успел стать таким нервным, таким слабовольным? Ян смотрел на него со своим обычным выражением безмятежного спокойствия, будь оно проклято. Сверху донесся шум — кто-то пытался затушить горящие полотенца. Присев на корточки, Ян подкрался к углу лестницы, дважды выстрелил и отпрянул назад. На лестнице наверху раздался тяжелый металлический стук. Голландец опять нагнулся и бросился наверх. Глубоко вздохнув, Мюллер последовал за ним, прихватив с собой мокрое полотенце. На предпоследней ступеньке лежал тяжелый пистолет девятимиллиметрового калибра. На стене алело пятно крови. В заполненном дымом коридоре стоял Ян и оглядывался по сторонам. Мюллер бросил мокрое полотенце на горящую кучу тряпок и несколько раз наступил на него ногой. Кроме пола, похоже, больше ничего не загорелось. Повсюду виднелись следы от пуль.

— Ты в него попал? — прошептал Мюллер.

— В руку, — ответил Ян. — Это Спиар. Он где-то рядом.

— Но без оружия.

Без оружия, раненый, наверняка напуганный. Все, его можно не принимать во внимание. Но оставался Драгумис, и счет опять был в их пользу. Икона здесь, на втором этаже, иначе грек так просто не пустил бы их на первый. Коридор, в котором они находились, через четыре ярда от них соединялся с другим. Повернув направо, они окажутся в передней части дома. Ван Меер быстро заглянул за угол.

— Ну? — шепнул Мюллер.

— Ничего. Много дверей.

— Ты видишь верхнюю часть передней лестницы?

— Да.

— Хорошо. — Значит, грек не сможет заблокировать их, не подставив себя под удар. — Обойди вокруг дома, зайди через передний вход, и мы прижмем их с обеих сторон.

— Спиар где-то здесь.

— Забудь о нем. Главное сейчас — Драгумис.

Голландец посмотрел на него с сомнением, но все-таки кивнул; проскользнув по короткому коридору, он беззвучно исчез в проеме лестницы. Мюллер вжался в угол и осмотрелся по сторонам. Теперь он увидел то, что раньше описал ему Ян. Ну вот. Через несколько мгновений все будет кончено. Соседние дома стоят слишком далеко — выстрелов никто не услышит. Драгумис ни за что не вызовет полицию. Все, он у них в руках, если, конечно, они не допустят какой-нибудь глупой ошибки. Например, собьются, считая заряды. Сколько он выпустил? Всего три, он уверен. Мюллер порылся в кармане пальто в поисках запасной обоймы, но вместо нее вытащил маленький кожаный футляр. Шприц и наркотик. Он забыл сделать Спиридису укол. Это, конечно, не имело особого значения — старик лежал без сознания, да еще связанный, и все же подобные ошибки свидетельствовали о душевном смятении. Он должен собраться. Он не может оставаться расслабленным, если хочет пережить сегодняшний день. Больше никаких ошибок. «Будь как Ян, — сказал он себе, глядя на свои трясущиеся руки, — превратись в машину, пока не закончишь это дело».

Серебристый «ниссан» Бенни подлетел к съезду с автомагистрали на огромной скорости. Он остановился, чтобы забрать Ану, и через минуту они уже снова мчались по извилистой автостраде.

Первое, что сделала Ана, прочитав сообщение Мэтью, — это позвонила Бенни. В сообщении Мэтью практически не содержалось информации, которая могла бы ей помочь: он просто хотел сообщить ей, куда поехал, на случай если с ним что-то случится. Однако некоторое время назад он рассказывал, как ездил смотреть этот дом с подружкой, которая выросла в тех местах. Надо было разыскать Робин. Поэтому Бенни сразу отправился на квартиру Мэтью и перерыл ее в поисках телефонной книжки. Обычно мужчины неохотно записывают подобную информацию, но Бенни все-таки удалось найти некую Робин Спраг и номер ее телефона. Ана убедила его, что будет лучше, если она сама позвонит.

Было еще раннее утро, и девушка, судя по всему, собиралась на работу. В ее голосе вначале чувствовалось вполне объяснимое раздражение и нежелание говорить. Ане пришлось немного порасспросить ее о Мэтью, чтобы убедиться, что это та самая Робин, после чего она сообщила девушке, что Мэтью в опасности — из-за своего крестного. Робин знала Фотиса, поэтому не удивилась такому сообщению. Она описала, насколько могла точно, как добраться до дома Фотиса, хотя за прошедшие пару месяцев подробности поездки выветрились у нее из головы. Ана не стала сообщать Бенни о том, как найти дом Фотиса, и потребовала, чтобы он заехал за ней. В тот момент он уже ехал в северном направлении, и ее маленькая хитрость привела его в ярость. Он закричал, что она ставит под угрозу жизнь Мэтью. Но, заехав за ней, Бенни терял всего несколько минут, а дело было слишком важным для нее, поэтому, конечно, она настояла на своем. Ана успокоила родителей Мэтью, сказав им, что собирается на встречу с ним, и это, как она надеялась, было правдой, затем пешком добралась до Феннимор-роуд и, пройдя еще несколько сотен ярдов, оказалась у съезда с магистрали Бронкс-Ривер.

— Ну вот видите, все прекрасно, никаких проблем, — сказала Ана, запрыгивая в машину.

— Проблемы впереди. Пристегните ремень, я не собираюсь тормозить.

— Вы действительно думаете, что они следили за ним?

— На их месте я бы так и сделал. Теперь расскажите, куда мы едем.

Миновав озеро Кенсико, они свернули на второстепенную, более извилистую дорогу. При других обстоятельствах это была бы отличная прогулка: из окна автомобиля открывался великолепный вид на озеро и лес. Но сейчас Ана напряженно всматривалась в окрестности, сверяясь с весьма смутными указаниями Робин. Она старалась не думать о том, как много зависело от нее сейчас, от того, как быстро ей удастся найти дорогу. Через некоторое время они миновали лесистую лощину, затем, преодолев небольшой подъем, подъехали к кирпичной стене и въездным воротам с колоннами.

— Вот этот дом.

— Вы уверены?

— Абсолютно уверена, Бенни.

Бенни развернулся таким образом, чтобы их не было видно из дома, и вернулся в лощину. Он остановил машину в высокой траве, в том самом месте, где незадолго до этого стояла другая машина.

— Оставайтесь здесь, — скомандовал Бенни Ане, пересадив ее за руль. — Следите за дорогой и лесом, а если что-то покажется вам странным, уезжайте отсюда к чертовой матери. Не останавливайтесь, если вам будут кричать. Ни под каким видом не выходите из машины. — Он похлопал ее по плечу. — Вы правильно сделали, что мне позвонили. — С этими словами он исчез среди деревьев.

Выждав пять минут, она пошла за ним. Ей было страшно, но еще страшнее было бы оставаться в машине, гадая, что происходит в доме. Кроме того, она была в ярости. Гнев тлел в ней все эти дни, постепенно разгораясь. Ее преследовала ухмылка дель Карроса, его самодовольное лицо.

Листва была еще молодой и редкой, и деревья казались окутанными зеленой дымкой. Плотно стоящие друг к другу стволы не позволяли видеть, что происходит вдали. Пройдя еще тридцать ярдов, Ана осторожно пролезла в дырку в старом проволочном заборе. Небольшой овражек, несколько сосен — и за ними, примерно в ста футах, дом. Она вздрогнула, услышав донесшиеся оттуда выстрелы. Видимо, переговоры закончились, но кто в кого стрелял?

Прячась за соснами, Ана стала пробираться к фасаду дома. На длинной подъездной аллее стояли две машины, дверь в дом приоткрыта. Она быстро продвигалась вперед, прячась за машинами. В одной из них Ана заметила человека, скорчившегося на заднем сиденье. Старик, в плаще, с одеялом на коленях и шляпой, надвинутой на глаза. Его голова была откинута на спинку сиденья. Мертвый? Она нажала на ручку двери — дверь открылась. Девушка нагнулась над стариком. Ана видела Андреаса всего один раз, но, сдвинув шляпу, прикрывавшую лицо, сразу его узнала. Прямой нос, глубоко посаженные глаза. Еще два дня назад он показался ей слишком молодым, чтобы быть дедушкой Мэтью, но сейчас перед ней находился глубокий старик. Он медленно открыл глаза, затем снова закрыл. Либо он болен, либо ранен, а может, его накачали каким-то лекарством. Отодвинув в сторону одеяло, она обнаружила, что его руки связаны и пальцы побелели от нарушения кровообращения. Ран вроде бы не видно.

Надо было проникнуть в дом, чтобы найти Мэтью, но Ана не могла оставить Андреаса одного. На полу она обнаружила бутылку воды и смочила старику пересохшие губы. Тот облизал их и закашлялся.

— Господин Спиридис, просыпайтесь.

Ана приложила смоченные водой прохладные ладони к его лицу. Тот что-то пробормотал. Она потрясла его — сначала легонько, потом сильнее — и опять похлопала по щекам. Его руки поднялись с колен, пальцы сжались в один мощный кулак, и он попытался ударить ее в челюсть, но промахнулся. Девушка немного отодвинулась от него.

— Господин Спиридис, послушайте. Я Ана, подруга Мэтью. Мэтью в доме. Вы понимаете?

Старик почти пришел в себя. Он с подозрением смотрел на Анну.

— Мэтью в доме, — продолжала Ана. — И Бенни. Там стреляют. Что? Что вы сказали?

— Где Мюллер? — прохрипел старик.

— Я не знаю, кто это такой.

— Дель Каррос.

— Точно не знаю. Это он вас сюда привез? Ян с ним?

— Да.

— Вы можете встать?

Андреас пожал плечами. Обогнув машину, Ана вытащила его из двери, расположенной ближе к дому. Он не смог удержаться на ногах без посторонней помощи и привалился к машине. В таком состоянии он не помощник. Теряя терпение, она пыталась разобрать его слова.

— Что вы говорите?

— Оружие, — ответил старик.

— У меня нет.

Старик глубоко втянул в себя прохладный свежий воздух.

— Обыщите машину, — скомандовал он.

Однако в машине оружия не оказалось — ни под сиденьями, ни в бардачке. Ключей от багажника тоже не было. Ане потребовалось несколько минут, чтобы развязать провод, стягивающий запястья старика. Она чувствовала, как постепенно ее готовность на любые действия вытесняется страхом.

Потирая затекшие руки, Андреас взглянул на приоткрытую дверь.

— Ждите здесь, — прошептал он и, спотыкаясь, направился к дому. Она чуть было не отпустила его, но потом побежала следом, просунула плечо под его левую руку, чтобы он мог опираться на нее, и они вдвоем направились к двери. Однако их продвижение вперед было прервано самым неожиданным образом.

Иоаннес стоял около распускающегося горного лавра позади дома. Он видел, как какой-то плотный человек уверенно вошел в заднюю дверь. Иоаннес заметил его раньше — когда тот вышел из-за деревьев и быстро направился через газон к задней двери, оглядываясь и все-таки не видя священника. Когда Иоаннес вышел из машины размяться, перед домом появились какие-то люди, и он решил убраться от греха подальше. Он не представлял себе, что это за люди и сколько человек сейчас в доме. Судя по выстрелам, там находились две противоборствующие стороны. Либо его никто не видел, либо им было безразлично его присутствие: подумаешь, какой-то священник.

«Наверное, юношу убили», — с печалью подумал Иоаннес. Это были опасные люди, а Мэтью был неискушенным в таких делах. Вряд ли он смог сориентироваться, оказавшись в перестрелке. События повторяются, вновь происходит то же самое. Иоаннесу придется действовать по собственному плану. Стараясь не шуметь, он последовал в дом за плотным мужчиной.

Не успел он войти в кухонную дверь, как справа от него, один за другим, раздались еще два выстрела. С той стороны, откуда раздавались выстрелы, в комнату, время от времени оглядываясь, пятился плотный бородатый человек с большим пистолетом в руке. Скользнув взглядом по Иоаннесу, он быстро повернулся и, пройдя кухню, вышел через другую дверь в гостиную, расположенную за кухней.

Иоаннес подумал, уж не является ли он невидимым для врагов. Такое уже случалось с ним раньше в непростых ситуациях, и, похоже, это только подтверждало важность его миссии. Подобная сила не дается просто так и уж, во всяком случае, не для того, чтобы спасти жизнь ничтожного священника. Нет, его неожиданное появление здесь не могло быть случайностью. В этом была какая-то высшая цель. Он был орудием. Все они были орудием, несчастные слепые глупцы.

Он ощутил удивительное согласие духа и разума. Ноги сами провели его через кухню и остановились перед большой газовой плитой. В кухне чувствовался легкий запах газа. Иоаннес заметил, что одна из ручек не завернута до упора. Такая небрежность покоробила привыкшего к порядку священника. Он протянул руку к выключателю, и в этот момент в его сознании зазвучал голос. Иоаннес на мгновение замер, прислушиваясь к нему, но только на мгновение: мысль всегда останавливает действие. Повернув ручку, он открыл газ, не зажигая его, потом точно так же повернул остальные три ручки. Теперь газ выходил через все четыре серебристые горелки. Подождав минуту и убедившись, что запах стал сильнее, Иоаннес сделал шаг назад. Достаточно ли этого? Обойдя вокруг плиты, он просунул руку между ней и стеной, нащупал узкий шланг, по которому, как он решил, поступал газ, и сильно потянул за него, ослабив натяжение. Послышалось шипение. Отойдя от плиты, он обнаружил возле раковины большую бутыль с растворителем. Иоаннес полил жидкостью столы и пол. От запаха газа у него начала кружиться голова. Что дальше? Он решил пойти за бородатым в столовую.

Бородатый сидел на корточках у длинного стола темного дерева, внимательно наблюдая за прихожей. Было видно, что он находился здесь уже какое-то время, к чему-то напряженно прислушивался и чего-то ожидал. Его надо предупредить о том, что должно произойти. Иоаннес сделал шаг вперед, половица у него под ногой заскрипела. Человек поднялся, обернулся, прижал палец к губам, делая Иоаннесу знак вернуться в кухню.

Раздавшийся вслед за этим выстрел сотряс воздух. На пиджаке бородатого выступила кровь. Что-то ударило Иоаннеса в живот, и он согнулся пополам. Оба упали одновременно. Бородатый успел обернуться, чтобы выстрелить в худого человека, стоявшего в холле.

Только упав на пол, Иоаннес понял, что его ранили. Он ждал, когда придет боль, и, повернувшись на бок, посмотрел на своего неудачливого спутника. Тому удалось сесть, опершись спиной о стену. Кровь лилась сквозь пиджак. Он был в ярости.

— Сукин сын! — шипел бородатый, одной рукой возясь с рубашкой, другой держа пистолет. В этот момент прозвучали еще два выстрела, отбив куски штукатурки на противоположной стене. — Да пошли вы все к черту! — Он взглянул на грудь, из которой текла кровь, потом на Иоаннеса и покачал головой. — Чертовы священники.

Иоаннес хотел было протянуть ему руку, но резкая боль остановила его. Судорога пробежала по телу бородатого, и его широко открытые глаза уставились на что-то невидимое. Пистолет вывалился у него из руки.

— Чертовы священники, — прошептал он опять и замер.

И вновь наступила тишина. Пульсирующая боль распространялась от диафрагмы во все стороны, постепенно охватывая все тело, и Иоаннесу приходилось сопротивляться ей, делая частые неглубокие вдохи. Испытание всегда оказывается труднее, чем ты того ожидаешь, напомнил он себе, но это служило слабым утешением. Он протянул руку и взялся за лодыжку человека, на которого навлек смерть. Со святыми упокой, Боже, это раб твой… Он не знал имени этого человека и был ли тот вообще христианином, но все это в любом случае разъяснится там, наверху. Он слишком плохо себя чувствовал, чтобы предаваться скорби, и стал размышлять о своей миссии. Все имеет свою причину. Ранение нужно было для того, чтобы очищающая разум боль вытеснила его волнение; ранение же отрезало пути к отступлению. Медленно, с трудом преодолевая каждое движение, Иоаннес оперся на локти и перетащил свое тело на кухню.

Запах газа усилился, но все-таки он был не таким сильным, как хотелось бы Иоаннесу. Ниша с кухонным шкафом находилась за плитой, и Иоаннес, не обращая внимания на змеящийся за ним кровавый след, пополз туда. Закашлявшись, он почувствовал во рту вкус железа. Его легкие казались такими тяжелыми, что он почти не мог дышать, но, собрав силы, стал один за другим открывать ящики. Времени оставалось немного. Видимо, его ранил тот самый человек, в которого стрелял бородатый. Похоже, они перемещались по дому, подкарауливая друг друга. Худой вышел победителем из этой схватки из-за вмешательства Иоаннеса. Сейчас он придет сюда и обнаружит истекающего кровью священника. Очень хорошо, только Иоаннес сначала должен найти то, что ему нужно.

— Отец, простите меня, — послышался голос из заднего коридора. — Вам не следовало так близко к нему подходить. Это произошло случайно.

«Случайностей не бывает», — подумал Иоаннес. Его рука нащупала наконец картонную коробочку. И тогда на него снизошли спокойствие и острая радость великого свершения. Кухня была уже настолько заполнена газом, что священник едва сохранял сознание.

— Я с великим уважением отношусь к священникам, — снова заговорил человек. Его голос звучал ближе. — Мой дядя, вы знаете… — Тут угрюмый тип почувствовал запах газа и рванулся к плите. Иоаннес увидел светлые волосы и узкое лицо в тот самый момент, когда холодный взгляд голубых глаз наткнулся на лежавшего в нише священника. Светловолосый уже протянул руку, чтобы отключить первую горелку, как вдруг заметил, что держал в руках священник.

— Не надо, — выдохнул голландец.

— Прощаю вас, — произнес Иоаннес, зажигая спичку.

26

Приглушенный взрыв донесся до Мэтью сквозь кафельный пол ванной. Он лежал на полу, его рука была обмотана полотенцем, насквозь промокшим от крови. Лицо и шею покрывал липкий пот, ноги тряслись. Страх это или шок — ему было все равно. Из коридора послышался шепот. Перед щелью под дверью мелькали какие-то тени. Сейчас они его обнаружат. Это было ясно. Он умрет, как раненое животное, корчась на полу. От этой мысли Мэтью содрогнулся, но никакой план спасения не приходил ему в голову.

Шум снизу наполнил его робкой надеждой. Возможно, нападающие сами взорвали что-то, но зачем, тем более внизу? Скорее всего в борьбу вступил кто-то еще или же преждевременно взорвалось какое-нибудь устройство. Мэтью не понимал, что происходит. Чутье подсказывало, что любая неразбериха ему на руку. Он выждал несколько минут, чтобы посмотреть, что последует за взрывом, но не слышал никаких звуков, зато почувствовал запах дыма. Надо выбираться отсюда.

Здоровой рукой Мэтью тихонько приоткрыл дверь. Несколько дюймов, еще несколько. Ничего. Наконец он на коленях выполз из ванной. Над задней лестницей к потолку поднимались клубы черного дыма. Слышно было, как внизу трещит огонь. Ползти на четвереньках, опираясь на раненую руку, было очень трудно, но из-за едкого запаха приходилось держаться как можно ниже. Наконец Мэтью обогнул угол и пополз подлинному коридору к спальне Фотиса.

Прямо у входа в спальню на коврике боролись два старика. Тот, что наверху, в сером костюме, должно быть, Мюллер, бил кулаком по голове Фотиса. Но сил у него было немного, поэтому удары, видимо, не причиняли тому особого вреда. «Вальтер» валялся под кроватью. Оружия Мюллера не было видно. Мэтью решил, что они, видимо, неожиданно друг для друга встретились у двери и драка началась еще до того, как кто-то из них успел открыть огонь. Он скорее почувствовал, чем увидел, что в комнате находится кто-то еще.

Выпрямившись, Мэтью попробовал одной рукой оттащить Мюллера, но острый приступ головокружения и тошноты снова заставил его опуститься на пол. Старики не обратили на него никакого внимания. Фотис укусил Мюллера за руку, тот взвыл и со всей силы ударил Фотиса в висок. Фотис обмяк, и Мюллер слез с него. В это время Мэтью ударил его по голени, и лицо старика исказилось от боли. Под потолком сгущались клубы дыма, дышать было нечем. Света из окон почти не было видно.

Мэтью взглянул на каминную полку. Рядом с ней стоял человек, окутанный тенью. Обожженный человек, стоявший рядом с иконой. Они подходили друг другу — обожженный человек и поврежденная Мария, окутанные странным свечением; у них были одинаковые глаза, одинаковый цвет накидок. Человек стоял справа, на месте Иоанна Крестителя, третьего члена триумвирата. Слева была Мария с Христом, объектом их поклонения, невидимым в пространстве между ними. Конечно, все это ему привиделось. Иллюзия, сотворенная игрой дыма и света; фантазии воспаленного мозга и растревоженного духа. И действительно, когда Мэтью попытался прямо посмотреть на фигуру, она потеряла свою материальность. Но стоило ему перевести взгляд на икону, как человек опять стал виден: большеглазый, торжественный, ожидающий. Это был вопрос выбора. Многим уже доводилось сталкиваться с этим раньше. Теперь трое живых мужчин в комнате видели это своими глазами.

Мюллер стоял на коленях у кровати. Он нашел свое оружие и теперь искал что-то, возможно патроны, в кармане пиджака, не переставая при этом надрывно кашлять. Фотис тряс головой, пытаясь подняться на ноги. Мэтью наблюдал за ними обоими и за всем происходящим в комнате. Дышать становилось все опаснее; надо было немедленно что-то предпринять. К этому призывала его икона. Он еле стоял, голова у него кружилась. Мэтью представил себе, как пройдет через комнату, оттолкнет Мюллера, схватит икону и побежит к двери. Это будет легко, вот только ноги его не слушаются. Обгоревший человек продолжал следить за ним. Отсюда помощи ждать не приходилось. Мэтью вспомнил слова Иоаннеса: сила иконы была слишком велика, она могла изменить первоначальные намерения. Зачем ты пришел в этот дом? Вспомни — спасти жизнь. Не за иконой, а для того, чтобы попытаться спасти жизнь.

Полотенце сползло с его руки, и из раны в ладони текла кровь. Не обращая на это внимания, Мэтью нагнулся, чтобы вдохнуть менее ядовитый воздух снизу, куда дым еще не опустился, затем взвалил сопротивляющегося крестного на плечо.

— Что ты делаешь? — прорычал Змей.

Чувствуя, как дрожат ноги, Мэтью поднялся. Перед его глазами плавал дым. Слабые кулаки барабанили ему в спину, старческие ноги пинали воздух.

— Нет-нет, не меня, мальчик. Богородица. Спаси Богородицу.

Мэтью, не оглядываясь, вышел из комнаты. Огонь уже достиг второго этажа, поэтому видимость была очень плохой. Он нашел перила и стал двигаться вдоль них по направлению к передней лестнице. Что бы ни ожидало его внизу, это не могло быть хуже того, что осталось наверху. Фотис обезумел.

— Ты, глупец! Возвращайся к Богородице. Что ты делаешь?

«Выбираю жизнь», — подумал Мэтью, спускаясь по лестнице.

* * *

Девушка разбудила Андреаса, когда он путешествовал во времени и пространстве. Какие-то места были ему неизвестны, какие-то он хорошо помнил. Склеп под церковью, Микалис-ребенок, смотрящий на него глазами мудрого старика. Вот он с хорошенькой Гликерией идет по улице, и она улыбается. Мальчишки босыми ногами месят глину с соломой, из которой будут делать кирпичи, чтобы отстроить сожженные дома. Балкон его старой квартиры, Мария, юная, темноволосая, Алекс, играющий у их ног с солдатиками; сладкий каучуковый запах летнего заката в Афинах. И вот он опять в церкви на горе, с Костой и Иоаннесом. На этот раз он заметил кое-что еще, надо будет рассказать об этом Мэтью. На рассвете Андреас пошел в хорошо охраняемый дом Мюллера; он пристально смотрел в лицо немцу, когда тот обещал не расстреливать мирных жителей. Потом утром он сидел среди старых корявых яблонь, измотанный ночной работой, и ел хлеб. Он услышал дробь выстрелов из двадцати винтовок. Хлеб вывалился у него из рук; он понял, что его предали. И снова, хотя и не так остро, он ощутил ужас, перерастающий в ярость, ярость — в печаль, не находящую выхода. Он увидел наспех засыпанную могилу и деревянный крест в аргентинской деревне — конечный пункт его путешествия.

Злость ушла. Он не чувствовал ее во время сна. У седовласого призрака, вошедшего в квартиру Фотиса, были глаза Мюллера, но в остальном это была его бледная тень. Уставший, отчаявшийся старик. Андреас не ощутил ни ненависти, ни сострадания. Это был просто жалкий тип. Лучше всего, если он умрет, но Андреас сомневался, что будет тем человеком, который убьет его. Фактически он не ожидал, что ему доведется снова вернуться в реальный мир. Как раз в этот момент его и разбудила Ана Кесслер. И как же трудно было ему возвращаться в этот мир! В своих мечтах он был легким, как глоток воздуха; он видел и понимал события, ранее скрытые завесой страха, ярости, горя, похоти. Он чувствовал, что отбросил ненужные мелкие заботы. Как же трудно было возвращаться в этот мир, в это дряхлое, больное тело, в этот слабый и вялый дух. За несколько мгновений он снова прочувствовал каждый синяк, каждый шрам, каждый удар — все повреждения, которые были нанесены его телу и духу за эти семьдесят девять лет. Это жестокое и стремительное накопление опыта было его жизнью, и она еще теплилась в нем.

Но Ана, подруга Мэтью, была красива, а ради красоты стоит проснуться. Подруга Мэтью — так она себя назвала, после того как он чуть не снес ей голову своим ударом. Холодная вода на лицо — это неплохо подействовало, хотя в тот момент показалось ему жестоким. Что-то впилось ему в запястья. Странно, что он еще жив. Он не представлял, куда подевался Мюллер, но логика подсказывала, что он должен быть в доме, с Мэтью, Фотисом и кем-то еще. Сознание Андреаса рвалось вперед, его тело плелось позади, и он не стал отбиваться от девушки, когда та подставила ему плечо. Звук взрыва где-то в глубине дома заставил их остановиться. Они выждали минуту, чтобы посмотреть, что будет дальше. Но ничего не произошло, и они вновь направились к открытой двери, из которой полз дым.

Слева располагалась красиво обставленная гостиная. Лестница впереди вела к коридору, наполнявшемуся дымом. Дым проникал откуда-то из задней части холла и скапливался под потолком на первом этаже. Обшитая темными панелями столовая справа наполнялась дымом быстрее остальных комнат: из двери в задней части комнаты вырывались языки пламени. Рядом с французским окном, привалившись к стене, сидел окровавленный человек. Ана и Андреас заметили его одновременно.

— Бенни!.. — Ана рванулась к нему.

— Нагнись, — приказал ей Андреас. — Держись ниже уровня дыма.

Она нагнулась и уже в таком положении добралась до Бенни. Очень хорошо, пусть посмотрит на него. Неподвижность тела говорила о том, что его друг мертв, но Андреас отогнал от себя эту мысль. Сам направился в противоположную сторону, в белую гостиную, то ползком, то выпрямившись в полный рост, по шерстяному ковру к двери в кабинет. Комната была наполнена черным дымом, оттуда не доносилось никаких звуков, кроме треска огня. Любой, кто находился в задней части дома, уже наверняка задохнулся от дыма, и Андреас ничем не мог им помочь. Он вернулся в холл. Резкий запах жег ноздри. Где же Мэтью? Его взгляд скользнул по лестнице. Воздух там еще хуже, но больше искать негде. Может, удастся продержаться несколько минут. В любом случае он не посмеет показаться на глаза Алексу без Мэтью. Ана пыталась вытащить Бенни из гостиной.

— Ана, — закричал Андреас, — оставь его, выбирайся из дома!

Похоже, она не слышала. Он понял, что если станет выводить ее из дома, то упустит возможность помочь Мэтью наверху. Положившись на ее инстинкт самосохранения, Андреас стал подниматься по лестнице, все время помня о том, что ему в его нынешнем состоянии очень легко упасть и скатиться с лестницы. Добравшись до середины, он вдруг остановился при виде выступившей из дыма странной фигуры наверху. Это был Мэтью, согнувшийся, осторожно переступающий. У него на плече извивался и брыкался Фотис. Внук остановился в нескольких шагах от деда.

— Papou, слава Богу.

— Продолжай спускаться. Выходи из дома.

— Не ходи наверх.

— Нет-нет. Иди вниз.

— Андреас! — закричал Фотис, с красным лицом и выпученными глазами. Оказавшись рядом, он схватил старого товарища за руку. — Возьми икону! Микалис хотел бы, чтобы ты ее спас! Она в спальне. Принц тоже там. — Последние слова Фотиса утонули в приступе кашля, и Мэтью продолжил спуск по лестнице. Из его руки текла кровь.

Андреас взглянул на кипящие клубы дыма. Забудь, пусть огонь сделает свою работу. Из задней части дома не выбраться, по этой лестнице сможет спуститься только дьявол. И как только он об этом подумал, сверху раздался лающий кашель, и из дыма выступила еще одна фигура. Две ноги, а над ними — что-то квадратное; бледные руки вцепились в края доски. Эти глаза, которые Андреас не видел более пятидесяти лет, — темные миндалевидные глаза на позолоте, красно-коричневый плащ. Все это, покачиваясь, надвигалось на него — икона с ногами. Постепенно лицо Мюллера над иконой выступило из дыма; голубые глаза зажмурились, увидев внизу Андреаса. Он остановился, но пути назад не было: можно было двигаться только вперед. Кашель почти парализовал немца, и все-таки одной рукой он ухитрился достать из пиджака пистолет. Голубые глаза окинули Андреаса холодным взглядом. Прогремел выстрел, Андреас вздрогнул.

Стрелял кто-то позади него. В иконе появилась огромная дыра, прямо над глазами Богородицы. Мюллер покачнулся и опрокинулся на ступеньки, исчезая вместе с иконой в клубах дыма. Андреас обернулся. Несколькими ступенями ниже стояла Ана, обеими руками держа сорокапятимиллиметровый пистолет Бенни. В широко раскрытых глазах девушки было недоверие. Он опять взглянул вверх, но больше ничего не смог увидеть. Вдруг он почувствовал, что его легкие уже втягивают не воздух, а горячий дым, и стал быстро спускаться по лестнице. Внизу, бросив пистолет, его подхватила Ана. По ее испачканному копотью лицу текли слезы.

— Мэтью?

— Он уже снаружи.

— Бенни мертв.

— Я знаю, детка. Нам надо идти.

— Мы не может оставить его здесь.

— Должны. Быстро уходим.

Они вышли излома так же, как и вошли в него. Согнувшись, спотыкаясь, опираясь друг на друга, они покидали этот умирающий дом.

Фотис лежал на влажной траве возле подъездной аллеи. Андреас присел к нему, а Ана побежала к Мэтью, который, стоя на коленях, хватал ртом воздух и сплевывал. Тело Змея было вялым, все напряжение ушло из него, словно перерезали провод, по которому к нему поступали жизненные силы. Только мигающие глаза старика свидетельствовали о том, что он еще жив. В его седых волосах чернели хлопья пепла; левый висок кровоточил, синяки покрывали все его лицо. Тонкие, хрупкие пальцы и внимательные глаза были такими же, как на том беспокойном ужине несколько недель назад, но живая энергия, наполнявшая их, исчезла. Это была не просто старость, это была изношенность, обреченность. Он умирал. Это могло случиться завтра, подумал Андреас, или через несколько месяцев, но это скоро произойдет.

— Ну что? — прошептал Фотис.

— Ее больше нет.

Глаза Фотиса на несколько мгновений закрылись, затем открылись снова.

— Это ты убил его?

— Нет, — смущенно ответил Андреас. — Девушка.

— Девушка? — При других обстоятельствах Фотис бы, наверное, рассмеялся. Сейчас ему удалось лишь выдавить подобие улыбки.

Позади них бушевало пламя, лопались стекла, языки огня лизали пустые рамы. Очень скоро от дома ничего не останется. Ничего, кроме наружной кирпичной стены первого этажа. Они чувствовали жар даже с того места, где сидели.

— Вы убили и меня, — продолжал Фотис. — Вы все. Вы забрали то, что мне нужно было, чтобы жить. И зачем? Чтобы она погибла в огне? Что, лучше было уничтожить ее, чем оставить мне? — В его словах была горечь, но не было тепла. — Вы убили меня.

Андреас почувствовал усталость. Вряд ли можно было ожидать, что мудрость и покой снизойдут на его друга в конце жизни, и все-таки он расстроился. Ведь это была всего лишь картина, не больше. Краска на куске дерева. В ней не было бьющегося сердца, бессмертного духа, души. Он держал ее в руках, он знал это. Они все были безумцами.

— Ты умираешь изнутри, Фотис. Тебе никто не может помочь.

— Ты можешь мне помочь. Закончи работу. Ведь это ты показал мне икону, сделал ее частью моей жизни. А потом отобрал ее у меня, дважды. Я не понимаю, почему ты так старался уничтожить меня, но хотя бы закончи свою работу.

Андреас посмотрел на молодых людей. Ана пыталась перевязать руку Мэтью своим шарфом.

— Отошли их, — прошептал Фотис. — Чтобы они не видели. Потом перетащи меня обратно в дом. Я не настолько смел, чтобы сделать это самому, Андреас. Ты должен помочь мне.

— Нет.

— А что, если я скажу тебе, что я убил твоего чертова брата?

— Я тебе не поверю.

— Я бросил его, умирающего. Я был в склепе, ждал этого толстого Маврудаса.

— Но вместо этого он выбрался через огонь. Значит, это был твой план.

— Ты это и раньше знал.

— Включая поджог церкви.

— Нет, это была идея Маврудаса.

— Но ты пошел на это. Ты согласился с этим. Иначе бы ты не смог предположить, что он будет выходить через склеп.

— Хорошо. Да. Я поджег церковь твоего брата. Я смотрел, как он спустился по ступеням и упал к моим ногам, истекая кровью. И я ничего не сделал. Я оставил его там умирать. И как накажет меня за это его брат?

— Ты ничего не мог сделать. У него были очень глубокие раны. Конечно, это зло — оставить его там, но ты не убивал его. У тебя и так достаточно тяжких грехов, чтобы принимать на себя чужие.

— Андреас… — Теперь Фотис умолял его. — Смерть от рака — это ужасная смерть. Я видел это во сне. Я боюсь сделать то, что я должен сделать. Ты должен мне помочь.

Андреас не услышал ничего нового, и все-таки слова Фотиса потрясли его до глубины души. Он не хотел, чтобы это было правдой, он уже похоронил все это в своем сердце, сосредоточившись на охоте за Мюллером, которая помогала ему отгородиться от правды. Узы, связывавшие его с Фотисом, не могли ее выдержать. Он уже потерял друга и не мог придумать более страшного приговора, чем тот, который вынесла сама жизнь. Ему даже ничего не нужно было делать.

— Мое наказание за брата, — сказал он, сжав плечо старого друга в последний раз, перед тем как подняться на ноги, — это оставить тебе жизнь.

Андреас подошел к молодым людям. Он не хотел нарушать их уединения, но ему нужно было с ними поговорить. Вдалеке послышались звуки сирен. Вдруг в памяти всплыл то ли обрывок его сна, то ли эпизод из прошлой жизни — сейчас это не имело значения. Что-то, о чем он никогда не задумывался в течение последних пятидесяти лет. Он увидел икону на столе рядом с Костой. Пространство между двумя досками было расширено каким-то инструментом. А потом, когда он уже убил Косту, он заметил на столе маленькие клочки, тонкие кусочки бежевой ткани. Он понял, что эти кусочки Коста клал в рот и запивал вином. Последнее причастие. Когда-нибудь он расскажет об этом Мэтью. Или лучше не расскажет.

Опять раздался грохот. Это обрушилась часть крыши, посылая в небо снопы искр. Андреас внимательно наблюдал за происходящим. В этом аду никто не мог уцелеть. И все-таки он перероет весь пепел, пока не найдет кости Мюллера. Икона же обратится в прах. И не будет доказательств ее уничтожения. Придется положиться на логику. Придется в это поверить.

Лето, 2000 год.

Эпирос, Греция.

Церковь Катарини была построена на развалинах своей предшественницы. Приглядевшись, Мэтью заметил границы старой и новой кладки. Он бывал в этой деревне и в этой церкви раньше, много лет назад, но тогда с ним не было ни воспоминаний деда, ни образа утраченной Богородицы, еще живой в его воспоминаниях. По словам священника, новая церковь полностью повторяла старую, и Мэтью пытался представить себе прошлое, все еще жившее здесь. Не через это ли окно заглядывал капитан Элиас, пытаясь найти своего брата? Не на этом ли каменном полу стояла на коленях во время молитвы его набожная прабабушка, и ее мать, и другие его предки — через века, через поколения? Не за этим ли участком стены три года прятали Пресвятую Богородицу? Ее похитили, спасли от огня только для того, чтобы вновь предать огню. Не было ли ей изначально предрешено это огненное погребение? Мэтью не особенно верил в судьбу, но теперь старался воздерживаться от суждений по некоторым вопросам.

Церковь была довольно большая для такой маленькой деревни, но все-таки значительно меньше, чем рисовало воображение Мэтью. Кроме того, в ней было заметно достаточно много признаков современности, чтобы воспрепятствовать Мэтью в его эксперименте по восстановлению истории. Священник щелкнул выключателем, и яркий свет канделябров, которые теперь имелись в каждой греческой церкви, разогнал тени прошлого. Образа на иконостасе — худощавый мятежный Иоанн, мягкая, печальная Мария, Христос в белых одеждах и митре епископа — были прекрасно выписаны; но за ними не было тайны, не было истории. Неф теперь был заставлен простыми скамьями, тогда как раньше их было совсем немного — только для пожилых людей. Все остальные прихожане стояли, иногда часами, раскачиваясь, полусонные, на ногах, одурманенные фимиамом и пением священника. Церковную башню украшали огромные часы — подарок американского бизнесмена. Деревенское времяисчисление было вырвано с корнем, загнано в горы, пещеры или вниз, в склеп.

Священник сделал знак Мэтью. Тот последовал за ним вокруг алтаря к тому месту, откуда узкий коридор вел в покои священника. В стене коридора находилась еле заметная дверь.

— Хотите спуститься вниз? — спросил отец Исидорос.

Мэтью прикоснулся ладонью к деревянной двери.

— Да, хочу.

Он обернулся к отцу, стоявшему возле алтаря. Волосы у Алекса отросли, но почему-то были седыми, что каждый раз удивляло Мэтью. Однако худоба исчезла. Теперь он держался прямо и уверенно, как и раньше, до болезни. Чтобы доставить удовольствие Мэтью, он старался показать, что интересуется церковью, но при этом постоянно смотрел на часы, как будто у него была назначена встреча где-то еще.

— Пап, мы идем в склеп. Пойдешь с нами?

Алекс отрицательно покачал головой:

— Нет. Я был там однажды, много лет назад. Мне этого хватило. Наслаждайся. Пойду лучше поищу твою мать.

— Она не может потеряться в такой маленькой деревне.

— Ты ее недооцениваешь.

Священник отпер дверь, зажег электрический фонарь, висевший внутри на деревянном колышке, и стал спускаться по узким ступеням. В лицо Мэтью повеяло прохладным воздухом, пахнущим землей — так обычно пахнет в садовом сарайчике. Он глубоко вздохнул и стал спускаться вниз.

Фотиса похоронили недалеко от Иоаннины. Старик сделал все распоряжения много лет назад, поэтому организация похорон не доставила особых хлопот его душеприказчику, Мэтью Спиару. Сначала думали, что провожать Фотиса будут только Мэтью, его мать и священник, но в последний момент Алекс согласился поехать с ними; Андреас прибыл из Афин, однако отказался отправиться с ними в деревню. Он уже много лет не был в Катарини и не собирался туда возвращаться. Теперь он был жителем Афин, там и собирался умереть.

Ана тоже хотела поехать с Мэтью. Во всяком случае, она предложила сопровождать его, и это предложение многое значило. Пожар, убийства — все события, связанные с иконой, глубоко ее потрясли, и на несколько недель ей захотелось отстраниться от всего, связанного с этой историей, включая и Мэтью. Но даже когда они снова начали встречаться, дель Каррос, Бенни Езраки и Пресвятая Богородица Катарини продолжали оставаться запретной темой. Смерть Фотиса открыла что-то в Мэтью, освободила ею от тяжести. Почувствовав это, а может быть, в результате курса лечения, Ана тоже, похоже, стала избавляться от давящей ее печали. Тем не менее Мэтью не спешил принять ее предложение. Вероятно, почувствовав, что он хотел сделать это один, она решила тогда поехать в Рим со своей подругой Эдит. И вот теперь он остро ощущал ее отсутствие и думал, не совершил ли ошибку, не пригласив ее с собой.

Ведущие вниз ступени были стерты ногами тысяч прошедших по ним людей. Здесь была старая церковь. Отец Исидорос двигался медленно, освещая дорогу поднятым фонарем. Мэтью ощущал тесноту помещения, низкий потолок, узкие коридоры. Так много истории заключалось в этом небольшом помещении. Костей было меньше, чем он ожидал. Может быть, их не было видно за каменными перегородками, а может, их перезахоронили где-нибудь в другом месте. Интересно, склеп еще используется? Священник остановился в дальнем углу и обернулся к Мэтью: — Вот здесь — ваше фамильное место.

Молодой человек посмотрел на полки. Костей почти не было, и они ничем не отличались от других. В смерти все едины. И все-таки эти желтые кусочки были останками его предков; может быть, их еще помнил живыми его дед.

— Вон там, — продолжал Исидорос, указывая на пол, — умер брат вашего дедушки, Микалис.

Мэтью опустился на колени и прикоснулся ладонями к пыльному полу, ощупывая его, словно пытаясь найти еще теплое место, где лежало тело. Ничего. Если он и чувствовал здесь, внизу, чье-то присутствие, оно было растворено в воздухе, а не сконцентрировано в каком-то одном месте. И все-таки он еще долго стоял на коленях возле этого печального места. Священник отошел, оставив его наедине с его мыслями. Он по-прежнему не умел молиться, да в этом и не было необходимости. Ему нечего было просить. Оставалось только одно последнее задание, которое он должен был выполнить.

Из кармана он достал гладкие нефритовые четки, которые провели столько часов в руках его крестного. Какие тревоги впитали они в себя, какие тайны? Какую кару могли они навлечь на человека, проклятого своей собственной совестью еще до того, как его призвала к себе смерть? И что значила смерть одного священника в общем счете грехов Фотиса? В последние мгновения жизни Микалис либо простил его, либо нет, и что бы сейчас ни сделал Мэтью, это уже не имело значения. Он вздохнул. Такую эфемерную веру вообще нельзя считать верой. Сжав четки в руке, Мэтью стал думать о деде. Может, он делает это ради Андреаса? Нет, тому было все равно, он бы не оценил этот жест.

Значит, это просто поминание. Как цветы к могиле. Наверное, так и есть. В темноте Мэтью положил четки на каменный пол и поднялся. Почувствовав легкое головокружение, он прислонился к одному из шкафов с костями своих предков. Здесь, внизу, слишком мало воздуха. Пора идти. Он побрел к выходу, по пути еще раз осматривая склеп, стараясь запечатлеть его в памяти. Он думал о том, вернется ли сюда еще или это станет последним посещением семьей Спиридисов своего фамильного склепа. И если эта связь времен прервется на нем — имеет ли это какое-нибудь значение? В любом случае мертвым это уже безразлично.

Священник ждал его у лестницы. Они поднялись наверх. После склепа современность интерьера верхней церкви еще больше бросалась в глаза. Пресвятая Богородица никогда бы не смогла сюда вернуться. Она никогда не стала бы частью этой церкви. Мысль о сгоревшей иконе разбередила еще не зажившую рану в его душе, как это случалось уже сотни раз за последние три месяца, хоть с каждым разом боль ощущалась все слабее. Отвернувшись от священника, Мэтью сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Он еще долго будет скорбеть об этой утрате, наверное, всю жизнь, но, может быть, отец Иоаннес был прав? Может, этому священному образу нет места в современном мире компромиссов? Разве что в монастыре. Да, вот и ответ. Метеора, гора Афон, собор Святой Екатерины на Синае. Миру еще не открылись все ценности, хранящиеся за их стенами. Пресвятая Богородица была бы там в безопасности. Почему они со священником не вспомнили о них, когда решали ее судьбу? Теперь это уже не имело значения.

Когда они вышли с церковного двора, послеполуденное солнце уже зашло за горы. Мэтью почувствовал, что дневная жара ослабела, уступив место быстро наступавшим прохладным сумеркам, как это обычно здесь бывает. Ана дала ему номер телефона своего отеля в Риме. Она не ждала его звонка, да и, собственно, не просила его звонить. Но ведь она же дала ему номер телефона. На слова нельзя полагаться, они фальшивы. Правда написана на лице. Глаза не лгут, если, конечно, правильно прочитать то, что в них написано. Вспомни, о чем просило ее лицо в тот день, когда ты в последний раз ее видел?

Оранжевый свет заливал вершину горы Аделфос, младшую сестру более высоких гор, расположенных позади нее. Ему бы хотелось подняться на нее вместе с дедом, но придется сделать это одному. Он отыщет пещеры, отрастит бороду, поменяет имя. Хорошо бы пожить жизнью andarte или безумного отшельника. Эта мысль заставила Мэтью улыбнуться. Он обязательно поднимется на эту гору, но не сегодня, не сейчас. Сейчас ему нужно найти телефон.

Content

Нил Олсон
«Икона»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

13

14

15

16

17

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

18

19

20

21

22

23

24

25

26