Эдриан Маршалл

Дорогая, где Бобстер?

Канун Рождества…

Для кого-то это — время предпраздничной суеты, беготни по распродажам в поисках подарков, разноцветной искрящейся мишуры, красивых новогодних нарядов, а может быть, даже… маскарадных костюмов.

Для кого-то — время домашних хлопот, генеральной уборки и грандиозных планов по устроению праздника, от которых кругом идет голова у всех, кому приходится воплощать эти планы в жизнь.

Для кого-то — время тяжелой и не всегда любимой работы, работы, позволяющей родным и близким не думать хотя бы о деньгах, столь необходимых для подготовки этого радостного, яркого, но безумно дорогого праздника.

Для кого-то — время серьезных размышлений и раздумий о прошлом и тревог за будущее. Эти кто-то, разбирая запыленные ящики со старыми елочными украшениями, частенько вспоминают о том, кем и когда был куплен огромный золотой шар, а кто подарил им смешного рыжего медведя с блестками на носу. Эти кто-то часто подолгу сидят возле старых коробок и со скрупулезностью, достойной какого-нибудь банковского работника, перебирают события, извлеченные из архивов собственной памяти.

Канун Рождества…

Для каждого это время имеет свое значение, свою особую символику. Но так или иначе все сходятся в одном: канун Рождества — самое волшебное время в году. Время предчувствий и надежд, время сказок со счастливым концом. И даже самый законченный скептик на планете Земля тайно верит, что в канун Рождества может случиться чудо…

1

Есть ли кто-то несчастней тебя?

Этот вопрос юные особы задают себе чаще, чем из прохудившегося крана капает вода. Они могут думать об этом часами, но всегда приходят к одному и тому же выводу: им выпала участь быть самыми несчастными людьми на свете.

Еще вчера Эмми, Эмилия Даглборо, категорически оспорила бы это заявление. Но сегодня жизнь внесла в ее мнение свои коррективы, и теперь, сидя на пыльном чердаке вместе со своим верным другом рыжим спаниелем Бобстером, Эмми размышляла о том, что она несчастная жертва человеческой подлости и предательства.

Это случилось на перемене между уроком литературы и химии. Ник, в мыслях о котором Эмми провела историю и астрономию — на последней ее мысли воплотились во вполне реальный низкий балл, — весь вчерашний вечер не удостоил ее даже холодным «привет», которое обыкновенно цедил сквозь зубы, когда они ссорились.

Эмми сходила с ума, она была в двух шагах от нервного срыва. На астрономии Эмми едва сдерживалась, чтобы не расплакаться на глазах у всего класса и строгой учительницы. Эмми проклинала Ника, обещая себе больше никогда не очаровываться магическим взглядом его прекрасных голубых глаз, и тут же решала, что простит ему все, лишь бы он снова прильнул к ее щеке своими красиво изогнутыми губами.

Ужасно было то, что Эмми совершенно не понимала, в чем именно она провинилась. Еще вчера Ник, встретившись с ней перед тренировкой, заверял ее в сердечной привязанности и даже обещал купить билеты на «Не плачь, Лили». Если учесть, что парни, особенно такие, как Ник, терпеть не могут всякие там розовые сопли, этот поступок можно было смело назвать героическим.

Но, увы, вместо сопереживания несчастной Лили, Эмми пришлось оплакивать свою собственную судьбу и реветь в три ручья, сидя на чердаке дома в самый канун Рождества, потому что между уроком литературы и химии она застала своего любимого Ники целующимся со своей лучшей подругой Анной Зельски.

Сюжетный поворот этой мелодрамы оказался столь неожиданным, что Эмми даже не смогла устроить предателям достойной сцены ревности с пощечинами и вырванными из красивой прически Анны рыжими кудряшками.

Эмми не сразу поверила собственным глазам. Если бы она увидела этих предателей на фотографии, то наверняка решила бы, что поцелуй самый настоящий монтаж, сделанный каким-нибудь коварным недоброжелателем. Но, к несчастью, Анна и Ник были вполне реальными отрицательными героями ее печальной мелодрамы.

Первым Эмми заметил Ник. Он оторвался от влажных полных губ Анны — в отличие от предательницы-подруги Эмми никогда не позволяла Нику целовать себя в школе, у всех на виду — и смущенно покосился на бывшую возлюбленную. Однако, мгновенно собравшись, он скрыл свою неловкость под маской раздражения.

— Чего уставилась? — грубо спросил он у Эмми, которая все еще смотрела на сладкую парочку немигающим взглядом.

Если бы в этот момент голос за кадром сказал «стоп, снято», Эмми почувствовала бы себя на вершине блаженства. Но голос не раздался, поэтому ей пришлось сильно постараться, чтобы не разреветься прямо перед Ником и Анной Зельски от той острой боли, что проткнула ее сердце насквозь.

— Я не уставилась, — сквозь зубы процедила Эмми, решившая сдержать предательские слезы во что бы то ни стало. — Так, мимо проходила. Да ты не парься, Ник. Болтать об этом не буду. Зачем, когда Анна сама раззвонит эту новость по школе?

— А я и не парюсь. — Ник, похоже, был несколько ошарашен кажущимся спокойствием Эмми. — Мне шифроваться незачем. Мы ведь уже взрослые люди, детка, — важно добавил он.

— Я тебе не детка, — поморщилась Эмми, которую и в лучшие времена раздражала манера Ника называть детками всех знакомых и незнакомых девчонок. — Целуйтесь хоть до посинения. Только из штанов не выпрыгивайте — здесь все-таки школа.

Анна, чей скользкий взгляд выдавал если не смущение, то как минимум неловкость, тряхнула рыжими кудрями и манерно надула пухлые губки, которыми совсем недавно целовала парня своей лучшей подруги.

— Можешь думать что хочешь, Эмми, — с вызовом заявила она. — И потом, тебе-то чего волноваться? Ты и сама неплохо зажигаешь со своим суперским дружком.

— Каким еще дружком? — недоуменно уставилась Эмми на Анну, которая тут же отвела глаза и уставилась на безупречно чистый воротник Никовой рубашки, словно на нем был написан ответ на все вопросы Эмми.

— Тайлером, — ответил за новообретенную подружку Ник и, выражая полнейшее презрение к этому недостойному объекту, смачно сплюнул на пол. — Анна меня просветила.

— Просветила?! — опешила Эмми и тут же поняла, в какую ловушку угодила с помощью не слишком умной, но зато весьма изобретательной в любовных делах Анны. — Вообще-то Тайлер и в самом деле мой друг, Ник. Хочешь сказать, что не был в курсе?

— Сколько раз я говорил тебе: не туси с этим ботаном, — укоризненно покачал головой Ник, и Эмми разглядела в его глазах что-то похожее на сожаление. — Но ты вечно делаешь по-своему. Думаешь, у меня вата вместо мозгов? Поэтому выставляешь меня полным придурком? Шифруешься с этим Тайлером, таскаешься к нему домой… Я что, по-твоему, лось? Люблю, по-твоему, рога цеплять на башку? Я думал, ты порядочная, Эмми. А ты ничем не отличаешься от обычной зачуханной телки, которая мутит со всеми подряд.

Еще несколько секунд назад Эмми была уверена, что сможет переиграть ситуацию в свою пользу и объяснить Нику, что Анна, мягко говоря, сгустила краски, рассказав о ее, Эмми, встречах с Тайлером. Еще несколько секунд назад Эмми готова была простить этому глупому голубоглазому ревнивцу его фальшивые поцелуйчики с Анной, которые были всего лишь попыткой заставить ее, Эмми, ревновать. Еще несколько секунд назад Эмми была почти уверена, что вернет своего любимого Ники обратно, но после этих слов…

После этих слов Эмми чувствовала себя, как кофе, который ее отец вечно забывал утром на включенной конфорке. Она вот-вот готова была зашипеть, вздуться пузырями праведного гнева и выплеснуться кипятком прямо на идеально чистую Никову рубашку. Зачуханная телка! Вы только подумайте! И этими губами он смел прижиматься к ее щеке!

Ну ладно, Ники, ты сам напросился. Ты так боишься выглядеть неудачником?! Ну так получай!

— Зачуханные телки бывают только у неудачников, Ник Майер. — Эмми сконцентрировала в улыбке все ехидство, на которое была способна. — Так что ты теперь настоящий лузер. А Тайлер мне всегда твердил, что этот диагноз у тебя по жизни.

Тайлер, правда, говорил ей кое-что другое, но зато Эмми попала в самую точку.

Красивое лицо Ника пошло красными пятнами. Эмми не без удовольствия отметила, что он наконец сбросил с себя худенькую ручку Анны, которая вцепилась в него, как птичья лапка в соломенный прутик. Эмми не стала дожидаться, когда из уст Ника вырвутся словосочетания похлеще «зачуханной телки», и, громко хлопнув дверцей кабинки, за которой целовалась сладкая парочка, побежала по коридору.

Возле школьных ворот ее настиг окрик Тайлера, которому не терпелось узнать, куда это Эмилия Даглборо сбегает посреди уроков. Эмми на бегу повернула к Нему зареванное лицо и со злостью, словно Тайлер был виновником всех ее несчастий, крикнула:

— Отстань! И вообще, хватит за мной бегать!

Лицо Тайлера вытянулось, как кусок резины. Он поправил очки, словно надеялся, что они изменят смысл слов, брошенных Эмми. Она слышала, как он что-то крикнул ей вдогонку, но ей было уже совершенно наплевать, что именно.

Она перевела дух лишь в нескольких шагах от дома — мысль о том, что придется общаться с предками и родственниками, которых ее мать, Айрис, и отец, Джордж, пригласили уже к сочельнику, заставила ее задуматься о том, где можно посидеть в одиночестве и как следует пореветь. Дело осложнялось тем, что Эмми убежала из школы раньше обычного, но это было вполне объяснимо с учетом того, что с завтрашнего дня начинаются рождественские каникулы. К тому же Эмми не слишком-то привлекала перспектива помогать взрослым с подготовкой к празднику. Какой уж тут праздник, когда на душе скребутся три тысячи самых когтистых кошек.

Эмми сразу подумала о чердаке. Во-первых, она уже не раз пряталась там от житейских бурь, а во-вторых, на чердак можно было подняться без риска привлечь к себе чье-либо внимание. Достаточно было отогнуть от забора доску, проникнуть в заднюю часть сада, зайти в небольшую пристройку, заваленную хламом, который, по словам бережливой Айрис, обязательно пригодится, подняться по узким и редким деревянным ступенькам и ты уже на чердаке, в своем маленьком царстве без подданных.

Свой план Эмми осуществила почти безукоризненно. Почти — потому что ее почуял Бобстер, вездесущий старина Бобстер, любивший Эмми больше, чем Джорджа, которому был обязан своим появлением в доме. К счастью, Бобстер отличался не только великолепным обонянием и слухом, но и умом, а потому не стал приветствовать юную хозяйку раскатистым лаем, а удовольствовался лишь тем, что легонько ткнулся носом ей в щеку и ласково лизнул шершавым языком.

В обмен на молчание Эмми пришлось взять Бобстера с собой на чердак. В конце концов, он единственный друг, из-за которого у нее нет неприятностей.

Просидев на чердаке около часа, Эмми окончательно пришла к выводу, что она самый несчастный подросток на свете. Во всяком случае, среди тех своих сверстников, которых Эмми знала довольно неплохо, она уж точно получила бы пальму первенства за неудачи.

— Ты только подумай, Бобстер… — устав от внутреннего монолога, Эмми решила хоть с кем-то разделить свою душевную драму, — со мной все время что-то случается. Вспомнить хотя бы детство. В детском саду я дала лучшей подруге Бетси свою любимую игрушку, а та не только ее сломала, но и всю вину свалила на меня. В младшей школе Эрни, мой сосед по парте, которому я дала списать сочинение, соврал учительнице, что я всю дорогу пялилась к нему в тетрадь. А потом Мадлен Джонс, которую я считала лучшей девочкой в классе, разыграла меня со своими подружками и украла одежду, когда мы переодевались после бассейна. Мне тогда пришлось вылезать из раздевалки, закутавшись в простыню. Жуть! Как это было унизительно, — поежилась Эмми. — Но самое паршивое, что этот случай мне припоминали до самой старшей школы. А теперь? Теперь, когда у меня появилась хоть какая-то популярность и со мной стал встречаться самый классный парень в школе, моя лучшая подруга наврала ему с три короба и закрутила с ним сама. И все это перед каникулами. А я так надеялась, что мы проведем их вместе… — На глаза Эмми навернулись слезы.

Бобстер, пожалев свою несчастную хозяйку, подобрался к ней поближе и устроился около ее ног.

— Только ты меня и понимаешь, — вздохнула Эмми. Мысль о том, что она самая-самая несчастная, немного согрела душу: в конце концов, самым-самым, пусть даже и несчастным, быть лучше, чем прозябать в сером мирке, лишенным как радостей, так и невзгод. — И почему я такая наивная дура?! Просто жуть! Вечно кто-то водит меня за нос и выставляет какой-то имбецилкой. А я, как будто у меня и впрямь работает только одна извилина, продолжаю вестись на разводки своих типа друзей. Когда мы подружились с Анной, я во всем ей помогала: решала за нее задачки по математике — ведь бедняжка не могла справиться даже с простецким уравнением, — писала за нее сочинения — ведь она не могла описать даже картинку с цветком и вазой. А когда Анна убегала на свидания с парнями, кто втюхивал ее предкам байку про дополнительные занятия по истории? Ведь было время, когда наша Анна думала, что войну между Севером и Югом развязал Авраам Линкольн… Конечно, имбецилка Эмми делала для Анны все: если дружить, так разбиваться для друзей в лепешку. Нет уж, хватит с меня! — Эмми тряхнула головой и провела рукой по мокрым щекам. — Больше я никому не буду верить. Никому и никогда. И помогать тоже не буду — пошли они все…

Эта мысль настолько придала Эмми сил, что она порывисто вскочила и тут же ударилась головой о полку, которую много лет назад кто-то поставил на старенький сервант.

Эмми тихо заскулила, потирая ушибленный затылок, и тут же услышала скрежет: неаккуратно поставленная полка накренилась. Еще чуть-чуть — и полка свалилась бы на Эмми, но она успела удержать ее рукой, крикнув Бобстеру, чтобы он отбежал подальше. Полка все-таки свалилась, но, благодаря задержке, наделала куда меньше шуму и разрушений, чем могла бы.

С полки, давно лишившейся стекла, свалились несколько тетрадей, два школьных дневника и толстый ежедневник в фиолетовом переплете, сделанном под кожу. На обложку ежедневника обладатель зачем-то прилепил прозрачным скотчем листочек, на котором красовалась надпись, сделанная, как показалось Эмми, детской рукой: «Мой задачник».

Будь Эмми менее наблюдательной и более равнодушной к математике — она хоть и справлялась с этим предметом, но не слишком-то жаловала его, — то, возможно, никогда не залезла бы в ежедневник. Однако ей показалось странным, что кто-то мог превратить такую красивую и большую записную книжку в какой-то дурацкий задачник.

Распахнув толстую книгу, Эмми пролистала несколько страниц, испещренных формулами.

Наверное, папин, вздохнула Эмми. Кто еще с таким фанатизмом мог решать дурацкие примеры в такой красивой книжке?! Эти скучные вычисления и расчеты были Джорджу Даглборо куда интереснее, чем проблемы собственной дочери.

Эмми уже готова была закрыть ежедневник, но Бобстер, решивший положить голову к ней на колени, просунул ее под книгу, да так, что книжка вывалилась у нее из рук.

— Бобстер… — укоризненно покачала головой Эмми, наклонившись над распахнутой книжкой. И тут с удивлением обнаружила, что в ней сделано подобие тайника: страницы были настоящими только в начале и в конце книжки, а остальное пространство занимала коробка, в которой лежала еще одна книга, чуть поменьше.

Боковые стороны коробки были хорошо замаскированы под страницы — для того чтобы обнаружить тайник, нужно было пролистать десяток страниц со скучными формулами.

— Ну ничего себе, Бобстер… — пробормотала потрясенная Эмми. — Вот это я понимаю… Круто придумано, нечего сказать.

Дрожащими от волнения руками Эмми принялась вытаскивать свою находку из коробки, чувствуя себя по меньшей мере кладоискателем, обнаружившим на необитаемом острове бутылку с картой сокровищ. В этот миг все, кроме тайника, отошло на задний план. Эмми забыла обо всех своих несчастьях и даже о Ники, из-за которого, собственно, оказалась на чердаке.

Находка — увы, ею была вовсе не карта клада, зарытого на необитаемом острове, — не вызвала у Эмми бури восторга, но и не разочаровала ее. Записная книжка, спрятанная в задачнике, оказалась дневником и, судя по имени, написанному на первой же странице, принадлежала женщине, которую звали Джорджия Уаскотт.

Эмми не знала, кто такая Джорджия Уаскотт — возможно, замаскированная коробка была оставлена кем-то из прежних владельцев дома и лишь по чистой случайности угодила на эту полку, — и вовсе не была уверена, что поступит правильно, если прочтет чьи-то сокровенные мысли, но любопытство, подогретое столь интригующим началом, конечно же взяло верх над голосом разума, еще не столь развитым у юных особ, какой и была пятнадцатилетняя Эмилия Даглборо.

Да и чем еще могла заняться на пыльном чердаке девчонка, которую в канун Рождества бросил парень и предала лучшая подруга?

Отбросив последние сомнения, Эмми стянула с себя куртку, устроилась на деревянном ящике, в котором Айрис когда-то хранила овощи, и погрузилась в чтение…

2

«Девятнадцатое декабря, 19… год»

Вот я и начала новый дневник, а вместе с ним открыла в своей жизни очередную страницу, которую мне, во всяком случае сейчас, сложно назвать чистой и светлой.

Как вышло, что в канун Рождества я лечу в самолете и на невероятной высоте под раскатистый храп моего соседа слева делаю записи в дневнике, вместо того чтобы отправиться со своим любимым на теплые солнечные Филиппины?

Вопрос, я бы сказала, риторический. Во всяком случае, для меня, потому что я задаю его себе всякий раз, когда у меня случаются неприятности. А, надо сказать, случаются они со мной довольно часто. И ответ на этот вопрос, как правило, один и тот же: я, Джорджия Уаскотт, или просто дуреха Джо, снова вляпалась по вине своей безоглядной веры в людей.

На этот раз я получила хороший урок благодаря своей доброй приятельнице и коллеге, Элизабет Фокинс, которая была настолько мила со мной с того самого момента, как я пришла в редакцию «Мэджик сфер», что я, дуреха эдакая, тут же безоглядно доверилась ей.

Поначалу Элизабет интересовалась моей прошлой жизнью, и я рассказала ей, почему уехала из Арканзаса, где прожила около пяти лет, почему ушла с прежнего места работы, из редакции «Голден лайт» — известного по арканзасским меркам журнала, как и из-за чего потеряла всех своих друзей, которых, впрочем, на поверку оказалось совсем немного.

Причины всех этих событий в жизни дурехи Джо в конечном итоге сводились к одному и тому же: ей жуть как повезло с работой в довольно крупном и известном журнале, но, по мнению ее друзей и коллег, она порядком зазналась. Последнее утверждение дало ее друзьям и коллегам полное право поступать с ней как им вздумается. И если первым вздумалось просто-напросто игнорировать эту «зазнавшуюся звезду», то вторые решили опутать ее тонкой сетью хитроумного заговора, в которую дуреха Джо не могла не попасть.

Что же касается переезда, то и им дуреха Джо была обязана своей рассыпавшейся карьерой: платить за съемное жилье позволяли щедрые гонорары «Голден лайт», но этот рог изобилия, разумеется, иссяк, как только Джо уволили.

В общем, в глазах Элизабет Фокинс я была если и не неудачницей, то уж точно объектом, достойным сочувствия. В «Мэджик сфер» я пришла самой обыкновенной журналисткой, репортером, сосредоточенно кропавшим статьи об инопланетных пришельцах, с которыми то и дело встречаются среднестатистические американские граждане. Однако же дуреха Джо со свойственным ей оптимизмом и не подозревала, во что выльется сочувствие Элизабет, когда черную полосу в жизни ее неудачливой приятельницы сменит светлая полоса.

Поначалу выяснилось, что мои статьи о пришельцах почему-то пользуются у читателей особенным спросом, а потом… потом меня одарил своей лучезарной улыбкой обаятельный красавец, разбивший сердце не одной женщине. Только единственная мелочь омрачала мою, казалось бы, налаживавшуюся жизнь: я и мой избранник работали в одном и том же журнале.

Ну что тут скажешь? Рассудок дурехи Джо никогда не ладил с чувствами. Если бы я пренебрегла своим голубоглазым и золотоволосым Аполлоном по имени Майк Торнтон из боязни навлечь на себя гнев начальства или услышать шушуканье коллег за своей спиной, это была бы не я. Так что Джо, как всегда размышлявшая тем местом, на котором большинство людей предпочитает сидеть, прыгнула с головой в огромное и, как ей казалось, ласковое море любви.

Если бы дуреха Джо была бы хоть чуточку более внимательной, она бы заметила, что ее жизнь начала налаживаться с какой-то пугающей быстротой. Ее статьи слишком уж благосклонно читало начальство. Ее златокудрый красавец смотрел на нее слишком уж влюбленным взглядом. Ее приятельница, ставшая уже почти подругой, слишком уж восторженно славословила ее успехи.

В один не очень-то счастливый для меня день это «слишком» приобрело вполне реальные очертания.

Мистер Стемплтон, главный редактор журнала о сверхъестественных явлениях, вызвал меня к себе в кабинет и, не стесняясь в выражениях, поведал о том, что я без пяти минут уволенный сотрудник. На наивный, вполне в духе дурехи Джо, вопрос «за что?» мистер Стемплтон сунул мне в руки мою же статью, которая каким-то загадочным образом перекочевала в номер к нашим конкурентам. И этот номер вышел в продажу всего на пару часов раньше свеженького выпуска «Мэджик сфер».

Я искренне недоумевала. Я рвала и метала. Я ругала проклятых конкурентов всеми дозволенными в обществе шефа словами, и, возможно, только моя искренность убедила мистера Стемплтона подождать с выводами.

Проскрежетав несколько фраз о том, что я не еду в командировку на Филиппины с Майком Торнтоном, шеф недвусмысленно намекнул, что, если я и дальше буду крутить романы, игнорируя свои прямые обязанности, моя участь предрешена.

Вместо Филиппин мистер Стемплтон отправил меня в богом забытую английскую деревушку Бервик-виллидж. Уж не знаю, из какого источника наш редактор почерпнул сию странную информацию, однако же ему стало достоверно известно, что неподалеку от городка Бервика обнаружен скелет вампира, который, по словам деревенских, беспокоит их по ночам.

Мистер Стемплтон добавил, что деревушка славилась своими странностями и до того, как в ней нашли останки вампира (вампиром несчастного нарекли из-за камня, которым кто-то заткнул ему рот — так в Средние века хоронили тех, кого подозревали в вампиризме). Так что, по словам шефа, моя командировка в Англию может оказаться куда более интересной, нежели поездка на Филиппины, куда вместе с Майком Торнтоном отправилась… Элизабет Фокинс, единственная, кстати говоря, коллега, не только знавшая о теме моей последней статьи, но и имевшая к ней доступ.

Конечно, меня не столько пугала поездка в холодную Англию, сколько разлука с Майком, который, как наивно полагала дуреха Джо, воспримет это известие как самый настоящий романтический герой. Конечно, я не думала, что он будет рвать на себе волосы и трагично заламывать руки, но по крайней мере рассчитывала на несчастный взгляд из самой глубины прекрасных голубых глаз.

Ничуть не бывало! Майк Торнтон находился в превосходнейшем расположении духа, и его ничуть не пугала такая перемена в планах Стемплтона. Прекрасные голубые глаза моего златокудрого Аполлона прямо-таки светились от радостного возбуждения и, по-моему, весьма недвусмысленно поглядывали на ту, что заменила меня в поездке и, по всей видимости, очень скоро заменит в сердце моего непостоянного красавца.

Хорошенько обдумав — если слово «думать» имеет хоть какое-то отношение к дурехе Джо — создавшееся положение, я пришла к весьма неутешительным выводам.

Меня в очередной раз надули, облапошили, обвели вокруг пальца, обдурили, накололи, обошли — короче говоря, из всего этого списка синонимов я могла бы выбрать любое понравившееся слово, но выбрала другое: предали. Итак, меня снова предали. И, как водится, именно те люди, которым я больше всего доверяла.

Утерев горькие слезы разочарования, боли и обиды, я принялась паковать вещи. Конечно, куда больше мне хотелось улечься в кровать и проваляться, глядя в облупившийся потолок, неделю, а может, и две. Однако по собственному опыту я уже знала, что нет ничего более непостоянного, чем потолок в съемной квартире: сегодня у тебя есть деньги и крыша над головой, а завтра — нет ни того, ни другого.

Чтобы сохранить этот самый потолок, я решила не гневить мистера Стемплтона и отправиться в богом забытую деревушку, чтобы взять интервью у парочки-другой кровососов.

Сказать по правде, у меня не было ни сил, ни времени, чтобы подготовиться к этой поездке. В «Мэджик сфер» я успела привыкнуть к необычным заданиям и странным интервью. Сколько раз мне приходилось выслушивать старушек, к которым являлись призраки их умерших мужей, сколько раз я выслушивала мужчин с безумными глазами, заверявших, что именно они вошли в контакт с пришельцами или, того хуже, демонстрировавших мне шрамы, еще не затянувшиеся после этого контакта! Сколько раз я видела фотографии странных объектов, парящих над фермерскими домами!

Кто-то из тех людей, у которых я брала интервью, вызывал во мне доверие, кто-то нет, но отчего-то после таких бесед я сама чувствовала себя не в своей тарелке, словно это со мной побеседовал умерший муж или на мне ужасные зеленые человечки проводили свои негуманные гуманоидские опыты…

О культе вуду, столь распространенном на Филиппинах, я успела прочесть немало, но о вампирах не знала ровным счетом ничего, кроме всем известных фактов: они боятся серебряной пули, святой воды и матушки-церкви. А еще, если вампир тебя укусит, то ты непременно станешь таким же.

Конечно, моих знаний совершенно недостаточно для того, чтобы написать хорошую и дельную статью, но я надеюсь на помощь местных жителей и… на свою судьбу, которая до сих пор слишком часто поворачивалась ко мне не самой благообразной своей стороной.

Что касается самих вампиров из Бервик-виллидж, то я их совершенно не боюсь. Иной раз поступки живых пугают куда больше, чем выходки мертвых.

Кажется, мой высокочастотный сосед наконец притих. Мне бы тоже не мешало поспать — ведь всю ночь перед вылетом я обильно поливала слезами свою подушку…».

— Дорогая, а где Бобстер?

— А? — Поняв, что кто-то рассекретил ее убежище, Эмми испытала разочарование и досаду: дневник оказался увлекательнее любого романа. К тому же злоключения хозяйки дневника были удивительно схожи с тем, что сегодня пришлось пережить самой Эмми… Конечно, никакой мистер Стемплтон не отправлял ее за тридевять земель в логово злобных упырей, но зато она, подобно Джорджии Уаскотт, поплатилась за свою доверчивость и наивность.

Эмми прекрасно относилась к дяде Монти — брату своего отца, — но его появление на чердаке не очень-то ее обрадовало. Если дядю Монти прислала мама, то Эмми вряд ли удастся дочитать дневник.

— Где Бобстер, дорогая? — повторил вопрос дядя и, откинув крышку деревянного люка — на чердак можно было попасть только через большой квадратный проем, сделанный в потолке комнаты, находившейся под ним, — забрался в убежище Эмми.

— Бобстер со мной. — Эмми отогнула краешек голубой куртки, отороченной мехом, и показала дяде умилительно спящего под ней песика.

— А, вот он где, — улыбнулся дядя Монти. — Я так и знал, что ты уже вернулась из школы и утащила куда-нибудь этого бродягу.

— А как ты догадался, что я на чердаке? — ошеломленно уставилась на него Эмми, и не подозревавшая, что ее, оказывается, давно уже рассекретили.

— Во-первых, я слышал шум. — Дядя Монти дотронулся пальцем до уха, словно напоминая племяннице, что он не глухой. — А во-вторых, кое-кто забегал к моей маленькой Эмми. И, узнав, что ее нет дома, страшно огорчился. Догадываешься кто?

— Тайлер? — без особого энтузиазма поинтересовалась Эмми.

— Вовсе не Тайлер, — хитро прищурился дядя Монти.

— Ник? — Сердце Эмми подпрыгнуло и остановилось, словно летящий мяч, застывший на фотоснимке.

— Надо же, угадала, — улыбнулся дядя Монти.

— Он ничего не просил мне передать? — пробормотала Эмми, стараясь не выказывать особенной заинтересованности.

— Нет, не просил. Но был очень огорчен, когда узнал, что ты еще не вернулась. Я подумал, не стоит говорить ему, что ты сидишь на чердаке, — подмигнул племяннице дядя Монти. — Пускай парень помучается и хорошенько подумает над своим поведением.

Эмми похолодела. Дядя Монти всегда отличался проницательностью, но откуда он может знать, что произошло между ней и Ником?

— Он что-то сказал тебе? — настороженно спросила она.

— Эмми, деточка, — многозначительно улыбнулся дядя, — есть вещи, о которых и говорить не надо. Вы поссорились — это очевидно. Иначе бы он пришел сюда с тобой, а ты не сидела бы на чердаке. Он виноват — и это тоже ясно как день, дорогая. Твой Ник не похож на парня, который признает себя виноватым, если на самом деле знает, что прав.

Эмми улыбнулась. Странно, что у дяди до сих пор нет детей. Он был бы замечательным отцом. Куда лучшим, чем ее папа, которого мало что интересует, кроме его собственных дел. Джорджу Даглборо совершенно наплевать, что с его дочерью и почему она сидит на чердаке с Бобстером.

— Спасибо, что не выдал меня Нику, — улыбнулась Эмми.

— Обращайся, если понадобится кого-нибудь отбрить, — подмигнул ей он. — С этим я отлично справляюсь. Интересно? — кивнул он на дневник, лежавший у Эмми на коленях.

Ей не хотелось врать, но и говорить о том, что именно она читает, тоже было неловко. Эмми покраснела и только легонько кивнула.

— Вижу, что интересно, — понимающе кивнул дядя. — Ладно, не буду мешать. Надеюсь, ты не просидишь тут до самого сочельника? Думаю, в этот раз будет особенно весело. Даже твои бабушка и дед собрались приехать в гости.

— Да, я знаю, — кивнула Эмми. — Папа говорил, что они обещали прилететь уже в сочельник. Мы столько не виделись… Если честно, я их очень плохо помню.

— Неудивительно, — хмыкнул дядя, — мы с Джорджем видели родителей реже, чем своих бабку и деда. Ну ладно, я пойду, не буду тебе мешать.

Дядя снова скрылся под люком, а Эмми подумала, что взрослые все-таки не такие уж невнимательные, как ей казалось. Во всяком случае, к дяде Монти это не относится. А вот папа… Да и мама, Айрис, тоже не слишком-то наблюдательна. Она до сих пор считает дочку маленькой и думает, что все ее проблемы — это глупости капризной девчонки.

Эмми согрело душу известие о том, что Ник все-таки пришел просить прощения. Но она никак не могла понять, хочется ли ей видеть этого подлеца и предателя.

Обидно было, что Тайлер, ее замечательный друг Тайлер, так и не удосужился узнать, что с его подругой. Может, Ники был прав, говоря, что их дружба и в самом деле ничего не стоит?

Решив, что меньше всего ей сейчас хочется думать о Ники, Тайлере или о ком-то еще, Эмми снова открыла дневник.

3

«Двадцатое декабря, 19… год»

Не знаю, сколько еще выводов я сделаю из своего путешествия, но один из них пришел мне в голову сразу, как только я, пересев с самолета на поезд, доехала до очередного пересадочного пункта. Вывод оказался простым — здесь точно не Филиппины. Не знаю, как у англичан обстоят дела с вуду, но одно я, простояв почти час на засыпанной снегом остановке, на которую теоретически должен был прийти автобус до вожделенного города Бервика, поняла точно: холод здесь просто ужасный.

Очень скоро выяснилось, что так думают не только двуногие неудачливые существа, но и четвероногие страдальцы. Через полчаса моего одинокого ожидания ко мне подошел очень симпатичный и, по всей видимости замерзший не меньше моего, пес. Это был недавно выросший из щенячьего возраста увалень с длинными ногами и лохматым туловищем, густая шерсть на котором позволяла принять его издали за помесь борзой и волкодава.

Я разделила с симпатягой свой так и не съеденный обед: сандвич, купленный еще в аэропорту.

Конечно, эта скудная трапеза не удовлетворила ни меня, ни моего товарища по несчастью.

Однако пес оказался крайне признательным существом и отблагодарил меня по-своему: свернулся калачиком прямо на моих, мягко говоря, не подходящих для столь снежной зимы сапожках. Я действительно немного согрелась и почувствовала какую-то обволакивающую жалость к нам обоим — существам, лишенным крова и тепла.

Поначалу я надеялась, что до Бервика меня довезет такси или попутка, но очень скоро одинокий прохожий — несмотря на то что было около десяти, улицы казались вымершими — сообщил мне, что таксисты ни за что не поедут в Бервик в столь поздний час, и мне осталось рассчитывать только на последний автобус, который должен приехать без четверти одиннадцать.

Слово «должен» меня немного утешило. Правда, жаль было оставлять в одиночестве моего лохматого приятеля. Но когда долгожданный, абсолютно пустой автобус притормозил у перекошенного козырька остановки и открыл старенькие двери, пес проворно поднялся с моих ног, запрыгнул на ступеньки автобуса и повернулся ко мне, словно вопрошая: «Ну что ты стоишь, ты ведь его дожидалась?». В собачьем взгляде мне почудился задор кавалера, который, вопреки всему, решил проводить до дома понравившуюся даму.

Водитель не обратил на пса никакого внимания, и мне оставалось лишь послушно залезть в автобус следом за своим лохматым приятелем.

— В-вы едете в Б-бервик? — стаскивая тонкие перчатки с окоченевших рук, поинтересовалась я у водителя.

Окинув меня недовольным взглядом, он буркнул:

— Я проезжаю Бервик.

— Т-то есть вы т-там не ост-танавливаетесь? — клацая зубами, уточнила я.

— Останавливаюсь по требованию, — рявкнул на меня водитель и с такой силой надавил на газ, что я качнулась и буквально рухнула на ближайшее ко мне сиденье.

Вопрос об оплате проезда почему-то отпал сам собой. Я подумала, что, если спрошу своего странного возницу о чем-нибудь еще, он ответит мне какой-нибудь грубостью. В обычном автобусе ко мне подошел бы кондуктор. Но этот автобус, проезжавший мимо Бервика, язык не поворачивался назвать обычным.

Лохматый скиталец, по всей видимости, решил проехать со мной остаток пути. Если честно, я была даже рада его присутствию: неприютный город, странный водитель, место, куда никто не хочет ехать, — все это нагнетало тревогу.

— Бервик! — раздался наконец зычный голос водителя, и я заторопилась к выходу: двери могли захлопнуться прямо перед моим носом.

Вместе со мной из автобуса выскочил и пес. Ответом на мой вопросительный взгляд было многозначительное молчание и влажный блеск темных карих глаз.

— Зря ты за мной увязался, — оглядевшись по сторонам, ласково пожурила я своего провожатого. — По-моему, этот Бервик не самое гостеприимное местечко.

В Бервике, маленьком городке с бело-голубыми домиками, усыпанными ватными клочками снега, должна была быть гостиница. Во всяком случае, о единственной гостинице в городе я вычитала из книжки-путеводителя, который купила сразу, как только вышла из самолета.

Гостиница называлась «Ред санрайз», и это название мне не очень-то понравилось. Не скажу, что уютным показался мне и сам городок: темные окна стареньких невысоких домишек косились на меня устало безжизненным, обескровленным взглядом. Я надеялась, что утро развеет мои ночные тревоги и город покажется не таким мрачным и пустым. Однако сейчас, в промозглой ночной тишине, я, некогда мечтавшая о жизни в тихом маленьком городке, с тоской вспоминала шумный и светлый город, из которого уехала.

Фонарей на широких улицах было немного — точнее, большая их часть не горела, — и мы с моим верным спутником плыли в этом тусклом свете как призраки. Вереница одинаковых домиков, казалось, никогда не кончится, и я даже испугалась, что выбрала неверный маршрут.

Наконец дорога повела нас вниз, и перед нами раскрылась удивительная панорама: под городом, расположенным на возвышенности, простиралась деревня, та самая деревушка Бервик-виллидж, о которой говорил мистер Стемплтон, а над деревушкой, почти что на обрыве, возвышалось угрюмое, но внушительное сооружение, напоминавшее средневековый замок.

— Ого! — присвистнула я, в последний раз видевшая высокие холмы лишь в детстве. — А Бервик начинает удивлять.

Гостиница — пятиэтажное здание с нелепыми колоннами, которые, по всей видимости, должны были придавать сооружению величественность, — располагалась неподалеку от бервикской церкви, в том месте, где главная дорога города ручьем стекала вниз по склону холма.

Очень скоро мы с моим лохматым приятелем оказались прямо под колоннами, на широком крыльце гостиницы, освещенном тусклым светом единственной лампы. Я испугалась, что «Ред санрайз» уже закрыта, но дверь со скрипом поддалась и распахнулась, впустив нас в просторный сумрачный холл.

Администратором «Ред санрайз» оказался низенький и сутулый человечек с нелепыми жидкими кудряшками, обрамлявшими его морщинистое лицо. Этот старичок с пронзительным взглядом чем-то напомнил мне гофмановского Крошку Цахеса.

— Я вас слушаю, — сухо пропищал маленький человечек.

— Добрый вечер.

— Скорее уж ночь.

— Да, пожалуй, — механически согласилась я, слишком уставшая, чтобы спорить из-за таких мелочей. — Мы могли бы у вас поселиться?

— Мы? — Человечек уставился на меня так, словно хотел проделать в моем лице дырку своим взглядом.

— Я могла бы? — уточнила я, а потом добавила: — Вместе со своей собакой.

— Вместе со своей собакой? — Человечка аж затрясло от смеха.

Конечно, мое заявление прозвучало довольно нелепо, но разве это повод так нахально и противно хохотать?

Маленький администратор так же резко оборвал свой смех, как и засмеялся. Он снова посмотрел на меня своими востренькими глазками и сухо ответил:

— В «Ред санрайз» с собаками не пускают.

— Но что же мне делать? — жалостливо посмотрела я на администратора в надежде смягчить его суровый приговор. — Это же моя собака. Куда я ее дену?

— Действительно куда? — посмотрел на меня администратор и снова издал свой пронзительный вопль, который, как видно, считал звонким смехом. — На улицу, надо полагать. Ей там самое место.

— Послушайте, я заплачу, — ощетинилась я. — К тому же собака не займет много места. И потом, у вас наверняка нет постояльцев. Насколько я успела заметить, даже водители не очень-то охотно едут в Бервик.

Позже я подумала, что сказала это совершенно напрасно. Взгляд маленького человечка уже не просто сверлил дырку в моем лице — казалось, он решил проделать в нем глубокий кратер, ведь я, нарушив все законы вежливости и гостеприимства, осмелилась намекнуть на то, что Бервик захудалый городишко.

— Это вы напрасно, молодая леди, — не отводя от меня гневного взгляда, произнес он. — В гостинице «Ред санрайз» всегда очень много людей. У меня столько постояльцев, что заняты все номера. И только вы позволяете себе прийти в столь значительное место, как «Ред санрайз», с безродным псом и оскорблять прекрасный город Бервик. К вашему сведению, молодая леди, эта гостиница — место для избранных. Лорды и пэры, люди не чета вам, безродным приезжим, останавливаются в нашей гостинице и всегда бывают довольны.

Я поняла, что исправить ситуацию уже невозможно. Да и как тут исправишь, когда безумный старик твердит о своих призрачных постояльцах: лордах, пэрах, мэрах. Посмотрев на своего лохматого спутника — пес, словно догадавшись, по чьей вине произошел этот неприятный инцидент, виновато опустил морду, — я приняла пусть и неправильное, но твердое решение. Даже если мне суждено замерзнуть на безлюдных улицах Бервика, я умру, но не предам своего верного друга.

Поджав хвосты — в моем случае это, конечно, метафора, — мы с моим новообретенным другом вывалились из «значительного места», куда нас, безродных, так и не захотели пустить.

— Вот тебе и Рождество, — вздохнула я, присев на корточки рядом с псом. — Вот тебе и рождественская сказка по-бервикски. А я, дуреха, могла бы заранее позаботиться о ночлеге.

Честно сказать, я уже приготовилась умереть от холода возле дверей негостеприимной гостиницы, как вдруг увидела то, что мгновенно заставило меня позабыть о своих печальных планах.

На центральной дороге оглушительно пустого города показался автомобиль. Честно говоря, мне было абсолютно все равно, кто сидит за рулем. Главное, что в этом автомобиле можно было хотя бы погреться!

Точно не помню, но, кажется, от радости я начала подпрыгивать и махать руками.

Дуреха Джо… Конечно, я выглядела глупо. Бервик вовсе не необитаемый остров, а я не жертва кораблекрушения. И все-таки в тот миг мне казалось, что машина, которая катилась по бервикской безлюдной дороге, мой единственный шанс на спасение.

Конечно, теперь, когда я сижу в тепле, закутанная в мягкий плед, и наслаждаюсь горячим питьем, которое приятно нежит мои скукоженные от холода внутренности, та ситуация кажется мне смешной и нелепой. Но тогда, продрогшая и потерявшая, надежду… Честное слово, тогда я и впрямь поверила, что скоро умру и только сказочный принц на старомодном авто сможет спасти меня от верной гибели.

Впрочем, подпрыгивая и размахивая руками, я вовсе не задумывалась о том, кто едет на авто: принц или принцесса. Мои нелепые прыжки не ускользнули от внимания человека, который повернул к «Ред санрайз». Очень скоро машина остановилась неподалеку от колонн и ко мне подошел приятного вида мужчина, которому, насколько мне удалось разглядеть в тусклом свете бервикских фонарей, было около сорока. Лицо его я бы назвала скорее благообразным, нежели красивым: высокий лоб, глубокие темные глаза, широкие и черные, словно подрисованные тушью, брови, сухие обветренные губы, чуть изогнутые в приятной улыбке. Если мой спаситель и не был красавцем, то он показался мне очень обаятельным мужчиной.

Я сразу почувствовала, что спасена. Точнее, мы спасены — ведь не за себя же я страдала, отказавшись от номера в странной гостинице, населенной призраками лордов, пэров и прочих значительных особ. Мой новый лохматый друг тоже оживился, но первым делом подбежал к автомобилю, чтобы оставить отметину на одном из колес.

Через несколько минут я уже сидела в салоне старенького, но довольно уютного авто, а мой мохнатый спутник снова улегся у меня в ногах, согревая их своим густым и теплым мехом. Незнакомца, нашего спасителя, звали Стивеном Скипером. Он пытался развеселить свою продрогшую спутницу, а она, то есть я, смеялась и растирала руками озябшие плечи.

— Считайте, что вам повезло, мисс Уаскотт, — подмигнул мне Стив, выворачивая машину к той дороге, что вела в деревню. — Если бы вы отправили пса на улицу и остались в гостинице, Клайд Мортингер свел бы вас с ума рассказами о регалиях, чинах и доблестях своих постояльцев, которые, впрочем, живут только в его воображении…

— Если честно, я догадалась, что он сумасшедший. Вот только не понимаю, зачем его держать администратором в гостинице?

— Гостиница почти не приносит прибыли, а Клайд Мортингер работает в ней за сущие гроши. Все, что он имеет, — это ощущение собственной значимости. И знаете, мисс Уаскотт, «Ред санрайз» — рай для такого безумца.

— Выходит, вы здесь живете? — полюбопытствовала я, разглядывая в зеркало лицо своего собеседника.

Мне показалось, мой вопрос вызвал в нем какие-то противоречивые чувства. Во всяком случае, высокий лоб покрылся рябью морщин, а губы подернула грустная, едва заметная усмешка.

— Уже нет. К счастью, нет, — поправился он. — Я провел тут детство. Масса впечатлений, знаете ли.

Как видно, не самых светлых, подумала я, но на этот раз решила не выпускать дуреху Джо из бутылки и не требовать откровенности от едва знакомого человека.

— У меня что-то вроде вашей командировки, мисс Уаскотт, — продолжил он, вспомнив, что мой вопрос так и остался без ответа. — Вы пишете статьи о сверхъестественном, а я уже много лет корплю над трудом о вампирах.

— Неужто? — уставилась я на затылок своего собеседника.

— Думаю, нам с вами интересно будет поболтать об этом. Но только не сегодня. Вы слишком устали и единственное, что вам сейчас нужно сделать, это принять горячую ванну, выпить стакан чего-нибудь не менее горячего, чем ванна, укутаться теплым пледом и отсыпаться до завтрашнего утра.

— Слушайте, — оживленно затараторила я, проигнорировав слова о горячей ванне и прочих вещах, о которых еще совсем недавно не могла и помыслить, — да вы же для меня находка. Нам обязательно нужно встретиться, мистер Скипер. Надеюсь, вы еще побудете в Бервике?

— Не волнуйтесь, мисс Уаскотт, — мягко улыбнулся мой собеседник, — если я приехал в Бервик, то мне придется здесь остаться надолго. Так что мы с вами еще увидимся, поговорим и, я надеюсь, станем добрыми приятелями.

— Конечно, — живо отреагировала я. — Вы, можно сказать, спасли мне жизнь.

— Не преувеличивайте. Я думаю, очень скоро вы бы добрались до какого-нибудь дома и сами попросились бы на ночлег.

— Здесь, по-моему, не очень-то любят приезжих, — снова поежилась я. — Да и городок, вы уж извините меня, мистер Скипер, какой-то не очень уютный. Здесь как будто вообще никто не живет. Пустые темные окна, всего лишь несколько фонарей. Я слышала о скелете вампира, но не думаю, что местные жители настолько верят в эти средневековые страсти, что закупорились в своих домах и дрожат от страха при мысли о нежити.

— О, вы плохо знаете местных жителей, — усмехнулся Стив Скипер. — А сами вы, значит, не верите в то, о чем пишете?

— Ну, это сложный вопрос. Иногда мне кажется, что верю каждому слову людей, у которых беру интервью. А иногда думаю, что мир сошел с ума. И я вместе с ним, если кому-то от этого станет легче.

— Мир действительно сошел с ума. А Бервик действительно странный городок с мрачноватым прошлым, жутковатым настоящим и неизвестным будущим. Знаете, а я верю в то, о чем пишу, безусловно верю… — Скипер осекся и покосился на меня, словно боясь показаться таким же безумцем, как Клайд Мортингер. — Что же касается тьмы на улицах, не переживайте. Очень скоро наступит Ночь свечей, и тогда вы увидите, что в Бервике тоже умеют праздновать Рождество.

— Ночь свечей? — переспросила я.

— Да, ночь сочельника. Никогда не слышали об этой традиции?

Я отрицательно покачала головой.

— Все окна домов будут украшены свечами. Большинство здесь все еще украшает эти свечи своими руками. Это и отличает Бервик от больших городов — здесь свято чтут традиции. Женщины по-прежнему соревнуются в том, кто сделает лучшую свечку. Они часами корпят над своими свечками с фольгой, серебряными и золотыми нитками, ленточками, яркими и пестрыми, как само Рождество. А потом лучшую свечу относят в церковь пастору, и там она гордо горит, напоминая о том, что родившийся Иисус принес свет в этот мир.

— Боже, как красиво! — искренне восхитилась я. Честно говоря, я никогда не считала себя верующей, но Стив Скипер только что открыл передо мной такую картину Рождества, которой я, привыкшая к банальной индейке, елкам, шарикам и гирляндам, никогда не представляла.

— Да, красиво, — кивнул Скипер, и снова я увидела в зеркале гримасу противоречия, на мгновение исказившую его лицо. — Но Рождество проходит, и в Бервике, чтущем традиции, шестого января убирают и елки, и свечи, и все то, что хоть ненадолго дарило городу ощущение праздника и света.

— Вы так странно говорите об этом… — осторожно начала я, но он остановил машину возле маленького домика, укутанного снегом, и сообщил, что мы наконец приехали.

Стив так и не объяснил мне, в чьем доме мы оказались. Хозяйка дома, миссис Мобивиш, милая и заботливая старушка, была не то дальней родственницей, не то хорошей знакомой его матери — вот и все, что я смогла понять из туманных ответов Стива.

Я не очень-то рассчитывала на теплый прием, а потому была обескуражена горячими объятиями, в которые меня немедленно заключила миссис Мобивиш, и теми причитаниями, которые излились при виде «замерзшей несчастной девочки», которую «чокнутый Мортингер выгнал на холод».

Я робко напомнила о том, что явилась на постой не одна, а со своей собакой, но миссис Мобивиш, казалось, ничто не могло смутить. Она погладила песика и поинтересовалась, как зовут «такого красавца». И тут — да простит меня мой мохнатый друг — я дала ему первое же имя, которое пришло мне в голову.

— Нильс, — уверенно брякнула я. — Его зовут Нильс.

— Нильс? Ей-богу, чудное имя, милочка.

— Да, чудное, — согласилась я. — Вообще-то его зовут Нильсон, но все уже привыкли называть его Нильсом.

Новорожденный Нильс покосился на меня с недоумением, и я виновато опустила глаза. Впрочем, чем плохо имя Нильс? По-моему, оно очень милое. Кажется, так звали какого-то сказочного героя. Только я совершенно не помню, чем он отличился. Странно, что я еще могу хоть что-то вспоминать и о чем-то писать — меня так сильно клонит в сон. Кажется, эта сладкая и горячая штука, которой напоила меня миссис Мобивиш, валит с ног куда серьезнее, чем усталость…».

Крышка деревянного люка хлопнула, и Эмми, вздрогнув, подняла голову. Перед ней стояла красивая, хоть и слишком броско одетая девица, на губах у которой играла подозрительно счастливая улыбка.

— Кузина, дорогая, а где Бобстер? — поинтересовалась у Эмми эта юная модель, только что сошедшая с обложки журнала.

— Мэган? — во все глаза вытаращилась на нежданную гостью Эмми. — Откуда ты взялась?

— Мы с тетей только что приехали. Прокатились по распродажам, накупили шмотья. Уф-ф… — Мэган театральным жестом положила ладонь себе на лоб и с деланой усталостью опустилась на старенькую табуретку, предварительно проверив, не слишком ли она пыльная для ее красивой коротенькой юбки.

— Не думала, что ты сюда заглянешь, — констатировала Эмми, закрывая недочитанный дневник.

Кузина Мэган, дочь тети по маминой линии, никогда особенно не нравилась Эмми. Скорее даже раздражала ее. Мэган всегда была жуткой истеричкой и слишком уж носилась со своей внешностью, Бобстер, которого она вечно норовила вытащить на прогулку — а точнее, на демонстрацию очередной новой шмотки, — прятался от нее по всем углам дома.

Эмми просунула руку под куртку, где пес сопел еще совсем недавно, и поняла, что он, учуяв Мэган, успел перебраться в более укромное местечко.

Кроме прочих недостатков, Мэган была еще чертовски любопытна и назойлива, поэтому Эмми была очень сердита на дядю Монти, который раскрыл одной своей племяннице маленькую тайну другой.

— Может, хоть изобразишь, что рада? — насмешливо произнесла Мэган, и Эмми улыбнулась, всем своим видом показав, что вовсе не собирается играть по правилам кузины. — А зря, — вздохнула Мэган. — Я, например, скучала. Дядя Монти сказал, что ты сейчас очень занята, но я все-таки решила зайти. Спросить, не у тебя ли Бобстер.

— Нет-нет, — прикрыла друга Эмми. — Я выпустила его с чердака. Наверняка бегает по двору или в квартире дрыхнет.

— Может, расскажешь, как дела? — поинтересовалась Мэган.

Кузина была настроена подозрительно благодушно, и Эмми не оставляло ощущение, что за этим что-то кроется.

— Да так, живу себе, — пожала плечами Эмми. — Учусь, ну и все такое.

— А как у тебя с другом?

— С каким другом? — Неужели дядя Монти разболтал этой сороке про Ника?!

— С Тайлером, — развеяла Мэган сомнения Эмми. — Вы еще не встречаетесь?

— С кем? С Тайлером? — Эмми натужно улыбнулась, вспомнив, что этот якобы друг даже не удосужился зайти к ней и узнать, что у нее случилось. — Глупости, мы просто друзья.

— Да? — оживилась Мэган. — Значит, этот милашка никем не занят?

— Милашка? — прыснула Эмми. — Это ты про Тайлера-то?

— А что? — обиделась за Тайлера Мэган. — Мне он кажется очень милым. Он такой умный, внимательный, вежливый. Не такой, как все мои парни…

— Твои парни? У тебя их много?

— Нет, я имею в виду своих лузеров-одноклассников. — Мэган скорчила презрительную мину. — Все такие идиоты. С ними даже поговорить не о чем. Не то что с твоим Тайлером. Они все бегают за мной, но с ними чертовски скучно. Я даже не скрываю, что ни один из них мне не нравится.

— Слушай, ты так изменилась, — невольно вырвалось у Эмми. — И не только внешне. Я даже не думала, что такие ребята, как Тайлер, могут тебя заинтересовать. Ты же всегда любила крутых. — Вроде Ника, чуть не вырвалось у Эмми, но она вовремя замолчала.

— Да ну их, — махнула рукой Мэган. — Все пустоголовые и без перспектив. Лучшее, что их ждет, работа тренера в школьной команде по бейсболу. Обалденная перспектива — стать женой школьного тренера. Нет уж, я хочу найти парня, у которого будут интересы, кроме пива, телика и бейсбола. Значит, сердце нашего очкастого милашки никем не занято и я могу замутить с ним, пока мы будем у вас гостить? А потом, — мечтательно закатила глаза Мэган, — Тайлер будет писать мне длинные письма, звонить и приезжать на попутках каждый уик-энд.

Эй ты, полегче! — чуть не вырвалось у Эмми. Несмотря на то что она была сердита на него, несмотря на то что он был для нее всего лишь другом, перспектива такого будущего для Тайлера ей почему-то очень не нравилась.

— Ну не знаю, Мэган, — раздраженно заметила Эмми. — А если это угробит твою популярность?

— Чихала я на популярность, — бросила Мэган. — Любовь гораздо круче всякой там популярности.

Эмми порадовалась тому, что сидит, а не стоит. Таких глубокомысленных речей от Мэган ей еще не доводилось слышать. А ведь Эмми думала точно так же: Тайлер милый, внимательный, на него можно положиться, ему можно верить. Он действительно умен, ведь только благодаря тем книгам, которые он постоянно подсовывал Эмми, она получила такой высокий балл по литературе.

— Да, Тайлер клевый, — согласилась Эмми.

— Еще какой, — кивнула Мэган. — А ты, я смотрю, повзрослела, сестричка. И даже похорошела.

— Да ну, — покраснела Эмми. — Если сравнить с тобой, то я жалкий заморыш. Ты кажешься такой взрослой, а ведь у нас разница всего в полгода.

— А ты кажешься такой хрупкой… как цветок, — улыбнулась Мэган.

— Жуть. — Эмми окинула свою фигуру взглядом, полным ненависти. — Я плоская как доска. И у меня совсем нет груди. Зато у тебя все как надо.

— Да уж, — скептически улыбнулась Мэган. — Думаешь, это так прикольно? Парни болтают не со мной, они болтают с моей грудью. Мне иногда кажется, что у меня там лицо. Знаешь, как это бесит?

— Нет, я знаю, как бесит вата в бюстгальтере.

Мэган и Эмми посмотрели друг на друга и расхохотались. Эмми никогда не думала, что можно так весело посмеяться со своей кузиной.

Решив окончательно сразить Эмми, Мэган, вместо того чтобы продолжить трещать о Тайлере и своей груди, сообщила, что не намерена больше мешать сестре и пойдет досаждать тете Айрис.

— Эмми, — окликнула ее кузина, наполовину скрывшись в проеме. — Знаешь, а будет здорово, если ты все-таки спустишься к сочельнику.

Когда крышка люка захлопнулась за Мэган, Эмми подошла к окну. Уже стемнело, но вся улица была освещена праздничными огнями. Снег падал на землю лохматыми клочьями разорванного куска ваты.

Родные сядут за стол еще нескоро, да и Эмми пока не хотелось уходить с чердака. Слишком уж тяжело было на душе, а чужая история, написанная убористым, немного детским почерком, ложилась на душу целебным бальзамом…

4

«Двадцать первое декабря, 19… год»

Кажется, никогда я еще не спала так долго и так крепко, как вчерашней ночью. Я так устала, что не видела даже снов, хотя обычно они снятся мне каждую ночь.

Утром, точнее уже днем, я проснулась удивительно бодрой. Не знаю, что за волшебный напиток налила мне вчера миссис Мобивиш, но я чувствовала себя так, словно заново родилась, а главное — без единого признака простуды, которую мне совсем не хотелось подхватить.

За окном светило солнышко — вот уж чего не ожидала в туманной и облачной Англии, — заснеженный сад переливался, как хлопья мыльной пены. Дурехе Джо, моему вечно оптимистичному второму «я», захотелось выскочить в сад прямо в футболке, которую я натянула на себя перед сном, и, загребая руками пушистый снег, носиться по всему саду. Впрочем, за меня это сделал Нильс: из окна я увидела, как пес прыгает по снегу и топчет торчащие из-под него сухие стебли, — я не знаю, какие цветы выращивает в своем саду миссис Мобивиш.

Все вчерашние страхи и тревоги улетучились сами собой, и я только утвердилась во мнении, что ночью все кажется преувеличенно зловещим. Удивительно, но за весь сегодняшний день я всего лишь пару раз вспоминала Майка, и, хотя мысли о нем были лишены всякой радости, мне так и не пришлось снова испытать ту боль, которая терзала меня все последние дни.

С кухни аппетитно пахло чем-то жареным, и я даже удивилась, потому что нам с детства внушали, что англичане едят на завтрак исключительно овсянку. Впрочем, время близилось к полудню, поэтому я, предположив, что миссис Мобивиш уже готовит обед, оделась и выбралась на кухню.

— Милая, вы уже проснулись? — улыбчиво обратилась ко мне старушка. Я скорее ожидала услышать «как же долго вы спите». — Значит, я очень даже вовремя приготовила яичницу с сосисками и беконом.

— Яичницу с сосисками и беконом? — недоуменно воззрилась я на старушку.

— Господи Иисусе! — испуганно воскликнула та. — Неужели вы этого не едите?

— Нет, почему же, ем, — пробормотала я, испугавшись не меньше, чем миссис Мобивиш. — Просто я думала, что англичане завтракают овсянкой.

— О, мы привыкли к плотному завтраку, — разочаровала меня миссис Мобивиш. — К яичнице кроме бекона и сосисок мы добавляем фасоль, томаты и тосты. Но, если вы хотите овсянки, мне не составит труда ее приготовить.

— Нет, я совсем не хочу овсянки, — уверила я старушку и, усевшись за стол, принялась не без аппетита поглощать довольно жирный, тяжелый, но все-таки вкусный завтрак.

Позавтракав и поблагодарив мою гостеприимную старушку, я принялась осторожно расспрашивать ее о том, что же на самом деле происходит в Бервике и в Бервик-виллидж.

— Не знаю, сказал ли вам мистер Скипер, — объяснила я свое отнюдь не праздное любопытство, — но приезд в Бервик для меня обыкновенная командировка. Конечно, не совсем обыкновенная, учитывая то, что наш журнал пишет о сверхъестественных явлениях, но все-таки командировка. На этот раз «Мэджик сфер» — так он называется — решил рассказать о скелете вампира, который нашли рядом с Бервик-виллидж.

— Господи Иисусе! — Миссис Мобивиш закатила глаза и перекрестилась. — Ну и удумал же ваш «Мэджик сфер»! Посылать девочку в Бервик, ко всякой нежити! Какой ужас!

— Журнал хочет получить статью, которая заинтересует читателей, — объяснила я. — Ему нужна прибыль, а мне — работа и деньги. Я не знаю, как в Англии, но в Америке это вполне нормальное явление. Никто же не заставлял меня под дулом пистолета ехать в Бервик…

— Небось пригрозили, что уволят с работы, — вздохнула миссис Мобивиш и посмотрела на меня сочувственным взглядом. — Бервик всегда был темным городком, а тут еще выкопали этот скелет с камнем во рту…

— В Бервике именно так хоронили вампиров? — решила уточнить я.

— Вообще-то не так, — покачала головой миссис Мобивиш. — Но кто знает, как там было в старину. Вам лучше бы поговорить об этом со Стивом, деточка. Он написал целый талмуд о вампирах, так что знает о них, пожалуй, даже лучше, чем я.

— А… — да, беседа со Стивом Скипером явно не будет лишней, — кто же нашел эти останки?

— Двое рабочих копали землю — какой-то ненормальный купил клочок земли и собрался построить здесь что-то вроде загородного дома. Он явно не знал наших славных мест, иначе ему уж точно не пришло бы это в голову. Ну вот, рабочие наткнулись на этот скелет и тут же сообщили кому надо — видать, кому-то из властей. А наши власти решили, что эта находка будет интересна археологам, и сюда — как раз перед вашим приездом — притащились эти раскопщики, будь они неладны. Ну так на том дело-то не кончилось. В тот день, когда начались раскопки…

Дальше я услышала нечто похожее на историю исследования гробницы Тутанхамона. Правда, в отличие от участников египетского действа, бервикские рабочие, едва начав раскопки, исчезли в неизвестном направлении. В ночь их исчезновения кто-то из местных — как доверительно призналась мне миссис Мобивиш, этим кем-то была ее лучшая подруга — увидел неподалеку от лагеря археологов зловещую фигуру в длинном темном плаще.

Предположив, что рабочие струсили не меньше, чем я вчера, и попросту сбежали из зловещего города, а фигура в темном плаще лишь померещилась суеверной старушке, я огорчила миссис Мобивиш.

— Деточка, если бы вы знали, что за местечко Бервик, вы бы не усомнились в моих словах, — вздохнув, сказала она.

Уверив миссис Мобивиш в том, что я ни капли не сомневаюсь в ее правоте, а просто-напросто излагаю свою версию случившегося, я поинтересовалась у нее, что же такого стряслось в этом городке и почему местные жители так боятся вампиров, которым, казалось бы, самим должно быть боязно показываться на людях в канун Рождества.

Едва старушка успела начать свой рассказ — я узнала только о том, что во всем виновно проклятое семейство Крейн, потомки которого до сих пор хозяйничают в большом владении, том самом, что вчера поразило меня своей архитектурой, — как на улице раздался шум подъехавшей машины, и очень скоро к миссис Мобивиш пожаловал гость.

Мне было жаль, что я не успела услышать зловещую легенду о Крейнах, но я была рада тому, что Стив Скипер сдержал обещание и наша встреча состоялась куда раньше, чем можно было предположить. Кроме всего прочего, Стив пообещал отвезти меня на раскопки, куда я и сама собиралась отправиться, поговорив со словоохотливой миссис Мобивиш.

Быстро переодевшись, точнее натянув на свой джемпер теплый шерстяной жилет, который вручила мне заботливая хозяйка, а сверху — свою тонкую стеганую курточку, вовсе не предназначенную для холодной зимы, я выскочила на улицу к ожидавшему меня в машине Стиву.

Нильс, увидев меня, радостно завилял хвостом и помчался мне навстречу. Я погладила пса и собралась было отвести его обратно в дом, как он самым нахальным образом запрыгнул в машину, дверцу которой открыл для меня Стив. Мне показалось, что Стива Скипера не очень-то согрела мысль о таком попутчике, но он сделал вид, что ничего не имеет против, поэтому на раскопки мы поехали втроем.

По дороге я успела надоесть Стиву расспросами о вампирах и о самом Бервике, но он, за что я почувствовала к нему еще большую симпатию, отвечал с охотой, всякий раз сообщая мне новые и весьма любопытные факты.

К примеру, я подтвердила свое подозрение о том, что способы, с помощью которых вампирам обеспечивали вечный покой, в разных местах и странах были различными.

Кому-то, как и бервикскому вампиру, затыкали рот камнем, кому-то отрубали голову, кого-то сжигали. Гайдуки в далеком Прикарпатье — кстати, на этой территории, по словам Стива Скипера, явления вампиризма встречались чаще, чем где бы то ни было, — избавлялись от кровопийц сразу двумя способами: и сжигали, и отрубали голову.

Кроме того, я выяснила, что не только крест, чеснок и серебряная пуля спасают человека от вампира. Скипер рассказал, что в Польше можно было помочь человеку, зараженному вампиризмом, смешав хлеб с кровью самого вампира. В некоторых странах главным способом борьбы с вампирами считался по всем правилам проведенный похоронный обряд: если выполнить его идеально, дьявол не займет тело умершего человека, а умерший, соответственно, не станет вампиром.

Конечно, все то, о чем рассказывал мне мой новый знакомый, было ужасно: если бы я услышала об этом еще вчера, то меня трясло бы не только от холода. Но сейчас, при свете яркого солнца, в уютном теплом автомобильчике, всю эту вампирологию я воспринимала как сухие факты из всемирной истории. Скипер рассказал мне, сколько могил во времена Средневековья было кощунственно вскрыто всего лишь на том основании, что захороненные в них несчастные только подозревались в вампиризме.

Раскопки, которые проводили двое ученых и горстка рабочих, проходили неподалеку от деревни, совсем рядом с владением Крейнов, о котором так и не успела рассказать мне миссис Мобивиш. Честно говоря, до сего дня мне ни разу не доводилось наблюдать за работой археологов.

Вообще, если честно, я всегда немного завидовала людям, которые могут выполнять свою работу столь точно и кропотливо. А если учесть, что именно благодаря такой работе совершаются великие открытия… Жаль, что я слишком легкомысленна и нетерпелива для таких серьезных занятий. К несчастью, дуреха Джо, беспокойная, непоседливая, занимает в моей душе слишком много места.

На раскопки мы попали не в разгар работы, а скорее в разгар обеда. Большинство участников отогревалось кофе из термосов и варевом, которое плескалось в большом котле, подвешенном над огнем. Неподалеку от огороженной лентами территории раскопок стояло несколько сооружений, смахивающих на небольшие вагончики, — в них жил кое-кто из рабочих и, по всей видимости, ученые. Видно, не одной мне Клайд Мортингер рассказал о номерах, заселенных мэрами, пэрами и сэрами.

Я пыталась разглядеть, что творится за нехитрым ограждением. Стив Скипер ушел договариваться о том, чтобы нас пустили посмотреть на раскопки, а мой бесшабашный Нильс, для которого я не догадалась купить поводок, решил пробежаться по стоянке.

Вспомнив о собаке, я испугалась, что он проберется в запретную зону и, не дай бог, отхватит у «вампира» какую-нибудь берцовую кость. Но мысли у моего новообретенного питомца работали в ином направлении.

Один из участников раскопок — я видела только его спину, а потому обратила внимание лишь на толстую матерчатую куртку, обшитую мехом на плечах и поясе, да торчащие из-под натянутой на уши шапки пепельные кудряшки — настолько увлекся чтением каких-то бумажек, что начисто позабыл о своем обеде, состоявшем, насколько я поняла, из чего-то похожего на сандвичи.

Нильс, почуяв запах лакомства, которое, по всей видимости, вчера пришлось ему по вкусу, с удивительной для собаки кошачьей осторожностью подкрался к горе-археологу и, вцепившись зубами в сандвич, понесся в неизвестном направлении.

— Нильс! — истошно завопила я. — А ну-ка вернись, подлец!

Можно подумать, он стал бы меня слушать. Зато меня услышала вся стоянка, включая археолога с курчавыми волосами. Все как один посмотрели на сумасшедшую дамочку, припершуюся на раскопки да еще и вопящую во весь голос. Мало им вампиров…

Я направилась к археологу, так и не успевшему понять, что его только что лишили обеда, и тут поймала себя на мысли, что эта глупая ситуация, этот недоуменный взгляд ореховых глаз кудрявого археолога — все это уже было в моем прошлом.

Дежавю, мелькнуло у меня и тут же погасло, потому что лицо археолога расплылось в какой-то подозрительно теплой улыбке. Я чувствовала себя так, словно вернулась куда-то, где меня не ждали, но очень хотели видеть.

— Стю, — пробормотала я, не веря своим глазам. — Ничего себе, Стю… Это правда ты?

— Факт, — кивнул Стю, по-прежнему улыбаясь. — Это я, а это ты, Джо. Выглядишь просто потрясающе. То есть я хотел сказать… А, забудь, Джо. Мне и в голову не приходило, что мы с тобой тут встретимся.

— Думаешь, мне приходило? — растерянно пробормотала я, все еще сомневаясь в том, что передо мной стоит Стю Паркер собственной персоной.

Подозреваю, что улыбка, как желе растекшаяся по моим губам, мало чем отличалась от счастливой растерянной улыбки Стю.

Мы не виделись лет десять, не меньше. Мои родители в спешке оставили Юту, когда отцовский банк разорился, а отцу — и он посчитал это большим везением — предложили работу в Нью-Йорке. Мать, всю свою жизнь положившая на алтарь отцовской карьеры, не очень-то задумывалась о том, как тяжело и сложно мне придется в новой школе. И действительно, кого это должно было волновать?

Стю мне часто писал, но у меня очень скоро появился парень и новые друзья и времени на Стю, пишущего мне из далекой Юты, из моего прошлого, не осталось. Последнее упоминание о нем в одном из своих дневников я сделала, кажется, двадцатого первого декабря в 19… году. Спустя несколько лет я, решив начать самостоятельную жизнь, переехала в Арканзас, где мне было не до воспоминаний о Стю. Хотя, признаюсь честно, я думала о своем друге всякий раз, когда сталкивалась с предательством.

— Стю, ты так изменился, — пробормотала я, когда ко мне наконец вернулся дар речи. — А где же твои легендарные очки?

— Всего лишь вставил линзы, — подмигнул мне Стю. — Сейчас они куда доступней, чем были раньше. Плевать на линзы, очки и перемены во внешности. Скажи лучше, Джо, тебя-то как сюда занесло?

— Если в двух словах, мой журнал отправил меня в командировку, чтобы я накатала статью о восставшем из мертвых вампире.

— Что за чушь? — недоверчиво покосился на меня Стю. — Ты что, меня разыгрываешь?

— И рада бы разыграть, — вздохнула я. — Журнал называется «Мэджик сфер». Он просвещает простых смертных, рассказывая им, что есть на свете вампиры, йети, инопланетяне и прочее, прочее, прочее. А я пишу эти статьи.

— Ты?!

— Да, я стала журналисткой. Увы, не самой удачливой.

— Да я не об этом, — слегка поморщился Стю. — Просто не понимаю, как кто-то может верить в подобную ересь, тем более о ней читать. Ой, прости, Джо, я не хотел тебя обидеть.

— Ничего, уже привыкла. Ну а тебя-то как занесло сюда из Юты?

— Из Юты я уехал сразу, как закончил школу. Мне посчастливилось получить высшее образование в Англии. Не в Гарварде, конечно… Но кафедра естественных наук в моем университете не хуже, чем там.

— Выходит, ты насовсем перебрался в Англию? — не без удивления спросила я. Никогда не думала, что Стю Паркер, редкостный в школьные годы домосед, когда-нибудь отправится искать счастья в другую страну.

— Ну как сказать… Я приезжаю в Юту, но живу там недолго, ведь здесь у меня работа. Большую часть времени я, конечно, провожу в Англии.

— Так много всего изменилось, — пробормотала я.

— Факт, — кивнул Стю и, лукаво улыбнувшись, добавил: — Но по тебе этого не скажешь. — Пока я пыталась понять, хотел ли Стю сделать мне комплимент или сказать колкость, он поинтересовался: — А почему ты так громко кричала? Звала какого-то Нильса?

— Ты так и не заметил? — улыбнулась я и кивнула на раскладной столик, на котором красовался пустой полиэтиленовый пакет. — Мой пес увел у тебя из-под носа сандвич, а ты даже не заметил. Совсем как тогда, в школе, помнишь?

— Помню, — засмеялся Стю. — Бригс упер у меня бутерброды, а ты пыталась их у него отнять. Я полез заступаться за тебя, и мне разбили очки. Ненавижу очки. И только потом ты рассказала мне про эти дурацкие бутерброды.

Стюарт Паркер. Настоящий Стюарт Паркер в шапке и куртке, из плоти и крови. Кто бы мог подумать, что мы с тобой встретимся именно в этом богом забытом городишке? Да еще при таких обстоятельствах? Да еще в такой день? Зря ты не веришь в судьбу, Стю, она все-таки есть.

Мы бы еще долго хохотали до упаду, вспоминая школьные годы, но тут меня нашел Стив Скипер, которому не терпелось узнать, как мне удалось так быстро завести знакомство и рассмешить своего нового знакомого до колик.

Конечно, я не стала посвящать Стива в подробности наших прежних отношений со Стю и ограничилась тем, что рассказала, как на раскопках «вампирской могилы» мне посчастливилось встретить своего старого друга и одноклассника, у которого мой ворюга-пес первым делом стащил сандвич.

— Теперь понятно, почему Нильс с виноватым видом сидит возле моей машины, — рассматривая моего старого друга, сообщил Стив. — Не отчаивайтесь, молодой человек, я готов компенсировать эту потерю великолепнейшим ужином. У вас с мисс Уаскотт найдется время поужинать со мной в каком-нибудь маленьком бервикском ресторанчике?

Мне показалось, что при упоминании моей фамилии Стю как-то оживился. Во всяком случае, странно было бы предположить, что его так обрадовало предложение поужинать с едва знакомым человеком.

— Что вы, я не отчаиваюсь, — тряхнул головой Стю. Раньше при этом жесте большие круглые очки смешно подпрыгивали у него на носу, но теперь — и вряд ли причиной тому было отсутствие очков — я уже не могла увидеть в Стю нелепого, влюбленного в меня по кончики ушей мальчишку, которого мой тогдашний парень презрительно называл мистером Зубрилой. — Только вот дел по горло. Мы еще даже не занимались экспертизой — возникли определенные сложности с оборудованием.

— Стю, а я ведь даже не спросила, чем ты занимаешься, — осенило меня. — Ты археолог?

— Нет, — покачал головой Стю. — Точнее, да, но скорее по призванию, нежели по образованию. Я биохимик.

— Чего-чего? — вырвалось у меня.

— А-а… — Стю наконец сообразил, что имеет дело с дурехой Джо, а не со своими коллегами-гениями. — Проще говоря, занимаюсь исследованиями химических процессов в организме человека и изучаю то, как эти процессы влияют на весь организм. Так понятнее? — Он посмотрел на меня, а затем перевел взгляд на Стива.

— Вполне, — ответил Стив, а я скромно кивнула, потому что даже «проще говоря» Стю было мне не так понятно, как хотелось бы.

Стю, очевидно уловив мой напряженный взгляд, решил поднатужиться и сделать еще один шаг навстречу дурехе Джо.

— Пожалуй, мне лучше объяснить, какое отношение имеет биохимия к археологии. Возьмем, например, Египет и фараонов. Все мы знаем, что после смерти их подвергали мумификации. Однако совсем недавно было сделано удивительное открытие: прежде чем мумифицировать тела этих самых фараонов, египтяне, если можно так сказать, проводили испытания на скелетах. А как это выяснилось? Один из обнаруженных на территории египетских захоронений скелет невероятно долгое время пролежал в немецком музее. Удивленные ученые решили провести подробный анализ, результат которого показал, что содержание натрия в костях в двенадцать раз превышало норму. Выяснилось, что египетские — опять же если так можно сказать — врачи засыпали кости солями, чтобы высушить их. Таким был первый шаг к мумификации, — многозначительно сообщил Стю, а потом добавил: — И знаем мы об этом благодаря биохимическому анализу. Теперь понятно?

— Более-менее, — кивнула я. — Хотя с солями натрия ты загнул. У меня со школьной химией большие проблемы. А вот у Стю всегда были способности, — не без гордости сообщила я Стиву. — Правда, я не думала, что он будет заниматься еще и археологией. Это ведь так интересно, — вздохнула я, белой завистью позавидовав своему успешному другу.

— Здорово, что ты находишь это интересным, — хмыкнул Стю. — Далеко не все с тобой согласятся.

— Не все понимают, — вмешался Стив, все это время внимательно слушавший Стю. — Есть люди практичные, которых интересует то, что можно пощупать, продать или купить. Им бывает трудно объяснить то, что имеет значение не только практическое, но и историческое, литературное, философское.

— В точку, — кивнул Стю. — Не все понимают. Что ж, Джо, мистер Скипер, мне нужно приступать к работе. А если вы хотите осмотреть место находки, ради бога. К счастью, никто не запрещал нам пускать сюда ни прессу, ни исследователей.

— Это я уже выяснил, — кивнул Стив, которому, кажется, стало обидно, что все его договоренности так и остались невостребованными.

— Кстати, можете меня расспросить, — добавил Стю. — Но я с большим удовольствием отвечу на вопросы, когда освобожусь.

— Отлично, — просиял Стив. — Значит, вы сможете с нами поужинать?

— Стив, а как же миссис Мобивиш? — напомнила я. — Она ведь так хотела, чтобы вы зашли к ней сегодня вечером. А может, — осенило меня, — мы все посидим у нее, если она, конечно, не будет против. Мы с Нильсом и так свалились ей как снег на голову.

— Ты права, Джо. — Стив слегка нахмурился и покачал головой, вспомнив, что мы до сих пор не перешли на «ты». — Вы уж меня простите, мисс Уаскотг, я, забывшись, взял пример с вашего друга.

— Почему бы и нет? — Честно говоря, мне было даже приятно услышать из этих уст не холодное «мисс Уаскотт», а теплое и приветливое «Джо». — Только тогда и я буду называть тебя Стивом.

— А меня можете называть мистером Паркером, — пошутил Стю, но шутка прозвучала натянуто.

Это не очень меня удивило. Стю, в конце концов, ученый, а ученые, как и банковские работники, люди, которым никогда и ни на что не хватает времени. Конечно, мы отвлекли Стю своей болтовней от важных занятий, и вполне логично, что он беспокоится.

Только мне почему-то в тот момент больше всего хотелось увидеть прежнего Стю, мальчишку, который за минуту, проведенную со мной, был готов лишиться единственных очков.

Напоследок Стю полюбопытствовал, что мы знаем о владении, которое стоит на холме. Я хотела было выложить все, что слышала от миссис Мобивиш, но Стив опередил меня, ответив, что это владение принадлежит Крейнам — семье, которая живет здесь больше сотни лет.

Что-то в голосе Стива, в едва заметных постороннему глазу изменениях лица снова заставило меня насторожиться. Как видно, с Бервиком у Стива Скипера связаны не самые лучшие воспоминания и нужна была веская причина для того, чтобы он вернулся в этот город.

Я прихватила с собой камеру, и мы со Стивом сделали несколько фотографий с места раскопок. Впрочем, вампирского скелета, вопреки моим ожиданиям, на самих раскопках не оказалось: его успели перенести в то место, где он сможет лучше сохраниться. Стю обещал, что обязательно проводит нас туда, но для начала ему нужно сделать необходимые анализы. Еще он пообещал, что поужинает с нами у миссис Мобивиш, и за это я готова была его расцеловать.

Сдается мне, что статья получится любопытная. Я уже придумала название «Тайны старого Бервика» и набросала план статьи. Получилось что-то вроде заметок очевидца, попавшего в странный городок, где правдивые истории и жуткие сказки переплелись так тесно, что сложно определить, где реальные факты, а где жуткий вымысел.

Мне не терпелось услышать наконец историю о печально известном владении Крейнов, но миссис Мобивиш была занята домашними хлопотами и наотрез отказалась как от моей помощи, так и от денег, которые я предложила ей за свое проживание.

Честно говоря, я редко встречала таких бескорыстных людей, как миссис Мобивиш. Она не только пустила в дом незнакомого человека, но и заботилась о нем, как о родном. Я думаю, что миссис Мобивиш очень одинока и, может быть, видит во мне что-то большее, нежели обыкновенную туристку, приехавшую в Бервик…».

Кто-то громко чихнул, и Эмми снова оторвалась от дневника. Посторонних на чердаке не было — громкое п-пчхой донеслось из-под старого шкафа.

— Бобстер, может, у тебя аллергия на пыль? — спросила Эмми и погладила пса, вернувшегося к ней, когда опасность в лице Мэган миновала. — Если хочешь, я выпущу тебя на улицу.

Подняв деревянную крышку, Эмми кивнула Бобстеру на ступеньки, но пес и не думал уходить. Он снова залез под куртку, оставив снаружи лишь черный блестящий нос.

— Как знаешь, — пожала плечами Эмми. — А все-таки удивительно, до чего этот Нильс похож на тебя. Он тоже, как и ты, любит сандвичи, такой же умный и чуткий. А Джо похожа на меня. По крайней мере в том, что она такая же доверчивая.

Эмми еще подумала, что златокудрый Аполлон, который променял Джо на ее подлую подругу, чем-то напоминает мерзавца Ники. Правда, один укатил со своей новой пассией на Филиппины, а другой…

Кто знает, что делает другой? Может, Ники, решив, что Эмми приняла окончательное решение, повел Анну Зельски на «Не плачь, Лили» и теперь целуется с ней на последнем ряду кинотеатра?

Представив себе эту пренеприятнейшую сцену, Эмми подумала, что не так уж и уверена в твердости принятого ею решения. Что, если бы Ник оказался настойчивее и зашел к ней еще раз? Смогла бы она тогда устоять?

— Не знаю, — вслух ответила Эмми и поспешила вернуться к своему единственному лекарству — дневнику незнакомой, но такой удивительно близкой Джорджии Уаскотт.

5

«Двадцать третье декабря, 19… год»

Ужин у миссис Мобивиш все-таки состоялся. Она потчевана нас отменными домашними кексами с ромом и горячим напитком, который буквально воскресил меня той ночью, когда мы с Нильсом приехали в Бервик.

Напиток, как выяснилось, назывался грогом и имел весьма любопытную историю, о которой, разумеется, рассказал Стив.

В восемнадцатом веке английских моряков поощряли за работу ежедневной порцией рома. Конечно, напиться этим количеством рома моряки не могли, однако крепкий хмельной напиток все-таки ударял им в голову. Когда пост командующего флотом занял адмирал Эдвард Вернон, ему не очень-то понравилось лицезреть моряков вечно под хмельком, да и такие траты на поощрение показались ему неразумными. Вернон понимал, что если он лишит моряков рома, то это вряд ли улучшит положение, скорее вызовет протест. Поэтому он придумал разводить ром водой. Его решение, конечно, не очень понравилось морякам, но по крайней мере не было принято в штыки. Недовольные адмиралом английские моряки прозвали его Старым Грогом — он в любую погоду ходил по палубе в плаще, который назывался грогрэмом.

История была довольно забавной, однако куда больше мне хотелось услышать от миссис Мобивиш рассказ о семье Крейн, который я непременно решила использовать в своей статье о «бервикских вампирах».

Мы ждали Стю, который, вопреки своему обещанию прийти вовремя, опоздал на целых полчаса. Честно говоря, я даже испугалась, что он и вовсе не явится: ученые, как известно, народ забывчивый и рассеянный, по крайней мере в том, что не касается интересующей их области.

Я уже давно не была этой областью, Стив Скипер, как мне показалось, не очень-то понравился моему старому другу, поэтому меня даже охватило волнение, когда над дверью миссис Мобивиш — дверь украшал венок из падуба и плюща, над которым висела веточка омелы, перевязанная красивой ленточкой, — мелодично зазвонил колокольчик.

Видно, на лице дурехи Джо, как это часто с ней бывает, отразились все ее эмоции, потому что Стиву оказалось достаточно короткого взгляда, чтобы понять, как я разволновалась из-за прихода Стю. Чтобы не беспокоить миссис Мобивиш, Стив сам встретил гостя, а когда Стю сел за стол, заметил как бы мимоходом:

— А мы уже решили, что ты настолько увлекся раскопками, что позабыл о нашем приглашении. Джо даже приуныла.

— Правда, Джо? — оживился Стю, который поначалу чувствовал себя в доме миссис Мобивиш неловко и явно нуждался в моей поддержке.

— Конечно нет, Стю, — раздраженная замечанием слишком уж внимательного Стива, заметила я и увидела, как Стю изменился в лице. — Шучу, — поспешила я успокоить друга. — А ты как думаешь? Мы ведь столько лет не виделись и даже толком не поговорили сегодня.

— Это моя вина, — смущенно признался Стю, и впервые за сегодняшний день я увидела Стю прежнего: немного застенчивого кудрявого мальчишку, который во всех наших с ним ссорах всегда признавал себя виноватым. — Не люблю отвлекаться, когда работаю. Знаете, потом очень сложно сосредоточиться.

— Знаем, — хором ответили мы со Стивом, и оба рассмеялись.

Я объяснила миссис Мобивиш, что Стю ученый-биохимик, который занимается исследованием останков, найденных неподалеку от Бервик-виллидж, и помогает участвовать в раскопках. Судя по всему, ученых миссис Мобивиш недолюбливала, потому что именно их отправили «раскапывать бервикских покойников». И вообще, зачем нужны раскопки, когда гроб с останками уже найден? Лучше бы эти раскопщики оставили все как есть и катились подобру-поздорову из Бервика.

— Раскопки — обыкновенная процедура, — принялся объяснять ей Стю, которого вопреки моим ожиданиям совершенно не задело возмущение суеверной старушки. — Вдруг мы найдем еще чьи-нибудь останки? Может быть, наш скелет… — бедняжку миссис Мобивиш аж передернуло при этих словах, — был там не один? Вдруг рядом с Бервик-виллидж — целое захоронение?

— Господи Иисусе! — судорожно перекрестилась миссис Мобивиш. — Да что же это вы говорите, молодой человек! Мало нам напастей? Так ведь у вас же пропали два человека! Неужели вы до сих пор не понимаете, с кем связались?

— Что за чушь, — поморщился Стю. — Во-первых, эти ребята не профессиональные археологи, а нанятые люди. И я скажу вам, миссис Мобивиш, что эти люди далеко не всегда из тех, на кого можно положиться. В моей практике уже были случаи, когда такие люди самовольно оставляли места раскопок только потому, что их что-то не устроило. Во-вторых, рабочие просто пропали, и никто не выпивал из них кровь, если вы об этом. Да, они оставили что-то из своих вещей, но никакой особой ценности эти вещи не представляют. И в-третьих, я вполне допускаю, что рабочие, испугавшись так же, как и вы, миссис Мобивиш, всяких там суеверий, просто ушли тайком, решив не позориться перед группой ученых, объясняя, что их поверг в панику обыкновенный скелет.

— Обыкновенный! — всплеснула руками миссис Мобивиш, ни на йоту не поверившая словам разгоряченного Стю, чья точка зрения лично мне показалась весьма убедительной. — Вот и Джо мне сказала: «испугались»… Они-то, может быть, и испугались, только не вашей находки, а вампира, который пришел полакомиться свежей кровью.

— Ужас, — поежившись, заявила я. — Да почему вы так уверены в этом, миссис Мобивиш?

— Потому что живу не где-нибудь, а в Бервике. Ты-то хоть меня понимаешь, Стив? — с надеждой покосилась она на Скипера, все это время сидевшего с какой-то горькой полуулыбкой на лице.

— Конечно, я понимаю, Герти, — сочувственно кивнул он миссис Мобивиш. — Хотя все отдал бы за то, чтобы быть таким же скептиком, как наша молодежь.

— Не очень-то мы и молоды, — вступилась я за нас со Стю.

— Да уж, — кивнул Стю. — И, кстати, если уж говорить о вампирах, то тебе, Стив, лучше, чем мне, должно быть известно, что во время эпидемий чумы или любой другой болезни больше всех доставалось этим якобы вампирам. Их-то в первую очередь и обвиняли в том, что они принесли заразу. Кто сказал, что в этом месте не было захоронений жертв, умерших от чумы?

Стив Скипер снисходительно улыбнулся.

— Боюсь, мой друг, ты не слишком осведомлен в этом вопросе.

— Факт, — кивнул Стю, — но у меня есть довольно много знакомых среди археологов, и в том числе историков, которые утверждают, что…

— Даже если в Бервике когда-то и свирепствовал мор, — перебил его Стив, — то предполагаемому вампиру не стали бы затыкать рот камнем. Здесь их, скорее всего, сожгли бы, согласно местным представлениям о том, как обезвредить вампира. Потому-то вся эта история мне показалась странной с самого начала. Может быть, с вашей находкой это сотворил какой-нибудь выходец из Польши? Насколько я знаю, и там находили нечто подобное.

— Не знаю, — беспомощно развел руками Стю. — Ты прав, я полный профан в этом вопросе, поэтому могу основываться только на результатах биохимической экспертизы и на словах археологов. Пока до нас добрался только реставратор, — печально сообщил он и, прочитав на наших лицах, что мы такие же профаны в этом вопросе, как и он, поспешил объяснить: — Он занимается реставрационной археологией. Проще говоря, собирает кусочки находок в целый пазл. Но здесь ему работы пока не нашлось. Со дня на день должен появиться стратиграфический археолог… — Глядя на мои выпученные глаза, Стю снова пояснил: — Он определит, в каком веке было сделано захоронение. Не думаю, что оно древнее, во всяком случае так говорит наш реставратор.

Я вопросительно посмотрела на миссис Мобивиш.

— Утром вы не успели рассказать мне о Крейнах. Что такое случилось с этими людьми?

— Господи Иисусе, — пробормотала миссис Мобивиш, перекрестилась, а потом почему-то посмотрела на Стива, словно испрашивая у него благословения.

Стив слегка наклонил голову, чем вызвал у меня еще большее недоумение, и только после этого старушка начала свой рассказ.

Нет, это был не рассказ, скорее настоящий готический роман со всеми присущими ему особенностями: странным родом, в котором все ненавидят друг друга и постоянно скрывают что-то от глаз посторонних людей; с жуткими существами в темных плащах, то здесь, то там появлявшимися на улицах городка и деревни; с физическими пороками новорожденных, психическими недугами взрослых — и над всем этим тяготеют черные крылья проклятия, преследовавшего несколько поколений рода Крейнов.

Конечно, я не в состоянии была запомнить всех исторических вех этой несчастной фамилии, но зато мне более-менее стало ясно, почему жители Бервика и Бервик-виллидж — к слову сказать, деревенских и городских жителей различить здесь довольно сложно — до сих пор живут в эпоху темного Средневековья.

Один из дальних предков семьи Крейн — молодой красавец вроде моего Майка Торнтона — отличался весьма свободным нравом в отношении к противоположному полу. Однажды этот роковой во всех отношениях — мужчина соблазнил молоденькую крестьянку из Бервик-виллидж. Наивная девушка была уверена, что тот женится на ней, но, как часто бывает в таких ситуациях, молодой человек вовсе не торопился выполнять обещанное.

Девушка долгое время скрывала свою беременность, но настал момент, когда последствия их союза стали всем очевидны. Она вновь напомнила юному повесе о своем обещании, но тот лишь рассмеялся ей в лицо и посоветовал — вот отвратительный тип! — впредь не быть такой наивной.

О беременности этой несчастной дурехи — слушая миссис Мобивиш, я радовалась тому, что живу в то время, когда мать-одиночку хоть и могут смерить презрительным взглядом, но не закидают камнями, — загудели в деревне. Как ни странно, последними это поняли ее родители, которые, недолго думая, выставили несчастную девушку за дверь.

Дело было зимой — все это случилось в канун Рождества, — и продрогшая бедняжка направилась к имению своего жестокого возлюбленного. Но ее последняя надежда рухнула в одночасье — девушку не пустили даже за ворота. Говорят, последними ее словами, которые она выкрикнула уходя, были проклятия. Конечно, никто в точности не знает, что говорила эта несчастная, однако легенда — а вся эта история больше напоминает легенду — гласит, что девушка прокляла всех потомков того молодого Крейна, предсказав, что каждый из них проведет свою жизнь в страшных муках, не сможет показать свое лицо никому из людей и будет выбираться из своих владений только темной ночью, гонимый желанием испить крови человеческой.

Говорят, Крейн лишь посмеялся над проклятием, а девушку больше никто не видел. Через год ее тело нашли в речушке, что протекала неподалеку от деревни. И, как обычно бывает в таких преданиях, на род Крейна посыпались несчастья.

Несчастий этих было слишком много, чтобы я смогла их упомнить. Были убийства, случился даже пожар, после которого большую часть огромного владения Крейна пришлось перестраивать заново.

Но было и кое-что, что связывало всех потомков Крейна.

Во-первых, в этой семье рождались только мальчики, которые подрастали и находили себе жен где угодно, только не в Бервике. Во-вторых, почти все потомки того Крейна в том или ином возрасте превращались в настоящих чудовищ как физически, так и душевно. Физически это проявлялось в том, что кожа у них становилась бледно-желтой или даже с коричневатым оттенком, резцы становились острыми — казалось, что они все время скалятся в злобной усмешке, — а из губ у них постоянно сочилась кровь. Что же касается их духовного облика, то они, во всяком случае большинство из них, даже если до этого момента были спокойными и уравновешенными людьми, становились настоящими извергами и тиранили всех, кто попадался им под руку (или под зуб, если следовать логике миссис Мобивиш).

Время от времени во владение наведывались доктора, которые приезжали в Бервик чуть ли не со всех концов света, но никто так и не смог помочь этим несчастным, которые кроме всего прочего боялись солнечного света, причинявшего им немыслимые физические страдания.

Конечно, все были уверены, что Крейны вовсе не больны, потому что слишком уж часто привозили к ним молодых и красивых девушек из тех мест, где никто не слышал о бервикских вампирах. Случалось и то, что в деревне и в самом городе видели жутких демонов в темных плащах, а вслед за этим пропадали люди, которых никто потом не мог отыскать.

Кто-то из напуганных жителей бежал из Бервика, кто-то предлагал сжечь замок вместе с их обитателями, но потом очередной Крейн умирал и в Бервике снова наступали светлые деньки до того самого момента, когда на голову очередного потомка Крейна не обрушивалось проклятие.

Последние несколько поколений Крейнов подарили жителям Бервика надежду на то, что проклятие потеряло свою силу. Поговаривали, правда, что люди они жестокие, но никто, кроме домашних и прислуги, которую они постоянно меняли, не страдал от их безумств. Генрих Крейн — во всяком случае до тех пор, пока не рухнул с дерева и не переломал себе позвоночник, — выглядел вполне бодрым и полным сил мужчиной. Травма уложила его в постель, и никто из бервикцев больше его не видел. Сэмюел Крейн, его сын, хоть и круто, по слухам, обходился с домашними, внешне не подавал признаков ужасных изменений, но, когда его сын Эванс достиг семнадцатилетнего возраста, весь Бервик зазвонил в колокола маленькой церквушки — кто-то из местных, выбежав из леса, что граничит с владениями Крейнов, в ужасе бросился вниз по холму и сообщил, что в Бервик вернулся вампир. Когда насмерть перепуганного мужчину начали расспрашивать, он поведал, что встретил в лесу жуткого, с виду не старого человека с лицом, которое было будто источено древесными жучками, с желтой кожей и окровавленными клыками вместо зубов, С губ его сочилась кровь, а руки напоминали когти хищной птицы. Вампир — а крестьянин сразу признал в нем ужасного кровопийцу — скалился и тянул к нему свои когти, бормоча под нос какие-то угрозы. Он был закутан во что-то темное, похожее на плащ, а в Бервике очень хорошо знали, что обыкновенно случается с теми, у чьего дома побывал демон в темном плаще.

Наученные горьким опытом бервикцы попрятались по домам, развесили у порогов распятия и начали молиться. Кое-кто предложил обратиться к властям, но что могут сделать власти? Только лишь успокоить народ да накормить его пустыми заверениями, что вампиры всего лишь вымысел.

Однако же вампир — все подозревали Эванса Крейна — никак не беспокоил ни горожан, ни жителей Бервик-виллидж. Никому по ночам не являлись страшные создания в темных плащах, никто не пропадал, никто не видел вампира.

Все, казалось бы, снова шло своим чередом, пока какой-то сумасшедший, имя которого так и осталось для всех загадкой, не надумал построить себе домик на дешевой земле Бервика и не нанял рабочих, которые обнаружили страшную находку. Бервикцы не знали, чью могилу потревожили рабочие, но сразу почуяли беду. А когда Агнесса Барнаби, возвращаясь за полночь от дочки, живущей в городе по соседству с Бервиком, увидела возле стоянки страшное существо в темном плаще, все поняли, что эта беда не за горами.

— Ну а когда ваши несчастные ребятки пропали, тут уж даже сомнений не осталось: проклятие рода Крейнов не закончилось. Наоборот, тот, кого выкопали из земли — как видно, он был одной из жертв Крейнов, — только усилил проклятие, — закончила миссис Мобивиш историю и в который уже раз перекрестилась.

Честно говоря, я даже завидую выдержке и терпению Стю. Я не сомневалась, что, по его мнению, и легенда о Крейнах, и случаи исчезновений, и вампиры в темных плащах — все это редкостная чушь, которая почему-то засела в головах людей, живущих, казалось бы, в эпоху технического прогресса.

Признаюсь, даже меня пробирал легкий озноб — не согревал даже грог, который заботливо подливал мне Стив, все это время сидевший с угрюмо-настороженным выражением на лице. А Стю, невозмутимый Стю, терпеливо выслушивал получасовой бред, не имевший никакого отношения ни к биохимии, ни к археологии.

Когда миссис Мобивиш закончила трагическое и страшное повествование об истории рода Крейнов, Стю, вместо того чтобы разразиться обличительной тирадой в адрес суеверных и темных жителей Бервика, всего лишь сделал глоток грога и спокойно спросил:

— Миссис Мобивиш, а вы случайно не знаете, какой диагноз Крейнам ставили приезжие доктора?

Боюсь, миссис Мобивиш оскорбилась бы куда меньше, если бы действительно услышала от Стю обличительную тираду.

— Молодой человек! — Она буквально подпрыгнула в своем кресле. — Вы, похоже, думаете, что все на свете можно объяснить этой вашей химией?!

— Биохимией, — спокойно уточнил Стю.

— Да какая разница! Вы, ученые, люди без Бога в сердце! Вам лишь бы разобрать человека по кусочкам да ставить на нем ваши безумные опыты! Да если бы вы не вытащили этого покойника, его дух, может, и не вселился бы в Эванса Крейна! — не унималась она.

Я попыталась успокоить миссис Мобивиш, но Стю покачал головой, и я замолчала. Старушка, поняв, что все ее возмущение направлено на человека, на которого оно совершенно не действует и который не в состоянии посочувствовать ей, обиженно замолчала.

— В вашей логике, миссис Мобивиш, есть, как бы это сказать, пара прорех, — продолжил Стю. — То вы утверждаете, что вампир — Эванс Крейн, то говорите, что вампир — скелет, который обнаружили рабочие, то заявляете, что этот же скелет — жертва Крейнов. Как вас понять?

— Как хотите, так и понимайте, — буркнула вконец разобиженная миссис Мобивиш. — Да вот только не я одна такая. Весь город об этом гудит. И помяните мое слово: не пройдет и двух дней, как пропадет еще кто-нибудь.

Наш ужин был окончательно испорчен, а пророчества миссис Мобивиш подтвердились уже на следующий день.

Впрочем, подтвердились они довольно любопытным образом. На этот раз исчезли вовсе не раскопщики. Пропали останки, наделавшие так много шума. А нам со Стивом так и не довелось на них посмотреть.

Мне показалось, что Стю расстроился бы куда меньше, если бы снова исчез кто-нибудь из рабочих. Он был до того подавлен, что я не знала, плакать мне или смеяться. Ни разу не видела, чтобы человек так переживал из-за того, что исчез… скелет.

Немного подумав, я все-таки решила не иронизировать над несчастным Стю. В конце концов, пропала работа, которой он уже отдал свои силы и время, работа, которая могла бы иметь научный интерес. Когда у меня из-под носа увели мою статью, я расстроилась не меньше Стю, правда кроме статьи я потеряла кое-что поважнее.

— Одно утешает, — сообщил мне Стю, пытаясь успокоиться. — Мне удалось кое-что сохранить для анализа. Конечно, полной картины уже не восстановить, но, может быть, нам хоть что-то удастся узнать.

— Стю, а ты не задумывался над тем, кто мог это сделать? — задала я вопрос, интересовавший меня больше всего.

Погруженному в глубокую печаль из-за безнадежно утраченного для исследований объекта, Стю, похоже, не приходило в голову спросить себя об этом. Он посмотрел на меня своими удивленными ореховыми глазами, тряхнул кудрявой головой и недоуменно пробормотал:

— Знаешь, я как-то не думал об этом.

— Да, Стю Паркер, ты настоящий гений, — ехидно покосилась я на своего друга. — Только гениальные ученые могут забывать обо всем, кроме своих исследований. Скажи-ка мне: а как его вообще могли украсть? Неужели вы не закрывали помещение, где хранили находку?

— Ну-у… — промычал Стю.

Я, не удержавшись, улыбнулась. В тот миг он напомнил мне моего прежнего нелепого очкарика Стю Паркера, и душу мою наполнило тепло воспоминаний.

— Не очень-то и смешно, Джо, — недовольно покосился на меня теперешний Стю Паркер. — А если останки и впрямь представляли собой ценность?

— Думаешь, они и правда принадлежат вампиру? — пошутила я.

— Ценность для науки или истории, а не для миссис Мобивиш и Стива Скипера, — сердито буркнул Стю.

— А чего ты взъелся на Скипера? — полюбопытствовала я, потирая руки в тоненьких перчатках. — Он, между прочим, тоже исследователь. Только ты исследуешь организм, а Скипер — представление о вампирах в народном сознании.

— Завернула, — хмыкнул Стю.

— Не больше твоих страто… старто… короче говоря, археологов.

— Стратиграфических, — без тени насмешки на лице поправил меня Стю.

За это я ценила его и в былые времена: он был на голову умнее всех ребят в классе, но при этом никогда не демонстрировал передо мной своего умственного превосходства. Более того, Стю занимался со мной и алгеброй, и химией, и физикой. Господи боже мой, да он же тратил на меня все свое свободное время, которое теперь посвящает науке!

— Ты все еще хочешь получить ответ на свои вопросы? — поинтересовался он.

В отличие от меня Стю помнил, о чем я спрашивала.

— Э-э… — промямлила я, немного тушуясь под его прямым и ясным взглядом.

— Что за привычка задавать вопросы, о которых забываешь через пару минут?

Пожалуй, он был прав, но меня покоробила та резкость, с которой он со мной говорил. Да, прежний Стю ни за что не позволил бы себе такого тона.

— Можно подумать, ты их помнишь, — пробурчала я, лишь бы хоть что-то ответить этому зануде.

— Первый вопрос: запирали ли мы дверь в помещение, где хранился скелет? Ответ: да, запирали, но если ты внимательно осматривала нашу стоянку, то смогла заметить, что все обустроено довольно примитивно. Примитивное оборудование, примитивные условия, примитивные замки. Нам обещали прислать и людей, и необходимое оборудование, но, увы, помощь задержалась, за что мы и поплатились. Второй вопрос: почему я взъелся на Стива Скипера. Ответ: мне не очень понравился этот человек. Он из тех, кто производит на людей сильное положительное впечатление и прекрасно знает об этом. Но главное, пользуется этим. А уж для чего и как, этого я не знаю.

— По-моему, ты не прав, — обиделась я за Стива. — Он умный, глубокий мужчина.

— Что значит — глубокий? Можно подумать, ты о речке говоришь, — съехидничал Стив.

— В том-то и дело, что он океан. Океан с красивейшим подводным миром. — Почувствовав, что дуреху Джо как всегда понесло, я осеклась, но было поздно.

Стю смотрел на меня взглядом, в котором читалось не раздражение, не недовольство, не осуждение и даже не недоумение, а какое-то воистину оскорбительное сочувствие.

— Чего это ты так на меня смотришь? — не сдержалась я.

— Вижу перед собой старую добрую Джо Уаскотт, ученицу старшей школы.

— Ты это о чем?

— О том, что ты всегда испытывала болезненную слабость к парням, пользующимся бешеной популярностью.

— Во-первых, Стив Скипер уже давно вышел из возраста парня, — возразила я, ошарашенная тем мнением, которого, оказывается, придерживался обо мне Стю, — а во-вторых, у кого это он популярен?

— У миссис Мобивиш, например.

— С ума сойти, какая популярность!

— Вообще-то я в курсе, что его многие тут знают. И сочувствуют ему, между прочим.

— Это еще почему? — уставилась я на Стю, удивившего меня своими откровениями. Казалось бы, еще недавно его не волновало ничего, кроме биохимического анализа и пропавшего скелета, а теперь — только поглядите! — он, оказывается, уже успел навести справки о Стиве Скипере.

— Значит, он не успел рассказать тебе почему? — Стю, казалось, доставляло особое удовольствие держать меня в напряжении.

— Не тяни, Стю. Выкладывай, что нашпионил.

— Я не шпионил. — У возмущенного Стю даже губы дернулись от моих слов, которыми я вовсе не собиралась его задеть. — Я бы вообще ничего не узнал, если бы к нам не нанялись на работу местные трудяги. И не думай, что я расспрашивая их о твоем Стиве, — поспешил уточнить он. — Просто так вышло, что я случайно услышал их разговор. Мне правда было интересно узнать, кто он такой, — все-таки повинился Стю. — Но я не собирался подслушивать и шпионить. Просто так вышло.

— Расслабься, Стю. Это просто дурацкое выражение. Я и о себе так говорю, когда мне удается получить от людей интересные сведения, хотя я вовсе не шпионка, а самая обыкновенная журналистка.

— С каких это пор ты стала обыкновенной, Джо? — ни с того ни с сего спросил меня он.

Я подумала, что это шутка вроде моей, но, заглянув в его глаза, внимательные и немного настороженные, поняла, что он не шутит. И губы его даже не дрогнули в улыбке. В тот миг я подумала, что он, увидев меня здесь, в Бервике, и узнав, о чем я пишу, чем занимаюсь, вдруг осознал: прежней Джо Уаскотт, которую он когда-то боготворил, больше нет. От нее осталась лишь жалкая оболочка, да и ту, видно, потрепало время.

Мне стало страшно. Я как будто увидела себя со стороны, его глазами. Ничего нет хуже, чем такое зеркало. Я забыла о Стиве Скипере, о вампирах, статье, Бервике, и, — как его звали? — кажется, Майке. Передо мной стоял человек, которого я разочаровала. Но самое страшное, что я разочаровала и себя.

— Джо, с тобой все в порядке? — Лицо Стю мгновенно изменилось. Не представляю, как выглядело мое лицо в тот момент, но он не на шутку разволновался.

— Ты другой меня представлял, да? — вырвалось у дурехи Джо, и я тут же возненавидела ее за этот вопрос. Меньше всего мне хотелось вызывать у кого-то жалость, тем более у Стю Паркера.

— Другой? Ты о чем? — все тем же взволнованным голосом спросил меня он.

— Другой. Ну, другой… Успешнее, лучше, сильнее, умнее… красивее… — не унималась дуреха Джо. — Другой, Стю. Не такой, какая я сейчас.

— Джо, — выдохнул Стю, и я с удивлением прочла в его улыбке радостное облегчение. — Джо Уаскотт, ну нельзя же так пугать. У тебя было такое лицо, словно миссис Мобивиш предсказала тебе скорую смерть. Другой? Какой я мог тебя представлять? Все такой же, озабоченной чужим мнением больше, чем собственными чувствами. Не обижайся, Джо, — поспешил добавить он, увидев, что я снова меняюсь в лице. — Знаешь, я просто предпочитаю быть искренним с людьми. Особенно с теми, кто мне дорог. И нет, я не представлял тебя успешнее, умнее или что ты там еще себе напридумывала… Я вообще не предполагал, что мы с тобой когда-нибудь встретимся. А когда увидел тебя, страшно обрадовался и, знаешь, мне было не до представлений. Что касается твоих успехов, я, знаешь ли, тоже не преуспел. — Стю улыбнулся, но горечи в его улыбке не было. — Зато я занимаюсь тем, что мне по-настоящему интересно. И мне, конечно, хочется, чтобы и ты нашла себе что-нибудь по душе.

Я была благодарна Стю за исчерпывающий ответ. Не камень, а целая гора свалилась с моей души. Не знаю, почему я так испугалась, что разочарую его. Наверное потому, что Стю по-прежнему дорог мне.

— Ты совсем озябла, — заметил Стю, увидев, что я изо всех сил тру друг о друга окоченевшие руки. Не успела я и рот раскрыть, как он стащил со своих рук толстые вязаные варежки и протянул мне. — Возьми-ка, они уж точно теплее, чем это твое недоразумение.

— Не возьму, — запротестовала я. — Они тебе самому пригодятся.

— У меня есть еще одни. Моя бабуля в Юте путает Англию с Антарктидой, — улыбнулся Стю и всучил мне варежки.

— Спасибо, — кивнула я и, стянув свое «недоразумение», надела колючие варежки. — Так что со Стивом Скипером? А то ты снова скажешь, что я забыла, о чем спрашивала.

— Ах да, Скипер… — Мне показалось, что Стю уже не очень-то хотел пересказывать услышанный разговор. — Так вот, наши раскопщики, те, что из местных, болтали о том, что Скипер вырос в этих местах.

— Я знаю, он говорил об этом, — заметила я.

— А он не говорил о том, что вырос у Крейнов?

— Что?! — округлила я глаза.

— О том, что Сэмюел Крейн его приемный отец? У Скипера была и приемная мать, но она умерла, когда родила Сэмюелу законного наследника, Эванса.

— Нет, — окончательно растерявшись, пробормотала я.

— А о том, что он подростком ушел из дому, поселился у миссис Мобивиш, которая когда-то была его нянькой, и начал разыскивать своего настоящего отца? А отыскав его — так, во всяком случае, говорят, — уехал из Бервика?

— Нет.

Солнце скрылось, и мне стало как-то особенно холодно. Я ничего не могла ответить Стю, но теперь понимала, почему всякий раз, когда речь заходила о Крейнах и жизни в Бервике, лицо Стива Скипера становилось таким встревоженным и хмурым. И почему миссис Мобивиш так внимательно посмотрела на Стива вчера, прежде чем начать свой рассказ о злосчастном роде Крейнов. А еще — почему он выбрал столь странную тему для своих исследований и почему вернулся в городок, с которым его, по всей видимости, связывают не просто неприятные, а жуткие воспоминания.

— Должно быть, он очень сильный человек, если вернулся сюда, — подумав, сказала я. — Мы ведь даже представить не можем, что он здесь пережил.

— Факт, — согласился Стю. — Только зачем он сюда вернулся?

— Если отмести тему его работы, то остается только одно: он вернулся, чтобы узнать, отразится ли ваша находка на жизни Бервика.

Стю скептически усмехнулся и поправил шапку, съехавшую на лоб.

— Знаешь, Джо, у меня в голове не укладывается, как взрослый образованный человек может верить в такой бред. Я еще хоть как-то могу понять миссис Мобивиш — старушка очень суеверна, как видно сказалось воспитание. Но Стив Скипер. В голове не укладывается.

— А ты не думал, что у него могут быть на то особые причины?

— И ты туда же? — Стю одарил меня таким взглядом, что я тут же пожалела о сказанном. — Если следовать вашей логике, весь Бервик должен быть населен вампирами. Они ведь — я даже выговорить эту чушь не могу — заражают своих жертв.

— А вот и нет, — торжествующе возразила я, радуясь тому, что беседы со Стивом не прошли для меня даром. — Далеко не во всех историях, связанных с вампирами, присутствует факт заражения жертвы. Кто-то умирает, кто-то остается в живых и вовсе не становится вампиром. И еще, к твоему сведению, Стю, во многих народных поверьях вампир вовсе не кровопийца. Он может душить своих жертв, может просто являться к ним после смерти, а может даже им… помогать.

— Это тебе Стив рассказал? — насмешливо поинтересовался Стю.

— А что в этом плохого? — Я почувствовала себя задетой. Можно подумать, что я не консультировалась со специалистом в этой области, а почерпнула свои сведения из желтой прессы.

— Да так, ничего. — Стю отвел глаза и сцепил свои посиневшие руки.

Я вспомнила, что свои варежки он благородно отдал мне, и почувствовала себя настоящей эгоисткой.

— Я, пожалуй, пойду, — заторопилась я, пока Стю по моей милости совсем не лишился конечностей. — Уже темнеет. А ты надень свои варежки и выпей горячего кофе.

Я собралась стянуть варежки, но Стю остановил меня, положив свою широкую ладонь на мои руки.

— Оставь их себе. Я же сказал, бабуля думает, что ее внучек трудится во льдах Антарктиды.

— Но… — пробормотала я, чувствуя, как от холодной ладони Стю даже через толстые варежки пробивается неожиданное тепло.

— И никаких «но». Может, я тебя провожу? — предложил Стю.

— Боишься, что на меня нападет вампир? — хихикнула я.

— Боюсь, что ты с ума сойдешь от страха, пока дойдешь до дома своей миссис Мобивиш.

— Я вовсе не трусиха.

— Нет, просто веришь во всякую чушь.

— И вовсе не верю.

— Лишь бы поспорить, — мягко улыбнулся Стю и слегка пожал мне руку. — Веселенькое у нас с тобой выходит Рождество.

— Да уж, — кивнула я. — А ведь завтра уже двадцать четвертое. Хотя мне-то переживать нечего: я уже не помню, когда отмечала Рождество в кругу близких людей.

— Знаешь, а я удивился, когда узнал, что ты до сих пор не замужем. Мне почему-то казалось, что ты уже годам к двадцати выскочишь за какого-нибудь крепкого парня.

— Замуж не выскакивают, а выходят, — раздраженно буркнула я. — А почему за крепкого?

— Ты ведь всегда говорила, что тебе нужна крепость, в которую можно спрятаться, а не веник, которым нужно будет махать.

— Крепость, а не бетонная стена, — уточнила я, удивившись тому, что Стю и это помнит. — Это было давно.

— Значит, теперь тебе нужен веник?

— Да никто мне не нужен, — мрачно ответила я. — Зачем очаровываться, если тебя все равно разочаруют?

— Может, тебе попробовать любить, а не очаровываться?

Глубокомысленные фразы из уст Стю, который, как мне показалось, пытался поделиться со мной своим богатым житейским опытом, изрядно начали меня раздражать.

— Ну а ты почему до сих пор не женился, Стю Паркер?

— Почему, женился, — как ни в чем не бывало заявил Стю.

Я почувствовала необъяснимую злость на то, что Стю до сих пор не удосужился сообщить мне о своем семейном положении, но он, к моему огромному облегчению, добавил:

— Точнее, почти женился. Мы были помолвлены, до свадьбы оставалось всего ничего, но моя невеста, ожидавшая, что свяжет судьбу с потенциальным нобелевским лауреатом, внезапно прозрела. И увидела, что вместо подающего надежды ученого перед ней просто увлекающийся человек, которому куда больше интересна сама наука, нежели премии, регалии и всемирная слава.

— Вот идиотка! — вырвалось у меня.

Судя по выражению лица Стю, он вовсе не разделял моего категоричного мнения.

— Почему же — идиотка? Она была неглупой, успешной и амбициозной и рядом хотела иметь такого же мужчину. Хорошо, что этого мужчину она встретила до нашей свадьбы, а не после нее.

— Поражаюсь твоему спокойствию, — нервно усмехнулась я, вспомнив все свои любовные неудачи. — Как можно простить человеку предательство?

— А меня никто не предавал, — с непоколебимой уверенностью заявил Стю. — Просто мы оказались разными людьми, и она поняла это раньше, чем я. И потом, как я должен был к этому отнестись? Задушить изменницу, а счастливого соперника заколоть кинжалом? Или всю оставшуюся жизнь изъедать себя ненавистью к предательнице? Кому от этого будет хуже? По-моему, только мне. Если постоянно об этом думать, можно с ума сойти.

— Я из тех, кто сходит, — разоткровенничалась я. — Не умею смотреть на вещи так же трезво, как ты. У меня внутри все переворачивается, когда я думаю о своем бывшем. Он закрутил с моей приятельницей, по милости которой я оказалась в Бервике, а не на Филиппинах с Майком.

— Так радуйся, — заявил Стю, и по его тону я поняла, что он вовсе не шутит и не пытается меня утешить. — Представь, каково бы тебе было, если бы ты узнала о том, что он совершенно не ценит тебя, через пару лет?

— Может, ты и прав, — в кои-то веки согласилась я со Стю. — Мы не так уж и долго были вместе. Думаю, я не любила его, скорее была увлечена. Во всяком случае, как только я приехала в Бервик, лицо Майка размазалось в памяти, как каша по тарелке. Правда, боль от того, что меня снова предали, все-таки осталась.

— Предали, предательство, — пробормотал Стю. — Если тебя постоянно предают, то, может, дело не в людях, а в тебе?

— Каждый человек сам виноват в своих несчастьях? — скептически усмехнулась я. — Поздравьте Стю Паркера: он только что открыл Америку.

— А хочешь я опишу тебе твоего Майка? — неожиданно предложил Стю.

— Ого, а ты мог бы быть любопытным объектом для «Мэджик сфер», — улыбнулась я. — Он опишет внешность человека, которого ни разу не видел. Стю Паркер — лицо нашего нового номера!

— Да я не это имел в виду, — поморщился Стю. — Я опишу психологический портрет твоего Майка. Так устроит?

— Меня — да, а вот «Мэджик сфер» — вряд ли.

— К черту «Мэджик сфер». Вот слушай. Майк наверняка уверен в себе, знает себе цену и даже ценит себя немного выше, чем следовало бы. Он красив, не слишком умен, но и не совсем глуп. Его представления о жизни довольно просты: повышение по карьерной лестнице, собственный дом, хорошая машина и красавица-жена — этого всего ему вполне достаточно, чтобы почувствовать себя счастливым. Он избалован женским вниманием, но демонстрирует это лишь тогда, когда ему это нужно для определенных целей. При недолгом знакомстве производит впечатление человека, на которого можно положиться. Женщины, как правило, чувствуют себя рядом с ним окруженными неусыпной заботой и вниманием не только с его стороны, но и со стороны окружающих. Что до внешности, — добавил Стю, чтобы окончательно сразить меня своими способностями, — то, скорее всего, он красив. А если не красив, то очень обаятелен.

— Ни добавить, ни убавить — вылитый Майк Торнтон. — Я была потрясена, до чего точно Стю описал моего недавнего возлюбленного. — А я и не знала, Стю, что ученые бывают такими хорошими психологами.

— Вообще-то я общаюсь не только с формулами, но и с людьми, — немного обиделся Стю. — И потом, в школе тебя так тянуло к популярным личностям, что я не сомневался — с возрастом вкусы не изменятся.

— Мы же не о еде говорим, — буркнула я, задетая за живое этим сеансом психоанализа от доктора Стю. — И вообще, я же не виновата, что нравлюсь таким мужчинам.

— Нет, это не они тебя выбирают, — возразил Стю, — а ты их. В этом-то вся и проблема. А почему ты это делаешь, никто, кроме тебя, не знает. Правда, Стив Скипер не совсем подходит под твой излюбленный тип… Во-первых, он довольно умен, а во-вторых, подозреваю, что машиной, домом, размеренным бытом и красавицей-женой он вряд ли удовольствуется. Здесь размах куда больше.

— Слушай ты, горе-психоаналитик! — не сдержалась я. Стю сделал большую ошибку, что приплел сюда Скипера. — Покопался бы ты лучше в своих проблемах. Может, тогда твоя невеста не сбежала от тебя перед свадьбой с другим мужчиной.

Всю дорогу от раскопок до дома миссис Мобивиш я занималась тем, что высказывала воображаемому Стю все, что я думаю по поводу его сомнительных попыток разложить по полочкам историю моих увлечений. Всю дорогу я насмешничала над Стю, издевалась над Стю и даже обзывала несчастного Стю такими словами, которых, конечно, реальному Стю от меня никогда не доведется услышать.

Он, видите ли, говорит, что думает. Он, видите ли, всегда считал, что с близким другом можно и нужно говорить обо всем. Он, видите ли, хочет мне помочь разобраться в себе и потому пытается донести до меня то, что я и так, наверное, уже знаю. То есть Стю Паркер как всегда умник, а я — воплощение невежества.

Гораздо позже, как следует поразмыслив, я конечно же остыла и мысленно попросила прощения у Стю, который никогда не давал мне повода думать, что он считает себя умнее своей наивной и не очень-то смекалистой подружки.

С одной стороны, меня не могло не восхитить то, что Стю умудряется оставаться поразительно честным, несмотря на то что знает о людях гораздо больше, чем они предполагают. С другой — меня возмущало до глубины души, что к моим несчастьям он относится как к легкому недомоганию, которое не составит труда вылечить, если взглянуть на него глазами не напуганного пациента, а опытного доктора.

И все равно этот разговор так прочно засел у меня в голове, что я еще долгое время приводила доводы против теории Стю о том, что я постоянно выбираю успешных и зачастую не очень умных красавцев.

Что касается заявления моего друга о Стиве Скипере, то, сказать по правде, где-то в глубине души я чувствовала, что Стю прав.

Стив действительно мне нравится, но я еще не до конца разобралась, человеческая ли это симпатия или за ней стоит нечто большее. Я уверена, что тоже симпатична Стиву, но опять же характер этой симпатии остается для меня загадкой. То ли этот опытный мужчина видит во мне что-то вроде своей маленькой ученицы или протеже, то ли глубокий взгляд его темных глаз, так часто скользящий по моему лицу, вызван именно мужским интересом?

Стив производит впечатление человека серьезного и надежного. Но мне не хочется новых разочарований, а потому я не буду торопиться с выводами. И не буду идеализировать человека, которого так мало знаю. С другой стороны — а это уже скорее мнение дурехи Джо — разве способен разочаровать человек, который был так добр с незнакомой девушкой, которую буквально подобрал на пороге гостиницы «Ред санрайз»?

Вернувшись в дом миссис Мобивиш, я застала ее за любопытным занятием. Она сидела за столом в компании еще одной старушки, и обе занимались тем, что перебирали разноцветные ленточки и кусочки блестящей фольги. Всего этого добра лежало на столе великое множество, а кроме того, на нем стояла коробка с толстыми свечами.

Я сразу вспомнила рассказ Стива о старой английской традиции, все еще сохранившейся в Бервике: украшать свечи перед сочельником.

Нильс, поприветствовавший меня счастливым лаем, отвлек старушек от их увлекательного занятия. Миссис Мобивиш встретила меня радостным «А вот и наша помощница!» и сразу же предложила мне поучаствовать в украшении свечей.

Хоть я и была в плохом настроении после ссоры со Стю, отказывать старушке было бы верхом неприличия, поэтому я согласилась. Второй пожилой дамой, сидевшей за столом, оказалась Агнесса Барнаби, та самая Агнесса Барнаби, которая увидела вампира возле стоянки и раззвонила об этом по всей деревне.

Агнесса Барнаби, или тетушка Агнесса — как она попросила себя называть, — произвела на меня куда меньшее впечатление, чем миссис Мобивиш. Старушка была милой, но чересчур любопытной, и в ее похвалах в мой адрес сквозило что-то неискреннее.

Я постаралась совместить полезное с полезным и, пока разрезала ленточки и вырезала звездочки из фольги, расспросила тетушку Агнессу о встрече, которая так ее потрясла.

Почему-то я не сомневалась, что рассказ будет долгим. Так и вышло, поэтому, убрав охи, вздохи, многозначительные паузы и сожаления тетушки Агнессы о том, что пришлось возвращаться в Бервик так поздно и именно той дорогой, оставляю голые факты.

Агнессе Барнаби удалось разглядеть страшное существо в профиль при свете яркой лампы — ее раскопщики водрузили на дерево, рядом с которым устроили стоянку. Лицо у существа было какого-то землистого цвета, редкие волосы торчали в разные стороны. Кожа, как показалось ей — впрочем, в этом она не была уверена, так как расстояние не позволяло разглядеть деталей, — напоминала источенный жучком пень. Зловещий монстр стоял рядом с вагончиком, где ночевали рабочие, и тянул свои руки — вот этого Агнесса уж точно никогда не забудет, — похожие на птичьи когти, к двери вагончика.

Перепуганная насмерть старушка бросилась бежать по деревне, а когда добежала до дома, потеряла сознание прямо в прихожей и не приходила в себя до самого утра. Утром она, конечно, побежала рассказывать обо всем соседям, а те кинулись к месту раскопок, где как раз и выяснили, что пропало двое рабочих.

Миссис Мобивиш заметила, что Агнесса давно хотела переехать из Бервика, но теперь окончательно укрепилась в этом решении и, хотя земля в Бервик-виллидж, как и в самом Бервике, стоит очень дешево, твердо вознамерилась, продав свой дом, переселиться в другое, менее жуткое место.

Я осторожно поинтересовалась, не могла ли Агнесса со страху принять за страшного монстра одного из рабочих, который как раз собирался уйти со стоянки, но та категорически заявила, что нервы у нее крепкие и галлюцинаций не бывает, хотя конечно же после того случая она вздрагивает от любого шороха.

Миссис Мобивиш так понравилась я в роли помощницы, что она доверила мне сделать свою собственную свечку. Я украсила свечку ленточками, которые выбрала в тон английского флага: синей, красной и тонкой полоской белой ленточки. Старушкам настолько по душе пришлась моя затея, что они в один голос заявили: моя свеча должна участвовать в общем конкурсе.

Я посмеялась над их словами, а миссис Мобивиш сказала, что завтра я обязательно должна пойти в церковь, где перед заходом солнца собираются все жители. Мысль о том, что мне придется отдать дань еще и этой традиции, пришлась мне не очень-то по душе, и я хотела было отказаться, но обе старушки посмотрели на меня весьма выразительными взглядами, в которых читалось полное неприятие отказа.

Что ж, где свечка, там и церковь. К тому же я все равно хотела поговорить с кем-то кроме миссис Мобивиш и ее подруги. Может быть, хоть кто-то из жителей Бервика и Бервик-виллидж придерживается того же мнения, что и Стю: все это полнейшая чушь, бред, вызванный суеверными страхами, переходящими из поколения в поколение?

Вместе с этой мыслью мне в голову пришла еще одна ужасная, по меркам местных жителей, идея. А что, если мне заглянуть в замок и самой спросить его обитателей, что они думают по поводу многочисленных пересудов на их счет?

Хорошенько подумав, я приняла решение повременить с воплощением в жизнь столь безрассудного плана. С одной стороны, мне хочется услышать от самого Стива, что представляют собой его приемные родственники. С другой — я не так уж уверена, что обитатели владения, наверняка отдающие себе отчет в том, как относятся к ним местные жители, пустят меня на порог своего дома. Можно, конечно, сказать, что я приезжая журналистка, но далеко не всех журналистов принимают с распростертыми объятиями, как это в буквальном смысле сделала миссис Мобивиш.

Есть еще одна причина, в которой мне стыдно признаться. Я пытаюсь показать Стю, что не особенно доверяю суеверным жителям Бервика, но все-таки внутри меня сидит что-то, что допускает мысли о правдивости хотя бы части этой истории.

Если Крейны обыкновенные люди, на которых со всех сторон сыплются страшные обвинения, то почему они до сих пор не уехали из Бервика туда, где их никто не знает и не будет обвинять? Если они продадут свое владение, пусть даже и за бесценок, и уедут из Бервика, спокойнее станет не только местным жителям, но и им самим.

Что их останавливает? Почему они прячутся за высокими каменными стенами от тех, кто их так ненавидит? Что за всем этим стоит? У меня пока нет ответа на все эти вопросы. И страх, страх вполне понятный Стиву, но которого мне никогда не объяснить Стю, мешает мне набраться смелости, чтобы задать этот вопрос тем, кто должен знать на него ответ…».

Эмми почувствовала, как мурашки — не то от страха, не то от холода — побежали по коже. Неужели сейчас она держит в руках реальную историю чьей-то жизни? Неужели это правда? И кто-то действительно видел настоящих вампиров?! И они существуют?!

Словно в ответ на вопросы Эмми, громыхнула крышка люка. Девочка едва не вскрикнула от страха. Первой мыслью Эмми, которая перепугалась не меньше Агнессы Барнаби, было вскочить и броситься к окну, из которого можно выпрыгнуть, хоть и ценой переломанных ног и рук.

— Дорогая, а где наш Бобстер?

Эмми с облегчением вздохнула и повернулась к матери.

На вампира Айрис Даглборо походила лишь бледностью лба, которого она, судя по всему, касалась обсыпанными мукой руками. Впрочем, как Эмми успела понять из дневника, лица у вампиров вовсе не были бледными как мел, а скорее напоминали по цвету карри или шафран. Поэтому даже если у Эмми все еще оставались какие-то подозрения насчет того, кто поднялся на чердак и называет ее по имени, они тотчас же улетучились.

— Бобстер со мной, — ответила Эмми, радуясь тому, что мама не умеет читать ее мысли и никогда не узнает, за кого ее приняла родная дочь. — Заснул под моей курткой.

— Ну хорошо, — кивнула Айрис. — Меня все о нем спрашивают, а я даже не знаю, где он.

— Надо же, Бобстер пользуется большой популярностью, — вяло пошутила Эмми, заподозрив, что вовсе не поиски Бобстера привели сюда ее озабоченную мать. Чтобы избежать лишних расспросов, она сунула дневник под куртку, к сопящему Бобстеру.

— Эмми, можно я немного посижу с тобой? — поинтересовалась Айрис, стряхивая муку с ярко-синего фартука, на котором радостно цвели желтые звезды подсолнухов. — Я так устала. Все-таки Рождество очень утомительный праздник.

— Конечно, — кивнула Эмми. — Хочешь, садись на стул. Мэган уже вытерла с него всю пыль своей юбкой.

— Мэган тоже заглядывала? — не без удивления покосилась на нее Айрис.

— Угу. Вначале спросила у меня про Бобстера, потом про Тайлера, — поделилась Эмми. — Вообще-то она здорово изменилась.

— Да уж, вымахала с телеграфный столб.

— Нет, я имею в виду внутренне. Представь, теперь ей нравится Тайлер.

— Да ну? — с любопытством покосилась Айрис на дочь. — И что, ты дала ей благословение?

— А я тут при чем? — вспыхнула Эмми. — Вот жуть! Вы что, сговорились? Тайлер сам по себе, а я сама по себе. Он мой друг, а не мой раб. И сам решит, с кем ему встречаться.

— По-моему, ты не в восторге от того, что Мэган им заинтересовалась, — лукаво прищурилась Айрис.

— Нейтрально, — сухо выдавила Эмми, не сразу сообразив, что только что произнесла любимое словечко Тайлера.

Тай всегда говорил «нейтрально», когда ему задавали дурацкие вопросы. Он вообще не любил дурацких вопросов, а Эмми только сейчас подумала, что чаще всего дурацкие вопросы задавала ему именно она. Но ведь не из-за дурацких же вопросов он решил, что ей не нужна его поддержка? Что ее проблемы его вдруг перестали волновать?

А если Мэган уже успела его окрутить и только поэтому приперлась на чердак в своей мини-юбке, едва прикрывающей то, чем она думает? Чтобы задним числом поставить Эмми в известность, что Тайлер теперь куда больше интересуется ею, Мэган, а не Эмми, которая так старательно читала все те здоровенные книжки, что он ей притаскивал, и избавляла свою речь от словечек типа «клево», «мутить-тусить», «зажечь» и прочих? А сколько раз она ссорилась с Ником из-за того, что его бесили ее попытки говорить на человеческом, по мнению Тайлера, языке!

— Эмми, — напомнила о себе Айрис, — а тебе правда очень нравится этот Ник?

Вот это номер — мама спрашивает ее о Нике, а она думает о Тайлере. Жуть…

— Не нравится, — мрачно сообщила Эмми. — Мы с Ником уже не… дружим.

— Да ладно тебе, — улыбнулась Айрис дочке, — можно подумать, что вы встречаетесь уже несколько месяцев, для меня тайна, покрытая мраком.

— Да какая разница, — буркнула Эмми. Было как-то чудно называть своими словами то, что в разговоре с родителями обычно скрывают. — Все равно мы уже не вместе.

— Не хочешь рассказать?

Эмми покачала головой.

— Ну ладно, захочешь — расскажешь. Но знаешь что… — начала было Айрис, но потом замолчала, раздумывая, стоит ли еще больше расстраивать дочь.

— Что?

— Только дай слово, что не обидишься.

— Да чтоб мне с места не сойти!

— Если честно, — доверительным тоном начала Айрис, — мне твой Ники всегда казался каким-то… ненастоящим.

Эмми не без удивления покосилась на мать: раньше та никогда не была с ней так откровенна, а тема об отношениях Эмми и Ника деликатно обходилась стороной.

— Он действительно красивый парень, — продолжила Айрис, — целеустремленный и даже упорный, ведь не зря же с ним так носится тренер вашей бейсбольной команды. Но складывается ощущение, что за этим внешним блеском ничего не стоит. Ники какой-то пустой. Ты понимаешь, о чем я?

Эмми кивнула. Она уже не раз слышала это от Тайлера. Но разве Тайлер мог знать Ники так хорошо, как она? Еще недавно Эмми казалось, что она знает Ники лучше, чем кто-либо другой. А сейчас на этот счет у нее уже были большие сомнения.

— Я не буду говорить о том, что он не очень-то воспитанный парень, и о том, что единственная книга, которую он прочитал, это «Гарри Поттер и философский камень».

— Уже сказала, — хмыкнула Эмми. — Ну и что с того? Может быть, Ника бесит, когда ему что-то навязывают. А когда от него отстанут, он будет читать книги и ходить по всяким выставкам.

— Ты сама-то в это веришь? — насмешливо поинтересовалась Айрис.

— Да какая теперь разница?

— Мне, наверное, не стоит говорить, что кроме Ника есть еще много хороших парней.

— Не стоит, но ты все равно сказала, — улыбнулась матери Эмми. — Мам, я не трудный подросток, я не собираюсь умирать, и мне совсем не хочется наглотаться таблеток, если ты об этом.

— Да, ты сама рассудительность, — ласково улыбнулась Айрис. — Только почему, когда ты оказывалась рядом с Ником, становилась похожей на него?

— Не знаю, — пожала плечами Эмми. — Мне казалось, что, если будет по-другому, он просто бросит меня и все.

— И это плохо скажется на твоей популярности? — без тени иронии поинтересовалась Айрис.

Впрочем, если бы она позволила себе хоть что-нибудь, что заставило бы Эмми усомниться в том, что мать относится к ее проблеме с должной серьезностью, ей вряд ли удалось бы вообще поговорить с дочерью.

Эмми какое-то время раздумывала, прежде чем ответить, а потом кивнула.

— Я не думала об этом, но, мне кажется, чувствовала что-то похожее. Мне так хотелось, чтобы все забыли ту историю с простыней, в которой я когда-то выскочила из раздевалки. И вот, когда это наконец случилось и на меня стали смотреть как на человека… А тут еще и Ники обратил на меня внимание.

— Я понимаю, о чем ты.

— Нет, я, конечно, не из-за популярности с Ники встречалась. Просто мне показалось, что многие стали уважать меня именно после того, как у нас начались отношения. Знаешь, как это приятно, когда с тобой все здороваются, спрашивают, как дела, говорят, что у тебя клевое платье… Вот с Ники это все началось, — вздохнула Эмми. — Я глупая, ма?

— Нет, ты не глупая, — покачала головой Айрис и повернула к себе погрустневшее лицо дочери. — Просто так часто бывает в жизни: общество навязывает нам свои правила, убеждает нас в том, что хорошо, а что плохо. А мы, тяготясь своим одиночеством, готовы на что угодно, лишь бы получить желанное внимание, которого нам так недостает. И ищем мы это внимание там, где на самом деле его нет.

— Ты тоже была такой? — полюбопытствовала Эмми.

— Нет, я была другой. И ты другая. Особенная, ни на кого не похожая Просто у всех людей есть кое-что общее: они боятся одиночества. И здесь нет исключений. Ты, я, твой отец, дядя Монти и даже самоуверенная Мэган — все мы боимся остаться никем не замеченными, не понятыми, не любимыми на всю свою жизнь. Просто кому-то удается справиться с этим страхом и сделать правильный выбор, а кто-то живет с ним до самого конца, цепляясь за то, что, по его мнению, даст ему желанное чувство значимости. И мне бы хотелось, — Айрис заглянула в голубые глаза дочери так, словно боялась, что она не услышит самого главного, — чтобы ты не зависела ни от чьего мнения. Чтобы к выбору тебя подталкивали не твои страхи и тревоги, а твоя душа, которая обязательно должна почувствовать другую, родственную и чуткую душу, с которой тебе будет хорошо независимо от того, популярна ты или нет.

Голубые глаза Эмми стали почти прозрачными от слез. Мама впервые была с ней так откровенна. Может быть, она просто поняла, что Эмми наконец стала взрослой?

— Да, — кивнула Эмми. — Я постараюсь, мам.

— Ты сможешь, — уверенно произнесла Айрис и уже совсем другим голосом добавила: — Пожалуй, мне пора возвращаться, пока сестра не разругалась с Монти из-за того, что он съел уже половину ее печенья. Надеюсь, мы увидим тебя до того, как сядем за стол. Сегодня хоть и не Рождество, но все-таки сочельник.

Эмми покосилась на дневник, торчавший из-под рукава куртки, и подумала, что никогда не простит себе, если уйдет, не дочитав его до конца.

— Можно, я посижу здесь еще пару часов? — умоляюще посмотрела она на мать. — Мне сейчас не хочется спускаться.

Айрис понимающе кивнула, и Эмми подумала, что рождественские чудеса уже начали происходить…

6

«Двадцать четвертое декабря, 19… год»

Даже не знаю, с чего начать. Всего один день — и столько событий. Казалось бы, небольшая деревушка, маленький городок — обычно в таких местах любая мелочь становится событием. Но Бервик выдающееся во всех отношениях место.

За всю мою жизнь со мной не происходило столь странных вещей, с какими здесь я сталкиваюсь почти на каждом шагу. И если раньше я хотя бы могла предположить, что произойдет со мной завтра, то теперь здесь, в Бервике, каждый день подбрасывает мне новые ребусы, которые я тщетно пытаюсь разгадать. С приездом в этот городок все запуталось, как клубок шерсти в когтях у игривого котенка, имя которому — случай. Или все-таки — судьба?

Эх ты, дуреха Джо… Большинство людей живут спокойной и тихой жизнью в одном и том же городе. Обзаводятся семьями, растят детей, ухаживают за садом. А когда наступает Рождество, встречают его с тихой радостью в кругу своих близких. Тебе уже двадцать шесть, а у тебя нет ни мужа, ни детей, ни собственного дома, ни любимой работы. И тебя, как лист, подхваченный ветром, носит по разным городам.

Нет, я не жалуюсь. Или все-таки жалуюсь? Так или иначе, мой дневник единственный мой собеседник, которому я могу полностью довериться. Я знаю, когда меня не станет, кто-то, быть может, прочтет одну из исписанных мною тетрадок, но тогда мне уже не будет мучительно стыдно за то, что я, дуреха Джо, так и не смогла правильно распорядиться самым ценным даром, что был мне дан, — жизнью.

Впрочем, несмотря на всю мрачность, на странность этого города и его жителей, мне посчастливилось почувствовать ту атмосферу праздника, о которой так красиво рассказывал мне Стив. Надо отдать бервикцам должное: хоть они и страдали вампирской лихорадкой, как в шутку окрестил происходящее в Бервике Стю, им тем не менее удалось соблюсти все рождественские традиции, которых век от века придерживались их предки.

Как я и думала, миссис Мобивиш не забыла о моем обещании пойти с ней в церковь, где каждый год в одно и то же время местный пастор читал проповедь, посвященную Рождеству. Надо сказать, этот пастор, Донован Перквилл, заслуживает отдельного упоминания, но об этом чуть позже.

Сумерки в зимнем Бервике — красивое и одновременно жутковатое зрелище.

Бледно-розовое солнце озаряет закатными лучами крыши невысоких домов. Старенькая церковь, из-за которой видна гостиница, где мне так и не довелось побывать, похожа в этих лучах на столп света, вырвавшийся из хлопковых облаков, белых и кучных, как стадо овец.

А на противоположном холме, за сугробистой коренастой деревней — будто бы другой мир, зловещий и суровый, живущий по своим законам. Мрачноватое владение, окруженное высокой стеной, кажется некрополем, где спят те мертвые, кому не суждено обрести вечный покой. Рваные облака караулят владение, будто свирепые химеры, и даже лучик света не проникает в эту страшную обитель мертвых.

Возможно, кто-то увидел бы эту картину совершенно в другом свете, но я, уже испорченная слухами и толками, сквозящими в щели каждого бервикского домишки, не могу отделаться от восприятия Бервика, навязанного мне местными жителями.

И все же, стоя на пороге церкви, я испытывала какой-то подъем, словно что-то светлое придало мне сил для борьбы со всеми моими бедами и невзгодами.

Народу в церковь пришло так много, что я едва успевала внимать шепоту миссис Мобивиш, которая пыталась назвать мне имя каждого, с кем здоровалась, да еще и добавить что-нибудь о характере этого человека. Естественно, в голове у меня образовалась полная каша из Диков, которые отличаются редкостной скупостью, Мэри Джейн, которая в прошлом году выскочила замуж за какого-то прощелыгу, Диан, которым не мешало бы укоротить остренький язычок, Питеров, у которых в доме верховодит жена, и других, не менее уважаемых людей.

В церкви я не без удивления увидела свою свечу, красовавшуюся на самом видном месте. Заметив, что я оторопела, миссис Мобивиш шепнула:

— Представьте себе, деточка, ее посчитали самой лучшей. Это, кстати, считается большой честью, так что я обязательно покажу тебя отцу Доновану.

Не скажу, что эта перспектива меня очень обрадовала, но конечно же узнать, что моя работа получила такое признание, было безумно приятно. Если бы это смог оценить Стю, я бы обязательно ему похвалилась, но Стю, разумеется, в церковь не пошел и наверняка корпел сейчас над анализами, совершенно позабыв и о сочельнике, и обо мне.

Зато я увидела Стива. Наши взгляды встретились, и он улыбнулся мне в знак приветствия. Миссис Мобивиш выразительным — с чего бы это? — шепотом сообщила, что позвала на ужин его, Агнессу Барнаби и еще кого-то из Питеров и Мэри Джейн, о которых говорила мне у входа в церковь, Донован Перквилл — статный пятидесятилетний мужчина с орлиным профилем и взглядом инквизитора — начал проповедь, как говорится, за здравие, а закончил — за упокой. Вначале он говорил о прекрасном празднике, который приходит в каждый дом, наполняя его светом, приносит нам радость и заставляет вспомнить о том, кому мы обязаны этим домом, теплом, светом и хлебом насущным. Затем он плавно подошел к тому, что и в этот светлый праздник сатана не спит и караулит наши души, чтобы завлечь их в свои сети. Добропорядочные жители Бервика оказались трудной добычей для сатаны и искушению не поддались. Поэтому враг рода человеческого придумал другой способ заполучить души жителей доброго и богопослушного городка: наслал проклятие на род, которому уготовано было изничтожить жителей Бервика.

Вторая часть проповеди вызвала у меня даже не недоумение, а скорее возмущение. Вместо того чтобы подавить панику, которая царит в Бервике, Донован Перквилл, чье влияние на души, казалось бы, должно быть использовано именно в этих целях, пробуждал в людях еще больший страх и ненависть к тем, кто, по их мнению, мешает городу зажить спокойной и счастливой жизнью.

Кроме того, я всегда считала, что суеверия и сан священника несовместимы. Ведь суеверия — наследие язычества, которое, как бы его ни пыталась истребить церковь, навсегда осело в человеческом сознании в виде поверий и примет.

Поэтому, когда миссис Мобивиш подвела меня к суровому Доновану Перквиллу, я совершенно не знала, как себя вести. С одной стороны, мне хотелось задать пастору несколько щекотливых вопросов, с другой — меня смущало присутствие моей доброй хозяйки, которая надеялась, что я произведу на Перквилла самое приятное впечатление.

Но Донован Перквилл, надо отдать ему должное, сразу почувствовал, что со мной ему лучше побеседовать лично, а потому очень скоро благословил миссис Мобивиш и мягко, но решительно попросил ее оставить нас наедине.

От него не укрылось, что дух мой одолевают сомнения, а от меня — что он напуган куда меньше, чем все остальные жители Бервика. Возможно, его вера дает ему это бесстрашие, а может, он знает что-то, что пока еще неведомо мне. В любом случае Донован Перквилл показался мне человеком искренним, но слишком уж фанатично преданным своей вере, и я поняла, почему сразу сравнила его взгляд со взглядом инквизитора.

Он спросил, какое впечатление сложилось у меня о городе, и я честно ответила, что пока не могу с ним определиться. Он поинтересовался, почему я до сих пор не побывала в церкви, и на это я с той же честностью ответила, что никогда не чувствовала в посещении церкви острой необходимости.

Тогда он спросил меня, верю ли я, и я поняла, что если сейчас не отвечу на этот вопрос внятно и четко, Перквилл всенепременно захочет рассказать мне о том, как отрадно и хорошо тем, кто чувствует себя частицей Бога.

Поэтому я, хоть и покривив душой в стенах церкви, ответила, что верю только в себя и не чувствую надобности в высшей защите. Мои слова прозвучали несколько категорично, зато после них пастор оставил потуги помочь моей заблудшей душе и ответил наконец на мои вопросы.

Оказалось, что он безусловно уверен в том, что над Бервиком висит проклятие за грехи тех, кто когда-то жил во владении Крейнов, и не сомневается, что искупить эти грехи и тем самым снять проклятие могут только Крейны своими праведными делами, но они не торопятся становиться на путь истинный. Пастор даже пытался достучаться до Крейнов в прямом и переносном смысле этого слова. Он приходил в их владение, но никто не удосужился даже открыть ему ворота.

— Они спрятались за своими стенами и думают, что они уберегут их от Суда Божьего, — хмуро пробормотал Донован Перквилл, глядя не на меня, а куда-то в пустоту. — Если бы им нечего было скрывать, они бы впустили меня и поговорили со мной, как подобает всем добрым христианам.

— Но почему вы не попросите помощи у городских властей? В конце концов, это они должны заниматься делами о подозрительных исчезновениях.

В который уже раз я задавала один и тот же вопрос, но не получала на него внятного ответа. Похоже, вера в человеческую справедливость в этом месте куда менее сильна, чем вера в высшие силы. Иначе как объяснить то, что этот город уже не первый век живет страхами, с которыми ни к кому не может обратиться?

Ответ Донована Перквилла мало чем отличался от всех остальных ответов. Точнее, отличалась только форма, а содержание было очень схоже с тем, что я не раз уже слышала.

— Что могут власти? — воззрился на меня пастор так, словно я сморозила несусветную глупость. — Власть всего лишь орудие слепого человека. Но есть иная власть, власть Господа нашего, который убережет нас от врагов и даст нам надежду на будущее. А если этого не случится, значит, мы чем-то прогневили Всевышнего и все, что нам остается, это молитвы и смирение.

По-своему, наверное, он прав — не берусь судить о том, о чем я не имею представления, и все же ни его проповедь, ни его смирение, от которого в этих обстоятельствах будет мало проку, не вызвали согласного отклика в моей душе.

Кроме того, не похоже было, что бервикцы вышли после проповеди Донована Перквилла кроткими и смиренными людьми. Напротив, на их лицах кроме страха теперь читалось возмущение: доколе эти злонравные Крейны будут портить жизнь богопослушным жителям Бервика?!

Из церкви я вышла со странным осадком на душе — меня терзали мрачные предчувствия. Донован Перквилл, искренне обеспокоенный моей заблудшей душой, советовал мне беречь себя и хотя бы изредка в мыслях обращаться к Богу. Не знаю, прочитал ли он в моих глазах тревогу или дал отеческий совет, но он советовал мне уехать из города, во всяком случае пока в Бервике снова не настанет относительное спокойствие.

…Конечно, я не собираюсь следовать его совету. Во-первых, мистера Стемплтона вряд ли убедят слова пастора, когда он узнает, что я не собрала должного количества материалов для статьи, а во-вторых, меня бесит сама мысль о том, что я сбегу из города, как крыса с тонущего корабля, оставив здесь Стю, чья судьба мне далеко не безразлична. Ну и в-третьих, я очень хочу знать, что все-таки на самом деле происходит в этом городе, и понять, где вымысел, а где правда.

Мне вспомнилось, как однажды после очередной моей удачной статьи мистер Стемплтон вызвал меня к себе в кабинет и сказал:

— Вы знаете, что пишете паршиво, мисс Уаскотт?

Я кивнула, потому что и впрямь никогда не считала, что пишу хорошо.

— И все же после каждой вашей статьи в редакцию приходит куча восторженных писем. Вы пишете паршиво, мисс Уаскотт, — повторил мистер Стемплтон и улыбнулся, — но чертовски искренне.

Не знаю почему, но эти слова врезались мне в память. Может, в них скрыта одна из тех причин, по которым я не хочу покидать город. Если я сбегу, то ни за что не смогу написать правдиво и честно о том, что действительно здесь происходит. Мысль о бегстве будет постоянно преследовать меня и лишит все мои последующие статьи той атмосферы, которую я всегда старалась в них создать. И, кажется, это мне до сих пор удавалось…

Но я отвлеклась. Возле церкви меня встретил Стив. Миссис Мобивиш ушла домой, чтобы подготовить стол к сочельнику. Стив на этот раз был без машины, поэтому ничто не мешало нам прогуляться и поболтать. Я, теплолюбивое создание, уже привыкла к местным холодам, поэтому даже обрадовалась возможности пройтись со Стивом по Бервику, где этим вечером было светло как никогда. А все из-за свечей, которые местные жители расставляли даже на подоконниках, и электрических гирлянд, которыми наконец-то украсили дома к Рождеству.

Мне не терпелось услышать от самого Стива, как прошло его детство в Бервике, но, поскольку за это время мы с ним очень сблизились, задать этот вопрос на правах журналистки с моей стороны было бы бестактно. Я долго колебалась, прежде чем перейти к этой щекотливой теме, но Стив, к счастью, сам дал мне кончик путеводной ниточки, заговорив о миссис Мобивиш, у которой, как выяснилось, он планировал остановиться, пока не увидел около гостиницы продрогшую девушку с лохматым псом. Я принялась извиняться за доставленные неудобства, но Стив сказал, что ему не составило труда найти жилье в Бервике.

— Даже спустя столько лет меня узнают здесь в лицо, — улыбнулся он, и я заметила в его лице ту самую боль, которая неизбывно проступала даже сквозь улыбку всякий раз, когда мы заговаривали о его прошлом или о Крейнах.

Естественно, я не могла не уцепиться за эту нить.

— Стив, ты не обидишься на меня, если я кое о чем тебя спрошу?

— На тебя? — Стив посмотрел на меня с такой трогательной нежностью, что у меня защемило сердце — ведь та, кому он доверяет, собирается разбередить его старую рану. — Тебе надо очень постараться, чтобы обидеть старика, Джо. А я уже неплохо тебя изучил и знаю, что стараться ты не будешь.

Ну разумеется, я возразила: Стив далеко не старик и я не считаю, что молодость заканчивается, когда тебе перевалило за тридцать, и наконец-то решилась задать мучивший меня вопрос.

Нельзя сказать, чтобы Стив очень уж помрачнел, услышав о том, что я узнала от Стю, скорее на его лице появилось разочарование.

— Я и сам хотел тебе рассказать, — признался он. — Конечно, мне неприятно, что ты узнаешь об этом через третьи руки. Я никак не мог найти подходящего случая, да и мне трудно говорить об этом.

— Если ты ничего не расскажешь, я пойму, — вырвалось у меня. — Рядом с тобой не журналистка из «Мэджик сфер», а просто Джо Уаскотт, твоя знакомая.

— Больше чем знакомая, — произнес Стив, но, поймав мой удивленный взгляд, поспешил продолжить: — Нет, я расскажу. Все равно ведь собирался. И потом, ты, наверное, единственный человек, с которым я готов без сомнений разделить свое прошлое.

И снова эти полунамеки. Я не раз слышала их от Стива, но в них не было ничего конкретного. Но я спросила его вовсе не о том, как он относится ко мне, а потому не стала уточнять, что он имеет в виду.

Стив начал свой рассказ, который оказался едва ли не более жутким, чем сама легенда о Крейнах, которую я слышала из уст миссис Мобивиш.

Сэмюел и Ванесса Крейн усыновили маленького Стива, когда тому не исполнилось еще и года. Ванесса Крейн — единственный человек в этой семье, относившийся к Стиву с теплом и нежностью, — говорила ему, что он родился в Уэльсе, что его настоящая мать умерла, а отец ничего не знает о его существовании.

Пока Стив был младенцем, Сэмюел, приемный отец, не обращал на него внимания, и лишь когда сын повзрослел, вдруг заметил, что в его доме, оказывается, живет ребенок, и, по словам самого Стива, равнодушное отношение оказалось в этом случае куда лучше такого внимания.

Мне было непонятно, для чего Крейны вообще взяли чужого ребенка. Стив мог объяснить это лишь со слов матери: врачи сообщили Ванессе Крейн, что она никогда не сможет иметь детей (если вспомнить историю рода Крейнов, то для нее это скорее было благом, нежели несчастьем), а ей, несмотря ни на что, очень хотелось иметь ребенка. Много позже Ванессе удалось забеременеть, но несчастная женщина умерла при родах. Именно это событие окончательно утвердило Стива в решении оставить страшный дом.

Атмосфера, царившая во владении Крейнов, была жуткой и тревожной. По темным лестницам — плотные шторы в доме всегда держали закрытыми — бродила полоумная прабабка, которая не понимала, в каком времени она живет. Прабабка много говорила, и от ее болтовни, от ее страшных воспоминаний у Стива волосы на голове вставали дыбом. Своего мужа она считала настоящим вампиром. По ее словам, этот страшный человек пытался искусать даже собственную жену. Она твердила, что мертвый прадед никогда больше не вернется домой и не будет пить кровь родных, потому что ей удалось об этом позаботиться. О своем сыне, Генрихе Крейне, прабабка говорила, что пожар, случившийся во владении, изуродовал его тело и поэтому ему теперь тоже приходится носить страшный вампирский плащ, в котором его и похоронят.

Ванесса редко выпускала приемного сына из детской, объясняя это тем, что отец, Сэмюел, не любит, когда кто-то слоняется по дому и мешает ему работать. Судя по всему, это объяснение было единственной разумной отговоркой, которую Ванесса смогла придумать, чтобы не напугать ребенка.

Как-то раз маленький Стив — кажется, ему было около десяти — заглянул в комнату к Генриху Крейну, деду, куда категорически воспрещалось заходить всем обитателям дома, кроме главы семьи. «Дедушка серьезно болен, к нему нельзя», — только и слышал мальчик от своей приемной матери. Генрих Крейн к тому времени уже был прикован к постели и никогда не выходил из своей комнаты. Для него привозили специально обученных сиделок, но они не задерживались в доме надолго. Сбегали они или увольнялись, Стив не знал, но три сиделки, уже немолодые женщины, покинули дом каким-то удивительно быстрым и таинственным образом.

Когда наняли четвертую, Стив удивился тому, как она молода и хороша собой, но с ее появлением и без того частые ссоры между приемными матерью и отцом участились. Стив никогда не был свидетелем этих ссор, но часто замечал, что Ванесса возвращалась после них бледной и постаревшей на несколько лет, словно кто-то выпивал из нее силы и жизнь. Через какое-то время красивая сиделка исчезла. Стив решился спросить у Ванессы, куда же она подевалась, но та, еще больше побледнев, приложила палец к губам и попросила Стива никогда и никого больше об этом не спрашивать.

В комнате деда он оказался именно после этого странного происшествия. Дверь в комнату в кои-то веки оказалась приоткрытой, и мальчишка не устоял перед любопытством в ней побывать. То, что предстало перед глазами Стива, превзошло даже самые смелые его ожидания: дед, которого мальчик уже не помнил, лежал в кровати, как в гробу. Выражение его изжелта-серого лица было до того зловещим, что Стив еще долго видел его во сне.

Когда Генрих Крейн почувствовал, что кто-то находится в комнате, он повернулся к мальчику. И тут Стив увидел окровавленные губы и страшный оскал клыков, которые едва ли можно было назвать зубами. Но, кроме этого, мальчик заметил, что рядом с кроватью деда стоит дорожная сумка, с которой приехала во владение молодая сиделка.

Когда Сэмюел Крейн зашел в комнату, он был вне себя от ярости, увидев, что его приемный сын нарушил запрет. Вытащив мальчика в коридор, он жестоко избил его. На крик прибежала Ванесса, и только ей удалось успокоить разъяренного Сэмюела, правда не без вреда для себя: в порыве гнева он больно ударил Ванессу по лицу.

После рождения законного наследника Крейнов и смерти Ванессы Стив начал готовиться к побегу. Это оказалось нетрудно: занятый поиском нянек и кормилиц, приемный отец снова перестал замечать Стива. Самая большая сложность заключалась даже не в том, чтобы сбежать, а в том, чтобы не быть возвращенным назад, в страшный дом.

Единственным человеком, к которому Стив мог обратиться, была Гертруда Мобивиш. Из всех жителей Бервика только ей разрешалось ступать на порог дома Крейнов, да и то лишь тогда, когда ее приглашал Сэмюел Крейн. Стив хорошо запомнил эту добрую женщину: она приходила в дом, пока ему не исполнилось десять, и сидела с ним, не выходя из детской.

Выбравшись из дома Крейнов, Стив первым делом бросился расспрашивать деревенских о том, где живет Гертруда Мобивиш. Ошеломленные его неожиданным появлением, местные жители немедленно проводили его в дом Гертруды. Стив с порога заявил, что не может больше оставаться у Крейнов, и попросил ее приютить его хотя бы на недолгое время. Сердобольная женщина, после смерти мужа оставшаяся в одиночестве, не отказала ему, но Стив не сомневался, что приемный отец явится за ним, о чем честно ей сказал.

Подозрения Стива очень скоро оправдались. Сэмюел Крейн, обнаружив его отсутствие, явился в деревню и потребовал, чтобы миссис Мобивиш немедленно вернула сына. Но на защиту подростка встали жители всей деревни.

Тогда Сэмюел Крейн пригрозил, что вызовет полицию.

Стив, ободренный поддержкой бервикцев, набрался смелости и заявил отцу, что если тот осмелится позвать полицейских, то всем в Бервике станет известно о том, что происходит в доме Крейнов и как сам Сэмюел Крейн обращался со своей женой и приемным сыном.

Крейн процедил сквозь зубы что-то вроде «ну и черт с тобой, щенок», после чего навсегда оставил мальчика в покое.

Через некоторое время миссис Мобивиш помогла Стиву дать объявление в уэльской газете — мальчик был намерен во что бы то ни стало разыскать своего отца, хотя не знал о нем ровным счетом ничего. В объявлении он подробно описал историю своего усыновления, указал больницу, откуда забрала его Ванесса Крейн, и попросил любого, кто имеет хотя бы смутное представление о том, кто его отец, телеграфировать Гертруде Мобивиш из Бервик-виллидж.

Прошло полгода, но на объявление так никто и не откликнулся. Но Стив не терял надежды, и они вместе с Гертрудой дали еще одно объявление, только теперь Гертруда почему-то решила указать в нем имена приемных родителей Стива. Через несколько месяцев за мальчиком приехал его настоящий отец, Фредерик Скипер.

Бедняга едва не расплакался, узнав, как жил его сын все эти годы. Фредерик попытался отблагодарить миссис Мобивиш за то, что она сделала для мальчика, но Гертруда сказала, что примет лишь одну благодарность: пусть Стив хотя бы изредка пишет ей о своей новой жизни. Надо сказать, Стив и ныне покойный Фредерик не только сдержали свое обещание, но и пригласили миссис Мобивиш в Уэльс. Гертруда приезжала к ним по праздникам, но насовсем переехать в Уэльс отказалась, потому что, каким бы ни был Бервик, она считает его своей родиной.

Трудно выразить чувства, которые я испытала, услышав эту страшную и горькую повесть человеческих страданий. И, хотя жизнь Стива в корне переменилась после того, как он бежал от Крейнов, я не сомневалась: он до сих пор несет на своих плечах непомерный груз своего ужасного детства. Стив подтвердил мои подозрения, закончив рассказ:

— Теперь, наверное, понятно, почему я выбрал для своих исследований такую странную тему. После того как я рассказал отцу обо всем, что увидел и услышал в доме своих приемных родителей, он нанял для меня психоаналитика. Доктор говорил, что в моей голове из-за перенесенных стрессов реальность путается со страшными фантазиями, поэтому отец посоветовал никому и никогда не рассказывать о том, что со мной происходило, из страха, что меня примут за сумасшедшего. Я действительно молчал много лет. Но теперь настал момент, когда я не могу молчать и бездействовать. Жаль только, что и сделать я ничего не могу. Мне остается только следить за тем, что происходит в Бервике. Я еще более жалок и бессилен, чем тогда, когда был ребенком. В те времена мое бессилие по крайней мере можно было объяснить возрастом.

— Стив, но ведь ты вернулся сюда, в свое прошлое, которого так боялся, а это уже проявление огромной силы духа, — горячо возразила я. — Хотя, если честно, мне по-прежнему не верится, что Крейны…

— Ш-ш-ш… — Стив неожиданно застыл, приложив палец к губам, и посмотрел на меня с какой-то особенной, тихой и грустной улыбкой.

Мы уже подошли к дому миссис Мобивиш, и Стив тихонько приоткрыл передо мной калитку. Я вошла и направилась к крыльцу, все еще не понимая, почему он попросил меня замолчать. А когда я поднялась по ступенькам, Стив взял меня за руку и показал на веточку омелы, которую миссис Мобивиш повесила над дверным проемом.

— Что? — тихо спросила я, удивленная поведением своего спутника.

— Как ты думаешь, Джо, — мягким шепотом обратился ко мне Стив, — мы с тобой оказались тут случайно?

— Мне трудно ответить, — повела я озябшими плечами. — Честно говоря, я уже не знаю, что есть случай, а что судьба. Раньше я свято верила в случайности, а теперь… Честное слово, Стив, не знаю. А почему ты спрашиваешь меня об этом именно сейчас?

— Потому что… — Стив отпустил мою руку, которой, между прочим, было очень тепло и уютно в его руке, и коснулся пальцами веточек омелы. — Ты не знаешь об этом поверье?

— Нет, — улыбнулась я.

— Когда двое молодых людей противоположного пола случайно встречаются под веточкой омелы… — с лукавой улыбкой начал Стив и многозначительно замолчал.

Мне очень хотелось услышать продолжение, хотя я и подозревала, что, по мнению Стива, сама должна была догадаться, что должны сделать молодые люди, которых занесло под веточку омелы, перевязанную яркой ленточкой.

— Так вот, они должны поцеловаться.

— Это намек? — спросила я и почувствовала, что не уверена, действительно ли хочу получить ответ на свой вопрос.

Стив снова взял мои руки в свои, но на этот раз я не почувствовала тепла. Меня сковал какой-то внутренний холод, от которого мне не удавалось освободиться. Пытаясь понять, чего все-таки хочет моя сумасшедшая душа, я заглянула в темные глаза Стива. Они были полны тепла, но в этом тепле я могла греться лишь тогда, когда будет угодно их владельцу. Во всяком случае, в то мгновение я почувствовала себя кем-то вроде маленького пушистого зверька, вызывавшего у Стива Скипера умиление и нежность. Но не более того.

— Нет, это предложение, — шепнул Стив, и его шепот будто околдовал меня, окутал со всех сторон теплой шалью.

Трезвый голос рассудка, встрепенувшийся было в моей голове, мгновенно затих, и я полностью отдалась во власть дурехи Джо, мгновенно принявшей инициативу. О, эта легкомысленная и влюбчивая особа никогда не сомневалась в том, что делает. Именно она позволила Стиву коснуться руками моего лица, провести пальцами по коже, пробраться под шарф, змеей обвившийся вокруг моей шеи, и нежно притянуть меня к себе.

Я бы сопротивлялась, но дуреха Джо… Она как будто растаяла от ласковых прикосновений Стива, от его горячего дыхания, которое уже согревало мое лицо. Джо наслаждалась этим моментом, который казался ей волшебным и необычайно романтичным: веточка омелы, висевшая над двумя влюбленными, ясные звезды, горящие в бархатной синеве неба, и обжигающе страстное дыхание мужчины — сильного, значительного, надежного и желанного…

Стив почти поцеловал меня. Как странно говорить «почти» о поцелуе. Он уже прижал меня к себе, и его лицо было так близко к моему, что даже если бы я опомнилась и прекратила безумства дурехи Джо, было бы уже поздно его останавливать.

И все-таки ему пришлось остановиться, пусть и без моего участия. Послышался скрип калитки, затем хрустящие шаги, и мы отпрянули друг от друга. Впрочем, «отпрянули» слишком сильно сказано, потому что Стив не убрал своей руки и продолжал держать ее под моим шарфом.

Естественно это не ускользнуло от внимания нежданного гостя, которым, к моему великому огорчению, оказался Стю. Увидев нас со Стивом, застывших в нелепой позе, Стюарт смутился, если не сказать больше. Приветливая улыбка сползла с его лица, уголки губ опустились, а сами губы, утратив мягкость линий, сжались, выставив острые уголки.

Стю напомнил мне ежика. Довольно взрослого, очень милого и очень огорченного ежика, над которым в другой ситуации я бы обязательно посмеялась. Но в тот миг мне было не до смеха. Не знаю почему, но я почувствовала себя так, словно он уличил меня в чем-то непристойном и теперь моя репутация в его глазах запятнана навеки.

Мне захотелось снять со своей шеи руку Стива, но тот, слава богу, убрал ее по собственной инициативе. Вряд ли это помогло исправить положение, но я по крайней мере почувствовала себя немного спокойнее, если так, конечно, можно сказать о человеке, чье сердце мечется, словно бабочка, укрытая в ладонях.

Наше молчаливое трио рассматривало друг друга, и ни у кого не хватало смелости заговорить первым. Молчание, застывшее в морозном воздухе, нарушил Стю.

— Простите, я, кажется, не вовремя, — пробормотал он. — Я пришел по делу, узнал кое-что новое, но, думаю, это подождет. Еще раз извините, что заявился без приглашения.

Стю, судя по всему, собирался убраться восвояси, предоставив нам со Стивом возможность продолжать заниматься друг другом. Стю осуждал меня, Стю был недоволен моим поведением, Стю уже давно предполагал, что этим все закончится.

Его демонстративные извинения меня порядком разозлили, но я не успела ответить своему другу, потому что на крыльцо вышла миссис Мобивиш, потребовавшая, чтобы мы наконец-то зашли в дом и сели за стол, чтобы по-людски отпраздновать сочельник.

Стю, которому понадобилось отдельное приглашение, пробубнил, что у него полно дел и он заглянул всего на минуту. Миссис Мобивиш не собиралась его уговаривать, зато моему псу Нильсу, который всячески пытался загладить свою вину за съеденный сандвич, постоянно подлизываясь к Стю, очень хотелось, чтобы тот остался. Нильс выскочил из дома, с радостным лаем накинулся на Стю и принялся его облизывать. Надо сказать, Стю не очень-то сопротивлялся, а вот меня не на шутку разозлил лохматый предатель.

— Нильс, фу! — закричала я ему. — Марш домой! Конечно же шерстяной подлиза и не думал меня слушать. Его не очень-то интересовало мнение хозяйки, которая не позволяет стащить сандвич у себя из-под носа.

— Нильс! — крикнула я, но тот продолжал радостно поскуливать и крутиться под ногами у Стю, делая вид, что не слышит меня.

Стю не собирался урезонивать пса. Он присел на корточки и начал гладить крутящегося волчком Нильса. Еще бы, пес-то обрадовался ему в отличие от одной легкомысленной особы, которая, вместо того чтобы ждать появления его величества Ученого, обнималась со Стивом Скипером под веточкой омелы.

Обозлившись на Нильса, на Стю и, наконец, на саму себя, я подбежала к нему и резко дернула его за недавно купленный ошейник. Нильс перестал крутиться, замер и посмотрел на меня взглядом, в котором я прочитала недоумение, смешанное со страхом.

Мне тут же стало совестно за свою злость, которой не было никакого оправдания, но было поздно. Нильс, испугавшись наказания за свои невинные игры, выскочил из калитки и побежал по деревне.

— Нильс, вернись! — завопила я и бросилась за ним.

— Деточка, куда же вы?! — испуганно крикнула мне вдогонку миссис Мобивиш, но меня, как и Нильса, невозможно было остановить.

Догнать моего лохматого невинно пострадавшего друга оказалось не так-то просто. Очень скоро он пропал из виду, скрывшись за поворотом. На той улице, куда побежал мой ненаглядный питомец, деревенская дорога раздваивалась как змеиный язык: одно ответвление вело к стоянке археологов, печально известному замку Крейнов и лесу, а другое — уходило к холму, на котором стояла гостиница, церковь и, собственно, располагался сам Бервик.

Я не разглядела, куда повернул мой беглец, но не раздумывая побежала в сторону стоянки, поскольку это место особенно нравилось моему лохматому другу. Конечно, можно было бы вернуться в теплый дом миссис Мобивиш и дождаться, когда Нильс подожмет свой замерзший хвост и прибежит к хозяйке, смекнув, что лучше уж сделать вид, что осознал вину, чем спать на холодной улице. Но, честно говоря, я была далеко не уверена, что напуганный Нильс вернется: судя по всему, его уличная жизнь научила его не доверять агрессивным людям. А я, увы, выглядела, да и была в тот миг именно такой.

На вымершей стоянке — по всей видимости, раскопщики уже улеглись спать — Нильса не оказалось. Я подняла голову и посмотрела на холм: под высокой стеной, окружавшей замок, мелькнула тень моего четвероногого друга.

— Нильс! Нильс! — закричала я. — Нильс, ко мне!

Но Нильс будто меня не слышал. Я чуть не расплакалась от огорчения. Да, я знаю, что собаки очень привязчивые существа и редко по доброй воле сбегают от хозяев. Но в тот момент я по-настоящему испугалась, что Нильс уйдет и больше никогда не вернется. Он ведь уже привык бродяжничать — может быть, житье со мной ему просто надоело.

— Нильс! — сквозь слезы крикнула я, но пес и не думал спускаться с холма.

Сказать по правде, я порядочно трусила. Подняться на холм к зловещему владению, особенно после того, что мне рассказал о нем Стив, было для моих нервов слишком большим испытанием. Но страх потерять Нильса, к которому я привязалась, подобно старой деве к своей кошке, оказался сильнее страха перед неизвестностью.

Вблизи высокие стены произвели на меня еще более гнетущее впечатление, чем издалека. На их фоне я выглядела такой маленькой и жалкой, что съежилась от этого ощущения еще больше, чем от холода. Нильса нигде не было видно, и я уже не была уверена, что тень, которую я заметила, принадлежала именно ему.

От этой мысли у меня перехватило дыхание. Я хотела позвать собаку еще раз, но почувствовала, как ледяные лапы страха обняли меня так крепко, как не обнимал ни один мой мужчина. И когда среди звенящей тишины раздался скрип снега под чьей-то поступью, я почувствовала невероятно сильное желание стать настолько маленькой и незаметной, чтобы меня невозможно было разглядеть даже под микроскопом.

Шаги замерли. В том, что они не принадлежали Нильсу, я даже не сомневалась. Позади меня стоял какой-то человек, и я готова была отдать все что угодно за то, чтобы этот человек оказался действительно человеком, а не тем, кого я так боялась.

Увы, ответом на мои вопросы и предположения была лишь напряженная тишина, застывшая за моей спиной. Мне показалось, что я услышала чье-то дыхание, и только это заставило меня обернуться.

Известное выражение «кровь застыла в жилах» только тогда открылось мне во всей своей полноте. Мое тело превратилось в ледяную скульптуру, застывшую не от холода, а от ужаса.

Передо мной — теперь уже передо мной — стоял не человек. Это было какое-то чудище с безобразным желтым лицом, окровавленными полуоткрытыми губами, из-под которых торчали клыки, по цвету напоминавшие запекшуюся кровь. Его пальцы — никогда в жизни я не видела таких рук — были тощими и скрюченными, словно сведенными судорогой. Он — или оно — протянул ко мне свою правую руку, и его страшные губы скривились в подобии улыбки.

— Не бойся, — прошептало существо и сделало шаг мне навстречу.

Не помню, о чем я думала в тот момент. Мне кажется, я приготовилась к страшной смерти. Мне хотелось кричать, но крик застрял в горле, мне хотелось бежать, но тело не слушалось меня, я не могла шевельнуть даже мизинцем.

— Джо! — донесся до меня крик — я различила голос Стю.

Его голос, надежда на то, что меня спасут, придали мне сил. Стараясь не глядеть в оскалившуюся морду, я набрала полные легкие воздуха и завопила:

— Стю! Помоги!

— Джо! — снова выкрикнул Стю.

— Джо… — как эхо повторило за ним страшное существо. — Джо…

К своему огромному удивлению, в его голосе я не услышала угрозы. Он повторял мое имя как будто даже с удовольствием. Словно мы только что познакомились с ним и он посчитал это знакомство приятным.

Не знаю, чем закончилось бы это страшное «знакомство», но до меня донеслись не только крики Стю, но и собачий лай. Прямо на чудище, которое только что назвало меня по имени, несся мой лохматый спаситель. Он вцепился зубами в подол темной накидки, наброшенной на плечи жуткого существа, и принялся трепать ее зубами.

Я испугалась, что чудовище может причинить собаке вред, но страшный незнакомец всего лишь рванул на себя плащ и пристально посмотрел на Нильса.

— Я не хотел ее обидеть, — вполне членораздельно произнесло существо. — Джо… — повторил он и, одарив меня напоследок каким-то странным взглядом, побежал в сторону той стены, что граничила с лесом.

Когда Стю поднялся на холм, жуткое существо успело раствориться во мгле. Я стояла ошарашенная и потрясенная увиденным. Стю подбежал ко мне и крепко обнял: по всему было видно, что он очень испугался за меня. Нильс, как завороженный, смотрел в ту сторону, где скрылся демон в темном плаще.

— Ну как ты, Джо? — спросил Стю, выпустив меня из объятий. — Кого ты испугалась?

— Ты точно мне не поверишь, Стю.

Стараясь, насколько это было возможно, воздерживаться от проявления эмоций, которые уж точно заставили бы Стю сомневаться в правдивости моей истории, я рассказала о том, что видела своими глазами и слышала своими ушами. Стю не перебивая выслушал меня, но, по всей видимости, он склонен был еще сомневаться.

— Джо, а ты точно видела, что у него были окровавленные клыки?

Я кивнула. Кто бы сомневался в том, что меня подвергнут основательному допросу.

— Я видела его так же хорошо, как тебя сейчас. Он стоял совсем близко ко мне. На губах у него была кровь, на клыках — именно клыках, а не зубах — тоже. Пальцы у него были скрюченные, а кожа — как старая тряпка, изъеденная молью. Все в точности совпадает с тем описанием, которое давали те, кто сталкивался с этим существом. — Я не рискнула назвать его вампиром, зная, какое впечатление это произвело бы на Стю.

— Ты уверена, что тебе не померещилось со страху?

О, я с самого начала предвидела этот вопрос.

— Стю, это были не галлюцинации, поверь мне.

— Я тебе верю, Джо, — не очень-то убедительно заметил Стю. — Но мне кажется, что твоя психика, возбужденная всей этой нездоровой атмосферой, царящей в Бервике…

— Взяла да и нарисовала мне страшного вампира вместо обычного человека?! — возмущенно перебила я Стю. — По-твоему, я похожа на истеричку? По-твоему, у меня галлюцинации? И, заметь, не только зрительные, но и слуховые… По-твоему, Нильс не трепал его за подол?

— Да тише ты, Джо. — Стю попытался успокоить меня, взяв за руку, но я довольно грубо оттолкнула его и скрестила обе руки на груди. — Ей-богу, как маленькая… Как будто я сказал, что ты наврала мне с три короба. Нильс, а ну-ка подойди сюда, — позвал он собаку.

— Не командуй моим псом! — раздраженно фыркнула я.

— Джо, давай обойдемся на этот раз без твоих выходок. Стив Скипер и так, похоже, до сих пор колесит по Бервик-виллидж, разыскивая тебя.

— Зачем? — поинтересовалась я.

— Мы разделились. Я пошел на стоянку, а он побежал за машиной. Обещал объехать деревню и прикатить к холму. Ну-ка, Нильс, покажи-ка нам свою пасть.

— Что ты вытворяешь с моей собакой, Стю Паркер?! — воскликнула я, глядя, как Стю лезет Нильсу в пасть.

— А вот что… — Стю поднялся и потряс перед моим носом извлеченным из песьей пасти огрызком накидки моего преследователя.

— Брр… — поморщилась я. — И часто ты проделываешь такие номера?

— Иногда приходится, — подмигнул мне Стю. — Значит, здесь был некто в плаще.

— А без этого огрызка ты бы мне не поверил? — обиженно полюбопытствовала я.

— Успокойся, Джо. Ты что-то слишком нервная в последнее время. Поцелуи Стива явно идут тебе не на пользу, — добавил он, и в этой шутке мне послышались угрюмые нотки.

— Я не целовалась со Стивом, — возразила я.

— А что же это было? Традиция сочельника?

Я подумала о том, что Стю даже не подозревает, насколько близок к правде.

— Да, он пытался меня поцеловать, — заявила я Стю. — Ну и что с того?

— Да ничего, — с деланым равнодушием пожал плечами Стю и, вытащив из кармана носовой платок, засунул туда очередную «археологическую» находку, на этот раз извлеченную не из недр земли, а из собачьей пасти. — Это ты начала объяснять, а я ведь ничего не спрашивал.

И действительно, с чего это я решила перед ним отчитываться? — разозлилась я на себя. Можно подумать, я должна спрашивать у него благословения перед каждым поцелуем.

— И заходил я вовсе не для того, чтобы застать тебя со Скипером, — продолжил Стю, — а чтобы рассказать кое о чем.

— Да ничего ты не застал, — снова разозлилась я, но Стю перебил меня:

— Ты можешь хоть минуту подождать со своим Скипером?

— Да, — кивнула я, но «своего Скипера» мысленно пообещала Стю припомнить.

— Перед тем как пропал скелет, я успел собрать кое-что для биохимического анализа. Конечно, анализ получился не таким полным, как хотелось бы, но все-таки нечто любопытное мне удалось обнаружить. На зубах у нашей находки — отложения порфирина. Порфирин — это пигмент, который, например, входит в небелковую часть молекулы гемоглобина.

— Стю, ты можешь сколько угодно сыпать терминами, и я пойму тебя примерно так же, как обезьяна принципы космического кораблестроения. Порфирин, гемоглобин, — раздраженно буркнула я. — Хотя гемоглобин вроде бы содержится в крови, — вспомнила я. — Во всяком случае, я слышала фразу «недостаток гемоглобина в крови».

— Да, ты права, у человека гемоглобин содержится в эритроцитах, — терпеливо продолжил объяснять Стю. — И основная его функция — обеспечивать перенос кислорода в ткани. У белка гемоглобина есть небелковая часть, которая называется гем. Так вот этот гем — один из порфиринов.

— Ну так как это связано с зубами? — Мои собственные зубы уже не попадали друг на друга от холода.

— А так, что отложения порфирина на зубах очень странное явление, — наконец-то выдал Стю. — У человека, которому принадлежал этот скелет, были серьезные неполадки со здоровьем.

— Стю, а не думаешь ли ты, что эта странность вовсе не болезнь, а признак вампиризма? — затаив дыхание, спросила я. Ведь знала, у кого спрашивать…

Стю осуждающе покачал головой.

— Каждый верит в то, во что хочет верить. Я уже отправил результаты анализов медикам и думаю, что очень скоро они нам объяснят, чем таким болел наш пропавший друг. Конечно, будет обидно, если исследование века накроется медным тазом из-за пропажи скелета. Но это еще не все. Сегодня я был в полиции, где заявил, что пропали двое рабочих…

— Наконец-то хоть кто-то это сделал! — вырвалось у меня. — Местные считают, что это бессмысленно, потому что им все равно никто не поможет.

— В какой-то степени они правы, — грустно улыбнулся Стю. — Но не потому, что вампиров можно убить только серебряной пулей, которой нет в пистолете полицейского, а потому, что полицейские ведут себя хуже вампиров.

— Что они тебе сказали?

— То, что и предполагалось. Они не будут никого искать, тем более что пропавшие рабочие наняты не в этих местах. И нет никаких подозрительных обстоятельств. В общем, нечего портить нам Рождество, вот что они сказали, — вздохнул Стю. — Единственное, чего мне удалось добиться, так это уговорить их сделать запрос в те места, где официально живут пропавшие рабочие. Сам я, честно сказать, не знаю о них ничего, кроме имен.

— Я была сегодня в церкви, — призналась я. — Донован Перквилл, пастор, посоветовал мне уехать из города — он как будто предчувствовал, что я встречу это… создание. Бервикцы, по-моему, уже даже не боятся, а ненавидят этих Крейнов. Что происходит, Стю? — Я посмотрела на Стю так, словно он знал ответ на мой вопрос.

Но Стю, хоть и понимал гораздо больше меня в своих «гемах» и «порфиринах», все же не смог мне ответить. Он только посмотрел на меня своим спокойным и твердым взглядом, а потом прижал к себе, да так крепко, что я испугалась, что задохнусь.

— Не надо бояться, Джо, — прошептал он мне на ухо, и я почувствовала, как его теплое дыхание легким перышком щекочет мою щеку. — Пока я рядом, ничего с тобой не случится.

И хотя у меня не было уверенности Стю, хотя я чувствовала себя напуганной и смертельно уставшей, все же мне передалось его тепло и я была бесконечно благодарна ему за бескорыстную поддержку, в которой сейчас так нуждалась.

Очень скоро внизу, под холмом, раздался шум мотора, и Стив отвез нашу троицу — Стю, Нильса и меня — к миссис Мобивиш, которая была несказанно рада видеть меня в добром здравии и относительно хорошем настроении.

Остаток сочельника прошел в милой доброжелательной атмосфере, если, конечно, не считать того, что Стю чуть не сломал себе зуб, по ошибке схватив со стола рождественскую лепешку, которую миссис Мобивиш хранила с самой своей молодости и каждый раз, в канун Рождества, с гордостью выкладывала ее на специальный поднос.

Мы со Стю решили, что я пока буду молчать о том, что случилось со мной. Бервикцы и без того встревожены и возбуждены, к тому же мой рассказ никому и ничем не поможет.

У меня все еще остаются сомнения в том, что Стю безоговорочно поверил в мою историю. Но можно ли осуждать его за это? Ведь в первую очередь он ученый, а наука основывается на фактах, а не на предположениях.

Жаль только, что свою трезвую логику Стю переносит и на те чувства, которые невозможно исследовать, разложить на химические элементы. Теперь я поняла, почему так обиделась, когда Стю устроил мне сеанс психоанализа, нарисовав портрет моего типа мужчин. Он делал это с той же точностью, с какой разбирал бы состав химического вещества. А я живой человек, изменчивый и непостоянный.

Да, в чем-то он прав и меня действительно всегда восхищали люди, к которым все тянутся, как к солнечному свету. Да, возможно, мне хочется украсть для себя частичку этого света, чтобы привлечь к себе внимание, которого в детстве не дали мне родители: отец, поставивший во главу угла карьеру, и мать, поставившая отца на пьедестал.

Думаю, что людей, подобных мне, немало, как и веществ со схожими свойствами в пробирках, над которыми колдует Стю. Но я — человек, а потому способна меняться, способна удивлять и… способна любить».

В окошко, карниз которого уже порядочно завалило снегом, кто-то кинул камешек. Эмми вздрогнула и подняла голову.

Может быть, послышалось? А вдруг это Тайлер?

Она резво подскочила с ящика, подбежала к окну и, протерев замерзшее стекло предварительно согретой дыханием ладонью, посмотрела вниз.

Внизу, по колено в снегу, нападавшем всего за один вечер, стоял Ник. В руках у него Эмми разглядела белоснежную розу на длинной тонкой ножке.

Еще сегодня утром Эмми сочла бы это безумно романтичным поступком и даже позволила бы Нику поцеловать себя где-нибудь в тихом дворике. Но все изменилось с тех пор, а Ник остался прежним Ником: парнем, который думает, что предательство можно загладить подарком, даже таким романтичным, как белоснежная роза на фоне свежевыпавшего снега.

Увидев ее, Ник что-то залопотал, но Эмми ничегошеньки не слышала через закрытое окно. Пришлось взобраться на подоконник и распахнуть форточку.

— Ну чего? — недовольно спросила она.

— Как — чего? — остолбенело уставился на нее продрогший Ник. — Я… э-э-э… хочу, чтобы ты меня простила.

— Э-э-э… — передразнила его Эмми. — Ты бы говорить хоть научился. Я тоже много чего хочу. Только ты в список моих желаний уже не входишь. Попроси Анну, может она тебя туда занесет.

— Ну, Эмми, — жалобно проблеял Ник. — Может, впустишь меня, пока я задницу не отморозил?

— Сходи погрейся к Анне, — фыркнула Эмми, возмущенная такой наглостью. — Она спец по этому делу. Мигом вернет твою задницу к жизни.

— Эмми, я кретин, я имбецил. Я просто придурок. Ну, пожалуйста, прости меня… а?

— Ник, — вздохнула Эмми, впервые за всю историю их отношений глядя на Ника сверху вниз, а не снизу вверх. — Ты думаешь, все так просто исправить?

— А чего тут сложного? — удивился Ник. — Я уже послал Зельски куда подальше. Она, конечно, ревела, но что тут сделаешь, — гордо заметил Ники добавил: — Я же тебя люблю, Эмми. Ты что, дуреха, не веришь?

— Вот именно, дуреха, — нахмурилась Эмми. — Дуреха, что верила. Так не любят, Ник. Любовь совсем другая.

— А какая? — поинтересовался Ник, переминаясь с ноги на ногу.

— Сложная, — вздохнула Эмми. — Иди домой, Ник, не мерзни. Завтра проснешься — и все наладится. Найдешь себе еще какую-нибудь Анну, дело-то недолгое.

— Наладится?! Ты что, продинамить меня хочешь?! Таких, как я, не динамят, запомни, детка.

— А таких, как я, не предают, — бросила Эмми и, не обращая никакого внимания на Ника, который пытался выдать очередное глубокомысленное суждение, закрыла форточку.

Но взяться за дневник ей не удалось: в окно снова полетели мелкие камешки. Вначале один, за ним — другой, потом — третий, четвертый… Отделаться от Ника было не так уж и просто. Но вовсе не потому, что он испытывал к Эмми страстные чувства. Больше всего на свете Ник боялся оказаться «лузером, которого продинамили».

— Вот кретин, — не сдержалась Эмми, а когда в окно ударился пятый камешек, добавила: — Настоящий имбецил.

Шестой, седьмой, восьмой… Господи, откуда он их столько набрал? Как будто специально подготовился.

Наконец нервы Эмми не выдержали, и она снова подошла к окну. На этот раз Ник был не один. Рядом с ним стоял Джордж Даглборо, отец Эмми, и со спокойным, но очень холодным лицом объяснял что-то бывшему парню дочери. Эмми не слышала, что говорил отец, но, судя по всему, его слова возымели на Ника действие.

Он бросил белоснежную розу прямо в сугроб и, приняв независимый вид, удалился. Эмми хмыкнула, глядя на его демонстративно выпрямленную спину. Господи, неужели для человека так много может значить то, как он выглядит в глазах окружающих?

Можно подумать, ты не такая, осеклась Эмми, вспомнив о своих недавних страхах быть брошенной Ником. Видно, когда ты не боишься потерять, ты и не теряешь. Вот и она, Эмми, не потеряла ничего с уходом Ника. И даже спокойно смотрела на его походку, которая еще совсем недавно казалась ей верхом мужского изящества.

Кто-то три раза постучал с противоположной стороны люка. Этой деликатностью в их семье грешил только отец, который терпеть не мог когда в его кабинет заглядывали без стука.

— Войдите, — уныло отозвалась Эмми. Наверняка он ограничится тем, что спросит, кто этот парень, и сообщит, что Эмми уже превысила лимит отпущенного матерью времени.

— Привет, малышка. Что делаешь? — поинтересовался отец.

Зачем спрашивать? Даже если она сейчас скажет ему, что собирается наглотаться таблеток, а потом принять ванну с соляной кислотой, отец кивнет, пробормочет свое «что ж, это важное и нужное дело» и, посоветовав ей не слишком много времени уделять этим процедурам, спустится вниз.

— Хочется посидеть в одиночестве, — ответила Эмми и была крайне удивлена тем, что фраза о «важном и нужном деле» не прозвучала.

— А когда ты успела расстаться с Ником? — внимательно посмотрев на дочь, спросил Джордж.

Только не упади, Эмми. Неужели в тело твоего отца вселился инопланетянин?

— Прости, пап?

— Ты рассталась с Ником? А мне казалось, это у вас надолго.

Час от часу не легче! Откуда он вообще знает Ника? Они виделись всего пару раз по паре минут, когда папа выходил из своего кабинета, чтобы на автомате дойти до двери, выйти из нее, сесть в машину и поехать в свой центр.

— Да, рассталась, — пробормотала Эмми, пытаясь высмотреть в облике отца признаки какой-нибудь болезни, которая дала бы правдоподобное объяснение его поведению. — Сегодня рассталась. Мы больше не встречаемся с Ником.

Вот теперь-то успокоенный отец с чувством выполненного долга скажет, что это «дело важное и нужное» и…

— Может, хочешь поделиться?

— Ну… — пробормотала вконец растерянная Эмми. — Мы вроде как друг другу не очень-то подходим.

— Это точно, — согласно кивнул отец и присел на место, облюбованное Эмми. — Ты слишком для него хороша.

— Да при чем тут — хороша или плоха? Просто мы совсем разные. Даже интересы у нас разные.

— А какие у тебя интересы? — полюбопытствовал отец, и Эмми с тоской вспомнила их последнюю, кажется годичной давности, беседу, когда Джордж Даглборо попытался вызвать у дочери интерес к точным наукам.

— Пап, я терпеть не могу алгебру, геометрию и вообще все, где надо считать! — выпалила Эмми, чтобы пресечь дальнейшие расспросы на эту тему.

— Я спрашивал о том, что ты любишь, а не о том, чего ты не любишь, — мягко улыбнувшись, уточнил Джордж.

— Ну… Я люблю читать. Я вообще много читаю. За последний год я прочла всего Шекспира, что стоял дома у Тайлера. А еще «Над пропастью во ржи». И «Убить пересмешника». Эти книги чем-то похожи, но, если честно, вторая мне больше понравилась. Она очень светлая и с хорошим концом. А вот «Над пропастью во ржи», ее написал Сэлинджер, больше нравится Тайлеру.

— Это здорово, что ты так увлеклась литературой, — искренне похвалил ее Джордж, и Эмми подумала, что это первая похвала, которая не вызвана добытым в муках высшим баллом по алгебре. — И так много прочла… Ты просто молодчина, Эмми. А Тай приятный парень, — добавил он, немного подумав. — И большая умница. Я бы поболтал с ним, когда у меня выдастся свободный денек. Может, он заглянет к нам на каникулах?

— Ну… — замялась Эмми и глубоко вздохнула.

— Только не говори, что ты и с ним рассталась.

— Вообще-то, он мой друг. А с друзьями не расстаются.

— Значит, вы просто поссорились?

— Да, из-за Ника. То есть Нику никогда не нравилось, что я общаюсь с Тайлером, а тут Анна, моя подруга, ляпнула ему, что я заходила в гости к Тайлеру. В общем, я обидела Тайлера только потому, что он попался мне под горячую руку, — призналась Эмми.

— Это поправимо, — утешил ее Джордж. — Если бы ты знала, сколько раз я попадался под горячую руку твоей матери… И ничего, как видишь, все живы, здоровы и даже счастливы.

— Но вы-то женаты, — напомнила Эмми. — И оба взрослые.

— И что это меняет? — насмешливо поинтересовался отец. — Думаешь, взрослые женатые люди ведут себя умнее и правильнее, чем подростки? О-о, тут ты глубоко заблуждаешься. Иной раз подросток поступит умнее, чем какой-нибудь сорокалетний муж, умудренный, казалось бы, опытом. Все мы немного дети, просто у каждого из нас свои игрушки. Твоя мама играет в хорошую хозяйку, я — в перспективного научного работника, ты — во влюбленную девочку. Все мы играем в той или иной степени. Главное, не заиграться.

— А вот я, кажется, заигрался, — вздохнул Джордж, не глядя на дочь.

— Ты это о чем, па? — сочувственно покосилась на него Эмми. Да, папины игрушки, конечно, весьма сложны для восприятия, но стоит его выслушать, если он в кои-то веки захотел поговорить.

— Я о тебе, — поднял голову Джордж. — О твоей маме. Я совсем позабыл о вас со всеми этими проектами, перспективами, докладами. Знаешь, когда ты два дня назад уходила в школу, я, увидев тебя со спины, поймал себя на мысли, что почти не помню твоего лица. Представляешь, как тяжело отцу осознать такое?

— Да, плохо дело, — согласилась Эмми. — А мама? Как она относится к тому, что тебя почти не бывает с нами даже тогда, когда ты дома?

— Отвратительно. Я бы на ее месте давно уже развелся со мной и нашел себе кого-нибудь поинтереснее старого зануды Джорджа.

— Пап! — испуганно захлопала глазами Эмми. — Ты не старый и вовсе не зануда. А вы не собираетесь разводиться?

— Ну, если я завтра не помогу твоей матери с пирогом, такие шансы есть, — улыбнулся Джордж, и Эмми с облегчением поняла, что отец шутит. — Надеюсь, я стану лучше, и она меня не бросит. Прости, что уделял тебе так мало времени. Честное слово, Эмми, я постараюсь исправиться.

— Это будет здорово, па, — сквозь слезы пробормотала Эмми.

И только когда за отцом захлопнулся люк, до Эмми наконец дошло, что все это ей не приснилось и что отец единственный человек, который, заглянув на чердак, так и не спросил про лентяя Бобстера, до сих пор сопящего под хозяйкиной курткой.

Эмми взяла дневник и, пролистав уже прочитанные страницы, снова оказалась в странном и мрачном английском городке, где девушка, так похожая на нее, Эмми, разгадывала не столько ребусы Бервика, сколько саму себя.

7

«Двадцать седьмое января, 19… год»

Пожалуй, Рождество в Бервике самое впечатляющее Рождество за всю мою жизнь. Вряд ли я когда-нибудь смогу его забыть. А если мне повезет дожить до старости, я обязательно расскажу о нем своим внукам, которые конечно же мне не поверят.

Утром двадцать пятого декабря, несмотря на все события сочельника, я проснулась в приподнятом настроении и с мыслью о том, что это Рождество мне не придется провести в одиночестве.

Миссис Мобивиш, отмечавшая каждое Рождество у своей кузины, Элеонор Сэвидж, которая тоже живет в Бервик-виллидж, позвала с собой меня, Стива и (исключительно по моей просьбе) пригласила Стю.

К слову сказать, на Рождество у англичан не принято приглашать посторонних людей — за столом собираются исключительно родственники, — но для нас, приезжих американцев, сделали исключение: к Стиву в деревне относились как к своему, а от меня, журналистки, ждали, что я напишу о Рождестве в Бервике восторженную статью.

Под нарядной рождественской елкой, которая украшает гостиную миссис Мобивиш, я нашла подарок и для себя. Старушка подарила мне маленький серебряный крестик на цепочке и тут же посоветовала надеть его на шею. Я никогда не носила подобных вещей, но из уважения к старушке все-таки надела крестик.

Сама я подарила миссис Мобивиш красивую брошь, которую купила в одном из маленьких ювелирных магазинчиков Бервика. Стиву я решила подарить флакончик туалетной воды — этот элегантный мужчина любит ухаживать за собой куда больше, чем многие дамы, — а для Стю (над подарком для него мне пришлось больше всего поломать голову) я приготовила авторучку с секретом.

Верхнюю часть авторучки можно было открутить и обнаружить в ней ластик, который стирал все написанное этой авторучкой, причем делал это совершенно незаметно, не оставляя разводов и следов. Такой штуки я не видела нигде, и мне удалось найти ее только в сувенирном магазине Бервика, где кроме авторучки было много и других, не менее любопытных штуковин.

Пока я завтракала, миссис Мобивиш извлекла из холодильника какой-то удивительный пирог, завернутый в фольгу. Старушка объяснила мне, что это вовсе не пирог, а пудинг, плам-пудинг (то есть сливовый пудинг). Плам-пудинг готовится задолго до рождественского обеда и настаивается целый месяц. Честно говоря, я с сомнением отнеслась к такому «выдержанному» кулинарному изыску, но обещала миссис Мобивиш попробовать плам-пудинг, когда его подадут на рождественском обеде у Элеонор Сэвидж.

Мое праздничное настроение омрачало лишь то, что я не взяла с собой ни одной нарядной вещи, что, впрочем, неудивительно, если вспомнить, в каком состоянии я собиралась в дорогу Заботливая миссис Мобивиш, узнав о моем огорчении, немедленно выпотрошила передо мной содержимое всех своих сундуков с одеждой, оставшейся еще со времен ее молодости.

Поначалу я отнеслась к этой идее скептически — уж лучше прийти на праздник в своей обычной одежде, нежели стать посмешищем, нацепив на себя наряд из прошлого века (я прошу прощения у миссис Мобивиш), — но, когда увидела разложенные на диване великолепные наряды из парчи и бархата, тут же изменила свое мнение.

Два платья, на которые я обратила внимание в первую очередь, оказались мне, к моему глубокому сожалению, велики, зато третье подошло великолепно.

С замирающим сердцем я заглянула в зеркало и увидела перед собой портрет в старинной, выкрашенной под бронзу раме. На меня смотрела красивая молодая женщина с рассыпавшимися по плечам прямыми черными, как ночи в Бервике, волосами, румяным лицом, широкими изящно приподнятыми бровями, ярко-голубыми, как кусочек летнего неба, глазами и ослепительной улыбкой пухлых губ. Синее бархатное платье с прямоугольным вырезом, подол которого был расшит серебристыми веточками и цветами, подчеркивало красивую форму ее груди и стройность фигуры. Это великолепное платье нельзя было назвать старомодным: как настоящее искусство, оно не зависело от веяний моды и времени.

Миссис Мобивиш смотрела на меня, как зачарованная. Мне показалось, она погрузилась в воспоминания своей молодости.

— Господи Иисусе, неужели и я когда-то была молодой?! — воскликнула старушка, подтвердив мои догадки. — Это платье, деточка, я надела на первое свое замужнее Рождество. Мой покойный муж смотрел на меня таким взглядом, что мне казалось, он съест меня вместо рождественского пирога. Молодость, молодость… И куда же все это уходит?

Мне не хотелось расстраивать старушку, но я невольно напомнила ей о муже. Наверное, это очень больно, когда самый близкий, родной человек уходит из жизни. Думаю, это гораздо больнее, чем предательство. Предательство можно простить или отомстить, а смерть не приемлет ни прощения, ни осуждения, ни мести, ни слез. Она просто факт, как любит говорить Стю. И с этим фактом ничего не поделаешь.

Я подошла к миссис Мобивиш и обняла ее. Та, тронутая моим сочувствием, всплакнула, но очень скоро успокоилась, вытерла слезы и стала прежней бодрой, немного суетливой и вечно озабоченной домашними хлопотами миссис Мобивиш.

За нами прибыл Стив, которому предстояло отвезти нас к Элеонор Сэвидж, а потом заехать на раскопки за Стю Паркером. Услышав за окном шум подъезжающей машины, я поспешила открыть дверь, и тут мой взгляд упал на крыльцо. На нем лежали красивая ярко-розовая роза и рождественская открытка — из тех, что принято посылать в этот праздник родственникам и друзьям.

Я наклонилась и подняла открытку и цветок. Розу уже обожгло дыханием мороза — верхние лепестки съежились и поблекли. Вряд ли кто-то стал бы присылать эту розу миссис Мобивиш, подумала я и, чтобы окончательно удовлетворить свою любопытство, заглянула в открытку, в которой кто-то вывел неровным почерком: «Счастья тебе, Джо!».

— Стив, уж не от тебя ли это? — полюбопытствовала я, когда он поднялся на крыльцо.

Стив посмотрел на розу и отрицательно покачал головой.

— Мне бы, конечно, хотелось быть таким романтичным, но я до этого просто не додумался, — с легкой иронией в голосе ответил он. — Ты нашла это на крыльце?

— Да, — кивнула я.

— Может, это от твоего друга?

— Стю? — Признаюсь честно, эта мысль мне тоже пришла в голову. — Если уж ты не додумался, — улыбнулась я, — то о Стю и говорить нечего. Скорее он бы оставил мне под дверью статью о какой-нибудь… порфирии.

Стив метнул на меня беглый взгляд.

— О чем?

— А, я ведь забыла рассказать. Он сделал биохимический анализ, — ответила я, пропустив Стива в дом и закрыв за ним дверь. — Стю сказал, что обнаружил на зубах, сохранившихся у скелета, отложения порфирина. Честно говоря, я до конца не поняла всех тонкостей, но, похоже, человек, которому принадлежал этот скелет, был очень болен.

— Надо же, — пробормотал Стив, которого не очень-то впечатлила эта новость. — И чем он болел?

— Стив отправил результаты анализа медикам, так что скоро мы, наверное, об этом узнаем.

— Если честно, мне сейчас совсем не хочется обсуждать покойников, скелеты и болезни, — признался Стив. — Рождество все-таки.

Я была с ним полностью согласна. И хотя этот праздник мы отмечали в Бервике, мрачным он вовсе не казался.

Стив оставил нас у кузины миссис Мобивиш, а сам поехал за Стю. Меня тут же познакомили с родственниками, собравшимися в гостиной, а те принялись расхваливать мой наряд — миссис Мобивиш скромно промолчала, что это платье было взято из ее гардероба, и я решила не выдавать нашей маленькой тайны.

Меня тут же засыпали вопросами о том, что я собираюсь писать о Бервике. Признаться, я ожидала этих расспросов и мне не очень-то хотелось объявлять всем, что моя статья будет посвящена вампирам. Пришлось слукавить, сказав, что я хочу написать о традициях и поверьях Бервика, что в какой-то степени соответствовало действительности.

Молодых — на это я обратила внимание еще тогда, когда мы с миссис Мобивиш ходили в церковь, — в городе и деревне осталось совсем немного. Все разъехались по другим городам, более крупным, современным и куда менее суеверным, чем Бервик. Правда, меня познакомили с моей ровесницей Дианой, племянницей хозяйки, и Грегом, тридцатилетним повесой, который одарил меня таким взглядом, что я мысленно попросила Элеонор Сэвидж посадить меня куда-нибудь подальше от ее истосковавшегося по женской ласке родственника.

К несчастью, мои молитвы не были услышаны, поэтому мне все-таки пришлось усесться рядом с Грегом. Положение спасло только то, что слева от меня Элеонор Сэвидж посадила Стива. Стю разместили напротив меня, рядом с хорошенькой Дианой Сэвидж, которая немедленно вцепилась в свою жертву и принялась с ней нещадно флиртовать. Я даже обрадовалась, когда принесли «выдержанный» плам-пудинг миссис Мобивиш — он хотя бы ненадолго заткнул рот болтушке Диане.

Кстати, плам-пудинг оказался не только весьма вкусным блюдом, но и эффектным зрелищем: перед тем как порезать его на куски, миссис Мобивиш облила пудинг ромом и подожгла его. Это было великолепно! Как выяснилось, сливовым этот пудинг называют из-за чернослива, который смешивают с другими сухофруктами и хлебными крошками.

Стив весь праздник осыпал меня комплиментами и всячески пытался привлечь к себе мое внимание, прикованное к Стю, который подло улыбался в ответ на откровенные заигрывания Дианы Сэвидж. Если до этого я еще подозревала, что именно Стю оставил прекрасный цветок на крыльце миссис Мобивиш, то его дурацкий флирт с Дианой развеял все мои сомнения.

Но если не Стю, то кто же мог сделать мне такой сюрприз? Из мужского населения Бервика я познакомилась лишь с Грегом, который сидел по правую руку от меня и одолевал своими плоскими шуточками. Стив сделал несколько попыток осадить его навязчивые ухаживания, но Грег совершенно не понимал намеков, а потому не оставил попыток втянуть меня в беседу о сильных заморозках, так не характерных для Бервика, и замужестве, с которым девушке за двадцать, то есть мне, надо бы уже поторопиться.

Банальные советы Грега, как ни странно это звучит, воплотились в моем куске рождественского пирога. Дело в том, что англичане запекают в своих рождественских пирогах маленькие предметы, каждый из которых символизирует исполнение определенных надежд. Стю, например, обнаружил в своем пироге подковку (это означало, что его ожидает удача), чем вызвал неоправданно бурный восторг своей соседки, которая немедленно повисла у него на шее и даже позволила себе чмокнуть моего Стю — то есть моего друга — в щеку. К сожалению, мне не удалось увидеть, как отреагировал на это сам Стю, потому что в этот момент Стив нашел в своем куске пирога монетку. Монетка конечно же символизирует богатство, и я искренне порадовалась за Стива, правда выражала свою радость далеко не так бурно, как новая знакомая Стю Паркера.

В своем кусочке пирога я наткнулась на маленькое колечко, что, как радостно объявила миссис Мобивиш, означает скорое замужество. Большинство собравшихся единодушно решили, что лучшая партия для моей скромной персоны — это Стив Скипер. Поэтому нас немедленно объявили женихом и невестой и потребовали поцелуя, который скрепил бы будущий союз. Наше со Стивом мнение в расчет не принималось, хотя я заметила по глазам Стива, что такое развитие событий его вовсе не задевает.

Вместо того чтобы образумить родственников миссис Мобивиш, он взял меня за руки и буквально вынудил подняться со стула. Я хотела было остановить весь этот фарс, но пока соображала, как лучше это сделать, Стив уже коснулся своими губами моих губ. Этот поцелуй можно было считать вполне невинным, но его видели все, включая Стю.

Меня не так-то просто смутить, но в тот момент я раскраснелась, как алый шар, повисший на самой нижней ветке елки миссис Сэвидж.

Еще больше я заполыхала, когда гости закричали, что одного поцелуя будет недостаточно. Тут, к счастью, я нашлась и пошутила, что это был аванс, а оставшуюся часть поцелуев Стив получит только после свадьбы.

Моя шутка понравилась, гости одобрительно загалдели, а я, пунцовая, как ведьма, привязанная над горящими ветками, уселась на свое место. Краем глаза я все-таки посмотрела на Стю и испытала даже некоторое злорадство: он поглядывал на меня с недовольством и, кажется, не так уже смеялся над шуточками своей соседки.

Мне было непонятно, почему новая знакомая Стю вызывает во мне такое раздражение и почему Стив, который совсем недавно будил во мне такой интерес, перестал притягивать все мое внимание, как это было в самом начале нашего знакомства.

Подозрение, мелькнувшее в моей голове, не то чтобы было абсурдным, скорее мало соответствовало тому, что я знаю о себе.

В школьные годы я относилась к Стю Паркеру, как к отличному парню, который всегда сможет выручить, помочь в трудной ситуации, объяснить сложную задачу и вообще сделает все, что от него зависит, лишь бы дорогому для него человеку было хорошо.

Безусловно, мне было интересно с ним. Несмотря на свою кажущуюся уязвимость, он уже тогда неплохо разбирался в людях. Он много читал, правда в большей степени литература, которая интересовала Стю, была скорее научного толка, нежели гуманитарного. В классе он имел репутацию умника и выскочки, за что, с одной стороны, к нему относились с каким-то, не подберу другого слова, инстинктивным уважением, а с другой — все-таки посмеивались над его тягой к знаниям.

Моему последнему парню доставляло особенное удовольствие высмеивать Стю, и, несмотря на мое заступничество, он практически каждый день находил повод, чтобы придраться к нему. Сам Стю считал его полным кретином, и то, что именно такому кретину досталось мое внимание, невероятно его раздражало.

Хоть я и относилась к Стю, как к хорошему другу, мне, как, наверное, любой девушке, в глубине души было приятно, что такой умный и серьезный парень вот уже много лет испытывает ко мне глубокие чувства. И, несмотря на то что я никогда не флиртовала со Стю, мне не приходило в голову его отталкивать. А он, счастливый уже оттого, что его не гонят, довольствовался скромной ролью моего пажа, ко многому обязывавшей, но не дававшей никаких преимуществ.

Теперь, когда я встретила Стю Паркера совершенно в другой, если так можно выразиться, роли, его новый образ что-то затронул, разбудил во мне. Я уже не могу помыкать им — в его жизни появилась особа, которой он даже не вынужден, а хочет отдавать все свое свободное время. И эту особу зовут Наука.

Моя же память упрямо продолжала сохранять образ прежнего трогательно влюбленного Стю, который бежал по первому моему зову и для которого не имело значения, действительно ли мне нужна серьезная помощь или я просто сломала ноготь.

Все изменилось, и, почувствовав это, я огорчилась. Мне хотелось сохранить воспоминания о Стю неизменными, положить их в коробку, а в нужное время раскрывать ее и согреваться теплом от мысли, что кто-то так сильно любил меня.

Да, Стю остался верным и надежным другом, но меня больше нет в его сердце. И от этого я чувствую себя обиженной, рассерженной и… одинокой.

Ревновала ли я Стю к Диане Сэвидж, с которой он толком даже не был знаком? Да, ревновала. Я смотрела на смутную улыбку, игравшую на губах Стю, ловила взгляды, которые он бросал на эту болтливую девицу, и чувствовала, что еще секунда — и в эту сладкую парочку полетят остатки из моей тарелки. Конечно, ничего такого я не выкинула бы — гордость никогда не позволяла мне таким образом привлекать мужское внимание, — но желание сделать это было очень даже сильным.

Мысленно я даже ругала Элеонор Сэвидж за то, что она рассадила нас именно таким образом. Если бы Стю сидел рядом со мной, Диана не стала бы перегибаться через весь стол, чтобы Стю оценил ее декольтированное платье.

Кто-то из порядком набравшихся гостей предложил поставить музыку, чтобы «молодежь сплясала что-нибудь эдакое». Как ни странно, захмелевшего энтузиаста поддержали, и Элеонор Сэвидж достала из шкафчика пластинку, которую ей подарила дочь, давно уже уехавшая из Бервика.

Пока Стив бросал на меня выразительные взгляды, Грег поспешил пригласить меня на танец. К счастью, заиграл быстрый танец, поэтому Грегу так и не удалось сжать меня в своих крепких мужских объятиях. Он, правда, пытался нашептывать мне какие-то комплименты, но я изо всех сил делала вид, что ничего не слышу из-за музыки, которая, кстати говоря, была не очень громкой.

После Грега я танцевала со Стивом, и это действительно было здорово. У него прекрасное чувство ритма, и танец так захватил меня, что на какое-то время я даже забыла о своей глупой ревности. В манере Стива подхватывать партнершу и слегка приподнимать над полом есть что-то такое, отчего у меня перехватило дыхание, как в детстве на аттракционах. Я искренне поблагодарила Стива за танец, но тут же прочитала в его глазах разочарование.

— И больше ничего? — поинтересовался у меня он.

— А что ты еще хотел услышать? — недоуменно посмотрела я на Стива.

— Не услышать, а получить, — лукаво улыбнувшись, поправил меня Стив. — Получить еще один аванс в честь будущих поцелуев.

— Стив, это была шутка.

— Так, может, поцелуешь меня хотя бы в шутку?

— А может, и замуж за тебя в шутку выйти? — невесело пошутила я, краем глаза заметив, как Диана Сэвидж, практически засунув в ухо Стю свои огромные губищи, нашептывает ему очередную глупость.

— Нет уж, брак дело серьезное, — покачал головой Стив.

— А ты был женат? — полюбопытствовала я, когда мы снова уселись за стол.

— Нет, как-то не сложилось. Тот психоанали тик, которого нанял мой отец, говорил, что подсознательно я не могу избавиться от образа своей приемной матери, которую я, по его словам, считаю идеальной. Вышло так, что лет до пятнадцати я практически не общался с женщинами. Исключение составляли моя приемная мать и Гертруда Мобивиш. Так что, может быть, в чем-то доктор и прав. Впрочем, каких-то особенных проблем с женщинами у меня не было. Я был даже любвеобильным молодым человеком. Встречался, правда, в основном с замужними дамами — молодые девушки меня не очень-то интересовали.

— Значит, я исключение? — вырвалось у меня.

— Да, ты исключение, — подтвердил Стив и снова одарил меня своим магнетическим взглядом, перед которым я начинала чувствовать себя беззащитной. — Ты во всех отношениях исключение, Джо. Я ни разу не говорил тебе, но ты очень похожа… Впрочем, забудь об этом, — неожиданно сказал Стив, и я заметила, что к нам направляется Стю, который наконец-то оставил свою избранницу, чтобы уделить мне несколько минут своего драгоценного времени.

— Весело, правда? — спросил он, посмотрев на нас со Стивом.

Стив мрачно кивнул, но ничего не ответил.

— Да, здорово, — согласилась я с этим орехово-глазым мерзавцем, который за весь вечер ни разу не сказал мне ни одного комплимента, хотя в первый раз за все то время, что мы провели в Бервике, увидел на мне платье. — Кажется, у тебя появилась поклонница? — кивнула я на Диану, которая явно не собиралась долго томиться в одиночестве — к ней уже подсел любвеобильный Грег.

— Диана Сэвидж, — сообщил мне Стю, как будто я не знала, как зовут его подружку. — Очень милая и веселая девушка.

— Да, очень милая, — ехидно кивнула я. — Настолько милая, что чуть не выпрыгнула из платья, когда полезла к тебе обниматься.

— Она только порадовалась за меня, вот и все, — как ни в чем не бывало ответил Стю.

Стив по-прежнему мрачно отмалчивался. Он как будто почувствовал, что мое охлаждение к нему связано со Стю.

— Ты не хочешь потанцевать со мной? — неожиданно спросил меня Стю.

Я хотела было напомнить ему о Диане, которая в тот момент уже мило хихикала с Грегом, но передумала.

— Стив, ничего, если я тебя ненадолго оставлю? — виновато покосилась я на Стива.

— Ничего, только не увлекайся. Не забудь, что ты собралась за меня замуж, — вяло пошутил Стив.

— Буду помнить об этом весь танец, — подыграла я, чтобы хоть как-то утешить Стива, но, по-моему, мои попытки пошутить мало чем скрасили положение.

Однако не прошло и минуты после того, как зазвучала музыка, и я заприметила, что безутешный Стив танцует все с той же Дианой Сэвидж.

— Глянь-ка, — кивнула я Стю на эту парочку, — твоя подружка долго не скучала.

— Твой друг, между прочим, тоже, — ехидно заметил Стю.

— Он не друг, а хороший приятель, — поправила я Стю. — Мой друг — это ты.

— Не жди, я не стану называть тебя своей подружкой, — улыбнулся Стю, осторожно держа меня за талию, словно хрупкую вазу, которую до того страшно разбить, что ее едва касаются пальцами. — Звучит слишком легкомысленно. А ты ревнуешь?

— Кого? — Я испуганно посмотрела на Стю. Неужели он догадался?

— Разумеется, своего жениха.

— А-а… — с облегчением пробормотала я, осторожно касаясь пальцами шеи Стю. — Конечно, он такой видный мужчина. Того и гляди, уведут.

— Шутишь?

— Так же как и ты, Стю, — улыбнулась я.

— А если серьезно? Ты что, правда собралась за него замуж?

— Нет, замужество вышло из моды, — усмехнулась я. — А если честно, мужчины никогда не звали меня замуж, Стю. — сообщила я с невеселой улыбкой. — Я вполне устраивала их как хорошая любовница.

— А ты хотела замуж?

— Не знаю, Стю, — честно ответила я. — Конечно, пышное белое платье с оборками — это очень красиво. Но за ним-то что? Несколько лет — и от романтики первых поцелуев не остается и следа.

— Конечно, не остается, — серьезно кивнул Стив. — Если ты выбираешь не тех мужчин.

— Хватит меня попрекать, — шикнула на него я. — Мои женихи по крайней мере не убегали от меня перед самой свадьбой!

— Да, потому что у тебя были не женихи, а любовники.

— Стю, ты меня бесишь, — процедила я сквозь зубы.

— Да ты же сама так сказала…

— Давай лучше танцевать, пока мы окончательно не поссорились, — раздраженно пробурчала я, подумав, что Стю умудрился испортить даже такой романтичный момент. — И вообще, ты в такт не попадаешь.

— Я постараюсь, — пообещал Стю и действительно постарался.

Танцевал он скверно — партнерши в его руках, похоже, всегда скучали или брали инициативу на себя. Он двигался мало и скованно, больше топтался на месте. Все это было так, но, когда мы наконец замолчали, перестали спорить и отдались во власть нарастающей мелодии, я почувствовала себя совершенно иначе. Стю уже не был скверным танцором, он был мужчиной, от прикосновения которого у меня замирало сердце. Его теплые руки мягко и бережно обхватили мою талию, а пальцы непроизвольно скользили по ней сверху вниз, так что я каждой клеточкой спины ощущала, где они находятся в тот или иной момент.

Глаза Стю смотрели не поверх меня, хоть я и ниже его ростом, они сосредоточились на мне, словно я в тот момент являлась центром этой маленькой рождественской вселенной. Не сдержавшись, я улыбнулась ореховым глазам и тут же испугалась, что Стю нарушит этот волшебный миг, спросив меня о причине моей улыбки.

Но Стю не нарушил. Он улыбнулся мне в ответ, и я почувствовала, как от его улыбки в моей душе все запело.

Когда танец кончился, я наконец вспомнила о том, что до сих пор не вручила ему подарок. Получив мою чудо-авторучку, Стю радовался как ребенок. Он вытащил из кармана блокнот и как настоящий ученый на месте решил поставить эксперимент.

Написав на листочке какую-то фразу, Стю стер ее ластиком и протянул мне блокнотик. Листок оказался чистым, хотя продавленная ручкой бумага все же выдавала, что на ней писали.

— Ну? — Стю посмотрел на меня с таким нескрываемым торжеством, словно я утверждала, что ластик не сотрет написанного.

— Здорово, — улыбнулась я, вновь увидев перед собой подростка Стю. — А что ты написал?

— Какая разница? — пожал он плечами и протянул руку, чтобы забрать у меня блокнот.

Но я не собиралась так просто расставаться с вещественной уликой. Отогнув листок, на котором писал Стю, я попыталась расшифровать текст по вмятинам, оставленным ручкой.

Если бы я только могла себе представить, что это так разозлит Стю! Он вцепился в блокнот и потянул его на себя, я, раззадоренная этой, как мне показалось, игрой, потянула его в свою сторону.

— Отдай мне чертов блокнот! — рявкнул на меня Стю, и тут я немедленно исполнила желаемое.

— Да что это с тобой? — не на шутку обиделась я. — Зачем так кричать из-за какого-то блокнота?

— А тебя не учили, что нельзя читать чужие записи?!

— Но ты же сам мне его дал!

— Я дал тебе его не за этим!

Этот бессмысленный спор мог бы продолжаться и дальше, но до меня вдруг дошло, что мы со Стю стали центром всеобщего внимания. Все неожиданно притихли и не без любопытства косились на странную парочку, которая только что чуть не подралась из-за нескольких листочков бумаги. До Стю дошло то же, что и до меня, и он попытался превратить все в шутку:

— Эта леди когда-то перетаскала у меня все тетради, а теперь и до блокнотов добралась.

Кто-то хмыкнул. Кажется, это был Грег. Но все остальные сидели молча, включая Стива, который, сменив Стю и Грега, перекочевал на стул рядом с Дианой.

— Это розыгрыш, — натянуто улыбнулась я. — Мы со Стю в школе всегда разыгрывали друг друга на Рождество.

Конечно же нам никто не поверил, но утешало то, что уже через несколько минут на нас перестали глазеть. Я до конца вечера дулась на Стю за то, что он выставил нас в дурацком свете, а Стю придумывал неуклюжие причины, из-за которых поднял такой крик. Одна из них настолько развеселила меня, что мне пришлось простить моего нервного друга. Он заявил, что слово, которое он написал в блокноте, было не очень приличным.

— Ну конечно! — расхохоталась я. — А кричать на меня перед всеми из-за дурацкого блокнота было приличнее?

— Я виноват, — послушно признался Стю и опустился на стул рядом со мной. — Но не будешь же ты дуться на меня до конца жизни?

— Может, и буду, если жизнь будет короткая, — хмыкнула я. — Стю, а ты ничего не оставлял сегодня утром на крыльце у миссис Мобивиш?

— Нет, ничего, — с недоумением покосился на меня Стю. — А почему ты спрашиваешь?

— Да так, — разочарованно вздохнула я.

Стю не умел и не любил врать, так что моим загадочным поклонником действительно был кто-то другой. Но если не Стю и не Стив, то кто же тогда?

Тем вечером я решила не ломать себе голову. Мы еще некоторое время пользовались гостеприимством Элеонор Сэвидж, а потом разошлись по домам. Как это ни странно, но домой я снова ехала со Стивом, а Стю, как настоящий джентльмен, ушел провожать свою толстогубую Диану, один вид которой вызывал у меня раздражение.

Стив, будто нарочно, всю дорогу испытывал мое терпение, восхваляя эту красотку за ее недюжинное чувство юмора, а я молчала, глядя в окно и рассматривая деревню, запорошенную снегом.

В этот день всем нам казалось, что Бервик обыкновенный городок с обыкновенными проблемами, которые бывают у обыкновенных жителей. Может быть, эта мысль кому-то и приносила облегчение, но не мне. Несмотря на то что в большей степени я пыталась понять, что же все-таки чувствую к своему старому другу Стю Паркеру, меня не оставляла тревога, что очень скоро наш притихший городок взбудоражат очередные странные происшествия.

И я не ошиблась…

Утро следующего дня началось с того, что к миссис Мобивиш заглянул почтальон. Оказалось, что «Мэджик сфер» — я на всякий случай телеграфировала редактору о том, где остановилась в Бервике, — уже начал беспокоиться по поводу моего отсутствия.

«Джорджия Срочно позвоните в редакцию Мистер Стемплтон». Шеф умел быть лаконичным, когда того требовала экономия.

Что могло случиться? — подумала я, еще раз перечитав телеграмму.

Миссис Мобивиш отпустила почтальона, сунув ему в руку пригоршню мелочи.

— Чаевые почтальону? — недоуменно покосилась я на нее.

— Это не чаевые, деточка, — закрывая дверь, в которую уже просунул свой черный нос Нильс, ответила миссис Мобивиш. — Второе января — «боксинг дей».

— Коробочный день? — с еще большим удивлением уставилась я на миссис Мобивиш.

— День святого Стефана. Раньше перед Рождеством в церкви ставили ящики, куда каждый, кто хотел помочь беднякам, бросал деньги. А в День святого Стефана коробку открывали и пастор отдавал деньги, которые в ней скопились, беднякам.

— А при чем тут почтальон? — не унималась я.

— Некоторые традиции, к сожалению, умирают, — вздохнула старушка. — Ящики перестали ставить в церкви, остался только обычай давать деньги тем, кто в них нуждается. В эту дверь сегодня может постучать кто угодно. И каждый получит от меня хоть маленькую, но помощь. Правда, эти деньги я начала откладывать еще с прошлого Рождества.

Миссис Мобивиш сама доброта, подумала я и, одевшись, направилась в Бервик, на ходу соображая, что на этот раз пришло в голову мистеру Стемплтону и к чему такая срочность. Он сослал меня в Бервик на две недели, а с момента моего отъезда прошло всего-навсего восемь дней, если, конечно, считать время, которое я провела в дороге.

Несмотря на то что я куда больше занималась дневником, чем статьей, определенные вехи моей журнальной истории уже были намечены. Материала — не без помощи Стива и миссис Мобивиш — у меня было более чем достаточно, хотя, конечно, докопаться до самой сути, до причины всех бервикских злосчастий, мне не удалось.

Я понимала, почему меня так тревожит эта сухая телеграмма. А что, если мистер Стемплтон заставит меня уехать из города и я так и не разгадаю загадки Бервика? Что, если мне придется; попрощаться со Стю, как тогда, когда родители перевезли меня в другой штат?

Я с тоской подумала о том, что когда-то не принадлежала себе, потому что была еще ребенком, и вспомнила слова Стива о том, что теперь он уже взрослый и его бессилию нет оправдания.

Да, нам со Стивом нет оправдания, но зачем его искать? Может быть, Стю прав — вместо того чтобы винить кого-то в своих несчастьях, постоянно бередить старые раны, не лучше ли жить настоящим и делать то, что ты в силах делать?

Мистер Стемплтон, вопреки моим ожиданиям оказался самой любезностью. Столь срочная потребность в моем звонке была вызвана тем, что он был обеспокоен не столько состоянием моей статьи, сколько моим собственным состоянием. Не знаю, верил ли мистер Стемплтон в существование вампиров, но, судя по его словам, он изрядно понервничал из-за того, что со мной могло случиться «что-то непоправимое». Моему несчастному шефу даже пришлось пить таблетки от боли в сердце: тревога и чувство вины за мою «ссылку» не лучшим образом сказались на его расшатанном здоровье.

Я не без удивления узнала от мистера Стемплтона, что Майк Торнтон и его новое увлечение уже вернулись с Филиппин. По всей видимости культ вуду не очень-то занимал эту парочку, потому что, прилетев с Филиппин, они положили на стол мистера Стемплтона какую-то невразумительную статью, из которой шеф не почерпнул о вуду никаких новых знаний.

Элизабет Фокинс, в кабинете которой обнаружили часть переписки с конкурирующим журналом, была немедленно уволена. А что до Майка, то мистер Стемплтон решил дать ему еще один шанс и отправил этого «пустоголового Аполлона» в Калифорнию, а точнее, в Сакраменто, собирать «мифы о золотоискателях».

Я вкратце рассказала мистеру Стемплтону о том, что происходит в Бервике, и поняла, что он не на шутку встревожился. Шеф — этого я от него совершенно не ожидала — предложил мне уехать из Бервика, пусть и ценой ненаписанной статьи. К счастью, мне удалось убедить его в том, что не так страшен вампир, как рисует его воображение местных жителей, и мистер Стемплтон, к моему великому облегчению, позволил мне задержаться в Бервике еще на какое-то время.

Окрыленная этим известием, я решила первым делом отправиться на раскопки, чтобы выяснить, не сделал ли мой ученый друг какого-нибудь интересного открытия.

Дорогой я думала о Майке и Элизабет. Если бы я написала, что ни капли не злорадствовала, то это было бы ложью. Я считаю, что эта парочка понесла вполне справедливую кару. Никто не заставлял Элизабет Фокинс отсылать мою статью конкурентам, а Майк Торнтон мог бы и постараться, чтобы в кои-то веки написать хорошую статью…

То, что происходило на раскопках, обрадовало и огорчило меня одновременно.

Огорчилась, точнее разозлилась, я потому, что первой, кто попался мне на глаза, была Диана Сэвидж. Та самая великолепная Диана, которая весь рождественский обед — хотя, конечно, забавно называть обедом то, что длится с трех до девяти вечера — пыталась увести моих кавалеров (хотя за Грега я была ей исключительно признательна).

Недоумевая по поводу того, что здесь делает эта девица, одетая в короткую шубку из лисьего меха и утепленные стеганые штанишки, ничуть не портящие ее фигуру, я пошла разыскивать Стю. Кроме него и тех рабочих, что еще не успели сбежать или исчезнуть, на стоянке появились новые лица. Я застала Стю беседовавшим с невысоким бородатым мужчиной лет пятидесяти, который что-то объяснял моему ученому другу и бешено при этом жестикулировал.

— Добрый день, — робко поздоровалась я с обоими.

Мужчина замолчал и посмотрел на меня так, словно я существо из другого мира, прилетевшее на стоянку на космическом корабле.

Стю поспешил меня представить:

— Знакомьтесь, Дик, это Джорджия Уаскотт, журналистка. Джо, это Дик Хаббард, мой хороший приятель и стратиграфический археолог.

— Да, да, — кивнула я, смущенно улыбаясь Дику Хаббарду. — Вы уж простите, но мне никогда не выговорить названия вашей профессии.

— Пустяки, — невозмутимо ответил Дик. — Думаете, вы одна? Таких тут полная стоянка, — кивнул он на рабочих.

— Если бы полная, — помрачнел Стю. — После того как исчезли те двое, от меня ушло еще три человека. Эти, к счастью, хотя бы предупредили…

— А что тут делает Диана Сэвидж? — поспешила я удовлетворить свое любопытство. Хотя нет, скорее опровергнуть свои нехорошие подозрения.

— Она сама вызвалась помочь. Я вчера имел неосторожность сказать, что на раскопках почти никого не осталось, и Диана решила, что может быть полезной. Я уже не мог отказать. — Стю покосился на меня, и по его взгляду я поняла, что он пытается оправдаться. Неужели есть за что? — Толку, конечно, от нее мало. Но, во всяком случае, она не мешает.

— Не слышала о таком принципе приема на работу, — ехидно хмыкнула я. — Пусть работник ничего не делает — главное, чтобы не мешал.

— Она тут на добровольных началах, — заметил Стю. — То есть работает бесплатно.

— Ну и пусть себе работает, — вмешался Дик, который, как мне показалось, совершенно не понимал, почему мы со Стю столько времени обсуждаем столь бесполезный предмет, то есть Диану. — Стю говорил мне, что вы, Джо… Можно вас так называть?

Я кивнула.

— Так вот, что вы, Джо, интересуетесь подробностями раскопок.

— Да. Хочется написать статью, в которой были бы факты, а не только легенды и предания.

— Что ж, похвально, — удовлетворенно кивнул Дик. — Пока я могу сказать только одно — захоронение нельзя назвать древним. Ему около ста лет. Особой ценности оно не представляет — разве что как эволюция представлений человека о вампирах. Впрочем, все зависит от того вывода, который медики сделают на основании результатов анализа Стю. Конечно, то, что скелет похищен, здорово затрудняет дело — нам могут отказать в финансировании дальнейших раскопок. Но есть шанс, что…

Закончить Дик не успел, потому что всех оглушил пронзительный женский визг. Я обернулась и увидела Диану, которая бежала к нам со всех ног, вереща так, словно кто-то из рабочих окатил ее кофе из термоса.

— Ди, в чем дело?! — крикнул ей Стю.

Ах она уже Ди, мелькнуло у меня.

Диана подбежала к нам, и я увидела, что она и в самом деле сильно напугана. Она побледнела, подбородок ходил ходуном, а рука, которой она пыталась нам что-то показать, дрожала, подобно ветке под сильным порывом ветра.

— Ди, да что случилось? — повторил Стю.

Кто-то из рабочих помахал ему рукой в ту сторону, куда пыталась указать нам перепуганная Диана. Мы побежали, чтобы выяснить, в чем дело.

Мое сердце бешено колотилось, когда в глубокой яме, на которую указал нам рабочий, я увидела раскрытый гроб. Того, что в нем было, моя статья конечно же никогда не коснется, но в тот миг я поняла, почему Диана Сэвидж была так напугана.

Через полчаса мы расселись у большого чана, в котором Диана варила принесенную из дома курицу, и обсуждали очередную для кого-то страшную, а для кого-то любопытную находку.

— Не зря копали, — кивнул довольный Дик. Если так можно выразиться, ему повезло больше всех. Первый день на новой раскопке — и тут же находка. — Надо позаботиться, чтобы никто до них не добрался, — кивнул Дик в сторону ямы. — Если мы упустим еще одни останки, то меньшее, что с нами сделают, это положат на их место.

— Да, ты прав, Дик, — кивнул археолог, который, как объяснил мне Стю, занимался собиранием пазла из разрозненных частей того, что находят на раскопках. — Только куда их денешь? Разве что по очереди караулить ночью, чтобы никто не утащил. Одного не пойму: кому это, к черту, нужно?

— Пообщались бы с местными, поняли, — вставила я. — Они все, включая Донована Перквилла, священника, считают, что ваши находки — жертвы Крейнов. Не исключено, что именно местные похитили первый скелет, чтобы самим его похоронить.

— Что за бред? — скользнул по мне реставратор недоверчивым взглядом. — Стащить захороненный скелет, чтобы снова его похоронить?

— А девушка-то права, — возразил ему Дик Хаббард. — Только не просто похоронить, а похоронить, как хоронят вампиров.

— Слушай, Дик, я бы понял это, если бы на дворе был семнадцатый век. Но сейчас-то, слава богу…

— Люди не меняются, — перебила его я. — Даже не в глубинке, а в большом городе они умудряются увидеть что-то сверхъестественное. Здесь, в Бервике, боятся вампиров, а в какой-нибудь Дакоте дрожат при мысли от того, что их похитят инопланетяне. Вспомните эту историю с кругами на полях. Сверхъестественное осовременивают, но оно никуда не исчезает. У людей всегда будет потребность свалить на кого-то свои проблемы. Вот в Бервике, например, считают, что, если бы не было вампиров, город и деревня процветали бы.

— Да, верно, — задумчиво кивнул Стю. — Только вот что странно… Все местные судачат о том, что вампир — не знаю уж, как его назвать, — приходит к ним в плаще. Первая наша находка была без плаща, но с камнем во рту. А вот вторая — именно в плаще. Во всяком случае, эта ткань, в которую завернут наш неизвестный, здорово напоминает плащ.

— Плащ? — уставилась я на Стю.

Мне не очень-то хотелось рассматривать страшную находку, поэтому я ограничилась лишь беглым взглядом, а потом сразу же удалилась. Стю ничего не говорил о плаще, а ведь это, по-моему, давало хоть какое-то объяснение странным захоронениям.

— Не могу утверждать без экспертизы, — педантично уточнил Стю, — но мне показалось, что это похоже на плащ.

— Дик, а когда, по вашим предположением, сделано второе захоронение? — повернулась я к археологу.

— Судя по всему, оно совсем свежее. Я, как и Стю, не хочу быть голословным, но рискну предположить, что около двадцати лет назад. Конечно, вы понимаете, что точную дату я вам сейчас не назову.

— О, этого вполне достаточно. — Меня трясло, как в лихорадке. Честно говоря, я, как и ученые, не могла быть уверена в правдивости своих подозрений, но все же они казались весьма логичными и странно было, что раньше никому из нас не пришла в голову эта мысль. — Стю, ты помнишь, что твои рабочие болтали о детстве Стива?

Стю кивнул, все еще не разгадав хода моих мыслей.

— Так вот, — возбужденно продолжила я, — дед Стива, Генрих Крейн, умер после того, как Стив уехал из города. Это случилось около двадцати лет назад. Генрих Крейн, если, конечно, стоит верить воспоминаниям выжившей из ума прабабки, еще до того, как сломал позвоночник, постоянно кутался в «вампирский» плащ, потому что его тело было изуродовано пожаром — кто-то из местных поджег владение Крейнов. Во всяком случае, прабабка говорила, что он прикрывал плащом безобразные ожоги и в этом же плаще он не то умрет, не то будет похоронен. Своего мужа, отца Генриха Крейна, прабабка считала настоящим вампиром и утверждала, что позаботилась о том, чтобы он никогда не вернулся в замок. А прадед Стива вполне мог скончаться около ста лет назад.

— Ты хочешь сказать, что обе могилы принадлежат Крейнам? — наконец-то дошло до Стю.

— Да, — кивнула я. — Во всяком случае, очень на то похоже. А ваша экспертиза сможет выявить родство?

— Боюсь, что нет, — покачал головой Стю, — пока нет. Впрочем, я думаю, это открытие не за горами.

— Ага, — ехидно хмыкнул реставратор, — только где мы, а где эти горы.

— Все, что мы можем сделать, это найти между ними сходство, если оно, конечно, есть, — перебил археолога Стю. — И, кстати, на этот счет у меня есть кое-какие идеи.

— Ди, а что там с супом? — поинтересовался Дик у Дианы, которая все это время изо всех сил пыталась оправдать свое присутствие на раскопках.

— Скоро будет готов! — крикнула раскрасневшаяся Диана и метнула в мою сторону недовольный взгляд.

Еще бы! — ехидно хмыкнула я про себя. А ты думала, что Стю оставил тебя здесь, чтобы ты шептала ему на ушко всякие глупости?

Впрочем, Стю сейчас и на меня не обращал особого внимания. Он сидел, погруженный в мысли, далекие от привычных и понятных мне вещей. И я не сердилась на него за это, а тихо радовалась. Радовалась тому, что осталась в Бервике, рядом с ним, и история, случившаяся с нами много лет назад, не повторилась.

Сейчас, анализируя прожитые дни, я прихожу к выводу, что ни к одному из мужчин, в которых я была влюблена, мне не довелось испытать того чувства, которое я испытываю к Стю. Рядом с этим человеком мне легко, спокойно и хорошо. Мне не нужно прилагать усилия для того, чтобы очаровать его, не нужно казаться лучше, чем я есть на самом деле.

Наверное, впервые в жизни я чувствую любовь не как страдание и боль, а как великую радость, великое утешение. Наверное, впервые в жизни я не чувствую потребности в том, чтобы он, мой избранник, был эдаким царьком в своем маленьком царстве.

И когда я вспоминаю Стю, такого задумчивого, сосредоточенного, погруженного в свои размышления, меня вовсе не тревожит тот факт, что мысли его были не обо мне. Потому что я точно знаю: когда мне действительно понадобятся помощь и поддержка Стю Паркера, все его мысли будут заняты мною.

…Несмотря на то что тучи над Бервиком, казалось бы, начали понемногу расходиться, меня не оставляло тревожное предчувствие. Слишком уж хорошо я помнила, что случилось после того, как было обнаружено первое захоронение. На прощание мне хотелось шепнуть Стю «будь осторожнее», но я смолчала, потому что мой дорогой ученый наверняка поднял бы меня на смех и вряд ли прислушался бы к моим словам.

Мои страхи оказались вовсе не безосновательными, потому что тем же вечером к миссис Мобивиш пришла Агнесса Барнаби, на лице которой был написан такой смертельный ужас, что мы поспешили взять старушку под руки, усадить ее в кресло и заставить выпить успокоительный сбор из мелиссы и мяты.

Выпив чудодейственного сбора, Агнесса некоторое время сидела молча, но потом ее как будто прорвало:

— Я его видела… Клянусь святым Стефаном, я его видела! Герти, если бы ты знала, что это за чудовище! Настоящее исчадие ада! Рот у него весь в крови, нос крючком, зубы настоящие клыки. Пальцы скрюченные. И на нем был тот самый плащ, что я еще в первый раз заприметила.

— Господи Иисусе! — Миссис Мобивиш истово перекрестилась, казалось, что ей передался весь ужас, пережитый Агнессой Барнаби. — Несси, милая, а где ты видела его? Снова на стоянке?

— Ты не поверишь, Герти, — едва шевеля дрожащими губами, ответила Агнесса. — Он стоял у моего окна. В сочельник я все свечи, что были у меня дома, выставила на подоконник. Видно, только это и спасло. Он стоял и скалился, Герти. Хорошо, что хоть мне хватило смелости взять одну из свечек и поднести ее к самому стеклу. Только тогда он скрылся в темноте. Я сразу решила, что одной мне оставаться нельзя. Взяла с собой распятие и бегом к тебе. Ты ведь не выгонишь меня, Герти? — со слезами на глазах посмотрела на подругу Агнесса.

— Совсем из ума от страха выжила! — возмутилась миссис Мобивиш. — Как же это я выгоню свою лучшую подругу?!

— А если он придет сюда? — округлив от ужаса глаза, прошептала Агнесса.

— Господи Иисусе! — всплеснула руками миссис Мобивиш. — Не придет, не осмелится! Мы зажжем церковные свечи и окропим порог святой водой.

— А еще у нас есть Нильс, — успокоила я Агнессу. — А нечисть очень не любит собак. К тому же Нильс поднимет такой шум, что вся деревня сюда сбежится.

— Ох, навлеку я на вас беду, — вздохнула Агнесса, которую, впрочем, несколько успокоили наши слова. — Зря я пришла к тебе, Герти.

— Не говори ерунды, Несси. Это гораздо лучше, чем сидеть дома и ждать невесть чего.

Стю наверняка спросил бы Агнессу Барнаби, не померещилось ли ей это чудище, а я, вспоминая о той страшной встрече у владений Крейнов, хорошо понимала ужас, овладевший старушкой.

Но кем же все-таки является на самом деле это существо? И почему оно не похитило меня? Не успело — вряд ли, у него было достаточно времени. Не захотело? Но почему? И почему оно смотрело на меня таким странным взглядом и шептало «не бойся»?

Я терялась в догадках, наблюдая, как миссис Мобивиш расставляет по всему дому свечи и окропляет все щели святой водой. Мне смутно верилось, что все эти ухищрения смогут остановить кого-то, если он соберется проникнуть в дом, но старушки считали иначе. Перед сном они долго молились, а я, положив подстилку Нильса на пороге дома, уселась за статью, с которой засиделась до полуночи.

Заснула я прямо за столом, который стоит в комнате, выделенной для меня миссис Мобивиш. Исписанные страницы служили мне подушкой. Когда я проснулась, на часах было около трех утра и самым логичным было переместиться из-за стола в кровать.

Не знаю, почему именно тогда, а не утром я решила заглянуть в ту комнату, куда миссис Мобивиш положила свою подругу. Но когда я на цыпочках прокралась по коридору и тихонько открыла дверь в комнату, где должна была спать Агнесса, то обнаружила, что разобранная кровать пустует.

Холодея от страха и уже не боясь никого разбудить, я заглянула на кухню, потом — в гостиную. Нильс сладко спал на пороге, и, казалось, никто не тревожил его сон. Я побежала в комнату к миссис Мобивиш в надежде, что напуганная Агнесса решила пойти к подруге, чтобы не оставаться в одиночестве. Но надежда моя, увы, не оправдалась.

Мне пришлось разбудить миссис Мобивиш, которая испугалась еще больше, чем я, и мы еще раз обследовали дом.

Агнесса исчезла, и только смятая постель говорила о том, что она все-таки была здесь.

— Проверь, на месте ли ее шуба, — приказала мне миссис Мобивиш.

Я проверила. Шуба Агнессы висела в том месте, где бедняжка оставила ее в последний раз. Даже если бы Агнесса, поборов свой страх, решила вернуться домой, вряд ли она бы сделала это в ночной рубашке миссис Мобивиш.

Однако дверь, которую хозяйка на моих глазах закрыла на ключ, щеколду и цепочку, почему-то оказалась открытой. И чего я совершенно не могла понять, так это того, что Нильс, который все время заливался раскатистым лаем, когда слышал чьи-то шаги, на этот раз спокойно спал, вопреки тому, что вокруг дома бродила самая настоящая нечисть.

— Может быть, вампир выманил бедняжку? — сквозь слезы прошептала миссис Мобивиш. — А может, она до сих пор бродит по деревне?

Не в силах смотреть на горе несчастной старушки, я оделась и собралась было идти за помощью, но миссис Мобивиш категорически запретила мне выходить за порог.

— Если ты это сделаешь, мое сердце не выдержит, — умоляюще посмотрела на меня она. — Хочешь, я встану перед тобой на колени, только не уходи.

Мне ничего не оставалось делать, как подчиниться. Миссис Мобивиш выглядела так скверно, что мой уход и вправду мог бы ее доконать.

Моя несчастная старушка проплакала до самого утра. Я тоже не спала всю ночь и все сидела подле нее, тщетно пытаясь ее утешить. Меня непрестанно мучил вопрос: почему Агнесса Барнаби по доброй воле вышла из дома? Ведь если бы кто-то ворвался в дом, то мы бы обязательно услышали и лай Нильса, и треск сорванных затворов.

Утром мы с миссис Мобивиш первым делом заглянули в дом Агнессы. Дверь была закрыта на ключ, а хозяйка, как я и предполагала, отсутствовала. После этого мы решили разделиться: я побежала на стоянку, чтобы рассказать о случившемся Стю, который уже общался с местной полицией и смог бы пойти со мной в участок, а миссис Мобивиш отправилась к Стиву, чтобы продолжить поиски подруги на его автомобиле.

Раскопщики уже встали, но Стю среди этой дружной команды я не обнаружила.

— Привет, Джо! — поздоровался со мной Дик Хаббард. — Вы в такую рань пришли, чтобы узнать, есть ли у нас новости?

— Скорее я пришла рассказать о наших новостях, — отдышавшись, ответила я.

— Что случилось, Джо? — заметив мое состояние, спросил Дик.

— Агнесса Барнаби… Это подруга моей хозяйки, — объяснила я. — Исчезла сегодня ночью.

— Вы уверены, что она исчезла, а не отправилась на прогулку?

— В ночной рубашке? — мрачно хмыкнула я. — Она ведь у нас ночевала.

— У вас?

Мне пришлось пересказать всю историю Дику Хаббарду. Умолчала я лишь о том, что совсем недавно собственными глазами видела описанное Агнессой Барнаби существо.

— Вот так дела, — пробормотал изумленный Дик. — А вы заходили к ней домой?

— Конечно. Все заперто, а самой хозяйки нет дома. Во всяком случае, дверь нам никто не открыл.

— А вдруг она… — начал было Хаббард, но я, порядком уставшая от всех этих предположений рационалистического характера, перебила археолога:

— Скажите, Дик, а где Стю?

— Вы с ним разминулись. Он ушел на бервикский телеграф» Надеется поговорить с медиками насчет анализа. Хотя, сомневаюсь, что они так быстро обработали результаты.

И надо же было ему уйти именно сейчас!

Мне оставалось только бежать в Бервик, чтобы успеть на телеграф, прежде чем Стю закончит разговор и отправится в обратный путь. Я собиралась поступить именно так, но тут в поле моего зрения попало треклятое владение.

Оно словно нависло над холмом. В тот миг оно и мне показалось виновником всех бед, что случались у славных и добрых бервикцев.

— Что с вами, Джо? — поймав мой мрачный взгляд, обеспокоенно спросил Дик.

— Ничего, — тряхнула я головой, совсем как Стю, и добавила: — Передайте все, что я вам рассказала, Стю и попросите его сходить в полицейский участок.

— Конечно, Джо, — кивнул Дик, а потом крикнул мне вдогонку: — А вы-то сами куда?!

— Скоро узнаете, — бросила я и поспешила к миссис Мобивиш.

Старушки еще нет дома, и это к лучшему, потому что мне будет сложно объяснить ей то, что я хочу сделать. От одной мысли об этой затее мое тело пронзает тысяча ледяных иголок.

Но вечно жить в страхе невозможно. И странно, что бервикцы до сих пор не поняли, что только страх мешает им избавиться от черных туч, нависших над городом.

Может быть, мне не стоит так рисковать. Может быть, я очень сильно пожалею о своем поступке, но… не знаю, как Стив, не знаю, как миссис Мобивиш, а я уже устала смотреть на мир через замочную скважину собственных страхов…».

8

«Двадцать седьмое января, 19… года»

Продолжение

Это последняя запись, которую я делаю в своем дневнике.

Возможно, это неправильно, заканчивать один дневник и начинать другой всякий раз, когда в моей жизни происходят глобальные перемены. Но я такая, какая есть, а мой дневник всего лишь пазл, который я собираю по кусочкам, чтобы в конечном счете увидеть цельную картину самой себя.

Я уже упаковала свои нехитрые пожитки и завтра утром навсегда оставляю Бервик — город мрачных преданий и веселого Рождества, город, где люди ревнуют и любят, боятся и ненавидят, страдают и радуются. Город, где люди такие же, как и везде, с той лишь разницей, что, может быть, их чувства немного острее, чем чувства людей, живущих в больших городах. Город, где, как мне кажется, я обрела саму себя и свою истинную любовь, светлое чувство, незамутненное моими страхами. Жаль только, что я не успела сказать о своей любви человеку, который мне так бесконечно дорог.

Прощай, Бервик! Твоего Рождества мне никогда не забыть!

Но пока миссис Мобивиш занята прощальным ужином, который она решила устроить перед моим отъездом, я по свежим следам хочу описать, что же случилось со мной после того, как я приняла решение отправиться во владение Крейнов.

Поднимаясь вверх по холму, я много раз задавала себе вопрос: смогу ли я и в самом деле перебороть свой страх и встретиться лицом к лицу с опасностью? Кроме того, я далеко не была так уверена, что мне, ни с того ни с сего заявившейся в гости, откроют двери этого жуткого места.

Но когда я добралась до вершины холма, обошла стену и остановилась перед узорчатыми железными воротами, все вопросы вылетели из головы, уступив место страху.

Несколько минут я стояла перед высокими воротами, не смея шелохнуться, но потом, поборов свой страх, подняла и отпустила тяжелое железное кольцо, висевшее на воротах. Кольцо сказало «блим-м-м», ворота загудели, и мне, если честно, тут же захотелось пуститься наутек. В тот миг я даже обрадовалась бы, если бы мне пришлось остаться гостем, которого не пожелали принять.

Однако очень скоро за воротами раздались шаркающие шаги. Хотя я и не знала, остались ли у этих странных хозяев слуги, мое воображение немедленно нарисовало мне образ жуткого согбенного привратника вроде администратора бервикской гостиницы Клайда Мортингера, только куда более угрюмого и мрачного.

Тяжелые ворота постепенно начали подниматься. Я знала, что владение горело, что хозяева нанимали специального архитектора, который восстанавливал стену, пострадавшую при пожаре больше всего. Но мне все равно казалось удивительным, что стена и ворота, которые, по сути, сделали заново, все же сохранили какой-то средневековый дух.

Привратник, или дворецкий, вопреки моим ожиданиям оказался обычным старичком. Впрочем, когда я зашла на территорию владения и попыталась заговорить с ним, выяснилось, что он… немой.

Мой безмолвный проводник жестом попросил меня следовать за ним, и я, с тоской оглянувшись, направилась к высокому крыльцу — главному входу в дом Крейнов.

Все то время, что я шла за своим молчаливым спутником, мне вспоминалось то, что Стив Скипер рассказывал об этом доме и своем детстве. В доме до сих пор были задернуты все шторы, а в просторном зале над камином висел портрет красивой темноволосой женщины в синем платье, поразительно напомнившей мне кого-то очень знакомого. В редких лучиках солнца, умудрившихся прошмыгнуть через шторы, клубилась пыль. Здесь все было покрыто пылью, и я подумала, что, наверное, у Крейнов, у тех, что остались в живых, нет никакой прислуги, кроме этого немого привратника.

Если честно, я поражалась собственной наблюдательности, невесть откуда взявшейся в такой волнительный момент. Похоже, это был именно тот случай, когда любопытство пересилило страх. Я шла по дому, о котором так много слышала, и вполне естественно, что мне было безумно интересно осмотреть его изнутри.

По широким ступеням, покрытым вылинявшим темно-синим ковром, мы поднялись на второй этаж. Привратник привел меня в довольно просторную и удивительно чистую — по сравнению с остальным домом — комнату, в которой тоже горел камин. Жестом указав мне на большой деревянный стул с высокой спинкой, он направился к двери.

— Погодите, куда же вы? — недоуменно спросила я, решив, что он оставляет меня в одиночестве.

Но я ошиблась.

Кресло, стоявшее напротив камина, неожиданно зашевелилось, и из-за спинки выглянуло чье-то лицо. Вот тут-то я по-настоящему испугалась.

— Добрый день, Джо, — раздался голос мужчины, сидевшего в кресле. — Простите, что не обращаюсь к вам должным образом. Но ваше полное имя мне куда меньше нравится.

— Откуда вы его знаете? — испуганно прошелестела я.

— А вы думаете, что вампиры сидят в своих замках, ничего не видят и не слышат? Нет, милая, вы сильно ошибаетесь.

Почувствовав легкое головокружение, я оперлась на спинку стула, стоявшего передо мной. В таком начале не было ничего хорошего. Скорее очень близко маячил конец.

— Напрасно вы так боитесь меня, — не вставая с кресла, произнес мужчина. — У меня мрачные шутки и отвратительный характер, но я ни капли не страшный, поверьте мне.

Выпустите меня отсюда! — хотелось прокричать мне, но я и рта не могла раскрыть от ужаса.

— Вы, наверное, удивлены, что я вообще пустил вас сюда?

Я сделала чахлую попытку кивнуть, но потом вспомнила, что мой собеседник меня не видит, и выдавила из себя робкое «да».

— Может, вы все-таки присядете? Разговор у нас будет долгим. Вы ведь явно пришли сюда не для того, чтобы осведомиться о моем здоровье…

Я рухнула на стул. Человек, сидевший в кресле, наконец-то встал с кресла и показал мне свое лицо. К моему великому облегчению, оно ничем не напоминало зловещий лик вампира. Это было вполне обычное, я бы даже сказала, заурядное лицо пожилого и очень уставшего человека. Прозрачно-серые глаза, широкие брови, небольшой нос, тонкие губы, сжатые по обеим сторонам морщинами. И совершенно ничего страшного.

— Я вас разочаровал? — усмехнулся незнакомец. — Вы, наверное, думали, что я буду щелкать клыками и тянуться к вам своими страшными скрюченными пальцами? Ведь так нас, вампиров, описывают в Бервике? Не расстраивайтесь, наступит полночь и у меня обязательно вырастут клыки и все, что полагается.

Честное слово, я не знала, что думать, тем более что отвечать.

— Джо, а у вас вообще есть чувство юмора? Поняв, что он играет со мной как кошка с мышью, я разозлилась и наконец-то обрела дар речи.

— Хотела бы я посмотреть, как бы шутили вы, если бы оказались на моем месте! — гневно ответила я. — Вся деревня, весь город запуганы вами до такой степени, что люди боятся высунуть нос из дома.

— Я к этому совершенно непричастен, — покачал головой мужчина. — Жаль только, что мой сын не всегда прислушивается к моему мнению. Вы ведь сами еще молоды, Джо, и, наверное, знаете, как трудно родителю убедить своего ребенка?

— Мои родители никогда не пытались меня убедить, — ответила я, боковым зрением высматривая, нет ли где поблизости сына этого не в меру ироничного родителя. — Они просто делали так, как считали нужным.

— И вы не сопротивлялись? — полюбопытствовал он, развернув кресло спинкой к камину. — На вас это не похоже. Если бы вы были такой послушной овечкой, какой хотите казаться, то никогда не пришли бы сюда.

— Времена меняются, — ответила я ему.

— Да, — кивнул он, усаживаясь в кресло. — Только люди не меняются, и Бервик тому наилучший пример. Джо, может быть, вам все-таки принести чаю? Или вы предпочитаете кофе?

— Вы так и не сказали, откуда знаете мое имя, — проигнорировав его вопрос, поинтересовалась я.

— Сын сказал, что вас зовут Джо. Странное имя для девушки.

«Не бойся, Джо», — вспомнила я. Кровь застучала у меня в висках. Неужели его сын — то самое чудище, плащ которого порвал мой Нильс? Я не осмелилась озвучить свои мысли человеку, который сидел напротив меня, и ограничилась вопросом:

— А кто ваш сын? Я его знаю?

Мужчина окинул меня таким взглядом, что у меня мурашки побежали по телу. Уж не задумал ли он отдать меня на растерзание своему отпрыску?

— Не знаете, — отведя от меня свой пронзительный взгляд, ответил он. — Во всяком случае, вы никогда с ним не говорили. — Этот уклончивый ответ не подтверждал моей догадки, но и не опровергал ее. — Меня зовут Сэмюел Крейн, — представился он, что в общем-то не имело смысла, потому что я уже давно догадалась, с кем имею дело. — А моего сына — Эванс Крейн. Эванс никогда не думал отказываться от своей фамилии, какие бы слухи вокруг нее ни витали. Не то что этот приемыш.

— Вы сейчас говорите о Стиве Скипере? — уточнила я.

— О ком же еще, — криво усмехнулся Сэмюел. — Только приемыш мог так поступить со своим отцом.

— Но вы не его отец! — вырвалось у меня, и я тут же испугалась, что поплачусь за свои слова.

Но Сэмюел Крейн спокойно воспринял мое уточнение.

— Да, я не его родной отец, — согласился он. — Я отец приемный. Но если бы не я, то он, скорее всего, воспитывался бы в каком-нибудь приюте для тех детей, которых подбрасывают, как щенят, под чужие двери.

— Может быть, так было бы лучше для него? — вконец осмелев, спросила я.

— Может, и так. И все-таки я надеялся, что вправе рассчитывать хоть на какую-то благодарность.

— За что? — удивленно вскинулась я на Сэмюела Крейна. — Да вы хоть знаете, что ваш приемный сын до сих пор не может без содрогания вспоминать свое детство?

— А я не могу без содрогания вспоминать то время, когда он жил в этом доме. Если бы вы знали, чего мне стоило взять этого ребенка к себе, жить бок о бок с этим… — Он резко оборвал фразу и замолчал, повернувшись к камину, в котором безумствовали огоньки пламени.

— Но зачем тогда вы усыновили его? К чему тогда было показывать все это фальшивое благородство?

— Фальшивое? — Сэмюел обернулся и посмотрел мне прямо в глаза. Сколько же муки и гнева было в этом взгляде! — Нет, милая Джо, я вовсе не фальшивил. Я искренне хотел, чтобы моя жена если и не была счастлива, то по крайней мере не была бы так глубоко несчастна. Я ведь любил ее, Джо. По-своему, жестоко, холодно, но все-таки любил. Да, я сделал в своей жизни немало ошибок, но за все заплатил сполна. И мне кажется, настало время оставить в покое меня и моего сына.

— Оставить в покое вас? — ошарашенно уставилась я на Сэмюела. — Но ведь это же вы сводите с ума бервикцев, которые даже в Рождество не могут чувствовать себя спокойно. Из-за вас или из-за вашего сына, я уж не знаю.

— Милая Джо, вы ведь совсем недолго пробыли в Бервике, а рассуждаете так, будто прожили здесь уже много лет. Ни я, ни мой сын, ни мой отец, ни мой дед — стоит ли перечислять? — не имели и не имеют отношения к тому, что так тревожило и тревожит людей, о которых вы сейчас так беспокоитесь, что осмелились прийти сюда в одиночестве.

— Но как же тогда все эти исчезновения?! Могилы, после вскрытия которых пропадают люди?! Вампиры в темных плащах, которые бродят по городу?! Если бы… — Я запнулась, пытаясь подобрать слова, которые не слишком задели бы Крейна. — Если бы я не встретилась с человеком, который, подозреваю, является вашим сыном, то, наверное, сама не поверила бы в то, о чем говорят. Но… некто в темном плаще бродит по городу, а люди продолжают исчезать. Двое рабочих, подруга миссис Мобивиш, Агнесса… А ведь она исчезла не откуда-нибудь, а из дома, который мы с миссис Мобивиш закрыли на все замки.

— От вампиров не спасут замки, разве не знали? — мрачно хмыкнул Крейн, но на этот раз я поняла, что он шутит. — Нет, милая Джо, никого мы не похищали и не пили ничьей крови. Что до могил, которые вам удалось обнаружить, то в них лежат мой отец и дед, которых погребли за стенами владения из-за того, что на этом настояла моя сумасшедшая бабка, полька, искренне верившая в то, что ее муж вампир. Впрочем, отец мой, Генрих Крейн, сам попросил, чтобы его похоронили рядом с дедом. А плащ, с которым он не расставался даже тогда, когда его разбил паралич, я не осмелился снять с него.

— Но почему же вы не вмешались, когда рабочие наткнулись на могилы ваших предков? — изумилась я. — Почему не сказали ни слова, когда приехали археологи?

— Почему? — печально усмехнулся Сэмюел Крейн. — Да потому, что тогда ваши любимые бервикцы вконец бы обезумели, узнав, что наткнулись на покойников из рода Крейнов. Так они хотя бы тешили себя надеждой, что наши темные души переселились в этих покойников или что там еще насочиняли их нашпигованные суевериями головы. Я думал, что в моем роду полно безумцев. Но все эти люди еще большие безумцы, чем Крейны.

— Я ничего не могу понять, — выдавила я. — Вы утверждаете, что ни в чем не виноваты, жалуетесь на бервикцев, а они — на вас. Так в чем тут дело, мистер Крейн?

— Сэмюел, милая Джо. Для вас просто Сэмюел. В чем дело? Дело, как всегда, в одном и том же. Людям нужно кого-то ненавидеть и обычно они выбирают для этой цели тех, кто на них не похож. Вы когда-нибудь слышали о порфирии, Джо?

— Нет, — покачала я головой и тут же вспомнила, что Стю говорил о результатах биохимической экспертизы. — Я слышала о порфирине. Насколько я помню, это что-то связанное с кислородом, который поступает в кровь.

— Думаю, ваши познания в этой области не глубоки, но они все-таки есть, и это утешает, — улыбнулся мне Крейн. — Порфирия — это болезнь, которая связана с этим самым порфирином, о котором вы говорите. Скажу проще. Из-за переизбытка порфиринов в кровь поступает недостаточное количество железа и кислорода. В какой-то момент — и у каждого больного этот момент наступает в разное время — болезнь начинает оказывать очень сильное влияние не только на организм, но и на внешность. Человек, больной порфирией, не может выходить на солнце — прикосновения солнечных лучей причиняют ему ужасную боль. Поэтому он вынужден жить в полумраке, а чтобы выйти на свет, ему приходится закутываться с ног до головы в какую-нибудь ткань или мазаться специальной мазью, которая, впрочем, не слишком помогает. Кроме того, больному порфирией приходится скрывать свое уродство, потому что, как я уже сказал, на его внешности болезнь сказывается, мягко говоря, не лучшим образом. Думаю, встретив Эванса, вы успели это заметить.

Густо покраснев, я опустила глаза.

— Кожа на лице больного лопается, покрывается шрамами и язвами, губы трескаются, поэтому они все время в крови. Деформируются уши, пальцы и даже нос. Зубы становятся коричневыми или кроваво-красными, кожа — желтой или коричневой. Вам конечно же знакомо это описание, Джо? — Я снова молча кивнула. — В том, о чем так любят говорить бервикцы, действительно много правды. Фредерик Крейн — легендарная личность в нашем роду — мот и жуткий бабник, действительно обесчестил и бросил невинную девушку из Бервик-виллидж. Прокляла она его или нет, я не знаю, но в конце концов Фредерик Крейн все-таки женился на женщине, чья кровь, смешавшись с нашей, и породила весь этот ад. Болезнь передавалась из поколения в поколение, все Крейны жили под ее дамокловым мечом. Крейны осмеливались обзавестись лишь одним ребенком — наши сильные гены проявили себя лишь в том, что в семье рождались исключительно мальчики. И мальчики, увы, в большинстве своем унаследовавшие страшную болезнь. Исключения, подобные мне, рождались, но редко. Род вымирал, и, хотя Крейны брали себе жен из совершенно разных мест, мало кому удалось избежать судьбы, уготованной нам браком Фредерика Крейна. Мы выбирали не здешних жен не только чтобы очистить кровь. Как вы понимаете, милая Джо, вряд ли хотя бы одна, даже самая завалящая, невеста согласилась бы стать женой кого-то из Крейнов. С тех пор как коса болезни нависла над нашим родом, бервикцы стали бояться нас и выдумывать о нас страшные истории. Эти чудовищные истории о том, что мы вампиры и похищаем местных жителей, чтобы выпить их кровь, так укоренились в сознании бервикцев, что даже в наше время, время прогресса технического и культурного, они по-прежнему верят в собственные небылицы едва ли не меньше, чем дети — в Санта-Клауса, который оставляет подарки в их чулках. Да, бервикцы правы в том, что большинство Крейнов были довольно жестоки и агрессивны. Однако наши припадки, именно припадки — нервные расстройства, обусловленные болезнью, — не выходили из стен этого дома. Крейны научились прятаться, скрываться, жить и умирать в своем владении. Они были обречены и бились в предсмертной агонии, но никому не хотели зла. — Сэмюел немного помолчал, но я не решилась прерывать его вопросами, которые мне хотелось задать. — Мы пытались излечиться от своей болезни и вызывали к себе докторов со всего света. Поначалу эту болезнь никто не мог определить — она была неизученной. Позже ей дали название и даже определили ее симптомы, но она считалась неизлечимой. Да и теперь от нее все еще нет лекарств. Все, чем я смог помочь Эвансу, это оградить его от нервных припадков. Физические изменения, которые вы, Джо, наблюдали, были, увы, необратимы…

— Сэмюел, — наконец решилась перебить его я, — но почему же вы не уехали из Бервика? Из того места, где вас так ненавидят?

— Сдается мне, милая Джо, вы и сами знаете ответ на этот вопрос. Люди везде одинаковы и всегда будут ненавидеть и бояться того, кто на них не похож. Есть ли смысл оставлять родовое гнездо, где и стены в помощь, ради сомнительной перспективы быть ненавидимым чуть меньше, чем здесь.

— Наверное, вы правы, — кивнула я, потрясенная этим рассказом. — Но я не понимаю, зачем вы все-таки усыновили Стива, когда вас так раздражало само его присутствие в этом доме?

Сэмюел снова повернулся к огню. Сейчас Стив был даже чем-то похож на него. Во всяком случае, на лице Сэмюела Крейна появилось хорошо знакомое выражение боли от пережитых воспоминаний.

— Что ж, я расскажу вам, Джо, — сказал он, повернув ко мне лицо, которое теперь уже не казалось мне таким невыразительным. — Но только с одним условием — вы никогда не напишете об этом в своем журнале.

Однако, для человека, запертого в четырех стенах, он был неплохо осведомлен. Я до сих пор не знаю, каким образом Сэмюелу Крепну удалось собрать обо мне столько сведений. Впрочем, в наше время изоляция от общества не означает изоляции от информации. В конце концов, к Крейнам приезжают люди из других городов, и не исключено, что Сэмюелу удавалось наводить справки об интересующих его лицах через кого-то из них.

Я согласно кивнула.

— Можете быть уверены.

— Я вам верю, хотя вы так похожи на Ванессу, — усмехнулся Крейн.

Теперь я поняла, почему портрет, висевший над камином, показался мне таким знакомым. А это синее платье… Вот почему Стив так огорчился, когда понял, что я не разделяю его чувств.

— Я усыновил Стива, потому что Ванесса была его матерью.

— Что?! — во все глаза уставилась я на Сэмюела Крейна.

— Да, именно так. Вот только я не был его отцом. Вы наверняка слышали о той истории с пожаром, Джо?

Я молча кивнула, не в силах ответить.

— Так вот, моя жена никогда не любила меня и вышла за меня только потому, что у Крейнов всегда были деньги. Это, пожалуй, единственное, за что мы можем поблагодарить жену Фредерика. Она была настолько состоятельной женщиной, что Крейнам удалось не только сохранить ее деньги, но и приумножить их. Да-да, приумножить, несмотря на то что никто из нас не оставлял этот дом. Мы вкладывали свои деньги в дело через посредников, которые приезжали во владение из других городов и даже стран. Мы, Крейны, имели прекрасное чутье на прибыльные предприятия. Но сейчас не об этом. Так вот, Ванесса вышла за мои деньги, но она, как и многие юные девушки, надеялась полакомиться бесплатным сыром прямо из мышеловки и не пострадать при этом. Что, как все мы понимаем, невозможно. Приехав в Бервик, Ванесса поняла, на что обрекла себя, и возненавидела меня за этот обман, а точнее, за полуправду, которую я ей рассказал. Да, я был жесток. Жесток к своей жене, к ее сыну. Но, милая Джо, так ли легко простить предательство?

Как странно, что он задал мне именно этот вопрос, на который я, впрочем, не сочла нужным ответить.

— Я говорил о пожаре. Кто-то из местных вознамерился спалить нас, вампиров Крейнов, но, к несчастью для бервикцев, мы неистребимы. Мой отец, Генрих Крейн, обгорел, и ему пришлось скрывать свои ожоги под плащом, а потом настало время скрывать кое-что похуже ожогов. Так вот, мы решили восстановить прежний облик стены и вызвали в Бервик архитектора из Уэльса. Архитектором этим, как, возможно, вы уже догадались, оказался отец Стива, которого по иронии судьбы звали так же, как нашего злосчастного предка — Фредериком. Не то моя жена влюбилась в первое мужское лицо, которое, кроме моего и отцовского, увидела за несколько лет, не то решила рассчитаться со мной за ту жизнь, которую я предложил ей в Бервике, я не знаю. Так или иначе, но она забеременела от Фредерика Скипера, и я узнал об их романе. Скипер предлагал ей бежать, но я поклялся, что не дам ей развода, а в наше время брак имел куда большее значение для женщины, чем сейчас. Она могла бы уехать со Скипером, но, как видно, слишком боялась остаться в одиночестве и без денег. Я позволил ей родить ребенка, но, поскольку никто не знал, мальчик это будет или девочка, нам пришлось пойти на это псевдоусыновление. Мне не хотелось прослыть рогоносцем в том случае, если у нее родится девочка, а ей хотелось родить в Уэльсе, и я пошел даже на этот каприз беременной женщины. Мне казалось, что со временем я сживусь с ее изменой, но, увы, я возненавидел маленького Стива и, каждый раз глядя на него, вспоминал проклятого любовника своей жены. Мне казалось — да и до сих пор кажется, — что Стив мог бы понять меня и как-то оправдать, но, увы, мой приемный сын не из тех людей, которые понимают и прощают. Впрочем, под маской моей ненависти к нему кроется нечто большее — чувство вины перед ним и его матерью. Ну что, милая Джо, вы удовлетворены моим рассказом?

— Не совсем, — покачала я головой. — Я кое-что слышала и от самого Стива. Он, например, рассказывал о пропавших служанках и о той порке, что вы устроили ему, когда он попал в комнату к вашему отцу. И о том, что он видел сумку, которую молоденькая сиделка оставила, когда исчезла от вас загадочным образом.

— Исчезла, — хмыкнул Сэмюел, на лице которого не дрогнул ни один мускул, — никуда она не исчезла. Вы знаете, на что может пойти человек, которого не любят? Да на что угодно. И я, как вы поняли, не был исключением. Мне так хотелось заставить свою жену посмотреть на меня другими глазами, что я действительно нанял молоденькую сиделку, которая и впрямь мною увлеклась. После истерики, которую действительно закатила Ванесса, мне пришлось хорошо заплатить этой девушке, чтобы она поскорее уехала. Если бы вы хотя бы раз держали в руках ту сумму, которую я дал этой девице — даже по тем временам ее вполне хватило бы на то, чтобы купить себе маленький, но симпатичный домик, — то поняли бы, что эта сумка ей вряд ли когда-нибудь понадобилась бы. Что до Стива, то, повторяю, я был жесток. А к отцу я не пускал никого из родных: моя безумная бабка могла натворить бед, узнав, что ее сын тоже стал «вампиром». Ванесса была слишком слаба морально, чтобы выдержать это зрелище, а Стив… Да вы только представьте, Джо, что подумает мальчик, увидев такое? Впрочем, тут и представлять не нужно. Стив увидел и поверил в то, во что захотел поверить. Согласитесь, гораздо проще жить с мыслью, что твоя жизнь в приемной семье не удалась, потому что твои приемные родственники вампиры, все, за исключением, разумеется, любимой матушки.

— Выходит, Стив знает, что Ванесса его родная мать? — спросила я, пытаясь свести концы с концами в этой путаной истории.

— Не сомневаюсь, что Фредерик Скипер рассказал ему об этом. Он ведь знал, что Ванесса беременна от него, а по срокам становилось ясно, что Стив его ребенок. И все-таки… — Сэмюел Крейн снова повернул лицо к пламени, — я часто жалею, что не подавил свою гордыню и не отпустил Ванессу. Всем нам было бы легче от этого. Кстати, — совсем другим тоном добавил он, снова повернувшись ко мне, — вы уж простите меня. Мой сын так хотел послать вам что-нибудь приятное к Рождеству, что мне пришлось ему уступить.

— Так, значит, роза и открытка…

— Да, роза и открытка… — усмехнулся Сэмюел. — Вы очень понравились Эвансу, жаль только, что он не обладает такой же приятной внешностью, как Стив.

— Стив здесь ни при чем. Да и внешность тоже, — добавила я, чтобы ободрить своего собеседника. — Просто мое сердце уже занято.

— Я бы поздравил этого счастливчика, но, сами понимаете, если после всех этих исчезновений я появлюсь в Бервике, меня в лучшем случае сожгут…

— Вам следовало бы появиться там раньше, — поднявшись со стула, заметила я. — Можно задать вам еще один вопрос?

— Да хоть сотню. Джо. Нам, вампирам, нечего скрывать.

— Вы когда-нибудь пытались объяснить Стиву, что за болезнь скосила его приемного деда и прадеда?

— Пытался ли я? — недоуменно покосился на меня Сэмюел. — Да я разве что не прыгал перед ним с медицинской энциклопедией после той истории с дедом. — Конечно, я был не прав, что побил его, но я просил прощения и пытался объяснить ему, чтобы он понял. Ну что ж, прощайте, Джо, — добавил он, поняв, что я задала последний вопрос.

— Прощайте, Сэмюел. Передавайте привет Эвансу. И поблагодарите его за прекрасный подарок. И еще, Сэмюел… Спасибо за откровенность.

— За это не благодарите, Джо. С годами устаешь держать внутри эту огромную мерзкую жабу.

Я вышла из поместья Крейнов и побежала к месту раскопок.

Надо сказать, что я сделала это весьма своевременно: пока мы беседовали с Сэмюелом Крейном, обезумевшие от злости бервикцы решили взять владение приступом и «выжечь вампирское гнездо». Единственным разумным человеком, воспротивившимся этому средневековому подходу к решению проблем, оказался мой Стю. Ему все-таки удалось получить заключение медиков о том, что человек, которому принадлежали исследованные останки, был болен порфирией, а также узнать, в чем заключаются симптомы этой болезни.

Однако донести эту мысль до разъяренной толпы, готовой разорвать на части еретика-ученого, удалось только мне. Ведь я была единственным человеком, который, пообщавшись с «вампирами», живым и здоровым вернулся из владений.

Выслушав историю, которую я — разумеется, опустив рассказ об измене Ванессы — изложила бервикцам, они задали мне вполне резонный вопрос: если Сэмюел и Эванс Крейны здесь ни при чем, если никакого родового проклятия нет, а есть лишь болезнь, из-за которой человек превращается в чудовище, куда же тогда подевались пропавшие люди — двое рабочих и Агнесса Барнаби.

Я предугадала этот вопрос, но могла сказать бервикцам только одно: и Агнесса Барнаби, и исчезнувшие рабочие, если и не вернутся в город, то так или иначе обязательно дадут о себе знать, поскольку все они не только живы, но и в отличие от бервикцев прекрасно себя чувствуют. Мой странный ответ оставил бервикцев в недоумении, но главная задача была выполнена: на замок Крейнов больше никто из них не покушался.

Ошеломленный моим внезапным появлением и рассказом, Стю пытался расспросить меня о подробностях — он порядком разволновался из-за моего прихода на стоянку и тех слов, что я бросила Дику Хаббарду, так что имел полное право услышать всю историю. Но я, вместо того чтобы обо всем рассказать Стю, побежала разыскивать Стива Скипера. В конце концов, кому-то надо было остановить этого безумца, придумавшего не просто план мести, а настоящий сценарий фильма ужасов, который чуть было не воплотился в жизнь.

Стива я обнаружила у миссис Мобивиш. Он уже знал, что его затея — сжечь владение Крейнов руками суеверных бервикцев — с треском провалилась.

Не могу сказать, что я вовсе не сочувствовала Стиву Скиперу. В какой-то степени я понимала, почему он купил землю неподалеку от владений, в тех местах, где, по словам его приемной прабабки, был похоронен его «прадед-вампир»; почему подкупил «пропавших» рабочих; почему помог Агнессе Барнаби, разыгравшей передо мной и миссис Мобивиш талантливейший спектакль, переехать поближе к дочери; почему одевался, гримировался и пугал честных жителей, чтобы скомпрометировать своего сводного брата Эванса; почему лгал Гертруде Мобивиш, его самому близкому человеку, которая помогла ему в непростой ситуации и которая так ни разу и не услышала от него, что проклятие его приемной семьи пусть и необыкновенная, но все-таки болезнь — порфирия.

Я понимала, что Стивом двигали обида за свое неприглядное детство и ненависть к приемному отцу, который, как ему казалось, был виновен в том, что Ванесса Крейн умерла еще молодой. Обвинения Стива были не лишены смысла, но… ни в одной истории нет полностью правых или виноватых.

Ванесса вышла замуж за деньги и поплатилась за это несвободой. В ее силах было начать новую жизнь с Фредериком Скипером, но она не решилась на этот шаг. Впрочем, не мне судить эту несчастную женщину, которая так и не осмелилась рассказать своему сыну всю правду.

Что же касается Стива, то, к счастью, мне не удалось разочароваться в очередном мужчине, наверное потому, что я смогла его понять. Понять, но не принять всего того, что он успел и хотел совершить.

Стив обешал мне немедленно связаться с Агнессой и теми людьми, которых он самолично направил «в помощь» к Стю. После чего он дал мне честное слово, что больше никогда не появится в Бервике. Во всяком случае, с хорошо подготовленными и выношенными планами мести. Несмотря на то что Стив оказался удивительно ловким мистификатором — впрочем, ничего бы не вышло без деятельного участия самих бервикцев, — я поверила ему. И, надеюсь, не зря.

К моему огромному огорчению, когда я вернулась на стоянку, Стю уже не было. Археологи объяснили мне, что его срочно вызвали в Лондон и вряд ли он уже вернется в Бервик.

Сломя голову я побежала на остановку, куда — казалось, что это было так давно, — привез меня странный водитель, но… было слишком поздно.

На пустой остановке гулял холодный ветер, взметавший пушистые клочья снега ввысь, в небо, туда же, где через несколько часов окажется самолет моего самого любимого человека на свете…».

Эмми в последний раз всхлипнула и вытерла зареванное лицо. Нет, она не может сидеть здесь и хныкать, как какая-то глупая девчонка. Она должна исправить ошибку Джо и непременно найти своего Тайлера, чтобы сказать ему, как сильно она его любит.

Воодушевленная этой мыслью, Эмми стащила куртку с встревоженного Бобстера и, схватив его в охапку, спустилась с чердака. Надо было отвести собаку в дом, но Эмми рисковала столкнуться с родственниками, которые уже никуда ее не отпустят. Она решила оставить пса на крыльце и просто позвонить в дверь. Конечно, родители будут не очень-то рады ее отсутствию, но не может же она рисковать своей любовью из-за какого-то ужина, пускай и в сочельник.

Эмми не успела нажать на кнопку звонка — она услышала голоса пожилых мужчины и женщины, направлявшихся к их дому.

Вот досада, подумала Эмми. Кажется, бабуля с дедом приехали. А ведь я не видела их уже столько лет! Некрасиво будет уйти, даже не поздоровавшись.

— Эмми! — сразу признала ее бабушка, Джоанна Даглборо.

Эта удивительно энергичная женщина никогда не сидела на месте. Эмми знала, что они с дедом очень любят путешествовать, но никогда не задерживаются надолго в одном и том же месте.

— Какой ты стала красавицей!

— Да она вся в тебя! — умиленно покосился на внучку дед, Стэнли Даглборо.

Его сын Джордж очень гордился своим отцом, но у Эмми никогда не хватало времени послушать о дедовых заслугах.

— Ты не представляешь, Эмми, как ты похожа на свою бабушку в молодости!

— Вообще-то я еще не старушка, — обиженно фыркнула Джоанна.

— Ну что ты, я вовсе не то имел в виду, — примирительно заметил Стэнли.

Эмми улыбнулась и обняла обоих. До чего они все-таки забавные, эти старики! Странно даже представить их молодыми.

— Рождество, Рождество, — расцеловав внучку, мечтательно заметил Стэн. — Замечательный праздник… Помню, в одно безумное Рождество мы с твоей бабушкой чуть не подрались из-за блокнота.

Эмми, собиравшаяся перебить деда и с вежливой улыбкой сообщить, что ей срочно нужно уйти, застыла в недоумении.

— Из-за блокнота? — переспросила она, решив, что плохо расслышала.

— Ну, не совсем из-за блокнота, — поспешила вставить бабушка. — Я подарила твоему деду авторучку. Сейчас такие продаются на каждом углу, а тогда я первый раз увидела нечто подобное.

— У нее откручивался колпачок, а под ней находился ластик, которым запросто можно было стереть все написанное, — перебил ее дед. — Так вот, я решил выяснить, как работает это чудо техники, а твоя бабушка…

— Нет, он сам вырвал у меня блокнот, честное слово…

— Да, я вырвал у нее блокнот, но только тогда, когда она попыталась прочитать, что там было написано.

Эмми почувствовала дрожь во всем теле. Нет, не от страха, а скорее от радостного возбуждения, предвкушения чуда, которое вот-вот свершится на ее глазах.

— А что… что там было написано? — прерывающимся от волнения голосом спросила она.

— Ну… — замялся Стэнли Даглборо. — «Я люблю тебя, Джо». Вот что я написал.

— Он любил так меня называть, — улыбнулась Джоанна внучке. — Джо — это сокращенное от Джоанна. В журнале, где публиковали тогда мои статьи, я писала под псевдонимом «Джо Уаскотт».

— О-о… — восхищенно протянула Эмми. — А как назывался твой журнал?

— «Мэджик энд лайф». Весьма примитивное название. Но статьи попадались интересные.

— Особенно твоя, — вмешался Стэнли. — Джоанна тогда написала оглушительную статью о вампирах из Бервика.

— И что же, там правда были вампиры? — Эмми сделала вид, будто впервые слышит о вампирах и Бервике, что было истинной правдой. Слышала об этом она действительно впервые.

— Вообше-то это долгая и странная история, — улыбнулась Джоанна. — Но, если ты захочешь, я обязательно тебе ее расскажу.

— Да, это было незабываемое Рождество, — кивнул Стэнли. — Столько лет прошло, а я все еще помню каждый день, проведенный в этом городке.

У Эмми на языке вертелся вопрос, но она никак не могла сообразить, как бы задать его, чтобы не обнаружить своей осведомленности.

— Значит, вы в этом Бервике и познакомились? — с интересом, польстившим обоим старикам, спросила она.

— Познакомились мы с ней гораздо раньше, — пустился в объяснения дед. — Я бегал за ней еще в школе, а она…

— А она была тогда просто глупой девчонкой, — закончила за него бабушка. — Потом ей, то есть мне, пришлось переехать в другой штат, и мы с твоим дедом очень долго не виделись. Встретились мы в Бервике уже через много лет, и только тогда я поняла, как сильно его люблю. Я уже думала, что опоздала со своим признанием, но Стэн оказался гораздо более романтичным, чем я ожидала. Он сделал вид, что уехал, а сам пришел к миссис Морвидж — хозяйке дома, в котором меня приютили, — с огромным букетом совершенно невероятных цветов.

— Пришлось обежать все магазины города, что по соседству с Бервиком, чтобы найти хоть что-то приличное, — не без гордости заметил Стэн. — Но, честное слово, оно того стоило.

— По-моему, кое-кто решил повторить твой подвиг, — покосившись на молодого человека, направлявшегося к крыльцу, шепнула Джоанна Стэну.

Нет, только не Ник со своими розами, испуганно подумала Эмми и тут же почувствовала, как ее сердце забилось в унисон с быстрыми шагами молодого человека.

Это был Тайлер. Он сжимал в руках большую охапку ирисов, голубых, как глаза Эмми. Он все еще не знал, как Эмми примет эти цветы, поэтому во всем его облике сквозило напряжение.

— Тайлер, — сквозь слезы пробормотала до глубины души растроганная Эмми. — Как здорово, что ты пришел! Ведь я сама к тебе уже собралась.

— Извини, что не смог прийти раньше, — пробормотал Тайлер, немного смущенный присутствием родственников Эмми. — Весь город обегал, пока нашел то, что искал.

— Сейчас он скажет ей, что они такие же голубые, как ее глаза, — умиленно прошептала мужу Джоанна.

— А она ему — что он, оказывается, такой романтичный парень, — подмигнул жене Стэнли.

— Только скорее бы объяснились, а то я ужасно замерзла, — со смущенной улыбкой призналась Джоанна.

Стэнли обнял жену и тихо прошептал:

— Для таких, как они, время не имеет значения. Ты ведь не хуже меня знаешь об этом. А, Джо?

КОНЕЦ

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения. После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий. Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Эдриан Маршалл
Дорогая, где Бобстер?

1

2

3

4

5

6

7

8