Шмуэль-Йосеф Агнон

Вчера-позавчера

Вступление

1

Подобно остальным нашим братьям из Второй алии, несущей нам избавление, оставил Ицхак Кумар страну свою, и родину свою, и город свой, и отправился в Эрец Исраэль отстраивать ее заново, и поселиться, и обосноваться в ней. С того самого момента, как Ицхак, товарищ наш, себя помнил, не проходило дня, чтобы он не грезил о ней. Благословенной обителью представлялась ему вся эта земля, а жители ее — людьми, благословенными Богом. Поселения ее прячутся в тени виноградников и оливковых рощ, на полях изобилие хлеба, деревья увенчаны плодами, долины полны цветами, леса трепещут на ветру, и все дома полны ликованием. Весь день жители ее пашут, и сеют, и жнут, и сажают деревья, и собирают виноград и маслины, и жмут масло, и давят виноград, а с наступлением вечера усаживается каждый под своей лозой и под своей смоковницей, как в раю, и жена, и сыновья, и дочери его сидят вместе с ним и радуются трудам своим и дому своему, а время, прошедшее вдалеке от Эрец Исраэль, вспоминают, как вспоминает человек в счастливые мгновения горькие дни, и наслаждаются вдвойне. Мечтателем был Ицхак, и все мечты его были о стране, куда звало его сердце.

В мечтах об Эрец Исраэль прошли дни его юности. Некоторые из друзей Ицхака уже женились и открыли свои лавки — они уважаемые люди и признаны в обществе. Появляются они в банке — чиновник предлагает им присесть, приходят они в присутствие — господа отвечают на их приветствие. Часть друзей Ицхака изучает в университетах науки, приносящие почет и благосостояние. Но Ицхак нашел себе другое занятие и тратит все свое время на продажу шекелей[1] и продажу марок Керен Каемет[2]. Решил отец отвлечь сына от этих пустых занятий и усадил его в свой магазин. Пусть займется торговлей, станет человеком.

Но как только появился Ицхак в магазине, тотчас превратился магазин в сионистский клуб. Кому нечего делать, приходят сюда. Одни заходят поговорить, другие — послушать, а бывает, приходят так просто, стоят, опираясь на трость, и жуют бороду, а покупатели уходят в другие магазины. Хотя есть в городе Сионистский центр, этот магазин — излюбленное место для любителей пообщаться, так как в центр нужно вносить месячные взносы, а сюда приходят и не платят. Сионистский центр… Каждый, кто приходит туда, считается сионистом. Однако вовсе не каждый желает объявлять себя таковым; тогда как здесь ты волен рассуждать о сионизме, сколько душе угодно, а сионистом тебя не считают. А почему опасаются связать себя с сионистами? Не был в те времена сионизм признан главами поколения, праведниками его; воевали они с сионистами, создающими товарищества для заселения Эрец Исраэль. Это, по их мнению, препятствует приходу чудесного избавления. И потому каждый, кто испытывает страх перед ними и боится их слов, опасается объявить себя сионистом. Но некоторые позволяют себе поговорить о сионизме. Собираются они в магазине Шимона Кумара, и встречают там подобных себе, и зажигают друг друга своим энтузиазмом.

Так прошли для него, для Ицхака, дни его юности, дни, определяющие будущее человека; а он не замечал, что уходит время напрасно, вся его жизнь в изгнании была в его глазах как ничто, а весь смысл его существования — Эрец Исраэль. Остается он один в магазине — сидит и пересчитывает проданные им шекели, делает расчеты: вот если каждый еврей пожертвует один грош в день для Керен Каемет, сколько дунамов можно купить на эти деньги и сколько семей поселить на этих землях? Входит покупатель, Ицхак бросает на него взгляд, как человек, сидящий над кладом, и вдруг — являются и беспокоят его.

2

Видел Шимон, отец Ицхака, чем занят сын, — и досадовал, и огорчался, и переживал. Часто стоял он у входа в свой магазин и сжимал в отчаянии руки или сидел, откинув назад голову и погрузившись в себя. Тот, кто не видел Шимона Кумара, отца Ицхака Кумара, сидящего перед сыном, не видел отцовского горя никогда. Пока не подрос Ицхак, сын его, помогала ему жена; когда она умерла и оставила после себя дом, полный сирот, ожидал отец, что сын будет ему помощником. А чем занимается сын? Мало того что не помогает ему, но еще довел дело до того, что покупатели уходят в другие магазины. Шимон не ссорится с сыном и не уговаривает его, он уже понял, что ссоры и уговоры ничего не дадут. Проклятие пришло в мир — сын не слушается отца, а отец не властен над сыном. И уже отчаялся Шимон иметь отраду от сына. Прислушался он к голосу сердца и согласился отослать Ицхака туда, куда тот желает. Известно, что нет никакого толку от Эрец Исраэль, однако есть все же и польза. Как только убедится сын, что там все не так, вернется в свой город и займется мирскими делами, как все смертные, а остальные дети будут спасены и не последуют за пустыми фантазиями.

Шимон не щадил достоинства сына, и насмехался, и говорил: почему согласен я на его отъезд? Чтобы тот увидел своими глазами, что вся проблема эта, Эрец Исраэль, выдумана сионистами, и выбросил бы это из своего сердца. Ицхак слушал и не возражал. Еврейские дети, не гении и не сыновья богатых родителей, воспитываются в скромности, слушают позорящих их и молчат. Думал Ицхак про себя: пусть говорит отец, что ему угодно, в конце концов, поймет он, что я прав. Так получил Ицхак согласие отца на отъезд. С тех пор как появился он на свет, ни разу он не мог поступать по собственной воле, пока не пришел этот час и не исполнилось его желание.

3

Так была велика уверенность Ицхака в своей правоте, что даже городские шутники все поднимающие на смех, не смеялись над ним. Задумался отец: быть может, Всевышний посылает Ицхака, чтобы он стал нашим кормильцем и подготовил нам убежище? Но как только стал он размышлять об отъезде, принялся вздыхать, и тревожиться, и переживать: хоть умри, если знаю я, откуда взять денег на дорогу? Даже если я продам весь свой товар, этого недостаточно. А если бы и хватило, так ведь ни один человек не заходит ко мне в магазин, уже отлучил Ицхак покупателей от моего магазина. Если даже вернутся мои покупатели — они не платят наличными. Вся жизнь Шимона Кумара не что иное, как забота о пропитании. Три поколения кормились на деньги реб Юделе, хасида, его прапрадеда, а в четвертом поколении кончились средства, и не досталось Шимону Кумару, отцу Ицхака, внуку внучки реб Юделе, даже жалких крох. И теперь, когда он нуждается в деньгах, не случилось с ним чуда и не нашел он клад, как его дед реб Юделе. Реб Юделе полностью полагался на Бога, и заплатил ему Господь, благословен Он, по вере его; Шимон, его внук, возлагал надежды на коммерцию, а коммерция — то дает прибыль, то несет разорение. Теперь пришла к Шимону новая забота — достать денег на поездку. В те времена имелись в наличии свободные деньги у городских богачей: но власти издали указ, запрещающий давать деньги в рост, и было опасно давать в долг христианам, которые могли донести властям, а потому богачи ссужали евреям под ограниченный процент. Но где возьмет бедный еврей деньги расплачиваться? Кроме того, наверняка Ицхак не найдет в Эрец Исраэль себе занятия и еще до того, как будут оплачены расходы на его отъезд, вынужден будет Шимон одалживать деньги на его возвращение.

Тем временем подошел срок идти Ицхаку в армию, и не было ни малейшего шанса, что его освободят, ведь он был здоровым парнем; денег для взятки воинским чинам у Шимона не было, а служить в армии — это нарушать субботу и есть запрещенную пищу. Поневоле вернулся Шимон к мысли об отправке сына в Эрец Исраэль.

Пошел он к кредитору и занял денег на дорожные расходы, и на одежду, и на обувь; был Ицхак разут и раздет, платье его истрепалось, а башмаки его прохудились. Купил ему верхнее платье, и заказал обувь, и купил шляпу; одежду — из шерсти, башмаки — крепкой кожи, шляпу — черную, фетровую, ведь тогда еще плохо понимали, каков климат в Эрец Исраэль и как надо одеваться в стране этой. Слышали евреи, что Эрец Исраэль — теплая страна, но думали, что теплая — значит, прекрасная, по словам поэта. И вот отправляется сын в места, где его не знают, однако по платью его поймут, что он из хорошей семьи. Затем заказал отец сшить для него шесть рубашек, и погладили их тщательно-тщательно; те, что были у него… дыр в них больше, чем заплат, ведь со дня смерти матери не касалась их женская рука. Если бы удостоился Шимон, то справлял бы сыну свадебную одежду; теперь, когда не удостоился, снаряжал его в путь. Потом снял он с кровати жены подушку и перину и отдал их Ицхаку. Потом купил ему саквояж и мешок, саквояж — чтобы уложить верхнюю одежду и рубашки, а мешок — засунуть в него подушку и перину.

4

Попрощался Ицхак с отцом, и с братьями, и с сестрами, и с остальными родственниками и отправился в путь. К стыду его города, должны мы сказать, что расстался он с ним без сожаления. Город, не выставивший делегата на конгресс и не записанный в Золотую книгу[3], — с таким расстаются без сожаления.

Прибыл Ицхак на вокзал, купил себе билет и вошел в вагон поезда. Засунул мешок под скамейку, саквояж зажал в руке и занял себе место; а сердце его стучит как те колеса, что стучат внизу под его ногами, и как колеса эти — стучат, значит едут, так и сердце его — едет. Вчера он опасался, что вдруг случится задержка, и — не поедет. И гляди, что за чудо: никакой задержки не произошло, он — едет. И уже выехал он из пределов своего города и вступил в пределы другого города, а из того другого города — еще в город. И если ничто не помешает в пути, прибудет он через два дня в Триест и поплывет морем в Эрец Исраэль. В мыслях об Эрец Исраэль выбросил он из головы все остальное, и даже Эрец Исраэль как бы затуманилась в его мозгу, так как от сильного сердцебиения спутались его мысли и стерлись воображаемые картины; лишь в глубине души ощущал Ицхак, что он переносится из простой действительности в дивное бытие. Вагон был полон жителями его города и жителями других городов. Эти ехали по делам торговли, а те ехали по всяким другим делам, и во время поездки они сближались друг с другом, как бывает с людьми, оказавшимися в одном и том же месте и ощущающими себя компаньонами, если не в делах, так в разговорах о них. Одни говорили о торговых делах, другие обсуждали дела государственные; одни рассказывали о новостях в их городе, другие перескакивали от темы к теме, как бывает с путешественниками, которых привлекает все на свете, но ничто не задерживает надолго их внимания. Напротив них сидели другие пассажиры и молчали, плохи были их дела с бизнесом, запутались они в них. Еще совсем недавно весь мир радовал их, а теперь весь мир для них печален. Если и удастся им избежать сурового приговора, от суда им не уйти. Дела эти… они еще не в твоих руках, а ты уже попал в их сети. Ицхак не радуется со счастливыми и не грустит с печальными. Все эти занятия, принесенные с собой изгнанием, не стоили в его глазах ни радости, ни печали. Уже отряхнул Ицхак от них руки, а вскоре стряхнет прах изгнания подобно человеку, стряхивающему со своих ног нечто отвратительное.

Поезд петляет меж деревнями и местечками, меж городами большими и малыми. Одни из них — известны благодаря их великим раввинам, другие — известны благодаря их кладбищам. Часть названа по имени плодов их полей и садов, рыб в их реках и минералов в их горах; часть носит имена птиц, животных и многого другого на небе и на земле. Но есть среди них места, которые прославились не столько своей ученостью, сколько своими спорами. Одни освящают имя Господа, Благословен Он, словами «освятим», другие освящают Его — «освятим Тебя», и вот нападают они друг на друга, и налицо — разлад. Есть еще один спор — это спор между ассимиляторами и сионистами. Эти хотят быть похожими на все народы, а те желают быть евреями; и вот нападают они друг на друга, и налицо — разлад. И еще есть один спор: одни ждут чудесного избавления, другие ждут прихода избавления естественным путем; и вот нападают они друг на друга, и налицо — разлад.

Время от времени поезд делает остановки. Одни — выходят, другие — входят. Некоторые обращают внимание на Ицхака, в галстук которого воткнута заколка и выгравировано на ней имя Сиона. Ицхак не замечает их, а если заговаривают с ним, молчит. Уже потерял Ицхак вкус к спорам, не тянет его к разговорам. Еще вчера готов он был спорить обо всех проблемах сионизма, но сегодня, когда он собирается осуществить свои слова на деле, все разговоры излишни.

Ночь приблизилась к концу, и занялось утро. Поезд подошел к Лембергу, столице Галиции, там живет большинство известных сионистов страны. Прервал Ицхак поездку и сошел в Лемберге, дабы представиться нашим руководителям и получить их благословение на алию.

5

Сдал Ицхак свой саквояж и мешок на хранение. Одернул смявшееся платье и вышел в город. От студентов своего города знал Ицхак, где расположено кафе, в котором собираются наши руководители. Большой город — это не маленький городок. В маленьком городе человек выходит из дома и тут же встречает знакомого; в большом городе проходят дни, и недели, и месяцы до случайной встречи, поэтому выбирают особое место, кафе, где встречаются в назначенные дни. Кафе это, где выдающиеся сионисты обсуждают нужды нации, представлялось Ицхаку прекраснейшим из мест, и он завидовал тем студентам, которые могут прийти сюда в любое время и во всякий час. Теперь, когда он уже в Лемберге, он направился туда.

Итак, приехал Ицхак в Лемберг, столицу Галиции. Огромные дома возвышаются, и повозки без лошадей движутся, и взвиваются бронзовые кони, и вельможи из бронзы скачут на них. Сады разбиты внутри города, и каменные статуи льют воду изо рта, огромные синагоги стоят на каменных столбах, и старинное кладбище, полное могил праведников и святых, охраняет город. Этот город — венец красоты, отрада всей страны. Здесь жили князья Торы, комментаторы Талмуда; отсюда вышли многие из первых просветителей, которые хотели влить свежую струю в наше наследие; здесь жили пастыри народа Израилева, великие в святости своей, умевшие отвести беду, и подобно им — их праведные жены, чья праведность и добродетель останавливали погромы. Если как море огромны наши беды и как песок неисчислимы наши страдания, так ведь в море есть жемчужины и в песке — драгоценные камни, это главы народа Израилева, руководители поколения, и их достойные жены, которых дал им Всевышний на счастье и радость, пусть и в земле врагов наших. Два города есть в Галиции, имена которых у всех на устах — Броды и Лемберг. Броды… Уже ушло от него сияние времен реб Юделе, хасида, предка Ицхака; однако Лемберг все еще прекрасен по-прежнему. Со дня прихода евреев в Лемберг шесть столетий тому назад и до настоящего времени не погас свет его славы. Куда ни пойдешь, всюду видишь его величие.

Идет себе Ицхак улицами и переулками Лемберга. Вокруг него мужчины и женщины в нарядных одеждах, как если бы были они приглашены на свадьбу; и шикарные кареты снуют туда и обратно; и люди, похожие на епископов, идут себе как обычные смертные, и, если бы не школьницы, показывающие на них пальцами, ты не догадался бы, что это знаменитые артисты. И магазины полны всякого добра, двери их распахнуты настежь, и служители в форменной одежде снуют туда и сюда. И еще много всякого есть на площадях и улицах Лемберга, что в новинку Ицхаку. Ицхак не глядит ни туда, ни сюда. Как тот самый хасид реб Юделе, дед его, который несколько лет ходил с завязанными платком глазами перед своей алией в Эрец Исраэль, не желая ни на что смотреть в изгнании, так и Ицхак шел по улицам города с закрытыми на все глазами. Не прошло и часа, как он оказался перед шикарным дворцом с целым рядом дверей из толстого стекла, вращающихся без перерыва; и мальчик стоит между дверьми, одетый в синее с золотом, и важные господа с толстыми сигарами во рту выходят и входят. Стоял Ицхак, как зачарованный. Кто знает, сколько времени он простоял бы так, если бы не нашелся там человек, который понял, что этот провинциал хочет войти, и не ввел бы его. Внезапно оказался Ицхак в красивом зале с золочеными люстрами, свисающими с потолка; и на всех стенах светильники горят, и электричество включено в разгар дня, и мраморные столы блестят; и чинно одетые благообразные господа сидят в плюшевых креслах и читают толстые газеты; а официанты одеты, как вельможи и придворные в день рождения короля, и в руках у них серебряные кружки и фарфоровые чашки, от которых поднимается аромат кофе и пирожных.

Все, что рисовал себе Ицхак в воображении, было ничто по сравнению с тем, что видели его глаза, а все, что увидел он своими глазами, было ничто по сравнению со страхом, охватившим его в эти мгновения. Он сжался так, что остались от него только руки, и те он не знал, куда девать. Подошел к нему вельможа, из тех вельмож, что прислуживают гостям, и поклонился ему. Случилось с ним, с Ицхаком, чудо — обрел он дар речи.

6

Привел его официант в комнату со столами для бильярда; и тучные люди без верхнего платья стоят, и в руках их разноцветные трости, и они бьют этими палками по шарам. Сказал официант одному из них, что вот этот господин желает поговорить с ним. Положил доктор свой кий и поднялся навстречу Ицхаку. Взглянул на него Ицхак и поразился. Неужели это — тот самый, чей лик сияет со стены его дома среди других портретов глав сионизма? Как только понял, что не ошибся, полюбил его так же, как любил его портрет, и рассказал ему обо всех своих проблемах.

Взял его доктор под руку и представил своим товарищам, как бы предлагая своим соратникам разделить с ним хлопоты. Ицхак повторил им свой рассказ: «С того самого дня, как я помню себя, отдал я душу и сердце сионизму. Не испугался насмешек, и подавил в себе жалость к отцу, и делал все во имя Эрец Исраэль. Продавал шекели и марки Керен Каемет и устанавливал блюда для сбора пожертвований перед Судным днем в синагогах города. Много раз унижали меня, но я не обращал на это внимания, а только продолжал делать то, что делал, и вот я еду в Эрец Исраэль обрабатывать ее землю. И несмотря на то что я сожалею о каждом дне, проведенном в изгнании, прервал я поездку и остановился в Лемберге, чтобы повидать наших учителей и получить их благословение на алию».

Платье, и башмаки, а также движения его не были привычны для завсегдатаев кафе, они были смешны, но тем не менее слова его увлекли слушателей. Хотя они привыкли, что жители маленьких городков надоедают им своими историями, нашли они в этом юноше то, чего не встречали у большинства молодых людей, да только поражало их, что он отправляется в Палестину. Сионист… Есть у него деньги — едет на конференцию, есть у него много денег — едет на конгресс; алия в Эрец Исраэль еще не стала обычным явлением, и тот, кто считает себя сионистом, сидит на своем месте, у себя в городе, и насаждает идеи сионизма. А если требуется, едет на собрания и на банкеты и произносит речи. Есть среди них такие, что пожертвовали всем в мире во имя сионизма, да только за деревьями они не увидели леса; увлеченные средствами, забыли про цель и ошибочно полагали, что цель сионизма — собрания, а цель собраний — речи, а цель речей — агитация, а цель агитации — агитация… Вначале была для них Эрец Исраэль целью всех целей, когда же поняли, что цель далека и трудна, а средства близки и легки, поменяли они далекое и трудное на близкое и легкое.

Сидел Ицхак с нашими вождями и руководителями и восхищался ими. И они тоже доброжелательно смотрели на него. Этот провинциал растревожил их души. Встали они, надели пиджаки и вышли выпить с ним по чашке кофе. Угостили его кофе со сливками стоимостью в четырнадцать монет и пирожным также стоимостью в четырнадцать монет, что вместе — двадцать восемь монет. И хорошо они сделали, что пригласили его поесть и попить; он так спешил увидеть их, что забыл перекусить и был голоден. Ицхак, наш товарищ, не заставил нас краснеть, не выпил больше одной чашки и не съел больше одного пирожного, хотя был голоден и в жизни не видал такого вкусного пирожного.

Сидел Ицхак с нашими вождями и руководителями, которых вдохновил своими словами. И оттого, что пробудились сердца наших вождей и руководителей благодаря Ицхаку, товарищу нашему, сказали они ему, что, быть может, и они поедут в Эрец Исраэль, дабы посмотреть, что происходит там в Палестине. (В те времена принято было у сионистов называть Эрец Исраэль — Палестиной.) И когда прибудут они туда, в Палестину, то навестят его и сфотографируются вместе с ним, идущим за плугом.

До чего был счастлив Ицхак, когда представил себе, как он стоит с нашими вождями и руководителями и фотограф снимает их всех вместе! От такой чести даже скромнейший из скромных не откажется.

Напоследок вручили они ему рекомендательные письма в Палестину. А так как он был первым из едущих в Палестину, кому они дали рекомендацию, они не поскупились на похвалы и просили своих друзей в Эрец Исраэль помочь ему и приблизить его к себе.

7

Взял Ицхак письма и пошел на вокзал. Забрал свой багаж и вошел в вагон. В вагоне было полно пассажиров — евреев и христиан; евреев — похожих на христиан, и христиан, похожих на евреев. Сидел Ицхак и не поднимал глаз, как человек, который оказался в обществе, где он чувствует себя ниже всех и не смеет поднять голову. Когда же услышал, о чем они говорят, почувствовал он свое превосходство над ними: ведь те едут в погоне за призраками, а он едет в Эрец Исраэль. Нащупал письма и обрадовался, как если бы вексель был спрятан в его руке.

Поезд мчался, то набирая, то замедляя скорость, проглатывая под колесами селения, даже названий которых он не слышал. Сколько городов есть на свете! Наверняка они нужны. Но Ицхаку совсем не нужны. Если бы не задержался он в Лемберге, был бы уже близко от своей вожделенной цели. Тем не менее он не жалел об этом: в Лемберге он познакомился с нашими лидерами и получил от них рекомендательные письма к их соратникам в Эрец Исраэль. Уже перестал Ицхак читать названия городов. Другие города и другие селения захватили сердце Ицхака, это города и селения Эрец Исраэль.

Но даже и в Галиции есть города, к которым чувствуешь любовь, как, например, Пшемышль, ведь молитвенник твоего детства издан в Пшемышле, и к тому же Пшемышль — форт, оплот государства. Подобно остальным жителям Галиции, убежден был Ицхак, что в целом мире нет такой могучей крепости, как в Пшемышле. И теперь, когда подошел поезд к Пшемышлю, протиснулся он к окну вагона, чтобы взглянуть на крепость, и был поражен, что не видно ни шпилей, ни башен, ни пушек, и вообще ничего из того, о чем он слышал. Зато увидел он множество военных чинов, командиров полков разных народов, обладателей разноцветных воротничков, у каждого полка — свой цвет. Прогуливаются офицеры императорской армии по перрону. У одних — красные эполеты, у других — зеленые или серые; у одних — сбриты бороды и усы как у ксендзов, другие военные похожи на тех, что он видел у себя в городе во время маневров. А еще есть тут кавалеристы, пехотинцы, артиллеристы, и саперы, и офицеры других воинских формирований, назначение которых ему не известно. Тянет Ицхака взглянуть на них, а сердце подсказывает: не стой у окна, не показывайся перед ними, а то любопытство твое может навлечь на тебя беду — ведь ты достиг уже призывного возраста, но уклоняешься и уезжаешь в другую страну.

Вернулся Ицхак на свое место, стараясь быть как можно более незаметным, ведь как знать — может, есть среди пассажиров соглядатаи и доносчики, и выдадут они тебя властям, и не попадешь ты в Эрец Исраэль. Однако нужно отдать должное пассажирам, все они были настоящими евреями, и не было среди них ни соглядатаев, ни доносчиков. И хотя все они любят императора и желают благополучия и безопасности его солдатам, не собираются они выдавать еврейского мальчика, чтобы он служил в армии императора.

Как только тронулся поезд, поднял Ицхак глаза. Увидел перед собой благообразных людей: черные бороды их аккуратно подстрижены, на головах их — большие широкополые шляпы, и на ногах их начищенные сапоги. Сидят они себе в свое удовольствие, достают из сумок пироги и водку, пьют за здоровье друг друга и чинно беседуют, как принято между воспитанными людьми. И снова останавливается поезд, и входят широкоплечие люди с густыми пейсами, подпоясанные широкими кушаками. Не успели рассовать свою поклажу, как начали молиться. Присоединились к ним другие пассажиры и встали на дневную молитву.

Едет себе поезд и едет, и Реувен не едет туда, куда Шимон едет, а Шимон не едет туда, куда Леви едет; этот — едет в одно место, тот — в другое. Но сейчас, в этот час, все их лица обращены к Иерусалиму, а сердца — к Отцу Небесному, и все они стоят в страхе и смирении и от всей души молятся. Вошел проводник и увидел евреев, стоящих на молитве, повернулся он и пошел проверять билеты у других, у тех, что не молятся.

8

Поезд продолжает свой путь и по дороге минует местечки и деревни, большие города и малые. И проводник объявляет на каждой остановке название города, и на перронах вокзалов прибиты вывески, и на каждой станции, к которой прибывает поезд, высвечивается на вывеске имя города. Мелькают города, названий которых ты даже не слышал никогда. И вдруг екнуло сердце, поезд прибыл в Тарнув, тот самый Тарнув, что добавил еще одну мошаву[4] в Эрец Исраэль. Эта мошава, Маханаим, уже опустела, жители ее ушли ни с чем. Однако взгляд твой задерживается с любовью на каждом еврее из этого города: может быть, именно этот человек пожертвовал свои деньги для Эрец Исраэль, а может, он даже был в Эрец Исраэль, но вернулся, потому что не сумел продержаться на земле. Несколько лет тому назад сообщили газеты, что крестьяне Маханаима в страшной нужде и беде, и собрал тогда Ицхак в их пользу десять крон. Невозможно на десять крон накормить голодных, но можно показать, что даже в таком заброшенном городке, как город Ицхака, нашелся человек, который помнит своих братьев, возделывающих землю Эрец Исраэль.

Идет поезд своей дорогой, извергает пассажиров и поглощает пассажиров. Поднимаются в вагон люди с озлобленными сердцами и странным выговором. Одни смотрят на Ицхака сердито, потому что сидит себе этот спокойно здесь, тогда как они скитаются с места на место; другие сердито глядят просто оттого, что на душе их тяжело и замучила их нужда. Думает Ицхак, люди эти — хасиды того самого ребе, что не упустил ни единой возможности, когда можно было ругать и поносить сионистов. В прошлом году в траурные дни в первую субботу месяца ав сидел он перед молитвой со своими хасидами и ругал, по своему обыкновению, сионистов. И когда подошел он к Ковчегу завета, и начал молитву, и дошел до слов о скором избавлении, добавил проклятие к благословению и закричал благим матом: «Но только не с помощью злодеев и безбожников нашего времени!» Однако из опасения, что Господь, Благословен Он, быть может, не понимает святой язык, перевел свои слова на идише.

Поезд прибыл в Краков, город, в котором есть все. Есть там обсерватория, где наблюдают за движением звезд на небе, и есть там могила рабби Моше Иссерлеса[5] (благословенна его память) и могилы других великих раввинов. Здесь учил Магид из Брод, и здесь же выстроили обсерваторию. А в воротах города высятся две огромные кости ужасного животного, о которых пишет известный путешественник, что не видел ничего подобного во всех странах мира. Поднимаются в поезд евреи в штраймлах[6], и лица их похожи на лица с обложек старинных книг. Поезд простоял некоторое время и снова двинулся в путь. То там сделает остановку, то тут остановится… Люди выходят и люди входят. Хасидов становится все меньше, поезд наполняется пассажирами, чей род деятельности не оставляет им достаточно времени для благочестия.

Снизу от земли поднимается страшный шум и грохот. Такого грохота не слышно было даже в Лемберге и Кракове; станция эта — Одерберг, узловая железнодорожная станция, на которой формируются составы, переводятся стрелки и поезда отправляются в разные города и страны. Так как обычно поезд стоит здесь довольно долго, некоторые пассажиры выходят из вагонов и идут на привокзальную площадь. Ицхак боялся оставить свое место из страха, что не найдет потом свой вагон, он стоял и смотрел наружу. Видел он странные вещи, как, например, лоток — полный газет. И человек покупает себе газету, смотрит в нее некоторое время и бросает. И в наш город тоже приходят газеты, но на каждый номер записываются десять или двадцать человек, и в конце года газеты переплетают; а тут, покупает себе человек лично для себя газету, просматривает ее бегло и выбрасывает.

9

И уже миновал поезд Галицию и вошел в пределы Силезии и Моравии. Исчезли деревни с домами, крытыми соломой, и деревни с домами, крытыми почерневшей черепицей, проносятся мимо, и все деревни тут куда приличнее наших городков в Галиции. И крестьяне, поднимающиеся в вагон, одеты в городское платье. Рубашки их не выпущены поверх штанов, и на ногах кожаные башмаки, а не соломенные лапти. Но ведут они себя, как все деревенские, грубо плюются, и во время зевка не прикрывают рукой рот, а язык их — не польский и не моравский, но похож немножко и на тот, и на другой, и кажется, что они поют. Из окон вагона видны крупные лошади и тучные коровы. Мимо проносятся фабрики, вагоны без крыш прицеплены к составу, они полны свеклой, похожей на сардельки, а из свеклы производят сахар — в этой провинции множество сахарных заводов. Много там других заводов и фабрик, их огромные дымовые трубы вздымаются до небес, и дым из них поднимается ввысь. А ночью пламя вырывается из плавильных печей и из железных рудников.

И уже приближаемся мы к Вене. Вся поверхность земли пересечена здесь рельсами, и бесчисленные вагоны мчатся во всех направлениях. Кажется тебе, что ты уже в Вене, а ты еще не достиг пригородов ее пригородов.

А когда поезд подходит к вокзалу, платформа напоминает движущийся город, притом город не маленький, а большой. И какой-то род ликования прорезает воздух, и всякого рода господа, мужчины и женщины, проплывают мимо, а вокруг них — носильщики, увешанные сумками, и саквояжами, и чемоданами и множеством других красивых вещей, как будто они несут подарки царю. Одни спешат, другие идут спокойно. Ицхак то бежит вместе с бегущими, то идет еле-еле и не понимает, то ли он стоит, то ли движется, то ли он вытолкнут наружу, то ли крутится вместе с толпой. Но он помнит, что должен пересесть на другой поезд, идущий в Триест. А тут закрыла перед ним дорогу эта толпа, и кажется ему, что он никогда не выберется отсюда. И хотя оставалось еще двенадцать часов до отправления поезда, он начал опасаться, что уже опоздал, а если и не опоздал, то конечно же опоздает. Сжался он весь, вобрал голову в плечи, как бы уменьшившись в росте, и протиснулся со своей поклажей на свободное пространство. Вдруг увидел он часы — и понял, что до отправления поезда по-прежнему остается двенадцать часов. Раз так, решил он, пойду и посмотрю город. Пошел, сдал вещи в камеру хранения и почувствовал себя свободным.

Стоял Ицхак, сам себе хозяин, и размышлял, куда пойти? В Леопольдштадт, чьи шикарные синагоги самые красивые в мире? Или в Пратер, место увеселения всего города? К большому дому, известному под названием «гроздь винограда»? А может быть — к собору, на огромных часах которого каждая цифра в два фута и более? Или в Музей книги, где хранится Книга псалмов, записанных золотыми буквами на красном пергаменте. Ко дворцу императора? А может быть, в императорскую сокровищницу? О чем только не слышали мы? А теперь можем увидеть.

Стоит Ицхак, и мысли его перелетают с места на место, однако он не делает ни шага, потому что от множества впечатлений разболелась его голова и ноги налились тяжестью. Махнул он рукой и решил, что тот, кто направляется в Эрец Исраэль, может отказаться от целого мира.

Однако Вена — это Вена, и нельзя отменить ее существование мановением руки. Двинулись с места его ноги сами по себе и потянули его за собой. Только здесь великое множество всего, и ты не знаешь, на что смотреть сначала: то ли на башни Вены и на ее сады, то ли на статуи ее, то ли на людской поток. Так много тут всего, что ты видишь и не видишь. И грезится ему: может быть, здесь, на этом самом месте, где я стою, стоял Герцль. Вспомнил Ицхак то, о чем не все помнят: если бы не Герцль, прозябали бы мы всю жизнь в изгнании, а не поднимались бы в Эрец Исраэль. Послышались вдруг в воздухе звуки музыки — это с высоты башен начали часы перезваниваться друг с другом. И идет за часом час, может быть, это про нас, ты стоишь и ты внимаешь, но к чему это — не знаешь, может быть, это к добру, а возможно, и ко злу. И мелодии катятся, башни в небеса глядятся, звукам музыки в ответ содрогается весь свет. Пешеходы стоят, вверх на башни глядят, время проверяют и часы свои сверяют, кто — с отрадой, а кто — с досадой. Взмолился Ицхак про себя: дай Бог, чтобы скорее прошло время и я пошел бы к поезду. Но так как часы тянулись медленно и оставалось у него еще время, решился он и спросил, где дворец императора. Объяснили ему дорогу. Подошел он к дворцу и увидел высоких жандармов, охраняющих дворец, увидел привратников в красных одеяниях, перетянутых петлями и нашивками, и множество пуговиц сияет на их одежде. Повезло Ицхаку, и он увидел придворный оркестр, исполняющий гимн. Если бы задержался еще немного, возможно, увидел бы императора, потому что время от времени встает император со своего кресла и подходит к окну. Но мы не стали ждать его, ведь главное — не опоздать на поезд!

Когда расстался он с дворцом императора, пошел в Пратер — излюбленное место горожан. Мы не знаем, то ли решил он пойти туда специально, то ли ноги сами повели. Если верить часам, уже наступила ночь. Но ночь эта — не ночь. И бесчисленные фонари превращают ночь в день. И фонтаны, бьющие в самых неожиданных местах, создают причудливые фигуры из воды. И нечто, напоминающее мелодию, плывет в воздухе, и кажется, будто деревья в садах играют и поют. И все гуляющие тоже играют и поют. Будь у тебя тысяча глаз, ты не мог бы успеть увидеть все. Однако ничто из увиденного не доставляло ему полного наслаждения, как человеку, который задержался в пути и отдалился от своей заветной цели. Как только понял он это, поспешил забрать свои вещи и направился к южному вокзалу, откуда отходят поезда в Триест. Но сперва купил себе у рыночного торговца жареный картофель и каштаны, ведь весь день не было у него во рту ни крошки — еда была в саквояже, а саквояж был сдан в камеру хранения.

10

Поезд извивается и поднимается, извивается и спускается. Высокие горы, покрытые снегом, проносятся мимо. И хотя уже прошел Песах, снег не стронулся с места. Итак, сидит себе Ицхак и едет по Австрии.

Это — та самая Австрия, что властвует над восемнадцатью странами, и двенадцать народов подчиняются ей. У евреев здесь те же права, что и у коренных жителей, и если тем — хорошо, нам — хорошо, потому что император — милостивый властитель, защитник всех своих подданных, как еврея, так и нееврея. Земля ее тучная и плодородная, и урожаи в стране обильные. Полное изобилие всего, и жители ее не знают нужды. Одна провинция выращивает пшеницу, и ячмень, и рожь, и бобы, и чечевицу, и овес, и кукурузу; а другая провинция производит картофель и выращивает плодовые деревья. Одна провинция славится сливами для повидла и сливовой водки, другая — хмелем для пива. В одной провинции занимаются виноделием, а в другой — выращивают табак и лен; и все земли богаты скотом и птицей. Одни дают молоко, из которого делают масло и сыр; от других имеют мясо, и шерсть, и кожи, и перо. В одном месте разводят лошадей, в другом — кур, и гусей, и лебедей, голубей и фазанов; и пчелы дают мед и воск; и реки и ручьи полны рыбой; и горы богаты серебром, и медью, и свинцом, и железом, и цветными металлами; и залежи соли там, и уголь, и нефть. И густые леса там, и высокие горы, покрытые вечными снегами.

Поезд минует города и деревни, извивается по горам и по долинам, мимо рек и ручьев. Нырнул он в длинный туннель. Содрогнулся до основания и пополз. Тьма все сгущается, и черный дым поднимается кверху. Красные фонари, зажженные в вагоне, погрузились в густой туман. Бьются колеса о темные рельсы, и кажется, что не колеса движутся, а движутся рельсы под ними, и вместе с ними — стены туннеля, бегут они за поездом и не желают отпустить его. Но поезд был сильнее. Однако не успел он оторваться от этих стен, как туннель снова поглотил его. Взревел поезд угрожающим ревом, так что содрогнулись стены туннеля. Вытряхнул его туннель и отстал. Яркий свет засиял вдруг и улыбнулся пассажирам. И снова колышутся леса, и ручьи выглядывают из ущелий и долин. Днем светит им солнце, а ночью разливается приветливое сияние луны, радующее глаз и услаждающее душу. А с высоких гор веет ветер, пахнущий снегом. Пассажиры сменяют пассажиров, и проводники — проводников. Есть среди пассажиров люди представительные и статные, одетые в зеленые куртки, черные кожаные штаны и зеленые шляпы с птичьими перьями; а есть среди пассажиров люди в красноватых куртках, говорящие на грубом диалекте немецкого, тяжелом для уха. Эти тоже исчезают и появляются другие. Говор их приятен и мелодичен. Ночь уже прошла, и в окне вагона показалась вдруг голубая полоса, которая тянется все дальше и дальше и становится все шире и шире без конца и без края. Люди, едущие вместе с Ицхаком в вагоне, повскакали со своих мест и радостно закричали: «Это море! Это наше море!» Ицхак стоял и смотрел. Это то самое море, что омывает Эрец Исраэль.

11

Наступило утро, и поезд подошел к Триесту. Все вагоны поезда заполнились толстыми, мясистыми, мужеподобными женщинами с загорелыми лицами, нагруженными тяжелыми корзинами с птицей и яйцами, с фруктами и овощами. Вскочили пассажиры со своих мест и помогли им, этим женщинам, поставить корзины на свободные места, любуясь и наслаждаясь при этом урожаем своей земли, подобно сыновьям, которые возвращаются к себе домой и убеждаются, что дом их — полная чаша. Одни из них справлялись о здоровье своих сестер, другие расспрашивали об урожае их садов; одни интересовались, что делает такой-то и что делает такой-то, другие шутили с женщинами, и женщины шутили с ними; пока не подошел поезд к перрону вокзала и все пассажиры поезда не вышли. С тех пор как поднялся Ицхак в свой вагон, он не видел никого, кроме пассажиров своего вагона; теперь, когда он сошел с поезда, глаза его разбежались от множества людей. Поднял Ицхак свои вещи и спустился в город. Тот самый город, что был конечным пунктом его путешествия по суше и начальным пунктом его путешествия по морю.

Город — большой и шумный, и огромные дворцы тянутся кверху. Товары, которые Ицхак не видел ни разу в жизни, увидел он здесь, в Триесте. И все здесь необычное и странное. Вместо лошадей — ослы. Даже рыбы на рынке странные, даже овощи и фрукты. И какая-то теплая голубизна трепещет в городском воздухе, и разносится запах трав. Мчатся повозки, но грохот их поглощается их собственными колесами, колесами из резины. Тем не менее страшный шум исходит от города. Великое множество людей здесь, но среди всего множества народа никому нет дела до Ицхака.

Бродит Ицхак по рынкам города, в одной его руке мешок, в другой — саквояж. Ласковое солнце, которое оставил он три дня назад, состарилось раньше времени. Весна была, когда выехал Ицхак из своего города, а здесь — лето. Пот без конца течет со лба, и все его тело полно усталости. Куда ему пойти, и куда повернуть, и где покупают здесь билет на корабль в Эрец Исраэль? Поставил Ицхак свои вещи на землю и спросил об этом у прохожих. И на языке, совершенно непонятном ему, ответили они. Но то, что не понял он из их слов, понял из их жестов. Повернул Ицхак к морю. Корабли, без числа, стоят в порту Триеста. Одни прибыли из дальних стран, другие отправляются в дальние страны. Среди этих кораблей стоит корабль Ицхака. Завтра он отправляется в плавание, и каждый, купивший билет, получает место на корабле и может подняться на него тотчас же. Купил себе Ицхак билет на корабль и купил себе еды на дорогу. Поел немного, напился воды и поднялся на корабль.

12

Поднялся Ицхак на корабль и занял свое место. Развязал мешок, открыл саквояж и сменил кое-что из одежды, потому что берег свою выходную одежду, дабы не помялась она в дороге и он смог бы прибыть в Эрец Исраэль в опрятном платье. Когда нашел он место для багажа, пошел осматривать корабль. Кроме моряков, не было на корабле ни души.

Стало темнеть, маленькие фонарики осветили корабль. Моряки пошли ужинать, и во время ужина пели на немецком и на итальянском языках баллады о море и разные другие песни. Вода почернела, и звезды засверкали на небе, и луна поднялась из темных вод, и тихо перекатывались черные волны. Мало-помалу затихла песня моряков и мертвая тишина воцарилась на море. Не слышно было ни звука — только голос волн, лизавших доски корабля. Достал Ицхак хлеб и сардины, ел свой ужин и смотрел на все вокруг, пока не ощутил он слабость во всем теле и не начали смыкаться у него глаза. Встал, завернул остатки ужина, приготовил себе постель и лег.

Лежал себе Ицхак, один-одинешенек на большом корабле при звездном свете и слушал гул морских волн. Никогда не спал Ицхак один и никогда не ночевал под открытым небом. Никогда не спал один, потому что в отцовском доме было только четыре кровати. На одной кровати спал отец с маленьким Вови, самым младшим в семье, а на другой кровати спал Ицхак со своим братом Юделе, а в остальных двух кроватях спали его сестры. И ни разу в жизни не ночевал Ицхак на свежем воздухе, снаружи, не то что дети из богатых семей, которые привыкли путешествовать, и иногда случалось, что они ночевали на свежем воздухе.

Лежал себе Ицхак и смотрел на небо. И поскольку те же самые звезды, что льют свой свет на море, льют свой свет на сушу, смотрел он и думал о своем городе; известно, что звезды уводят мысли человека за собой. В это самое время, что я лежу здесь, думал Ицхак, лежит брат мой Юделе один в маминой кровати. Ведь с тех пор, как умерла мама, мы с ним спали там вдвоем (а когда мама была жива, сооружали себе каждую ночь некое подобие кровати из досок, положенных на стулья, две с одной стороны и две с другой). Или, может, взял он к себе Вови, нашего маленького братика, чтобы было просторнее отцу? Что кладет себе Юделе под голову? Ведь подушку с маминой кровати отдал отец мне… Сейчас, когда я здесь, удивляются соседи, что не видят меня, спрашивают обо мне и поражаются, что я уехал в Эрец Исраэль. Одни завидуют мне, а другие жалеют, что я уехал; ведь пока я был в городе, я продавал шекели и марки Керен Каемет, теперь они должны заниматься этим. И дай Бог, чтобы дело не потерпело убытка.

Еще о многом другом думал Ицхак, но все его мысли были о своем городе. Уже зажгли там фонари, и старики города вышли посидеть и подышать свежим воздухом, и девушки прогуливаются между рынком и почтой, и студенты сопровождают их, и, возможно, что девушки вспоминают о нем, об Ицхаке, потому что уехал он в Эрец Исраэль. Никогда прежде Ицхак не обращал внимания на девушек, а тут перенесло его воображение в сады и виноградники Эрец Исраэль. Вот прибывает он в Эрец Исраэль и видит колодец в поле; стадо коз расположилось рядом, но на устье колодца лежит большой камень, и не в силах одного человека или двух человек отвалить его. Пришли девушки из селения, чтобы напоить свой скот. Отвалил Ицхак камень с устья колодца. Напоили они свой скот и вернулись в селение. Было все селение поражено, как это успели они вернуться так рано. Сказали девушки: «Послал нам Бог юношу из Польши, и отвалил он камень с устья колодца, как если бы вытащил он пробку из горлышка бутылки». Сказали им: «И где же он? Почему оставили вы его? Позовите его, и пусть он пообедает с нами». Пошли они ему навстречу, и привели его с большими почестями, и спустя некоторое время взял он одну из них в жены. Или, может, так было дело: арабы были там и не давали девушкам черпать воду из колодца. Повстречался им Ицхак и прогнал арабов, наполнили девушки свои кувшины и рассказали своим родителям: «Юноша из Польши спас нас от арабов». Сказали те им: «И где же он…» и т. д. и т. п.

Никогда прежде не замечал он девушек, но сейчас, когда лежал он один на огромном корабле и небесные создания приветливо глядели на него, а морские волны качали его, стало легко на душе его, и в голову стали приходить непривычные для него мысли. В конце концов отбросил Ицхак все эти мысли и принялся вспоминать, как он отдавал всю свою душу сионизму и как смеялись над ним. Сейчас, когда он совершает алию в Эрец Исраэль, он смеется над ними. Ведь что толку в сионистах и в их речах, если их слова не приводят к делу? И нет различия между ними и остальными жителями города: те заканчивают дни своей жизни в изгнании — и эти заканчивают свои дни в изгнании, ведь и те и эти не собираются уезжать до прихода Машиаха.

От общего он перешел к частностям и принялся разбирать поступки каждого по отдельности. Вот, к примеру: Реувен-Лейб Войсбиэр первым открывает каждый банкет и первым прочитывает все газеты, а когда пришел к нему Ицхак просить денег для крестьян Маханаима, не дал он ему ни гроша. Когда доходит дело до денег, кончается его сионизм. Такой же человек — Гирш-Вольф Этемнот, такие же — большинство сионистов в городе. Приводят свидетельства из Гемары о целительности природы Эрец Исраэль, а сами едут поправлять здоровье в Карлсбад и другие места, которые вовсе не в Эрец Исраэль. А сионистская молодежь, студенты, от которых ожидали, что они внесут свежую струю в сионизм? Ради прогулки с девушкой они готовы были пропустить сионистское собрание. И еще о многом размышлял Ицхак, вспоминая сионистов своего города и при этом частенько задерживаясь на событиях второстепенной важности.

Снова вернулся Ицхак к мыслям о девушках, но не из-за особой к ним любви, а в связи с сестрами, которые смотрят на своих подруг, прогуливающихся по центральной улице города, но сами не показываются в обществе, ведь нет у них летних шляп. Как радовалась маленькая Песеле, примеряя новую шляпу Ицхака! Танцевала и приговаривала: «Поглядите, поглядите, и я… есть шляпа у меня, и я… есть шляпа у меня».

Под конец отбросил он все эти мысли и стал думать о сне, который наверняка не придет, ведь лежит он в новом месте, и лежит под открытым небом, тогда как он привык спать в комнате с закрытыми окнами, и он замерзнет и конечно же заболеет. И здесь нет ни одного еврея, который вылечит его. Ицхак не был ипохондриком, который любую болезнь считает смертельной, но не был и оптимистом, которого ничто не беспокоит. Не успел он додумать все до конца, как навалился на него сон, и он заснул, ведь три дня не спал он в поезде, только прислонял голову к стене и время от времени задремывал.

Кто знает, сколько бы он проспал, если бы не поток воды, подмывший его ложе, так как уже наступило утро, драили матросы палубу, и попала вода на его постель. Проснулся он и вскочил с места. Заторопился, и свернул постель, и засунул ее в мешок, и поставил мешок на место. Вымыл лицо и руки, и возложил тфилин, и встал на утреннюю молитву, и молился дольше обычного, потому что всю дорогу в поезде не возлагал тфилин, кроме первого дня пути в Лемберг, когда он молился в миньяне вместе с пассажирами поезда. Исполнив свой долг перед Создателем, он достал хлеб и сардины и сел завтракать.

13

Еще сидит он и завтракает, а идиллия на корабле уже кончилась. Матросы бегают по судну, как сумасшедшие. Одни тянут тяжелые цепи, а другие поднимают тяжести. Эти привязывают самые разные предметы, а те — приносят уголь. Корабль гудит со всех сторон. И среди всего этого шума и паники поднимаются на корабль мужчины и женщины, одетые по-господски, а спереди и сзади — носильщики, нагруженные сумками и сундуками. Не прошло много времени, как раздался гудок корабля. Отчалило судно и поплыло. И уже вышел корабль из портовых вод в воды обильные и могучие. Господа и дамы исчезли, суета прекратилась. Каждый матрос занял свое место, чтобы исполнять свои обязанности.

Остался Ицхак один на палубе. Господа и дамы отправились обедать, а матросы были заняты своим делом в котельной у огромных котлов и в других внутренних помещениях. Взглянул Ицхак на свои вещи, убедился, что они лежат на том же месте, и пошел прогуляться по судну. Гулял он вдоль и поперек по палубе, прикидывая на глаз толщину корпуса судна, и осматривал все, что попадало в поле его зрения. И погрузился мыслями в прошлое. На таком огромном и замечательном судне не плыл мой дед реб Юделе; во времена реб Юделе, хасида, еще не было кораблей, движимых силой пара, а были только корабли, идущие под парусами. Много бед перенес он, реб Юделе, на море. Простым умом не постигнуть, как смог он выстоять. Однако он выдержал все испытания, ведь принимал он их с любовью и считал, что милость оказывал ему Господь, Благословен Он, насылая на него мучения в море, дабы вошел он в Эрец Исраэль очищенным. Однажды разразилась сильная буря на море, и решили волны проглотить судно, хотя и знали, что по воле Благословенного хасид этот плывет. Стоял этот хасид, и не страшился, и повторял: все, что Господь, Благословен Он, ни делает, — все к добру, и если на то воля Благословенного, значит — это хорошо. И от ощущения этой силы он весь горел и светился от радости. Увидели волны сияние его лица, и устыдились, и отступили. Но когда отхлынули волны, стало ясно, что корабль очутился в самой середине моря; и возникла опасность, что застрянет он здесь и не сдвинется с места. Все на корабле пришли в ужас: они боялись, что появятся пираты и уведут их в рабство, или они умрут от голода и жажды и достанутся в пищу морским рыбам. Они плакали, и рыдали, и причитали; не только не достигнут они Эрец Исраэль, но даже еврейского погребения не удостоятся. И поднялся плач великий на море, будто уже пошли они ко дну и все твари морские явились терзать их плоть. А этот хасид радуется, ведь все деяния Господа, Благословен Он, хороши в его глазах, и не важно, сдвинутся они с места или нет. Встал он и запел чудный гимн «Бог — Властелин всех творений». Услышали ветры и явились, чтобы искупить перед ним свою вину. Подняли они корабль подобно носильщикам, поднимающим груз на свои плечи, и привели его в Эрец Исраэль. А обо всем том, что приключилось с реб Юделе, хасидом, уже в Эрец Исраэль, рассказывают в домах праведников в зимние вечера на исходе субботы, на трапезе, провожающей царицу-субботу, и бывает, что уже встают из-за стола, а все еще не подошли к концу истории обо всех его приключениях.

14

Прогуливается себе Ицхак по палубе и смотрит то туда, то сюда. Высокое небо раскинулось над его головой, и безбрежное море простерлось под его ногами, а между небом и морем движется себе корабль этот, на котором мы плывем в Эрец Исраэль. И небо наверху, и море внизу, все — сплошная синева невероятной силы, и синева эта разверзается под килем корабля; и поднимаются белоснежные волны, и белые волны эти извиваются, темнеют, чернеют и исчезают. Иногда с небес спускается белая птица и парит над судном, и снова взвивается в небо и исчезает в голубом тумане, а иногда матрос проходит мимо Ицхака и роняет несколько непонятных слов. Пару раз выходил господин, из тех господ, что расположились в каютах первого класса, подходил вместе со своей спутницей к Ицхаку и заговаривал с ним. Убедившись, что беседа с ним не поможет им скоротать время, оставили они его в покое. Снова был он один между небом и морем. И не знал он, что на этом же судне есть еще евреи, которые тоже плывут в Эрец Исраэль.

Как-то раз стоит он — и вдруг оказались перед ним двое, старик и старушка. Взглянул на них Ицхак пораженный: он был уверен, что нет здесь ни единого еврея, только он один. И те тоже удивились, они были уверены, что нет тут евреев, только они одни.

Вынул старик трубку изо рта и поздоровался с Ицхаком, а старушка приветливо кивнула головой. Спросил старик Ицхака: «Что ты делаешь тут?» Сказал ему Ицхак: «Плыву я в Эрец Исраэль». Старик удивился, разве принято, чтобы молодые отправлялись в Эрец Исраэль? Сказал ему Ицхак: «Обрабатывать ее землю я еду». Старик удивился еще больше. Разве Эрец Исраэль не состоит вся целиком из синагог и ешив? Разве Эрец Исраэль не предназначена для молитвы? Разве труд на ее земле важнее служения Всевышнему? Понял он, что этот юноша из секты сионистов, которые хотят лишить Святую Землю ее святости и превратить ее в обычную страну. Обозлился он на Ицхака подобно всем старцам того поколения, убежденным, что мы явились, упаси Бог, чтобы принести в мир неверие. Начал спорить с Ицхаком. Хотел Ицхак ответить ему, как умел. Подумал и решил: к чему мне спорить со старцем, едущим добавить еще одну могилу в Эрец Исраэль. Но так как тот начал выговаривать ему, стал Ицхак приводить в свою очередь доводы из Торы, которые нашел в работах защитников сионизма. Рассердился старик и сказал: «Ты используешь Тору для обмана». Разошлись они уже врагами.

Люди, плывущие на одном корабле, уже оттого, что собрал их Всевышний в одном месте, уступают один другому и относятся друг к другу по-братски. Так и этот старец — когда вновь увидел он Ицхака, то выбросил происшедшее между ними из своего сердца. И чтобы не прийти к разладу, избегал касаться тем, по поводу которых были у них разногласия, и беседовал с ним по-дружески.

Спросил старец Ицхака: «Есть у тебя родные в Эрец Исраэль?» Сказал ему Ицхак: «Кому они нужны? Все евреи — братья, тем более в Эрец Исраэль». Улыбнулся старик и сказал: «В субботу, во время благословения ты скажешь так и мы ответим — амен, в остальные дни трудно без родных, тем более на новом месте, где мы ни в чем не разбираемся». Спросил Ицхак старца: «А вы? У вас есть кто-то в Эрец Исраэль?» Ответила старушка: «Дочь есть у нас в Иерусалиме, замужем она за одним из уважаемых жителей Иерусалима, и у них тоже… есть у них, слава Богу, дочь». И как только упомянула старушка своих родных, тут же принялась расхваливать их.

Бросил на нее Ицхак уничтожающий взгляд. Люди эти, которых превозносит она, кто они? И эти тоже приехали только затем, чтобы умножить прах Эрец Исраэль. Знает Ицхак, чем занимаются эти, поедающие хлеб халуки[7], люди. Прибывают они из разных стран в Иерусалим, и учат Тору в праздности, и бегают от могилы к могиле, пока не кончаются дни их жизни, и не умирают они, и не добавляют могилы к могилам. А пока что — ссорятся, устраивают скандалы и делают из Иерусалима позорище. И скорее всего, этот самый рабби Файш, зять стариков, один из них. А вот он, Ицхак, другой: все жители ишува — родные для него, и если не родственники по крови — родные по духу. Разве есть что-либо иное так сближающее сердца, как общая идея? Ведь все желания Ицхака — те же самые, что и их желания: обрабатывать землю Эрец Исраэль и воскресить страну от запустения. Посмотрите на Ицхака! Руки у него нежные, как у девушки, которая только что обручилась, но они жаждут делать любую работу. И как только приплывет корабль в Яффу, отправится он в мошаву, возьмет мотыгу и начнет работать. Жаль только, что корабль не поспевает за его сердцем.

Спросила старушка Ицхака: «Почему не видать тут на море огромных морских чудищ, плывущих обычно за кораблем, чтобы проглотить судно с пассажирами? Ведь потому и приделывают к судну острые ножи, разрезающие чудовищ на части, дабы не проглотили они судно, а тут нет ни ножей, ни чудищ?» Множество вопросов есть у нее, у женщины этой, как у всех путешественников на суше и на море, которые видят новое, не встречавшееся прежде в жизни, или же, наоборот, не видят в своих путешествиях то, о чем они слышали прежде. И неудивительно, что они удивляются и задают вопросы. Но Ицхак уже не глядит на море; как будто он уже — в Эрец Исраэль, и он уже — свой человек у выдающихся деятелей ишува, чьи портреты украшают стены его дома. Сейчас утеряна память о них и забыты их имена. В те годы, когда мы совершали алию в Эрец Исраэль, имена их были у всех на устах, и все газеты писали о них. Сегодня забыты те газеты, поэтому достойны благодарности историки, уделяющие им две-три строчки в своих книгах.

А пока что, надо отметить, старики хорошо подготовилась к дороге: взяли себе отдельную каюту, и едят, и пьют, и спят, и наслаждаются плаванием. Тогда как Ицхак, наш товарищ, от радости, что едет в Эрец Исраэль, не подготовился к поездке, не взял достаточно еды и не заплатил за спальное место; и вот теперь он валяется на палубе, и все на корабле переступают через него, когда надо и не надо.

15

Еда, взятая с собой Ицхаком в дорогу, испортилась; проснувшись утром на третий день плавания, он увидел, что хлеб покрылся плесенью, фрукты зачервивели, и остальные продукты не годятся в пищу. Бродил Ицхак без еды, пока не ослабли его колени от голода, а попросить у старца стеснялся; Ицхак вырос в семье, где скорее умрут с голоду, чем попросят что-либо даром. А тут от морского воздуха аппетит его разыгрывается куда сильнее, чем на суше. Он надеялся, что произойдет чудо и продукты снова станут съедобными. Но они не оправдали его надежд и не исправились, а, напротив, испортились еще больше, и когда он еще раз попробовал кусочек, его просто вывернуло наружу. Охватило его такое отчаяние, что он боялся сойти с ума от голода, а тут морской воздух и запахи кушаний, доносящиеся с кухни, прибавляют к аппетиту аппетит, а к чувству голода присоединяется жажда.

Отбросил он стыд и пошел к старику. Решил Ицхак, сам — не попрошу, но если даст — то даст. Застал его за послеобеденным благословением, и «кусок для бедных» лежит перед ним. Увидел Ицхак кусок и начал замышлять разные комбинации, каким образом заполучить в руки хлеб, чтобы старик ничего не заметил. На самом деле мог он взять кусок и старик бы не заметил, потому что в эти минуты сидел с закрытыми глазами. Так сидят наши евреи в те мгновения, когда воссоединяют свои сердца с Отцом Небесным, и, конечно, не думал он об этом куске хлеба, но ослабли руки Ицхака, и не смог он протянуть их. Вернулся он от старика во много раз еще более голодным. Лежал на корме судна и мечтал о куске хлеба, который спас бы его от голода. Решился пойти к повару или официанту: может быть, согласятся они продать ему что-нибудь съестное. Взял свой чайник, и подошел, и встал у входа, как человек, пришедший за кипятком для чая. Увидел его помощник повара и наполнил ему чайник, поскольку привыкли повара, что пассажиры судна приходят за кипятком и дают им плату за труды. В эти дни на корабле не было много пассажиров, и помощнику повара нечего было делать, рад был он поговорить с пришедшим. Понял, что тот голоден. Принес ему хлеб и сыр. С той поры помощник повара кормил и поил его во все дни плавания. И Ицхак не остался в долгу и подарил ему кожаный жилет, который надевают в зимние дни на рубашку под пиджак. Этот жилет отдал ему отец перед отъездом.

И помощник повара не был неблагодарным — защищал его от корабельной прислуги, унижавшей его. И Ицхак отвечал ему на добро добром, когда тот начал красить камбуз, помогал ему в работе. Это было хорошо для Ицхака, потому что многодневное плавание по морю наводило на него скуку. Все проспекты и брошюры, взятые с собой, стали чужды ему, а книги, которые мог дать почитать ему старик, были не по сердцу ему, ведь что это за книги у старика — «Хок ле-Исраэль»[8], «Путь праведных», «Мишна» — книги богобоязненных евреев, в которые не заглядывают молодые люди вроде Ицхака.

Итак, помогает Ицхак повару, и повар добр к нему. Но как он творит добро для его тела, так он творит зло для его души, потому что, как только услышал, что Ицхак едет в Палестину, начал плохо отзываться о живущих там арабах. Ицхак стал защищать их, ведь они — сыновья Ишмаэля, дяди нашего, а Ишмаэль — сын Авраама и брат Ицхака. И чем больше один хвалил их, тем больше другой поносил их. А от арабов перешел повар к евреям, так как известно, что необрезанные ненавидят обрезанных. То они ненавидят мусульман, то ненавидят евреев, а то ненавидят и тех и других, вместе взятых. Тем не менее продолжал он заботиться об Ицхаке, в те времена еще могли неевреи хорошо обходиться с одним евреем, даже если терпеть не могли евреев вообще.

16

Десять дней плыл Ицхак по морю. Это был месяц ияр, благоприятный для путешественников и мореплавателей. Дни были солнечные, а ночи — лунные. Иногда слышался голос птицы, парящей в воздухе, а иногда показывалось другое судно в море, потому что не только один этот корабль плывет в море, а есть еще корабли: одни плывут в Эрец Исраэль, другие плывут из Эрец Исраэль, а иные плывут в другие страны. Иногда виднелось что-то вроде далекого города. Море ничуть не похоже на пустыню. Каждый день Ицхак беседовал со стариком и со старушкой и получал еду из корабельной кухни. Четыре раза судно делало остановки, разгружалось и принимало груз, сходили пассажиры и поднимались пассажиры. Поднимались люди, подобных которым не видел Ицхак. Эти — прибыли из Боснии, а те — прибыли из других стран. Одни — плыли в Александрию, что в Египте, другие — плыли в Эрец Исраэль. Одни — ради коммерции, другие — служить Всевышнему. Ицхак не понимал их языка, и они не понимали его язык, потому что они — сефарды и говорят на ладино, а он — ашкеназ и говорит на идише. А когда он начал говорить с ними на святом языке и они отвечали ему на святом языке, они — не поняли его слов и он — не понял их слов, потому что он говорил на ашкеназском варианте иврита, а они — на сефардском. Но от полноты своего сердца указывали они на восток, и произносили слова «Эрец Исраэль», и целовали кончики своих пальцев.

Тем временем приплыл корабль в Александрию, что в Египте. И как только они прибыли, заполнился весь корабль мужчинами, женщинами и детьми, с кучей одежды и кучей вещей, возвращающимися из дальних странствий в Эрец Исраэль. Кто-то из них радовался, кто-то печалился. Радовались, что возвращаются в Эрец Исраэль, и печалились обо всем том хорошем, что осталось на чужбине. Из любви к Эрец Исраэль побежал Ицхак помогать им, завязывал и развязывал их узлы, и приносил кипяток, и играл с детьми, совал плачущему ребенку палец пососать и помогал матерям одевать и обувать малышей. Тем временем заняли они его место, не оставив ему места даже для его тела, что уж говорить о вещах. Положил он свой мешок и саквояж в одном месте — нашел их в месте ином. Пошел искать свои вещи, увидел, что все разбросано. И он сам — такой же, мысли его в разброде, и весь он подавлен. Усталость навалилась на него, и не желал он ничего, только отдыха. Покоя не находили мы, только усталость. И если бы не спасала усталость, можно было бы от всего прийти в отчаяние.

На десятый день прибыл корабль в Яффу.

17

Приплыл корабль в Яффу — ворота Эрец Исраэль. Прибывает еврей в Эрец Исраэль, бросается на берег и целует землю, радуясь сквозь слезы и плача от радости. Ицхак не радовался и не плакал, лишь губы его были раскрыты как бы в беззвучном смехе, и не спрыгнул он с корабля, потому что пока не прибыл врач проверить пассажиров корабля, не дают сойти на берег никому.

Привязали матросы лестницы к борту судна. Люди странного вида, один за другим, запрыгнули на борт. Были среди них — голые по пояс со страшными физиономиями, и голоса их разносились по судну из конца в конец. Даже во сне навели бы они на вас ужас. Стояли моряки и смотрели на них — кто смеялся, а кто смотрел с презрением. Мужчины, и женщины, и вещи были тут же расхватаны и исчезли в маленьких лодках под бортом корабля.

Стоял Ицхак посреди этого хаоса. Губы его раскрыты, но смех исчез. Куда ни повернется, шум и толкотня. Беспрерывно вытирал он пот с лица, но, вытирая лицо, чувствовал только, что пот становится все горячее и горячее. Матросы на корабле толкаются, выкрикивают проклятья и бегут. Лица их почернели от сажи и угольной пыли. Когда прекратится этот шум и когда мы выберемся отсюда? Тысячу раз толкают его с места на место. И он уже не чувствует под собой ног. Появился врач и проверил документы пассажиров. И уже новые люди торопливо бегут, всматриваются в лица пассажиров и оглядываются по сторонам. Вдруг бросаются они к олим, одни — плача от радости, другие — смеясь сквозь слезы. Ицхак позабыл, зачем он стоит здесь и что ждет его. Возле него стоит та самая старая женщина, его попутчица на корабле, она в объятиях другой женщины, и обе плачут. А когда перестала та женщина плакать на шее своей матери, схватила она руки старика и снова принялась плакать, а он гладит ее и приговаривает: «Ну, ну… ша, ша…» Понял Ицхак, что это их дочь, и позавидовал, что встречает их в Эрец Исраэль родной человек. Если бы не стеснялся, подошел бы он к ней и не был бы таким одиноким. Представил он себе, как старики говорят ему «пойдем с нами», а эта женщина приглашает его к себе домой, и он может отдохнуть от скитаний по морю и суше, ведь десять дней плыл он по морю и три дня ехал по суше. Но не так в жизни, как в воображении. Пока воображение рисовало ему эти картины, спустились его попутчики вместе с этой женщиной в маленькую лодку, и остался Ицхак один, вдвойне осиротевший.

Подошли к нему двое или трое человек. Этот схватил мешок, тот поднял саквояж, а еще один потянул его за собой. Решил Ицхак, что их прислали встретить его, чтобы облегчить ему вступление в Эрец Исраэль, и в душе его сложились высокие слова «Матерь наша, земля Сиона, послала своих сыновей встретить брата, вернувшегося к ней». Хотел он показать им письма, в которых писали о нем лидеры Галиции, чтобы те знали, что не ошиблись в нем. Не успел оглянуться, как уже сидел в маленькой лодке, болтающейся меж скалами и утесами.

Лодка ныряет вниз и взлетает вверх на ужасающих волнах, и грязно-белая, зеленоватая пена поднимается от них, и соленая вода бьет его по лицу, и по рукам, и кусает глаза. Матросы тащат лодку за нос, и проклятия и рыдания несутся от лодки к лодке. Ударяют они веслами, покоряя упрямые воды, и при этом орут и проклинают друг друга. Огромные скалы выскакивают из моря и хотят продырявить дерзкую лодку, но лодка ускользает от них, а те сердятся и злятся, прячутся в море и выжидают, сидя в засаде, и вновь поднимаются и обдают пеной лодку и сидящих в ней. Но лодка пробирается между ними и плывет себе. Еще не успел Ицхак понять, чем все это кончится, как обхватил его матрос и перенес на сушу.

Книга первая

ЖЕЛАННАЯ ЗЕМЛЯ

Часть первая

НА ЗЕМЛЕ ЭРЕЦ ИСРАЭЛЬ

1

Стоял Ицхак на земле Эрец Исраэль, увидеть которую мечтал всю свою жизнь. Внизу под его ногами — скалы Эрец Исраэль, а наверху над его головой пылающее солнце Эрец Исраэль, и дома Яффы поднимаются из моря, как воздушные замки, как облака славы, а море отступает и наступает на город, но море не проглатывает город, и город не выпивает море. Еще час-два назад был Ицхак в море, а теперь он на земле. Еще час-два назад дышал воздухом изгнания, а сейчас он пьет воздух Эрец Исраэль. Не успел он привести свои мысли в порядок, как предстали перед ним моряки и потребовали плату. Вытащил кошелек и дал им. Потребовали еще. Дал им. Потребовали еще. Под конец попросили бакшиш.

Как только он расстался с арабами, появился перед ним еврей и взял вещи Ицхака. Повел он его улицами и переулками, дворами и закоулками. Деревья с пышными кронами тянутся вверх, и странные животные жуют жвачку. Солнце шпарит сверху, а песок жжет снизу. Плоть Ицхака — огненное пламя, и жилы его — пламенеющий огонь. Горло его хрипит, и язык — как лепешка, и губы пересохли, и все тело — сосуд, полный пота. Вдруг подул ветерок и принес с собой жизнь. Но как появился внезапно, так внезапно и исчез. И опять будто бы засунули его в огненные ножны и в бассейн с кипятком. Смотрел он на то, что перед ним, и поражался. Привел его этот человек в какой-то двор и ввел в мрачный дом, полный мешков, и свертков, и пакетов, и корзин, и ящиков, и коробок, и множества других пожитков, и сказал ему: «Уже накрывают на стол и вот-вот пригласят господина отобедать». Нащупал Ицхак те самые письма, в которых написали о нем наши предводители в Лемберге; надо показать их хозяину дома, дабы тот убедился, что не ошибся в нем.

Хозяин дома не ошибся в Ицхаке, зато Ицхак ошибся в хозяине дома. Дом этот служил заезжим двором, а хозяин дома был хозяином заезжего двора и старался он для Ицхака только с одной целью — получить с него плату за кров и стол. Если бы пошел Ицхак со своими попутчиками на корабле, не попал бы в эту гостиницу с тощей едой и жирными клопами, которые высасывали из него кровь ночью, подобно их хозяевам, что высасывали из него деньги днем. Или, может, и те, с кем он познакомился на корабле, владельцы гостиницы и вся их дружба ради выгоды? Смирился Ицхак и принял все с любовью. Сказал себе Ицхак, завтра я выхожу в поле, и не нужны мне эти деньги, привезенные из изгнания, и не важно, много взяли с меня или мало.

Провел Ицхак этот день и ночь в гостинице. Много пил, и мало спал, и ждал рассвета, чтобы отправиться в поселение. Как только наступило утро и решил он уйти, сказал ему хозяин: «Позавтракай сперва, а потом пойдешь». После того, как он поел и собрался идти, сказал тот ему: «Куда?» Сказал он ему: «В Петах-Тикву». Сказал тот ему: «Уже ушел дилижанс». Хотел он поехать в Ришон ле-Цион, сказал тот ему: «Сегодня нет туда дилижанса». Хотел отправиться в другое место, сказал тот ему: «Это поселение захватили арабы и разрушили его». Всегда находил хозяин гостиницы предлог, чтобы задержать Ицхака. В то время гостиница стояла пустая, и уж если попадался постоялец, держал его хозяин, пока не кончались у того деньги. Понял Ицхак намерения хозяина. Собрался и пошел искать повозку.

2

Вышел Ицхак искать повозку. Не успел шагу ступить, как увяз обеими ногами в песке. Это — песок Яффы, который подбирается под тебя, чтобы проглотить тебя. Не успеваешь ты ступить на него, как он осыпается под твоими ногами и превращается в сплошные ямы.

Солнце стояло в зените и ударило в голову Ицхака. Глаза его наполнились соленой влагой, но огонь кипятил и пожирал ее. Одежда его отяжелела, и ботинки обжигают как угли. Выглаженная рубашка, надетая в честь Эрец Исраэль, прилипла к телу, как размокшая маца, а шляпа ниспосылает на его лицо соленую росу.

Бесформенные дома разбросаны в песке, и песок перекатывается через порог и трется о стены. Окна заперты, и жалюзи на них сверкают на солнце. Не видно никаких признаков жизни в этих домах, только лужи с помоями, полные до краев и источающие дурной запах, свидетельствуют о том, что человеческие существа обитают здесь.

Идет Ицхак по пустыне. Ни человека на земле, ни птицы в небе. Только солнце стоит между небом и землей как некая ужасная сущность, не терпящая под собой никакого другого бытия. Если он не сгорит на солнце, изойдет потом. Уже перестал Ицхак ощущать свою одежду и башмаки и слился с ними в одно целое. Под конец и себя самое перестал ощущать, будто не его это тело.

Милостию Божией не потерял он сознания. Помнил Ицхак дорогу назад и понимал, что может вернуться в гостиницу. Собрал он все свои силы и не повернул назад. Говорил: сегодня я прихожу в мошаву, и вхожу в лес, и сажусь в тень под дерево, и никакая жара в мире не страшна мне. Фантазером был Ицхак и полагал, что жители поселений сажали леса, чтобы сидеть в их тени.

Прошло время — выбрался Ицхак из песчаной пустыни и попал в населенное место. Верблюды, и ослы, и мулы, нагруженные товарами, стояли себе, будто не на них лежит поклажа. Сидели арабы с разноцветными длинными трубками во рту и глазами, поднятыми к небу. Тут же стояли евреи и болтали с арабами.

Обратился Ицхак к одному из парней. Сказал ему: «Сударь, где могу я найти здесь повозку, которая идет в одно из еврейских поселений?» Протянул юноша руку и поздоровался с ним. Посмотрел на него приветливо и сказал: «Новый человек, новый человек!» Наклонил Ицхак скромно голову и сказал: «Вчера я прибыл и теперь хочу поехать в Петах-Тикву или в Ришон ле-Цион. Может быть, знает господин, где я могу найти повозку?» Ответил ему юноша: «Видит гойсподийн мой ряд зельеных деревьес? Если да, пусьть соблаговольит гойсподийн мой повернуть к тьем зеленьим деревьес и там найдет гойсподийн мой повозкейс, которые гойсподийн мой ищейс, это тье, что ийдуйс в Пейсах-Тиквэ и тье, что ийдуйс в Рехойвес и в Ришойн ле-Цийэн и тье, что ийдуйс в другие пойселейнейс братьев наших, сынов Исроэйля, заселяющих Свяйтую Землю в Святой Стране». Почему он так говорил? Потому что смеялся над ашкеназским произношением Ицхака. Разговорился с ним Ицхак, и зашли они в кафе выпить лимонада.

Войдя, увидели там компанию бедно одетых молодых людей, молча сидящих вместе. Подняли они усталые глаза на Ицхака. Один из группы протянул руку, поздоровался с ним и протянул: «Но-о-о-венький!», растягивая «но-о-о», как человек, который хочет заглушить свои мысли и кричит: «Но-о-о, ша, ша». Поздоровался с ним Ицхак и сказал: «Вчера удостоился я прибыть в Эрец Исраэль, — обмахнул шляпой лицо, вытер пот и добавил, — жарко тут, жарко тут». Вскричал один из них в удивлении: «Еще не кончился ияр, а уже жарко ему!» Взглянул другой на одежду Ицхака и сказал: «Воодушевляется солнце от таких патриотов, как ты».

Заказал Ицхак лимонаду себе, и своему собеседнику, и его товарищам. Пил и не мог напиться, пил и не мог напиться. Еще до того, как влага проникала внутрь его тела, она выступала на его лице. Держал он стакан и вытирал пот, вытирал пот и снова пил. Напиток этот, вначале кисло-сладкий, потом режет внутренности и оставляет неприятный привкус во рту. Заказали себе его приятели черный кофе, чтобы убрать этот привкус.

Спросил один из них у Ицхака: «Что нового в мире?» Ицхак, убежденный, что мир — это Эрец Исраэль, ответил: «Я новый человек в стране и еще ни о чем не слышал. Напротив, может быть, я от тебя услышу, что нового в стране?» Вступил в разговор другой и сказал: «Новости ты хочешь услышать? Так слушай. Место это — что это? Кафе, не так ли? И человек, который говорит с тобой, — кто он? Рабочий в Эрец, не так ли? И день сегодня — что за день? Будний день, не так ли? Если так, что делать рабочему в будний день в кафе? А дело в том, что обошел он всех „эффенди“ в поселениях Эрец Исраэль и не нашел работы. А почему не нашел работу? Потому что используют там арабский труд. А почему бы не наняться ему на стройку? Ведь здесь, в Яффе, на средства еврейского филантропа и при поддержке одесского комитета „Ховевей Цион“[9] строится еврейская школа и наверняка требуются рабочие руки. Однако заказчики отказывают нам и говорят, что уже переданы все строительные работы в руки подрядчиков, а подрядчики отказывают нам, потому что удобнее им иметь дело с чужими рабочими, ведь труд иноверцев обходится им дешевле. А чтобы не говорили про них, что они отказывают нам, потому что это им дорого и невыгодно, они клевещут на нас, что мы не способны к строительным работам. Мало того что лишают нас пропитания, еще и пачкают наше имя. Что ты смотришь на меня? Или ты не понимаешь язык человеческий?»

Ицхак понимал и не понимал. Понял, что строят еврейскую школу, и не понял, что делают подрядчики. Понял, что обошел этот рабочий все поселения, и не понял, что все было напрасно. А почему не понял? Ведь он слышал иврит? Просто говорил тот на сефардском варианте иврита, вплетая при этом в свою речь русские и арабские ругательства, получившие новую жизнь в Эрец. До чего дорога была для Ицхака беседа с этим человеком! Все — на иврите и в Эрец Исраэль!

Вступил в разговор еще один и сказал: «В то самое время, как некоторые из чиновников наших национальных учреждений получают губернаторские оклады, сетуют они на нас, на рабочих, что мы просим зарплату в два-три бишлика в день? Что они, умнее нас? Просто слишком много взяли на себя, считают себя благодетелями ишува, расселись в конторах и строчат докладные записки, тогда как с нас сдирают шкуру и все беды падают на нашу голову».

Указал другой на Ицхака и сказал: «Зачем вы пугаете его?» Сказал тот, что говорил первым: «А что, идиллию про Эрец Исраэль сочиню я для него?» Возразил тот ему: «Это я оставляю поэтам и туристам, но вот я спрошу вас: только вы страдаете? Ведь есть тут люди, приехавшие раньше нас, и, если мы начнем перечислять все несчастия, павшие на них, мы никогда не кончим. Прибыли они в пустынную страну, место убийственной лихорадки, с бандами разбойников, и суровыми законами, и жестокими властителями. Построили себе дома — явились царские слуги и разрушили их. Посеяли хлеб — пришли их соседи и напустили свой скот на их поля. Прогнали они их — те подняли крик перед султаном, что евреи напали на них. И если оставалось у них немногое от урожая, не знали: или оставить семена на посев на следующий год, или подкупить ими чиновников, чтобы не навлечь на себя несправедливый приговор. А то, что спасали они от рук человеческих, погибало у них волей Небес. Но они не отчаивались, и выстояли, несмотря на все невзгоды, и в муках своих заложили ишув, построили дома и превратили пустыни Эрец Исраэль в поля и виноградники». И оттого, что упомянул он об их страданиях, стал он говорить об их мужестве, и по ходу его рассказа вступали в беседу его товарищи, и еще рассказывали, и еще добавляли. Так сидели они и рассказывали об их страданиях и об их подвигах; рассказывали о тех, что в низине, и о тех, что в горах, о тех, что в песках, и о тех, что в болотах. О тех, что едят урожай со своих полей, и о тех, которых поедает Эрец. Мала наша страна, но велики ее беды. И так как они говорили о поселениях, то стали рассказывать об их основателях. И рассказывая, удивлялись, что не понимали раньше, до этого разговора, какие это были герои.

До чего хорошо было Ицхаку в эти часы сидеть в Эрец Исраэль в кругу рабочих Эрец Исраэль и слушать рассказы о возрождении Эрец Исраэль! Эрец Исраэль не дается нам иначе, как через страдание. И тот, кому дорога Эрец Исраэль, и тот, кто принимает страдания с любовью, тот удостоится увидеть ее возрождение.

Сидят они, сидят, и начал их донимать голод. Встал один из компании и сказал: «Пришло время обеда». У кого был бишлик или полбишлика, принялся соображать, сейчас пообедать или вечером, а у кого изначально не было ни гроша, был свободен от подобных размышлений. Ицхаку было тяжело расстаться с собеседниками, и он пригласил всех разделить с ним трапезу. Вообще-то он собирался поехать в мошаву, но, пожалуй, стоит пропустить ему один день ради них. Сидели они и ели все вместе. Они — с аппетитом, он, не привыкший к кушаньям Эрец Исраэль, ел мало и даже это через силу. Когда все наелись и напились, он расплатился. До чего же тяжелые монеты в Эрец Исраэль — и каких тут только нет? И франки, и меджиды, и бишлики, и митлики. Если положить все монеты на одну чашу весов, а все кушанья на другую, монеты явно перевесят.

Часть вторая

РАССКАЗАНО МАЛО, А ПЕРЕЖИТО МНОГО

1

В конце концов попал Ицхак в мошаву. Кто опишет радость Ицхака в те минуты, когда он удостоился увидеть еврейские дома в еврейском поселении, окруженные полями и виноградниками, оливковыми рощами и апельсиновыми плантациями? Те самые поля и виноградники, оливковые рощи и апельсиновые плантации, что видел он во сне, видит их наяву. Похож был Ицхак в эти минуты на жениха под хупой, которому недостает только свидетелей.

Зашел Ицхак к одному из крестьян наняться на работу. Увидел, что тот сидит на застекленной веранде и пьет чай. Солнце играло в стеклах веранды, и деревья в саду отбрасывали тени, похожие на веер, и безмятежный покой расстилался над крестьянином и над его столом. Откалывал себе крестьянин кусок сахара, и пил чай вприкуску, поглядывая благожелательно на Ицхака. Поприветствовал Ицхак хозяина дома, и хозяин дома поздоровался с ним в ответ и произнес умиротворенно: «Новый человек, новый человек!», как хозяин дома, довольный приходом гостя. Ответил Ицхак скромно: «Уже два дня, как я совершил алию в Эрец Исраэль, чтобы обрабатывать ее землю. Может, найдется здесь работа для меня в поле, или винограднике, или на плантации?»

Пососал хозяин кусочек сахара во рту, и отхлебнул из стакана, и вежливо ответил: «Опередили тебя другие». Позавидовал Ицхак тем, другим, опередившим его в поисках работы, и пожалел, что задержался так в гостинице. Потом сказал себе: как повезло другим, так повезет и мне. Попрощался с хозяином дома и ушел.

Как только вышел, одолели его сомнения: может быть, он вел себя неприлично, может, надо было задержаться немного и показать хозяину свое расположение за то, что тот принял его так благожелательно и, конечно, взял бы на работу, если бы не опередили его другие? Но понадеялся, что крестьянин не будет на него в обиде, ведь видно, что он срочно ищет себе работу.

Пошел Ицхак к его соседу. Не встретил тот Ицхака приветливо и не посмотрел на него благожелательно. Стыдно сказать, но даже не ответил ему на приветствие. Решил Ицхак в его оправдание, что, может, у него неприятности и не до того ему. Обратился к нему со словами утешения. Взглянул на него крестьянин зло и сказал что-то на русском языке, а что — Ицхак не понял. Подошла жена крестьянина и сказала ему, чтобы он обратился к их соседям, и показала налево. Извинился Ицхак перед ней за то, что побеспокоил ее и ее мужа. Покачала она головой в знак сочувствия к еврейским юношам, которые сбивают себе ноги, обходя место за местом в поисках работы. Попрощался с ней Ицхак и пошел к ее соседу.

Поправил Ицхак галстук, обмахнул лицо шляпой и постучал в дверь — не ответили. Постучал еще раз и не получил ответа. Обошел дом и нашел другую дверь. Постучал — не открыли ему. Забрался на карниз окна и заглянул внутрь дома. Увидел, что комната пуста. Пошел и заглянул в другое окно. Услышал шорох и увидел мышей, хозяйничающих в доме. Как странно, дом покинут хозяевами, а его соседи — не знают.

Повернулся и пошел к другому дому, утопающему в тени деревьев и цветов и окруженному железным забором, увенчанным бронзовыми цветами, с колокольчиком у входа. Увидел Ицхак — ворота открыты и не надо звонить в колокольчик и возвещать о своем приходе. Вытер он ноги, поправил галстук, поднялся по каменным ступеням и вошел в красивый коридор с красивой мебелью. Такой красивой обстановки и такого дома не видел Ицхак у себя в городе. Почувствовал он гордость за брата своего, еврея, и в то же время ощутил всю свою незначительность, что характерно для маленьких и обыкновенных людей, попадающих в большой и великолепный дом.

Встретил там Ицхак молодого человека, стоявшего в коридоре подобно нищему у двери. По одежде и сандалиям его видно было, что он рабочий, однако трудно было представить себе, что рабочий в Эрец Исраэль так плохо одет. Но на всякий случай снял Ицхак шляпу с головы и зажал ее в руке так же, как сжимал тот свою шляпу. Послышались слова из внутреннего помещения на языке, которого Ицхак не знал, но понял, что это французский. Открылась дверь, и вышла хорошо одетая, накрашенная и надушенная дама. Закрыла она дверь за собой и сказала что-то на языке, которого Ицхак не знал, но понял, что это русский. И тут же вернулась в комнату и опять закрыла за собой дверь. Сказал молодой человек Ицхаку: «Тебе нечего тут ждать, как и мне». Понял Ицхак, что нечего ему тут делать.

Снял молодой человек свои сандалии, взял их в руки и вышел. Пошел Ицхак за ним следом и вышел с ним вместе. Спустились они по каменным ступеням и закрыли за собой ворота. Колокольчик звякнул. Посмотрел Ицхак на землю, увидел, что ноги юноши — босы. Сжались ноги его в ботинках, как будто напоролись на колючки.

Сплюнул тот и спросил: «Ты пил чай?» Взглянул Ицхак на него и удивился. При чем тут чай? Но он так устал, что просто потащился вслед за своим спутником, который шел, и молчал, и сандалии в его руке.

2

Солнце село и увенчало мошаву золотой короной. Улицы начали заполняться стариками и подростками, женщинами и девушками. Старики шли на молитву, подростки вышли встречать дилижанс, возвращающийся из города, а женщины пришли встречать своих мужей, возвращающихся в дилижансе. Были и такие, что просто вышли на улицу. Одни обсуждали деревенские новости, а другие прогуливались молча. Безмятежная тишина простиралась над всей деревней, и нечто вроде чуть заметного тепла трепетало и поднималось от земли. Сверху струился аромат цветущих деревьев, и снизу поднимался аромат цветущих кустов, и заходящее солнце венчало лица людей и делало их необыкновенно милыми. Вдруг разверзлась земля, и поток арабов запрудил мошаву. Идут они группами по двое-трое; не прошло и часа, как заполнилась мошава арабами, и не прошло и часа, как растворились евреи среди множества народу этого. Начал Ицхак опасаться — не попал ли он на ярмарку иноверцев. Опустил его спутник руку ему на плечо и сказал: «Видишь ты этот народ? Это арабы, работающие у наших братьев, крестьян. Сколько пыли они поднимают. Пойдем, друг мой, пойдем и прополощем наши глотки стаканом чая!»

Дошли они до окраины мошавы и подошли к развалине, одной из тех, что остались там, как образчики домов первых поселенцев. Обошел спутник Ицхака развалину и вошел вместе с ним в комнату, стены которой разломаны, и потолок покосился, и под ногами земля и камни, и две дыры глядят из двери, и сквозь них проходит свет. Положил хозяин дома руку на плечо гостя и сказал: «Мой дом — твой дом!» Усадил Ицхака на кровать и сказал: «Сейчас напьемся чаю».

Вышел, принес воды из колодца, взял чайник и керосинку. Наполнил водой чайник и зажег фитиль. Воспламенился фитиль и осветил комнату. Расстелил хозяин дома номер «Хапоэль Хацаир» поверх ящика, поставленного вертикально, жестом человека расстилающего скатерть на своем столе, и ласково посмотрел на Ицхака. Вынул хлеб, и маслины, и помидоры и сказал: «Бери и ешь!»

Ни разу в жизни не ел Ицхак за чужим столом и ни разу в жизни не пробовал маслины и помидоры. Он не знал еще, что помидоры можно употреблять в пищу, так как в его городе помидоры называли дурными яблоками, и умные не дотрагивались до них. Внезапно Ицхак оказался за чужим столом, и помидоры лежат перед ним. Стал донимать его голод и подсказывать ему: «Ешь!» Взял он кусок хлеба и две-три маслины, которыми славилась Эрец Исраэль, а к помидорам не притронулся. Попробовал маслины и скривился. Улыбнулся хозяин дома и сказал: «Как ты кривишь от них свое лицо сегодня, так ты будешь радоваться им завтра. Возьми помидор и ешь». Взял Ицхак дольку помидора, попробовал и отложил ее, как человек, говорящий «Не надо ни меда твоего и ни жала твоего». Посмотрел на него его товарищ и сказал: «Если ты хочешь жить в Эрец Исраэль, ешь то, что есть. Пододвинь стакан, и я налью тебе чаю». Пододвинул Ицхак свой стакан, и налил ему хозяин дома чай, который любил больше всех других напитков. Ицхак, непривычный к большому разнообразию напитков, никогда так не наслаждался всеми напитками, что доводилось ему пить, как наслаждался он в тот час этим стаканом чая.

Напившись чаю, взглянул он на хозяина дома и подумал: правильно ответил я тому старцу на корабле, спросившему, есть ли у меня родственники в Эрец Исраэль, а я сказал ему, что все евреи — братья, тем более в Эрец Исраэль. Близкий друг лучше дальнего родственника. Ведь среди всех его родственников не нашлось ни одного, любящего его. Не разделяли они его преданности сионизму и из-за различия во взглядах отвернулись от него. Есть среди родственников Ицхака хасиды и есть среди родственников Ицхака просвещенные люди. Хасиды видят в нем еретика и безбожника, просвещенные — видят в нем дикого хасида. Одни отдалились от него из-за его неверия в Бога, другие отдалились от него из-за его излишней веры в Бога. Есть среди родственников Ицхака и такие, что считают его лодырем, не желающим пальцем пошевелить, чтобы заработать на жизнь. И товарищи по хедеру и ешиве тоже не сблизились с ним. Из богатых семей — оттого, что он был беден, из бедных — завидовали ему, что он превзошел их в сионизме. Короче говоря, до приезда в Эрец Исраэль не было у Ицхака друга. Как только прибыл он в Эрец Исраэль, нашел друга.

Фамилия нового друга была Рабинович. Если встретил ты десять русских евреев, знай, что девять из них носят фамилию Рабинович. В городе Ицхака не было человека с фамилией Рабинович. Но из книг и из газет знал Ицхак это имя, потому что были писатели и известные сионисты по фамилии Рабинович. Полюбился Ицхаку Рабинович сам по себе и из-за его имени.

Спросил Рабинович Ицхака: «Хочешь еще пить? Нет? Если так, погасим керосинку и зажжем лампу». Как только зажег он лампу, пожаловали комары и прочая крылатая мошкара, что мечется с места на место, с лица хозяина дома на лицо гостя и с лица гостя на лицо хозяина дома. И пока Ицхак ежится и поднимает плечи, уклоняясь от комаров, Рабинович подпрыгивает и убивает сандалией скорпиона на стене. Выбросил его и сказал: «Это обычные гости у меня в доме. Что ты так дрожишь? Теперь поговорим немного о твоих делах. Итак, ты приехал из Галиции? Скажи мне, отчего не торопятся твои сограждане уезжать в Эрец Исраэль? Может, ждут, что император Франц-Иосиф доставит их сюда в золотых вагонах? Сдается мне, что, кроме рабби Биньямина[10] и доктора Тагона, не удостоился я встретить кого-либо из Галиции. Они из твоего города? Нет? Но со статьями рабби Биньямина ты знаком?»

3

Послышался шум у двери, и вошел молодой человек. Поздоровался он с хозяином дома и удивленно посмотрел на гостя. Сказал Рабинович: «Честь имею представить тебе нашего нового гостя. Ой! Забыл спросить его имя, раз так, назовем его собратом в беде». Пожал товарищ его руку Ицхаку и сказал: «А я товарищ по несчастью». И чтобы не подумал тот, что скрывает он от него свое имя, повторил: «Правда, так зовут меня, товарищ по несчастью».

Товарища по несчастью звали Горышкин. А почему прозвали его так? Потому что, куда бы ни приходили его товарищи в поисках работы, работу не находили, а находили Горышкина. Нет такой работы в поле, и винограднике, и на плантации, которую он не просил бы для себя, и нет такого места, где не предпочли бы арабов. Одно только оставили ему арабы — винодельню, собирается он отправиться в Ришон ле-Цион или в Зихрон-Яаков, может, там найдется работа.

Потрогал Рабинович чайник и убедился, что он горячий. Взял стакан, налил ему чаю и сказал: «Наверняка ты не ужинал. Возьми и ешь». Сказал Горышкин: «Дай мне сперва вспомнить, когда я ужинал?» Сказал ему Рабинович: «Поешь сначала, а потом займемся историографией голодных дней. Вот хлеб, и вот маслины, и вот помидоры. Положи сахар в стакан и подсласти себе жизнь».

Отрезал себе Горышкин большой кусок хлеба и ел с аппетитом, запивая сладким чаем, и смотрел на помидоры, как смотрит голодный на дорогое кушанье. Сказал ему Рабинович: «Возьми помидор и сделай себе бутерброд». Сказал Горышкин: «Эти чудесные плоды — откуда они у тебя?» Улыбнулся Рабинович и сказал: «Оттуда, откуда все помидоры берутся: с арабских огородов». Взял Горышкин помидор, и протер глаза, и проговорил: «Загляденье! Загляденье!» Вонзил в него зубы и слизнул сок со своих усов.

Сказал ему Рабинович: «Ты все еще жалуешься на наших крестьян?» Горышкин взглянул на него с удивлением. Продолжил Рабинович: «Давайте будем признательны крестьянам за то, что не берут они нас на работу в свои хозяйства, ведь благодаря этому и я и ты наслаждаемся свежими помидорами». Сказал Горышкин: «Если нет работы, откуда деньги? И если нет денег, откуда помидоры? Попалась мне работа — нет у меня времени бегать за помидорами. Известно, что наши крестьяне в Иудее не выращивают овощи, а покупают их у арабов — те доставляют им и овощи, и птицу, и яйца. А когда они приносят все это? В рабочее время, когда рабочие заняты. И я не могу выйти к арабам и купить себе помидоры, поэтому ем хлеб со старой селедкой, от которой крутит в животе, а пойти в столовую и заказать себе горячее блюдо я не могу из-за хозяев гостиниц, требующих с меня долг». Подкрутил Рабинович кончики усов и затянул на мотив «А шейне мейделе»[11] — «Ох, дурень ты! Зачем? И почему? Если бы дали мне работу крестьяне, не было бы у меня времени покупать себе помидоры. Теперь, раз я хожу без дела, есть у меня время покупать себе помидоры».

Поев и попив, вернулся Горышкин к рассуждениям об Эрец и о труде, о крестьянах и о рабочих, пока не подошел к истории, когда несколько крестьян решили пригласить египетских рабочих. Мало того что они заполнили мошаву арабскими рабочими, но захотели еще добавить к ним египтян, чужеземцев, а это — опасно для ишува.

Знал Рабинович: известно Горышкину, что крестьяне от этого уже отказались, но чтобы дать ему возможность излить свой гнев, не прерывал его. Горышкин понял это. Снизил тон и сказал: «Однако надо сказать спасибо „Хапоэль Хацаир“, предупредившему об опасности». И хотя он, Горышкин, является членом «Поалей Цион» и не любит «Хапоэль Хацаир», слишком интеллигентный по его мнению, он воздает ему должное за то, что тот грудью встал на защиту еврейских рабочих. И уже напечатал поселенческий совет письмо, в котором отрицал свою причастность к этому делу. И хотя все знают правду, все же это опровержение сыграло положительную роль — крестьяне убедились, что не все им дозволено.

Рабинович сидел и улыбался. Казалось, улыбка эта предназначена его товарищу, убежденному, что совет поселения испугался статьи в газете, а крестьяне испугались этого письма. Но на самом деле он смеялся и над собой, и над своим другом: они все еще не излечились от своей наивности. Сказал ему Горышкин: «Почему ты смеешься?» Ответил ему Рабинович: «Были бы у меня деньги на дорогу, поехал бы я в Иерусалим и поставил там свою мотыгу в музее „Бецалеля“». И снова улыбнулся. Однако грусть на его лице была свидетелем того, что ему не до смеха.

4

Время перевалило за полночь, и у Ицхака начали смыкаться глаза. Увидел хозяин дома, что он хочет спать, и стал советоваться с Горышкиным, где уложить гостя, — кровать Рабиновича была узка для двоих. И даже если бы он сам лег на пол и предложил кровать гостю, сомнительно, чтобы гость мог на ней отдохнуть, ведь она не раз разваливалась и сбрасывала с себя своих хозяев. Перебрали они имена нескольких своих знакомых: учителя, чей дом был открыт для гостей, и рабочих, которых поместили в яффскую больницу, и кровати их свободны. Ударил Рабинович себя по лбу и сказал: «Ведь Яркони уехал вчера за границу, и его комната еще не сдана, давай отведем нашего гостя туда, пусть он поспит на нормальной кровати в хорошей комнате, ведь Яркони из богатой семьи, и его комната лучше комнат других наших товарищей».

Потушил хозяин дома лампу. Вышли они, трое друзей, и пошли по мошаве. Дома прячутся среди декоративных и плодовых деревьев, а между деревьями проложены трубы с водой для орошения насаждений. Яровые источают свой аромат, а из арабских деревень, окружающих мошаву, идет запах горелого бурьяна и сожженного мусора. То слышится завывание шакалов, то слышится голос скота в хлеву. То побеждает голос диких животных, то побеждает голос домашней скотины, и среди этих звуков слышен голос воды, которая льется из труб, и орошает землю, и взращивает деревья.

Вся деревня спит крепким сном; кто на пуховой перине, а кто на соломе; кто сладким сном, а кто сном труженика. Жители деревни не занимались ни политикой, ни чем-либо иным, не связанным напрямую с поселением, но каждый делает свое дело — спит, когда положено спать, и бодрствует, когда положено работать. Не было между ними разногласий, кроме небольших недоразумений, но это случается в любом месте, где живут люди. Находились фанатики в Иерусалиме, которые пытались распространить свои склоки на деревню, и находились склочники, которые принимали в этом участие. Но всякая свара прекращалась, едва начавшись, потому что земля не оставляет земледельцам времени на ерунду. Около двух тысяч евреев жило там в то время. Владельцы полей и виноградников кормились от винограда и урожая со своих полей, а владельцы цитрусовых садов кормились от своих плантаций. Тот, кто оставил свои поля невозделанными, отдавал свой скот в аренду другим или нанимался сам на работу; у кого был в руках капитал, жил за счет этих денег; ремесленники кормились своим ремеслом. И они тоже были владельцами земли, некоторые из них обрабатывали землю сами, а некоторые — нанимали рабочих. Кроме того, было там около тридцати или сорока лавок, доходы от которых зависели и от местонахождения лавки, и от сезона.

Вот друзья в комнате Яркони. Она больше комнаты Рабиновича, на стенах висят картинки из французских журналов, однако она не стоит тех похвал, что ей расточали. Дали друзья Ицхаку обвыкнуть на новом месте. Посмотрели на картинки и вернулись к разговору обо всем том, что обычно их волновало. За одну ночь понял Ицхак то, чего не понимал все предыдущие годы. Ведь все эти годы представлял себе обновленную Эрец Исраэль как единое целое; за одну ночь узнал, что и она также соткана из противоречий.

Лежал себе Ицхак на кровати рабочих и укрывался одеялом рабочих. «Нормальная» кровать была составлена из ящиков, в которых доставляют бидоны с керосином, а на ней — тюфяк, набитый соломой и трухой. Ицхак, измученный дневными скитаниями, как только лег — заснул. Но как только он засыпал, тут же просыпался. То — от зуда комаров, затеявших свадебное торжество у него на лице; то — от омерзительной грызни крыс, разгуливавших вокруг. Шлепал он себя по лицу и лупил ботинком вокруг себя, пока не опустились у него руки и не задремал он. Приснился ему кошмарный сон и напугал его.

Стал Ицхак ждать рассвета. Как только занялся день, одолел его сон, и он заснул. Но тут же все ослы, которые прибыли с арабами, начали реветь, а курицы, которых принесли арабки на рынок, начали кудахтать. Укрылся Ицхак с головой. Если бы одеяло не было дырявым, возможно, спасся бы он от шума, но теперь, раз одеяло продырявлено, просачиваются сквозь него звуки и продырявливают ему уши. Внезапно солнце залило комнату и стало жечь ему глаза. Ворочался он на кровати, пока не пришел Рабинович и не сказал: «Вставай и пойдем! Может, найдется для нас работа».

Часть третья

НА РЫНКЕ ПОДЕНЩИКОВ

1

Отправились оба товарища наши, Ицхак Кумар и Едидья Рабинович, наниматься на поденную работу. Воздух был свеж, земля еще не высохла и не царапала ноги, деревья блистали в каплях утренней росы, и душистый запах разносился от одного конца мошавы до другого. Белесое небо начало синеть и наливаться теплом, и птицы пели высоко в поднебесье. Забыл Ицхак все свои мучения, и надежда будоражила ему душу.

Оказался Ицхак со своим спутником на рынке, куда приходят крестьяне нанимать себе рабочих. Прибыли толпы арабов с воплями и криками, напоминающие вражеские полчища, осаждающие город. Но орудия труда на их плечах свидетельствовали, что идут они не на войну, а на работу. Съежившись в своей рваной одежде, стояло там несколько человек из наших, и в руке каждого — маленькая корзинка с половиной буханки хлеба и двумя-тремя кабачками. Одни стояли как люди, которым уже все безразлично. Страх и надежда сочились из печальных глаз других. Надежда — найти себе заработок на день, и страх, что их опередят арабы.

Небо посинело, и солнце налилось жаром. Еще было слышно пение птиц, но голоса их были уже усталыми и хрипловатыми; и мухи, и комары, и мошки жужжат и перелетают с зеленого гноя в глазах арабов на корзинки с едой в руках молодых людей. Потом поменялись они местами. Те, что сидели на больных, почти без ресниц, глазах, облепили еду; а те, что сидели на еде, прилетели и облепили больные глаза.

Прибыл толстый Виктор, сердце которого заплыло жиром, как и его тело. Верхом — на ржущей Фатьме, симпатичной миловидной кобыле, красивее и умнее которой не сыщешь во всем поселении. На голове Виктора — тропический шлем, свисающий над его жирными глазками, и полотняный костюм на нем, и в руке его кожаный хлыст. Вытягивается хлыст во всю длину, и тень его мечется туда и сюда, расступается перед ним воздух, убегает прочь, и слышится нечто вроде стона человека, которого высекли. Стоит Фатьма, красивая и умная, и не трогается с места, знает Фатьма своего хозяина и понимает, что не ее он имеет в виду, а эти человеческие существа, которые забывают сегодня то, что было вчера. И вот она уже предвкушает радость увидеть, как господин ее скажет им, этим босякам: «Разве не видите вы, что я не нуждаюсь в вас?» И они останутся стоять пристыженные и опозоренные, как стояли вчера и позавчера.

Прибыл Нахум Теплицкий, низенький человечек с головой, ушедшей в плечи, и зеленоватые глаза его слезятся оттого, что не выносят яркого света. Зажмуривает он глаза, и сжимает коленями бока своего осла, и кусает свои тонкие губы от зависти и ненависти. От ненависти к босоногим, считающими себя цветом нации, и от зависти к этому толстяку, умеющему обращаться с ними. В прошлом был Нахум тоже босяком и приходил на рынок так же, как и мы наниматься на поденщину. Внезапно получил его дядя со стороны матери наследство и поставил его надсмотрщиком. Едет себе Нахум Теплицкий на осле, и кнут в его руке, и он кричит: «Яяалла! Давай!», и многие товарищи наши пугаются от его крика.

Следом за ним прибыли еще двое верхом на мулах, с залатанными плетками в руках. Не от старости латаные они, а потому что чересчур часто применяют их. Стоят четыре работодателя, один из них — уполномоченный маститого сиониста из Иерусалима, трое — самостоятельные хозяева, а напротив них стоят евреи-работники, и смотрят на них, и надеются, что, может быть, наймут их на работу и найдут они заработок на этот день.

Стоит красавица Фатьма и думает: неужели животные эти, все, как один, прибывшие со своими хозяевами, ничего не понимают, не понимают, что происходит здесь? Однако мулы, хотя Создатель дал им особо чуткий слух, стоят себе, будто ничего не слышат. А этот длинноухий осел, будто уши его созданы зря, не понимает тоже? Но на самом деле не ускользало от них ничего. Стоял осел и думал: стоило бы этого подлеца, сидящего на мне, сбросить, но, если я сброшу его здесь, так ведь тут — земля рыхлая, и не стоит это всех тех побоев, что я получу потом от него за это. Лучше я вооружусь терпением и, как только достигнем мы скалистой местности, скину его. Опасаюсь только, что он никогда не получит наказания: как только мы подходим к каменистому месту, он слезает и идет пешком… От отчаяния заревел осел и испортил воздух. Улыбнулись мулы и испражнились катышками.

Огляделся Виктор по сторонам, и казалось, что он посмотрел благосклонно на товарищей наших и решил выбрать себе из них рабочих. Но воображение — оно, как проходящая тень, в которой нет ничего от реальности, как летящая пыль, на которой нельзя посеять и вырастить хлеб. Пока воображение тешит их, махнул Виктор рукой и рассек кнутом воздух на несколько частей. Повернулся к арабам и нанял рабочих из них. А из тех, что оставил Виктор, нанял себе рабочих Нахум, а из тех, что оставил Нахум, наняли себе рабочих два его приятеля.

Пристыженные и опозоренные стояли мы на земле этой, возделывать и беречь которую мы приехали, и, если вчера и позавчера не нашли себе работу, все еще надеялись поддержать свое голодное существование работой, которую получим сегодня, хоть какой-нибудь работой. И опять мы очутились в невыносимом положении. От этой злой напасти и позора иссякли наши силы, и не раскрыли мы рта.

Но товарищи наши, которым, казалось, все было безразлично, очнулись вдруг, и такой огонь засверкал в их глазах, что мы вздрогнули и подались назад. Швырнули они свои корзины на землю, и вернули земле ее скудные плоды, и резко заговорили с работодателями. От гнева и волнения смешались их речи, и нельзя было понять ни слова. Опустились у них руки, и они произнесли ясно: «Несчастные!» Не про себя они сказали, а про них, про тех, в чьих руках земля, но не допустили они нас к работе на ней. Взглянул на нас Виктор, и его желтые жирные глаза заплясали в глазницах, как яйца на сковородке. Хотел ответить нашим товарищам также нечленораздельно и заикаясь, но лень ему было пошевелить своим тяжелым языком. Уложил он степенно свой кнут и сказал: «Разве вы не видите, у меня — достаточно работников». И то же самое, что Виктор, сказали им трое других нанимателей. И в самом деле, уже было у них достаточно работников, потому что из всех арабов, что были там, не осталось ни одного. Как ликовала красавица Фатьма, когда увидела лицо Ицхака! И если бы не излишняя надменность в его лице, пригласила бы остальных животных разделить свою радость. Прищурившись, бросила Фатьма беглый взгляд на них: почувствовали ли вьючные животные эти, что произошло здесь?

Не прошло много времени, как опустел рынок, и не осталось там никого, кроме товарищей наших, которых окутала пыль, поднятая ногами арабов. Солнце начало раскалять небо и припекать землю. От разогретых деревьев шло тепло, согревающее душу и тело. Трава полевая поникла, цветы опустили головки. С печальным звуком растрескивался сухой бурьян. Стояли наши товарищи и смотрели на землю, поглотившую звук шагов их соперников в борьбе за труд. Потом — заслонили глаза от палящего солнца; потом вернулись, кто — в свой дом, а кто — на свою койку. Положил Рабинович руку на плечо Ицхака и сказал: «Пойдем и попьем чаю!»

2

Пошли оба товарища наших, Ицхак Кумар и Едидья Рабинович, пить чай. Присоединились к ним еще несколько наших друзей и пошли с ними, потому что у каждого из них не хватало чего-нибудь для чая. У одного не было фитиля для керосинки, а у другого — сахара, а у третьего — заварки, в то время как Рабинович — хозяин дома, у него есть все, что нужно, и он готов щедрой рукой отрезать кусок хлеба тому, у кого его нет точно так же, как и они отрезали бы свой кусок хлеба, если бы был у них.

Налил Рабинович в чайник воды и расстелил номер газеты «Хапоэль Хацаир» поверх ящика, поставленного вертикально, жестом человека, расстилающего скатерть на своем столе. Вынул хлеб, и маслины, и помидоры, и каждый, у кого был в корзинке кусок хлеба или кабачки, достал их и положил на газету. Сидели ребята на кровати хозяина дома и на полу, и ели, и пили. Когда поели и попили, принялись обсуждать тот самый больной вопрос, с которым мучаются они все это время. Как объяснить крестьянам, какое зло они творят и для себя, и для всех евреев? Ведь отталкивая еврейских рабочих, они приводят к тому, что арабы поднимают голову, а евреи голову опускают.

Раз уж коснулись мы темы, связанной с поведением крестьян, то должны заметить, что говорили об этом рабочие с гневом. Ведь в конце концов мы приехали отстраивать страну, а крестьяне не дают нам встать на ноги из-за мнимой выгоды, ведь эти работодатели ошибочно полагают, что еврейский рабочий обходится дорого, а арабский рабочий — дешево. И они не понимают: все, что еврейский рабочий зарабатывает, возвращается к ним же в руки. Еврей снимает себе комнату в мошаве и покупает все необходимое в ее магазинах, тогда как Махмуд и Ахмед получают деньги в мошаве, а тратят их в арабских городах, и копейка, выходящая из рук еврея, не возвращается к нему назад. Гнев рабочих можно понять, но на самом деле это был гнев евреев, любящих других евреев, гнев человека, упрекающего своего друга и требующего от него справедливости. Такая любовь помогала им позабыть о себе ради общего блага. Мало того, они обращались к своим братьям в странах рассеяния с призывом совершить алию и обрабатывать с ними вместе землю Эрец Исраэль. И это было не напрасно. Нашлись такие, что услышали их и приехали. И если часть из них вернулась, так другие укоренились в Эрец. И хотя утекло у них время между пальцами, хотя не сумели они осуществить все задуманное, предало их время, но остались они в Эрец Исраэль и страну — не предали. Построили деревни и поселки, и усилили влияние еврейских рабочих, и возродили иврит — сделали его разговорным языком, — и вернули нам честь, почти утраченную нами. Благодаря им смогли поднять голову репатрианты, приехавшие до них; и благодаря им смогли выпрямиться во весь рост репатрианты, приехавшие после них.

3

То, что произошло с нашими друзьями сегодня, произошло с ними и на следующий день. Куда бы ни приходили они искать работу — нигде не находили ее. Одни отказывали им из милосердия, другие отказывали им по иной причине. Из милосердия… Как именно? Говорили: как это будет работать еврей на еврея, брата своего? По другой причине… По какой именно? Все еще было широко распространено мнение, что еврейский рабочий обходится дорого и не признает над собой власти. И те и другие говорили, что большинство молодых рабочих сбросило с себя ярмо Торы и заповедей и нужно быть подальше от них, чтобы они не подавали дурного примера. Находился хозяин, предоставивший работу еврейскому рабочему, — считали его чудаком. Находился еврейский рабочий, который нанялся к еврею, — считали его счастливчиком.

Бредет Ицхак в Эрец Исраэль меж еврейских полей и виноградников. Тут растет пшеница, а тут зреет виноград. И тут, и там полно арабов, а хозяин поля или хозяин виноградника, сам лично или его надсмотрщик, разъезжает верхом среди них, кричит на них и шутит с ними, а те принимают их окрики с любовью и смеются над их шутками, потом делают перерывы на молитвы и на обед, и перерывы — не маленькие. Известно арабам, что земля не горит у них под ногами. А вот Ицхак бредет голодный и несчастный, потому что исчез последний грош у него из кармана и он не может найти работу. Хорошо было ему, Ицхаку, когда он сидел у себя в городе. Полей и виноградников там не было, но зато он не голодал. И если там — презренное изгнание, так ведь в отвращении к изгнанию и в надежде на алию в Эрец Исраэль он находил немного утешения. И когда жители его городка насмехались над ним, не было в этом ненависти. И когда говорили они ему: «Если ты теряешь время попусту, как ты прокормишься?» Говорил он им в ответ: «Там, в Земле Обетованной, в селениях наших братьев, встану я за плуг, и не нужно мне будет ни о чем беспокоиться». Теперь, когда он — в Эрец Исраэль и идет по деревне, никто не говорит ему: «Приди в мой виноградник! Вскопай землю в моем саду! Поработай на моем поле!» Еще в гостинице в Яффе почувствовал Ицхак, что не все так прекрасно, но считал, что есть разница между жителями города и жителями деревень. Сейчас, увы, он видит, что нет между ними никакой разницы, просто одни приближают человека ради своей выгоды, а другие — отталкивают его ради своей выгоды. От вынужденного безделья, и переживаний, и недоедания иссякли силы Ицхака, и он заболел. День лежит он в лихорадке, на другой день — ищет работу и не находит. Раньше карманы его были полны франками, меджидами и бишликами, теперь даже митлика нет у него — купить себе хинин.

Бродит Ицхак по мошаве и встречает поселенцев, которые прибыли в страну с пустыми руками, а сейчас они владельцы полей и виноградников, и дома их полны всякого добра — может быть, это дано им благодаря их вере и выполнению заповедей? Но ведь билуйцы отошли от Торы, а тоже владеют землей, но они — из России, а я — из Галиции, выходцы из которой основали только одну маленькую мошаву, да и та — разрушена. Конечно, есть здесь люди, прибывшие из России, которые тоже не находят работу и голодают, но оттого, что он был занят своими переживаниями, он не думал об их страданиях. И когда он шел по мошаве и видел поля, заросшие колючками, в душе его рождался крик: что стоило бы их хозяевам пригласить меня вырвать эти колючки? Но ни один человек не позвал Ицхака вырвать эти колючки. Приходил Ицхак к Рабиновичу и к товарищам Рабиновича, ел вместе с ними, и голодал вместе с ними, и мечтал вместе с ними податься в Галилею, ведь жители Галилеи не похожи на жителей Иудеи. Крестьяне Иудеи предпочитают арабского рабочего еврейскому рабочему, и даже на тех работах, с которыми еврей справляется прекрасно, заняты у них арабы, потому что не может хозяин позволить себе обращаться с евреем, как с рабом. А крестьяне Галилеи берут к себе на работу еврейских рабочих и обращаются с ними по-братски. В первое время и крестьяне Иудеи использовали еврейский труд, в особенности для подрезки виноградной лозы и для прививок, где требуются способности и умение. Но в дальнейшем, как только арабы освоили эти профессии, уволили крестьяне еврейских рабочих и стали нанимать арабов, способных убирать свое «я» перед хозяином. Мечтали парни поехать в Галилею, но не было у них денег на дорогу. И они оставались на своих местах, и унижали себя, и обивали крестьянские пороги. В конце концов взвалил Ицхак свои пожитки на плечи и пошел в Яффу.

4

Вернулся Ицхак в Яффу и принялся обходить всякого рода конторы, учреждения, канцелярии; и увидел там подавленных и измученных просителей, дрожавших от лихорадки; и секретарь, измазанный чернилами, бурчит что-то, так что невозможно понять смысл ответа. Почему же не пошел Ицхак к руководителям ишува? Ведь лидеры Галиции дали ему рекомендательные письма к своим друзьям в Эрец Исраэль. Потому что он уже убедился, что толку от этого меньше, чем вреда для башмаков. Действительно, однажды он пришел к одному из них, к господину Аскановичу[12], речи которого гремели по всей Эрец Исраэль. Увидел он, что тот стоит перед картой Эрец Исраэль с делегатом от Сионистского объединения диаспоры и показывает ему, какие земли стоит выкупить и что можно сделать там. Постеснялся Ицхак беспокоить своими ничтожными делами человека, занятого проблемами, выше которых нет ничего. Стоял, смотрел и поражался. Это — не цветная открытка колонии, а карта всей Эрец Исраэль, а человек этот, стоящий перед картой, человек этот… делает вид, будто вся Эрец Исраэль в его владении и он может делить ее по своему усмотрению и предлагать каждому, кто пожелает. Оглянулся господин Асканович и заметил Ицхака. Вытащил тот письма и подал ему. Заглянул в них Асканович и протянул: «Ну… итак…» — как бы говоря: ты гордишься ими?! Клянусь тебе, что нечем тут гордиться. Не спросил он ни о чем Ицхака и не сказал ему ничего. С тех пор не ходил Ицхак ни к каким деятелям. Возможно, кто-нибудь из них помог бы ему хорошим советом, но тот, кто обжегся на одном, опасается обжечься на других.

Нечего было Ицхаку делать, и он направился в порт. Корабли отплывают — и корабли приплывают. Грузчики грузят и разгружают товары, которых мы не видели никогда в жизни. Весь порт гудит. Торговцы и агенты, чиновники и посредники волнуются и шумят, и торговцы напитками стучат кружкой о кружку, и запах кофе проникает в желудок Ицхака. Размечтался Ицхак, и перед его внутренним взором предстала следующая картина. Будто он находится здесь по делам коммерции. С чего это он занимается коммерцией? Нанял его один торговец, пересекающий морские просторы. Плывут они по морям к далеким островам. Поднялась сильная буря на море, и корабль потерпел крушение. Прыгнул Ицхак в море вместе со своим хозяином, взвалил его на спину и доставил на сушу. Привел его торговец в свой дом и сказал ему: «Ты спас меня от смерти, а я спасу тебя от голода». Тут же отдал он приказ своим приказчикам, чтобы те представили ему опись всего имущества, оставшегося в его распоряжении, и поделил его с Ицхаком поровну. И те средства, что попали в руки Ицхака, были во много раз больше тех, что принадлежат всем функционерам ишува, вместе взятым.

Бредет себе Ицхак и грезит. Однако чудеса не случаются с каждым человеком, тем более с таким, как Ицхак, для которого Создатель не видит смысла совершить чудо. Ушел Ицхак из порта еще более усталый и измученный, чем был прежде. Тащил он свои ноги по разбитым и кривым мостовым, по пылающему песку, которому нет конца, и ступни его поджаривались, как мясо на углях.

Покинуло его воображение, не захотелось ему тащиться вместе с ним по этой тяжелой дороге. Увидел Ицхак пещеру, одну из тех пещер, где ночевали первые репатрианты, ведь Яффа лежала долгие годы в развалинах, и невозможно было найти комнату в городе. И все, направляющиеся в Иерусалим, чтобы покоиться, когда придет срок, в земле его, ночевали в углублениях и пещерах, пока не нанимали верблюда и не поднимались верхом на нем в Святой город. Забрался Ицхак в пещеру, чтобы охладить свое измученное жарой тело и усыпить хоть немного чувство голода. Не дал ему голод сомкнуть глаза. Лежал Ицхак с открытыми глазами и говорил себе: до чего же несчастья человека затемняют его разум, что он дурачит себя всякими невероятными фантазиями. Но не был он слишком высокого мнения о собственной персоне в данные минуты и перестал думать о себе. И как только отбросил Ицхак мысли о себе, в сердце его поселились мысли о праведных и цельных людях, о прадеде его реб Юделе, хасиде, и о трех его скромных дочерях; о том, как беды захлестнули их выше головы и как привел их Всевышний в пещеру, и как нашли они там клад. Приподнял Ицхак голову, и заглянул в глубь пещеры, и сказал себе: однако здесь — нет клада. Посмеялся он сам над собой, что ожидал найти здесь кошелек с деньгами или две-три копейки на кусок хлеба. Нечего говорить, что не нашел он ничего и очень расстроился: без чуда не было у него никакой надежды найти копейку, купить себе кусок хлеба и спастись от голодной смерти.

Часть четвертая

РЕМЕСЛО

1

Спаси и сохрани вас от этого, дорогие друзья! Ицхак был на пороге полного отчаяния, но сжалился над ним Всевышний и помог ему другим способом. Дело было так. Однажды бродил он по городу. Попал в Немецкую слободу и зашел в сад барона отдохнуть. Сморил его сон, и он задремал. Когда проснулся, увидел стоявшего над ним старца — и зеленое ведро у него в руках, и малярная кисть в ведре. Сказал ему старец: «Возьми ведро и кисть и закончи свою работу!» По-видимому, нанял старик рабочих и по ошибке принял Ицхака за одного из них. А может быть, догадался, что Ицхак заснул, потому что ослабел от голода; сжалился он над ним и предложил ему работу, чтобы тот получил плату за труд, купил себе хлеб и не умер с голоду. Поднял Ицхак ведро и пошел за стариком. Показал ему старик забор, который надо покрасить. Приступил Ицхак, сам того не ожидая, к работе. Эта работа была легкая и не требовала подготовки. Нужно было только окунать кисть в краску и переносить ее на доски забора. Вечером заплатил ему заказчик два бишлика и сказал: «Если увижу, что ты не ленишься, дам тебе больше».

Кто опишет радость Ицхака! Сколько дней и сколько недель не мог он заработать хотя бы на хлеб и чай, вдруг упал к нему в руки заработок — целых два бишлика за один раз, и мало того — обещано ему, что завтра получит еще.

Купил Ицхак себе хлеба и молока. Макал хлеб в молоко и ел, чего не делал ни вчера, ни позавчера, обходясь сухой коркой хлеба и водой, ведь не было у него лишней копейки на чай. Наевшись досыта, растянулся он на постели, чтобы набраться сил на завтра.

Одолели его сомнения и стали нашептывать ему: «Дай Бог, чтобы не был твой приход завтра напрасным, чтобы не понял твой заказчик, что ты не маляр, и не прогнал бы тебя с позором. И дай Бог, чтобы трапеза твоя не была последней!» Но Ицхак не поддался отчаянию. Сказал он себе: «Тот, кто сотворил со мной чудо сегодня и послал мне в руки два бишлика одним разом, сотворит со мной чудо завтра, и я не умру от голода». Подтянул одеяло и укрылся по самую шею. Закрыл глаза и заснул.

Сладостен был для него этот сон. Со дня прибытия в Эрец не наслаждался он так сном, как в ту ночь. Постель приняла его и была добра к нему. И его постоянные враги, мухи и комары, тоже помирились с ним и дали ему спать.

Лишь только наступило утро, охватил Ицхака страх, что, может, он опоздал и отдана его работа другому. Выглянул в окно, убедился, что день еще только занимается, и понял, что не опоздал. Потом он испугался, что заказчик его принадлежит к миссионерам, делающих добро евреям, чтобы поймать их души. Потому что история эта приключилась с ним в Немецкой слободе, где жило достаточно выкрестов. Дело в том, что однажды прибыли изгнанники из России в Эрец Исраэль, и нечего им было есть, погибали они от голода. Повстречались им миссионеры и принялись лечить больных и кормить голодных, но вместе с едой, питьем и лекарствами давали им понемножку маленькими порциями основы своей веры. Не прошло и двух месяцев, как изгнанники переменили веру и вышли из среды еврейского народа, ведь таково искусство миссионеров — лечат тело и калечат душу. Как только подумал об этом Ицхак — встал, возложил тфилин и помолился от всего сердца, чтобы укрепил его Бог Израиля, и не оставил его, и не отринул его, и помог бы ему идти дорогой праведных, и послал бы ему достойное пропитание. Закончив молитву, прочел тринадцать принципов веры и недельную главу Торы «И открылся…». Помолившись, совершил омовение рук, доел то, что осталось со вчерашнего дня, и пошел в Немецкую слободу. И тот самый старец приветливо встретил его и послал работать. А вечером заплатил ему три бишлика и велел ему прийти завтра. Зажал Ицхак в руке деньги, как если бы сжимал камею. Никогда в жизни деньги не имели в глазах Ицхака такой ценности, как эти бишлики, заработанные в Эрец Исраэль.

2

Хотя Ицхак не учился ни одному из ремесел, он умел многое, как большинство выходцев из бедных семей, которые красят и чинят все в доме своими руками, осваивая любую работу. Тем более, Ицхак. Будучи самым старшим из детей, он сам делал им игрушки: волчки для Хануки, и погремушки для Пурима и луки со стрелами для Лаг ба-Омера, и сукку для праздника Суккот… все, что нужно, — делал. И дни, когда он помогал помощнику повара на корабле, тоже сослужили ему службу, он научился от него держать малярную кисть в руках. Теперь, когда попалась ему работа маляра, старался выполнить ее как можно лучше. Заметил это старец, и понравился ему Ицхак. Поэтому, когда кончилась у него работа, отвел его к соседу, а когда кончилась работа у этого соседа, — к другому соседу. Не находил Ицхак работу сегодня, находил — завтра. Отныне и впредь избавился он от угрозы голода.

Многое рассказывают о нем, об этом старце. Кое-что из этих рассказов — легенда, а кое-что — истина. Но даже истина эта похожа на сказку. Рассказывали о нем, что отец его учил детей Торе в одном из городов Польши. И он сам тоже учил Тору. Не смогла насытиться его душа хлебом Торы, и отправился он на поиски мирского хлеба. Ушел из своего города в другой, а из другого — в третий, и так скитался с места на место, пока не добрался до городов Германии. Попал он в Германию и там буквально умирал с голоду. Встретил его там один старик из его родного города, которого еще в юности забросила сюда судьба в поисках счастья. Пожалел его и взял с собой сидеть у ложа умерших евреев до их погребения и читать с ним вместе отрывки из Мишны[13] на поминовение души. А еще он нанимался голодать во время поста за тех, кто выкупал себя деньгами. А еще сгребал снег и подметал улицы. И все равно не мог спастись от голода.

Скитался он с места на место, пока не попал в Лондон, надеясь, что там богатые евреи помогут ему. Не успел он добраться до высокопоставленных единоверцев, как оказался в руках мерзавца, который занимался бедняками. Привел его тот к миссионерам. Дали они ему «хлеб, чтобы есть, и одежду, чтобы одеться». Тело его отяжелело, а душа его «похудела». Полюбил он свое тело больше, чем свою душу. Сменил легкое на тяжелое и нелюбимое на любимое. Нашли ему миссионеры несложную службу у одного генерала. Со временем получил генерал назначение на пост военного наместника в одну из африканских колоний. Взял тот с собой своего слугу и назначил своим ординарцем. Когда генерал умер, король поставил ординарца военным наместником. Всю свою жизнь этот вероотступник надеялся вернуться к Богу Израиля, да только сегодня — он занят был войной с королевскими врагами, а завтра — выдавал дочерей замуж, пока не увяз в своем отступничестве. Таково коварство злого начала: как только человек попробует вкус зла, не отпускает оно человека, пока не поработит его.

Как-то заболел он и поехал в Европу посоветоваться с врачами. Сказали ему врачи: «Не возвращайся в Африку, там тяжелый климат, и не переселяйся в Европу, так как здешний холод вреден для тебя, а поезжай в Эрец Исраэль, климат которой — нечто среднее». Приехал он в Яффу, и построил себе большой дом, и разбил красивый сад, и надеялся вернуться к Богу Израиля, но ради дочерей, выданных им замуж за господ из других наций, тянул и не возвращался к вере отцов. Если бы не ослабла вера в том поколении, вернулся бы он тотчас же и освятил бы имя Всевышнего, но евреи, с которыми он сталкивался, не слишком соблюдали заповеди, а он был слабым человеком. Думал: раз не хожу я в церковь и не поклоняюсь изображениям, то я — как еврей. Вел он себя, как гой, а считал себя евреем. Но было в нем одно хорошее качество — поддерживал он евреев и давал им заработать. В тот день увидел он Ицхака в беде. Поднял его и поставил на ноги.

3

Заплатил Ицхак все свои долги и стал сам себе хозяином, может купить все необходимое в том магазине, где захочет, и пообедать в том месте, где пожелает. И нечего говорить, что он снял себе комнату, ведь с того времени, как пришел в Яффу, ночевал он в прихожей дома врача, уехавшего за границу на лечение и оставившего сторожа в доме, который позволил Ицхаку ночевать с ним вместе.

Но врач умер, и продали все его имущество, а дом сдали; выгнали сторожа, и остался Ицхак без своего угла. Ходил Ицхак от товарища к товарищу и из квартиры в квартиру до того самого дня, пока не снял себе лично комнату. Купил он себе также легкую одежду, и легкую панаму, и легкие башмаки, в которых можно ходить по песку и не вязнуть в нем. Больше не беспокоит он солнце своими тяжелыми одеждами и не принуждает его греть сильнее. Эрец Исраэль дарит новую душу своему народу, но одежду для тела должен каждый сам приспособить для себя. Благодаря этой новой одежде забылось имя «новенький», прилипшее к нему с первого дня в стране, имя, сопровождающее неудачника. Да и сам город раскрылся для него, ведь раньше от стыда за свои долги перед торговцами обходил он их магазины стороной. Теперь, когда он не должен никому ни копейки, вся страна открыта перед ним.

Что еще сделал Ицхак? Купил себе спиртовку, и чайник, и стаканы, и кувшины, и тарелки, и ложки, и хлеб, и чай, и маслины. Готовит сам себе еду и не тратит время в столовых, удовольствия от которых мало, а расходов — много. Днем работает он у чужих, а вечером возвращается в свою комнату, и зажигает лампу, и приносит воду из колодца, и наливает ее в чайник, и пьет чай, и ест все, что душа пожелает: хлеб, и помидоры, и маслины. Уже узнал Ицхак особые свойства маслин, услаждающих душу и спасающих от лихорадки. Бывает, что приходят к нему гости из города или из поселений, и вот они угощаются все вместе, и пьют чай, и балуют себя рюмкой вина. Что вы думаете, благословение на вино создано только для богатых? И простому рабочему тоже может достаться поцелуй вина. Когда все поедят и попьют, стелит Ицхак постель гостю. Довольно с человека того, что есть у него крыша над головой и каменный пол под ногами. И если кладет он свою одежду под голову и если найдется, чем ему укрыться, он засыпает крепким сном.

Часть пятая

ИЦХАК — МАСТЕР СВОЕГО ДЕЛА

1

И все еще Ицхак новичок в ремесле — кисть руководит им, а не он руководит кистью. Окунает он кисть в ведро и наносит краску на вещь, не видя заранее мысленным взором то, что он хочет получить. Прибавляет — там, где надо нанести немного краски, и убавляет — там, где надо прибавить. И если выходит из его рук хорошо сделанная вещь, так это дело случая. Не уроним мы достоинства Ицхака, если причислим его к малярам, носящих имя пачкунов, которые протягивают руки к краскам и при этом надеются, что кисть сделает все за них, а им — лишь бы им плату получить. Спустя некоторое время научился он кое-чему на опыте. Наука эта… Не бывают розы без шипов. Привыкаешь к работе, но и к ошибкам привыкаешь тоже. Но если и замечал он, что сделал что-то нехорошо, не знал, как это исправить, потому что не учился этому ремеслу и не совершенствовался в нем.

Чтобы как следует овладеть ремеслом во всей его глубине, он должен был пойти учеником к мастеру на год или два. Станет сам мастером — должен будет работать у него за два бишлика в день. Но ведь два бишлика в день недостаточны Ицхаку для пропитания, не говоря уже о тех двух годах, когда ученики вовсе ничего не получают. Кроме того, он не может найти того, кто бы мог научить его. Маляры, жившие в Яффе, не нанимали помощников не потому, что боялись в будущем соперников, а просто потому, что не нуждались в них. Есть маляры в Яффе, которым не хватает заказов в городе, и они обходят поселения; а есть такие, что соглашаются на первую попавшуюся работу. В летние дни они штукатурят и белят квартиры, а в зимнее время изготавливают ящики для апельсинов, которые отправляют за границу, ведь ремесло маляра не обеспечивает заработок в любое время года и не может прокормить мастера. Ицхак как неженатый человек мог прокормиться этим ремеслом; глава семьи, обремененный кучей детей, не был в состоянии прокормить семью только ремеслом маляра.

Занимался Ицхак своим ремеслом и зарабатывал — иногда поменьше, иногда побольше. В конце концов, стало тошно ему от этого дела; ведь любое ремесло, если ты им не владеешь в совершенстве, надоедает тебе. Во все эти дни не нашлось даже часа, принесшего ему удовлетворение. В течение дня он машинально водил кистью, а ночью видел перед собой своих коллег, пожимающих плечами и говорящих: «Маляр ты?! Не маляр ты, а пачкун!» И снилось ему, что он подглядывает из ящика или из шкафа, как работает мастер. Что же делает мастер? Окунает кисть глубоко в краску, выплескивает ему в глаза и ослепляет его. Карабкается Ицхак на конек крыши, чтобы подглядывать оттуда. Выдергивает мастер лестницу из-под него, и он летит в котел с красками. И уже отчаялся Ицхак, махнул на все рукой и нес свое бремя с камнем на сердце, подобно тем, что учились своему ремеслу от случая к случаю и теперь тянут лямку, словно осел на мельнице, который крутит жернова с завязанными глазами, пока не испустит дух.

2

Как-то раз пошел Ицхак на церемонию открытия синагоги объединения ремесленников в Яффе. Когда он пришел туда, большинство присутствующих было уже навеселе. Шенкин, закончивший свое приветствие, сидит во главе стола и напевает без слов хасидскую мелодию, и синагогальное начальство вторит за ним следом: бам, бам, бам… и они раскачиваются и барабанят по столу пальцами. А весь остальной народ? У каждого в руке стакан, один — пьет, другой — в рот своему соседу льет, а тот — пляшет перед бочкой с вином, которая быстро опустошается. Ицхак — не член объединения, но в час веселья не разбирают, кто есть кто. Поднесли ему стакан. Заметил он, что один человек лежит в луже вина и люди измываются над ним. Спросил Ицхак у рядом стоящих: «Что это?» Засмеялись они и сказали: «Пьяный он, как Лот!» Пожалел его Ицхак, отставил стакан и подошел к нему. Поднял его на ноги, и подпер его, и потащил за собой, и привел в свою комнату, и уложил на свою кровать, и ухаживал за ним, пока тот не очнулся и не протрезвел.

Человек этот — звали его Йонатан Ляйхтпус — владел многими ремеслами. И хотя обычно мы не очень-то доверяем «мастеру на все руки», к этому мастеру мы отнесемся иначе, ведь Создатель благословил его золотыми руками — что бы он ни делал, он делает прекрасно, будь то из железа, из дерева, из камня. Он был высокого роста, худой, и лицо его было полно морщин. И когда он говорил, все его морщины смеялись, и из его маленьких глаз сыпались искры смеха и презрения. Называли его Сладкая Нога. Почему? Однажды ночевал он в винограднике в долине Шароны, и приползла змея, и ужалила его в ногу. Пошел он к врачу. Сказал ему врач: «Нужно ампутировать ногу, иначе яд разойдется по всему телу и ты умрешь». Пошел он в синагогу помолиться о себе. На обратном пути бросился на землю, раскинув руки и ноги, и зарыдал навзрыд. Проходил мимо старый араб и спросил его: «О чем ты так плачешь?» Сказал он ему. Осмотрел араб его ногу и сказал: «Подожди, пока я вернусь». Пошел и привел с собой осла, груженного халвой. Обложил ему вздувшуюся ногу халвой. Высосала халва яд, и он вылечился. Стали называть его — Сладкая Нога, пока не забылось его имя.

Он жил в песках у моря, далеко от людей, в бараке, выстроенном им для себя; и там он насыпал себе хорошей земли и посадил немного зелени и немного цветов, и не шел на работу, пока не кончались у него запасы еды. И любую работу — для себя ли, для других — делал он с удовольствием. Но иногда он оставлял работу незаконченной, и все уговоры заказчика не приводили ни к чему. И хотя вся Яффа знала его характер, он пользовался большим спросом, клиенты вставали к нему в очередь, потому что он был большой мастер и любое изделие его рук было совершенно. Он жил один, без жены, но, бывает, приходит к нему женщина и сидит с ним, пока он не говорит ей: «Довольно, сестра моя! Отныне и впредь желает человек этот чесать свою ногу». Среди тех женщин, что обычно навещали его, была дама, вдова американского раввина, которая вышла за него, за Сладкую Ногу, замуж, но через семь дней они разошлись. Иногда приходит она к нему, чтобы посоветоваться с ним, за кого ей выйти замуж, и заодно убедиться, жив ли он — ведь он не питается, как все остальные люди, а довольствуется свежей зеленью со своего огорода или окунает свою питу в отвар инжира, и тем довольствуется. И когда она приходит, то приносит с собой две корзины, одну с едой и одну с питьем, и сидит у него, пока он не говорит ей: «Довольно, сестра моя! Отныне и впредь желает человек этот чесать свою ногу». И остается он один, и сидит перед своим бараком, и раскладывает по местам остатки продуктов или обучает свою собаку всяким хитрым прыжкам.

3

Не прошло много времени, как оказался Ицхак в краях Сладкой Ноги. Увидел его Сладкая Нога и пригласил к себе. Сидят они, и он рассказывает ему немного о себе. Отец его, уроженец Кишинева, был иконописцем. Оставил он свой город и свои иконы и отправился в Одессу — писать там декорации для театров. Но через некоторое время вернулся в Кишинев и открыл свою иконописную мастерскую, где работали у него пятеро помощников. Был у него, у отца его, приятель, уехавший в Иерусалим после кишиневского погрома. Написал он отцу: «Приезжай в Иерусалим, и я обещаю тебе заработки в изобилии». Отец, глубоко религиозный, который не выпьет капли воды без благословения до и после, как только услышал, что можно жить в Иерусалиме, Святом городе, взял жену и детей и уехал. В Иерусалиме он получил массу заказов. Русские покупали его иконы и щедро платили за них, и остальные христиане, старосты иерусалимских церквей, ссорились из-за него, один просил отреставрировать его иконы, другой — отреставрировать его иконы. И нашелся там один армянин, который был посредником между ними, потому что отец не знал всех языков Иерусалима. Нет в Иерусалиме церкви, которая не пользовалась бы его услугами, и все были довольны им, его мастерством, его неподкупностью. Увидели это молодые греки и стали завидовать ему. Пришли к нему учиться и были уверены, что, когда они выучатся мастерству, уже не нужен будет здесь еврей. А отец, будучи добрым человеком, согласился и обучил их. И не боялся, что они станут соперничать с ним, более того — смеялся над конкурентами, ведь очень часто это ему шло на пользу, так как заказчики обращались к нему с просьбами поправить то, что те испортили, как это было в их храме на улице Виа Долороза, и в храме в Бейт-Лехеме, и в монастыре Св. Онуфрия. Сейчас отец его не работает, а только сидит и читает псалмы. А прежде чем оставить свое ремесло, он расписал синагогу рабби Иегуды ха-Хасида[14], и сделал это так хорошо, как не делал ни для одного христианина. И не просил платы, потому что все сделал ради Всевышнего.

Вначале хотел отец, чтобы и сын его стал иконописцем, но сын не захотел, он с раннего детства тянулся к ремеслам, связанным с повседневностью, и когда слышал удары молота, то, еще будучи трехлетним ребенком, бросал еду и бежал к кузнецу. Сейчас, в настоящий момент, привлекли внимание Сладкой Ноги примусы, шум которых невозможно вынести, но дрова и уголь подорожали, и все стали пользоваться примусами. И вот делает он что-то вроде венчика или ободка вокруг головки примуса, чтобы уменьшить шум. Также делает он некое подобие короны для свечи, чтобы оградить ее от ветра, ведь в летние ночи в открытые окна задувает ветер и гасит свечу, а если это — субботняя ночь, то беда двойная. Еще много вещей начал он делать, только не знает, что сделает в первую очередь, так как, только он приступает к одной вещи, как тут же являются другие, и начинают щекотать ему пальцы, и просят, чтобы он занялся ими.

Сидел Ицхак со Сладкой Ногой, впитывал каждое его слово и боялся только одного: чтобы не прервал он свой рассказ. Сладкая Нога не останавливался — наоборот, все говорил и говорил, так как уже несколько дней не забредал к нему ни единый человек, кроме бывшей жены, запутавшей его вариантами своего сватовства. И когда распрощался он с нею и появилась у него возможность поговорить с человеком, раскрылся его рот, как бьющий ключом родник. Эта беседа была для Ицхака почти откровением, он понял из нее то, в чем прежде было ему трудно разобраться, и познакомился с подходом к проблемам, о которых не имел понятия. И когда Ицхак попрощался с ним, то решил обязательно зайти к нему, если окажется в этих местах.

4

Через два дня завернул Ицхак сюда. В это время кормил Сладкая Нога свою собаку и не взглянул на гостя. Почувствовал Ицхак себя лишним и решил уйти. Сказал ему Сладкая Нога: «Завтра я работаю в одном месте (и объяснил, где именно). Если ты хочешь, приходи и поработай со мной, но я не ручаюсь тебе, что ты найдешь меня». Взял он собаку и поднял ее высоко к лицу, посмотрел ей в глаза и спросил: «Наелась?» Потом повернулся к Ицхаку и сказал: «Если найдешь меня — найдешь, а если не найдешь меня — не найдешь».

Назавтра пришел Ицхак и увидел его за работой. Сощурил тот свои маленькие глазки и засмеялся. Положил кисть и сказал: «Знал я, что ты придешь, и ты пришел, и даже кисти и краски ты принес с собой. Молодец, вижу я, что разбираешься ты в людях. Теперь возьми кисть и обмакни ее, и будем учиться друг у друга, что надо делать и чего не надо делать. Вообще-то я все люблю делать не так, как делают другие. Однако тебе я советую работать так, как работают все мастера».

Взял Ицхак кисть и начал работать с ним. Иногда забирал тот кисть из рук Ицхака и поправлял, иногда смеялся и говорил: «Ты как будто учился у всех маляров на свете. Обещаю тебе, что ты будешь таким же пачкуном, как и они».

Вечером привел он его в свой барак и поделился с ним своей едой. Сидят они при свете погнутой лампы без стекла (раз стекло вечно разбивается, он отказывается от стекла заранее). Сидят они, и рассказывает Сладкая Нога о разных ремеслах, и о разных людях, и о кое-каких женщинах, убежденных, что не может человек существовать без них. А человек должен отдаляться от них. И если он не отдаляется от них, то это признак, что сам он похож на женщину. А если он как женщина, понятно, что тогда в нем нет нужды. В мире достаточно существ женского пола.

Было уже далеко за полночь, а Сладкая Нога все сидел и говорил. Море возвысило свой голос, и волны с силой бились о песок, как будто стучались в запертые двери, и подул прохладный и влажный ветер. Сверкнул синеватый с оттенком серы свет, и казалось, что и море и сушу объял ужас. Собака залаяла во сне, заскребла когтями и испуганно сжалась. И снова сверкнуло грозное сияние от края и до края небес, и море взревело могучим рыком. Ицхак почувствовал, как тело его разомлело в подступающей дремоте, но сердце — бодрствовало. Внезапно погасла лампа, Сладкая Нога замолк и заметил: «Завтра не выйдем на работу». Встал и приготовил себе постель. Пошел Ицхак к себе домой. Крикнул ему вслед Сладкая Нога: «Но через пару дней на славу поработаем!»

Прошло два дня. Встал Ицхак рано утром и пришел к нему. Увидел, что тот стоит и подогревает себе фруктовый отвар. Заметил Сладкая Нога Ицхака и сказал ему: «Раз уж ты пришел — садись, а раз уж ты сидишь — пей!» Напомнил ему Ицхак то, что тот сказал ему два дня назад. Рассмеялся Сладкая Нога и сказал: «Хорошая у тебя память, прямо как календарь». Притянул к себе за уши собаку и спросил ее: «Что ты думаешь, Цуцик, об этом господине?» Потом поднял несколько предметов из хлама на полу и о каждой вещи стал рассказывать всякие истории. Когда уже Ицхак решил про себя, что день пропал зря, позвал его Сладкая Нога и сказал: «Пошли!»

Запер Сладкая Нога дверь, и положил ключ перед собакой, и сказал: «Беги! Положи его на место». Взял пес ключ в зубы и убежал в известное им двоим место, потом вернулся и потерся головой о его башмаки. Погладил Сладкая Нога его по голове, почесал ему шею, поднял высоко на уровень глаз, открыл ему пасть и заглянул в зубы, вернул на землю и сказал: «Теперь беги и не слишком шали». Посмотрел ласково ему вслед и сказал Ицхаку: «Пошли!»

Пошли они и прибыли в большой дом, похожий на дворец. Хозяин дома стоял на пороге, и казалось, что он тотчас выплеснет весь свой гнев на опоздавшего мастера. Сладкая Нога потер свой нос, как человек, пришедший осмотреть свои владения и увидевший там человека, которого не звал. Пригнул хозяин дома голову и принялся лебезить перед мастером. Не обращая на него внимания, Сладкая Нога сказал Ицхаку: «Если ты хочешь начать, начнем!»

Работали они там два дня, потом надоело Сладкой Ноге, прервал он работу и сказал Ицхаку: «Крась ты, а я потом приду и закончу все». Когда он вернулся, спросил его Ицхак: «Хорошо я сделал?» Взглянул на него Сладкая Нога и сказал: «Это должен человек сам знать». Увидел он, что Ицхак расстроился. Взял кисть и стал водить ею туда и сюда, пока не осталось ни единого места, покрашенного Ицхаком, которое бы он не исправил, и так стоял он до полуночи и красил все заново. Когда пригласил он его на следующий день, спросил его Ицхак шепотом: «Что должен сделать человек, чтобы ты был доволен?» Рассмеялся Сладкая Нога добродушно и сказал: «Не все ли тебе равно? Так или иначе — не буду я доволен твоей работой».

5

Ицхак понимал, что он все еще далек от совершенства. Но, несмотря на это, на душе его стало легче, и рука его стала легкой. Ремесло это, бывшее для него за семью печатями, стало раскрывать ему свои секреты, которые даже Сладкая Нога не открыл ему. Перестал он спрашивать, хорошо ли он сделал, и Сладкая Нога тоже не говорил ему ничего. То ли потому, что разочаровался в нем, то ли видел в нем такого же ремесленника, как и все остальные его собратья в Яффе. Так или иначе, вздохнул Ицхак с облегчением, и рука его стала легкой, как у мастера, знающего свое дело.

Больше не видел он себя во сне карабкающимся на конек крыши, чтобы подсматривать оттуда, как работает мастер. И маляры тоже не брызгали на него краской и не слепили ему глаза. И Сладкая Нога, тот самый, что днем насмехался над ним и называл его кисть треснувшей, был приветлив с ним во сне. Вытягивался Ицхак на своей кровати после трудового дня, засыпал и вбирал в себя силы и жизнь.

В те времена Ицхак радовался каждому новому дню и каждой новой работе. И не только из-за денег, а потому что он полюбил свое ремесло и кисть его теперь была послушна его мысли. Был он сыт и здоров, жизнь его вошла в колею. Были у него заказы — работал, не было работы — сидел у себя в комнате и читал книги или писал письма отцу, братьям и сестрам, а вечерами гулял по берегу моря, заходил к Сладкой Ноге или к кому-нибудь другому. И когда Ицхак надевал приличную одежду, он выглядел как все остальные молодые люди из хороших семей, которые оставили отцовский дом и ищут свое место здесь, в Эрец.

Часть шестая

ХОРОШИЕ ВРЕМЕНА

1

Жизнь его шла своим чередом, тихо и спокойно. Заработок был ему обеспечен, и не должен он был беспокоиться о завтрашнем дне. И уже привык он к климату Яффы. Солнце не дробило ему мозги днем, а ночная влажность не изнуряла его кости ночью. Не боялся он ни ветров и ни зноя. И если люди жаловались на хамсины[15], высасывающие влагу и высушивающие кожу, говорил он им: «А я, наоборот, люблю хамсины, я погружаюсь в них, как в солнечный бассейн». И даже если он малость преувеличивал, так ведь это было от его любви к Эрец.

Особенно любил он море. То самое море, к которому он вначале боялся подойти близко: вдруг оно поднимется и смоет его. Теперь он входит в него и не боится. И летом после работы, и нечего говорить, в канун субботы, окунается он в море. Но нечто от того восхищения, охватившего его, когда открылось ему море впервые по дороге к Триесту, все еще заставляет биться его сердце. И как дивится он на море, так дивится он сам на себя, купающегося в море, и на детей, играющих в море. Воды эти, способные покрыть всю землю… Маленькие дети играют с ними и не боятся. И это ничто по сравнению с гимназистами, которые устраивают в море пирамиды из своих тел, и как только пирамида поднимается высоко вверх, прыгают все разом в глубину. А потом один из них становится кораблем, и его товарищи плывут на нем. А иногда исчезает кто-то из компании и появляется вновь далеко от берега на судне, стоящем в море.

В дни, когда море бурное и купаться в нем нельзя, гуляет Ицхак по берегу. Ужасные валы поднимаются из моря, и накрывают друг друга, и накатываются на сушу, и зарываются в песок, и песок шипит и исчезает, и буря кипятит пучину, и страшный шум поднимается из глубин моря, и все пространство вокруг дрожит и трепещет, а ты гуляешь и не боишься.

Подумай-ка, маленькая речка есть в нашем городе, похожая на каплю по сравнению с морем, и не проходит года, чтобы она не смывала скот, утварь и даже дома; а море это не переходит границ, установленных для него Господом, Благословен Он, в момент, творения. А назавтра, приходит человек и видит, что море успокоилось и волны его улыбаются друг другу, одни зеленоватыми глазами, другие синеватыми глазами, а песок сияет перед ними как сверкающее зеркало, в которое глядятся, красуясь, щеголи.

Теперь обратимся к тому, что является основой существования человека, и поговорим немного о кушаньях, которыми отличается Эрец Исраэль. И действительно: даже те кушанья, что были поначалу чужды ему, Ицхаку, теперь нравятся ему. Баклажаны, поджаренные в растительном масле с томатным соусом, а также многие другие блюда, принятые в Эрец, теперь — это его ежедневная пища, не говоря уж о маслинах и помидорах.

Немыслимое наслаждение доставляли Ицхаку абрикосы. Не учили мы о них в Пятикнижии, и не слышали мы о них, пока не попали в Эрец Исраэль; внезапно открылись они нам, и до чего же они хороши, до чего прекрасны! Господь, Благословен Он, любит Эрец Исраэль и дает ей больше обещанного. Обещал Он нам страну пшеницы и ячменя, а дает нам и другие прекрасные плоды. И когда Он дает? Между Песахом и Суккотом, в то время, когда апельсины исчезают с рынка. Одной рукой — берет, другой рукой — дает.

Еще не насытился ты абрикосами, а уже весь рынок кишит виноградом. Винограда такого не ел ты в своем городе. Покупал обычно отец ко второму дню Нового года кисть винограда, чтобы прочесть над ним благословение «что дожили мы до этого времени…», и если бы не назывались эти плоды виноградом, можно было бы подумать, что это смородина, ведь отец — человек бедный и выбирает из отбросов. А здесь покупаешь ты за грош унцию… и две унции… сладкого и спелого винограда. А сколько сортов есть тут! И вкус одного не похож на вкус другого. Знал Ицхак, как и другие наши товарищи, прибывшие из северных стран, что есть виноград белый и черный, но что и тот и другой подразделяются на несколько сортов, и у каждого сорта — свое название, было ему неведомо. А теперь, когда он это знает, выбирает себе самый лучший сорт. Хотя нужно заметить, что и средние сорта достойны похвал.

Еще полон рынок виноградом, а уже другой плод поглядывает на тебя. Это — сабра[16], из побегов которого делают живую ограду вокруг садов; если человек наступит на него, он прокалывает ему подошву его ботинок. Это тоже благословенный плод, услада для души. Глаза Всевышнего прикованы ко всей Эрец, и если Он захочет, то придаст чудесный вкус даже колючкам забора. Сидят арабы на обочинах улиц и чистят тебе за грош столько сабр, сколько в тебя влезет. Пока ты сидишь и лакомишься саброй, проходит перед тобой другой араб, а на голове его — корзина полная клубники из Дамаска.

Проходит время, и заполняется рынок грудами огромных арбузов, каждый величиной с голову человека и крупнее. Кожура их зеленая, и белые пятнышки мерцают на кожуре, а внутренность их красная и сочная, и черные зернышки глядят из нее, а ты ешь нутро, и выплевываешь зернышки, и выбрасываешь кожуру. Вспоминаются осенние вечера в твоем городе, как ты смотришь на рыночных торговцев, сидящих при свете маленьких фонарей, — и половинки арбузов лежат перед ними, и ты так хочешь попробовать эти сладкие плоды, но карман твой пуст, и ты не можешь купить себе даже маленький кусочек. Здесь же берешь ты целый арбуз и ешь его день… и два дня…

Еще не кончились арбузы, а уже наполнился весь рынок инжиром. Инжир этот, у которого нет ни кожуры снаружи и ни косточки внутри, съедается целиком, и ты кладешь его в рот безо всяких проблем — как плод, очищенный от всех отходов и пригодный в пищу. Не кончился еще инжир, а уже заполнился весь рынок финиками, сладкими как мед. Фрукты эти, которые мы ели за пределами Эрец Исраэль раз в году, на Новый год Деревьев, один плод инжира и один финик, чтобы прочесть благословение над ними и побудить нашими благословениями силы высших сфер пролить в изобилии святость на плоды Эрец Исраэль, — покупаем мы здесь за один грош унцию и две унции инжира и фиников. Вне Эрец Исраэль инжир и финики слаще всех остальных фруктов в мире, а в Эрец Исраэль они слаще во сто крат, ведь не похож вкус плодов в изгнании на вкус плодов в месте их произрастания. Одновременно с инжиром и финиками появляются гранаты. До того как прибыли мы в Эрец Исраэль, гранат служил в наших устах лишь притчей, вроде внутренность его — ешь, а оболочку — брось; когда же мы прибыли в Эрец Исраэль, превратилась притча в реальность.

От фруктов, которыми славится Эрец Исраэль, перейдем мы к другим фруктам, растущим в Эрец для ее жителей. Апельсины, крупные и спелые, наполняют Эрец, и аромат их, как аромат мира иного, и золотой свет исходит от них, и их чудесный вкус — во рту. Все то время, что жил ты за границей, вряд ли мог ты купить себе целый апельсин, а если и покупал — один, и уж два — точно не покупал; а здесь протягивают тебе три и четыре — за матлик. Особое свойство есть у Яффы — город этот благословен чудесными плодами и предлагает их тебе со всей щедростью в изобилии. Вместе с апельсинами появляются мандарины. Мандарин — поздний ребенок в семье плодовых деревьев Эрец Исраэль, младшая сестра апельсина, которая ловит тебя в сети своей красоты, и аромата, и вкуса. И закутана она в легкое покрывало, так что очистить ее кожуру не представляет труда.

А теперь, братья наши, измученные хамсинами, и жарой, и всяческими другими напастями в Эрец, изнуряющими человека! Вам ведь известно, что с наступлением сезона апельсинов слабеет сила солнца и надвигается желанная прохлада, и ласковые облака парят в небесах, и солнце смотрит сквозь них с грустной любовью, и кажется нам, что и вправду — мы в Земле Обетованной, в особенности здесь, в Яффе, где нет снегов и холодов, но есть тут желанные ветры и ласковое солнце. Здесь не должен человек бояться, что застынет кровь в его жилах от пронизывающего холода, да тут и вовсе не страшен холод, ведь даже в зимние дни поднимается солнце в небе и греет нас к всеобщему удовольствию. Знает Господь, Благословен Он, что мы бедны и не можем купить себе теплую одежду и достать себе печку, поэтому дал он нам удобный климат, чтобы смогли мы выстоять. И когда вспоминает Ицхак отцовский дом, где зимой под кроватью нарастает лед и иней и все болеют от стужи, он не знает, вздыхать о них или радоваться, что он — здесь.

2

Полегоньку-потихоньку перестал Ицхак вспоминать свой город и начал привыкать к обычаям в Эрец. Черешня, смородина, земляника и другие ягоды и фрукты, как мелкие, так и крупные, стали забываться. О кушаньях и напитках, к которым привык он у себя в городе, Ицхак тоже перестал думать. И как привык он к климату страны, так привык к ее языку и вплетал в разговор арабские и русские слова, не важно, говорил ли он на идише, говорил ли на иврите, подобно другим всем нашим друзьям в Эрец.

Да и во всем остальном он вел себя, как большинство наших товарищей. Не ходил в синагогу, и не накладывал тфилин, и не соблюдал субботу, и не чтил праздников. Вначале он делал различие между заповедями повелевающими и заповедями запрещающими. Остерегался нарушить запрещающую заповедь и ленился исполнить повелевающую заповедь, в конце концов, перестал делать различие между ними. И если приходилось ему нарушить одну из запрещающих заповедей, не боялся. Так поступал он не в результате особых размышлений о вере и о религии, а оттого, что жил среди людей, пришедших к выводу, что религия не важна, а так как не видели они необходимости в религии, не видели необходимости в соблюдении ее заповедей. Напротив, они, будучи честными людьми, считали бы себя двуличными, если бы исполняли заповеди религии, тогда как сердце их далеко от нее.

Смутная мысль владела Ицхаком независимо от него, смутная, неясная идея, которая направляла его действия. Ведь Эрец Исраэль делится на Старый ишув и на Новый ишув, эти ведут себя так, а те — иначе. И если он отождествляет себя с Новым ишувом, зачем ему вести себя, как жители Старого ишува? И хотя некоторые его взгляды изменились, в этом он был тверд. Но при всем том он тосковал о прежних днях, об отцовском доме, о субботе и праздниках, однако не шел в синагогу, а сидел дома, не двигаясь, или же напевал знакомую хасидскую мелодию, пока не забывал хмурую действительность с ее горестями.

В этом отношении не был Ицхак исключением. В те времена Яффа была полна молодыми людьми, отошедшими от Торы, но, когда они собирались все вместе, чтобы провести время и на душе у них было тоскливо, они услаждали свои души хасидскими историями, и хасидскими напевами, и толкованиями текстов из Торы. Предыдущее поколение пело песни Сиона; это поколение — другое, потускнели для них эти песни, но, если тоскующая душа томится, она просит то, что потеряла. Каждый, умеющий петь, поет нигуны[17], привезенные из родных мест, и каждый, умеющий рассказывать, сидит и рассказывает; а митнагеды[18], незнакомые с хасидизмом, превращаются в проповедников и произносят драши[19]. И тут случалось то, чего не бывало у их отцов; сыновья митнагедов наслаждались хасидскими историями, а сыновья хасидов с удовольствием слушали ученые комментарии, и не отличали они подделку от оригинала, лишь бы воспрянуть душой. От любви ко всем этим вещам, соль которых чаще всего могла быть передана только на идише, они иногда оставляли иврит (лишь бы не в присутствии большого скопления народа) и на маленьких товарищеских вечеринках не слишком обращали внимание на язык. Чем отличался Ицхак от большинства наших товарищей? Тем, что не состоял ни в одной из партий и не ухаживал за девушками. Не состоял ни в одной из партий, потому что принимал сионизм во всей его полноте, а не ухаживал за девушками, потому что — не ухаживал. Если бы хотел, нашел бы себе девушку. Этим отличался Ицхак от своих товарищей. Пожалуй, было еще нечто, что отличало его от них: иногда он чувствовал в своем сердце проблеск раскаяния, желания вернуться к Торе, но оттого, что уже отвык соблюдать заповеди, он умиротворял свое доброе начало исполнением какой-либо легкой заповеди, не требующей больших усилий. Вроде того что читал «Шма»[20] перед сном. И делал это не столько для того, чтобы исполнить заповедь, а потому, что это помогало ему заснуть.

Это были лучшие дни Ицхака. На хлеб ему хватало, пусть и не на хлеб с маслом, но он не голодал. И жил он один в комнате, не как большинство его друзей, деливших комнату на троих-четверых. Ицхак был верен обычаю своих отцов, бедняков из хороших семей, скрывать свою нищету и «не выносить сор из избы», лишь бы не видели их нужду. Поэтому снял он комнату для себя одного и тратил на жизнь столько, сколько тратил, главное — чтобы не видели его бедность.

Чем еще хороша отдельная комната? В свободное от работы время человек может сидеть и читать книги. И надо сказать, что Ицхак не пренебрегал этой возможностью и много читал. Расширял область своих прежних познаний и изучал вещи, о которых не слышал раньше. Кроме книг, которые он читал в своей комнате, он читал книги в библиотеке «Врата Сиона». И Азер[21] был добр с ним и давал ему все, что тот ни попросит, кроме книг, в которых находил элементы неверия. Он видел, что многие напасти, падающие на головы молодых евреев, происходят от понятий, приобретенных из антирелигиозных книг, поэтому он прятал от них любую книгу, которая могла бы принести им вред. Кроме того, Ицхак читал газеты и журналы на иврите и на идише. Иногда — для удовольствия, а иногда — для самообразования. Что-то он понимал, а чего-то не понимал: не хватало ему основ знаний. Однако в любом случае чтение это приносило пользу: когда он слышал, как его товарищи говорят о чем-то, то не стоял, как истукан.

Еще одно преимущество есть у отдельной комнаты — в ней хорошо мечтать. Ицхак, такой фантазер, со дня своей алии в Эрец Исраэль не мог предаваться грезам; зато теперь, бывало, сидит он у себя в комнате и видит чудный сон наяву, вроде того, как брат его Юделе приезжает к нему, и он приводит его к себе в комнату. Боже Всемогущий! Ицхак, у которого в отцовском доме не было даже кровати, распоряжается комнатой, как хозяин. Ведь только ради этого, дорогие друзья, стоит заплатить за целую комнату. И если с Божьей помощью будут у него лишних два-три франка, то купит он себе стул. В данный момент нет у него ни одного стула, кроме того, на котором сидит, но уже подумывает он купить себе второй стул. На самом деле Ицхак, товарищ наш, не желает слишком уж многого, но тем не менее не мешает человеку завершить меблировку своего дома и добавить себе еще стул. Ведь есть у него комната, и друзья приходят к нему, не помешает, если будет у него к его услугам стул, дабы предложить его гостю. Как мы уже сказали, не желал Ицхак, товарищ наш, слишком многого. Того, что он зарабатывал, хватало ему на его нужды. Ицхак не привык к лакомствам и не жаждал деликатесных блюд. Но зато покупал себе каждый день стакан молока, а иногда даже яйцо и, нечего говорить, хлеб, и овощи, и фрукты, а иногда шел в столовую и ел горячее блюдо с маленьким кусочком мяса: надо прислушиваться к мнению людей, считающих, что без мяса человек слабеет.

И еще вот что сделал Ицхак. Купил себе ткань и отдал сшить шесть новых рубашек, ведь те, что привез из дома, порвались; не потому порвались, что были ветхими, а потому, что он работал в них. И он должен быть благодарен прозелитке, стирающей его белье. Это она намекнула ему, что пришло время приобрести новые рубашки, и он послушался ее; но не последовал, ее совету, когда она попросила его принести в стирку также талит, ведь по своей наивности она даже не могла предположить, что есть евреи, не соблюдающие заповедь носить талит.

3

Все было в порядке у Ицхака, и дома и вне дома. Что нужно еврею? «Хлеб, чтобы есть, и одежда, чтобы одеться»[22], и дом, чтобы жить в нем, и вот ведь все эти три вещи были в его руках. И он уже начал откладывать копейку к копейке, чтобы купить себе зимнюю одежду. И уже тешил себя надеждами и думал: куплю я себе зимнюю одежду и буду снова откладывать копейку к копейке, накоплю десять-пятнадцать франков — и пошлю их отцу, чтобы помочь ему погасить часть долга, сделанного, чтобы добыть деньги мне на дорогу. Если бы не отдал Ицхак повару на корабле кожаный жилет, он не нуждался бы в другой одежде на зиму и отложил бы эти деньги для отца. Но то, что сделано, — сделано, да и нужно было это сделать, ведь повар кормил его в море. Тем не менее не выходил у него из головы этот жилет, спасавший отца от стужи. Ведь отец не подумал о себе и отдал его ему. Теперь, когда пришла зима и царит там жуткий холод, — что будет делать отец без этого жилета?

Ицхак много думал о своем отце. Теперь, когда он был далек от своего города и от дома и затихли все его споры с отцом, понимал Ицхак своего отца, видел, как велико его милосердие к своим сыновьям и дочерям, как тяжко он трудится для них. То, что Ицхак считал раньше само собой разумеющимся, стало подниматься в его глазах. На самом деле ничем не отличался отец Ицхака от остальных простых людей из народа, но даже в самом простом еврее, если захотим, можно увидеть величие и исключительность.

Итак, жил себе Ицхак со спокойной душой. Ничто не нарушало хода его жизни. Новый стул он еще не купил себе и не приобрел одежду на зиму, но приобрел себе новых друзей и не потерял старых.

4

И Рабинович, наш товарищ, тоже обосновался в городе. В Яффе был магазин готового платья, хозяева которого состарились, и было им трудно управляться с клиентами. Как-то раз одному из знакомых Рабиновича нужно было выехать за границу, и пошел с ним Рабинович, чтобы помочь подобрать для него одежду, ведь наш приятель Рабинович отлично разбирался в одежде — до своей алии он много лет служил в магазине готового платья у своего отца. Поняли хозяева магазина, что этот босяк — специалист. Заговорили с ним и спросили, не хочет ли он поработать у них в магазине. Подумал тот и принял предложение.

Два года прожил Рабинович в Эрец. Не было деревни, где бы он ни побывал. Находил работу — ел в этот день. Не находил работу — голодал. Устал он от превратностей судьбы и пошел служить в магазин. Два года прожил Рабинович в Эрец и, говорят, побывал даже в Галилее. Отвернулась от него Эрец и была с ним жестока. Мотыга его покрылась ржавчиной, и зубы его потемнели от голода. Как только подвернулась ему возможность заработать в другом месте, отдал он мотыгу своим товарищам и остался в городе. Когда покидал Рабинович, товарищ наш, магазин своего отца, не приходило ему в голову, что он вернется в торговлю, все его мысли были о деревне, а в результате оставил он деревню и ушел в город.

Служил Рабинович в магазине и зарабатывал больше, чем тратил. Ел и пил как человек, и жил в доме как человек, и был одет в приличную одежду и обут в лаковые туфли. О туфлях этих говорил Ицхак Рабиновичу: «Нравишься ты сам себе в этих лаковых туфлях, а я люблю тебя в твоих стоптанных сандалиях». На самом деле Ицхак любил Рабиновича всегда, но приятно ему было напомнить Рабиновичу тот день, когда увидел он его в стоптанных сандалиях.

Хотя оставил Рабинович свою мотыгу, идею завоевания труда не оставил. Он по-прежнему член «Хапоэль Хацаир», и подписан на газету «Хапоэль Хацаир», и следит за своими взносами строже, чем в бытность свою рабочим, и бережно хранит каждый номер газеты. Когда он был рабочим, служил ему «Хапоэль Хацаир» скатертью для стола, на который он ставил хлеб и маслины, а теперь лежат номера газеты — и нет на них ни пятнышка. Да только тогда не было ни одной статьи, не прочитанной им, а сейчас откладывает он газету в сторону, не заглядывая в нее, пока хозяйка дома или одна из ее дочерей не убирают ее в шкаф.

Хозяйка дома, где живет Рабинович, убирает ему комнату, и готовит обед, и стелит постель, и чинит его белье и носки. И относится к нему с любовью, как к родному, хотя он — еврей, а она — христианка. И дочери ее любят его, потому что есть им теперь с кем поговорить. До того как поселился у них Рабинович, они были близки к тому, чтобы позабыть человеческий язык, ведь христиане считают их еврейками, а выкресты делают вид, что не знакомы с ними, дабы не сказали про них, что «свояк свояка видит издалека». Предки их были евреями и баловали бы их, но они… родились христианками, и ни одна душа не желает приблизить их к себе. Уже прошли старые времена, когда их деды и прадеды служили в церкви певчими, казначеями, священниками. И даже поднимались до сана епископов. И дамы, и господа, и консулы со своими женами приходили послушать их проповеди. А сейчас стоят эти девушки в церкви, загнанные в дальний угол, и все сторонятся их. Как поступают христиане, так поступают и евреи. Только христиане отдаляются от них, потому что их предки были евреями, а евреи отдаляются от них, потому что их предки крестились. В прежние времена новым христианам достаточно было общества друг друга, так как с каждым годом присоединялись к ним все новые христиане. С тех пор как стали прибывать сюда сионисты, перестали евреи креститься, и вот — они погибают тут от одиночества.

А отчего их предки переменили свою веру? Когда бежали они из своих краев от ярости притеснителей в Эрец Исраэль, то попали в пустынную разрушенную страну и не находили никаких средств к существованию. Скитались они по помойкам без куска хлеба и без угла, пока не заболели от голода и страданий. Прицепились к ним миссионеры и стали лечить их от болезней и от истощения. Не успели они встать на ноги, как окунулись в воды крещения. Думали: что станется с нами, если прольют на нас немного воды? Но воды, в которые погрузилось тело, дошли до души. Пробили они брешь в народе Израилевом и вышли из еврейства. Их примеру последовали другие. И казалось, что придет конец ненавистникам евреев, ибо исчезнут евреи. Вдруг произошло нечто, и изменилось лицо Эрец Исраэль. Из России, и из Румынии, и из других стран прибыли молодые евреи, и не как их отцы — умирать в Эрец, а пахать и боронить ее землю. Глядели на них люди и поражались — не в силах Эрец прокормить человека, и не в силах еврея обрабатывать ее землю, ветер посеют и пожнут бурю. Но хотя не имели они никакой поддержки, пошли и купили себе землю, и основали поселения. Вспахали свои земли, и засеяли поля, и насадили виноградники, и вырыли колодцы, и построили себе дома. На полях созрел урожай, и в виноградниках поспели гроздья винограда. Жили они в мире и выращивали свой хлеб. А на евреев, покинувших свой народ, пало проклятие, и сгинули они. А те, что остались из них, доживали свой век в одиночестве.

Бродят эта женщина и ее дочери по своему деревянному дому, полученному в наследство от родителей в Немецкой слободе. Порой они поражаются, глядя на него, на жильца этого, еврея, который ведет себя так, будто бы вся страна ему принадлежит. И возносят хвалу и благодарность Творцу за то, что послал Он человека, вернувшего им уважение к самим себе. Порой одна из девушек поднимает глаза на Рабиновича и вновь отводит их, но Рабинович — в руках другой. Порой одна из девушек поднимает глаза на Ицхака и вновь отводит их, но Ицхак — скромен и не смотрит на женщин.

Часть седьмая

ИЦХАК ПРОЩАЕТСЯ СО СВОИМ ДРУГОМ И НАХОДИТ СЕБЕ ПОДРУГУ

1

Как большинство молодых людей из Галиции в том поколении, Ицхак отличался поразительной скромностью. Друзья — были у Ицхака, а вот подруг — не было. Все то время, что жил Ицхак в своем городе, он не говорил ни с одной женщиной, кроме матери и сестер, как это принято в хороших семьях, где не знакомятся с девушками до обручения. Исключением были гимназисты и студенты, которые нарушали неписаный закон и ухаживали за девушками. И находились девушки, отвечающие им взаимностью и гуляющие с ними в открытую.

Как вел себя Ицхак в своем городе, так он вел себя в Эрец Исраэль: не интересовался женщинами и не искал их дружбы. И возможно, ему даже не приходило в голову, что молодой человек, вроде него, может подойти к девушке, хотя и видел он, что некоторые из его друзей так поступают. Воспитание, полученное Ицхаком с детства, давало себя знать в юности. А раз он так привык, то привык. И это была заслуга его матери, что он относился серьезно к вещам, к которым другие относились легкомысленно. И если вставал перед ним образ матери, она не выглядела увядшей, какой была перед кончиной, он видел маму своего детства, когда казалось ему, что во всем мире нет мамы, прекраснее ее. То она представала перед ним одетая во все белое, как в Судный день, и голос ее был полон милосердия. То он видел ее, как в давние времена, в голубой ротонде, которую привез ей отец с ярмарки. То он видел только ее белую руку, протянутую ему, когда подвели его поздравить маму с рождением сестренки. А иногда соединялись все эти картины в единый образ, и было ясно ему, что нет в мире такой женщины, как его мама. И раз уж мама его умерла, женщина, которая придет на ее место, должна быть такой же скромной и милой, как мама. Безобразные страдания не замутили его душу, человеческие пороки не коснулись его сердца благодаря матери его, которая была совершенна. И даже когда ослабла его вера, скромность его не поколебалась.

2

Вышло так, что Рабинович уехал из Эрец Исраэль. Когда он приступил к работе в магазине, то сделал это только для того, чтобы спастись от голодной смерти. Со временем позабыл он причину и снова стал торговцем — тем, кем он был в своем городе. Только все те годы, что он жил в своем городе, магазин был для него второстепенным делом, а Эрец Исраэль — главным в жизни; с тех пор как начал служить в магазине в Эрец Исраэль, магазин стал главным делом в его жизни. И опыт, приобретенный им в отцовском магазине, и страх перед угрозой голода, пережитый им, способствовали тому, что он приобрел славу отличного работника и все вокруг были довольны им. Покупатели — потому что они получали желаемое; хозяева магазина — за то, что он умел привлечь покупателей. Администратор и бизнесмен, лавочник и чиновник стали постоянными клиентами магазина, ведь с того дня, как там появился Рабинович, они могут найти здесь подобающее себе платье. И даже тот, у кого сутулая спина или слишком выдается живот, — находят для него решение проблемы, вроде металлического стержня, поддерживающего воротник пиджака, и он получает одежду, подходящую к его фигуре. И уже после того, как расплатился покупатель, подает Рабинович клиенту пиджак, и разглаживает его на нем рукой, и подводит его к зеркалу и показывает ему, что товар этот стоил того, чтобы его приобрести. Покупатель в магазинах Эрец Исраэль не привык, чтобы с ним много возились, тем более когда уже уплачено, потому что большинство лавочников Эрец Исраэль считают, что покупатели созданы только лишь для их обогащения, а потому видит клиент внимание к себе, приветливость Рабиновича, и приходит к нему в магазин.

Заметил Рабинович, что имеются в Эрец Исраэль педанты, которые всегда стараются в одежде следовать моде и, выезжая за границу, покупают себе там одежду, так как торговцы платьем в Эрец Исраэль привозят товар из Вены уже вышедший из моды и купленный там по дешевке, и не каждому подходит этот товар по размеру. Принялся он уговаривать своих хозяев привозить качественный товар и нанять опытных портных, чтобы обслуживать людей со вкусом, но хозяева не слушали его и не желали изменить своим привычкам: тратить мало, а получать много. Короче, они не хотели менять свои привычки, а Рабинович не хотел поступиться своим мнением. Начал он искать работу в других магазинах и нашел хороший магазин, чьи хозяева держали постоянных портных, шивших одежду для богатых христиан и турецких офицеров, однако владелец магазина брал к себе на службу только своих родственников. Начал Рабинович подумывать о Бейруте и Египте. Как только стал думать о загранице, решил, что лучше отправиться в Европу и научиться там тому, чему не научишься в левантийских странах. А что касается «завоевания труда», так ведь и эту профессию надо «завоевать». Несмотря на то что торговля готовым платьем уже в руках евреев, не все евреи, особенно те, что любят хорошо одеться, покупают одежду в Эрец Исраэль, не находят они здесь для себя то, что им нужно. Яркони — из богатой семьи и отец посылает ему деньги, поэтому он уехал изучать агрономию; я, у которого нет богатого отца и нет денег, поеду учиться торговать: как сельское хозяйство, так и торговля помогут Эрец стать на ноги. Итак, оставил Рабинович, товарищ наш, Эрец Исраэль, как многие после него и как многие до него. Приезжают идеалистами, а уезжают реалистами.

3

Поднялся Рабинович на корабль вместе с другими пассажирами, покидающими Эрец Исраэль. Неласково приняла их страна, оставляют они Эрец Исраэль и возвращаются в галут. Часть из них радуется, что избавляется от мучений в Эрец, часть — печалится, ведь неизвестно, что ожидает их там. Когда совершали они алию в Эрец, знали, зачем приехали, когда уезжают из Эрец, не понимают, ради чего они это делают. Пожалуй, единственный тут из них, Рабинович, товарищ наш, знает, ради чего он уезжает: чтобы потом возвратиться и открыть здесь магазин готового платья, где каждый найдет себе подходящую одежду. Три года потерял Рабинович в Эрец Исраэль, пока наконец понял, что ему надо. И как только понял, принял решение и расстается с Эрец Исраэль ради Эрец Исраэль. Он надеется, что в будущем все те, кто сейчас осуждают его, скажут в день его возвращения: «Правильно сделал, что уехал, ведь ради благополучия Эрец ты уехал: Эрец нуждается в земледельцах, но точно так же она нуждается в грамотных торговцах».

Это был субботний день, день, когда каждый еврей, даже не соблюдающий субботу, не работает, поэтому проводить своих друзей пришло много народу. Одни плачут и жалеют своих друзей, вынужденных покинуть Эрец Исраэль, а другие завидуют, что те едут в Европу, точно так же, как плакали или завидовали их друзья, когда они сами отправлялись из своего города в Эрец Исраэль.

И Ицхак тоже пришел проводить своего друга, отправляющегося в плавание. Со дня прибытия в Эрец Исраэль и по сей день не был Ицхак на корабле, теперь, когда его друг уезжает за границу, поднялся Ицхак на корабль, чтобы побыть с ним до отплытия корабля.

Стоит огромный корабль в водах Яффы, а мы позабыли уже, как приплыли мы на нем в Эрец Исраэль и представить себе тогда не могли, что настанет день и мы отправимся на нем в галут. Запахи гари и моря сменяют друг друга. То — пахнет гарью, то — пахнет морем. И еще один запах, вкусный аромат готовящихся блюд и выпечки, исходит от судна как аромат того мира, где сидят и едят, и пьют в покое и безмятежности хорошо одетые люди, похожие на этих господ и дам, стоящих на корабле и глядящих в море.

Рабинович занят своим багажом и всякими другими проблемами отъезжающих, а Ицхак стоит неподалеку от него, чтобы не мешать ему в том, в чем не в состоянии помочь, ведь Рабинович — человек расторопный и любит все делать сам. Стоит Ицхак и смотрит на друга, который что-то завязывает и развязывает, завязывает и развязывает, и думает: вот уже друг покинул его. И он жалеет его: ведь придется тому скитаться в далеких краях, и одновременно завидует ему: ведь все эти далекие края стали дороги его сердцу. Вспомнил Ицхак все города, и деревни, и горы, и реки на пути в Эрец Исраэль. И все города, и деревни, и горы, и реки эти — те самые, что он видел в пути и не обращал на них внимания, ведь глаза его и сердце были в Эрец Исраэль — все они встают перед его взором, одно прекраснее другого. Возносятся вверх огромные здания, и раскинулись великолепные сады и парки, и забавные скульптуры изрыгают фонтаны воды, и хорошо одетые люди сидят в кафе, и разносится аромат толстых сигар вместе с ароматом кофе и пирожных. Проносятся мимо холмы и горы, и с гор доносится запах снега, и вечнозеленые леса машут своими ветвями, и ручьи играют в долинах, и площади городов заполнены народом, и проносятся роскошные кареты, и господа, мужчины и женщины, сидят в них, развалившись на подушках из красного бархата и шелка. И вдруг исчезли все эти чудные видения, и вновь Ицхак видит себя на том месте, где он стоит, в той самой Яффе, которую его друг покидает. Пока что он и его друг стоят на корабле, но еще немного, и поплывет один за пределы Эрец, а другой вернется в Яффу. И снова потекут дни без перемен.

День проходит за днем и неделя за неделей, и раз в неделю или в две недели приходит письмо от отца, и раз в неделю или в две недели пишет отцу он. Письма, что он пишет отцу, и письма, что отец пишет ему, похожи друг на друга, как близнецы, и нет в них ничего, кроме вздохов. Огляделся Ицхак вокруг и увидел людей, готовых пересечь море. Подумал про себя: не сойду я с корабля, пока не приплывет он в Европу и я не попаду в те края, где люди пребывают в покое, наслаждаясь миром. А что касается расходов на дорогу, наймусь прислуживать на судне, как поступали некоторые из наших товарищей, отправляясь в путь без гроша в кармане. О чем мне жалеть? Может, о мебели в моем доме надо мне жалеть или о ведре с краской и о кисти стоит мне жалеть? В эти мгновения настолько легко было ему, Ицхаку, уехать из Эрец Исраэль, насколько тяжело ему было несколькими годами раньше приехать в Эрец Исраэль. И он не спрашивал себя, что он будет делать в Европе, чем он будет зарабатывать себе на хлеб. Ведь нет в его руках ничего, кроме этого ремесла, в котором он не самый большой специалист. Стоит он на корабле и видит себя в Европе разбогатевшим. Вот он заезжает в свой город, погашает все долги отца и еще дает отцу денег на жизнь и на приданое сестрам, а братьев забирает с собой и делает их богачами. Как завидуют ему горожане! Одни завидуют, что он был в Эрец Исраэль, другие завидуют, что он жил в столицах, и те и другие завидуют, что он разбогател.

Пока он видит себя в мечтах в Европе, раздается гудок корабля, готового к отплытию. Схватил Рабинович Ицхака и поцеловал его прощальным поцелуем. Когда прощался Ицхак с отцом, и с братьями, и с сестрами, целовали они его и плакали у него на шее, но не знал Ицхак тогда вкуса поцелуя друга. Взглянул он на лаковые туфли своего товарища, сверкающие в этот день сильнее обычного, и отвернулся, чтобы подавить слезы. Нежная голубизна разливается в небе, и резкая синева надвигается с моря, и все пространство белое и свежее, как цветок миндаля, и что-то такое трепещет в воздухе, чего страстно желает душа человека.

Пока стоит так Ицхак, видит он Соню Цвайринг, девушку Рабиновича, в его объятиях, и две ее руки обвивают его шею, а шляпка сползла ей на ухо. Лицо ее болезненно и бледно. Похожа Соня в эти минуты на больного юношу.

Снова раздался корабельный гудок. Бегут матросы, торопятся и спешат. Одни готовят судно к отплытию, другие торопят провожающих сойти с корабля. Выпрямилась Соня, встала на туфли Рабиновича и поцеловала его на прощание. Повернулся Рабинович к Ицхаку и сказал ему: «Прощай!» Вытащил платок из кармана и вытер свои туфли. Спустились Соня и Ицхак по лесенке с большого корабля в маленькую шлюпку. Сдвинулся с места корабль со страшным грохотом и поплыл в открытое море, а маленькая шлюпка заюлила в водах бухты.

4

Молча сидели они рядом. Матросы гребли и вели лодку между валами и скалами, поднимая фонтаны соленой воды. Вода была холодной, а холод — соленым. Соня посмотрела назад. Большой корабль удаляется, а Яффа приближается. Не ждет ее приятный сюрприз. Вспомнила Соня троих или четверых молодых людей, с которыми встречалась в Эрец, а также одного русского журналиста, приятеля отца, учившего ее ивриту. Вспомнила, как он снимал кольца со своих пальцев перед тем, как обнять ее. Меж ними вклинился Гриша, раздражительность которого невозможно вынести. Даже обнимая ее, он смотрел на нее сердитыми глазами. Если бы не Рабинович, она была бы до сих пор в его власти. Пока она вся в этих мыслях, подошла лодка к причалу.

Прыгнула Соня и поднялась на сушу с ловкостью юноши. Посмотрели на нее матросы и одобрительно засмеялись. Следом за ней выбрался Ицхак с помощью двух матросов. Отряхнула Соня платье и разгладила его складки. Появились еще мужчины и женщины. Они тоже провожали своих знакомых, которые отправились за границу. Соня остановилась и сказала: «Эти уезжают, а другие не приезжают, и Эрец пустеет».

Портовая улица многолюдна и шумна. Грузчики и моряки торопятся и бегут. Грузчики — по домам, а моряки — в увеселительные заведения. Чиновники выходят из здания таможни, клерки из торговых домов и магазинов выходят им навстречу приветствовать их. Спешат почтальоны из шести почтовых отделений, опускают сюда — письма и газеты, туда — газеты и письма, почту, прибывшую на кораблях из-за границы. Человек пять евреев в субботнем платье смотрят на набитые почтой сумки почтальонов и спрашивают робко: «Есть для меня что-нибудь?» Если почтальон расположен к ним, подает им. Не расположен — желает им доброй субботы и отворачивается от них. И они отступают назад, оглядываясь по сторонам, не видел ли их кто. Соня подняла глаза на Ицхака и сказала: «В следующую субботу мы получим письмо от Рабиновича».

Осенняя тишина, закутанная в прохладу, объяла все вокруг. Пространство как бы сжалось, и запахло морем и гнилыми апельсинами. Ицхак и Соня шли и молчали, пока не вышли из песков порта и не вступили на городскую улицу. Остановилась Соня и купила себе букет жасмина, понюхала, заложила его за спину и сказала: «Почищу-ка я себе ботинки». Поставила одну ногу на ящик чистильщика обуви и приподняла подол платья. Выпрямил чистильщик ее ногу и погладил ботинок. Взял волосяную щетку, плюнул на нее, ткнул в гуталин и начал чистить, пока ботинок не заблестел как зеркало. Вспомнил Ицхак, как встала Соня на ноги Рабиновича и поцеловала его в лоб. Провел Ицхак рукой себе по лбу и заглянул внутрь ладони. Поставила Соня вторую ногу перед чистильщиком и велела ему, чтобы сделал все как можно лучше, будто эта нога — главная. Потом… что же было потом? — спросил себя Ицхак и ответил сам себе, — потом вытащил Рабинович шелковый платок и стряхнул им пыль со своих туфель. «Довольно!» — крикнула Соня, дала арабу деньги и пошла, а Ицхак идет с ней, то рядом, то чуть поодаль.

Молча пришли они на центральную улицу с большими магазинами, и консульствами, и министерствами, и конторами, и — магазином, где служил Рабинович. В связи с субботой магазин был закрыт и не почувствовал, что Рабинович оставил его и уехал. А над магазином — балкон и на нем белая вывеска, где написано синими буквами КОНТОРА ДЛЯ СПРАВОК. Много раз стоял Ицхак в этой конторе со своими товарищами, подавленными и огорченными, как и он. Немая печаль сковала ему губы.

Соня посмотрела на вывеску закрытого магазина и сказала: «Рабинович уехал и не скоро вернется. Как поступил Яркони, так поступил и Рабинович. Приезжают с шумом, уезжают потихоньку. Теперь Горышкин считает себя единственным в мире. Ты знаком с Яэль Хают? Горышкин ухаживает за ее подругой Пниной. Не знаком с ней? Если нет, ты ничего не потерял. Ты видел усы Горышкина? Как два банана, нависли они над его ртом». Соня поднесла букет цветов к носу и понюхала их.

Ицхак считал, что он ниже Сони. Все ответы его были: да или нет. Если бы пришло ему на ум что-нибудь стоящее, сказал бы ей. Хотя он и не придавал ей особого значения, он уважал ее, так как она была девушкой его друга. Молча шел он рядом с Соней. Поскольку он не привык к женскому обществу, то строго следил за каждым своим шагом, будто она княжеская дочь или дочь герцога. Поведение это смешило Соню и сердило ее, сердило ее и смешило. Смерила она его взглядом и спросила: «Неужели так ведут себя у вас там, в Галиции, с женщинами?» Опустил Ицхак глаза, покраснел и сказал: «Никогда не разговаривал я с женщинами, кроме мамы и сестер».

Много раз встречала Соня этого галицийца и удивлялась, что такого нашел в нем Рабинович, что приблизил его так к себе? Взглянула на него и закрыла глаза. Подправила оба конца своего воротничка и приложила руку к сердцу.

Когда прибыли они в Неве-Шалом, указала Соня Ицхаку цветами в левой руке на один из переулков и сказала: «Здесь я живу». Показалось ему, что хотела она сказать ему что-то. Однако она передумала, подала ему руку и попрощалась с ним. Соня вошла в переулок, а Ицхак пошел домой.

Часть восьмая

СОНЯ

1

Яффа, красавица морей, город седой древности. Яфет, сын Ноаха, построил его и дал ему свое имя. Однако от всей красоты Яфета не осталось у города ничего, разве только то, что люди не в состоянии отнять у него, и город меняет свой облик в зависимости от природы своих обитателей. Белые дома его сверкают среди песчаных холмов, и зеленые сады венчают его прекрасными деревьями, как короной; грустное сияние солнца лежит на нем, морские ветры овевают его темные кипарисы, и морская синева играет с его песками; и чудный аромат разносится от его виноградников и от самых разных декоративных деревьев, украшающих людям их жизнь в Яффе.

Как и все большие города, построенные в древние времена, видела Яффа много перемен. Многие народы воевали у его стен, одни разрушали город до основания, другие строили на его развалинах. Вначале владел им Египет, потом Ассирия и Вавилон. Жили здесь филистимляне, и многие другие народы гнездились внутри его стен, пока не забрал Господь, Благословен Он, город из их рук и не отдал его нам, потомкам Авраама, его любимца, потомкам Ицхака, единственного сына Авраама, потомкам Яакова, первенца Ицхака. К берегу Яффы доставлял древний Тир кедры на строительство дома для Бога нашего, что в Иерусалиме, и из Ливана в бухту Яффы прибывали кедры для строительства Второго Храма. Цари из династии Хасмонеев вели здесь войны, а в море выходили корабли с еврейскими героями на борту за добычей, дабы отнимать награбленное, когда напал на них преступный Рим. Но за великие грехи наши была отнята у нас Яффа, и римляне и византийцы разрушили его. Следом за ними пришли арабы, и за ними — франки, потом — египтяне и за ними — турки. Но хотя город был под властью чужеземцев, находили мы в нем убежище под сенью мусульман. И если не была Яффа частью Святой Земли, зато удостоилась она чести стать воротами в Святую Землю, так как все, направляющиеся в Святой город Иерусалим, прибывают сперва в Яффу. А в будущем все серебро, и золото, и драгоценные камни, и жемчуг с кораблей, потерпевших крушение в Средиземном море, извергнет море в Яффе для праведников в мире ином. Поколение за поколением не была Яффа заселена евреями из-за древних запретов, не разрешавших евреям задерживаться в Яффе и селиться там. Потому что они хотели увеличить еврейское население Иерусалима и потому что они боялись рыцарей Мальты, совершавших разбойничьи налеты на города побережья. Когда был снят запрет и когда ослабела Мальта, снова стала Яффа городом Эрец Исраэль.

В те времена, что мы жили в Яффе, это уже был большой и шумный город. Корабли прибывали издалека, привозя товары, и Яффа посылала свою продукцию в дальние страны. Туристы, приезжающие осматривать страну, не проходили мимо Яффы, а из поселений Иудеи каждый день приезжали крестьяне по торговым делам и женщины за покупками. Новые районы — Неве-Цедек и Неве-Шалом были построены в Яффе. Население Яффы достигло сорока тысяч человек, а может, и больше, и среди них — около пяти тысяч евреев — ашкеназов, сефардов и йеменитов. Многие из них жили в песках Неве-Цедек и Неве-Шалом, на побережье, и в районе Аджами, и между цитрусовыми плантациями на пути к Шароне. Из Неве-Цедек до порта — около получаса пути, а из порта до конца Аджами — тоже полчаса пути, и все еще не обогнул ты всю Яффу. Есть места в Яффе, похожие на окраину, а на самом деле это центр города, просто тянутся огромные плантации, а затем опять появляются дома, а за домами снова плантации и снова дома. Тут дом скрывается в саду, а тут выглядывает дом из сада, а иногда просто встречаются группы смоковниц, или виноград, или гранатовые деревья. И все еще не прекратилось заселение города, и случается, что за ночь вырастает новый дом. Есть места в Яффе, где ты не встретишь ни одного приятеля или знакомого, но, когда ты возвращаешься в свой квартал, ты встречаешь всех, так как все живут в трех-четырех соседних кварталах. И уж если ты не встречаешь всех, часть из них наверняка встречаешь, и тех, о ком не думаешь вовсе, и тех, о ком думаешь постоянно. А порой попадается тебе навстречу человек, которого ты начисто забыл, однако это не мешает тебе помнить о нем хорошенько.

2

Вернемся к Ицхаку. Не прошло восьми-девяти дней, как повстречалась ему Соня. Обрадовалась Соня, что встретила Ицхака, так как пришло письмо от Рабиновича и в нем привет ему, господину Кумару. Вот так чудо: все то время, пока письмо было в пути, не попадались они друг другу, но, как только дошло письмо, встретились. На самом деле это не письмо вовсе, а только иллюстрированная открытка, но это знак, что он помнит нас.

Вынула Соня открытку и прочитала Ицхаку. Кончив читать передала ему открытку и сказала: «Прочти!» На самом деле он не должен читать ей, потому что она уже прочитала, но, если хочется ему прочесть ей, пусть прочтет. Большого труда это не составит, все письмо в открытке занимает только три строчки и среди них одна строчка вовсе не относится к ней, а только к господину Кумару. «Ну вот, — сказала Соня, — он написал эту открытку в Александрии, а Мительмана не упомянул. Ты знаком с Мительманом? Есть у нас друг по имени Мительман, ты о нем ничего не слышал?»

Опустила Соня глаза, и посмотрела на ботинки Ицхака, и сказала: «Ты не слышал о Мительмане, обувном промышленнике? Три года жил Мительман вместе с нами в Эрец, наконец решился уехать. Когда он выехал, хватало у него денег только до Александрии, а не до России. На деньги, высланные ему матерью на дорогу, купил он себе приличное платье и хорошую обувь и новую шляпу, чтобы не уронить честь Эрец Исраэль, и надеялся, что матросы дадут ему возможность добраться до России в уплату за работу, которую он будет выполнять на судне. Когда он сказал об этом прислуге на корабле, те пошли и доложили начальству на судне, что есть тут еврей, желающий оплатить плавание своим трудом. А чиновники эти были черносотенцами и ненавидели евреев. Как только прибыло судно в Александрию в Египте, высадили они его с бранью и выбросили вслед за ним его вещи, а евреи, бывшие на этом корабле, не поняли, что ему была нужна помощь, так как он был одет, как богач. Стоял Мительман на причале Александрии без денег и без единого знакомого. Вспомнил, что есть тут отделение банка „Кармель“ и заведует им один из бывших жителей Эрец Исраэль. Пошел туда и не нашел этого человека. Бродил он по городу и смотрел во все стороны, уже не чуя под собой ног, и начало пестреть у него в глазах. Увидел обувной магазин. Стоял и смотрел на витрину, чтобы собраться немного с мыслями. Вышел хозяин магазина и увидел, что хорошо одетый человек в новых ботинках стоит и рассматривает его товар. Решил он, что это его коллега. Ввел его в магазин и показал ему кое-что из своего товара. Но все эти башмаки не шли ему в голову. Начал хозяин показывать ему еще и еще и приказал подать ему кофе. Развязался язык у Мительмана, и он заговорил. О чем только не говорил он. О производстве обуви вообще и о производстве обуви в Эрец Исраэль и в Сирии. Об упадке сапожного дела в Германии, ведь там фабрики вытесняют ремесленников — и не остается сапожникам ничего иного, кроме как только ставить заплаты на башмаки. Не так обстоит дело на Ближнем Востоке, где еще нет индустриализации, зато есть возможность для предпринимателей нанять себе рабочих и изготавливать все виды обуви, какие требуются в этой местности. И тут начал рассказывать Мительман о еврейских сапожниках и о греческих сапожниках; о том, какую обувь предпочитают в Эрец, и какие есть кожи в Эрец, и какие кожи привозят из-за границы; какая обувь хороша для прибрежных городов с их песчаными почвами и какая обувь хороша в гористых и скалистых местностях. И на протяжении всей своей речи упоминал он о налогах, и о курсе валюты, и о проблемах, связанных с ними. Мительман не шарлатан и не собирался речами привлечь к себе внимание людей, просто оттого, что мы поселились в новой стране, в которой нет ничего, мы привыкли много рассуждать о нуждах Эрец Исраэль и каждый считает себя знатоком. И возможно, что довелось ему, Мительману, услышать что-то об этой профессии, или попала ему в руки статья и он прочел ее, потому что от недостатка книг и избытка времени человек читает все, что попадает ему в руки. Добавим к этому, что Мительман — человек сдержанный и речь его течет плавно. Не сошел он с места, как хозяин магазина пригласил его на обед. Не успев пообедать, получил предложение служить у него. Принял он предложение. А он разбирался в обуви не больше, чем все прочие, кто ходит в башмаках. Но выучил за короткое время все, что требовалось ему знать. Мительман — умный и старательный человек, и если бы было человеку здесь, в Эрец, чем заняться, не пришлось бы ему уезжать за границу. Короче, не прошло много времени, как он женился на сестре хозяина магазина и стал компаньоном в его бизнесе. Теперь он владелец трех магазинов в Александрии, и влияние его распространяется на весь Египет. Так вот, так, друг мой, разумные — уезжают, а слабые — остаются. Что будет с ней, с Эрец, вот вопрос, на который нет ответа. Уже подошли мы к Рабочему клубу. Если хочешь, зайдем. Нет другого такого места в Яффе, где интеллигентный человек найдет себе в зимний вечер чай и газету, только в Рабочем клубе. Газеты мне не нужны, но стакан чая я готова выпить».

3

Соня не читает газет. Пока газеты доходят до Эрец, они успевают устареть и материалы, помещенные в них, уже принадлежат истории. А она не любит историю, но любит Библию. И за это она должна благодарить доктора Шимельмана, читавшего девушкам курс лекций о пророках. Пока не появился доктор Шимельман, она не могла себе представить, что Библия представляет собой интерес. Просто сперва мы должны исправить ее формулировки. Ты узнаешь, что библейские пророки не были бездельниками, людьми не от мира сего, а были такими же, как ты и я, жили жизнью своего времени и болели бедами своего поколения. Если хочешь знать, они — публицисты и ораторы своей эпохи; есть пророчества, которые в изложении доктора Шимельмана читаются, как современная статья. То же самое можно сказать и о некоторых историях из Священного Писания. Если хочешь, это устные фельетоны, ведь нельзя сказать, что в те времена были газеты. И даже сатиры не чужда Библия. Открой Книгу Ионы, и перед тобой острая сатира на пророка-националиста, скрывшего данное ему откровение и не пожелавшего быть пророком для других народов.

От доктора Шимельмана перешла Соня к другим знаменитым людям ишува: к Аскановичу, без речей которого не проходит дня, к профессору Шацу, основателю «Бецалеля»[23]. В настоящее время работает профессор Шац над табличками из оливкового дерева, на которых будет написано: «Еврей! Что ты сделал сегодня для твоего народа и для твоей земли?» Эту табличку каждый повесит у себя дома, посмотрит на нее и вспомнит, что он должен сделать. От Шаца перешла Соня к рассказу о двух многолюдных собраниях в Яффе. На одном обсуждался вопрос об отсутствии в поселениях общежитий для сельскохозяйственных рабочих, из-за чего рабочие не могут там оставаться; а на другом — обсуждался вопрос о создании объединения, включающего в себя около полумиллиона человек, которое подавало бы петиции в Колониальное общество барона Гирша, чтобы побудить его направить свою деятельность на освоение именно Эрец Исраэль. От этих собраний перешла Соня к рабочим, называющимся рабочими только из-за их страстного желания быть таковыми. Ведь не дают им работы. От рабочих перешла Соня к функционерам ишува, убежденным, что еврейский рабочий подрывает их дело, так как отпугивает предпринимателей от переселения в Эрец. От деятелей ишува перешла Соня к крестьянам в поселениях, говорящих: зачем нам нужны еврейские рабочие, если есть арабские рабочие. От основателей ишува перешла Соня к сионизму, большинство свершений которого осуществляется руками юношей и девушек. Ицхак глотал ее речи. То, что Соня рассказывает, может быть только плодом глубоких размышлений. И тому, кто может так размышлять, наверняка многое дано.

Ицхак не присоединялся ни к одному из кружков и не входил ни в одно товарищество. Не стал он членом ни «Хапоэль Хацаир» и ни «Поалей Цион». И хотя не найдешь в стране человека, не принадлежащего к какой-нибудь партии, Ицхак не вступил ни в одну. Достаточно было ему, Ицхаку, что он сионист. И это, то есть то, что он является сионистом, он доказал на деле, ведь он совершил алию в Эрец Исраэль. Будучи сыном бедного еврея из хорошей семьи, чья жизнь была печальна и бедна событиями, Ицхак рос в мире, где каждому живому существу было предназначено судьбой свое место, богатые наверху — бедные внизу. Удостоился человек, улыбнулась ему удача, он поднимается. Достоин большего, поднимается выше. Но то, что можно изменить порядок мироздания и человек может изменять свою природу по своему желанию, такие понятия Ицхак не только не принимал, мало того — смеялся над ними. Еще у себя в городе смеялся он над социалистами, желающими переделать мировой порядок, который не может быть изменен никогда. И если над социалистами он просто смеялся, то по поводу «Поалей Цион» он сетовал и злился за то, что объединяют они сионизм и социализм в одно целое. И когда создали ячейку «Поалей Цион» в его городе и пришли к Ицхаку, он сказал им: «Как это вы соединяете вместе две концепции, которые не совмещаются, а порой и противоречат одна другой, ведь таким образом вы увязнете в противоречиях?» И в самом деле, сбылось пророчество Ицхака. Когда стало известно, что в город приедет Дейвис Трейч[24] и сионисты решили устроить торжественную встречу в его честь, члены «Поалей Цион» не знали, как им быть. Если чествовать его — так у него есть деревообрабатывающая фабрика в Яффе и ее рабочие бастуют, а если устроить демонстрацию протеста — так ведь он известный сионист. Точно так же, как за пределами Эрец придерживался Ицхак сионизма в его первоначальном виде без всяких добавочных идей, не вытекающих из основ учения, так и в Эрец Исраэль он осуществлял на деле этот сионизм. И уже здесь удивлялся своим товарищам. Ведь они прибыли в Эрец, чтобы восстанавливать страну, а на деле из-за всяких второстепенных идей воюют с крестьянами так, что иногда дело доходит до забастовок, мешающих делу освоения Эрец. Ицхак признавал борьбу, которую вели просветители и, нечего говорить, признавал нашу борьбу с ассимиляторами, но сионисты, приезжающие восстанавливать Эрец, — как же они могут создавать воюющие друг с другом группы, раздирающие Эрец. И поскольку он не принадлежал ни к одному из течений, то не приходил на собрания и не был в курсе противоречий в стране, а если попадал ему в руки номер «Хапоэль Хацаир», то читал там стихи, и рассказы, и публицистику, но не статьи на актуальные темы. Теперь, когда он слушал Соню, даже то, о чем все говорят, было для него открытием. К тому же надо добавить, что приятнее слушать живую речь из уст молодой девушки, чем слушать пылких ораторов или читать помятую газету, прошедшую через многие руки.

От сионистов перешла Соня к остальным людям, «по поводу которых неизвестно, ради чего они прибыли и что привело их сюда. Прослышали о чем-то и прибыли. Виноваты в этом сионистские эмиссары, разъезжающие по городам стран рассеяния и пытающиеся пробудить сердца богатых и побудить их приобрести в Эрец Исраэль участки земли. Богатые не пробуждаются, соблазняются бедняки, лишенные всяких средств к существованию и убежденные, что как только они прибудут в Эрец, тут же дадут каждому из них по колонии. Колонии не дают им, а работать не каждый может, и даже желающие работать не находят работу, вот и наступает вырождение».

И снова вернулась Соня к руководителям ишува и к нашим национальным учреждениям. «Нет сомнения, что они настоящие сионисты, но дела их далеки от сионизма: может быть, заметил ты, что большинство из наших руководителей идут за Ахад ха-Амом?[25] Это не случайно, а в результате идеологии, порожденной страхом. Эти добрые люди боятся любого реального дела. Любо им мечтать о некоем духовном центре; о том, как наполнится вся страна школами и детьми, сведущими в иудаизме, и т. п. Однако нам нужен труд, жизнь, нужен народ, обрабатывающий свою землю и выращивающий хлеб».

От национальных учреждений перешла Соня к их служащим и к Оргелбренду, переехавшему в комнату Рабиновича. А как только упомянула она Рабиновича, стала говорить о нем. «Чудесное качество есть у него, у Рабиновича. Он принимает каждое явление, как данное свыше, но при этом не подчиняется ему и готов в любой момент вырваться из-под его власти. Люди типа Рабиновича — не революционеры и не новаторы, но при определенных условиях они принимают участие в построении общества».

Соня не закончила на этом свои дифирамбы Рабиновичу. Ведь помимо этого качества, которое она нашла в нем, есть у него великолепное свойство, перевешивающее все остальное. Это — любовь к ближнему. И тут начал Ицхак говорить о том, что Соне известно, и о том, что ей не известно. «Сейчас живет Рабинович в Берлине или Вене и, конечно, уже нашел то, что искал. Такой человек, как Рабинович, не пропадет. Тот, кто видел Рабиновича, обивающего крестьянские пороги, и видел его потом, стоящего и примеряющего платье модникам, понимает, что любое место — его место. Через год или два года возвратится Рабинович в Эрец Исраэль и вернется к своему делу». Сказала на это Соня: «Через год или два года вернется он с дочерью своих хозяев, отданной ему ее отцом в качестве придатка к приданому».

Шутка эта — дурная шутка. Такой человек, как Рабинович, вернее золота и не изменяет ради приданого. И возможно, именно Соня явилась причиной того, что он, Рабинович, покинул Эрец, дабы разбогатеть и потом вернуться и жениться на ней и дать ей достойную и счастливую жизнь. Мысль эта, что его друг уехал за границу ради Сони, подняла ее в его глазах, хотя и не понравились ему ее слова.

Почувствовала Соня, что задела его своими словами. Положила обе руки на его руку в знак примирения. Покраснел Ицхак и опустил глаза, как будто в этом прикосновении Сониных рук есть нечто принижающее Рабиновича. Посмотрела она на него удивленно.

Часть девятая

В РАБОЧЕМ КЛУБЕ

1

Слабый свет освещал обе комнаты клуба. Столы, стулья и вся остальная мебель не радовали глаз. Одни вещи были куплены у отъезжающих за пределы страны, другие поступили от добровольцев. И бывает, что приходит человек в клуб и сидит на стуле, на котором постеснялся бы сидеть дома, а здесь рад и этому стулу, так как другие стулья еще хуже этого.

Это был самый обычный вечер. Не было ни конференций, ни собраний. Сидели товарищи наши — кто пил чай, кто читал газеты, некоторые беседовали друг с другом, а некоторые не пили и не говорили, а просто сидели, погрузившись в себя, и размышляли. О чем они только не думали. О вчерашнем дне, что прошел, и о завтрашнем дне, что придет. Проходит день за днем, и каждый день — серый, как закопченное стекло, заглушающее свет лампы. Неужели так занята буфетчица, что не находит времени почистить лампу? Или оттого, что нечего ей делать, не делает она и то, что обязана сделать?

В конце стола сидел Горышкин и читал книгу. Горышкин сидел, не думая ни о мелких проблемах, ни о проблемах первостепенной важности, а просто сидел и читал. Горышкин — не из тех, кто убежден, что писатель высасывает все только из себя. Он знает: тот, кто хочет стать писателем, должен много читать, много учиться и расширять свой кругозор. Уже оставил Горышкин все свои иллюзии и не желает ничего иного, желает только быть писателем в Эрец Исраэль. Новая жизнь зарождается в Эрец и требует своего писателя. Он еще не начал писать, потому что нет у него своего угла, ведь он живет в одной комнате вместе с тремя своими товарищами, а комната — крошечная, и стол такой маленький, что нет на нем места для листка бумаги. Но главное, он еще не решил, описывать ли ему реальные события, то есть копировать действительность, или писать романы. С одной стороны, его тянуло к действительности, так как настоящая правда — правда деяний, а с другой стороны, романы зажигают сердца и могут побудить к деяниям. Пока что читает он любую книгу, попавшуюся под руку, ведь книги не только расширяют кругозор человека, но для талантливых людей книги подобны удобрению в поле (как говорил Бялик) или — подобны росе для цветов (как говорил Шай Бен-Цион[26]).

Сидит себе Горышкин, товарищ наш, и читает новую книгу, которую по доброте своей дал ему библиотекарь прежде, чем прочитал сам. Голова его погружена в книгу, и кончики усов его бегут от строчки к строчке, как указка в руках учителя, и он не замечает ни Соню, ни Ицхака. Ицхак, не видевший его со дня их первой встречи у Рабиновича, хотел подойти к нему и спросить, как его дела, но неловко ему было оставить Соню. А Соня ничего не замечала. Ей не приходило в голову, что ради такого человека, как Горышкин, кто-нибудь может оставить ее.

Рядом с Горышкиным сидел молодой человек со стаканом чая. Он пил понемножку, каждая копейка у него на счету, и вынужден он считать этот стакан за два. Много дней бродил он без работы, пока не обессилел от вынужденного безделья и от голода; под конец нашел себе дело, но как только приступил к работе, заболел. Собрал все свои силы и не обращал внимания на болезнь, ведь если бы заметили, что он болен, его бы сразу уволили. Временами ему удавалось победить болезнь, временами — болезнь была сильнее его. Внезапно очутился он в больнице. Пролежал там два месяца и выписался. Не ошибся ли в нем врач, сказавший, что он здоров? Если врач и заблуждался, он — не заблуждался. Все члены его дрожат от слабости, и все внутренности истерзаны. Держал он свой стакан и отпивал капля за каплей, прилипая губами к стакану. Сидел так за своим чаем и думал: опять я болен, а поскольку выписали меня из больницы, назад не положат. Что же мне делать? Вернуться на работу я не могу, ведь я болен, и сидеть без работы я не могу, потому что нечего мне есть. Что же будет со мной? Если нет еды, нет сил. А если нет сил, нет еды. Сбылось твое предсказание, отец, когда ты сказал, что у твоего сына умелые руки и что суждено ему стать ремесленником, а не коммерсантом, но не суждено ему быть богатым человеком, и дай-то Бог, чтобы не пришлось ему голодать. Предсказание твое, отец, сбылось, благословение твое не сбылось. Огляделся он вокруг. Там — говорят о политике, а там — беседуют о литературе. И тут и там нет никого, кто бы мог одолжить ему лишнюю копейку в его отчаянном положении.

2

Но не все посетители таковы. В то время как этот сидит и горюет, сидит здесь Пуа Гофенштейн и радуется; получила она добрую весть, что ее брату удалось бежать из Сибири и он уже на пути в Эрец Исраэль. И Осип Ганрехстан, друг ее брата, радуется вместе с госпожой Гофенштейн. Сидит Осип, опершись на свою толстую трость, ту самую трость, по поводу которой шутили, что трость все толстеет, а хозяин худеет изо дня в день. Осип не выказывает радости, а лишь хмыкает. Однако трость говорит нам о его радости, иначе с чего бы ей плясать в его руке?

Осип худеет и чахнет, и нет в этом ничего удивительного. Ведь покинул Осип страну огромную и просторную и прибыл в эту маленькую страну, закрытую для него наглухо. Арабы говорят на языке, которого ты не слышал никогда. И евреи разделяются по общинам и по языку, и каждая община сама по себе и говорит на своем языке. Сефарды, и ашкеназы, и йемениты, и марокканцы и т. д. и т. п. — поневоле ты должен отказаться от общения с теми, языка которых ты не знаешь. Не остается для тебя никого, кроме ашкеназов. Да и тех, если ты пересчитаешь всех, хватит только на средний город в России. И они тоже разобщены. Жители Старого ишува, для которых смысл их пребывания в Эрец Исраэль — быть погребенными в ее земле, и жители Нового ишува: фермеры, землевладельцы — с одной стороны, и босяки, у которых ничего нет, с другой стороны. Здравый смысл подсказывает, что босяки должны видеть в фермерах врагов, так нет ведь, они помогают увеличивать владения фермеров, а ты не можешь вступить с ними в дискуссию, раз ты не говоришь на святом языке. Есть тут и другая беда: нет у тебя возможности заработать на жизнь. Правда, надо сказать спасибо госпоже Пуа Гофенштейн, что она кормила и поила его за своим столом, спасая его от голода ради его дружбы с братом. Но хотя еда и питье лучше голода и жажды, не радуется он по-настоящему: ведь сидишь ты перед ней и чувствуешь, как погружаешься в изнеженное буржуазное болото, от которого ты бежал.

Были в клубе и другие посетители. К примеру, княгиня Мира Рамишвили-Карцонельон и Маша Ясиновски-Карцонельон, бывшие жены Витторио Карцонельона, знаменитого пианиста с мировым именем, которые открыли совместно шляпный салон. Что же побудило их прийти? Очень просто. Зашла к ним Цина Дизенгоф[27] подправить себе шляпку на зиму и рассказала, что ей попалось в газете имя князя Рамишвили. А князь Рамишвили был первым мужем Миры, до того, как она познакомилась с Карценельоном. И вот пришла она вместе со своей подругой Машей почитать в газетах, что пишут о нем, о князе. Напротив них сидел Саша Тугенгерц, получивший недавно хорошую должность в русском консульстве. Но пока еще не был Саша представлен консулу.

Сидел здесь и Йосеф Агронович. Он все еще был одет, как все остальные наши товарищи в поселениях. В истрепанном платье, и в старых сандалиях на ногах, и в рваной соломенной шляпе на голове, хотя лето уже прошло и приближались дождливые дни. И не держал он в руке кожаный портфель, как другие посетители, а карманы служили ему вместилищем для комплекта «Хапоэль Хацаир».

Увидел его Сильман и рассказал ему, что он готовит газету к Пуриму. Посмотрел на него Агронович искоса и усмехнулся. Внезапно исчезла усмешка из его глаз и морщины на его лбу залила беспредельная грусть. Сказал Агронович Сильману: «Пуримскую газету ты хочешь выпустить? Вызвать смех и потеху шутками, которые ты выдумываешь? Но, просто, если ты хочешь послушать мой совет, опиши то, что делается в Эрец, все, как оно есть, без прикрас, и я ручаюсь тебе, этим ты рассмешишь сильнее, чем любой юморист в мире, только вот нам от смеха такого тошно. — И тут же напомнил ему Агронович то, что уже сделано, и то, что собираются здесь сделать, и одно смехотворнее другого. — Смешнее своих деяний — их творцы, воображающие, будто весь ишув стоит на них. И даже если каждый день — Пурим и ты выпускаешь каждый день шутовской листок, ты не успеешь поведать обо всем. А может, и не пристало пуримской газете брать материал из обыденности? Ведь то, что до боли смешно в наших глазах, используется в галуте в целях пропаганды». Взглянул Сильман на Агроновича, на его печальное лицо, и рассмеялся, потому что лучше смеяться, чем горевать. Взглянул на него Агронович и поразился: плакать надо, а не смеяться.

Были в клубе и другие посетители. Печатники и строители, разнорабочие, безработные, ищущие работу, рабочие, оставившие свою работу из-за болезни и служащие в качестве секретарей, один — в компании, название которой является аббревиатурой слов «Вернись, Израиль, в страну отцов», другой — в компании, которая намеревается в будущем построить новый жилой квартал в Яффе. Весь клуб состоит из двух комнат, одна комната служит столовой, другая — читальней, но никто не пытается читать в комнате, предназначенной для чтения, а есть и пить в комнате, предназначенной для еды и питья. Но тот — ест и читает, а этот — читает и пьет. Тот — входит, а этот — выходит. Тот — член «Хапоэль Хацаир», а этот — член «Поалей Цион». Забылся уже скандал в Пурим, когда вспыхнувшая здесь ссора выплеснулась на улицу и правитель Яффы получил тогда разрешение от русского консула прислать полицейских, турецких арабов, для наведения порядка, и тогда были ранены тринадцать евреев.

Вошел Фалк Шпальталдер и сразу же заказал себе две порции котлет и буханку хлеба. Но хотя он был голоден как собака, буфетчица, Ципа Шоши, не обратила на него внимания, потому что в это время она обслуживала Чернипольского, исходившего своими собственными ногами не одну страну. Люди привыкли здесь, в Эрец, совершать прогулки; из Яффы — в Кфар-Сабу, из Кфар-Сабы — в Хадеру, из Хадеры — в Зихрон-Яаков и возвращаться к ночи. А если есть среди них любители приключений, так те поднимаются до Галилеи и до Метулы. А Чернипольский исходил пешком всю Эрец вдоль и поперек и дошел до горы Хермон, не пропустив ни единой деревни. В одном месте он ночевал, а в другом месте пил гранатовый сок со снегом; в одной деревне он видел свадьбу, а в другой деревне видел еще что-нибудь интересное; только не любит он рассказывать. Человеку важно прятать свои ощущения, и тогда они, спрятанные в сердце, принесут плоды. И действительно, как-то раз на рассвете сидел он на вершине скалы и ел свою питу с чесноком. Ощутил он вдруг такой подъем, какой не всякий человек ощущает. Если бы захотел, написал бы об этом большую поэму в сотни строф. Поэма эта, моя дорогая Ципа Шоши, поэма эта, написанная Чернипольским, стоила бы всех стихов какого-нибудь поэта-песенника.

Горышкин отложил книгу и задумался: то, о чем я прочитал тут, случалось также и со мной, и если не в точности это, то нечто подобное, только не приходило мне в голову об этом написать. И явился этот писатель, и написал, и выпустил книгу. А я сел и прочел его книгу, и завтра появятся другие, и послезавтра — другие, пока не останется ни одного человека в Эрец не прочитавшего ее. А когда приду я и выпущу свою книгу, то скажут, так ведь все это мы уже читали. Похоже, что главное для писателя — это сноровка. Если он поспешит и напишет вовремя, он выгадал, а если нет, придут другие вместо него. Уже пришло время снять для себя отдельную комнату со столом. Мне не нужен письменный стол с зеленым сукном, как у этих учителей в Яффе, где каждый покупает себе письменный стол и ставит перед собой корзинку со стопкой бумаги, чтобы считали его писателем. Достаточно перевернутой бочки, лишь бы можно было положить на нее лист бумаги.

3

Поднял Горышкин глаза и увидел Соню. Засунул книгу в карман и двинулся ей навстречу. Увидел Ицхака и спросил, как его дела. Сказала Соня: «А про Рабиновича ты не спрашиваешь?» Сказал Горышкин: «Что мне спрашивать? Если бы было что сказать о нем, разве ты не рассказала бы?» Сказала Соня: «И вправду, нечего мне рассказывать о нем: он не пишет мне». Сказал Горышкин: «Если бы было ему о чем писать, написал бы».

Сказала Соня:

— Ты вернулся в Яффу? Что ты делаешь здесь?

— Делаю я то, что годами не делал. Работаю я, работаю, Соня!

— Где?

Дернул Горышкин за кончики своих усов и с гордостью заявил победным тоном:

— На строительстве школы для девочек работаю я, с глиной и камнем.

— Я рада за тебя, что нашел ты работу!

— Она нашла меня. Наконец-то вынуждены они нанимать еврейских рабочих. И мы тянем из себя жилы, и только затем, чтобы не нашли они лживого предлога отстранить нас. И все-таки что пишет Рабинович?

Засмеялась Соня:

— Разве не сказал ты, что если бы было ему о чем писать, написал бы?

— В смысле, что нет у него того, о чем он хотел бы написать?

— Не так, но есть слишком многое, о чем бы стоило ему написать, поэтому он не пишет ничего.

— Пойдем! — сказала Соня Ицхаку.

— Уходите? — спросил Горышкин.

Обернулась Соня и сказала:

— Передай привет Пнине! Вот она идет!

Сказала Пнина Горышкину:

— Не знала я, что ты здесь.

— Если бы знала, не пришла бы?

— Не это я сказала.

— Но в глубине души ты так подумала?

— Что знает человек о том, что — в сердце его друга? Разве что писатели?

— Поверь мне, Пнина, даже они не знают ничего, но, когда ты читаешь их книги, кажется тебе, что они знают.

— Что это у тебя в кармане, новая книга?

— Книга — новая, содержание — старое. Если хочешь знать, то же самое происходило и с тобой и со мной.

— Именно это самое?

— А если и не совсем то, это ничего не меняет…

— Пошли! — сказала Соня.

Соня не относится с пренебрежением ни к Пнине, ни к Горышкину. Пнина — честная девушка, она нравится ей намного больше, чем Яэль Хают, к которой прилепился Хемдат. А если она наводит на тебя скуку, то причиной тому — ее наивность. Горышкин — тоже хороший человек. До того как она познакомилась с Рабиновичем, она проводила время с Горышкиным, и теперь она благодарна ему, что он не слишком сильно ухаживал за ней. Вообще-то не ухаживает мужчина за женщиной, если та не желает этого. И тем не менее спасибо Горышкину, что не дошло дело до этого и она могла смотреть в глаза Рабиновичу даже в присутствии Горышкина. Теперь уехал Рабинович и соединяет в своих письмах ее и Ицхака Кумара. Галициец этот… Похоже, что сердце его чисто. В самом деле — никогда в жизни не разговаривал он с девушкой? Или, быть может, он сказал так, чтобы показаться оригинальным?

Как только вышли они из темного переулка, в котором находился клуб, и подошли к перекрестку, Соня остановилась и простилась с Ицхаком. Безо всякого повода, как принято у нас, жителей Эрец Исраэль, сказала ему: прощай! Попрощавшись и отойдя от него, еще раз сказала ему: прощай!

Часть десятая

У СОНИ

1

Прошли считанные дни с того вечера, и как-то увидел Ицхак, что Соня идет по улице. Помахал ей шляпой и пошел навстречу. Вообще-то Ицхак сам должен был постараться встретиться с ней — он получил письмо от Рабиновича, и тот спрашивал, как дела у Сони.

— Что пишет наш друг Рабинович?

— Наш друг Рабинович не пишет почти ничего. Если госпоже угодно прочитать — пусть госпожа прочтет.

Взяла Соня письмо и воскликнула: «У…ффф! Едет человек в Европу и не видит ничего, кроме плохого вина в забегаловке и моряков, дерущихся из-за развратной девки. Правда, в любом случае наш Рабинович не станет ссориться из-за девушки». Заслужил Рабинович от Сони похвалы, что не ленится писать им. Но вместо этого она ворчит и насмехается. Ицхак в замешательстве опустил голову, чтобы не видеть ее усмешки, однако лицо ее стояло перед ним. Это было не то лицо, что видел он на корабле, когда стояла Соня на ногах Рабиновича с лицом, прижатым к его лицу. Взглянул на нее Ицхак украдкой и опять пришел в замешательство. То его охватывал трепет, то — радость.

Сказала Соня: «Смотри, ты говоришь: для Рабиновича любое место — его место. Отчасти это верно. Однако не всякое место красит человека. Кумар, ты торопишься? Если нет, то прогуляемся немного».

Идет Ицхак с Соней. То — он рядом с ней, то — позади нее, и она старается приноровить свои шаги к его шагам. Прохожие здороваются с ней. Есть среди них учителя, есть писатели, есть чиновники. И даже если они известные люди, имена которых ты встречаешь в газетах, она здоровается с ними без особого восхищения. Так миновали они несколько улиц и переулков, пока не подошли к ее дому. Остановилась Соня и сказала: «Здесь я живу. Ты спешишь? Нет? Если так, пойдем! Заходи!»

2

Никогда в жизни не видел Ицхак комнату девушки — и вдруг оказался сидящим в комнате Сони. Комната — не маленькая и не большая, а средней величины, и два окна в ней, одно окно выходит на улицу, а другое окно открывается в такой узенький переулок, что не всякий человек там может пройти. В комнате — кровать, и диван, и маленький стол, и шкаф. Кровать покрыта разноцветным одеялом, на котором вышита желтая собака с палкой в зубах. А под диваном лежит желтая коробка со стаканами и тарелками, блюдцами и ложками, ножами и вилками, всеми столовыми приборами Сони. На шкафу круглая коробка со шляпами. Еще есть там, в комнате, лампа, и тазик для умывания, и кувшин, и два стакана, и портрет Брилли, нашего товарища, убитого арабами. Соня не была знакома с ним, но она заботилась об осиротевшей матери Брилли, приехавшей на его могилу, и получила от нее этот портрет. Все наши товарищи любили его, но Соне казалось, что она знала его больше всех и любила его больше всех. Иногда она даже злится на подруг Брилли, полагающих, что они — ближе к нему, чем она. Ицхак не поднимал глаз над столом, и все, что он видел в комнате, это только несколько деталей, схваченных беглым взглядом.

На ней было легкое красивое платье, облегающее фигуру и подчеркивающее формы. Такие платья носит большинство девушек, но не на каждой девушке платье дышит, как на Соне, платье ее колышется, будто и оно тоже живое. Есть одна тайна у Сони, это — ее пара туфель, сшитых для нее сапожником из Гомеля. Большинство женщин не слышали про него, они заказывают себе обувь у греческих сапожников и не знают, что есть тут бедный еврейский сапожник, который шьет удобные туфли, придающие стройность осанке и красоту походке. Этот сапожник заслуживает того, чтобы про него все знали, но Соня прячет свою тайну и не открывает подругам.

Соня не отличается красотой. Рахель Гальперина красивее ее, Лея Лурье красивее ее, Аснат Магрегот и Яэль Хают — красивее ее. Даже другие девушки, которые не считаются красавицами, может быть, красивее ее. Лицо ее веснушчато, глаза не черные и не голубые. А что касается волос, они стриженые и не блестящие. Однако все эти недочеты находятся у Сони в таком сочетании, что только увеличивают ее прелесть. Недаром тот русский журналист, друг Сониного отца, учивший Соню ивриту, говорил: нет такой, как ты, Соня! Греховодник этот, считавший себя уже стариком, почувствовал себя юношей, когда познакомился с Соней. Как создана Соня притягивать сердца стариков, так создана она притягивать сердца юношей. Гриша увлекался ею, Яркони увлекался ею, Горышкин увлекался ею, а о Рабиновиче и говорить нечего. Сейчас вот сидит Ицхак перед Соней, потому что он — друг Рабиновича, а Рабинович — друг Сони. Ицхак не отличается такой остротой ума, как другие наши товарищи. Но есть в нем нечто притягательное. Соня не знает, что это. Подняла Соня руку и пригладила волосы. Волосы ее подстрижены по-мужски, хотя она не похожа на мужчину. Вначале, когда увидел Ицхак Соню в море, она показалась ему похожей на юношу; сейчас он видит в ней молодую девушку, которую наш друг Рабинович предпочел всем ее подругам в Яффе. Ицхак сидел — и не сидел. Хотя не было у него опыта общения с женщинами, понимал Ицхак, что некрасиво гостю сидеть, когда хозяйка дома стоит. И если он и сидит, то сидит весь напрягшись.

Наклонилась Соня к дивану и вынула из коробки под диваном плетеную корзинку, и две плоских тарелки, и ножи, и бумажные салфетки для рук. Поднялась на цыпочки и сняла со шкафа апельсины. Положила апельсины в корзинку и поставила ее на стол. Села, и взяла нож, и сняла кожуру, и поставила перед Ицхаком очищенный и разделанный на дольки апельсин. Взял Ицхак дольку и съел, а Соня тем временем чистит второй и третий. «Ешь, — сказала ласково Соня, — тут их много». Взял Ицхак еще одну дольку и рассказал ей, Соне, как он ел впервые апельсин. Когда заболела мать, мир праху ее, купил ей отец апельсин. Разделила мать апельсин на части и дала каждому ребенку. В результате не осталось для нее ничего. Сказала Соня: «Да, да… За границей апельсины дорогие, в то время как в Эрец Исраэль они валяются прямо на улице». И рассказала, как однажды приехала в Эрец Исраэль попадья из ее города и зашла повидать Соню. Положила Соня перед ней груду апельсинов. Сказала попадья: «Сонечка, ты обращаешься с этими дорогими фруктами, как мы — с картошкой». — «А вы обращаетесь там, в ваших краях, с картошкой, как мы с апельсинами». — «Да-да, — сказала попадья. — Человек не ценит то, что есть у него, а любит и ценит то, чего у него нет».

— Да-да, — повторила Соня слова попадьи. — Человек не ценит то, что есть у него… Бывает, что ты встречаешь в простом выражении целую мудрость.

Ицхак вытер руки и взял книгу Торы со стола. Взглянул и увидел… тут — вычеркнутую строчку, там — надписанное слово. Сказала Соня: «Это книга моей подруги, которая откорректировала ее согласно поправкам доктора Шимельмана. Ты ведь знаешь доктора Шимельмана? Он произносит речи, как пророк, и проводит исследования, как профессор».

Когда собрался Ицхак уходить, сказала Соня: «Теперь, раз ты побывал у меня, я надеюсь, что ты снова зайдешь». Сказал Ицхак в ответ: «Конечно, конечно». Понимал Ицхак, что его «конечно, конечно» — сомнительно. Но подумал про себя, если встретимся еще раз и она скажет мне: заходи! — не откажусь. Сам — не приду. Как только он вышел, сразу же захотелось ему вернуться.

3

В небе стояла луна, и из цитрусовых плантаций поднимался аромат, и шумело море, но это был не шум могучих вод, а едва слышный плеск воды. Даже если ты не побывал у такой девушки, как Соня, ты видишь, что эта ночь не похожа на остальные ночи. Луна улыбается в поднебесье, и мир радуется, и аромат апельсинов льется из каждого сада и от каждого дерева; это — тот аромат апельсинов, которые здесь, рядом с тобой, и если протянешь руку к дереву и сорвешь себе плод, не сделает тебе выговор хозяин сада; эти апельсины валяются тут, как картошка за границей. Голод, нужда и унизительные скитания от крестьянина к крестьянину и от конторы к конторе, и другие испытания, которым подвергся Ицхак, исчезли, осталась лишь память о них. Глупец был Рабинович, наш товарищ, что уехал! В эти минуты не было у Ицхака тоски по Рабиновичу, тоска была у него, у Ицхака… — он и сам не знал, о чем. Луна играла сама с собой. Пряталась за облаками и светила сквозь них.

По дороге домой подошел Ицхак к Немецкой слободе. Увидел его сторож-негр и узнал в нем того парня, что малярничал у жителей слободы и был другом дома Бра-бра-но-вича, всегда хорошо одетого. Открыл ему сторож калитку. Вошел туда Ицхак и стал гулять там.

Вышел господин Оргелбренд, как обычно, пройтись перед сном, ибо какой сон без вечерней прогулки. Бывают такие люди, что гуляют себе просто так, но — не Оргелбренд; весь день у него распределен, и на прогулку выделено специальное время. Раньше жил Оргелбренд в песках у моря, и море успокаивало его, навевая крепкий сон. Когда уехал Рабинович из Эрец, пришел он сюда и снял его комнату. И он доволен переменой места. Ему не нужно снова и снова увязать в песке, он ходит по твердой земле. И, возвращаясь со службы, садится он у окна, будто это его собственный сад, и любуется деревьями, и кустами, и цветами, которые пребывают себе в безмятежности, и ничего-то им не надобно. И у него тоже все есть. Получает он свое жалованье каждый месяц, и ест досыта, и прилично одет, и всеми уважаем; тем не менее именно это самое его благополучие заставило его почувствовать, что лишен он чего-то такого, чье отсутствие равноценно потере всего.

Йонатан Оргелбренд, видный чиновник Англо-палестинского банка и дальний родственник Сони, старше ее лет на десять или побольше. Вначале он надеялся, что Соня поймет, что он за человек, и не посмотрит на его годы; но появился Рабинович и погубил его мечту. Когда уехал Рабинович, вернулась к нему мечта о Соне: ведь каждый уезжающий из Эрец Исраэль не скоро возвращается. А если и возвращается, то не возвращается к прошлому. Вышло так, что прервалась связь между Соней и Рабиновичем; хотя на первый взгляд она еще существует, но Соня свободна, и не грех подумать о ней. Внезапно увидел он ее с Ицхаком Кумаром. На самом деле он ничего не имеет против господина Кумара. Рабочий, как и прочие рабочие в Эрец, но, так или иначе, если бы не Соня, которая дружит с ним, он бы на него внимания не обратил.

Оргелбренд повесил свою трость на руку и сдвинул панаму на лоб, ту самую черную панаму, в которой привык он гулять по вечерам возле дома. Его добрые и печальные глаза казались больше, то ли потому, что панама закрывала ему лоб, то ли потому, что увидел он господина Кумара. Оттого что вечер хорош, и луна светит, и встретил он человека, с которым можно поговорить, он заговорил. Сначала о луне, вдвое большей, чем за пределами Эрец, потом о других вещах, отличающих Эрец Исраэль от всех остальных стран, о людях Эрец Исраэль, непохожих на всех остальных людей, о законах бизнеса, а от бизнеса перешел к АПЕКу.

Стоит Ицхак Кумар, ничтожный маляр, выходец из маленького галицийского городка, рядом с Йонатаном Оргелбрендом, ведущим чиновником АПЕКа, и слушает то самое, что в ранней юности взволновало его до глубины души. Два ученых доктора приезжали тогда из Лемберга в его городок и произносили там речи о бюджете для поселений и об акциях, благодаря которым Эрец Исраэль будет принадлежать еврейскому народу, а владельцы этих акций получат в будущем большие прибыли. Как и многое другое, наделавшее много шума и потом забытое, так и это забыл Ицхак, пока не прибыл в Яффу и не увидел большое здание с висящим на нем щитом и толпу народа около него. Это наш банк, которым гордятся сионисты за границей и говорят, что дай Бог им удостоится быть там простыми слугами. Много раз доводилось Ицхаку видеть директора банка, едущего в карете: и кучер в форменной одежде сидит впереди, и каждый встречный кланяется директору, а арабы называют его отцом денег. Бывает, что некоторые коммерсанты жалуются на него за то, что не ссужает он им деньги в трудную минуту, а функционеры ишува возмущаются, что он не приобретает предложенную ему землю. Возможно, правда на его стороне, ведь он знает страну и понимает, что надо делать и чего не надо делать, а может быть, правда на стороне коммерсантов и общественных деятелей — ведь АПЕК создан не только для того, чтобы делать деньги, а ради существования страны и ее жителей. Так или иначе, здорово слушать из уст ведущего специалиста все эти речи об АПЕКе, которым гордится весь ишув.

Прервал Оргелбренд свои рассуждения на эту тему и спросил Ицхака:

— Что пишет наш товарищ, господин Рабинович?

— Что пишет Рабинович, товарищ наш? Всякую ерунду он пишет!

Опустил Оргелбренд глаза, как бы стесняясь, и сказал:

— Тебе он не пишет, а госпоже Цвайринг он пишет?

— И ей он тоже почти ничего не пишет.

Сказал Оргелбренд:

— Как это возможно, что он почти ничего ей не пишет?

И тут же испугался своих слов, совсем не собирался он, Оргелбренд, вмешиваться в чужие дела.

4

Йонатан Оргелбренд хорошо зарабатывает, он — всеми уважаемый человек. И есть коммерсанты, желавшие выдать за него своих дочерей, и есть девушки, которым он нравится, но он все еще не женился, несмотря на то что проходят его лучшие годы. Из всего, что он зарабатывает, не остается у него почти ничего, ведь большую часть своих денег он посылает родственникам, которые уже и родственниками его не являются. Всю свою жизнь тянет Йонатан Оргелбренд лямку. Вначале — у отца, заставлявшего его тяжело работать. Отец хотел сделать его шляпных дел мастером, а сын хотел изучать делопроизводство, чтобы стать чиновником. Ведь чиновник сидит себе в теплом доме, на вертящемся стуле, и все приподнимают шляпу в его честь; не то что мастеровой, который делает шляпы для всех людей, но не найдется ни одного человека, приподнимающего шляпу в его честь. Пока мать его была жива, он страдал под властью отца. Но когда она умерла и отец женился на другой женщине с тремя дочерьми от первого брака, решился Йонатан и бежал в город Баруха Цвайринга, отца Сони Цвайринг, дальнего родственника с материнской стороны. Предоставил ему господин Цвайринг жилье, и питание, и подыскал ему товарищей из хороших семей, чтобы те научили его письму и чтению; в те времена люди хорошо относились друг к другу и помогали один другому. Оргелбренд усердно учился и не терял зря ни минуты, как человек, жаждущий достигнуть определенной ступени общественной лестницы и знающий цену времени. И какой ступени он стремился достигнуть? Ступени чиновника. И не потому, что чиновник сидит в теплом доме на вертящемся стуле, а в силу склонности, уже стал он мужчиной и задумывался о будущем.

Прошло немного времени, и он поступил на службу в банк. Сначала, в качестве мелкого делопроизводителя, потом стал помощником служащего, а потом — и служащим банка. Услышал он, что собираются основать банк в Яффе и там требуются квалифицированные работники. Поскольку он тянулся к сионизму и считал себя специалистом, он взял с собой целую сумку рекомендательных писем и совершил алию в Эрец Исраэль.

Пришел к директору АПЕКа. Просмотрел директор его письма и сказал: «Посмотрим, так ли ты хорош, как эти рекомендации». Побеседовал с ним и увидел, что не написали о нем даже половины. Дал ему приличную ставку и потом несколько раз повышал ему зарплату. Когда убежал Оргелбренд от отца, не было у него ничего, кроме платья и новой шляпы, взятой без разрешения отца, содержали его — другие. Теперь есть у него три костюма, и он содержит на свои средства других; как только он начал зарабатывать, стал помогать отцу деньгами, вначале — время от времени, потом — постоянно. Тем временем умер отец, и вдова его вышла замуж за другого, так как говорили про него, что он состоятельный человек. А он не был богат, он был болен, и нужно было содержать его. Стала писать она своему приемному сыну письма о своей беде. Пожалел он эту несчастную и начал посылать ей деньги, как посылал отцу. Сперва, чтобы прокормить семью, потом — добавочную сумму на приданое старшей дочери, потом — второй, потом — третьей, кроме денег, которые высылал на лекарства ее мужу. Дело дошло до того, что он высылал половину своей зарплаты вдове своего отца. И уже он привык к этому, как к чему-то само собой разумеющемуся.

Однажды он встретил Соню Цвайринг. Вспомнил он все то добро, которое видел от ее отца. Как тот поселил его у себя в доме, и кормил за своим столом, и давал ему все необходимое, и нанял ему учителей, пока не достиг он, Йонатан, всего, чего достиг. А теперь его дочь живет здесь среди чужих людей и должна заботиться о своем пропитании, как все остальные девушки. Будучи добросердечным и милосердным человеком, мечтал: если бы я был женат, я поселил бы ее у себя в доме и отплатил бы ей за всю доброту ее отца ко мне. Но что он может сделать? Ведь он одинок, и нет у него дома, и все, что так хорошо было бы сделать, он сделать не в состоянии. Пришло ему в голову, что, может быть, он предложит ей руку и сердце и она тоже отдаст ему свое сердце? Еще не было ему ясно, чего он хочет. Когда же он это понял, ужаснулся дерзости своей мысли, но, несмотря на это, не переставал мечтать, что авось и может быть…

Пока он перебирал всевозможные варианты, Соня стала встречаться с Рабиновичем. Подавил он свое чувство и старался не думать о ней. Тем не менее приглашал ее и Рабиновича в гости и угощал их фруктами и сластями, приучая себя к мысли видеть в них пару. Даже задумывался о подарке к их свадьбе. Тем временем Рабинович уехал за границу. Понял Оргелбренд, что прекратилась между ними связь: ведь если бы были они женихом и невестой, он бы не уехал или она поехала бы с ним. Опять стал он мечтать о ней. Вдруг видит ее с Ицхаком Кумаром. Снова попытался изгнать мысли о ней, но ничего у него не вышло — наоборот, думал он о ней и говорил себе, что уж если торговец Рабинович не пара ей, тем более этот Кумар, рабочий этот. А если скажут: ведь она встречается с ним? Так у городских девушек это принято: они проводят время с молодыми людьми до тех пор, пока не найдут себе суженого; потом они расстаются с бывшими ухажерами — так уж это водится.

Часть одиннадцатая

ПЕРЕМЕНЫ, ПЕРЕМЕНЫ…

1

Вернемся к существу дела. В один прекрасный день пришел Ицхак с работы. Надел лучшее из своего платья и вышел прогуляться. С чего бы это вдруг надел Ицхак нарядную одежду в обычный день и поторопился выйти? Если бы спросили его, он не знал бы, что ответить. Не всегда дела человека в руках человека.

Идет Ицхак, а навстречу ему идет Соня. Легкая блузка трепещет на ее груди, а на голове ее новая шляпка, девичья шляпка, придающая ей очарование красивой девушки. И она тоже поторопилась выйти, в точности как Ицхак. Хотя нечего ей делать на улице, она рада, что вышла, потому что день клонится к вечеру и пришло время подышать воздухом. Соня радостна и весела, и по лицу ее рассыпаны веснушки, как крупинки золота. Глаза ее улыбаются Ицхаку, а на устах ее умиротворенный смех, в котором нет ни тени удивления, что она встретила Ицхака.

Спросил Ицхак Соню: «Что пишет Рабинович?» Ответила Соня: «Именно это я хотела спросить у тебя — может быть, он написал тебе? Я не получила от него ни строчки. Большие надежды связывал Рабинович с отъездом, но ничего у него не вышло. Писать правду он стыдится, а лгать не хочет, вот и молчит».

Раз уж они повстречались друг с другом, они пошли вместе гулять. И не только в этот раз, но всякий раз, повстречавшись друг с другом, они уже не разлучались и гуляли вместе.

2

Вначале они говорили об их общем друге, Рабиновиче. Ицхак рассказал, как он познакомился с Рабиновичем и с какой симпатией и любовью тот отнесся к нему. И Соня рассказала, как она познакомилась с ним и как показалось ей тогда, что она давно знает его. Это трудно объяснить словами, ведь есть тут противоречие: если ты не видела его прежде, почему кажется тебе, что ты знала его? Может быть, из-за реминисценции, которая сближает сердца людей без их ведома?

Гуляют они вместе, Ицхак Кумар и Соня Цвайринг, потому что он — друг Рабиновича, а она — подруга Рабиновича. И хотя нет с ними Рабиновича, он находится здесь, с ними. Соня разбирается в людях и любит их описывать; она рассказывает о Рабиновиче такими словами, что тебе кажется, будто он стоит перед тобой.

Любил Ицхак эти часы, когда он гулял с Соней и говорил с ней о Рабиновиче. Если и нет тут Рабиновича, его подруга — здесь. И тут должен Ицхак сознаться, что зря удивлялся он, что друг его ухаживал за Соней; ведь мало того что она привлекательная девушка, она изумляет своим умом. Есть вещи, которые Ицхак чувствует, но не может объяснить, но появляется Соня и находит для них слова на иврите или на другом языке — и все проясняется. Соня училась в общеобразовательной школе и приобрела универсальные знания, не то что он, вся наука которого, приобретенная в хедере и в ешиве, достаточна лишь для чтения еврейских газет и еврейских книг, а вся тематика их — иудаизм и сионизм, сионизм и иудаизм. Это… еще одно. Соня выросла в интеллигентной семье, в большом городе, тогда как он — сын бедного лавочника, уроженец маленького города, где нет ничего, кроме забот о пропитании, сплетен и злых языков.

Со временем стали они меньше говорить о Рабиновиче. Бывало, что начинали с беседы о нем и переходили к другой теме. А если возвращались к разговору о нем, чувствовали, что все, что можно было сказать, уже было сказано. Несмотря на это, они вспоминали о нем. Говорит Соня: «Жаль его, Рабиновича! В то самое время, как мы гуляем тут, и звезды рассыпаны в небе, и морские волны подпрыгивают на песке, как влюбленные в любовной вакханалии, сидит он, быть может, в кафе, и портит себе глаза дымом сигарет». И Ицхак добавляет к ее словам: «И как мы все время думаем о нем, так и он думает о нас». Ицхак в особенности старался перевести разговор на Рабиновича, но в ходе беседы сам замечал, что говорит о нем только из чувства долга.

Со временем они вообще перестали вспоминать о нем в ходе беседы. О чем только они не говорили! Соня рассказывала Ицхаку об отце и матери, о друзьях и подругах, обо всем, о чем рассказывает девушка из хорошей семьи и не стесняется. Ицхак уже знал все Сонины дела, как если бы был знаком с ней с детства. И он был благодарен ей за то, что она выбрала его и открывает ему то, что было важно для него. Как само по себе, так и потому, что это касалось Сони. И он тоже рассказывал ей об отце и матери, о братьях и сестрах. И чтобы приятно было его слушать, изменял действительность так, как ему казалось, будет лучше. Может быть, Соня сомневалась в правдивости его рассказов, а может быть, и верила — но верила именно тому, что он добавлял к правде.

Ицхак не был забывчивым человеком, и, разумеется, не был лжецом, но рассказы его друзей об их доме, поражавшие его раньше, вставали перед ним во время его бесед с Соней, и он украшал ими свой отцовский дом. Если бы рассказывал Ицхак все, как есть, он ничего не потерял бы в Сониных глазах, ведь Соня выросла в России и читала русские книги, а в них любят описывать несчастья и превозносят бедняков. Однако Ицхак — уроженец Галиции, из семьи бедного лавочника, где стыдятся своей бедности, и, если бы не помогало ему воображение, постеснялся бы он рассказывать о себе Соне.

И так как они привыкли друг к другу, то говорили также о событиях современности, не так сильно трогающих душу, как прошлое, однако знать о них все же надо. И здесь тоже весьма сильна Соня, она в курсе всего, что сделано и что нужно делать, но не делается. Иногда она приводит слова из какой-нибудь статьи о заселении страны и замечает при этом, что автор не точен. Соня много читала, о многом слышала и свободно ориентируется среди разных мнений; не то что Ицхак, он, если даже и читает статьи на тему о заселении страны, не понимает значения слов, а об иностранных словах и говорить не приходится, потому что не получил он никакого образования. Ицхак тоже знает, кто такой Варбург[28] или Франц Оппенгеймер[29], однако Соня разбирается в их планах. Многое слышала Соня на конференциях, многое узнавала от своих знакомых, общественных деятелей или авторов статей.

3

Следовало бы Ицхаку радоваться, что прелестная и образованная девушка обращается с ним как со своим товарищем, чего не было с ним никогда. Ведь до своей алии в Эрец Исраэль не разговаривал он ни с одной девушкой, кроме сестер, да и в Эрец не довелось ему говорить с девушкой. Мы упоминали уже, что друзья у Ицхака были, а подруг — не было. Но именно то, что должно было его радовать, огорчало его, ведь сердце упрекало его и напоминало: принадлежит твоему другу она. Говорил себе Ицхак: ну что такого я делаю? Я только разговариваю с ней. Отвечало ему сердце: ты уводишь ее сердце от него. Замирал Ицхак, пораженный: неужели оттого, что я разговариваю с Соней, я увожу ее от Рабиновича? Говорило ему в ответ сердце: лучше тебе уйти от нее, пока вы не сблизились чересчур. Подумал Ицхак и сказал себе: может быть, надо мне отдалиться от Сони, но не так сразу.

Эти прогулки превратились у них в привычку. При встрече подавала она ему руку, и они шли вместе. Вначале они гуляли по людным улицам, потом стали сворачивать в сторону, потом стали ходить в сад барона, тот самый сад, в котором нашел Ицхак свое спасение, когда увидел его старый барон и помог ему заработать на хлеб. Однажды увидел его барон, прогуливающимся с Соней. Приветливо встретил его, и сорвал цветок, и подал Соне. И не только барон был приветлив с ним ради Сони, многие были с ним приветливы из-за Сони, ведь немало молодых людей ухаживало за ней, а она оставила всех и встречается только с ним. Естественно, что можно было испытывать чувство удовлетворения. Однако под кажущимся удовлетворением таилась скрытая тревога.

4

Как-то раз прошла целая неделя, а он не встречал Соню. Решил Ицхак: пойду к ней! Не успел выйти — как пришла она к нему. Странными были те минуты. Был вечер, и зажженная лампа стояла на столе, и на столе лежала книга. Незадолго перед этим читал Ицхак в этой книге то ли выдуманную, то ли невыдуманную историю. Дверь была и открыта, и не открыта. И раз, и другой бросал Ицхак взгляд на дверь. Вдруг оказалось, что Соня стоит в комнате. И все кругом — ничто, и нет ничего, кроме Сони.

Странная была Соня в эту минуту. Рот ее был приоткрыт, и язык облизывал губы. Открыла книгу и положила ее. Взяла стакан и поставила его на другое место. Ицхак обратился к ней и не получил ответа. Замолчал, и она не почувствовала. Встал и усадил ее на стул, а поскольку у него был только один стул, сел на кровать. Правильнее было бы, чтобы он сидел на стуле, а она — на кровати, потому что стул был сломанный, и с непривычки тяжело было сидеть на нем. Но Ицхак не привык к таким гостям, как Соня, и не знал, как надо было поступить. А так как всегда трудно сидеть без опоры и гораздо проще лежать, он почти лежал на кровати.

Лежал он и поглядывал украдкой на Соню. И она тоже смотрела на него. Смотрела на него и отводила глаза, отводила глаза и смотрела на него. Покраснел он, поплыл туман у него перед глазами, и забилось сердце. Протянул он руку в сторону Сони, как человек, не понимающий, что ему делать, или, может быть, хотел намекнуть ей, Соне, чтобы она села рядом с ним на кровать, ведь сидеть ей на стуле конечно же неудобно. Подошла она и села рядом с ним. Он почувствовал, как разливается сладкое тепло; переживание, которого никогда не знал он прежде. Соня все еще молчала. И он молчал тоже. Подумал он, что нехорошо молчать, и сказал ей: «Вот уже несколько дней я не видел тебя». Сказала она: «Не видел ты меня». Сказал он: «Не видел я тебя. Почему?» Сказала она: «И сейчас я удивляюсь себе, что пришла сюда». Сказал он: «Почему ты удивляешься?» Сказала она: «У меня и в мыслях не было идти к тебе». Сказал он: «А почему же ты вдруг решила?» Сказала она: «Разве есть смысл в расспросах этих?» Взял Ицхак ее руки в свои, как будто испугался, что может потерять ее.

Руки ее горели огнем и жгли ему руки и сердце. Голова ее почти легла на его плечо. Выпрямился он, и погладил ее по голове, и положил ее голову, как камею, на сердце. Потом поднял ее голову и поцеловал. Это был поцелуй, который хранился на его устах с момента смертельной агонии его мамы. И Соня поцеловала Ицхака. Но поцелуй этот не был девственным поцелуем.

После полуночи пошел Ицхак провожать Соню. Небо было глубокого синего цвета, и множество звезд застыло на нем, и земля была мягкая, как ковер. Это — песок Яффы, который днем осыпается под тобой, а ночью превращается в шелк. Пахнет морем, и плавно покачиваются его волны. Недалеко от берега движется корабль. Мы не знаем, кто плывет на нем. В любом случае Сониного друга нет там. Далеко, за тысячи километров от Эрец Исраэль, скитается он с места на место и не находит для себя места.

Вернемся к Ицхаку. После полудня встретила Соня Ицхака на улице. Опустил Ицхак голову и хотел свернуть в сторону. Ощутил он двойной стыд в эту минуту: за то, что опозорил Соню, и за то, что опозорил их общего друга. Лицо Ицхака залилось краской, и глаза затуманились. Улыбнулась ему Соня, и взяла его ласково за руку, и спросила: «Почему не видим мы тебя?» Спросил Ицхак сам себя: что значит, не видим мы тебя? Ведь еще не прошло дня с того часа, как она была у меня? Он еще размышляет над ее словами, а уже поднялась горячая волна и захлестнула ему сердце, как в то самое мгновение, когда голова ее лежала у него на груди.

Часть двенадцатая

ИЦХАК И СОНЯ

1

С тех пор привычки Ицхака изменились. Начал он следить за своей одеждой и бриться дважды в неделю, один раз перед субботой, как все, и один раз в середине недели. Есть у него заказ — возвращается после работы домой, моет лицо и руки с мылом, переодевается в чистое платье, перекусывает чем-нибудь и бежит к Соне. Нет у него работы — читает книгу, много спит, купается в море, приводит в порядок комнату и готовится к свиданию с Соней — ведь вечером она придет. И когда приходит, она встает на цыпочки и запрокидывает голову назад, шляпа слетает с нее, и она растягивается на кровати и закрывает глаза. В этот момент белые пуговицы на ее блузке излучают свет, а веснушки на ее лице темнеют. И он подходит, и садится рядом с ней, и пересчитывает пуговицы на ее блузке, и говорит: «Одна, и еще одна, и…», — так до восьми. Сосчитал правильно, тут она говорит: «Хорошо сосчитал», — и дает ему плату за его старание. Ошибся в счете, тут она обнимает его и говорит ему: «Никогда не учил математику?» И так как невозможно учить математику между делом, то они оставляют свои упражнения в счете и так сидят, пока она не высвобождается из его объятий и не говорит: «Зажги лампу!» Он отпускает ее, и зажигает лампу, и стелит скатерть, и приносит тарелки, и ложки, и вилки, и ножи, и они съедают вместе все, что он приготовил в течение дня. Смотрит Соня и смеется, что он ведет себя, как хозяйка дома, — не так, как те, что едят с бумаги, в которой приносят еду из магазина. А за то, что она над ним смеялась, просит прощения, но не так просит прощения, как те, что целуют до одури, а прижимается своим ртом к его рту, и волоски на ее верхней губе, незаметные обычно, своим скольжением доводят его до изнеможения. Поев и попив, выходят они гулять. И по дороге отдыхают на берегу моря или на песчаном холме, который называется Холмом любви, а иногда заходят в кафе «Хермон» и едят мороженое.

2

Кафе «Хермон» расположено в конце Неве-Шалом рядом с улицей Буструс. Входят в него через проходную комнату, где днем у входа сидит, согнувшись над зеленым плетеным столом, черный, как смоль, человек, а на столе — ассигнации и монеты, большие и маленькие, как у всех менял, сидящих на улице у входа в дом и пересчитывающих деньги. Поскольку нет у нас за душой ни гроша, оставим его и займемся кафе, в котором по вечерам стоит его владелец. Лицо его — красное, как медовый пирог, и борода его пылает, как бутон гранатового дерева, а его разноцветные глаза с изумлением взирают на каждого входящего и выходящего или наблюдают за мухами, толкущимися перед ящиком со сластями. Тот, кого достали жажда или голод, но нет у него свободного времени, заходит и ест и пьет стоя. Есть у него свободное время — проходит во дворик с выложенным морскими раковинами полом. И маленькие столики и плетеные стулья, выкрашенные в зеленый цвет, расставлены между пальмами, и на них льется свет фонарей, которые не зажигают только в лунные ночи, когда их свет не нужен.

Кафе это не похоже на арабские кафе с кальянами, граммофонами и попугаями, не похоже и на кафе в Лемберге со столовыми приборами из серебра и фарфора, с официантами, одетыми как господа. Но есть здесь одно преимущество: куда бы ты ни взглянул, ты видишь писателей и учителей, чиновников и общественных деятелей. Одни пьют прохладительное, другие пьют что-нибудь горячее, и платок повязан у них на шее, чтобы впитывать пот. Некоторые беседуют о Менделе, и в старости остающимся прежним Менделе, и о Бялике, замолчавшем и не публикующем ни одного стихотворения. Неподалеку от них сидят другие знаменитости ишува. Одни расхваливают Одесский комитет, другие ругают немецких евреев за то, что те завладели фондом Керен Каемет и считают Эрец Исраэль чем-то вроде падчерицы сионизма. Эти говорят о епархии известного мецената, эти обсуждают споры в Петах-Тикве и распри в Беер-Тувье. Одни вспоминают, как «Хапоэль Хацаир» атаковал в одном из своих выпусков Дизенгофа и АПЕК, а другие вспоминают рабби Биньямина, у которого даже статьи на злободневные темы полны поэзии. Тут же сидят остальные посетители. Одни играют в шахматы, другие наблюдают за ходом игры. Взгляд одних прикован к шахматной доске, другие провожают взглядом шахматные фигурки. Над ними нависли советчики, знающие, куда надо двинуть фигуры и куда не надо. Поодаль от них, у стены кафе, стоят люди без пиджаков и воротничков, играют в бильярд, маленький мальчик бегает и собирает шары, разлетающиеся во все стороны. Гул поднимается от раковин, которыми выложен дворик, как будто живые существа, прежде жившие в них, поднимают крик под твоими ногами. Тем не менее покой царит во всем дворе, будто вся безмятежность мира сосредоточилась здесь.

Ицхак приехал из маленького городка, где нет кафе, не сидят там люди компаниями и не знают, что такое мороженое. Удивляется он сам себе, что оказался вдруг сидящим среди знаменитостей, о которых говорят все сионисты. Иногда спрашивает себя Ицхак: неужели люди эти, пьющие лимонад, — те самые, о которых мы читаем в газетах? Видели бы сионисты его города, какая ему оказана честь! Хоть и приуменьшились в его глазах сионисты его города, все равно — не помешало бы, чтобы увидели они, в каком обществе он вращается. В особенности поражает его Соня, беседующая со знаменитостями этими и даже с писателями запросто, будто они ее друзья. До своей алии в Эрец довольствовался Ицхак фотографиями писателей, а сегодня видит он наяву живого писателя. Сидит себе наш писатель, добродушнейший Шай Бен-Цион, и лицо его светится. В те времена люди еще относились с большой симпатией и уважением к словам писателей, и отсвет этой любви падал на их лица. Сидит Шай Бен-Цион, одетый в коричневую полотняную одежду, блестящую как старый шелк, и, как шелк этот, блестят его карие глаза, галстук поэта повязан под его воротничком, и весь он в целом — поэзия, а все, что выходит из его уст, — как песенная строфа. Мы отлично знаем рассказы Шая Бен-Циона, а сейчас сидит он с нами и часть его речей доходит до наших ушей.

Входит Дизенгоф, одетый в белый легкий плащ, и на голове его черная твердая шляпа, то ли смятая, то ли квадратная, а в руках его буханка хлеба. В тот день обедал у него Энтеби, пришли в его честь гости и не оставили дома ни крошки хлеба. Домработница, йеменитка, приходит обычно в семь часов, а он привык вставать в шесть часов, а иногда, когда донимает его голод, встает в пять или в четыре; и вот он вышел теперь купить себе хлеба, чтобы было у него что-нибудь наготове, а по дороге зашел в кафе.

Сидит себе Дизенгоф на плетенном из соломы стуле, и тело его заполнило весь стул. Положил он свою шляпу на стол, а буханку — на стул напротив. Потер себе руки, как бы готовясь к тяжелой работе. Посмотрел своими серыми глазами на хозяина кафе, поставившего перед ним мороженое. Махнул рукой над тарелочкой, как бы прогоняя муху, и сказал: «Что это для мужчины? Взглянул на него — и нет его!» Побежал хозяин кафе и понес ему вторую порцию. Еще он не донес ее, как уже опередил его помощник, знающий, что господин этот не довольствуется малым. Вонзил Дизенгоф ложечку в одно блюдце и в другое блюдце и огляделся, кто здесь тут из «его» людей?

На самом деле все в Яффе — «его» люди. И если найдется тут человек, у которого есть претензии к нему, так он глупец. А что касается той статьи «Юпитер сердится», опубликованной в «Хапоэль Хацаир» и направленной против него, так исчерпывающий ответ он уже дал им в «Хацви» Бен Йегуды, и Мордехай бен-Гилель ха-Когэн тоже ответил им как следует. Главное, надо делать, делать и делать, тогда не будет свободного времени для словопрений. И ведь он впереди тех, кто делает дело, и в том числе делает дело для рабочих и для улучшения их положения. А они вот пошли по неверному пути. И он написал совершенно определенно: «Вы ведете войну во всем ишуве, Старом и Новом, как будто вы одни остались после потопа и кроме вас никому не больно за раскол в народе и за кризис в ишуве. Вы поставили своей целью завоевания труда, но цель эта отдалилась от вас, и война стала для вас целью, потому что война у вас и внутри и снаружи. Война оборонительная и война наступательная, война ради войны, „и наполнилась вся Эрец трубными звуками войны и победы“. Только горе такой победе! Потому что, если и вправду каждая мошава и все национальные учреждения прогнили до такой степени, что они все выступают против еврейского труда, если так, для кого вы так стараетесь? Зачем вам обманывать себя, ведь вам известно, что если крестьяне Петах-Тиквы поддержат „Хапоэль Хацаир“ и потребуют от вас предоставить им еврейских рабочих вместо арабских рабочих, разве вы сможете изобрести для них всех требуемых возчиков и сторожей? Работа в ишуве изматывает тело, и мы не годимся для таких работ. Нам нужны простые рабочие, а эмиграция дает нам искусственных рабочих с высокими требованиями, они не приспособлены к жизни рабочего». Его стальные глаза прикрываются, как у военачальника, который проводит смотр своим солдатам и находит их слабыми. Он хочет сделать им выговор и потому прячет от них глаза, чтобы они не заметили, как пробудилась в нем жалость к ним.

Но в то самое время, когда он ощущает силу в себе и слабость в других, сердце нашептывает ему: «Однако вся твоя деятельность, не что иное, как поражение. Многое пытался ты сделать, и не вышло у тебя ничего. Неужели вся твоя энергия и сила были созданы напрасно? Что „Хапоэль Хацаир“ пишет? „Знает он, этот господин, что „Хапоэль Хацаир“ действует в то самое время, как все (то бишь я и мои товарищи) зевают; видят они (то есть я и остальные деятели ишува) в „Хапоэль Хацаир“ растущую силу и боятся, что, не дай Бог, не будет видна их деятельность“». Может, они шутили, эти милые молодые люди? Ведь они сами же говорят, что есть достаточно работы для честных людей, и в самом деле жаждущих работать, а не скандалить, и если такие люди найдутся, то наверняка найдут они себе занятие и без «Хапоэль Хацаир», и вместе с «Хапоэль Хацаир».

Дизенгоф не сердится на своих обидчиков. Только сожалеет. В его городе вся молодежь обычно бывала у него, а здесь, в Эрец Исраэль, выросла стена между ним и ими. Есть здесь юноши, с которыми стоило бы Цине, его жене, познакомиться, но они как будто избегают насладиться атмосферой его дома. Дом его полон учителями, писателями, чиновниками и общественными деятелями, но никто из молодежи не показывается в его доме.

Еще он предается своим размышлениям, как замечает Шая Бен-Циона. Сказал Дизенгоф: «Ты здесь?!» И они усаживаются рядом. И не ясно, Дизенгоф ли подошел к Бен-Циону или Бен-Цион подошел к Дизенгофу, но течет их беседа, и все пододвигают свои стулья, чтобы послушать их. Одни почитают Дизенгофа, другие любят Бен-Циона, но, поскольку они оба здесь, свет одного сливается со светом другого, и все присутствующие озарены этим светом.

3

Не было лучших дней у Ицхака, чем эти дни. Ицхак укоренился в Эрец подобно остальным нашим товарищам, знающим, что нет для них другого места в мире, и вот они осваиваются в стране — кто лучше, а кто хуже. Постепенно начал Ицхак забывать свой город и отцовский дом. Тесная квартирка, одна из двух темных комнат которой служит кухней, превратилась в его воображении в один из домов видных горожан Яффы, с просторными дворами внутри и верандами снаружи. Нет здесь грязных стен темной кухни, где Фрумечи, старшая из сестер, стоит перед пустыми горшками, а их маленький брат Вови уцепился за край ее истрепанного платья и плачет: «Я есть хочу! Я есть хочу!» Прибегают сестры на его крик и смеются и говорят: «Приходите, приходите, любители новостей и послушайте новость, которую никогда в жизни не слышали! Есть среди нас голодный человек!» Растягивается Вови на полу, и валяется, и ревет, оттого что все насмехаются над ним. Приходит отец из лавки и слышит весь этот вой. Опускает руку в карман, может, есть там монета, чтобы купить баранку своему сыну, и не находит. Поворачивается отец к дочерям и спрашивает: «Что вы хотите от ребенка?» Отвечают они ему: «Мы не хотим ничего, только Вови просит есть». Отругал их отец: «Театр вы устраиваете из моего дома. Я не желаю театров!» Уходят они, одна — туда, другая — сюда; и он тоже отходит, и вцепляется пальцами в подоконник, и стоит и читает вечернюю молитву, и ложится в кровать без куска хлеба на ужин, точно так же, как встает утром без куска хлеба на завтрак, и стонет во сне, преследуемый кредиторами, как и наяву. А когда реальность отступает, перед Ицхаком встают вымышленные картины. Отец предстает перед ним человеком, живущим в просторной квартире, и подобающие ему гости приходят к нему, и среди них — гимназисты и студенты. Сидят они, пьют чай и обсуждают мировые проблемы. И в то же время заглядываются на его дочерей. Один интересуется этой, а другой интересуется той. Улыбается про себя отец и говорит: «Лучшим из вас предназначены мои дочери». И все сестры Ицхака выходят в красивых платьях и нарядных шляпках, похожих на те, что делает княгиня Мира Рамишвили. И когда они выходят на прогулку, то не сворачивают в переулки, а ведут себя, как девушки из хороших семей, гордые своим происхождением, в точности как он рисовал их перед Соней. Ослабла сила воображения, и вернулись его сестры к тому, чем они являются: в истрепанных платьях, и сношенных башмаках, и потемневшие нитки продеты у них в ушах вместо серег. Разозлился на них Ицхак: почему они такие, а не те, какими он хочет их видеть. Не успевает он подавить свой гнев, как кидает ему почтальон письмо от отца. Читает Ицхак в слезах, и каждая буква пронзает его болью, как колючка. Вытирает Ицхак слезы и говорит себе: «Владыка Вселенной! Зачем заставляет меня отец выслушивать все это? Разве не знаю я сам, как плохо ему?» Снова берет Ицхак письмо и видит там изломанные буквы, выведенные Блюмечи-Леей, его маленькой сестренкой, что-то вроде привета любимому брату. Силится Ицхак прочесть, но не складываются буквы в слова, не училась она письму, нет у нее башмаков, и не может она ходить в школу. Решил Ицхак, если поможет мне Бог и попадет мне в руки лишняя копейка, пошлю отцу деньги на башмаки для нее. Господь, Благословен Он, добрее своих созданий и Он дал в руки Ицхака лишнюю копейку. Но Ицхак не послал деньги для Блюмечи-Леи, чтобы отец купил ей ботинки, а купил себе варенье подсластить им свои трапезы с Соней. Стало упрекать его сердце. Ответил он: довольно с него, с отца, что я не прошу у него денег, как некоторые из моих товарищей, вынуждающие своих родителей помогать им.

Довольно с него, с отца, что сын не просит у него денег, а кормит себя, одевает и обувает себя, и живет себе в отдельной комнате. Среди всех ремесленников Яффы нет человека, одетого как Ицхак. Нечего уж говорить о квартире. Есть среди его товарищей такие, что живут по двое, трое и четверо в одной комнате. В то время как Ицхак живет себе в комнате, предназначенной только для него, и может принимать Соню в любой час и в любую минуту. И спасибо Соне за то, что не жалеет она своих ног и приходит к Ицхаку.

Как он доволен собой, так доволен он своим ремеслом. На самом деле он прибыл в Эрец Исраэль, чтобы обрабатывать ее землю, но так как Эрец не захотела этого, ухватился он за ремесло маляра, и нужно отметить — хорошо сделал, ведь оно дает ему заработок, и он не зависит ни от кого в мире. Он — хозяин дома, и он — рабочий, и он сам находит себе работу. Если подумать хорошенько, с ним дело обстоит лучше, чем с большинством жителей Яффы, где почти все зависят от других. Чиновник — от начальника, учитель — от директора, сельскохозяйственные рабочие — от крестьян, фабричные рабочие — от хозяина фабрики, а хозяин фабрики и крестьяне зависят от кредиторов. И только Ицхак Кумар — сам себе господин. Берет свою кисть и краски и красит; тут день и два дня, там день и два дня, получает плату и уходит восвояси. Кроме того, большинство ремесленников привязаны к одному месту; портной — к своей игле, сапожник — к скамеечке, столяр — к доскам, и только он бродит с места на место среди множества людей, и многие приходят взглянуть на его работу. Если красят дом заново, все соседи приходят посмотреть. Две вещи особо притягательны для человека: новый дом и свежевыкрашенный дом. Дом, потому что он отгораживает человека от окружающего мира, а краски, потому что они являются подобием небес, небесных красок, ведь душа человека (нешама) названа в честь неба (шамаим).

Стоит Ицхак и работает. Горшок с краской перед ним, и малярная кисть — в руке. Окунает он кисть в краску, водит ею туда и сюда и знает наперед, что получится в конце. Многому научился Ицхак от Сладкой Ноги и то, что выучил, — выучил. Мы не уроним честь мастеров, если причислим к ним Ицхака. Рука его легка, как его душа, и душа легка, как рука. Иногда под настроение хочется ему пошутить, и он рисует смешные картинки; иногда — чтобы удивить людей, иногда — чтобы порадовать детей, а иногда — просто для своего удовольствия. Тот, кто прежде был знаком с Ицхаком, будет поражен: этот молодой человек, на лице которого разлита вековая печаль, — неужто он ведет себя, как мальчишка? И нечему тут удивляться, все люди меняются подобно предметам этим, которые покрывают краской. И это не что иное, как заблуждение, присущее почти всем в мире; если мы видим, что печальный человек радуется, говорим, что, вероятно, это не он. В действительности много разных качеств заложено в человеке с момента его создания, и каждое из них проявляется в зависимости от многих причин. Вчера был человек тяжелый, как свинец, а сегодня — он легкий, как птица. А у Ицхака, что за причина? Хочешь — мастерство, которого он достиг в своем ремесле. Хочешь — Соня. Хочешь — и то и другое вместе. В прошлом видел он в своем ремесле лишь средство для заработка, нечто второстепенное, теперь это для него — искусство, главное, нечто духовное. Больше не надо ему обивать пороги крестьян и всяких разных контор. И вечером, когда он возвращается с работы, переодевается он и идет к Соне, или Соня приходит к нему. Счастлив тот, у кого есть родной человек, который дарит ему свою дружбу.

4

И уже перестал Ицхак мучить себя мыслями о цели своей алии в Эрец Исраэль. Что бы ни делал еврей — он выполняет свое предназначение, и не столь важно, пашет он и сеет или смешивает краски. Некоторые из наших товарищей, приехавших обрабатывать землю, ходят без работы, а Ицхак — мастер. Есть и такие, что завидуют Ицхаку. Приехали раньше него и до сих пор — безработные. И уже прекратили они выступать в защиту труда, который приводит к самоусовершенствованию и к возрождению нации, а ищут работу, чтобы спастись от голода, но голод вопит из их брюха, а спасение не приходит. Бывает, что встречаются ему рабочие «со стажем», про которых думал он вначале, что они заносятся, оттого что прибыли в Эрец на год или два раньше него; теперь нет никакой разницы между ними и им, только большинство из них — люди без определенных занятий, а он — работает. А раз они не работают, то не зарабатывают на жизнь, а раз не зарабатывают, у них нет хлеба, и они одалживают у него бишлик или пол-бишлика. И если не возвращают ему долг, он не «описывает» их имущество. «Все евреи братья, тем более в Эрец Исраэль», — сказал Ицхак ему, тому старцу из Венгрии, с которым познакомился на корабле по пути в Эрец Исраэль, а Ицхак не бросает своих слов на ветер. Теперь уже не дразнят его, Ицхака, что он из Галиции, хотя акцент указывает на его происхождение. И он тоже не удивляется акценту своих товарищей, хотя русский акцент заметен у них. Ицхак, наш приятель, не является патриотом Австрии и не делает различия между евреями, но все же он немного гордится тем, что родился в правовом государстве, где все равны перед императором, евреи и неевреи, не то что эти «русские», преследуемые в своем отечестве.

Хороши были эти дни для Ицхака! Заработок ему обеспечен и он доволен своим ремеслом. Иногда он работает у евреев, иногда — у неевреев, иногда работает у ашкеназов, иногда — у сефардов. Иногда красит дом изнутри, иногда снаружи; большинство домов Яффы построены из камней, извлеченных из моря и нуждающихся в обработке, потому их обмазывают глиной, покрывают известью и окрашивают, чтобы сделать привлекательными для глаза. В прошлом строили из больших и красивых камней, оставшихся от дворцов древних времен; теперь, когда строят из склизких камней, окрашивают их в красный цвет. Короче говоря, каждый день есть у него работа: каждый день поднимаются из песков новые дома. Человек встает рано утром и видит пустой земельный участок, возвращается ночью и не узнает его: привезли туда балки и кирпичи и начали строить дом. Та самая Яффа, где четыре поколения назад не набирался миньян[30] евреев для молитвы, растет и строится. И даже те маляры, что прежде не находили себе заработка, больше не отправляются в поселения и не кормятся всякими случайными приработками, но занимаются своим ремеслом и кормят им свои семьи. Прибывают новые репатрианты, и владельцы земельных участков строят для них дома. Ицхаку заработок обеспечен. Выходит он на свою работу утром, возвращается домой вечером и приводит себя в порядок к приходу Сони. А после того, как они вместе поужинают, идут гулять в сад барона, а иногда на берег моря или на песчаный холм, называемый Холмом любви. Юноши и девушки сидят там парами и поют «Введи меня под свое крыло» и другие грустные песни, и ветер веет среди песков и приносит с собой душистый аромат из виноградников, оливковых рощ и из пустыни, где будет позже построен большой город Тель-Авив; и небосвод натянул свою черную синеву, и звезды сверкают в вышине и приветливо смотрят вниз на землю; и морские воды лежат в своем лежбище, то — молча, а то изливаются в гневе, но не выходят из своих границ. Счастлив тот, кто сидит с любимым человеком, кто не одинок и не покинут.

5

Хороши были эти дни, еще лучше — ночи. Ицхак делает свое дело и получает вознаграждение за свои труды. Уже забыл Ицхак те времена, когда жаждал куска хлеба, и выбросил из головы все, что может испортить настроение. Приходит письмо из дома, он просматривает его и откладывает в сторону, с тем чтобы потом перечитать его, и не перечитывает, ведь он должен работать. А когда приходит вечером с работы, он должен подготовиться к встрече с Соней. А когда приходит домой от Сони и ложится в кровать, на него тут же наваливается сон, и он не замечает, как проходит ночь. Дни и ночи, что длились бесконечно, теперь до того стали коротки, что удивляешься, как быстро они пролетают.

Возвращается Ицхак от Сони радостный и в хорошем настроении, а если он рад — он рад любому человеку. Ночной сторож сидит возле дома Ицхака, бедный бездомный араб, нет у него ничего, кроме собаки; подходит Ицхак и вступает с ним в беседу. Тянет собаку за уши и всячески расхваливает ее. Сказал сторож: «Как это ты говоришь, брат мой, что это замечательная собака? Собака, украденная у меня, была лучше этой. Шкура у нее была коричневая, как глаза лани». Сказал Ицхак: «Коричневую шкуру ты желаешь? Завтра будет у тебя коричневая собака». Сказал сторож: «Есть у тебя такая?» Сказал Ицхак: «Желаешь ты рыжую, завтра ты получишь рыжую». Сказал сторож: «Выводок собак есть у тебя, брат мой?» Сказал Ицхак: «Даже собачьего хвоста нет у меня». Сказал сторож: «Колдовством ты вызываешь их?» Сказал Ицхак: «Разные краски есть у меня, и если ты хочешь, так я покрашу твою собаку в коричневый цвет, или в красный, или в желтый, или в зеленый». Сказал сторож: «В жизни не видал зеленой собаки». Сказал Ицхак: «А я могу сделать тебе зеленую собаку». Засмеялся сторож и вместе с ним Ицхак. Сказал Ицхак:

— Я видел собаку, которая держит в зубах палку и не выпускает ее ни на секунду.

— Сахарная она?

— Нет, шелковая.

— Такая собака не кусается, и палка такая не бьет.

— Кто знает?

Зашелся сторож от смеха.

— Ты не веришь?

— Я бы вытащил палку из зубов собаки и поколотил бы ею собаку, — ответил сторож.

— Кто уподобится вам? Ведь даже своих жен вы бьете.

— Кто стоит палки — получает.

Засмеялся Ицхак и вместе с ним сторож.

Хороши были эти дни, и хороши были ночи, и хороша была Соня с Ицхаком. И хотя она — образованная девушка из обеспеченной семьи большого города, а он — простой парень из бедной семьи маленького городка, считали их как бы женихом и невестой. На самом деле слова эти, жених и невеста, не приняты здесь. Но для Ицхака, привыкшего воспринимать эти слова, как наши отцы и деды, заключен был в них огромный смысл. И порой он пишет мысленно своему отцу и рассказывает обо всем. И отец, и все братья, и все сестры, все вместе — счастливы и рады. А Юделе, брат его, присылает ему стихотворение в честь этого события, ведь Юделе поэт и пишет стихи. И горожане приходят и поздравляют отца и желают счастья, и удивляются и поражаются. Ицхак, не знающий ни одного языка, удостоился в Эрец Исраэль образованной невесты, которая училась в гимназии. И известие это, что его нареченная училась в гимназии, должно произвести впечатление в городе, где даже мужской гимназии нет. И чтобы не говорили завистники: мол, уродина она, собирается Ицхак попросить у Сони ее фотографию и послать ее отцу. И хотя портрет Сони ничего не говорит о сути Сони, он может свидетельствовать, как она хороша. И в эти минуты, когда Ицхак перебирает качества Сони, удваивается его любовь к ней. Протискивается Рабинович, друг их, между ними — отводит Ицхак глаза от него, как будто бы нет его. Упрямится Рабинович и не двигается с места — прячет Ицхак голову в объятиях Сони.

Часть тринадцатая

МЕЖДУ СОНЕЙ И ИЦХАКОМ

1

Хороши были эти дни! Однако дни, что последовали за ними, уже не были хороши. Счастлив тот, кто отдал свой первый поцелуй девушке, другими не целованной, и горе тому, кто целовал девушку, которую уже до него целовали другие. Без всякой видимой причины изменила Соня свое отношение к Ицхаку.

Ицхак вернулся, как всегда, с работы. Принес воду из колодца, вымыл лицо и руки, надел чистую одежду и приготовился к встрече с Соней. Ждал, но она не пришла. И, что естественно для мужчины, ожидающего девушку, которая задерживается и не приходит, кажется ему, что никогда в жизни она не была ему так необходима, как в эти минуты. Время замедлилось и остановилось. Не случилось ли с ней что-нибудь? То он собирался пойти к ней, то возвращался взглянуть, не пришла ли она. Когда лопнуло его терпение, пошел к ней.

Соня жила в маленьком безымянном переулке. Нельзя сказать, что он относится к Неве-Шалом, так как разделяет их песчаный пустырь. И нельзя сказать, что он относится к Неве-Цедек, так как разделяет их группа домов. Это — дома одесского инженера, приезжающего в Яффу каждую осень и строящего себе дом; а с началом лета, когда пора возвращаться в Одессу, продает он этот дом.

Пошел Ицхак к Соне. Ослабли его колени от страха: вдруг она заболела, ведь если бы была здорова, разве не пришла бы? «Соня больна, Соня больна, Соня больна», — бормотал Ицхак, как человек, заговаривающий болезнь. Быть может, уже отвезли ее в больницу? И в то самое время, как он тащится сюда, он должен бежать в больницу? Поднял он глаза и увидел, что стоит напротив ее дома, и в комнате горит свет. Понял Ицхак: все, что он рисовал себе, сущая правда; Соня лежит больная, над ней стоит врач, щупает ее пульс и выписывает лекарства. Потороплюсь, сказал себе Ицхак, и пока открыта аптека, принесу ей лекарства.

Потом куда-то ушли все его страхи, связанные с Соней. «Соня не больна, Соня не больна, Соня не больна», — проговорил он три раза против тех трех раз, что сказал прежде. Наоборот, Соня здорова, Соня здорова. И она сидит и ждет меня. Человек — живой. Иногда изменяет человек своему обычаю. Ему хочется чего-то нового. Все эти дни Соня приходила ко мне, а сегодня она хочет, чтобы я пришел к ней. Дурак я был, что не приходило мне это в голову.

Радость охватила его душу, забыл он все свое горе и уже видел себя открывающим дверь, и вот появляется Соня, и бросается ему навстречу, и протягивает свои теплые руки, и обхватывает ему голову. Зажмурил он глаза, и затаил дыхание, и впитал в себя чуть-чуть из того, что увидел в своем воображении.

2

Соня не бросилась к Ицхаку и не протянула руки, чтобы обнять его, как делала всегда, когда он ошибался в счете. Молча сидела Соня в покойном кресле, купленном сегодня у княгини Миры; и лампа горела перед ней, и куча чулок лежала на ее коленях. С того дня, как познакомился Ицхак с Соней, не видел он ее, штопающей чулок, сейчас — все чулки собрались и явились к ней просить штопки. Соня занималась своим делом, будто бы не видя Ицхака.

Подкосились у него колени, но гнев выпрямил их. Сделал Ицхак над собой усилие и сказал:

— Не пришла ты ко мне!

Сказала ему Соня в ответ:

— Похоже, что не пришла я к тебе…

— Почему?

— Если я не пришла к тебе, так ведь ты пришел ко мне.

— Однако ты принимаешь меня немного странно.

— Если бы ты прислал мне телеграмму, что придешь, я бы пригласила в твою честь всех танцовщиц Дамаска.

— Можно мне сесть? — сказал Ицхак с деланным смирением.

— Если хочешь, садись!

Взял он себе стул, чтобы сесть.

Сказала Соня:

— Не этот стул, на нем лежат нитки.

Стоял Ицхак в комнате, которую знал наизусть с того самого вечера, как пришел сюда впервые. Эта комната — не маленькая и не большая, и два окна есть в ней… Одно окно выходит на улицу, а другое окно смотрит на такой узенький переулок, что не всякий человек там пройдет… Вот кровать, диван, стол и шкаф. И кровать накрыта разноцветным одеялом с вышитой на нем желтой собакой, и палка у нее в пасти. А над диваном висит фотография убитого Брилли…

И хотя весь мир ничего не значил для Ицхака по сравнению с его горем, он обратил внимание, что одеяло это немного истрепалось, и рассердился, что Соня занимается своими чулками в совершенно неподходящее для этого время, в особенности когда он пришел навестить ее. Уж лучше занялась бы своим одеялом, чтобы не истрепалось оно еще больше.

3

Сказала Соня:

— Ты ведь хотел сесть.

Ответил Ицхак:

— Вижу я, что ты не в духе. Есть причина этому?

— Каждый, кто знаком с основами логики, понимает, что не бывает ничего без причины.

— Если так, то в чем дело?

— Я занята.

Сказал Ицхак:

— Выходит, что я отвлекаю тебя от дела. Ты хочешь, чтобы я ушел?

— Извини меня, что не провожаю тебя. Ты видишь, как много у меня работы. Кстати, как тебе это кресло, которое я купила сегодня?

— Не мешает покрасить его заново.

— Не надо. Я кладу на него подушку и прикрываю его изъян.

— Если не надо, так не надо.

Вошла госпожа Пуа Гофенштейн.

— Добрый вечер, госпожа Цвайринг! — сказала госпожа Гофенштейн и поправила очки. — Добрый вечер, господин Кумар! Вижу я, что мешаю…

Сказала Соня:

— Наоборот, рада я, что госпожа пришла.

— Занята она, госпожа Цвайринг?

— Когда человек не работает и ему нечего делать, он залезает во все дыры и щели и находит там вещи, от которых хотел уже избавиться, но начинает возиться с ними, лишь бы занять себя, — улыбнулась Соня.

— Уже сказал Толстой, что после грехопадения Адама не может человек сидеть без дела. Итак, штопает госпожа свои чулки? Прекрасно! Чулки — это такая вещь, что невозможно обойтись без них. Я пришла к госпоже Цвайринг спросить: быть может, госпожа сумеет прийти завтра в садик, я хочу устроить себе выходной.

— Идет госпожа встречать брата в порт?

Покраснела госпожа Гофенштейн и, запинаясь, сказала:

— Мой брат еще не прибыл, и кто знает, приедет ли он. Я, может быть, пойду завтра погулять… с Осипом.

Подумала Соня про себя: вряд ли все так просто — Пуа Гофенштейн, директор детского сада, оставляет детей из-за того, что захотелось ей погулять с Осипом…

Пуа Гофенштейн любит детей, и все ее существование связано с малышами в саду. И даже если бы дали ей все блага в мире, не оставила бы она своих нежных птенчиков. Однако произошло нечто исключительное. Осип собирается вернуться в Россию. Почему? Потому что он бежал от службы в армии, и отец его должен заплатить штраф. Но ведь отец — бедняк, и нет у него денег, чтобы заплатить штраф. Поэтому возвращается Осип в Россию, чтобы пойти в армию и освободить отца от выплат. И хочет Пуа Гофенштейн провести с ним день перед его отъездом.

Никогда в жизни не приходила в голову Пуе Гофенштейн мысль, что такой человек, как Осип, может понравиться ей, ведь ничто не связывает его с Эрец Исраэль — ни работа на земле, ни язык иврит. И она, Пуа, тоже ничего не значит для него. Но она не знает, что именно она побудила Осипа оставить страну: ведь с того времени, как она приблизила его к себе, ему кажется, что он скатывается в глубокое болото мелкой буржуазности. Дошло дело до того, что как-то раз он почистил свои ботинки ради нее. Но он отомстил ей: выйдя из ее дома, провел ботинком поверх другого и испачкал их.

Никогда прежде не видела Соня в Пуе Гофенштейн женщину, а в Осипе — пару ей. Оба они казались ей воплощением некоей идеи. Теперь, когда они отправляются на прогулку, они поднялись в ее глазах. И она мягко сказала: «Госпожа Гофенштейн может положиться на меня, я постараюсь заменить ее. Хотя и сомневаюсь я, что найдется тут кто-нибудь, достойный заменить ее».

Ицхак попрощался и ушел, а госпожа Гофенштейн протерла свои очки и посмотрела ему вслед тусклыми глазами.

4

Пройдя несколько шагов, он остановился вдруг, как человек, у которого пропала очень дорогая вещь, и необходимо найти ее. Он зажмурил глаза, и защипало у него в носу. И как защипало у него в носу, так защемило у него в сердце. Небо было полно мелких звезд, но ночь была темная, и в темноте светилась лампа Сони.

«Итак, — сказал Ицхак сам себе, — итак, пришел я к ней… пришел я к ней… ведь она не пришла ко мне… не пришла ко мне… И она сидела себе… сидела себе… и ее чулки лежали на ее коленях… на ее коленях… потому что чулки обычно рвутся, а раз они рвутся, нужно их штопать… штопать. И эта Гофенштейн ввалилась вдруг в дом именно в то время, что я сидел с Соней, и рассказывала всякое о грехе первого человека…»

И опять появились перед ним Сонины чулки, лежащие на ее коленях; и весь гнев, бывший в его душе, исчез, и вновь любовь охватила его душу.

«Зачем я зажал платок в руке? Или хотел я вытереть слезы? Но ведь я не плакал, просто показалось мне, что я хочу чихнуть. Показалось мне, но я не чихнул. Апчхи!.. Когда казалось мне, я не чихал, а теперь, когда не кажется, чихнул. Теперь… пойдем. Пойдем, ведь нет смысла стоять. И действительно, я не стою ведь, я иду. И я иду, потому что не стою. Это ясно каждому человеку, даже тому, кто не учил основы логики. Соня — образованная девушка, а я… если бы не познакомился я с Соней, тоже занимался бы самообразованием, ведь до знакомства с ней я обычно сидел дома и читал книги. С другой стороны, нельзя отрицать, что я приобрел от нее некоторые познания, да только не похожи знания, приобретенные человеком из беглых разговоров, на знания, полученные человеком от штудирования книг. Итак, из-за греха первого человека… Но ведь он согрешил из-за Хавы, почему же обвиняют в этом грехе Адама?»

5

Ицхак подошел к своему дому, и вошел в комнату, и пошел к кровати, и заколебался, раздеваться или нет. «Она спит, — прошептал Ицхак. — А если даже не спит, невозможно вернуться к ней в такой час. Сейчас мне не остается ничего другого, как лечь в кровать. Засну ли? Вопрос».

Разделся Ицхак, и скинул башмаки, и вытряхнул из них песок, при этом надолго замирая от действия к действию. Потом — забрался в кровать и закутался в простыню, сомкнул глаза и прочел молитву на ночь, растягивая и повторяя каждое ее слово, подобно человеку, возвратившемуся в середине темной ночи в темный дом и пробующему все свои ключи в поисках того из них, что отомкнет замок. Потом — раскрыл глаза, как ребенок, ждущий маму; вот она придет и пожелает ему спокойной ночи. Наконец — сомкнулись его глаза сами собой, и он задремал.

Проснувшись утром — был поражен. Каким образом пришел ко мне сон этот? Не ждал я его, а он пришел. И даже не снилось мне ничего, ни плохих снов, приходящих, чтобы напугать, ни хороших, конец которых — разочарование. А может быть, я видел сны, да забыл их. Сколько их, чулок у Сони? Двадцать… тридцать… когда она починит их все — придет ко мне.

Слез он с кровати и приготовил себе завтрак. Пришел молочник и принес молоко. И хотя осталось у него все молоко со вчерашнего дня, взял он свою обычную порцию и доел то, что приготовил себе вчера на ужин с Соней, удивляясь сам себе при этом, что ест с аппетитом, и говорил себе: «Соня еще спит, спит. Или, может, уже встала, ведь она обещала Гофенштейн заменить ее». Когда он произнес «Гофенштейн», ощутил нечто вроде маленькой мести, так как не прибавил к ее имени «госпожа», как было принято называть ее. Машинально убрав посуду со стола, он осмотрел свои носки, нуждающиеся в починке, и вышел на работу.

С наступлением полудня оставил Ицхак свою работу и пошел бриться. Потом зашел в столовую пообедать. Потом вернулся к себе в комнату и привел себя в порядок перед встречей с Соней, напевая при этом что-то вроде куплета: «Сколько их, ее чулок? Двадцать, тридцать? Когда заштопает их все, придет ко мне». Ясно было ему, что она придет, и всякий раз проверял он комнату, поправляя что-нибудь, пока не прошел день и не начал он опасаться: вдруг она придет, а я еще не закончил все свои дела.

День прошел, но Соня не пришла.

6

Соня не пришла. Ицхак был уверен, что ей стыдно за то, что поступила с ним несправедливо; и пробудилась в нем жалость к ней, и он решил проявить к ней снисхождение. Решил пойти к ней и протянуть руку для примирения. И себя ему тоже стало жаль — ведь он так одинок.

Пуа и Осип уже возвращались с прогулки. Она была усталая, но счастливая. Осип шел впереди и так держал свою трость, будто лишь она одна осталась ему от их вояжа. Увидела госпожа Гофенштейн Ицхака и сказала чуть визгливо и ребяческим тоном: «Прогулку сегодняшнюю я никогда не забуду. Мы были в Кфар-Сабе и дошли до Антипатриды. Живем мы на нашей земле и не знаем ее. И арабы — совершенные джентльмены. Один эффенди пригласил нас к себе домой и принимал нас, как дорогих гостей. Что скажет он, господин Кумар, на это? Салат, которым он угостил нас, стоит всех деликатесов мира. И самовар у него есть, настоящий самовар, русский самовар. Дал ему самовар господин Айзенберг из Реховота. Жаль, что мы не умеем говорить по-арабски. Но мы поняли друг друга. Не так ли, Осип? Как он сказал тебе? „Харашо“, прямо как русский от рождения. До чего же здоровые зубы у их женщин! Я не верю в байку, что есть богатые арабки, которые вырывают себе здоровый зуб и вставляют золотой от зависти к нам, европейцам. Я была бы готова отдать все мои деньги и золото, лишь бы были у меня здоровые зубы, как у них. Правда, господин Кумар, между нами, нет у меня ни грамма золота, кроме золотого наполеондора, приготовленного на плату за квартиру. Испанская пословица гласит: здоровый зуб прекраснее любого драгоценного камня. Вижу я, что господин спешит, и не смею его задерживать. Пожалуйста, пусть передаст он привет от меня госпоже Цвайринг и, пожалуйста, пусть скажет он ей спасибо от меня за то, что согласилась она по доброте своей заменить меня в саду. Не знаю, как это случилось со мной, что я оставила этих милых деток и отправилась гулять. Но эта прогулка стоила того. Не так ли, Осип?»

Осип кивнул головой и сказал: «Гм…» И во время «гм…» поднял свои глаза и взглянул сердито на Ицхака. Показалось ему, что этот маленький палестинец смотрит на него с подозрением. «Куда?!»— спросила в испуге госпожа Гофенштейн Осипа, вознамерившегося идти. «Гм… — ответил Осип. — Но ведь нужно мне купить себе что-нибудь на ужин». — «Что это вдруг? Разве не решили мы вместе, что будем ужинать у меня дома?! Итак, господин Кумар… что это я сказала господину?..» — «Что?» — спросил Ицхак в панике. Улыбнулась Гофенштейн и сказала: «Уже забыл он, что я ему сказала. Разве не сказала я ему, чтобы передал он привет…» — «Да-да», — сказал Ицхак и отправился дальше.

7

Та же лампа, что освещала ему вчера дорогу к ее дому, светила ему и в эту ночь. Но в эту ночь он продвигался еле-еле. Поторопится — и сделает огромный шаг вперед, остановится — и на месте замрет.

Соня сидела, как и вчера, в кресле, купленном у княгини Миры, и маленькая подушка была подложена в изголовье кресла, прикрывая места, с которых слезла краска. При его появлении лицо ее вытянулось, и губы искривились дугой, и нечто вроде пухлой складки опоясало ее подбородок и сделало ее лицо более женственным. Потом складка спустилась на шею, а подбородок заострился по направлению к Ицхаку, и губы приоткрылись немного. Взглянула она на него без удивления. Хоть и не ждала она его — знала, что придет; а раз знала, что придет, то и не удивилась.

В тот час она не занималась чулками. Но занималась тем самым одеялом, про которое вчера подумал Ицхак. Протянула Соня Ицхаку кончики пальцев с иголкой между ними и вернулась к своему занятию.

Стоял Ицхак перед Соней и не смел взглянуть ей в лицо. Поэтому смотрел он на одеяло на ее коленях, а с одеяла сердито смотрела на него собака точно так, как сердитый Гриша, которого мы терпеть не можем. Повернул Ицхак голову в другую сторону, сдвинулось одеяло на Сониных коленях, и покачнулась палка в собачьей пасти. Передернул Ицхак плечами, снова повернулся к Соне, и снова уставилась на него собака сердитым взглядом. Встал перед ним образ Гриши, и переполнилось сердце Ицхака гневом и ревностью.

«Зачем я думаю о нем? Ведь тогда и Соня будет думать о нем. Такова сила телепатии». Тут он ужаснулся: так может быть, и он думает о Грише, потому что Соня думает о Грише? И снова наполнилось его сердце ревностью, хотя он понимал, что вряд ли в мыслях Сони есть что-нибудь хорошее о Грише.

Постепенно-постепенно ушла из его сердца ревность, но на смену ей опять в его душе запылал гнев. Будучи слабохарактерным человеком, понимал он, что гнев ни к чему не приведет, и подавил он его. Люди, подобные Ицхаку, не понимают, что нет в их характере твердости, поэтому он был очень доволен собой, что сумел подавить свой гнев. Начал он говорить размеренно и спокойно. Соня сидела с разгневанным видом. Ицхак был поражен: после всего, что было, она сердится?! Она обязана сейчас же признать свою вину и попросить у меня прощения! Но я не прощу ее.

Соня не пыталась помириться с Ицхаком. Наоборот, она продолжала злиться. Он стал опасаться, что она начнет говорить ему грубости. Опередил ее и заговорил с ней о любви. Взглянула на него Соня и почувствовала, что ей претит высокопарность его речей.

И тут мы должны заметить, что в чем-то она была права. Ицхак говорил тоном хозяина маленького дома в праздничный день. Праздничность эта вывела ее из себя, и она разозлилась. И так как не могла она от злости найти подходящие слова на иврите, стала говорить с ним по-русски. А он не понимал русского языка. Заметила это Соня и сказала: «Ах да, забыла я, что ты из Галиции», — и заговорила с ним на идише, как говорят с простыми людьми, не знающими языка образованных людей. Соня, не привыкшая к идишу, говорила наполовину на идише и наполовину по-русски, а он, не знающий русского, не понял большинства ее слов. Еще больше выросла преграда между ними, и он ощутил себя лишним.

В то время как Ицхак только почувствовал отдаление Сони, она уже в душе своей порвала с ним. Думала Соня: неужели из-за двух-трех поцелуев я ему обязана чем-нибудь? Или считает этот парень, что поцелуи девушки порабощают ее навечно? В любом случае я не принадлежу ему. Уже пришло время, чтобы он вырвал меня из своего сердца. До чего бы я дошла, если бы каждый молодой человек, которого я целовала, воображал бы о себе так, как этот галициец?!

Ицхак не знал, что на душе у Сони. И чем больше отталкивали его, тем сильнее он пытался к ней приблизиться. Он начал говорить то, что она раньше любила, но не понимал, что эти речи нравились ей не сами по себе, а оттого, что ей нравился тот, кто это говорил. Обрезала она его: «Пожалуйста, прошу тебя! Не наводи на меня скуку!» Ицхак пришел в замешательство: все, что он делал, он делал только потому, что знал — ей это нравится, а теперь она отворачивается от него.

Часть четырнадцатая

КРАТКИЕ ПОЯСНЕНИЯ К ПРЕДЫДУЩЕЙ ЧАСТИ

1

Перемена эта… с каких пор началась? Началось это, пожалуй, так. Как-то повстречала она его в новой одежде. Посмотрела на него, и казалось, что разглядывает она его с симпатией, но вдруг сказала: «Был у нас в городе учитель-еврей, круглый, как бочонок селедки, и носил он голубые носки, похожие на твои». До Ицхака не дошло, что она хотела посмеяться над ним — к чему насмехаться над голубыми носками, тем более в Эрец Исраэль, где вовсе не каждый уделяет внимание своей одежде, тем более — носкам под брюками. Когда же почувствовал он насмешку, был задет ее словами. И как только она это увидела, не упускала ни одного повода, чтобы спровоцировать его.

Но тогда все еще приходила Соня к нему, как обычно. Пока не пришел тот самый день, когда он ждал ее, а она не пришла. Пошел он тогда к ней. Изобразила она удивление. Ушел он от нее с обидой.

Ицхак был уверен, что Соня придет и попросит у него прощения — она ведь понимает, что вела себя недостойно. Сидел с сердитым видом, чтобы проучить ее и научить прилично себя вести. Что сделала она? Она не пришла и не дала ему повода поучить ее приличиям.

Решил уступить ей, только бы пришла. Что сделала она? Она не пришла и не дала ему повода выказать ей свою уступчивость. Сидел он, совершенно опустошенный, и ждал ее. И уже стал сладостен ему его гнев; и любовь, которой он не знал никогда в жизни, поднималась в нем; такая любовь… начало ее — волшебство, а конец — сумасшествие. Он сидел наедине с собой и перебирал в мельчайших подробностях каждое ее движение, доставлявшее ему радость при ее появлении; а теперь она не приходит, и горечь у него на душе. Как прелестна была Соня в те мгновения, когда она входила к нему, откидывала голову назад, и ее шляпка слетала с нее, а она стояла перед ним, полная любви. Если бы он не видел этого, не мог бы представить себе, что одно только присутствие ее радует душу. И как только вспоминал он эти минуты, как она стояла перед ним… вспоминал, как она откидывалась на его кровати, а он садился рядом с ней и погружал свои пальцы в ее волосы… вкалывал в непослушные пряди изящный гребешок… как пальцы его охватывала дрожь… — только одно воспоминание об этом вынимало из него всю душу, так сладко оно было.

Что тут можно добавить и о чем рассказывать? Ицхак сидел и ждал, а Соня не приходила — ни с закатом солнца и ни с появлением звезд, ни вчера и ни сегодня. Уже прибрал он в комнате и зажег лампу, расстелил скатерть и накрыл на стол. Все готово к трапезе, не хватает только Сони, которая придет к столу. Стоит коробка со сластями, купленная Ицхаком, чтобы украсить для Сони трапезу, и девушка, изображенная на крышке коробки, улыбается ему белозубой улыбкой. Неужели и сегодня Соня не придет? Соня не пришла ни сегодня и ни на следующий день; и они не ужинают вместе и не гуляют вместе — ни в саду барона, и ни по берегу моря, и ни на песчаном холме, который назван в честь влюбленных Холмом любви. Куда бы ты ни повернул там, ты встречаешь парочки влюбленных. Однако Ицхака и Соню ты не встретишь вместе. Ради воспоминаний ходит Ицхак во все эти места, где он гулял вместе с Соней, хотя и знает, что все его хождения — напрасный труд. Ах, Ицхак… товарищ наш… Ищет он Соню, но Соня не встречается ему.

2

Отчего Соня переменилась к Ицхаку? Нельзя сказать, что совесть замучила ее из-за Рабиновича, и нельзя сказать, что ей понравился кто-то другой. Правда, тот меняла, что сидит у входа в кафе «Хермон», присылал к ней свата. А что касается господина Оргелбренда — господин Оргелбренд не заявлял о себе, хотя и понимал, что она не пара господину Кумару. Может быть, она заинтересовалась Горышкиным, заглатывающим книги, как хину, и извергающим из себя то ли рассказы в форме воспоминаний, то ли воспоминания в форме рассказов? Насколько нам известно, Соня не обращала на него внимания. Есть еще и другие, ищущие ее руки, но она не замечает их. Известно Соне, что в Эрец Исраэль юношей — больше, чем девушек, и стоит ей поманить пальцем, явятся семеро молодых людей. Если бы Рабинович в свое время сделал ей предложение, она не отказала бы ему; но с тех пор, как он уехал из Эрец, он для нее уже как бы не существовал.

В отличие от нее, Ицхак вернулся к мыслям о Рабиновиче. Не проходило часа, чтобы он не думал о нем, и не проходило дня, чтобы совесть не укоряла его. Хотя уже кончилось все между Рабиновичем и Соней, Ицхак не считал, что он чист перед ним; ведь если бы он не привязался к Соне, Рабинович не отдалился бы от нее, ведь с того дня, как Ицхак сблизился с Соней, перестал Рабинович писать им. Когда страдания приходят к человеку, он начинает анализировать свои поступки и верить в Провидение, «глаза которого прикованы ко всей земле». Надо бы было ему оставить в покое Соню, но сказано: «Не добавляют к измене измену», и, женившись на ней, может быть, я искуплю эту вину. Если бы он подумал хорошенько, оставил бы Соню и пошел своей дорогой. Дела такие — весьма обыденны, и не должен человек чувствовать себя обязанным, тем более что Соня не просит у него ничего.

3

Соня не просит у него ничего, потому что девушке не пристало просить, тем более — такой гордячке, как Соня, у которой многие просят руки, а она отказывает им. Так считал Ицхак. И потому решил помочь ей. Он перестал размышлять о поведении Сони, а стал думать о том, что ему делать, и между делом снова вернулся к мечтам, которым предавался до ссоры, — о том, как он пишет своему отцу: «Обручился я с девушкой, зовут ее так-то и так-то, и вот такие-то у нее достоинства». Читает отец письмо и, конечно, удивляется, и вместе с ним удивляется весь город, девушка — из большого города, учившаяся в гимназии, согласилась выйти за Ицхака?! Что завистники говорят? Это — сила Эрец Исраэль. Тем не менее они признают, что удостоился Ицхак того, чего не удостоились они. Так Ицхак рисовал себе картины, постоянно жившие в его сердце до ссоры, только не было у него теперь той радости, которую он испытывал прежде, когда собирался известить своего отца. Но зато воображение его стало работать во много раз сильнее, чем прежде.

Ицхак твердо решил поговорить с ней об этом и был убежден по своей наивности, что обрадует ее. В те дни, когда пришел Ицхак к решению, что он должен предложить ей выйти за него замуж, он не встречал Соню. А если встречал ее, не находил предлога заговорить с ней — то ли оттого, что ее лицо было каменным, то ли оттого, что ее губы были поджаты; от такого лица и таких губ немеет язык и слова замирают на устах, в особенности если дело требует расположения и улыбки. Но тем не менее Ицхак был уверен, что наступит день, когда все изменится к лучшему. Своим простым умом он не мог понять, что всё уже кончено между ним и Соней. Его надежда на будущее цеплялась за мысль: неужели после того, как все видели в них пару, они разойдутся, как будто не было между ними ничего?

Часть пятнадцатая

ИСПЫТАНИЯ

1

Ицхак стал небрежным в своей работе. И чем дальше, чем больше. Вчера — увидел, что его кисти истрепались, а сегодня — забыл, куда он приглашен работать. Купил себе новую кисть и вспомнил, куда он должен идти красить, но отложил работу под каким-то предлогом. Все то время, что Соня бывала у него, он работал; как только перестала приходить, перестал работать. Как-то купил он себе новую одежду и пошел к Соне. Соня не пришла в восторг от его одежды, у Сони были уже другие интересы, и, даже если бы на нем были голубые носки, ей — все равно.

У Сони были уже другие интересы. Молодые люди не перестают мечтать о ней, но Соня их не замечает. Неужели только потому, что она одета в женское платье, она ниже некоторых своих товарищей? Неужели только потому, что иногда брала верх над ней природа и она увлекалась кем-нибудь, она приговорена к тому, чтобы не избавляться от него вовеки? Уже успела Соня выбросить многое из своего сердца, и, если вспоминала что-нибудь, это уже не оказывало на нее воздействия. Она даже пошла к парикмахеру и остригла волосы. Как был удивлен парикмахер, когда она стояла на своих длинных ногах, прямая, как юноша, и проводила рукой по голове. И мы тоже удивлялись, что она стала вести себя, как те стриженые, которых обделил Создатель женской прелестью.

2

Вот уже несколько лет живет Соня в стране. Тысячу вещей пыталась Соня сделать, и ничего не получалось у нее. До своего отъезда в Эрец Исраэль она увлекалась, как и некоторые ее друзья и подруги, гимназисты и гимназистки, крамольными идеями. Однажды нашла полиция у одного из ее друзей запрещенные бумаги и среди них письмо, написанное Соней, а в нем — резкие слова о властях. Отец ее перепугался и отослал ее в Эрец Исраэль, только чтобы не посадили ее в тюрьму.

Прибыла Соня в Эрец, и ее отец, господин Барух Цвайринг, старый сионист, надеялся, что раз она попала в Яффу, то поступит там в ивритскую гимназию и завершит учебу в атмосфере иврита, а это — страстное желание любого сиониста. Но прибыла она в Яффу и не поступила в гимназию. Уверены мы были, что все учителя будут в восторге от нее; она пришла из русской гимназии, которая намного выше этой еврейской гимназии в Яффе, ведь ее основатели никогда в жизни не видели гимназии. Когда же стали ее экзаменовать, выяснилось, что она не знает иврита. К следующему году она продвинулась немного в иврите и пришла на экзамены, но оказалось, что она забыла многое из того, что учила прежде. Хотели принять ее, но классом ниже, это было ниже ее достоинства. Отказалась она от гимназии и решила стать сестрой милосердия.

Похлопотал за нее господин Оргелбренд перед казначеем больницы господином Шимоном Рокеахом[31] и перед доктором Пикхиным, врачом больницы, и ее приняли. А в те времена еще не было в Яффе медсестер, кроме госпожи Темпельман, старшей сестры, присланной к нам из Гамбурга. Приблизила ее госпожа Темпельман к себе и к своей работе, приложив немало усилий, чтобы обучить Соню, — ведь госпожа Темпельман говорила, что больным требуются милосердные руки, и нет таких милосердных рук, как руки женщины, с момента своего создания предназначенной помогать людям. Соня расхаживала между кроватями в белоснежной одежде и в белой шапочке на голове, в руке — термометр, глаза прикованы к больным, и казалось, что создал ее Всевышний для этого одеяния. И нам тоже показалось, что выросла у нас, среди наших подруг, своя сестра милосердия. Все были довольны Соней, и нечего говорить о докторе Пикхине, всю свою жизнь жалевшем каждого человека, не нашедшего себе применения, и он надеялся, что другие девушки последуют Сониному примеру. Но не прошло и семи-восьми дней, как она начала пренебрегать своими обязанностями. Она говорила: «Больница создана для того, чтобы делать здоровыми больных, а не больными — здоровых!» Оставила она больницу и отправилась в Реховот работать в виноградниках. Поработала там немного, и не вышло из этого ничего, кроме куплета, сложенного о ней поэтом. Решилась и поехала в Иерусалим, чтобы поступить там в «Бецалель». Обрадовались ей все молодые художники. Одни хотели писать ее в образе Рут, другие — в образе Елены, и дело шло к тому, что она будет моделью для обеих, хотя она была скорее северного типа. Впрочем, можно предположить, что и в Рут, моавитянке, было что-то северное, ведь произошел от нее Давид, человек с рыжими волосами, и написал Чемберлен, что царь Давид был арийского типа. Соня гуляла с молодыми художниками по стенам Иерусалима ночами, а студенты учительской семинарии смотрели на нее в любовной тоске — ведь им никогда в жизни не доводилось гулять с девушкой по ночам. Провела Соня в Иерусалиме месяц-другой и… вернулась в Яффу. Говорила она: «Прекрасны ночи в Иерусалиме, зато дни — утомительны. Солнце пышет огнем, и пахнет гнилью, и печаль разлита над городом, а ты — сбиваешь себе ноги на ухабах дорог, и скачешь по холмам, и перепрыгиваешь со скалы на скалу, как эти козы, запах которых слышен отовсюду; и вода — по порциям, и куда бы ты ни повернулся — или мусор и грязь, или борода и пейсы. А если ты обратишься к кому-нибудь из них, он бежит от тебя, как от черта. И любое место там, в Иерусалиме, носит имя Моше: или „Шатер Моше“, или „Памяти Моше“, или „Десница Моше“, или „В честь Моше“. Хочешь ты попасть в одно из этих мест, забываешь слово, присоединенное к „Моше“, и ты бродишь от „Моше“ к „Моше“ и не попадаешь в то „Моше“, куда хотел. А Яффа — полна садами, виноградниками и апельсиновыми плантациями; есть там море, кафе и молодежь; и что ни день — новые лица: те, что приплывают на кораблях из-за границы, и те, что приходят из поселений; те, которых ты хочешь видеть, и те, что хотят видеть тебя; те, с кем ты встречаешься на собраниях, и те, с кем ты гуляешь по берегу моря и на Холме любви; и не говорят с тобой об Аполлоне, и о Венере, и о Беатриче, и обо всяких других созданиях, уже исчезнувших сотни и тысячи лет тому назад, а говорят о живых людях, которые близки тебе, они — твои современники и твои соседи, и не важно, любишь ты их или ненавидишь ты их. Даже доктор Шимельман в своих лекциях о Священном Писании приспосабливается к данному времени и месту. А если жители Иерусалима разговаривают с тобой, они не обращаются к тебе по имени и не говорят тебе — „ты“, но говорят — „она, госпожа, ее честь, ее превосходительство“. А если ты называешь человека по имени и говоришь ему — „ты“, он выкатывает на тебя глаза в ужасе — ты нарушила правила хорошего тона».

Итак, вернулась Соня в Яффу. Как-то раз ей понадобилось лечить зубы. Когда она побывала у зубного врача, то решила посвятить себя этому искусству. Как только убедилась, сколько трудностей есть в этом деле, отказалась и от него.

Жила Соня в Яффе подобно другим девушкам из хороших семей, получающим раз в месяц пособие от родителей. Посещала собрания, слушала лекции доктора Шимельмана и занималась общественными делами, а во время забастовки печатников в Иерусалиме собирала пожертвования для бастующих; и она справлялась со своими обязанностями превосходно, так что даже зажиточные люди, которые возмущались забастовщиками, жертвовали немалые деньги. Были среди них такие, что давали потихоньку, а были такие, что давали, потому что Соня их переубедила. Короче, Соня в Яффе — сидела и на деньги отца — ела.

Пошатнулся отцовский бизнес, и упали его доходы. Посылал он ей деньги на месяц и сопровождал их горестными письмами. Писал господин Барух Цвайринг: «Дорогая доченька! В этом месяце послал я причитающиеся тебе деньги, но Бог знает, смогу ли я в следующем месяце послать тебе что-то, так как время делает мне все наперекор, а пути коммерции скорбны, даже крупные и высокопоставленные коммерсанты, которым светило солнце удачи, потеряли почти все состояние, а что же я, бедный человек, в поте лица добывающий хлеб свой? Я только посредник между крупными коммерсантами и мелкими торговцами, ведь их товар проходит через мои руки, а если рухнут дубы, закачаются все деревья в лесу. Неужели твои таланты не в состоянии обеспечить тебе какую-нибудь должность, чтобы ты могла заработать себе на пропитание? Ведь все, приезжающие из Палестины агитировать за сионистскую идею, могут засвидетельствовать, что солнце удачи сияет в Эрец и вся Страна цветет, и каждому, кто не сидит сложа руки, воздастся сторицей за его труды. А ты, дорогая доченька, ведь Всевышний наградил тебя острым умом, если постараешься, то преуспеешь. Да поможет тебе Бог Сиона обрести благополучие по благословению отца твоего, не знающего, что будет с ним завтра!»

Еще более горестные, чем от отца, письма — от матери. Сонина мама не расточает ей похвал и не вспоминает о ее скрытых талантах, но сетует на нее и на ее братьев и сестер. «Увы! Разве слышали вы что-либо подобное, чтобы взрослые дети перекладывали все заботы о своем пропитании на старого и слабого отца и пальцем бы не пошевелили, дабы облегчить его ношу?! Если свалится ваш отец под тяжестью своего бремени, и вы упадете с ним. И ты, Соня, добавляешь скорбь к его скорби: всякий раз, когда приходит время посылать причитающиеся тебе деньги, вижу я лицо твоего отца, полное горя и муки, ведь нет у него денег. А деньги, высланные тебе сегодня, он взял из доверенных ему вкладов. И дай Бог, чтобы смог он их возвратить, пока не возьмут его за горло, говоря: заплати то, что ты должен! А ты, Соня, живешь себе на Земле Обетованной подобно птицам небесным, что не жнут, не сеют, но все имеют. А что же ты будешь делать, если выпадет град, ведь он может угодить и в птицу, и не будет у нее сил взлететь?!»

Приняла Соня все это близко к сердцу, расстроилась. Вполне может быть, что через месяц-два она останется без копейки, не будет у нее возможности заплатить за квартиру и питание, нечего уж говорить об одежде и обуви. Ничего не останется ей, как только броситься в море. А она жаждет жизни, а жизнь требует денег, а денег нет, а зарабатывать она не привыкла. Была у Сони одна подруга, воспитательница детского сада, которая работала в садике госпожи Гофенштейн. Как-то раз заболела эта воспитательница. Пришла Соня в детский сад и передала директору, что ее помощница не может прийти. Всплеснула госпожа Гофенштейн руками и воскликнула: «Что же мне делать с детьми, ведь у меня только два глаза! А разве можно одной паре глаз уследить за тремя дюжинами мокрых носов?» Поняла Соня, что та в беде, и пожалела ее. Сказала она ей: «Может, я помогу немного госпоже?» И тут же начала заниматься детьми. Привязались они к ней и не отпускали ее, пока не пообещала она им приходить еще. Увидела это директор и сказала ей: «Госпожа Цвайринг, великое предназначение, святое предназначение, высокое предназначение уготовано ей; поражает меня, что она до сих пор не приняла это на себя! Может быть, пожелает госпожа работать со мной — если не ради меня, так ради дорогих и любимых малюток?» Соня приняла предложение. И даже после того, как поправилась ее подруга, продолжала Соня приходить в детский сад. Разделила она свой день: половину — детям и половину — учебе, занятиям немецким языком, чтобы поехать в Берлин совершенствоваться в этой профессии. А так как она занята весь день, сердце ее не свободно для влюбленных.

Соня старается учиться, а учеба не лезет ей в голову. Годы безделья отучили ее держать в руках книгу. Но Соня упорствует в своем решении, и, если падает книга из ее рук, она встает и поднимает ее и семь раз, и десять раз. Жаль ее, Соню, что не дается ей учеба. Особенно тяжел этот немецкий язык. Боже Милосердный! Неужели для того, чтобы немножко с еврейским ребенком в Эрец Исраэль на иврите поговорить, должна воспитательница отправляться из Эрец Исраэль в Берлин и немецкий учить? Но со всеми остальными проблемами Соня справлялась замечательно. Тот, кто видел Соню, играющую с детьми, говорил: счастливы дети, что эта воспитательница занимается с ними. А какие игрушки она делала для них! Не зря хотела Соня поступать в «Бецалель». Есть у нее, у Сони, руки, которым может позавидовать любая воспитательница. Завидуют воспитательницы Соне и интригуют, и, если бы не присущий ей ум, не смогла бы она отстоять себя. Соня — разумная девушка и понимает, как себя вести, умеет приблизить и умеет отдалить, и все делает с умом, так что любой пострадавший от нее возлагает вину на себя, и подвергает себя самокритике, и снова ищет ее близости, но тем сильнее она отталкивает его от себя.

3

Уже прошло время дождей, и стоит убийственная жара. Солнце в небе плавится в своем собственном огне, и земля — желтая и горячая, а между небом и землей стелется воздух, желтый, как зеркало из начищенной меди, раскаленной в печи, и что-то вроде пришептывающего звука в поднебесной, убаюкивающего человека. Город в дремоте, и море лежит, как мертвое. Каждый, у кого есть возможность, сидит у себя дома, и пьет горячее и холодное, и утирает пот. Но Ицхак бродит, как всегда, между детским садом и домом Сони в надежде: а вдруг он встретит ее.

Дороги полны куч сухого песка, и желтое солнце лежит на них. Стекольщик идет и выкрикивает: «Стекло! Стекло!» А солнечные зайчики выпрыгивают из стекол в его руках и движутся вместе с ним, и йеменские дети бегут за этими сверкающими зайчиками и ловят их руками. Нагруженные ношей верблюды, лежащие на земле, поднимают шеи и встают на свои длинные ноги. Арабы прибывают, одни с фруктами, другие с овощами, и кричат благим матом. Женщины выходят из своих домов купить что-нибудь из овощей и фруктов. Напротив ревут ослы, и бродячая собака лает: гав, гав! Поодаль стоит ребенок, и ладошка его вымазана в саже, а он лупит ею себя по щекам и хохочет.

Идет себе Ицхак и загадывает на Соню. Иногда — выходит к добру, а иногда — выходит не к добру. Говорит Ицхак себе с досадой: кому мешает, если я ее встречу? И поднимает глаза и смотрит: не появилась ли она? Вдруг послышался визг тормозов поезда, очнулся Ицхак и подумал: пришел поезд из Иерусалима. И удивляется, что вспомнился ему Иерусалим, удивляется сам себе, что за все эти годы в Эрец Исраэль ни разу не поднялся он в Иерусалим. Снова принялся загадывать на Соню. Иногда — получается к добру, а иногда — не к добру. Сказал себе Ицхак: неужели даже сейчас я не увижу ее? Поднял глаза и увидел доктора Пикхина. Маленькая трубка у него во рту и врачебная сумка в руке. Стыдно стало Ицхаку, что он слоняется без дела. Повернулся и пошел. Прошел всю улицу Буструс до магазина готового платья, в котором работал Рабинович до своего отъезда из страны. Заглянул Ицхак в магазин и зашел.

Оба владельца магазина сидели за своими приходно-расходными книгами. Тот, что помоложе, поднял глаза и приветливо посмотрел на Ицхака. Но в этой его приветливости заметен был намек: хоть и известно мне, что ты друг Рабиновича, нет у тебя права заходить сюда просто так. Протянул Ицхак руку в сторону рядов с одеждой и сказал: «Мне нужен костюм». И повторил еще раз: «Костюм мне нужен», чтобы тот понял, что пришел он, только чтобы купить себе платье. Вытащил тот, что помоложе, костюм из кучи одежды и сказал: «Раздевайся и примерь!» Только собрался Ицхак примерить брюки, как сказал ему тот, что постарше: «Не стоит. Уж точно они не коротки. А если длинны, ты сможешь подвернуть их края, а когда истреплются, ты сделаешь из лишнего заплаты». Купил Ицхак костюм и нашел его весьма недурным. Пошел дальше и купил себе отглаженную рубашку, похожую на ту, что надевал в день своей алии в Эрец. Рубашка на нем пропотела, нужно было сменить ее на другую; так всегда получается с лишними вещами: мало того что они лишние, так они еще влекут за собой приобретение других лишних вещей. И вся остальная одежда Ицхака тоже неудобна. Новая она, и он еще не привык к ней, но зато она производит впечатление и поэтому он ее носит. Пошел дальше и зашел по пути к Соне, но не застал ее. Чтобы увидеть ее, пошел в садик. Видит его воспитательница и кивает ему, а один из малышей называет его дядей. Ицхак не замечает их, сердце его занято Соней.

И вечером Соня не попадается навстречу Ицхаку, потому что именно тогда приняли Соню в драматическую студию. Она репетирует свою роль в представлении, и нет у нее времени на пустяки. А раз на Ицхаке — нарядный костюм, то он ничего не делает — не занимаются ремеслом в красивой одежде. И в рабочий клуб не ходит, если бы он пришел туда в новом костюме, то вызвал бы недоумение; и у Сладкой Ноги не сидит — барак у того полон хлама и старой рухляди. А так как человек не может без общества, стал он навещать господина Оргелбренда.

4

Господин Оргелбренд кончает свою работу за час — за два до наступления темноты и возвращается к себе домой обедать. Чиновники обычно не работают больше положенного, в особенности чиновники банков в Эрец Исраэль, весь рабочий день которых шесть или семь часов, и даже в эти часы они частенько не ударяют палец о палец. Каждый час подают им чашку кофе, а между кофе и кофе приносят им лимонад. Итак, кончает господин Оргелбренд свою работу за час — за два до наступления темноты и возвращается к себе домой, и обедает, и сидит у окна, и смотрит на деревья в саду, и курит маленькую трубку. Когда обратился господин Оргелбренд к доктору Пикхину за советом по поводу своих нервов, сказал ему доктор Пикхин: «Ты просишь лекарств? Лекарство я тебе не пропишу, но купи маленькую трубку — когда ты сидишь один у себя в комнате, набей трубку табаком и дыми. И если сегодня ты не почувствуешь вкус курения, то назавтра ты точно получишь удовольствие от курения».

Когда Ицхак приходит, вынимает Оргелбренд трубку изо рта и говорит: «Разве это не чудо? Мой отец не курил, а я сижу и выпускаю дым. А почему я пускаю дым? Потому что доктор Пикхин приказал мне. Знаком ты с Пикхиным? Какова его фамилия[32] — таков он сам, умен и обаятелен. Из билуйцев[33] он. Еще придет поколение, когда будут смотреть на нас, как мы смотрим на билуйцев. Сколько тебе лет, господин Кумар? Двадцать четыре года? Я уверен был, что ты моложе. Тем не менее ты удостоишься того, что на тебя будут показывать пальцем и говорить: вот он, старик из оставшихся старожилов Эрец Исраэль. И все будут смотреть на тебя, как на что-то чудное, потому что каждый, у кого были деньги на билеты, уехал из страны. Не мешает дать нашей алие имя. Если мы покинем Эрец, имя наше останется после нас».

Сидит Ицхак у господина Оргелбренда, и, хотя господин Оргелбренд — чиновник, он ведет себя на равных с гостем и угощает Ицхака инжиром и финиками, прибывшими из-за границы. Господин Оргелбренд не любитель сластей, но любит, чтобы у него в доме было угощение для гостей; в прошлом, когда Рабинович и Соня приходили к нему, он доставлял им удовольствие и угощал их этими фруктами.

Хозяйка дома и ее дочери рады господину Кумару. Хотя он мало разговаривает с ними, потому что не привык бывать в обществе, любят они видеть его у себя в доме. И когда он приходит, говорят они друг дружке: «Смотрите, господин Кумар — из Австрии, а господин Оргелбренд — из России, несмотря на это — они друзья, и господин Кумар был другом господина Рабиновича, „русского“. Разве есть нация лучше этой, где все люди — друзья и братья? А вот мы, христианки, потомки христиан, живем среди христиан, и никому нет до нас дела. Уже прошли те давние времена, когда наши предки пели и проповедовали в церкви, а консулы и графы приходили их послушать. Как-то раз приехала группа епископов из Шотландии, и когда они услышали молитву нашего прадеда перед аналоем, то сказали, что, наверное, на такой напев молится Спаситель перед Создателем».

Оргелбренд слышит, о чем они говорят, и глядит своими печальными глазами в пустоту. И он тоже тоскует без Бога, и у него порой душа жаждет излиться в молитве перед Всевышним. В прошлом году в Новый год он решил действовать и пошел молиться вместе с учителями и администраторами в зале библиотеки «Врата Сиона». Один из учителей был кантором, другой учитель читал свиток Торы, администратор трубил в шофар, а Мордехай бен Гилель произносил драш. Нельзя сказать, что молитва велась не по правилам, и нельзя сказать, что в драше не было искры мысли, но сердце не утолило жажду. «Если люди верят, если человеку не приходит в голову мысль, что он может существовать без молитвы, молитва — это молитва. Теперь, когда ослабла вера и человек знает, что он может обойтись без молитвы, даже когда он молится, его молитва — не молитва. Боюсь я, господин Кумар, что ты не совсем понял меня, но я поясню. Любое дело, которое человек делает и при этом знает, что может не делать этого, не приносит пользы. Я не требую от тебя, чтобы ты молился целый день, но если есть у тебя необходимость в молитве, сделай свою молитву правилом, а не молись время от времени, ведь любое дело, для которого не выделено определенное время, откладывается ради чего-либо, более важного в данный момент, а если откладывается, так откладывается. Если ты признаешь, что должен банку деньги и иногда платишь, а иногда не платишь, я больше не доверяю тебе. Извини меня, господин Кумар, что я взял для примера тебя. На самом деле должен был я привести в пример себя и всех наших товарищей: чиновников и начальников, учителей и писателей, коммерсантов и общественных деятелей».

Ицхак не прибыл в Эрец Исраэль ради Торы и молитвы, как тот старик на корабле и другие старики, но он тоже сожалеет, что вера его ослабла. Если бы не ослабла его вера, он бы не делал того, что делал. А когда вспомнил, что он делал, то вспомнил Соню. На самом деле он не забывал Соню ни на минуту, но ошибался, считая, что думает о девушке только потому, что он хочет изменить свое поведение по отношению к ней. Если мы вдумаемся хорошенько, то увидим, что чувство Оргелбренда к Соне имеет больше прав на существование, чем чувство Ицхака; Ицхак думает о Соне якобы ради исправления своего «греха», а Оргелбренд тянется к ней ради нее самой, потому что он любит ее. Итак, сидят они вместе, Ицхак Кумар и Йонатан Оргелбренд, и не упоминают имя Сони, но каждый из них думает о ней, один — с застарелой надеждой, другой — с болью в сердце.

5

Тесно им становится в комнате — идут гулять в сад барона. А если у Оргелбренда хорошее настроение, приглашает он Ицхака в кафе Лоренца; Оргелбренд не ходит в кафе «Хермон», все там говорят о директоре банка, но ходит к Лоренцу, потому что большинство посетителей там немцы и нет у них дел с АПЕКом. И евреи, приходящие туда, тоже предпочитают отдых деловым разговорам. Заказывает Оргелбренд для своего гостя стакан пива или стакан пунша, а себе заказывает стакан чаю, отпивает два или три глотка и перестает, ведь немцы эти… специалисты в любом деле… не умеют готовить чай. А в субботу, в хорошую погоду, когда дорога удобна для пешеходных прогулок, они отправляются в Шарону и пьют парное молоко сразу после дойки. Оргелбренд пользуется большим уважением у жителей Шароны, и иногда выходит крестьянин ему навстречу, сидит с ним перед своим домом и рассказывает истории о первых поселенцах, о том, как они оставили Германию, и прибыли сюда, и как их потомки отошли от деяний своих отцов и ведут себя, как все народы. Обычно евреи говорят: как ведут себя христиане, так ведут себя и евреи, а мы говорим: как ведут себя евреи, так ведут себя христиане. И те и другие оставили Бога, а Бог оставил их, но виноваты в этом евреи: ведь все блага обещаны им, если они будут хранить Тору, а они не только не хранят Тору, но идут плохими путями и лишают себя доли в мире этом и в мире ином. Однажды встретился им старый крестьянин из Хайфы, тот самый, что возил барона Ротшильда, прибывшего посмотреть на Зихрон-Яаков. Спросил его барон: «Что ты скажешь о моей деятельности в Святой земле?» Сказал старик: «Пусть не разбрасывает барон свои миллионы даром. Не деньги создают ишув, а любовь к земле и любовь к труду, а эти евреи не понимают, что такое земля и что такое труд». Но еврейский барон упрям и не слушает других, миллионов потратил много, но получилось у него немного.

Раза два брал Оргелбренд Ицхака с собой в Петах-Тикву, заходил с ним к некоторым из хозяев, и в каждом доме встречали их чаем и угощением. Попадались дома, где бывал Ицхак сразу после своей алии. Хозяева домов не помнят Ицхака, ведь он не кто иной, как один из множества, просивших у них работу, и кто же может упомнить их всех. Но Ицхак помнит их, хозяев: этот сидит на веранде, и пьет чай, и посасывает сахар, и отпускает его ни с чем; а жена этого говорит ему, Ицхаку, чтобы он потрудился сходить к соседу, когда же он пришел к дому соседа, то нашел его запертым. Теперь накрывают для него стол, и после обеда дочери их играют пьесы Баха и Бетховена, Моцарта и Рубинштейна. Много раз слышал Ицхак о них, не понимая, что это за музыка, вдруг — сидит он за столом, полным еды, и красиво одетые девушки сидят и играют эту музыку. И если девушки приветливы с Оргелбрендом, Ицхак не завидует ему, потому что все мысли Ицхака лишь о Соне. Спустя час-два они прощаются и идут в гостиницу — поздно вечером нет отсюда дилижанса. Хозяин гостиницы сам из первых поселенцев, и дом его был открыт для гостей. Но когда те проели все плоды его труда и у него не осталось ничего, кроме дома, был вынужден брать за ночлег плату.

Сидят гости меж высокими кипарисами в саду, в их сладкой полутьме. И с ними сидит несколько местных жителей. Это — образованные молодые люди, владельцы полей и виноградников, еще не позабывшие старые идеалы, привезенные с собой из дома, и даже те из них, что на первый взгляд приводят к убыткам, как, например, предоставление работы еврейским рабочим. Будучи наивными людьми, они говорят: «Ведь не только для того, чтобы преуспеть, мы приехали — прибыли мы, чтобы строить свою страну; но нет страны без народа, и нет народа без рабочих». Насмехаются над ними умеющие хорошо считать и аргументированно доказывают, что те потеряют свои деньги и в конце концов останутся ни с чем. А некоторые из этих прагматиков еще и сердятся на них — ведь те вынуждают признать их правоту, когда говорят им: «Почему вы не нанимаете еврейских рабочих? Ведь есть у вас работы, выполненные еврейскими руками, и ваше состояние не погибло?» Но и сами эти молодые люди тоже иногда сомневаются, может быть, истина на стороне умеющих считать? Но пока что они живут на свои средства и кормят еще некоторое число евреев и обращаются со своими рабочими, как с ровней. Сидят они себе под кипарисами в саду и беседуют о каждодневных проблемах и о делах своей мошавы, о бароне и о Еврейском Колониальном обществе, о сподвижниках Ахад ха-Ама и о первых шагах Петах-Тиквы, о первопроходцах, что уже отправились в мир иной, и о тех, что отправились совсем в иные места. И только кипарисы, посаженные хозяином сада, растут и не двигаются с места.

И вот живет Ицхак в гостинице, в деревне, где он жил с Рабиновичем вскоре после своей алии. Если бы они удостоились, трудились бы на этой земле. Теперь, поскольку они не удостоились, один мотается по свету, а другой — гость здесь на одну ночь. Ведь человек, как дерево в поле, так написано в Торе. Достоин — он подобен дереву с глубокими корнями, недостоин — подобен листу, гонимому ветром.

Ицхак не вспоминает уже те дни, когда он обивал пороги здесь в этой мошаве от крестьянина к крестьянину в поисках работы. Сейчас живет он здесь в качестве постояльца, заплатившего за ночлег своими деньгами. И в качестве постояльца, деньги которого уплачены за место, он не беспокоится о ночлеге и столе. Как-то раз приехал один крестьянин из Эйн-Ганим покупать навоз и увидел, что сидят тут и беседуют люди; подсел к ним и рассказал, что в канун субботы был в Яффе и слышал там, что Бреннер[34] собирается приехать в Эрец Исраэль. Так написал Бреннер: «Нет для еврея места в мире, пойду и попробую, может, есть место для еврея в Эрец Исраэль». Как мы обрадовались этому известию, ведь из всех известных писателей не было тут в Эрец никого, кроме Шая Бен-Циона, а если приезжали один или двое повидать Эрец, то жили тут месяца три и возвращались назад, подобно тому, как обычно поступали наши вожди и руководители, говорившие: диаспора нуждается в нас. Диаспора не нуждалась в них, а если и нуждалась, то чтобы они служили примером, что можно быть сионистом и жить в Эрец Исраэль. Поэтому так обрадовались мы слуху, что Бреннер приедет к нам и будет жить с нами. Однако не все, слышавшие это, обрадовались, ведь не в обычае этого писателя закрывать глаза на то, что он видит.

Кипарисы закутались в тень, а люди сидят и беседуют о временах, что прошли, и о временах, что придут. Неизвестно, будут ли те времена, что придут, лучшими, чем те времена, что прошли; во всяком случае, час этот, который не является ни прошлым и ни будущим, прекрасен. Стало сладко Ицхаку на душе, и он подумал: жаль, что не привел я с собой Соню. И не понимает, глупец: даже если бы умолял, не пошла бы она. Разве не кончилось уже все между ним и Соней? Кончилось или не кончилось — беды его уж точно не кончились.

Часть шестнадцатая

РЕВНИТЕЛИ ЭРЕЦ ИСРАЭЛЬ

1

Ицхак и Оргелбренд решили утром возвратиться в Яффу, но увидели, что дилижанс переполнен. Из уважения к господину Оргелбренду, в услугах которого многие нуждались, согласились пассажиры потесниться и освободили для него место. Вернулся Оргелбренд в Яффу, а Ицхак вынужден был ждать до завтрашнего дня, потому что в те времена дилижанс отправлялся из Петах-Тиквы в Яффу только раз в день. Мог Ицхак вернуться в Яффу пешком, из Петах-Тиквы до Яффы времени пути для обычного человека три часа, а три часа ходьбы — что это для молодого человека вроде Ицхака? И даже арабов он не боялся: уже поняли арабы, что вовсе не каждый еврей подобен бессловесному младенцу. Но все же он решил подождать до завтрашнего дня, чтобы побывать в Эйн-Ганим. Это поселение, созданное рабочими в очень тяжелые времена, во времена, когда многие были вынуждены покинуть Эрец, так как не смогли найти работу, было дорого нам как живое и достоверное свидетельство возможности нашей жизни в Эрец Исраэль.

Собрался Ицхак и вышел из Петах-Тиквы и направился в Эйн-Ганим. Черно-красная земля, прежде рожавшая колючки и бурьян, ящериц и скорпионов, ныне выращивает плодовые деревья и овощи, птицу и скот; теперь на ней — фермы и дома, мужчины, женщины и дети. Днем мужчины работают в Петах-Тикве, кто — нанимается на длительный срок, а кто — на поденщину, но вечером возвращаются они с работы и отдают все свои силы своей деревне.

Какже это получилось, что место, где не было ни души, превратилось в сельскохозяйственное поселение? Просто в те времена, когда казалось, что мы ничего не можем сделать в Эрец, маленькая группа, накрепко привязанная к земле, решила: «Ни шагу отсюда!» Объединились они в товарищество, чтобы основать сельскохозяйственную колонию — приобрести совместно несколько дунамов земли и обрабатывать землю. Когда найдут работу, они будут работать на других, а вечером будут работать на себя; а в тот день, когда не найдут ничего, будут работать на себя весь день. Денег на пропитание не было у них, и нечего говорить о деньгах, чтобы купить клочок земли, ведь они были поденщиками, а поденную работу не всегда найдешь, но их страстное желание и воля к жизни прибавляли им сил, и они преодолели все препятствия.

Итак, приобрели они кусок земли и каждый день, возвращаясь к себе вечером с работы в Петах-Тикве, выходили с женами и детьми, выпалывали колючки и делали из глины кирпичи. А воды у них не было — источник был далеко от того места, где они поселились, путь к нему пролегал через пески, колючки и бурьян, а они ходили босиком, жалели свои башмаки. Однако они не жалели себя и таскали воду издалека, чтобы изготовить кирпичи и построить для себя хоть маленькие дома. И вот возле тех самых домов ты теперь видишь добрую землю, приветливую и щедрую к работающим на ней людям. И они пахали, и сеяли, и сажали. А воды у них не было — источник был далеко от того места, где они поселились. Но они не жалели своих трудов и таскали воду издалека, чтобы поливать свои сады. Принялись их посадки и выросли замечательные саженцы, которые прославились повсюду, и многие приезжали, чтобы купить их. Но они не продавали свои саженцы, а вырастили из них прекрасные деревья. Труженики эти, голодные и больные — им нужно было бы на заработанные деньги купить себе немного хины от мучающей их лихорадки, — преодолевали себя ради своей мечты. Подобно им — их жены. Даже самая нежная и слабая среди них отрывала от себя последнее и отдавала птицам. И как мать, так и дочь, и как отец, так и сын. Это — Эйн-Ганим, первая мошава еврейских рабочих в Эрец Исраэль, созданная их трудом.

2

Вернемся к Ицхаку. Прогуливается он среди маленьких домиков, окруженных нежными саженцами, в субботнем платье, как турист, и куда бы ни поворотился он, смотрит на него нежный саженец, маленький цыпленок, окошко дома; а в доме и в поле блестит красная косынка на голове женщины, властительницы и в доме и в поле. Наверняка вы слышали об основателях Петах-Тиквы, и об основателях Ришон ле-Циона, и о билуйцах, и о других наших братьях — поселенцах в Иудее и Галилее, в Шароне и в Самарии, в низинах и в горах. Сколько страданий пришлось перенести им! Но весь труд первопроходцев напоминает нам старые легенды, и их доблесть затмевает для нас их страдания. А здесь страдания тружеников еще свежи, как бы вы ни восхищались их мужеством, вы не забываете их мучений.

Но, несмотря на все это, чувствует себя Ицхак обделенным. Почему? Потому что не удостоился он быть подобным жителям Эйн-Ганим. Только теперь он винит не других за то, что те оттолкнули его, не допустили к работе на земле, а себя за то, что не выдержал испытаний и бежал в город. Не то что наши товарищи в Эйн-Ганим, они не отступились от земли, пока не достигли своей цели.

Смотрел Ицхак на то, что перед ним, но думал о себе и о тех, кто покинул страну и теперь мотается по свету. И Рабинович тоже скитается за пределами Эрец, и хотя он уехал с тем, чтоб вернуться, — вряд ли вернется. А как только вспомнил он Рабиновича, вспомнил Соню. А оттого, что вспомнил Соню, сердце его наполнилось печалью. Снова вернулся он к мыслям о себе и о тех, кто уехал, и о словах немецкого фермера: «Не деньги создают поселение, а любовь к стране и любовь к земле, но евреи не понимают, что такое земля и что такое труд».

3

Запищал вдруг один из цыплят, клюющих что-то в мусоре, и ответил ему другой цыпленок из передника женщины. Поднял Ицхак голову и увидел женщину; он видел ее на гумне в Петах-Тикве вскоре после своей алии, когда вместе с Рабиновичем искал работу; в те дни не было кафе в поселениях, и каждый, кто хотел рассеяться, шел на гумно. Молода и хороша была эта женщина в ту нашу первую встречу, а сейчас она похожа на старуху, как и большинство наших сестер — работа дома и в поле прорезает на их лицах множество глубоких морщин. Ицхак не был коротко знаком с ней, ведь до того, как он познакомился с Соней, он не разговаривал с женщинами. Взглянула на него эта женщина и узнала Ицхака. Сказала ему: «Не хочешь ли ты осмотреть мое хозяйство?» Опустил Ицхак голову и пробормотал что-то, как человек, признающий свою вину. И что это за вина? Это наша общая вина, ведь мы приехали обрабатывать землю, а не работаем на земле.

Улыбнулась эта женщина, повела его к себе и показала ему цыплят, высиженных ее курицей, и показала ему саженцы апельсиновых и лимонных деревьев, посаженных ее мужем. А потом показала ему двоих детей, которыми может гордиться любая мать. А после того как она показала ему все свои достижения и чудеса (не каждая женщина может ими похвастаться), принесла ему томатный сок и сопровождала доброжелательным взглядом каждый его глоток. Кончив пить, он зажал в руке сосуд, не было у того ножки, и не мог он стоять. Взяла она сосуд у него из руки и сказала: «Думаешь ты, ради удовольствия и баловства я приготовила этот сок? Нет, когда уродила земля отличные помидоры, сказал мой муж, что не будем мы их есть, а отнесет он эти помидоры на рынок; и он уже заранее подсчитал, на что он потратит выручку от их продажи, как та крестьянка из басни, что нашла яйцо и стала тешить себя в воображении всеми благами, которые ей это яйцо принесет в будущем, а тем временем яйцо выпало у нее из рук и разбилось. Так вот, принес муж мой помидоры на рынок в Петах-Тикву, но ни один человек не купил их, ведь арабские помидоры дешевле наших. Вернулся он к своему стыду с помидорами домой и поклялся закопать их в землю. Поспешила я и приготовила из них сок».

Тут подошла к ним Пнина. Увидела Ицхака и сказала: «Здесь — сделано что-то, не то что в нашей Яффе». И в словах ее было слышно восхищение перед Эйн-Ганим и сожаление о себе и о Яффе. Возделывать землю приехала Пнина в Эрец Исраэль, а в итоге она оказалась в городе, как Яэль Хают и как Соня Цвайринг, да только они обе — горожанки, чего нельзя сказать про нее, она — деревенская и должна была работать на земле. Виноват немного в этом Горышкин: всякий раз, как только она пыталась оставить город, он находил повод задержать ее. Так было, когда отправились товарищи наши на Кинерет и она хотела тоже присоединиться к ним, и так было, когда она хотела уйти в Бен-Шемен. Нехорошо, если девушка зависит от мнения мужчин, большинство из которых, если не все, думают больше о себе. Взглянула Пнина на Ицхака и подумала: этот парень наверняка не увлекается теориями — зачем же он сидит в городе? Конечно, Соня виновата в этом. Если бы не она со своими городскими понятиями, уже делал бы Ицхак то, что требуется для страны. Нехорошо, если парень следует во всем за девушками, ведь все они — эгоистки.

Подошли к ним два старожила Эйн-Ганим; они не пошли на заработки в тот день, потому что должны отправиться в Яффу — взять там ссуду, чтобы купить себе козу или корову. Заметили они Ицхака и уставились на него, как на бездельника, хотя и видели, что он — мастеровой; но работа в городе это совсем не то же самое, что работа в поле. Никакой доли в освоении земли нет в этой работе. А без земли мы лишены основы, мы — вечные странники.

Понемногу расположились наши товарищи к Ицхаку. Один пригласил его осмотреть свое хозяйство, а другой показал ему то, что не во всяком месте увидишь. И что же показал он ему? Яму, вырытую им у себя на дворе. Зачем он вырыл ее? Чтобы собирать навоз, удобрять им свою землю. Пока еще яма пуста, ведь нет у него ни лошади и ни коровы, дающих навоз. Но уже подготовил он хранилище для навоза и, если ему повезет, купит себе скотину. Стоял Ицхак и радовался хозяйству — одного и яме для навоза — другого, ведь в те добрые времена были мы всем сердцем с товарищами нашими и радовались за них, как за себя.

Часть семнадцатая

НЕБОЛЬШОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

1

Распрощавшись с обитателями Эйн-Ганим, гулял Ицхак в окрестностях мошавы, и мысли его были погружены во все увиденное и услышанное. И кажется ему, что он уже видел это и слышал. Вспомнил он одну из тех историй, что рассказывают про его деда реб Юделе-хасида; о том, как однажды реб Юдл отправился в дорогу, чтобы достать денег на приданое для дочери, и оказался в какой-то деревушке, и провел там субботу у одного из тридцати шести праведников, на которых мир стоит. Тот скрытый праведник копал глину для еврейских женщин и обмазывал у них в домах полы в честь субботы, а в субботу говорил не иначе как только на святом языке и не называл свое жилище домом, ведь жилище человека в этом лживом мире нельзя назвать домом. И когда вспомнил Ицхак эти истории, улыбнулся и подумал, а вот я, Ицхак, внук реб Юделе-хасида, провел будний день, и не с одним скрытым праведником, а с целой группой праведников, на которых мир стоит; и даже в будни они говорят на святом языке и роют ямы для навоза, чтобы удобрять землю Эрец Исраэль. А что касается их домов — дом, построенный собственными руками, конечно же может называться домом.

И так Ицхак шел и размышлял, пока не подошел к гумну. Это — то самое гумно, где сиживали мы, бывало, вечерами. Легко было на сердце Ицхака, как у человека, гуляющего в свое удовольствие. Запел он одну из тех песенок, что распевали мы там вечерами:

Там, в Петах-Тикве, на гумне,

Известно каждому, и мне:

И поцелуй дадут в кредит,

И ласка вас не разорит.

Обогнув гумно, зашел Ицхак в Рабочий клуб и заглянул там в объявления и в газеты. Но погода была прекрасная, от цитрусовых плантаций и кустов жасмина поднимался чудный аромат, оставил он Рабочий клуб и продолжил прогулку. Дошел до одной из руин Петах-Тиквы, где ужинал в первый вечер, когда пришел сюда искать работу. Велики были надежды Ицхака в тот день, когда он впервые пришел в Петах-Тикву, и велики были его страдания в тот день, когда он ушел из Петах-Тиквы. Прошло время, ушли в прошлое те страдания, другие страдания явились. Смотрел Ицхак на эту развалину, где жил он с Рабиновичем. Не были те дни хороши, но не было в его сердце и тени упрека.

Взглянул на него один из прохожих и спросил его: «Не ты ли тот самый галициец, которого я видел у Едидьи Рабиновича? Разве ты не уехал из Эрец Исраэль?» Ответил ему Ицхак: «Я — тот самый галициец, и, как видишь, я не уехал из Эрец Исраэль». Поздоровался с ним этот человек и пригласил к себе в комнату. Не успели они войти, как послышался удар колокола на цитрусовых плантациях. Сказал хозяин дома гостю: «Пришло время обедать. Садись и пообедаем». Достал несколько апельсинов и полбуханки хлеба, и они ели и пили чай из начищенного медного самовара.

Человек этот — два имени у него было, одно имя — Менахемке-раввин, а другое имя — Стоящий Менахем. Стоящий Менахем — потому что он все делал стоя. А Менахемом-раввином называли его оттого, что когда умер раввин, отец его, и оставил после себя дом полный сирот, а у общины не было денег, чтобы кормить сирот и платить содержание новому раввину, назначили Менахема раввином, пока не нашли для его старшей сестры жениха, подходящего на должность раввина; тогда оставил Менахем свою должность и уехал в Эрец Исраэль. Прибыл он в Эрец Исраэль, и направился в Петах-Тикву, и обивал там крестьянские пороги, как и остальные наши товарищи. Находил работу — брался за нее, не находил — не сетовал. Говорил: «Как я вправе просить работу, так вправе работодатель сказать, что я ему не нужен». Любая работа, какая бы ни попадалась ему в руки, была хороша для него, даже если труды были — велики, а плата — мала. Обычно он говорил: «Я не отказываюсь ни от какой работы и, если бы назначили меня турецким пашой, принял бы назначение». На самом деле, была должность, которую он ненавидел, это — должность раввина, и даже что-то, в чем есть только след этой должности, было ненавистно ему. Однажды хотели двое влиятельных людей в религиозном суде назначить его судьей, но — не захотел, хотя он очень нуждался в то время. Он понимал, что не в любую минуту предлагают работу, и экономил, на чем только мог. До чего дошла его бережливость? Как-то, переезжая на другую квартиру, он взял с собой солому от своей постели, хотя она была уже лежалая, ведь он на ней спал. Но при этом он следил, чтобы постельное белье было чистое и стирал его перед каждой субботой, а если находил в нем дырку, сам чинил его. И также старался он покупать чай лучших сортов, и был у него начищенный медный самовар, доставшийся ему по наследству в отцовском доме. Точно так же, как он следил за чистотой своей постели, следил он за чистотой своей квартиры. Книг не было у него, кроме одного томика Гемары, и он учил Гемару. А когда учил, то стоял, опираясь на стойку, изготовленную собственноручно. Тяжелели его ноги от бесконечного стояния, скидывал он башмаки, и подкладывал бутылку, и вставал на нее.

2

Рассказал Ицхак Менахему вкратце о том, что произошло с ним в Эрец Исраэль. Менахем стоял, по своему обыкновению, на ногах, дул на чай в своем стакане и внимательно слушал. Закончив рассказ о своих злоключениях, Ицхак улыбнулся и сказал: «Видишь ты, рабби Менахем, я прибыл в Эрец Исраэль обрабатывать землю и беречь ее — а в результате, кто я? Маляр, пачкун». Менахем дул на свой чай и молчал. Зажмурился Ицхак и начал говорить об Эрец и о труде. Под конец воспламенился и заговорил о религии труда.

Посмотрел на него Менахем сердито, покачал головой и сказал: «Религия труда!.. Религия труда!.. Люди, пренебрегающие основами веры, присвоили себе это драгоценное понятие, как эти современные поэты, упоминающие Святое Имя в своих стихах, несмотря на то что и они сами, и их читатели не знают Бога и не хотят знать Бога. Хочешь знать мое мнение? Так слушай! Человек вынужден работать — ведь если он не работает, что он будет есть? Что касается лично меня, нет для меня необходимости в идеях ни об Эрец, ни о труде. Довольно с человека, что удостоился он жить в Эрец Исраэль. И дай Бог, чтобы не пришлось нам стыдиться перед Эрец».

Опустил Менахем глаза и добавил: «Вообще-то должен человек вести себя скромнее по отношению к Эрец Исраэль. И пусть не считает человек, что он оказывает милость Эрец. Пока еще не увидел я всех великих деяний, которые эти мыслители сотворили здесь. А если и сделано что-то, то поневоле сделано. Земля, про которую написано, что глаза Всевышнего — всегда на ней, по справедливости, не будет такой, какой они хотят ее видеть, ведь глаза Всевышнего, естественно, иные, чем глаза изобретателей проектов и советов, старые ли эти люди, молодые или совсем юные, пишут ли они правду об Эрец Исраэль или лгут ради Эрец Исраэль. Однако главная беда не в идеях, а в казуистике, сопровождающей эти идеи. Еще большая напасть — это люди дела, стремящиеся претворить чепуху в реальность. Нечего говорить, что наше избавление не будет таким, каким они себе его представляют, но, когда удостоимся мы полного избавления, будут они первыми, кто станет гнушаться им. Уже многое я сказал, но еще и это скажу тебе: каждый еврей должен стараться изо всех сил, чтобы удостоиться жить в Эрец Исраэль, ибо источник жизни еврейского народа — Эрец Исраэль. А поскольку Эрец опустошена и безлюдна и трудно жить в пустынном месте, мы должны исправить это и заселить эту страну. Если так, если главное — это вдохнуть жизнь в эту землю, не все ли нам равно, если наша работа будет делаться руками иноверцев, как глупцы-крестьяне говорят?! Ответ на этот вопрос заключен в нем самом: с того времени, как пришли народы в землю наследия нашего, не отстроена страна, наоборот — все народы эти, один за другим, опустошали ее больше и больше. Воля Всевышнего видна в этом. Эрец ждала нас, детей своих, чтобы отстроили мы ее. Простые вещи, о которых свидетельствует сама действительность. Опять я наговорил много. Если ты хочешь доказать ничтожность чепухи, вынужден ты поневоле доказывать это речами. Вижу я, что ты сегодня не вернешься в Яффу, и потому — ночуй у меня. Не предложу я тебе кровать, а уложу тебя на полу. Принято, чтобы хозяин уступал свою кровать гостю, а сам спал на полу; а я… я — неженка и не уступаю своей кровати, пусть не случится так, что я пожалею своей кровати и стану уклоняться от долга гостеприимства. Если тебе надо идти по своим делам, возвращайся ко мне ужинать, есть свежий хлеб, и маслины, халва и, нечего говорить, чай из самовара».

3

Ицхак не вернулся к Менахему. Он пошел в Рабочий клуб послушать лекцию Фалка Шпалталдера о рассказах Переца[35]. А когда кончилась лекция и завершились споры, уже наступила полночь. Уступил ему незнакомый бондарь свое место на куче ячменя в погребе одного из крестьян в Петах-Тикве, а сам ушел к кому-то, потому что на двоих не хватало там места.

Но прежде чем привел его бондарь в свою «спальню», они зашли в столовую выпить стакан чая. Сидело там несколько наших товарищей, и они ели, и пили, и спорили друг с другом по поводу лекции Шпалталдера и по поводу самого Переца. Слово за слово, подошли они к теме языка в стране. Но были среди них те, что не принимали участия в споре, поскольку уже взяли себе за правило в Эрец Исраэль говорить только на иврите и строго следили за своими словами, дабы не вышло из их уст слово на другом языке. Особенно отличался этим Герцель Спивак, он же Нафтали Замир, тот, что утонул в скором времени в озере Кинерет: он заметил тонущего араба и бросился спасать его. Нафтали Замир был знатоком в сокровищнице языка, писал на нем небольшие песенки и сочинял к ним музыку, а под настроение говорил стихами. Он не был на лекции Шпалталдера, так как ненавидел его всеми силами души за то, что тот считал нашу любовь к земле устаревшим явлением. Почему Шпалталдер так считал? Потому что в большинстве передовых стран жители оставляют землю и уходят в города. И точно так же нашу преданность ивриту Шпалталдер считал ненужной. Говорил Шпалталдер: «В то время как крупные газеты выходят на идише, великая литература возникает на нем, писатели и журналисты кормятся им, вы хотите заменить его мертвым языком». Однако мы оказали ему честь, потому что мы великодушны и мы позволяем нашим противникам больше, чем любящим нас.

Вошел Шпалталдер с большим шумом, и швырнул шляпу на стол, и взъерошил свою шевелюру:

— Друзья, я голоден, как собака! Найдется тут что-нибудь поесть?

Увидел, что все увлечены спором и никто не спешит принести ему чего-нибудь поесть. Сказал им:

— К чему нам словопрение такое?

Ответил Нафтали:

— Да, лучше пусть принесут ему недожаренное или переваренное жаркое.

— И что же еще принесут мне?

— Козленка в материнском молоке.

— Но ведь на это в Торе запрет!

— У такого человека, как ты, перед Торой пиетет?

— Рифмы твои перекатываются, как помет.

— Дорогой господин, зевни пошире, и я наполню ими твой рот.

Спросил один из присутствующих:

— Кто знает слово, для которого рифмы не видно?

Ответил Нафтали:

— А тот, кто — не знает, пусть ему будет стыдно.

Сказал один:

— Я знаю одно слово такое, например, Фалк Шпалталдер.

Ухмыльнулся Нафтали:

— Пусть причешут ему голову и жопандер.

Сказал Шпалталдер:

— Твоя рифма — не рифма, дорогой Нафтали.

Ответил Нафтали:

— Если правда — твоя, то к чему все мои труды?

— Потому что слова такого нет.

— Ну так что ж, теперь оно выйдет в свет.

— Однако это слово по правилам грамматики так нельзя писать.

— Ага! Господин Жопандер и Шпалталдер уже пошли плясать!

— Рифму получше к имени моему ты не мог сочинить?

— От любой рифмы к твоему имени может стошнить.

— Ну а ты, господин имярек, как зовут тебя?

— Ой! Из-за грехов своих забыл я, как нарекли меня.

Спросил тут один:

— А допустим, ангел смерти тебя вопрошает?

Засмеялся Нафтали:

— Отвечу, что мертвые ничего не знают.

Сказал Шпалталдер:

— Поесть мне чего-нибудь дайте!

Подхватил Нафтали:

— Или падаль, или трефное ему подайте!

— Закрой свой рот, юнец! Чтобы я не слышал больше твои слова!

— Не я, а ты замолчи сперва.

Сказал Шпалталдер:

— Видели вы такого? Он не умеет вести себя!

Ответил Нафтали:

— Как ты поступил с Перецом, так поступил с тобой я.

Как бы то ни было, принесли Шпалталдеру мясо и вино; вмиг покончил он со всем, что стояло перед ним, и приказал принести ему еще, ведь он был ужасно голоден; с того момента, как он поднялся на трибуну, не было у него ни крошки во рту, и живот его гудел, как барабан. Постучал он вилкой по тарелке, поторапливая официантку, и сказал: «Оттого, что евреи привыкли ожидать прихода Мессии, приучили они себя всюду ждать. Но я хочу получить свою порцию немедленно». Пока его собеседники наслаждались его мудростью, взглянул он на Нафтали. Сказал ему: «Теперь готов я забавляться твоими рифмами». Спрятал Нафтали свою злость в глубине сердца и принялся читать Шпалталдеру:

Доставь мне, Боже, прошу тебя, радость,

Наполни мне глотку мясом, хоть малость.

Дайте поесть мне, ради Бога,

Человеку, что говорит так много.

Не поминай мне про Переца речь,

Нелегко от греха себя уберечь.

А если слова мои так жутки,

Что ты не в силах их перенесть,

Вспомни про мой пустой желудок,

Который все время просит есть.

А если не хочешь меня слушать, то спорим!

Я буду говорить о Менделе Мойхер Сфорим.

И направлю огонь своих речей

На Шолом-Алейхема, Шалома Аша[36] и их друзей.

Менахем ждал своего гостя. Гудел самовар, а он стоял и учился до рассвета. А когда наступило утро, не пошел спать, потому что никогда в жизни не касался головой подушки днем. И так как не было у него работы вне дома, учился весь день и закончил трактат из Гемары. А так как другого трактата не было у него, вернулся к началу, говоря при этом: слова эти имеют отношение ко всем временам и к любому периоду в жизни человека, и иногда ты почувствуешь на сто первый раз то, что не почувствовал в предыдущие сто раз. И он пожалел тех, кто работает сейчас в поле и не понимает, до чего же хороша Гемара для тех, кто ее учит.

Часть восемнадцатая

СНОВА МЫ В ЯФФЕ

1

Назавтра встал Ицхак рано утром и поехал в Яффу. Вышло так, что в том же дилижансе, где сидел он, сидела Пнина. Глаза их встретились, но было похоже, что взгляд ее недобр. На самом деле не было в сердце Пнины ничего против него, как не было в ее сердце ничего против любого человека в мире, просто огорчение, проглядывающее в ее глазах, делало ее взгляд тяжелым. Ведь она отправилась в Эйн-Ганим, потому что хотела вырваться из шумного города, и вдохнуть запах земли, и повидать свою лучшую подругу. Вырвалась она из Яффы, и вдохнула запах земли, и увиделась со своей подругой, а в итоге — возвращается она в Яффу, а ее подруга намерена вернуться в галут. Что сказала ей подруга? Заповедь для каждого человека — приехать в Эрец Исраэль, да, а вот погубить все свои годы здесь — нет такой заповеди от Бога. Думает Пнина, теперь, когда моя подруга собирается возвратиться за границу, должна я удвоить свои силы, но что такое — я и что такое — мои силы, даже помноженные на сто? И разве оттого, что я работала на сборе цветков герани или на сборе апельсинов, вправе я считать, что сделала что-то? И вновь промелькнула в ее прекрасных черных глазах боль, боль еврейской женщины, желающей делать как можно больше добра, но не хватает у нее на все рук. Почувствовал Ицхак, что взгляд ее стал мягче и заговорил с ней. О чем он говорил и о чем не говорил! Об Эйн-Ганим и о его жителях, о Петах-Тикве и о ее Рабочем клубе; о тех наших товарищах, кого не устраивают поселения, основанные на деньги, собранные сионистским руководством — в любом учреждении, не созданном силами самих рабочих, они видят следы «халуки», от которой настоящий рабочий должен держаться как можно дальше. И когда рассказал Ицхак Пнине обо всем, что видел и слышал с того самого момента, как вышел из Яффы, захотелось ему пересказать ей немного из речей Менахема, но почувствовал он, что онемел у него язык, и тогда он замолк. Замолчав, он погрузился в размышления обо всем сказанном, пока не прибыли они в Яффу.

2

Вернулся Ицхак к своим делам, но, стоит сказать правду: не к делам возвратился, а к безделью. Только до его похода в Петах-Тикву Соня была причиной этого безделья, а после возвращения из Петах-Тиквы появились другие причины или, стоит сказать правду, он сам был причиной. Так ли, иначе ли — понял Ицхак, что плохо ему здесь и нужно ему отправиться в другое место.

В эти дни услышал Ицхак об одном сапожнике в Яффе, который оставил свое ремесло, и жену, и маленьких детей, уехал в Иерусалим и остался там в бейт мидраше[37] бреславских хасидов. Простой сапожник, который шьет башмаки, поступил так, потому что душа его жаждала совершенства! Ицхак не был готов к этому, но он знал, что новое место — новое счастье. Есть люди, способные в любом месте жить своей жизнью согласно своей цели и желанию. Ицхак не принадлежал к этим людям. Он не был слабохарактерным человеком. Мы видели, что в то время, как для других сионистов достаточно произносить речи и собирать деньги, он совершает алию в Эрец Исраэль. А это ведь не такое простое дело. И если бы он нашел работу в полях и виноградниках, стоял бы прочно на земле — и мы все вместе пели бы гимн земле и труду. Но поневоле, не от хорошей жизни, сделался Ицхак тем, что он есть, то есть бродягой с кистями и ведерком, и мы тоже последуем за ним. Пока что живет Ицхак в Яффе и каждый день ждет каких-нибудь перемен. К добру или не к добру, но на середине пути мы не оставим его.

А что же Соня? Она днем работает в детском саду, а вечера проводит в театральной студии. И уже некоторые поклонники ивритоязычного театра предсказывают ей, что она будет великой актрисой. Великой актрисой она не стала. Но на всякий случай записал Горышкин в своем блокноте то, что говорили о ней. Горышкин не упускает случая, чтобы не записать в своем блокноте что-либо. На данный момент эти вещи кажутся не столь важными, но в будущие времена, думает он, увидят в его записях памятник истории Эрец Исраэль. И поскольку Соня не интересуется делами Ицхака, не знает Ицхак, как ему поступить, что делать и чего не делать.

Часть девятнадцатая

ИЦХАК ПРОЩАЕТСЯ С СОНЕЙ И ЕДЕТ В ИЕРУСАЛИМ

1

Много раз Ицхак хотел поехать в Иерусалим — и не ехал. Когда он был без работы, не было у него денег на дорогу. Когда начал работать и зарабатывать, боялся оставить работу, чтобы не наняли вместо него других. Тем временем познакомился он с Соней. Познакомившись с Соней, опасался расстаться с ней и уехать в другое место. Когда она стала чуждаться его, вернулся он к мысли об Иерусалиме.

Как-то раз встретил он Соню. Пошел провожать ее. По дороге заговорили они об Иерусалиме. Сказал Ицхак: «Я еще не был там». Сказала Соня: «Каждый, в ком есть капля крови, а не цветная водичка, едет и смотрит». И добавила Соня: «Нет места в Иерусалиме, где бы я не побывала. Что только я видела и чего не видела! „Бецалель“ и профессора Шаца, кабинет Бен Йегуды[38] и стол, на котором он писал большой словарь в тюрьме. И все дни, что я провела в Иерусалиме, я не спала. Днем осматривала древности, а по ночам гуляла со студентами „Бецалеля“ по стенам города и мы танцевали при свете луны».

Нежный румянец покрыл вдруг ее лицо, как в ту ночь, когда отдал ей Ицхак свой первый поцелуй. Увидел это Ицхак, и сердце его задрожало, как золотые волоски на ее верхней губе. Протянул он руку погладить ее по голове. Отдернула она голову и сказала: «Идем!» У своего дома она протянула ему руку и сказала: «Прощай!» Не успел он ответить, как она исчезла.

В те дни душа его была полна противоречий. Хотел он поехать в Иерусалим — и хотел остаться в Яффе. Оставил он свое ремесло и целыми днями бродил по городу. Однажды встретила его Соня на улице и была поражена, что он бродит без дела. Сказал он ей: «Уезжаю я в Иерусалим, а работу оставил». Кивнула ему Соня головой и сказала: «Наконец-то», — как человек, которому надоел его друг, беспокоящий его больше, чем надо, и он говорит: наконец-то ты понял, что пора исчезнуть; и не спросила она его, когда он вернется, а спросила, когда он едет. Сказал Ицхак: «Я еду в Иерусалим искать работу». Улыбнулась Соня: «Ты придешь попрощаться со мной?» Протянула ему руку и ушла.

2

Ицхак отправил свои вещи на вокзал и пришел к Соне проститься. «Уезжаешь?» — сказала Соня. «Уезжаю», — сказал Ицхак. Сказала Соня: «Раз так, не буду задерживать тебя». Почувствовала, что нехорошо так говорить, смягчилось ее лицо, и она спросила: «Когда отходит поезд?» Прошептал Ицхак в ответ: «Через час». Сказала Соня: «Переоденусь и провожу тебя на вокзал». Надела лучшее из своей одежды и пошла с ним.

По дороге снова спросила: «Когда отходит твой поезд на Иерусалим?» Сказал Ицхак, запинаясь: «Через час он отходит отсюда». Сказала Соня: «Если так, к чему торопиться? Зайдем в кафе и попрощаемся за порцией мороженого. Согласен?» Кивнул он ей головой в знак согласия. Сделала Соня вид, будто не видит, и сказала: «Почему ты молчишь, скажи: да». Сказал Ицхак: «Хорошо, зайдем в кафе».

Зашли они в кафе и заказали мороженое. Не успели попробовать, как оно растаяло. Съев свою порцию, взглянула Соня на Ицхака, и перед ее внутренним взором прошли все ее поклонники. Иногда они — такие, иногда — другие, но Ицхак всегда с ней один и тот же и ни разу не согрешил перед ней. Взяла она его руку и попросила у него прощения. Подумала и сказала: «После этого растаявшего мороженого не мешает нам выпить крепкий кофе. Хочешь?» Ответил Ицхак: «Да». Сказала Соня: «Твой голос слаб, как будто нет у тебя воли. Никогда, Ицхак, не просил ты у меня хоть что-нибудь». Очнулся Ицхак и сказал: «Никогда я не просил у тебя хоть что-нибудь, потому что казалось мне: с тобой мне ничего не нужно». Подняла Соня глаза и оглядела его, и он тоже взглянул на нее. С того самого дня, как он познакомился с ней, не казалась она ему такой красивой, как в это мгновение. Взял он ее за руку и попросил ее: «Соня, напиши мне!» Сказала Соня: «Напишу тебе, напишу тебе». Закрыл Ицхак глаза. Посмотрела Соня на него и спросила: «Почему ты закрыл глаза, Ицхак?» Прошептал он в ответ: «Я читаю твое письмо». Сказала Соня: «С закрытыми глазами?» Открыл он глаза и сказал: «Никогда в жизни не видел я письма от девушки». Спросила Соня: «Никогда в жизни не видел ты письма от девушки?» Закрыл он снова глаза. Сказала Соня: «Ненаписанные письма ты читаешь». Кивнул Ицхак головой, и печальный свет блеснул из-под его сомкнутых век.

Хозяин кафе принес две чашки кофе. Засмеялась Соня и сказала: «Хотела я выпить с тобой крепкий напиток, а он принес нам кофе с молоком. Если хочешь ты попробовать настоящий кофе, иди к арабам, как делали мы с Рабиновичем. Опять ты грустишь? Порцию печали ты хочешь оставить мне перед своим отъездом? Когда отходит твой поезд?» Сказал Ицхак: «Уже пришло время вставать». Сказала Соня: «Ну так вставай, и пойдем, но с высоко поднятой головой». — «Да-да, — подхватил Ицхак, — с высоко поднятой головой». Сказала Соня: «Ты повторяешь мои слова». — «Да-да», — сказал Ицхак. Рассмеялась Соня и сказала: «Оставь свои поддакивания и дай мне руку». Взяла его за руку и подняла со стула. Быстро-быстро расплатилась, купила плитку шоколада и зашла к немцу-кондитеру, купила разного печенья и дала Ицхаку с собой в дорогу. Взяла его под руку и пошла с ним. Замедлил Ицхак свой шаг, чтобы растянуть дорогу. Но дорога коротка. Не прошло и четверти часа, как они пришли на вокзал.

Поезд опаздывал. Те, что прибыли и боялись, не опоздали ли, начинали злиться на турок: как это те не понимают время — пишут в расписании, что в такой-то и такой час прибывает поезд в Яффу, а на деле — его нет. Ицхак не огорчается и не злится. Наоборот, прекрасно делает поезд, что опаздывает, и хорошо бы — не пришел вовсе. Начал он воображать себе, как он возвращается с Соней в город и снимает себе комнату в немецком квартале вроде комнаты Рабиновича, а там… Не успел Ицхак закончить, как послышался резкий гудок и тарахтение подходящего поезда. Ицхак протиснулся внутрь вагона, а Соня помахала ему платком и крикнула: «Прощай, прощай, прощай!»

3

Вздрогнул поезд и тронулся с места. Тот, кто занял себе место, сидит, будто боится, что вытянут из-под него сиденье. Тот, кто не нашел себе свободное место, бродит с сердитым и умоляющим выражением лица. Как только все пассажиры нашли себе места и расположили свои вещи, они принялись знакомиться друг с другом и говорить о турецком паше, споры о котором еще не утихли, и о всяких других проблемах, число которых все возрастает. Потом оставили общие проблемы и перешли к собственным делам; потом заговорили о комитете ешив и о халуке, про то, что касается всех и каждого.

Ицхак сидел на занятом им месте. Временами чудилось ему, что все еще идет он с Соней, а временами чудилось ему, что он все бредет и бредет и не знает, зачем он бродит и куда он идет. Приподнял он голову и огляделся вокруг. Все до одного люди — чужие ему, и даже он будто чужой сам себе. Вспомнил он, как провожал Рабиновича, своего друга, и сравнил его отъезд со своим отъездом. Как это было? Друг его Рабинович отправился за границу, а он пошел провожать его и встретил Соню. Погруженный в свои размышления, он вытащил шоколад, который дала ему Соня, и отломил себе кусочек. Увидел, что смотрит на него ребенок, и отдал ему этот кусок. Вскочил отец ребенка, и выхватил шоколад из детских рук, и выбросил в окно, и заорал на мать ребенка: «Корова! Где твои глаза? Ты что, не видишь, что „этот“ дает нашему ребенку?» Почувствовали соседи Ицхака его обиду и решили отвлечь его беседой от этого глупого фанатика, не понимающего, что шоколад — кошерный продукт.

В ходе беседы спросил их Ицхак: где можно остановиться? Начали обсуждать, какая гостиница хороша: Талесмана или Рабиновича? А если Рабиновича, то какого Рабиновича? Рабиновича из Варшавы или Рабиновича из Гродно? И принялись рассказывать о том, что, если один из Рабиновичей переезжает, тут же переезжает его соперник, другой Рабинович, и снимает дом для своей гостиницы напротив.

А поскольку заговорили они о гостиничном бизнесе, припомнили старые времена, когда не было во всем Иерусалиме гостиниц. Одни считали, что это было плохо, другие считали, что это было хорошо, ведь заповедь гостеприимства была дорога для еврейского народа, и не приходило в голову ни одному еврею извлекать из этого выгоду; наоборот, каждый, кто встречал путника, богатый ли, бедный ли, приводил его к себе домой, и кормил, и поил его, и укладывал спать, и заботился о нем не для того, чтобы получить плату; и делал это гораздо лучше, чем заботятся о своих постояльцах все хозяева отелей, у которых даже глазом моргнуть стоит денег.

«К чему упомянули тут Рабиновича, — спросил себя Ицхак, — и если шоколад — кошерная еда, что увидел в нем тот хасид? Почему выбросил его? Итак, советуют мне остановиться у Рабиновича». Поднял Ицхак глаза, чтобы спросить, к какому Рабиновичу советуют они ему пойти? Понял это один из попутчиков и намекнул ему, как приятелю, чтобы тот послушал, о чем говорят.

Сидели себе пассажиры в поезде и вспоминали прежние времена и прекрасные качества, которыми прославился еврейский народ. Был там, в поезде один знаток Торы, из старых иерусалимцев. Сказал он им, своим попутчикам: «Слышу я, что вы говорите о гостиницах, раз так, расскажу вам про один случай со мной в связи с этим. Однажды отправился я собирать пожертвования для ешивы „Эц Хаим“[39] и приехал в Ришон ле-Цион. Встретил я там рабби Хаима-Дова, моего друга. Спросил он меня: „Что ты здесь делаешь?“ Сказал я ему: „А ты?“ Он ответил мне: „Я назначен сюда резником“. Спросил я его: „Как у тебя с заработком?“ Сказал он мне: „Слава Богу, часть заработка я получаю от моего ремесла, а остальное дает мне другое занятие“. — „Что это?“ Сказал он мне: „Я открыл нечто вроде постоялого двора, что зовется отелем, и тебя я прошу тоже остановиться у меня. Ведь известно тебе, что мой дом, слава Богу, кошерный для самых строгих блюстителей закона“. Тотчас взял он мои вещи, и привел меня к себе домой, и накрыл для меня стол с самыми лучшими кушаньями, и постелил мне свежую постель, и уделил мне много времени. Спустя три дня, когда подошло мне время уезжать, хотел я расплатиться с ним. Улыбнулся он и сказал: „Разве я хозяин гостиницы, чтобы брать плату? Просто я понял, что тебе нужна гостиница, и предоставил тебе гостиницу“».

Ицхак сидел и потирал большим пальцем правой руки мизинец левой руки. Итак, думал, итак… еду я в Иерусалим. Во всяком случае, должен я поблагодарить Соню за то, что она обошлась со мной хорошо и даже дала мне с собой припасы в дорогу. Правда, если бы не дала она мне шоколад, я бы не опозорился. Итак, через час я прибуду в Иерусалим, ведь я еду в поезде в Иерусалим, и это я понимаю, хотя и не изучал логику.

Дернулся поезд, как обычно, замедляя ход. Тут постоял немного и там постоял немного, пока не прибыл к заходу солнца в Иерусалим. Похватали все свои вещи, пробегая мимо своих попутчиков и не замечая их. Остался Ицхак на вокзале и не знал, куда пойти, подобно многим, прибывающим на новое место. Подошел к нему возчик и взял его вещи. Потащился Ицхак за ним следом и поднялся на его повозку.

Книга вторая

ИЕРУСАЛИМ

Часть первая

ПРИБЫТИЕ В ГОРОД

1

Катится повозка меж утесами и скалами, отвесными кручами и горными пиками. Эти — смотрят сердито, а эти — наводят ужас. И те и другие грозятся рухнуть на истертую землю под их ногами, а истертая земля эта петляет и обвивается как змея вокруг повозки. Не успевает земля проглотить ее, как выносят лошади повозку и комья земли осыпаются с нее.

Оглянулся возчик назад. Увидел он кучку людей; бредут они от холма к холму и стонут под тяжким бременем дороги. Придержал он лошадей и, показывая на пальцах, крикнул: «За столько-то и столько-то грошей я доставлю вас в город». Но эти скряги — деньги для них дороже собственного здоровья — отказались они ехать и предпочли идти пешком. Разозлился возчик на самого себя: добра он желал этим неблагодарным, а те из-за платы в три-четыре гроша готовы застрять в пути, не поспеть на утреннюю молитву в синагоге и не услышать кантора, распевающего «Благословите Господа Благословенного!». Поднял он кнут и засвистел им в воздухе. Рванули лошади и подняли такую пыль, что она накрыла и их самих, и всех этих «двуногих» вместе с их поклажей. И снова покатилась повозка, как и прежде, поднимаясь в горы и спускаясь в долины.

Подул ветер. Поднял пыль и швырнул ее скалам в лицо. Все вокруг изменилось и «послышался тонкий, едва различимый звук»[40], как будто оплакивают тут кого-то в горах. Молчаливая грусть окутала вдруг сердце Ицхака; так бывает с человеком, к которому приходят с известием, и он не знает, к добру ли это. Придержал возчик лошадей, пустил их шагом, и запел тихонько молитвенный напев.

Посмотрел Ицхак вперед, и сердце его забилось, как у человека, приближающегося к своей заветной цели. И от утешения, пришедшего к нему от голоса старика, сидевшего и напевавшего нигуны молитвы, ушла грусть из его сердца. Открылась перед ним вдруг стена Иерусалима, увенчанная огненной короной, алой с золотом, окутанная серо-голубыми облаками; и облака вырезают на ней фигуры золотые и зеленые, цвета старинного серебра, и раскаленной меди, и сиреневого олова. Приподнялся Ицхак и хотел сказать что-то, но застыл у него язык во рту, как у немого певца. Сел он снова и замер, как бы плывя в молчаливом танце.

Спросил возчик Ицхака: «Куда прикажешь доставить тебя?» Показал Ицхак рукой на стену Иерусалима. Сказал возчик: «В Старый город?» Очнулся Ицхак и сказал: «Вези меня в гостиницу Рабиновича». Сказал возчик: «Показываешь ты пальцем на стену, а хочешь попасть в место за стенами. К какому Рабиновичу ты желаешь? К тому, что из гродненского колеля[41], или к тому, что из варшавского колеля?» Сказал ему Ицхак: «К кому из них ты советуешь ехать?» Ответил ему возчик: «Если ты просишь моего совета, то не езжай ни к тому, ни к другому, но езжай к Шоэлю-Гиршлу Тфилинскому». Сказал Ицхак: «Раз так, вези меня к Тфилинскому».

— Передумал ты, молодой человек? Ведь ты вначале просил везти тебя к Рабиновичу? Так к какому Рабиновичу ты желаешь?

— Я забыл, к какому именно Рабиновичу советовали мне ехать. Вези меня к Тфилинскому!

2

Отель Тфилинского стоял на крутом холме, половина его вырублена в скале, а половина — утопает в мусоре. Поднимаются туда по искривленным ступеням и входят в зал; длина зала в три раза больше ширины и с двух сторон его — комнаты, как в домах богатых арабов, что берут себе много жен и предоставляют каждой женщине отдельные покои. Несколько десятков, а может, сотен лет стоял этот участок земли в пустынном Иерусалиме, весь загроможденный страшными скалами и огромными камнями, заросший колючками и чертополохом, и никто не интересовался им. Как только пришли евреи и начали строить себе дома, пришел сюда араб, владелец этого участка, и построил себе там дом, и наслаждался в нем жизнью со своими женами и наложницами, пока не явились к нему посланники ангела смерти; присылают их к каждому человеку против его воли, тем более к старикам в минуты наслаждения. Понял он, что глупо и невозможно противостоять ангелу смерти, взял своих жен и наложниц и возвратился в отцовский дом внутри стен, чтобы вернуть свою душу в том же месте, где получил ее. После его смерти решили его сыновья сдать дом в аренду евреям, тут явился Шоэль-Гиршл Тфилинский, снял этот дом и превратил его в гостиницу.

Шоэль-Гиршл, хозяин гостиницы, умеет обращаться с постояльцами, будто с рождения он был создан для этого. В хедере, а потом и в ешиве, когда приходили туристы осматривать учебные заведения Торы, а ученики делали вид, что не замечают их и продолжали раскачиваться над своими книгами, дабы видно было, насколько они погружены в изучение Торы, он присоединялся к гостям и рассказывал им то, что хотелось тем слышать. То же самое — у Западной стены и в любом другом месте, куда приходят туристы. Когда он вырос и женился, то вложил приданое жены в ценные бумаги ешивы. Пало проклятие на ценные бумаги, и остался он без гроша. Примирился он с несчастьем и не стал вступать в споры с казначеями ешивы, напротив, защищал их и успокаивал своих товарищей, попавших в ту же беду; ведь из любви к Торе делали так казначеи, они хотели умножить капитал учащихся ешивы, чтобы те учили Тору в достатке. А если ошиблись они и пропали все деньги, то они достойны жалости, а не осуждения. Как-то раз пришел он к казначеям посоветоваться с ними по поводу гостиницы, которую он хочет открыть. Поддержали они его и предоставили ему квартиру колеля. Помог ему Бог — и стала мала ему квартира. Тогда он снял этот арабский дом и превратил его в большой отель.

Расхаживает Шоэль-Гиршл между комнатами с услужливой улыбкой на устах, не для того, чтобы обольстить и перехитрить людей, а просто у него чудесное настроение и весь он — сама благожелательность. С каждым из постояльцев он старается поговорить, сделать ему приятное, будь то остроумный анекдот или комментарий к Торе. С одним он выпьет чашку чая или кофе, с другим — что-нибудь прохладительное; с одним пригубит рюмку водки, с другим выкурит трубку; и при этом он ведет себя с ними так, будто он такой же постоялец, не важно, нравятся они ему или не нравятся они ему, главное, чтобы он понравился им. И жена помогает ему, как может. Стоит на кухне перед четырьмя примусами и готовит кушанья. И малолетняя сирота помогает ей: приносит воду из колодца и уголь из подвала, чистит овощи и ощипывает птицу, моет пол и растапливает плиту, на которой стоит большущий чайник для любителей чая, а также выполняет всякую другую работу, необходимую в гостинице, — ведь ее родители прибыли сюда, чтобы жить и растить детей в Эрец Исраэль, но умерли молодыми и оставили ее в отеле, и ей не досталось ничего, кроме как ожидать милости свыше. Добавил Шоэль-Гиршл свое милосердие к милосердию Господа, Благословен Он, и предоставил девочке кров в своем доме, пока не сжалятся над ней Небеса и не будет она нуждаться в жалости людей, чья жалость к себе намного превышает жалость к другим. А так как она мала и не успевает делать все, что требуется в гостинице, привел Шоэль-Гиршл Маноаха Гаштефенешти, причем сократил его имя и назвал его Ноахом, пусть тот поможет ей немного в гостинице.

Hoax, он же Маноах, родился на корабле по пути в Эрец Исраэль. Отец его и мать приплыли в Эрец вместе с другими беженцами из Румынии, купившими для себя участок земли в Эрец, на котором позже был построен Зихрон-Яаков. Они были уже в море, когда вышел указ, запрещающий румынским подданным ступать на землю Эрец. Мотались они в море месяц, и два, и три. Поднимались на сушу — возвращали их на судно, возвращались на судно — высаживали их на сушу. Блуждали они из порта в порт, но не давали им пристанища. Наконец, при помощи подкупов, и лести, и ходатайств, и уговоров, и соблазнительных обещаний смогли они попасть в Эрец. Прибыли они на свою землю, каменистую землю со скалами и утесами, без дорог и путей сообщения, далеко — от населенных мест. Ограбили их грабители, и писали на них доносы доносители, и забрали у них все до капли и не оставили им ничего, только кожу да кости. Сидели они среди скал, голодные, без всяких средств к существованию. Дошли до того, что перед Шавуот, праздником дарования Торы, вынуждены были заложить свиток Торы. И если бы не господин Олифант, живший в то время в Хайфе и поспешивший им на помощь, погибли бы они от голода и от тяжелых болезней. Услышал об этом Ротшильд и послал Элиягу Шаяда. Построил им Шаяд ряд небольших домиков, составил несколько проектов и уехал. Как раз в это время умер глава кооператива, на чье имя была оформлена покупка этого участка земли. Заявила Турция о своих правах на это земельное владение, так как у умершего не было наследников, а по турецким законам — если человек умер и не оставил наследников, все его имущество принадлежит государству. В конце концов, снова при помощи подкупов, и лести, и ходатайств, и уговоров, отказалось государство от своего права наследования, и осталось это владение в руках их хозяев. В тот год путешествовал Ротшильд по Эрец Исраэль и заехал к ним. Увидел, как прекрасно это место, и полюбил его. Назвал он его в честь своего отца Яакова — Зихрон-Яаков и застроил просторными каменными домами, и провел воду в каждый дом, и насадил виноградники, и посадил плодовые деревья, и высек им винодельческий погреб, и проложил им дороги и улицы, и поставил вдоль улиц фонари; и прислал к ним раввина, и резника, и кантора, и капеллу певцов, и врача, и аптекаря, и санитара; и построил больницу, и аптеку, и школы, и склад для товаров. Так превратилось нагромождение скал в населенный город, подобный прекрасным городам Европы. Тот, кто смог выжить в жестокие годы, дожил до этого доброго времени. Родители Маноаха не смогли выстоять и умерли в эти жестокие годы.

Остался Маноах круглым сиротой. Бродил он по помойкам Зихрон-Яакова подобно всем беспризорникам, уличным мальчишкам, страдающим от голода. Прислуживал погонщикам ослов и извозчикам, ухаживал за лошадьми и ослами за объедки, и за пару сношенных башмаков, и за рваные штаны. Пожалел его рабби Хаим-Дов и привез его в Иерусалим в сиротский дом Дискина[42]. Провел он там годы, но не видел следа благословения. Служила в гостинице Рабиновича из Гродно одна еврейка из Багдада, о которой пошла дурная молва, что она, мол, решила выйти замуж за самаритянина. Объединилась против нее вся ее семья и выдала ее за Маноаха. Справили ему одежду, купили феску, и стал он помогать жене в гостинице. Не нравился этой женщине ее муж, она была мужеподобная и вспыльчивая, а он — кожа да кости, тощий и жалкий. Она обижала и дразнила его, и иногда даже била его. Маноах, привычный к страданиям, не сетовал на это и не жаловался. Так прошел год, и уже все вокруг решили, что брак получился удачным. Но жена Маноаха так не думала. Пошла она к гадалке. Выпал жребий: ей — ехать верхом на морском верблюде, ему — есть колючки. И получилось так, что гадание попало в точку. Не прошло и месяца, как она отплыла на корабле в Бейрут, а ведь арабы называют корабль морским верблюдом; а Маноах ел колючки, ведь жена его перед тем, как сбежать без развода, одолжила деньги у хозяина гостиницы, и вынужден был Маноах отрабатывать долг жены. Услышал об этом Шоэль-Гиршл и заключил сделку с его хозяином, Рабиновичем из Гродно, а именно: взял Маноаха и привел к себе. И сократил его имя, хватит с него, доходяги этого, чтобы называли его Ноахом.

В продавленной феске и истрепанном платье, висящем на его теле, еле волоча ноги в заплатанных башмаках, на которые он через каждые три-четыре дня добавляет еще заплату, с утренней молитвы и до «Шма» в постели, бегает Hoax по поручениям Шоэля-Гиршла и по поручениям постояльцев гостиницы, и выполняет любые работы, которые не всякий человек способен выполнить. И бывает, что его молитва на ночь в постели и утренняя молитва следуют одна за другой, так как не хватает ему времени для сна. Из-за этого мешаются у него в голове мысли, и он говорит то, что человек в здравом уме не скажет. Говорит Hoax в глаза Шоэлю Гиршлу: «Страшно мне за реб Шоэля-Гиршла, страшно мне за него!» Говорит Шоэль-Гиршл: «Дурак! Чего тебе бояться за меня?» Говорит Hoax Шоэлю-Гиршлу: «Страшно мне: он спустится в ад. За что?! За то, что нет в его сердце милосердия ко мне, и он заставляет меня работать, как каторжного, а там, высоко в небесах, видят, видят все, что он делает мне, и есть у них еврейское сердце — и они полны милосердия к еврею». Говорит ему Шоэль-Гиршл на это в ответ: «Иди работай и не будь дураком!» Говорит Hoax: «Я иду работать, я иду работать! Если я не стану работать, он вышвырнет меня на улицу. Именно поэтому обязан я сказать ему, реб Шоэлю-Гиршлу, что страшно мне за него, страшно!» Говорит Шоэль-Гиршл: «Уже сказал ты мне». Говорит Hoax: «И что из этого следует? Ну? А!?» Отвечает ему Шоэль-Гиршл: «Следует из этого, что ты — дурак!» Сказал Hoax: «Дурак я! Дурак я! В любом случае должно быть у еврея в сердце немного жалости к еврею». Смеется Шоэль-Гиршл и говорит: «Дурак… Запрещено жалеть дурака». Говорит Hoax: «Знаю я, что реб Шоэль-Гиршл — ученый, но там, на небесах, есть ученые, которые выше, чем он, и возможно, что они не так учат!» — «Что не так учат?» — «Что запрещено пожалеть еврея». Говорит Шоэль-Гиршл: «Если бы они жалели евреев, не свалили бы на меня такого дурака, как ты. Иди, делай свое дело, Ноах!» Возвращается Hoax к своим обязанностям и размышляет про себя: сколько лет жизни дано человеку? Семьдесят лет. А такой слабый, как я, наверняка не проживет долго, да и вовсе не обязан я жить долго, и, когда я умру, пожалеют меня на небесах. В этом мире говорят: дурак… нельзя жалеть его, а в будущем мире, говорят: наоборот, есть заповедь пожалеть, и — пожалеют меня.

3

Как только вошел Ицхак в отель, подошел к нему хозяин, поздоровался с ним и заговорил так, будто был знаком с ним с рождения. Он расспрашивал его о многом, а в ходе беседы присматривался к нему, желая понять, что за человек его собеседник, ведь обычно такие молодые люди по приезде в Иерусалим ночуют у своих товарищей. А если нет у них друзей, идут в турецкие бани и проводят там ночь, а назавтра идут и снимают себе полкомнаты или треть комнаты. У Ицхака… не было у него в Иерусалиме никого, и не знал он про этот обычай студентов учительских семинарий и «Бецалеля», а потому нуждался в гостинице, и поскольку извозчик привез его — к Тфилинскому, пришел — к Тфилинскому.

Как только внес Ицхак свои вещи в номер — заказал себе ужин. Принесли ему застарелый кусок хлеба и яйца, поджаренные на кунжутном масле. Хотел он заглушить привкус булочками, которые дала ему Соня в дорогу. Вспомнил историю с шоколадом в поезде. Отложил и не съел их. Пошел и попросил себе стакан чаю. Выпил, и очень понравился ему чай. И действительно, чай в Иерусалиме — самый лучший в мире, приготавливают его на дождевой воде, а нет чая вкуснее, чем чай на дождевой воде.

Поев и попив, вернулся он в свою комнату и лег в кровать. Удовольствия не получил он от своей кровати. И от кровати как таковой, и из-за соседей в комнате. Неудобно было ему лежать, никак не шел к нему сон. Принялся он размышлять о том, что ждет его в Иерусалиме. А так как у него было плохое настроение, рисовались ему картины одна мрачнее другой. Повернулся он на другой бок и стал думать о том, что произошло у него с Соней. Начал он разговаривать сам с собой. Соседи его были уверены, что он не в своем уме. Ицхак был в своем уме, просто прежние напасти, удручавшие его, толкались и просили себе выхода, чтобы освободить место напастям будущим.

Часть вторая

КВАРТИРА В ИЕРУСАЛИМЕ

1

После завтрака записал он себе в блокнот несколько адресов, взятых им в гостинице, и вышел искать себе квартиру. Обошел несколько кварталов и спрашивал во многих домах, не сдается ли здесь комната? В одних местах нравились ему хозяева, но не нравилась комната; в других местах нравилась ему комната, но хозяева ее не нравились; а были и такие места, где не понимали, о чем он говорит, ведь есть такие домовладельцы — сидят они у себя в домах под своей крышей и не знают, что есть бездомные люди, без крова над головой. Так ходил он с места на место и из одного двора в другой двор, пока не прошла большая часть дня, а он не нашел комнату. Решил он вернуться в свою гостиницу; устал он от беготни и от путаницы в мыслях и решил досмотреть завтра то, что не успел — сегодня. По дороге попал он на Русское подворье. Увидел, какое это приятное и просторное место — умиротворенная тишина царит там, и стены отделяют его от шумного города, и веет приятный ветерок; стало хорошо у него на душе, и присел он отдохнуть.

Старики, любящие и знающие каждый камень и каждый угол в Иерусалиме, рассказывают, что место это собирался купить один еврей, но не сошелся с хозяином участка по вопросу ширины улицы. Покупатель утверждал, что должно быть шесть футов, чтобы два верблюда, нагруженные мешками и идущие навстречу друг другу, смогли разойтись, а продавец говорил, что хватит с него ширины для одного нагруженного верблюда, т. е. трех футов. Один не уступил, и другой не уступил, вот и был продан этот участок, как и три соседние с ним, — русским. А евреи того поколения теснились внутри стен, в арабских переулках, без луча солнца и без клочка зелени, портили свои глаза без света и терзали свои тела духотой, без глотка свежего воздуха, мирясь со своими мучениями и утешаясь будущим, когда будет возвращена Эрец Исраэль евреям и каждый еврей будет жить в доме, убранном, как царский дворец. А если было у еврея немного денег, он снимал себе дом у иноверца и покупал себе право на владение. Каким образом? Идет он к уважаемым горожанам, и там оформляют ему письменный договор на право владения домом и двором. Сдает он на своем дворе тут — часть квартиры, и тут — угол, и берет плату по цене, принятой в Иерусалиме. И любого из тех, кто захочет аннулировать договор, оттого что уже выросли цены на жилье, преследуют и презирают. А почему же растут цены на жилье? Потому что народы хотят проглотить еврейский народ и потому что домов в городе — мало. Так вот, владельцы этих договоров рассматривали себя как хозяев жилья в силу соглашения, заключенного при участии уважаемых жителей Иерусалима, которым была дана власть от лица администрации Стамбула.

2

А как поступали народы мира? Покупали дома, и дворы, и участки земли, и строили там дома, и давали каждому из своей общины, не важно, бедному или богатому, квартиру даром, кроме домов, построенных для паломников и стоявших целый год пустыми. И еще и еще приобретали они земли в городе и за городом. Как-то раз решила армянская церковь купить участки земли, но не было у нее денег. Взяли армяне ссуду в сорок тысяч лир золотом из государственной казны. Когда подошел срок уплаты, отправился патриарх в Стамбул и договорился с властями, чтобы те взимали с каждого мужчины один грош в год сверх налогов. Не прошло трех-четырех лет, как они освободились от долга. Так армяне купили себе юго-западный край Старого города, кроме полей и виноградников вне города, а на деньги, вырученные от евреев за съем квартир и лавок, купили себе еще участки земли и построили на них дома и магазины. И греки купили себе северо-западный край города, кроме полей и виноградников вне города, а на деньги, вырученные от членов других общин за съем квартир и лавок, купили себе еще участки земли и построили на них дома и лавки, опоясавшие Иерусалим. И русские купили себе тот самый земельный участок и построили для себя церковь, и дома для своих священников и монахов, и дома для паломников, которые приходят каждый год из России поцеловать прах могилы своего Спасителя.

И все еще жили евреи внутри стен в тесноте и давке в маленьких дворах, снятых у арабов; и каждый двор полон этажей; и в каждом этаже полно жилых помещений; и не в каждом помещении есть окна, но в одно помещение проникает свет через трубу в потолке, а в другое — проходит свет через отверстие над притолокой или через открытый вход во дворе; а там — колодец с водой и возле него стирают женщины белье; а внизу, на нижнем дворе — отхожие места, которые чистят не чаще, чем раз в несколько лет. И все еще можно было купить дом за мешок риса, но не нашлось евреев в городе, кроме одного, купившего дом для себя лично. И когда прибывали новые репатрианты, то не было у них места приткнуть себе голову, и они ночевали на улице, пока не находили кров в недостроенном арабском доме. Стал Иерусалим искать выход из положения. Вложил Господь в души евреев идею выйти за пределы стен, купить землю и построить дома. Но трудно было евреям, финансирующим колели, вкладывать деньги в дерево и камни, тогда как необходимо было кормить бедняков и нищих. А тот, кто не боялся за бедняков, — боялся за себя, ведь на дорогах вне городских стен было крайне опасно; кроме Русского подворья, не было там ни одного заселенного места, и, когда запирали на ночь городские ворота, каждый, кто оказывался по ту сторону стен, становился легкой добычей. Те, кому своя жизнь была дороже строительства Иерусалима, остались на своих местах. Те, кому строительство Иерусалима было дороже жизни, вышли за стены города, и купили себе землю, и построили себе семь домов, дом для каждого из семи, и назвали свой квартал Нахалат-Шива[43] потому что было их семеро. Это — семь первых домов за стенами, не считая домов Йегуды Туро и домов Моше Монтефеори[44], построенных за десять лет до них.

Семь домов этих… не выделяются они ни высотой, ни красотой, но особое достоинство есть у них: они расширили границы Иерусалима и защитили город; обычно жители Иерусалима не выходили из городских ворот наружу, кроме дней Песаха, когда принято было обходить городскую стену. Когда был построен квартал Нахалат-Шива, они начали выходить также и в другие дни, чтобы проведать своих братьев, жителей Нахалат-Шивы. А в первый день каждого месяца женщины, не выполняющие никаких работ в эти дни, выходят группами, одетые в субботние одежды. И их родственники, и родственники их родственников, сопровождают их; выходят они из Яффских ворот и минуют арабское кафе, поднимаются на холмы и спускаются в низины, пока не достигают Нахалат-Шивы. И по дороге они удивляются снова и снова, что Иерусалим, даже разрушенный, воскрешает душу. Говорит один другому: «Если бы я удостоился, построил бы себе здесь дом». И товарищ его отвечает: «Попросим милости Всевышнего, чтобы мы удостоились». Не прошло и семи-восьми лет, как был заложен квартал Меа-Шеарим, была куплена земля и построены там сто домов для ста семей. На них смотрели другие и поступали так же, и как делали те, делали другие. Прошло немного времени, как Иерусалим был опоясан новыми еврейскими домами.

3

Стоит Иерусалим подобно орлу, несущему птенцов на своих крыльях. Есть кварталы только для ашкеназов, есть кварталы только для сефардов и есть кварталы, где ашкеназы и сефарды живут вместе. Есть районы, жители которых — йеменские, или грузинские, или марокканские, или иранские евреи, а есть районы, где несколько общин живут вместе. Есть такие кварталы, жители которых за грехи наши вышли из еврейского народа и многие из них были тогда младенцами и не помнят своего прежнего имени. Но нет такого квартала, чтобы не было там синагоги, а в некоторых местах — нескольких синагог, и открыты там школы, и ешивы, и бейт мидраши и все, что нужно еврею для тела и для души. Как только расширился Иерусалим, потерял свое значение договор о праве на владение, и все вложенные в это деньги оказались напрасными. Зато построенные дома существуют, и стоят, и даже расширяются; одни — добавляют комнату, а другие — пристраивают мансарду; эти — две комнаты, а те — два этажа, и уже не говорит человек: тесно здесь, не могу я поселиться в Иерусалиме.

Вернемся к Ицхаку. Он посидел немного, и прошла его усталость. Пошел и спустился в Нахалат-Шиву. Увидел большой дом, самый высокий изо всех домов. Подумал, дом это полон квартир, может быть, есть тут комната для меня? Пойду и спрошу. Вошел туда и нашел свободную комнату. Решился и заплатил за съем.

Часть третья

ИЦХАК ПОКУПАЕТ СЕБЕ КРОВАТЬ

1

Тот дом, где Ицхак нашел себе квартиру, назывался домом выкреста, по имени хозяина дома, поменявшего свою веру. Домов много было у него, у этого вероотступника, и этот — один из них. Все эти дома он унаследовал от своей жены, англичанки, которая приехала со своей дочерью из Лондона, чтобы жить в Иерусалиме, городе их Спасителя. Он был высокий, дородный человек и писал понемножку. Несмотря на то что он говорил про себя, что он верует в универсальную религию, сам он сомневался в том, что хотя бы один еврей верит в то же самое. И когда приходил к нему еврей с решением креститься, он спрашивал его: «Зачем ты хочешь изменить своей вере?» Если говорил тот ему, что он беден и не может прокормить себя, то давал ему деньги и еще добавлял денег на дорогу в Лондон, чтобы он поехал туда и там еще раз окрестился и еще раз получил бы плату за это. А если тот говорил ему: «Я из убеждений хочу поменять свою веру», — кричал на него, и делал ему выговор, и говорил: «Иди и расскажи это гоям, я не верю тебе!» Так он рассказывал нам, чтобы понравиться нам, а христианам он рассказывал иначе, чтобы понравиться им. Тот, кто отчаялся понравиться Всевышнему, старается понравиться людям. Но кого не любит Всевышний, того не любят люди. Евреи — за то, что он отрекся от своего народа и от своего Бога, а христиане — потому что не верили ему. Так как верующие люди отказываются жить у выкреста, он вынужден был сдавать квартиры по дешевке и не настаивал, как это было принято в Иерусалиме, чтобы жильцы платили ему за год вперед.

Весь дом — заселен. Внизу лавки, и склады, и погреба, а над ними комнаты со входом со двора, и железная галерея окружает их в виде замкнутой буквы «мэм». И семьи, и одиночки, мужчины и женщины, живут там. Есть — люди интеллигентных профессий, а есть — без определенных занятий, но готовые делать все. Есть среди них художники и писатели, и есть среди них люди, вращающиеся в этих кругах. И живут там мастерицы шляпных дел и портнихи, руки которых заняты ремеслом, а сердца жаждут чего-то иного, сами не знают чего. Комната Ицхака была выделена из квартиры учителя, жившего с женой, детьми и племянницей, дочкой сестры его жены, про которую мы ничего не знаем, так как он следит, чтобы никто не имел с ней дела, кроме него. У комнаты Ицхака есть отдельный вход. Отдельный вход… — есть в нем и преимущество, и недостаток. Преимущество в том, что жилец не зависит от других жильцов, приходит, когда хочет, и уходит, когда хочет, и нет у него никаких дел с соседями. Но оттого, что нет у жильца никаких дел с соседями, он будет одинок, в особенности если он не художник и не писатель. На Ицхака, простого маляра, соседи не обращали внимания и не старались с ним познакомиться, тем более что он был — из Галиции, а они — из России. И он тоже не спешил сблизиться с ними. Эта комната, как и все другие съемные комнаты в Иерусалиме, была пустая, не было в ней ничего, только четыре стены, и потолок, и пол, и дверь, и окно. Так как не привез Ицхак с собой из Яффы ничего, кроме постели и личных вещей, должен был он купить себе кровать, без которой нет комнаты. Итак, пошел он в город покупать себе кровать.

День пылал как печь, и солнце кипятило весь мир, и весь мир — желтый и сухой, как этот воздух, стоящий между небом и землей, и как эта пыль, липнущая к телу человека, и садящаяся на его глаза, и забивающая ему уши, так что он ничего не видит и не слышит, только какое-то едва слышное жужжание, иссушающее душу и навевающее скуку. С каждым шагом силы его тают, и тело теряет влагу, и язык — как глина. Только одни ноги его еще как-то тащатся. Итак, потащили его ноги, пока не привели в Меа-Шеарим.

2

Подобно городу в городе раскинулся Меа-Шеарим внутри Иерусалима. Нет там ни цитаделей, ни дворцов, ни парков, ни садов — и ничего иного, приятного глазу. Но тем не менее достоин Меа-Шеарим благодарности, ведь если бы не этот район, теснились бы мы между стен и не нашли бы себе крова ни мы, ни наши дети. Когда стало ясно, что сыны Исраэля прибывают изо всех стран, а сыны Ишмаэля[45] вздувают из года в год цены на жилье, собрались сто влиятельных жителей Иерусалима и создали кооператив с целью постройки для себя домов за стеной. Купили себе в долине огромный, просторный участок земли в тридцать тысяч футов. Вырыли колодцы, построили дома, построили синагоги и бейт мидраши, хедеры и ешивы, баню и магазины — все, что необходимо еврею для тела и для души. Вначале хотели они посеять пшеницу и насадить деревья, приносящие этроги[46]; чтобы человек мог собрать со своего поля пшеницу, и изготовить себе мацу, и сорвать себе свой этрог; однако в Иерусалиме — особая святость, не разбивают в нем садов и плантаций и не сеют и не пашут из-за зловония, ведь засеянные поля нуждаются в навозе, а от навоза поднимается зловоние. Посовещались люди друг с другом и не стали ни сеять, ни сажать.

Одиноким бобылем стоял квартал этот, Меа-Шеарим, в пустыне Иерусалима. От Яффских ворот и до Меа-Шеарим не было ни одного дома, кроме семи домов в Нахалат-Шиве и зданий на Русском подворье. Десять домов было построено в Меа-Шеарим поначалу — комната и прихожая для всей семьи. И всю ночь горела свеча в каждом доме — из страха перед разбойниками и грабителями, и один из членов семьи не спал всю ночь и учил Тору, ведь Тора защищает и спасает. Через несколько лет пришли сюда остальные члены кооператива и построили себе дома. Стал квартал Меа-Шеарим многолюдным. И вокруг него тоже стали подниматься дома, и казалось, что растворится он в Иерусалиме. Но он остался сам по себе и не смешался с соседями. И теперь все еще стоит городом внутри города.

Желтая тоска была разлита в тот день над кварталом, и даже голос Торы, громкий во все дни, был измученным и слабым. Узенькие улицы, настолько узкие, что только один нагруженный верблюд может пройти там, стояли без малейшего дуновения ветерка; и каждый дом прижимался к своему соседу; ведь когда строили Меа-Шеарим, не знали, какой ширины проложить улицы, тогда вспомнили Мишну, раздел, где говорится о верблюде, нагруженном хлопком и проходящем по улице, пошли и наняли верблюда, и нагрузили его хлопком, и измерили ширину занимаемого им пространства. А дома строили стена к стене, дом к дому, чтобы использовать обе стороны стены — справа и слева. А тот, к кому был милостив Всевышний, добавлял себе спустя годы мансарду или балкон для сукки.

3

Ицхак вошел в ворота напротив домов Натана. Дома эти окружены железными столбами, не позволяющими повозкам заезжать внутрь, и выходит, что дома как бы стоят в клетке. Два ряда лавок расположено внутри этой ограды, и лавочники сидят там перед своими витринами — одни на подогнутых под себя ногах, как сидят сефарды, другие — согнувшись, как принято у ашкеназов, а еще перед каждой лавкой внизу на земле сидит хромой или слепой, безногий или безрукий, или покрытый язвами; и перед каждым — кружка для подаяния, и мухи и комары облепляют их глаза, и солнце прожаривает их язвы, а кружки для подаяния сверкают на солнце. Ицхак, который за все время жизни в Яффе не видел нищего с протянутой рукой, смотрел на них в замешательстве. Как только понял, что им надо, заторопился подать этому грош и этому грош, пока не раздал милостыню всем.

Плетется Ицхак мимо домов и лавок. Лавки распахнуты настежь, и у лавочников сомкнуты глаза, как у людей, мечтающих хоть немного поспать. Если бы не комары да мухи, они опустили бы головы на руки и задремали. Напротив домов и лавок сидят старые торговки возле своих шатких ставен, и их ввалившиеся губы шевелятся, как будто они молятся или жуют. Бредет Ицхак, и задела его собака. Посмотрела собака на человеческое существо: человек наткнулся на нее и не пинает ее ногами?! И посмотрел Ицхак на собаку: собака не лает на него?! Тут подошел Ицхак к лавке подержанных вещей и остановился.

Взглянул на него лавочник и спросил о чем-то. Молчал Ицхак и не отвечал ему. Сказал ему лавочник: «Уверен я был, что сефард ты и потому обратился к тебе на языке сефардов. Ты хочешь купить что-нибудь?» Тут же предложил он ему всякого рода товары: самовар для чая, и кальян для курения, и бухарские одеяния, и музыкальную шкатулку, и обручальное кольцо. Когда услышал, что тот ищет кровать, вскочил и сказал: «Купил я сегодня металлическую кровать у учителя-немца, гоя, вот она, перед тобой». Принялся он расхваливать кровать, какие у нее пружины и какой матрас, и есть у нее позолоченный шар в изголовье в виде птицы. Когда увидел лавочник, что все еще тот не торопится покупать кровать, сказал ему: «Скажу тебе еще одно, что тебе понравится. Видишь ты эту кровать? Сколько бы ты ни искал в ней, не найдешь в ней клопа, ведь она принадлежала гою, а у гоев принято следить за чистотой, как сказано в Гемаре: „Поклоняющиеся звездам следят за чистотой“».

Спросил Ицхак лавочника: «Почем ты продаешь ее?» Лавочник подумал, решил не спешить — и принялся расхваливать кровать и немцев: «Любая вещь, вышедшая из их рук, сделана прекрасно, не то что у братьев наших, сынов Исраэля, да не будем мы упомянуты вместе с гоями; ведь если делают они вещь — назавтра ты выбрасываешь ее на помойку, мы же ожидаем каждый день прихода Машиаха[47], так к чему нам беспокоиться о завтрашнем дне? Но как вещи немцев — прочные, так и они сами — жесткие и твердолобые. Если бы слышал ты, друг мой, сколько просил тот немец за эту кровать, плюнул бы ты ему в лицо. Но я — я не прошу с тебя даже половины. Все-таки ты еврей, хотя пейсы твои срезаны и борода твоя сбрита конечно же разрешенным способом, без бритвы. Вообще-то надо сказать, подобает борода еврею и даже гою, да не будем упомянуты мы вместе. Своими глазами видел я прусского короля, да удостоюсь я так увидеть царя Машиаха, и был он с густой бородой. Итак, друг мой, сколько даешь ты за кровать эту? Добавь пару бишликов, и вот она — твоя! Если ты не добавляешь два, добавь бишлик с половиной. Если не бишлик с половиной — бишлик. Или, чтобы оба мы были довольны, полбишлика. Клянусь тебе, что мне стыдно за тебя. Выглядишь, как современный человек, а торгуешься, как живущий на халуку».

Согласился Ицхак и прибавил ему. Позвал грузчика, чтобы тот доставил ему его кровать. Размотал грузчик свои веревки, и взвалил ее на плечи, и привязал ее. И несмотря на то что два дня он постился, вчера — постился за плату, а сегодня — постился из-за дурного сна, несмотря на это, пошел он сноровисто, ведь он уже приучил свои внешние органы тела не зависеть от внутренних органов; те — созданы для еды и питья, а эти — созданы, чтобы работать и поднимать тяжести. И мало того, он еще обрадовался: этой ночью видел он во сне кровать и испугался, что, может, пришло ему время умирать; теперь, когда попалась ему эта ноша, разгадал он свой сон к добру: это та самая кровать, на которую намекали ему Небеса. Пошел он за Ицхаком, пока не пришли они в его комнату и не поставили кровать между дверью и окном. Расплатился с ним Ицхак и растянулся на собственной кровати.

4

И в доме, и во дворе — все замерло от жары. Кладовые и лавки, товары и их владельцы — все впали в дремоту, как бывает в жаркий день. Хорошо было Ицхаку, что он снял комнату только для себя и купил себе широкую кровать. Из-за глубокой усталости не стал он есть, хотя не ел с утра и был голоден. Но не прошло и четверти часа, как вскочил он с кровати, точно укушенный скорпионом. Скорпион не укусил его, как учили мы в трактате «Авот»[48] «и не принесет вред змея и скорпион в Иерусалиме никогда», но армия клопов вышла из стен дома встретить своих собратьев в кровати и по пути напала на Ицхака. Еще до этого явились комары и маленькие мухи из тех, что до войны назывались маленькими мушками, а после войны стали называться песчаными мухами, и присоединились к клопам. Он еще сражается с ними, как послышался мышиный писк. Пироги, те самые, что дала ему Соня, соблазнили мышь.

Тем временем проснулся двор, как и все иерусалимские дворы, что просыпаются в летнее время года к вечеру. Зажег Ицхак свечу и стал осматривать кровать. Свеча у него в руке, и тут укусил его комар. Отбросил он свечу и стал сосать руку. Явился комар и укусил его в лицо. Мало ему комаров — искусали его песчаные мухи. Вернулся он в кровать, занял оборонительную позицию и принялся воевать со своими врагами. Однако их — много, а он — один. Поджал он руки и съежился весь, дабы сократить для них поле деятельности.

Тем временем покончили его соседи с едой и из каждой комнаты вышли на свои балконы подышать воздухом, и говорили с другом о жаре и о пыли, пока не наступила полночь. Не один раз вскакивал Ицхак с кровати, и выходил на балкон, и стоял там — ведь он все еще не купил себе стул. Под конец стали подкашиваться под ним ноги, и он вернулся в постель. Одолел его сон, и он заснул.

5

В тот самый час, когда забылся он сном, подул северный ветер, и погода изменилась к лучшему. А когда проснулся, на дворе играл ясный, чудесный день. Воздух был насыщен душистой влагой, и в пространстве разносился аромат утренней цветочной росы. Позабыл Ицхак все, что случилось с ним вчера. Это — прекрасное свойство Эрец Исраэль: хороший день заставляет забыть плохой день. Он лег спать на пустой желудок и встал утром голодным. Сладко потянулся и соскочил с кровати, умыл лицо и руки, и оделся, и спустился на улицу купить себе что-нибудь поесть. Лавки уже открылись, и начался трудовой день, для кого — радостный, для кого — печальный, как кому на роду написано. Только он решил зайти в лавку, как увидел группу грузин, торгующих бисквитами, пирогами, лепешками. Только решил подойти к ним, как увидел закусочную и вошел туда.

Половина закусочной расположена над землей, а половина — в подвальном помещении, над дверью выходит труба, и дым поднимается из трубы. Спускаемся и оказываемся в помещении, длина которого равна его ширине, а высота — высоте человека среднего роста. Сидят там любители чая с лепешками. А тот, у кого есть лишний грош, заказывает себе стакан какао или яйцо, кусочек селедки или овощи, в зависимости от кармана и аппетита.

Заказал себе Ицхак стакан чая и два пирожных-близнеца, воздушных и пустых внутри, так что есть там было нечего. Когда поел и не почувствовал, что поел, заказал себе то, что насыщает человека: хлеб, и яйца, и кабачки, и другие овощи. Как только наелся досыта, стало у него легко на душе, и он разговорился с соседями. Поскольку они были иерусалимцами, а в тот день в Иерусалиме была чудесная погода, начал Ицхак с похвал городу и восхищался его воздухом, услаждающим душу и укрепляющим тело. Не то что Яффа, где с человека льет пот ручьем и размякают все его кости. А поскольку иерусалимцы — люди сердечные и почитают гостей, а их собеседник — житель Яффы, то они с одной стороны его поблагодарили, а с другой стороны ему возразили, но даже возражение их заключалось в том, что они отдали дань уважения его городу. Говорили они: хотя подобает человеку выслушивать похвалы его городу, тем более хвалу Иерусалиму, что приравнивается к заповеди, не стоит пренебрегать Яффой, приморским городом, ведь там человек купается в море и омывает свой пот. Не то — в Иерусалиме, пьющем воду из колодцев. И случаются засушливые годы, когда колодец не наполняется водой и человек вынужден покупать ее у других, тех, что роют себе много колодцев и запасают воду; и чем больше жажда — тем выше они поднимают цены на воду, и иногда у бедного человека нет денег даже на каплю воды смочить губы. Но бывает, что и весь город страдает от этой напасти, богатые наравне с бедными, в те годы, когда запираются небеса и колодцы высыхают. И было однажды, что целый год не выпадали дожди, и вынуждены были люди в пасхальную ночь совершать омовение рук вином; и случилось чудо — в эту самую ночь полили такие сильные дожди, что даже смыло несколько домов. Рассказ тянет за собой рассказ, а за этим — еще один рассказ, и каждый говорит о том, что видел собственными глазами или слышал от своего отца, а тот в свою очередь слышал это от иерусалимских старцев, и приятель его подтверждает, что все это правда, и он тоже слышал это.

Кто знает, сколько бы еще Ицхак сидел, если бы не вошел один молодой человек, высокий и худой; голова его склонилась на плечо, на голове маленькая шляпа, на локте висит папка с рисунками, в руках — картина. Запахло красками, и вспомнил Ицхак о своем ремесле. Подошел и сказал ему: «Вижу я, что ты имеешь дело с красками, может быть, ты знаком с моими собратьями по ремеслу, малярами в Иерусалиме?» Склонил художник голову на другое плечо, взглянул на него одним глазом (так смотрит человек на нечто, на что жаль тратить оба глаза) и сказал: «Я не занимаюсь малярным делом, милостью Божией — я рисую». И заказал хозяину принести ему два стакана чаю, один — на завтрак, а второй — как приз своему телу, стоявшему с ним на стене, чтобы он написал такую картину, которую не написали до него. Опустил Ицхак голову и вышел опозоренный.

То, что не сделал этот художник, сделал другой художник. В то время был Иерусалим полон художниками, приезжающими учиться живописи у профессора Бориса Шаца в Иерусалиме, и, естественно, были среди них люди приятные и неприятные. Тот, с кем встретился Ицхак в тот раз, не был приятным человеком; тот, с кем он познакомился позже, был хорошим человеком и поддержал Ицхака, как мы вскоре увидим.

Часть четвертая

ЧЕЛОВЕК, НА КОТОРОГО МЫ НАМЕКАЛИ В КОНЦЕ ПРЕДЫДУЩЕЙ ЧАСТИ

1

Рядом с домом, где снимает Ицхак комнату, стоит несколько домов. Люди, которые довольствуются малым, поставили эти дома, люди, которые довольствуются совсем малым, поселились в их подвалах. Когда вышел Ицхак из закусочной, увидел он вывеску «Шимшон Блойкопф — художник». Имя его Ицхак слышал и картины его видел в нескольких собраниях, еврейских и не еврейских, а уж рамки его можно было найти в доме каждого учителя-еврея, в Яффе и Иерусалиме.

Это — рамки в форме могендовида. Сделаны они из оливкового дерева и инкрустированы ракушками; только учителя из Яффы, ценители литературы, вставляют в рамки портреты наших писателей и поэтов: самого знаменитого — посередине, и вокруг него — писателей помельче, и среди них — свой портрет. Ведь не найдется ни одного учителя и ни одной учительницы в Яффе, не считающих себя писателями. Не таковы учителя Иерусалима, которые считают себя учеными и вставляют в них, в эти рамки, портреты наших великих мудрецов, и среди них — свой портрет. Блойкопф был соотечественником Ицхака. Теперь, стоя перед его домом, Ицхак почувствовал непреодолимое желание зайти к нему.

Шимшону Блойкопфу было около тридцати, и у него было больное сердце и больные легкие, и знал он, что конец его близок, и потому особенно усердствовал в своей работе, чтобы успеть сделать при жизни то, что не сумеет сделать после смерти. Ведь когда человек мертв, он не может рисовать, и мало того, в час отхода в мир иной все события его жизни проходят перед ним, и они прекраснее и дороже ему в тысячи тысяч и десятки тысяч раз. Блойкопф знает все это и не так наивен, как иные глупцы-художники, он хочет использовать каждое мгновение, данное ему, чтобы писать, и хочет вернуть миру хоть немногое из того, что мир дал ему. А после смерти? Вот он хочет протянуть руки и рисовать. А они отвечают ему: уже преданы мы земле, ведь прах — мы. И ему хочется плакать. Но слезы не приходят, ведь глаза его залеплены глиной.

Он больше не пишет картин, так нравившихся его современникам, и не изготавливает рамок для фотографий, но пишет то, что открывается ему свыше. И хотя ему ясно, что он ничтожнейший из ничтожных, и не живет по Торе, и не соблюдает заповедей, — знает он, что милостивы к нему Небеса и дают ему силы видеть и рисовать. И наверняка есть особое намерение у Творца Вселенной, и конечно же это — желание, чтобы узнали потомки, как прекрасен Иерусалим даже в унижении своем, и поняли бы, что был такой Шимшон Блойкопф, сумевший увидеть эту красоту.

Его овальное лицо окаймлено золотистой бородкой, а голубые глаза светятся из-под ресниц радостной улыбкой, идущей от доброго сердца. И в самом деле, чувствует он, Шимшон Блойкопф, наслаждение от того, что в каждое мгновение проходят перед его взором картины, радующие сердце художника. Иные он видел и прежде, наяву, но не обращал на них внимания. Теперь, когда они приходят и стоят перед его внутренним взором, он видит, что они еще прекраснее, чем были, и знает, как их написать. Ковры из цветов, покрывающие долины и холмы в месяц нисан; голубоватые горные кручи на востоке; одинокое растение в поле; маленькая травка, выглядывающая из скалы; старая женщина, плачущая у Западной стены; печаль, лежащая в тени стены и спящая тяжелым сном; маленькая птичка, пристроившаяся в бороде старика, сидящего у колодца на своем дворе и дремлющего над книгой, — все эти картины проносятся перед его внутренним взором. И как они предстают перед ним, так и ложатся на холст чудесными красками, извлеченными из его тюбиков. Много лет тому назад приехал Блойкопф в Иерусалим вместе с первыми учениками «Бецалеля», писал картины и изготавливал рамки для фотографий, принесшие ему известность в Эрец. Позже открыл собственную художественную мастерскую. А чтобы не писать картины ради заработка, делал вывески для лавочников. Однако не так уж много желающих заказать вывеску, это не дает ему заработка, и вот он стоит и пишет картины, мучимый одновременно и голодом, и страстным желанием рисовать. Иногда побеждает голод, а иногда — желание писать. Над голодом художник не властен, а от своих желаний он может отказаться, все же заставляет он себя забыть о голоде, стоит и рисует. Донимает его сердечная боль — утихомиривает он свое сердце и говорит ему: ты что, лучше моего легкого? Донимает его легкое — утихомиривает он его и говорит ему: ты что, лучше моего сердца? И возвращается к своему ремеслу, и делает свое дело. А если голод донимает его, ударяет он себя по животу и говорит: ты что, знатнее меня? Я… даже если умираю от голода я… я молчу.

2

Едва постучал Ицхак в дверь, как отпрянул Блойкопф и разозлился, браня и ругая его про себя, как поступил бы любой из нас, когда является посторонний и отрывает нас от работы. Но тотчас же сменил он гнев на милость и приветливо встретил его; каждый человек создан по образу и подобию Божьему, а Блойкопф был добрым и гостеприимным человеком. Как только сказал Ицхак, из какой он страны, приветствовал его Блойкопф, и стиснул ему руки с безграничной любовью, и не отпускал их, как если бы свернули перед ним всю Галицию и вложили ему в руки: особую любовь питал Блойкопф к земле, где родился, и каждый прибывший из Галиции был для него живым приветом, присланным оттуда.

Все то время, что Блойкопф жил в Галиции, не был он привязан к ее жителям, а как только уехал оттуда, полюбил их. На то было много причин, но главное, что он чувствовал себя в Иерусалиме среди русских евреев не в своей тарелке, потому что «русские» эти, несмотря на широту сердца, щедрость, острый ум, мужество и чувство ответственности, лишены чего-то, что дано нам, выходцам из Галиции, в изобилии. И так как Ицхак Кумар был родом из Галиции, обрадовался ему Блойкопф и не успокоился, пока не усадил его перед собой и не показал ему несколько своих работ. А так поступает он далеко не со всяким — не всякий человек стоит того, чтобы художник утруждал себя ради него. Под конец посвятил его Блойкопф в часть своих замыслов и истолковал ему некоторые свои картины. «На самом деле вовсе не всякая хорошая картина требует пояснений, но оттого что большинство людей смотрят и не понимают, что они видят, должен он, художник, помочь им увидеть. На первый взгляд довольно с художника того, что он рисует; иногда даже он сам не знает, что именно он изображает, но, во всяком случае, ему об этом известно лучше, чем его истолкователям, не говоря уж о тех, кто считает себя покровителями художников», — говоря так, Блойкопф показал Ицхаку еще несколько картин, которые могут ошибочно приписать ему, а это не что иное, как работы самых разных людей, не связанных между собой ничем, но подражающих ему. На первый взгляд это не должно было бы тревожить его, ведь никакое подражание не может быть правдой. А в каждом подлиннике есть своя правда, и незачем ее занимать у других. Известно, что любое подражание изначально не нужно, и не стоило бы беспокоиться о пустом, однако появились критики, упоминающие имена авторов подделок наряду с его именем. «Ты можешь сказать: неужели и вправду картины, изготовленные подражателями, так похожи на те, что я пишу? Скажу я тебе: нет, не похожи, а если и похожи, какая в них нужда, ведь мои уже существуют, а то, что мои картины существуют, невозможно отрицать, ведь если это не так, то чему же они подражают?»

Так и сидели они, Шимшон Блойкопф и Ицхак Кумар. Блойкопф говорит, а Ицхак слушает. И вовсе не все, что говорит один, понимает другой, но каждое слово Блойкопфа гладит его самого по сердцу и помогает забыть немножко о своих заботах. И кажется ему, будто всю свою жизнь он ничего так не желал, как этого часа; и кажется Блойкопфу, что все, что он говорит, хранилось у него в сердце для этого человека. Это немножко странно, ведь Кумар этот — простой маляр и не имеет никакого отношения к искусству, но Блойкопф полагается на себя: уж если он говорит с ним — значит, тот достоин этого. И вот, он говорит… и говорит.

Так сидели они, один говорит, а другой слушает, и не заметили, как отворилась дверь. Отворилась дверь и вошла госпожа Тося Блойкопф, жена Шимшона, и в руках ее — две корзины, одна — с овощами и фруктами и вторая — с другими продуктами. Бросился Шимшон навстречу ей и воскликнул: «Тося! — И протянул: — То-о-о-ся!», как будто открылась она ему вся вдруг. Взглянул на нее с любовью и в то же время испытующе, как всегда он смотрит на жену, когда та отлучается на время. Но тотчас же взгляд его утратил подозрительность, и он продолжал смотреть на нее с невероятной лаской и бесконечной любовью, как всегда смотрел на нее с той самой минуты, как только увидел ее впервые. Все еще глядя на нее, повернулся он в сторону Ицхака, но не задержал на нем взгляда, а повернулся снова лицом к жене и сказал: «Гость пришел к нам. Ты, конечно, думаешь, Тося, что просто гость, а я говорю тебе: он из наших краев, из Галиции. Ты, конечно, думаешь, что просто из Галиции, а я говорю тебе, что он понимает живопись. Ты, конечно, думаешь, что это он мне сказал, так нет, метким глазом художника увидел я, что он понимает. Поставь, Тося, свои корзины, и поздоровайся с гостем, и будь добра с ним, ведь, говорю я тебе, стоит он доброты». Как он расхваливал гостя перед женой, так он расхваливал жену перед гостем, говоря, что, если бы не она, он бы уже покоился на Масличной горе. Не потому, что она заботится о нем, а потому, что стоит человеку жить, когда есть у него такая жена. Как только поставила она корзины, схватил Шимшон обе ее руки, и сжал их, и поцеловал их. Взглянула госпожа Блойкопф на Ицхака со смущенной улыбкой и прикрикнула на мужа за то, что не дает он ей поздороваться с гостем. Извинилась перед Ицхаком, что показывается перед ним в утреннем платье: не успела она переодеться, потому что торопилась на рынок, пока все женщины Иерусалима не перещупали там овощи руками. И пошла и принесла Ицхаку чашку какао. Ицхак позавтракал и был более чем сыт, он поблагодарил хозяйку дома за внимание и сказал, что недавно поел и попил и все еще сыт. Вскочил Шимшон и сказал: «Не говори, что ты сыт, не верю я тебе, никогда не видел я сытого человека в Иерусалиме. Пей, дорогой мой, пей, особое свойство есть у какао — это и напиток и еда одновременно, утоляет жажду и насыщает. Вообще-то изо всех напитков в мире люблю я водку, только вот она не любит меня, наговорили ей на меня врачи, и как только я беру каплю в рот, извергается она из меня вместе с моими легкими».

Отошла госпожа Блойкопф в угол, служащий кухней, ведь вся эта квартира состояла из одной комнаты, в которой — две кровати и кроватка их единственной дочери, умершей два года назад, длинный стол, на котором пишет художник свои картины, и всякие другие вещи, необходимые мужу и жене. Она отошла, но тут же вернулась и заставила гостя поклясться, что он не уйдет, пока не пообедает с ними. Перечислила ему все блюда, которые она собирается приготовить к обеду, и глядела на него добрыми глазами, как все еврейские женщины того поколения, почитавшие гостей. Почувствовал Ицхак ее взгляд, и стало хорошо у него на душе, но так как он был сыт и к тому же не привык сидеть за обеденным столом в обществе мужа и жены, то извинился перед ней — он должен идти искать работу. Сказал Блойкопф: «Что касается работы, так ты не должен спешить. Пообедай сперва, а потом поищем имена маляров в Иерусалиме, может быть, один из них возьмет тебя в долю и, даст Бог, найдешь какой-нибудь заработок. Ох, заработок, заработок! Тот, кто выдумал его, не любит людей, а тот, кто лишает людей заработка, тем более не любит людей. Много раз пытался я исхитриться и найти способ заработать на жизнь, да только я занят вещами более важными, чем заработок, и нет у меня времени ни на что другое. И может быть, это хорошо, что не нашлось у меня для этого свободного времени, ведь если бы я занялся еще чем-нибудь, кому было бы хорошо от этого? Разве что нашлись бы другие бесталанные люди, которые бы стали подражать мне? И как бы тогда выглядел, дорогой мой, наш мир?»

3

Задержался Ицхак у Блойкопфа и после обеда. В честь гостя хозяин дома прервал свою работу, стал рассказывать ему обо всем, о чем обычно рассказывает художник, и похвалил Ицхака за то, что тот переехал из Яффы в Иерусалим. «Потому что нет ни одного мгновения в Иерусалиме, чтобы не ощутил ты что-то от вечности. Только не каждому человеку это дано, ведь Иерусалим открывается только влюбленным в него. Давай, Ицхак, обнимем друг друга в знак того, что удостоились мы жить в Иерусалиме. Вначале, когда я уподоблял Иерусалим другим городам, находил я в нем множество недостатков, потом открылись мои глаза, и я увидел его. Увидел я его, брат мой, увидел его. Что я говорю тебе, друг мой, разве способен человеческий язык передать даже самую, самую малость? Помолись за меня, брат мой, чтобы дал мне Всемогущий жизнь, и я покажу тебе кистью в моей руке то, что видят мои глаза и чувствует мое сердце. Не знаю, верю ли я в Бога, но знаю, что Он верит в меня и открыл мне глаза, дабы я увидел то, что не всякий глаз видит. Были бы у меня силы рисовать — как бы я рисовал! Кто здесь? Опять госпожа Блойкопф? Что ты хотела сказать, госпожа Блойкопф? Нет, моя дорогая, ничего я не прошу, только покоя, но вот покоя не нахожу я, потому что всегда эта женщина меня беспокоит. Каждую секунду она приходит и говорит: Шимши, может быть, птичьего молока ты хочешь? Шимши, может быть, голубой небосвод расстелить под тобой? Вы можете подумать, что из любви ко мне она делает так? Нет, просто беспокоится: вдруг овдовеет и будет вынуждена ходить в черном, а черное не идет ей». И тут схватил он жену и поцеловал ее в губы, но тут же вытер ей рот, ведь болен он всякими заразными болезнями, жаль, если и она заболеет, ведь она — из Галиции, а уроженцы Галиции — хорошие люди, хотя есть разница между Восточной Галицией и Западной Галицией; жители запада похожи на польских евреев, а «поляки» похожи на «русских». А «русские»…. Но ведь мы знаем, какие они. И тут положил Блойкопф руку на плечо Ицхаку, и закрыл глаза, и сказал: «Знаю я, что вынесен мне приговор умереть среди „русских“, и нанял я себе человека из наших, из моего города, чтобы помолился он за упокой моей души, говорил кадиш после моей смерти и учил раздел из Мишны».

И продолжил Блойкопф: «Насколько вы знаете меня, я не сбиваю свои ноги по святым местам. Это я оставляю тем, кто спешит из одного святого места в другое святое место. Я… Довольно с меня того, что я — в Иерусалиме. Однако одно место есть в Иерусалиме, куда я прихожу раз в год в праздник Шавуот, и это — могила царя Давида, ведь царь Давид дороже мне всех евреев в мире. Могучий царь, все дни своей жизни воевавший с Голиафом-филистимлянином и с другими ненавистниками народа израильского, да и евреи тоже, не будь они помянуты вместе с врагами, наверняка досаждали ему сильно. Несмотря на это, он находил время играть на арфе и сочинять песнопения для всех несчастных и униженных, царь этот — как можно не любить его? Итак, взял я за правило ходить каждый год в праздник Шавуот утром к его могиле. И когда я иду к Давиду, я не ем ни крошки, даже капли какао не пью, чтобы не возноситься над бедными и нищими, что стоят всю ночь и молятся. И я надеваю свою красивую рубашку с красными полосками, ту самую, что надевал в день свадьбы, надеваю самую лучшую свою одежду, как и полагается человеку, идущему к царю. В прошлом году в праздник Шавуот пошел я, как всегда, в Старый город. А тот день был ужасно жаркий, как обычно бывает здесь в Иерусалиме; каждый Шавуот стоит страшная жара в городе, так что кажется, будто швырнули тебя в огненное пекло. Но для меня не существует жары — иду я и представляю себе царя Израиля, как он берет свою арфу и играет на ней. И отголоски этих чудных мелодий, на которые он сложил псалмы, скрашивают мне дорогу. И хотя я не знаю на память ни одного из псалмов, знаю я, что, если открою рот и запою, придут все эти слова и присоединятся к мелодии. Однако я человек воспитанный и не открываю рта. А музыка звучит и звучит во мне, так что хочется мне плакать от сладости этой. Вдруг голова моя закружилась и ноги подкосились. Вы, конечно, думаете, что от жары или оттого, что не ел я ничего на завтрак? Не так это, а из-за сладости той. И уже не чувствую я ни ног своих, ни головы своей, а вибрирую весь в мировом пространстве, как вибрирует в воздухе лопнувшая скрипичная струна. Подошел ко мне человек на вид лет шестидесяти или постарше, заросший бородой и с длинными пейсами, и поднял меня, и привел в переулок возле бейт мидраша карлинских хасидов, и усадил на какой-то камень, и вынес рюмку водки, и поднес мне ко рту, и отрезал мне кусок сладкого пирога. Когда я пришел в себя, я был поражен: хасид… с бородой и с длинными пейсами… помогает бритому, в шортах? Поскольку я не привык скрывать свои мысли, я сказал ему: „Если бы ты знал, что грешник я, наверняка не дал бы ты ни вина твоего и ни пирога твоего?“ Улыбнулся он мне и сказал: „Что ты кичишься своими грехами? Разве есть у тебя силы грешить? Ведь даже эту маленькую рюмку водки ты не в силах выпить“. Понравился мне этот хасид, и я спросил: „Из какого города ты?“ Назвал он мне имя своего города, и оказалось, что мы земляки. Как только услышал я это, не отстал я от него, пока он не сказал мне, где он живет и как найти его. Прошло несколько дней, выгреб я все деньги, что были в доме, и отправился к нему; и нашел его сидящим над книгой, а дом его такой же, как у всех бедняков и нищих в Иерусалиме. Сказал я ему: „Я пришел по делу“. Положил он платок на свою книгу и сказал мне: „Со дня, как удостоился я поселиться в Иерусалиме, оставил я все свои дела и не занимаюсь ничем, кроме Торы и молитвы“. Сказал я ему: „Ради этого дела я и пришел. Вот я даю тебе пять бишликов, и я готов добавить тебе до восемнадцати бишликов, если ты пообещаешь, что будешь говорить кадиш после моей смерти“. И тут же выложил я перед ним все деньги, что были в моей руке, те самые пять бишликов. Всплеснул он радостно руками и сказал: „Благословен Творящий добро даже грешным! Деньги я возьму, я нуждаюсь в них, но говорить кадиш после твоей смерти не берусь, а вдруг я умру раньше тебя? Что я тогда отвечу перед небесным судом? Что взял деньги не по праву? Но старый отец есть у меня, и ребецн[49] из города Шуц, мир праху ее, пообещала ему, что он проживет сто двадцать семь лет, а она была великая праведница и предсказывала большие чудеса, так как был у нее посох рабби Меира из Перемышля. А тебе, как можно судить по твоему виду, тебе не больше тридцати, и, даже если даст тебе Господь семьдесят лет, все еще отец мой будет жить после тебя еще семь лет, сейчас он близок к восьмидесяти. Пойдем к нему, и он поможет тебе“. Пошли мы к нему, и изложил я перед ним свою просьбу. Принял он это на себя. И еще пообещал учить раздел Мишны за упокой моей души».

Госпожа Блойкопф вытерла слезы, покатившиеся по ее милому молодому лицу. И у Ицхака тоже готовы были политься слезы. Выпрямился Шимшон, и встал во весь свой рост, и засмеялся, и сказал: «Дурачил я вас, я не собираюсь умирать, я должен сделать большую работу, и я обещаю вам, что не уйду из мира, пока…», — не успел он закончить свои слова, как зашелся в кашле и начал харкать кровью. Покраснела его шея, и напряглись все жилы, и посинело его лицо, как селезенка, и пальцы его побелели, будто отлила от них кровь. Закачался он из стороны в сторону и закричал: «Собачьи отродья! Харканья эти… не дают человеку поговорить с другом. Что вы раскаркались надо мной или я вам что-нибудь сделал?» Взглянул он на Ицхака и сказал: «Что ты скажешь на это? Кричат и воют, как недорезанная телка». Заторопилась Тося и вытерла ему рот от мокроты. Погладил умиротворенно Шимшон ее руки и сказал: «Итак, на чем мы остановились?»

Часть пятая

СРЕДИ ИЕРУСАЛИМСКИХ МАЛЯРОВ

1

Не прошло и пяти дней, как присоединился Ицхак к иерусалимским малярам. Плата, которую положил ему заказчик, была мизерной, но, несмотря на это, он согласился — ведь другие не желали дать ему даже этой мизерной суммы. Начал Ицхак работать как поденщик, с восхода солнца и до заката. Из Яффы привез Ицхак отличные краски, купленные им у лавочника из Одессы, но иерусалимские маляры называли эти краски венскими из-за Ицхака, так как Ицхак — из Галиции. А Галиция расположена в странах империи, а столица империи — Вена, город Франца-Иосифа, императора, простершего свою милость на большинство ашкеназов в Эрец Исраэль и взявшего их под свое покровительство, дабы защитить их от произвола притеснителей.

Ицхак пришелся по душе своим напарникам, и ему было хорошо с ними; таковы обычаи в среде иерусалимских ремесленников, приветливых с каждым человеком. Они смиренны и невысокого о себе мнения, ведь ими пренебрегают и их принижают местные власти, выдающие им халуку по числу членов семьи и не добавляющие им ничего из особых средств, которые поступают к ним время от времени, а добавляют знатокам Торы и другим именитым горожанам. И поскольку Ицхак родился и вырос за границей, а большинство жителей Иерусалима привыкли думать про любого европейца, что тому в руки переданы ключи от мудрости, то они обращаются к нему со всякими трудными вопросами, чтобы посоветоваться. Ицхак не кичится перед ними, напротив, принижает себя и отвечает таким образом: «Разумеется, собирались вы поступить так-то и так-то — и правильно собирались». Если они говорили ему: «Это нам в голову не приходило», — возражал им: «Шутники эдакие, испытать вы меня хотите?» И они не перестают удивляться, но не знают, чему удивляться сначала — наивному простодушию или скромности этого европейца. Не прошло много времени, как его товарищи полюбили его и создали ему добрую славу: может он делать своими красками то, что не всякий маляр может. Нам неизвестно, был ли Ицхак лучшим мастером, чем остальные маляры Иерусалима, или его товарищи думали про него, что он лучше их. Так или иначе, оба эти фактора вместе сослужили Ицхаку хорошую службу. Дело дошло до того, что как-то раз понадобился русскому консулу маляр, и привел к нему господин Соломяк Ицхака, товарища нашего, потому что не делает ничего русский человек в Эрец Исраэль, не посоветовавшись вначале с господином Соломяком. И когда услышал господин Соломяк похвалы Ицхаку Кумару, он привел его к консулу. И как вышло у него с русским консулом, так вышло с австрийским консулом и с немецким консулом, ведь каждый консул в Эрец Исраэль спешит сделать то же самое, что делает другой консул, — все они весьма заботятся о своей чести и хотят продемонстрировать свою силу в Иерусалиме. И как вышло у Ицхака с ними, так вышло и с французским консулом, а тот расхвалил его Энтебе, и когда услышал Энтебе похвалы Ицхаку из уст французского консула, то завязал себе на память узелок на своем галстуке. И когда пришло ему время идти на прием к паше, сказал ему Энтебе: «Вот я присылаю мастера из наших мастеров поправить то, что попортило время во дворце его величества». И кого же он прислал ему? Прислал ему товарища нашего, Ицхака Кумара. И Ицхак стер все следы вина со стен дворца паши, заляпанных им и его друзьями во время пьянок в дни рамадана, и расписал эти стены к удовольствию паши. И паша воздал ему должное. Когда понадобилось делать ремонт в их мечети на Храмовой горе и хотели пригласить маляров из Египта, сказал паша: «Вот я посылаю вам еврейского парня, по сравнению с которым все египетские мастера похожи на комара перед верблюдом». И прислал к ним товарища нашего, Ицхака. И возможно, Ицхак был единственным, кто поднимался, и входил внутрь, и выполнял свою работу в самом святом для нас месте; остальные мастера в Иерусалиме боятся входить туда, ведь мы не чисты из-за прикосновения к мертвым, и нет у нас праха красной коровы[50]. Жаль, что нашего героя не назовешь хорошим рассказчиком, он не способен описать то, что видели его глаза. Больших заработков Ицхак не видал, поскольку дело свое он хорошо делает, и руки его обмана не ведают, а тот, кто честно работает, много не заработает. Но раз уж Ицхаку не много надо: и на еду он особо не тратит, и за квартиру мало платит, он вполне мог существовать и даже мог приобрести себе новую одежду. А Ицхак нуждался в новой одежде — та, что он привез с собой из Яффы, была слишком легкая, а климат в Иерусалиме не простой, и у любого, кто не знает об этом, могут возникнуть проблемы.

Не каждый день работал Ицхак у вельмож и консулов, у пашей и в мечетях. Основная работа Ицхака была у домовладельцев, как наших, так и их. Были среди них люди добросердечные и с хорошим вкусом, им было в радость обновить свой дом свежими красками, а были — скупцы и скряги, которые сердятся и злятся, что вынуждены вкладывать свое серебро и золото в краски. И так же обстоит дело с оплатой. Есть такие, что на словах готовы осыпать тебя золотом за твою прекрасную работу, а когда приходит время уплаты, удерживают тут бишлик и там матлик. А есть — совсем скупые люди, трудно им делать хорошее другим, и должен работник сильно постараться, чтобы вытянуть из их рук копейку. Вначале нанимался Ицхак помощником к другому маляру. Потом начал работать самостоятельно или в доле с другими. Так, работал он вместе со стариком и парнишкой из семьи иерусалимских маляров. Сын старика, отец паренька, уехал в Америку искать свое счастье. Нашли у него болячку на одном глазу и не впустили его. Отправился он в другие края и не вернулся. Взял старик с собой внука, чтобы обучать его ремеслу. У одного — силы на исходе, а другой — еще не достиг и половины своих сил. Работают они смиренно и не поднимают глаз от рук.

2

И Ицхак, наш товарищ, тоже не поднимает глаз, делая свое дело молча. Что сказать и о чем говорить? Если обернемся назад, увидим, что даже речи, что мы произносим по необходимости, хуже молчания. Скольких бед и скольких страданий мог бы избежать наш народ, если бы не наша страсть к разговорам. Не вел бы ненужные разговоры Ицхак с Соней, не запутался бы он и не согрешил бы перед своим другом, обманув его. Что осталось Ицхаку от всех его бесед с Соней? Она — в Яффе, а он — в Иерусалиме, и между Иерусалимом и Яффой встают высокие горы. Как-то раз зашел Ицхак в один из бейт мидрашей, и был там один проповедник, реб Гронем Придет Избавление, ругавший легковерных людей, которых искуситель соблазняет грешными делами. И что же делает искуситель? Если видит, что люди тянутся к ним, он делает грехи еще более привлекательными в их глазах, чтобы те старались еще и еще, а под конец уводит соблазны в одно место, а грешников — в другое место, так что вылезают у тех глаза и нет им от этого всего никакого удовлетворения. Это похоже на то, как издеваются над собаками: показывают собаке бифштекс, но как только собака подпрыгивает, чтобы схватить его, отводят от нее мясо; в конце концов, собака приходит в бешенство от неутоленного желания.

Смешивает Ицхак краски и проводит кистью по жалюзи на окнах. Пока не сделали эти жалюзи, росло то дерево в лесу среди других деревьев, и Господь, Благословен Он, овевал его ветром, поливал дождем, спускал на него росу, а птицы сидели на нем, щебетали и пели. Пришло время, появились дровосеки и срубили дерево. Вспорхнули птицы и улетели оттуда. Выходит, что все труды Господа, Благословен Он, были напрасны. Прошло еще время, и протащили дерево с места на место, по рекам, морям и по суше, пока не прибыло оно сюда. Увидел его столяр и купил. Обстругал, почистил и изготовил множество планок. Прибил он эти планки одна к другой, и получились жалюзи. Приделали эти жалюзи к стене, чтобы защищали они окно от дождей, и от ветров, и от солнца, и от птиц. Стоит теперь Ицхак перед жалюзи, и проводит по ним своей кистью, и наносит на них краску, и то же самое делают два его сотоварища с другими окнами. Поднимает Ицхак глаза и осматривается вокруг. Горы и холмы опускаются и поднимаются; и долины лежат в глубине, и тишина царит там, и еще большая тишина растворяет в себе тишину первоначальную; и скалы и утесы вздымаются, и травы выглядывают из них, похожие на пузыри; и какой-то серо-голубой сиреневатый свет блистает на пузырях, только пузыри эти — не что иное, как просто трава. И свет пляшет меж скал, и они раскачиваются и движутся, как стада. И слышится оттуда звук, похожий на звук пастушеской свирели. Когда был Ицхак мальчиком, он учил, что праведник Йосеф был пастухом, и Моше был пастухом, и царь Давид был пастухом. Теперь стоит он на том самом месте, где стояли предводители Израиля, и овцы и козы пасутся там, и пасет их арабский пастух. Воспрянул Ицхак духом и запел одну из песен Хемдата. Сколько дней и сколько лет минуло с того дня, как прочел Ицхак эти стихи впервые, сколько бед приключилось с ним, с Ицхаком, но всякий раз, когда эта песня просится ему на уста, сердце его бьется как в первый раз, и он подобен человеку, который изо всех сил пытается забыть свои горести и предаться радости и веселью. Услышали Ицхака оба его товарища, подняли головы, пораженные и ошеломленные, ведь никогда в жизни не слышали они человека, поющего за работой.

Спросил парнишка Ицхака:

— Ты помощник кантора?

— Почему? — удивился Ицхак.

— Потому что услышал я, что ты поешь.

— Пел я для себя, так просто.

— А, так ты сионист! Слышал я, что любят сионисты петь всегда «Еще не потеряна наша надежда!».

— Что еще ты слышал о сионистах, дорогой?

— Слышал я, что хотят они приблизить избавление при помощи всякого рода прегрешений.

— Почему именно путем прегрешений?

— Не придет сын Давида, но только — в поколении, когда все — праведники или все — грешники, но ведь грешить легче, чем соблюдать заповеди, поэтому они не соблюдают заповеди.

Ицхак слушал, но не возражал. Прошли те времена, когда он горел страстью агитировать за сионизм. Достаточно того, что эти — не пристают к нему. Тем не менее он чувствует, что поддается их влиянию. К добру или не к добру — кто мы такие, чтобы нам знать это? Уже по внешнему виду похож Ицхак немного на жителей Иерусалима, а если вдуматься, так и в глубине души. И когда его подельники, маляры, прекращают работу, чтобы помолиться, оставляет он тоже свою работу и молится. И если едят они вместе хлеб, он вместе с ними благословляет трапезу. Если бы не Блойкопф, стал бы Ицхак абсолютным иерусалимцем. Молока и меда не нашел Ицхак в Иерусалиме, но — успокоился.

Часть шестая

РАЗМЫШЛЕНИЯ

1

Ицхак ничем особо не выделяется среди других. Многие молодые люди похожи на Ицхака, и вряд ли ты обращаешь на них внимание. Ицхак не отличается ни внешностью, ни искусством беседы. Случись тебе поговорить с ним, вряд ли ты будешь стремиться побеседовать с ним еще раз. И если он случайно попадется тебе на рынке, ты не узнаешь его. Такой молодой человек, как Ицхак — кто не любит его, просто его не замечает. Рост его — средний, и лицо, широкое сверху, книзу сужается. Глаза его кроткие и не лучистые. Поступь его тяжелая, как у ремесленника, инструменты которого сдерживают поступь. В будние дни он одет в белые штаны и короткую куртку зеленого бархата в черную полоску, а под курткой — коричневая рубашка и истрепанная панама на голове — и все это заляпано разноцветными красками. Сандалии его без каблуков, и ногти блестят на его черных пальцах, и волосы выбиваются на затылке. А когда он надевает субботнюю одежду, он похож на юношу из Меа-Шеарим, притворяющегося просвещенным человеком. И некоторые портнихи и шляпницы досадуют на него: такой парень, как он, не должен был селиться в доме, все жильцы которого учителя, и писатели, и художники, и чиновники.

Шляпницы и портнихи, которые гнут свою спину ради пропитания, не признавали этого маляра. Другие молодые люди интересовали их. То, что рассказывают про этих молодых людей, похоже на истории в романах. Одни из них уже побывали в Сибири, а другие принимали участие в покушении на генерал-губернатора; одни были участниками самообороны, а другие организовывали забастовки. В данный момент находятся они здесь, в Эрец Исраэль, как овцы, уведенные пастухом от волка. Придет время — выйдут они из овчарни и разорвут волка с пастухом вместе.

Оттого что в Иерусалиме нет ни фабрик и ни бунтующих рабочих, на данный момент нечего им тут делать. И пока что сидят они себе, и обсуждают мировые проблемы, и читают лекции, и произносят речи, а по вечерам заходят к шляпницам и портнихам, пьют чай и едят разные сласти, одалживают у одной бишлик и у другой бишлик. Шляпницы и портнихи очень довольны и рады помочь людям, судьба которых начертала знак мужества у них на лбу. Хотя они сами нуждаются в этих копейках, чтобы купить на них хлеб и молоко, ведь Иерусалим — город, где не каждый день можно заработать. И эта работа в тесной комнате со спертым воздухом, без здоровой пищи, истощает силы человека, и, несмотря на то что продолжительность дня в Иерусалиме больше, чем в других местах, человек стареет здесь быстрее, чем в любом другом месте. Уже зеркало не льстит им, уже не показывает девушек с круглыми и румяными щечками, а отражает угрюмые лица, похожие на иерусалимские скалы эти, которые смотрят на тебя угрюмо. Что остается им в Иерусалиме? Что скрашивает их жизнь? Если бы не Народный дом и два-три человека, обычно навещающих их по вечерам, вся их жизнь была бы безотрадным существованием. В юности в родительском доме каждая из них что-то значила, каждый бал прибавлял ей славу, красивые юноши присылали им любовные письма, а здесь многие из них поселились в одном и том же месте, лишая друг друга работы, и все вместе — безработные. Дни тянутся и тянутся, и каждый день — длинный-предлинный. И кажется, что не кончится день никогда, но он — проходит, и вместе с ним — недели, и месяцы, и годы, которые опутывают тебя паутиной, как паук у входа в пещеру, и не найдется человека, способного прийти и эту паутину разорвать.

2

Ицхак не замечал ни своих соседок, ни их гостей. Со дня приезда в Иерусалим он замкнулся в себе и огородил себя со всех сторон. В конце рабочего дня он возвращается в свою комнату, и отставляет в сторону свое ведро, и бросается на кровать, чувствуя себя, как грузчик, который сбрасывает с себя ношу и высвобождается от нее, или же — подобно самой ноше, сброшенной грузчиком. Проходит час, встает он с кровати, моет лицо и руки и ждет, пока они высохнут на воздухе, чтобы не пачкать полотенце, ведь его надо стирать, а вода тут продается по порциям. Есть у него силы — готовит себе чай или какао и два-три яйца. Нет у него сил — берет кусок хлеба с помидором или с маслинами, и ест, и запивает холодным чаем, оставшимся в чайнике с утра. Поел и попил — берет книгу. Есть у него силы — сидит и читает. Нет у него сил — дремлет над книгой, то мучаясь угрызениями совести, что ничего не делает для своей души, то — наслаждаясь; так наслаждаются измученные люди минутой сна как своего рода неожиданной находкой. Тяжела война между телом и душой. Одно просит отдыха, а другая — просит знаний. Обычно в жизни сильное побеждает слабое, но что касается Ицхака Кумара, у него — слабое побеждает сильное, то есть жалкое тело — просвещенную душу. Вспоминает он Соню и думает о ней, но без особой симпатии. Мучения, причиненные ему ею, поубавили удовольствие от воспоминаний о ней. Тем не менее он находил немного утешения в страданиях; быть может, искупят они «тот самый» его грех.

Однако он не задерживался надолго на мыслях ни о Соне, ни о Рабиновиче. Отцовские письма возвращали его из чужих владений к себе домой. И он сидел, подперев голову руками, с открытыми глазами, уставившись перед собой. И вот он глядит и видит дом отца еще более тоскливым, подобным тоскливой печали на его сердце. Уже наступил вечер, но все еще не зажгли там лампу, экономят на керосине. Юделе вернулся с вечерней молитвы и берет Вови, усаживает к себе на колени и учит с ним тексты и комментарии наизусть; хотя и подрос уже Вови, он не ходит в хедер, ведь нет у отца денег платить за обучение. Итак, сидит себе Вови на коленях у Юделе и повторяет за ним. Насвистывает Вови и твердит: «Отец — а фотер, разбойник — а тотер, нарыв — а блотер. Птичка — это значит „а фейгл“, бублик — это значит „а бейгл“, тесто — можно переводить „а тейгл“». Его сестры стоят у окна и смотрят на прохожих, нет у них шляп, и им не в чем выйти. Что ждет их — Фрумечи, и Песеле, и Цизу, и Блюмечи-Лею, и Сару-Этл? Возможно, что найдется вдовец или разведенный с домом полным детей, который женится на одной из них, и та будет ему готовить, и чинить белье, и растить его детей. Тогда даже этого удовольствия, стоять у окна по вечерам, не будет у них. А он… он следует за своими желаниями, и гоняется за Сониной тенью, и отворачивается от их страданий. Вообще-то, когда он уезжал в Иерусалим, была с ним Соня добра, но чего стоит эта доброта девушки по сравнению с горем его сестер, и чего стоит эта доброта на четверть часа по сравнению со всеми теми днями, что она унижала его. Перед его отъездом обещала она писать ему письма. Посмотрим, сдержит ли она свое обещание.

Поневоле вернулись мы к разговору о Соне, но не будем задерживаться на ней, а поговорим об отце, чей образ предстал перед нами. Вот отец вернулся из лавки, и сидит, и пересчитывает деньги, хватит ли их, чтобы заплатить проценты за неделю. Если бы не отправились мы в Эрец Исраэль, не должен был бы отец одалживать деньги, и не съедали бы его проценты. И возможно, он ухитрился бы собрать немного на приданое для Фрумечи. Сколько ей, Фрумечи? Во всяком случае, она уже на выданье. Разве есть у дочери бедняка надежда найти жениха, когда молодые люди гоняются только за приданым? Здесь, в Эрец Исраэль, быть может, она нашла бы себе пару, ведь юноши Эрец Исраэль не гоняются за приданым, да только, как они не горят желанием получить приданое, так они не горят желанием жениться. Себя прокормить они не в состоянии, как же они прокормят жену и детей? Из-за нужды некоторые даже уезжают из Эрец. Если бы не уехал Рабинович из Эрец, он женился бы на Соне. Теперь, раз он не женился на Соне, хорошо было бы, если бы он женился на Фрумечи. И если даже она не такова, какой он рисовал ее перед Соней, достоинства ее на самом деле гораздо выше тех, что он выдумал.

— Отец — а фотер, измаильтянин — а тотер, нарыв — а блотер, той и реген — это роса и дождь. О росе мы просим летом, а о дожде — зимой, потому что Эрец Исраэль нуждается в росе летом и в дожде зимой, ведь все, о чем мы просим в молитве, мы просим для Эрец Исраэль.

— Что это Эрец Исраэль?

— Эрец Исраэль это имя места, где Ицикл, наш брат, живет.

— Что делает Ицикл в Эрец Исраэль?

— Ицикл сидит под своей лозой и под своей смоковницей и ест плоды рожкового дерева. И когда же мы едим эти плоды?

— Я не знаю.

— Да ведь пятнадцатого числа месяца шват мы едим их.

— Нет, нет, нет!

— Что за нет, нет, нет!

— Нет, нет, нет. Я не получил ничего в это пятнадцатое число.

— Ты не получил, но ты должен знать, что в этот день все едят инжир, финики, изюм, плоды рожкового дерева и всякие другие чудесные фрукты, которыми прославилась Эрец Исраэль.

— А почему Ицикл не присылает нам свои фрукты?

— Ицхак послал, да только пришел разбойник и схватил их. Как будет разбойник по-еврейски? Упрямишься ты, Вови? Если так, я не буду тебя учить, и, когда приедет Ицхак и заговорит на святом языке, ты будешь стоять, как истукан, и не поймешь, о чем он говорит. Скажи мне, Вови, разве хорошо это?

Соскользнул Вови с колен Юделе и заплакал. И Юделе тоже заплакал от тоски по Эрец Исраэль.

Говорит Сара-Этл сама себе: «Хорошо бы нам поесть чего-нибудь на ужин». Кивает ей Песеле головой и говорит: «Да, да, хорошо бы нам поесть чего-нибудь на ужин». Спрашивает Блюма-Лея: «Что мы будем есть сегодня?» Говорит ей в ответ Циза со смехом: «Мясо и рыбу мы будем есть», — а поскольку некрасиво смеяться над голодными, она поворачивается к старшей сестре и спрашивает: «Разве ничего не осталось от обеда?» Отвечает ей сестра: «То, что мы ели на обед, было из остатков вчерашней еды», — и она отворачивается к окну, чтобы не видели ее слез, хотя они не могут видеть ее: все еще не зажгли лампу. Ведь те две-три капли керосина, что остались со вчерашнего дня… преступление тратить просто так; нет у отца денег на покупку керосина, он должен выплачивать проценты за ссуду, взятую на наш отъезд в Эрец Исраэль.

— Сколько лет Сладкой Ноге? — спросил себя Ицхак. — В любом случае он старше Фрумечи на десять с лишним лет, но зато ростом он выше многих молодых людей. И если лицо его увядшее, так глаза — молодые, и, когда он смотрит на человека, не всякий человек может выдержать его взгляд. Сколько всяких новшеств он предлагает, сколько пользы есть в этом для людей, только он разбрасывается, кидается от одной вещи к другой и не успевает закончить. Если бы была тут Фрумечи, она бы присмотрела за ним.

Все евреи — братья, в особенности в Эрец Исраэль. Прошло много времени, и Ицхак забыл тот свой ответ, данный им старцу на корабле; теперь оба они живут в Иерусалиме и, может быть, повстречаются друг с другом, но даже если это и так, что мы от этого имеем? Ведь пути наши совсем разные. Как хорошо было ему, Ицхаку, когда он плыл в Эрец Исраэль! Сколько чаяний и надежд маячило перед Ицхаком! Теперь все его надежды ушли. Деньги, взятые в долг отцом на его отъезд, он не вернул, и, если не произойдет чуда, придут заимодавцы в отцовский дом и вытащат подушку из-под его головы. Та самая история с реб Юделе-хасидом и тремя его дочерьми про найденный ими клад — неужели это правда? Наверняка реб Юдл Натанзон, знаменитый богач, наверняка это он, тот самый, кто дал приданое Песеле, дочери реб Юделе-хасида, а те, кто обожает чудеса, выдумали историю про клад. Но, так или иначе, нам от этого не легче, ведь благодетели типа реб Юдла Натанзона не встречаются в наше время, а уж людей, так уповающих на Всевышнего, как реб Юдл-хасид, точно — нет. Если так, что нам оттого, что с реб Юделе произошло чудо? Какая разница, попался ли ему клад или встретился ему богач, давший приданое его дочери? Если мы посмотрим, как устроен мир, мы увидим, что скорее земля раскроет свои сокровища, чем богач откроет свой карман и подаст руку бедняку. На самом деле наше поколение тоже не лишено благодетелей, только вся их благотворительность не ставит бедняка на ноги, а приучает его к такому существованию, существованию в бедности. Оставим все эти размышления и вернемся в реальный мир. Ицхак занимается своим ремеслом, иногда в одиночку, а иногда с другими малярами, иногда у господ и консулов, а иногда у обычных домовладельцев. Молока с медом не нашел Ицхак в своем ремесле, довольно с него, с Ицхака, что он успокоился.

Часть седьмая

ДУШЕВНОЕ РАВНОВЕСИЕ

1

Душевное равновесие поставило на нем свою печать. Что бы с ним ни происходило, он принимал как должное, не сетовал и не жаловался. Уже привык он к выходкам небесного светила и к проказам ветров. Иссушающие хамсины, высасывающие влагу из костей человека; пыль, стягивающая кожу; желтый свет, опаляющий глаза; и воздух, навевающий скуку; и всякие другие климатические сюрпризы — не выводят его из этого состояния. Находил он работу — работал, не находил — не огорчался. В дни, когда он не был занят своим ремеслом, шел в библиотеку и читал книги, а по вечерам заходил в Народный дом почитать газеты. Если был там оратор или лектор, он сидел, слушал и не уходил, пока не закончатся дебаты, не важно, было ли это повторением сказанного, причем дважды и трижды, или полная противоположность тому. И даже если возвращался он домой полумертвый, назавтра он снова шел в Народный дом.

В Народном доме он познакомился с разными людьми, и среди них с молодыми людьми, коренными жителями Иерусалима, приходящими туда тайком от родителей, ведь каждый, посещающий Народный дом, был в их глазах безбожником. Своими тяжелыми одеяниями и черными фетровыми шляпами, а также своими осторожными движениями, как бы говорящими, что их хозяева должны давать отчет в каждом своем шаге, и в особенности своими жадными глазами — выделялись они из остальных посетителей Народного дома. Жажда эта в их глазах, с одной стороны, была жаждой познания истинной цели, ради которой создан этот мир и ради которой стоит ему, человеку, жить в этом мире, а с другой стороны, это была жажда хоть чуть-чуть свободной жизни. Пока еще не познали они истинную цель и пока еще не знают, что такое свобода. Но надеются, что здесь, в этом месте, среди современных людей, они найдут то, по чему их душа истосковалась. Когда увидели эти юноши завсегдатаев Народного дома, то были разочарованы. На первый взгляд похожи они на всех остальных людей и даже менее значительны, чем многие из тех, кого они знали, но ведь нельзя же так говорить, и они, принижая себя, говорили: конечно, наше восприятие низко и мы не способны увидеть их свет. И они ждали того дня, когда удостоятся увидеть его.

Пока они были малы, они учились в ешиве «Древо жизни». Когда подросли, протянули свои руки к «древу познания». Оставили «Древо жизни» и начали искать свой путь в жизни, не путь изучения Торы и существования на халуку, уже «открылись» их глаза, и они увидели, сколько пороков у тех, кто учит Тору и при этом живет на халуку. Было их — четверо друзей. Один хотел учиться ремеслу, чтобы зарабатывать на жизнь; другой мечтал приобрести себе клочок земли и выращивать хлеб, как сделали некоторые исключительные люди из Иерусалима, основавшие Петах-Тикву; третий думал изучать медицину; четвертый — все еще не решил, что он будет делать.

Не все, что человек хочет, он делает, тем более в Иерусалиме, отнюдь не знаменитом расцветом ремесел. Занялся каждый из них тем, что у него получилось, лишь бы не возвращаться в ешиву. Тот, что хотел учиться ремеслу, стал служить в магазине; а тот, что хотел выращивать хлеб, стал делопроизводителем в благотворительном учреждении; а тот, что хотел стать врачом, ходил в типографию и изготавливал копии рукописей для заграничных ученых; а тот, что пока не решил, кем он хочет быть, сидит и учит языки. Шесть будничных дней они заняты своей работой. Приходит суббота — приходит покой. Приходит покой — душа просит наслаждения. Наслаждения, от которого и телу хорошо. Собираются они, и выходят из города, и гуляют в его окрестностях, ведь за пределами города, среди вздымающихся гор, на свежем воздухе, знания человека обогащаются, тем более, в Иерусалиме, где каждый шаг приносит человеку знание и понимание. Присоединяется к ним Ицхак и идет с ними. И хотя они — учили Тору, и отцы их — уважаемые люди в Иерусалиме, не заносятся они перед Ицхаком, наоборот, приближают его к себе, уважая в нем мастера. Хотя им не довелось овладеть каким-нибудь ремеслом, к самим ремесленникам они относятся с большой симпатией. Будучи молодыми людьми, начитавшимися новых книг, они презирали халуку, хотя их отцы кормились от нее. Но и они сами тоже пользуются ею, ибо нет в Иерусалиме ни одного рода деятельности, чтобы не присутствовало в нем что-нибудь от халуки.

Нет в Иерусалиме ни одного рода деятельности, чтобы не присутствовало в нем что-нибудь от халуки, и нет в Иерусалиме человека, который не говорит о халуке. Если он получает ее, то жалуется и возмущается, что дают ему столько, что не умрешь, но и жить не можешь. А тот, кто не нуждается в халуке, одинаково осуждает и берущих, и распределяющих ее. Тем не менее не мешает знать, что, если бы не «ненавистная» халука, евреи бы умерли все с голоду, ведь торговли и промышленности нет в Иерусалиме — чем бы они кормились? А те, кто ведает распределением халуки, о ком говорят, что большая часть денег остается у них в руках? При жизни никто не видел их разъезжающими в каретах по садам и паркам, а после смерти не осталось от них ни капитала и ни богатства. До сих пор помнят старцы Иерусалима реб Йоси Ривлина. В течение двадцати пяти лет он был писцом и доверенным лицом; днем трудился для бедных, а по ночам корпел над Торой, и всю жизнь не видел ничего хорошего, и смиренно подставлял свою спину под груз бед и страданий; и все деньги, поступающие в Иерусалим, проходили через его руки, а он не ел мяса и не пил вина даже в субботу и в праздничные дни, а довольствовался куском черного хлеба и черным кофе. И он умер, не оставив после себя вдове и сиротам ничего даже на одну трапезу, зато оставил после себя одиннадцать жилых кварталов, которые он добавил к Иерусалиму.

2

Ицхак, как и его современники из Второй алии, застал Иерусалим уже в кольце ряда жилых кварталов, для него предместья и центр были единым целым, одним городом. И он не знал, что в прежние времена весь Иерусалим лежал внутри стен, и все эти районы, столь многолюдные сегодня, были безлюдной пустыней, и с заходом солнца запирали городские ворота на ночь до утра, а если человек оказывался за стенами города, он подвергался опасности попасть в руки разбойников. Когда сопровождал Ицхак на прогулках своих товарищей, выросших в Иерусалиме, услышал он от них, каким образом были выстроены эти кварталы. И когда выстроены? Во времена, когда вся Эрец была полна разбоем. И кем они были выстроены? Жителями Иерусалима, «людьми халуки», жившими среди всякого сброда, врагов, среди взяточников-кровопийц. Но они не жалели себя и своих близких, и все это ради заселения и восстановления Иерусалима. Мы видим их недостатки и не видим их достоинств. Но если бы не они, расширившие границы еврейского присутствия, был бы Иерусалим зажат внутри стен — и во всех этих местах не было бы ни души.

Ицхак уже отошел от некоторых своих прежних принципов, но свое отношение к халуке не забыл. Теперь, гуляя по этим кварталам и глядя на заселенные дома, он не переставал удивляться: люди, про которых говорили, что они бездельники, мракобесы, что они далеки от цивилизации, — именно они расширили Иерусалим и подготовили место для будущих поколений.

Еще одно понял Ицхак: что молодой человек может быть религиозным и бояться Бога, даже если его родители не хасиды. Ицхак был уроженцем Галиции, уроженцем маленького городка, который делился на хасидов и митнагедов. У хасидов дети воспитывались в хедерах и ешивах, у митнагедов дети шли в школы и университеты. Когда они подрастали, одни — чтили Тору и соблюдали заповеди, а другие — освобождали себя от соблюдения заповедей. И потому молодых людей из митнагедских семей, соблюдающих заповеди Торы, не знал Ицхак, пока не познакомился со своими новыми друзьями — жителями Иерусалима. И до какой же степени они были митнагедами? Как-то раз зашел у них разговор о хасидах и об атеистах, и сказал один из них: «Говорил обычно глава нашей ешивы, что атеист еще, может быть, раскается, но ученик, ставший хасидом, не вернется к Торе никогда».

3

В будние дни каждый из них занимается своим делом, а в субботу, когда мы отдыхаем от работы, собираются они вместе и отправляются гулять по городу и его окрестностям. Присоединяется к ним Ицхак и идет с ними. Иногда они обходят стену и семь ее ворот, а иногда выходят из Шхемских ворот и попадают в пещеру Цидкиягу, откуда идет подземный ход до Иерихона, по которому бежал царь Цидкиягу от вавилонян. А напротив пещеры Цидкиягу видна тюрьма, где был заключен пророк Ирмиягу, и там же — яма, куда бросили Ирмиягу, и скала, на которой сидел он и оплакивал разрушение Храма. Оттуда они идут к Цветочным воротам, где располагался лагерем Навохудоносор, вавилонский царь, когда пришел к Иерусалиму, чтобы его разрушить; и отсюда же захватил Иерусалим злодей Тит. От Цветочных ворот они переходят к воротам Колен Израилевых, через которые поднимались евреи в Иерусалим. Оттуда идут к Львиным воротам, и четыре льва высечены на них, ведь как-то раз приснилось мусульманскому царю, что, если он не построит стены Иерусалима, разорвут его львы; тогда построил он стены и приказал высечь из камня тех самых львов из своего сна. От Львиных ворот они идут вдоль восточной стены и достигают ворот Милосердия. Это ворота, о которых пророчествовал пророк Иезекииль, что они будут закрыты, никогда не откроются, и ни один человек не войдет в них, потому что Всевышний, Бог Израиля, войдет в них. И все еще они закрыты, закрыли их мусульмане, потому что боятся, что одолеют их евреи своими молитвами и придет Машиах. Оттуда спускаются к «Яд Авшалом»[51] и подходят к Гихону[52], где был помазан на царство царь Шломо, и там находится миква рабби Ишмаэля[53], первосвященника. А воды Гихона способны исцелять от разных болезней, но не пригодны для питья: с тех пор как был изгнан народ Израиля, вода его потеряла свой вкус. От Гихона спускаются они к Шилоаху[54] — его воды изливаются четыре раза за день, и вся эта местность покрыта зелеными садами, не перестающими плодоносить круглый год, так как воды Шилоаха орошают ее; и именно там были расположены царские сады, про которые говорит пророк Нехемия. А оттуда они идут в Эйн-Рогель[55] и иногда заходят к Арзафу.

Арзаф родился в Иерусалиме и, как большинство уроженцев Иерусалима, учился в ешиве «Эц Хаим», и многие раввины и выдающиеся люди Иерусалима были его друзьями. И говорят, что он знал Гемару лучше некоторых из них. Почему избрал он это странное ремесло — набивать шкуры зверей и птиц, гадов и пресмыкающихся? Никто не знает. Арзаф сидит один, как Адам в раю, без жены и детей, без забот и хлопот, среди самых разных животных: зверей и птиц, пресмыкающихся и ползающих, змей и скорпионов. Он живет с ними в мире, и, хотя лишает их жизни, они ему не мстят, ведь благодаря ему они удостаиваются чести попасть в знаменитые музеи Европы, а профессора и ученые становятся к нему в очередь и награждают его почетными грамотами и подарками. Арзаф не интересуется деньгами и не хвалится почетными грамотами. Пусть хвалятся те, весь почет которых зависит от других. С него довольно того, что он смотрит на изделия рук своих и знает, что не исказил ни единого создания в мире, наоборот, сохранил память о некоторых птицах Эрец Исраэль, про которых говорили, что их уже нет в природе. Одни из бывших товарищей Арзафа прославились и разбогатели. Их богатство и слава — пустой звук для Арзафа. Другие — из бывших товарищей Арзафа составляют гематрии[56] в честь богатых и влиятельных евреев. Гематрии эти имеют такую же ценность в его глазах, как исследования большинства ученых Иерусалима. Что же важно для Арзафа? Важен для Арзафа животный мир, звери и птицы, пресмыкающиеся и ползающие, те, что упоминаются в Танахе и Талмуде и обитают в Эрец Исраэль. Охотится на них Арзаф, и выбрасывает их внутренности, и набивает их шкуры, чтобы дать им жизнь вечную. Все это делает Арзаф в течение шести будничных дней, а в субботу он отдыхает, как любой другой человек, расстилает перед домом циновку и лежит и читает Иосифон[57] и притчи о лисицах. Иосифон — читает, так как там пишут про людей; притчи — читает, так как там пишут про животных: про птиц и зверей.

Арзаф не любит гостей, ведь те пристают к нему с расспросами. Но если уж гости приходят к нему, он не отталкивает их, только просит, чтобы не дотрагивались ни до одного чучела, чучела эти — сердитые. Если гости слушаются его, так хорошо, а если — нет, рычит Арзаф, как дикий зверь, или кричит, как хищная птица. И даже если понимают посетители, что это голос Арзафа, то пугаются и в ужасе убегают.

Приятели Ицхака были знатоками во всем, что касалось Иерусалима, и умели рассказывать о городе и о его истории, его строителях и разрушителях. И частенько они приводили изречение из Танаха, связанное с данным местом. Все то время, что Ицхак слушал, он не переставал удивляться. Знал Ицхак, что были у нас прорицатели и пророки, но не знал, что слова их до сих пор живы, актуальны и так или иначе касаются проблем сегодняшнего Иерусалима. В хедере у своего меламеда немного учил Ицхак Танах, и в бейт мидраше, где он молился в детстве, были изодранные религиозные книги, в которые он никогда не заглядывал, так как привык к легкому чтению, когда человек читает для развлечения или для общего развития. И вот стоит Ицхак в Иерусалиме, в городе, где стояли Ишайягу и Ирмиягу и многие другие пророки, и слова их все еще звучат среди этих камней.

Гуляют товарищи Ицхака вместе с Ицхаком и рассказывают ему про Иерусалим прежних времен и про Иерусалим наших дней. Некоторые из рассказов кажутся нам легендами, но на самом деле так все и было — Иерусалим привык к чудесам, ведь глаза Всевышнего прикованы к этому городу и Он не перестает заботиться об Иерусалиме даже в унижении его. А если и нет в их рассказах чего-то необыкновенного, душа человека все равно тянется к ним, ведь речь идет об Иерусалиме.

От славословий в адрес Иерусалима переходят они к восторженным рассказам о своих отцах и дедах, иерусалимцах. Некоторые из их рассказов кажутся легендами, но на самом деле так все и было, ведь предки их были людьми великими, и то, что происходило с ними, было великим. Слушает Ицхак, и ему тоже хочется рассказать о деяниях реб Юделе-хасида, деда своего, которого Всевышний поднял из праха, но как же он начнет рассказывать — не знает он, как увязать одно событие с другим. В детстве, когда была жива его бабушка и рассказывала о чудесах Всевышнего, совершенных Им для своего хасида, реб Юделе и для трех его скромных дочерей, не было у Ицхака разумения, чтобы понять это. В отрочестве, когда его тетки рассказывали о деяниях реб Юделе, их деда, интересовался он другими рассказами, где, как правило, насмехались над праведниками и хасидами. Теперь, когда душа его жаждет рассказывать, он не знает, с чего начать, и не помнит точно всю последовательность событий. Был похож Ицхак на своего отца. Если просили того рассказать что-нибудь из жизни его деда, он вздыхал и говорил: «Что я знаю? Одно только я знаю, раньше было хорошо, а теперь — плохо». Придет время, и забудут деяния этого хасида, как будто бы никогда ничего не было. И уже есть потомки этого хасида, которые отрицают все эти истории и говорят, что уличные певцы сочинили все это забавы ради. Поэтому хорошо делает его брат Юделе, думает Ицхак, что начал записывать историю жизни нашего деда в стихах, ведь Юделе владеет искусством рифмы, как настоящий поэт.

Бродит Ицхак в окрестностях Иерусалима, а мысли его бродят в другом месте. И там тоже — суббота, и там тоже — лето, только времена — иные, то есть нам еще не двадцать пять, а семь-восемь лет. И уже закончила бабушка Ицхака читать недельную главу в своем молитвеннике, и вышла, и присела на каменную скамью перед домом. Руки ее опущены на колени, и тень сладкой грусти лежит на ее морщинистом лице. Подходят ее соседки и подсаживаются к ней, и она рассказывает им печальным тихим голосом (тем самым голосом, которым вначале читала недельную главу в своем молитвеннике) о чудесах Всевышнего, совершенных Им ради хасида своего, реб Юделе-хасида. Иногда женщины вздыхают, а иногда радостно вскрикивают. Но ее голос звучит ровно. Сколько лет уже прошло?! Старушки нет уже на свете, да и изо всех тех женщин, что слушали ее рассказы, многих нет. Но тот напев все еще звучит, и слышит его Юделе, и пишет историю жизни реб Юдла.

Поднимает Ицхак глаза в поисках брата, а видит своих спутников. Думает о каждом из них и решает про себя: этот подходит той моей сестре, а тот подходит этой сестре. Тут же вспоминает, что сестры — за границей, и знает, что никогда не встретятся этот — с той и та — с этим.

Те, кто эмигрировал в Америку, через год-два привозят своих братьев и сестер к себе; те, кто совершил алию в Эрец Исраэль — хорошо, если они сами не уезжают из Эрец. Деньги, что занял отец для Ицхака, он еще не вернул ему, как же может он думать об алие своих сестер?

4

К тому времени, о котором идет речь, съехал Ицхак с квартиры в доме выкреста. С первого дня в доме выкреста не был он в восторге от своей комнаты, летом — из-за жары, зимой — из-за холода, днем — из-за темноты, ночью — из-за крыс. Случилось так, что один из его соседей привез свою мать из России, а та не смогла ужиться с невесткой; пожалел его Ицхак, оставил ему свою комнату, а себе снял комнату в квартале Зихрон-Моше.

Квартал этот был построен за год до нашего прибытия в Эрец Исраэль, и он значительно лучше других кварталов, так как строился по усовершенствованному проекту и с учетом санитарных норм. Каждый дом стоит отдельно, и посередине пролегает улица, и на обочине улицы посажены деревья — летом они будут давать тень, а в Суккот — ветви для крыши сукки. И хотя один «умный» врач предостерегал, чтобы не сажали люди деревья, поскольку деревьям нужна вода, а вода разводит комаров, а комары приносят малярию — несмотря на это, посадили они деревья и — страдают от жажды, но поливают их, а женщины любуются, как подрастают вместе с деревьями их малыши. Как хорош этот квартал, так хороши его обитатели. Хороши перед Богом и хороши друг с другом, и не преследуют других из-за их взглядов. Есть здесь — торговцы и лавочники, есть — учителя и писатели. Некоторые пишут в газетах, а некоторые служат в благотворительных учреждениях. И так как расходы на содержание дома значительно больше их доходов, они обычно сдают одну-две комнаты. Живут в них студенты учительского семинара, простые еврейские юноши, жаждущие знаний и говорящие на иврите, скромные и послушные. Как-то раз они не пришли на занятия, и учителя решили, что ученики объявили забастовку, но когда пришли они к ним — увидели, что те лежат в кроватях больные, дурная пища и тяжелая учеба лишили их сил и довели до болезни.

Сблизился Ицхак с четырьмя из них, выходцами из Галиции, убежавшими из родительского дома: мешочек с тфилин в руках, немного еды в карманах и светлая надежда на будущее. Они не совершили алию, подобно Ицхаку, чтобы пахать и сеять, но — для того, чтобы изучать Тору и науки на Святой Земле в Святом городе в чистоте и святости и на святом языке. И вот они соблюдают заповеди Торы в бедности, и принимают страдания с любовью, и не возмущаются, а, наоборот, поют песни Сиона и его гимн, и пробуждают в сердцах своих друзей в Галиции тоску по Эрец. Хотя они изучают науки и являются студентами семинара, а Ицхак — не кто иной, как простой рабочий, они приветливы с ним и приближают его к себе. А когда услышали они, что есть у него знакомая девушка в Яффе, им стало сниться, что она приезжает в Иерусалим, и приходит к Ицхаку, и они знакомятся с ней — наяву они не были знакомы ни с одной девушкой. Один из них написал об этом стихи и напечатал их в газете «Хапоэль Хацаир» или, может быть, в другом месте. Сон их не сбылся: Соня не приехала в Иерусалим и не пришла к Ицхаку. Но она сдержала свое обещание писать ему письма.

5

Соня сдержала свое обещание. Раз в неделю она писала Ицхаку. Письма ее — лучше писем Ицхака и длиннее писем Ицхака, и еще одно достоинство есть в ее письмах — нет в них ничего лишнего, пишет ли она о себе или пишет она о других, и даже вещи, не имеющее никакого отношения к Ицхаку, важны и интересны для него. Иногда Соня хочет посмеяться и присоединяет к своему письму послание от некоего хозяина большого магазина в Яффе или фермера, владельца полей и виноградников, которые просят ее руки. Молодые люди, глупцы вы этакие, думаете вы, что Соня создана для брачного ига? Эти послания со сватовством, те, что Соня шлет Ицхаку, чтобы рассмешить его, — есть в них польза: ведь из них ты видишь, что все считают Соню свободной, значит, и Ицхак не должен думать, что она все еще принадлежит Рабиновичу и что он, Ицхак, согрешил перед другом.

День, когда приходит письмо, — счастливый день для Ицхака, как один из первых дней его сближения с Соней; только в те первые дни он упрекал себя в глубине души, а теперь он спокоен, и если чувствует он волнение в душе, то облекает его в слова и пишет ей. И хотя Ицхак, наш товарищ, не привык писать, иногда он находит нужное слово на кончике пера, и, когда он переносит его на бумагу, слово это приносит покой его душе и отдохновение телу. Вспоминает Ицхак все чудесные часы, проведенные с Соней, и чувствует страстное желание увидеть ее; а потом вспоминает ужасные часы, выстраданные в последнее время, и успокаивается, как будто нет никакой разницы: здесь Соня или нет здесь Сони.

Со временем сократились ее послания. Он писал ей длинные письма, она отвечала ему вкратце. Писал ей коротко, не отвечала ему ничего. Писал ей: «Почему ты меньше пишешь мне?» Отвечала ему: «Что я тебе напишу? Новое не наступило, а старое устарело».

И он тоже стал меньше писать. Хочет написать много, а пишет мало. Хочет написать немного и не пишет ничего. Иногда сочиняет для нее в душе длинное письмо, но как только садится за письмо, видит, что не о чем писать. Неделя приходит и неделя уходит; ни он не пишет ей, ни она — ему. Несмотря на то что они оба поступают одинаково, то есть оба не пишут, сетует он на нее за то, что она прекратила писать первая, ведь ей это ничего не стоит: приходит на почту, берет бумагу и чернила и пишет на одной ноге безо всякого труда, не то, что он, — он должен привести мысли в порядок и успокоиться. Когда прошло несколько недель без письма от нее, вспомнил он те послания, что она присоединяла к своим письмам, и подумал, что, может, она обручилась или просто заинтересовалась одним из претендентов на ее руку. Странная сила дана этой девушке: делает все, что ей вздумается, и не чувствует укоров совести. Понимал Ицхак, что надо бы ревновать — и не ревновал. Неужели ему все равно? Неужели найдется человек, который видит, что его суженая отдана другому, — и молчит? Человек может терпеть страдания и даже радоваться им, чтобы сбросить лишний вес, но видеть свою суженую с другим и молчать?! Не каждый человек может вынести это.

Однажды приехал один его знакомый из Яффы в Иерусалим и передал ему привет от Сони. Ицхак не спросил его, наказала ли Соня передать ему привет или он сделал это сам по себе. И прощаясь с ним, Ицхак не передал ей привет. Когда тот ушел, сидел Ицхак и злился: этот человек, у которого нет с Соней ничего общего, живет в одном городе с Соней, а я — сижу здесь, далеко от нее. Пришло ему в голову, что нужно поехать в Яффу. А так как не ясно ему было, что он ищет там, это только раздразнило его. Наконец, спустя некоторое время, начали его мысли проясняться, приходить в порядок, и каждая мысль нашла себе выражение — только они разделились и стали спорить друг с дружкой. Одна говорила: «Поезжай в Яффу и разруби все узлы», а вторая говорила: «Нет, наоборот, затяни их». А третья насмехается и говорит: «Пока не утек песок из Яффы — лети туда, и набери полную горсть песка, и сплети себе веревку, и привяжи ею твою Соню, чтобы не оторвалась от тебя вовек». Когда Ицхак представлял себе, как он приезжает в Яффу и стоит перед Соней, он не чувствовал себя наверху блаженства, но ощущал себя человеком, которого принуждают сделать то, что он не в силах сделать. Понимал Ицхак смутно, что источником его силы является любовь других к нему, а когда любви этой нет, любая мелочь может сокрушить его. Поэтому он боялся появиться перед Соней и оставил этот вопрос повисшим в воздухе.

Часть восьмая

ЗАНАВЕС, ЗАДЕРНУТЫЙ ХУДОЖНИКОМ

1

Душевный покой преобразил внешний облик Ицхака. Никогда в жизни «не было надменно сердце его, и не возносились глаза его»[58], но, когда пришел он к этому состоянию, появилась в его глазах кротость, как у человека, подошедшего к некоему итогу после тяжелой внутренней борьбы, и в его облике появилась сдержанность, заметная и в походке, и в разговоре, и в голосе. Как-то раз задержал на нем Блойкопф взгляд. Сказал ему: «Что это, Кумар, ты так переменился?» Еще как-то раз посмотрел Блойкопф на него и сказал: «Есть в тебе что-то особенное, но я не знаю, что это. Жаль, что ты не родился художником, однако ты можешь научиться превращать ремесло в искусство». Начал он обучать Ицхака изготовлению вывесок. Нашелся у Ицхака достаточный повод, чтобы не ехать к Соне в Яффу, и появилось у него новое ремесло.

Уже в первый день, как только пришел Ицхак к Блойкопфу, отнесся к нему Блойкопф, как к брату. Теперь, когда тот превратился в его ученика, стал относиться к нему по-братски вдвойне. Ощутил Ицхак вкус дружбы, как в те дни, когда он был с Рабиновичем. Ицхак не сравнивает Блойкопфа с Рабиновичем и Рабиновича с Блойкопфом, ведь Рабинович, даже если ему нечем заняться, человек действия, а Блойкопф витает в высших мирах даже в то время, когда что-то делает. Тем не менее есть нечто, объединяющее их, — это любовь к ближнему и чувство товарищества, доходящее до самопожертвования.

Блойкопф умел учить и прививал любовь к своему делу ученикам. Когда он садился с Ицхаком, чтобы обучать его, говорил: «Вот холст и вот краски. На первый взгляд нет ничего общего между ними, и все-таки ты хочешь сосватать их. Раз так, постарайся, чтобы из них получилась прекрасная пара, чтобы каждый, увидевший их, сказал, что не созданы краски эти ни для чего иного, как только для холста, и не создан холст этот ни для чего иного, как только для красок; и само собой разумеется, что буквы и рисунки должны быть сделаны очень хорошо, дабы не явились они тебе во сне и не напугали тебя. Как сожалею я о тех рамках, что делал, и о большинстве картин, что писал. Глупо было думать, что мысль — прежде всего, не знал я, что главное — рисунок, рисунок. Каждый, кто разбрасывает повсюду свои ногти, должен будет после смерти искать и подбирать их. И уж если ногти человека так важны — то произведения рук человеческих, суть его существования в мире, тем более важны. Сколько огорчений и сколько мучений предстоят ему, этому человеку, когда ему придется входить в дома покупателей своих картин и видеть их физиономии в рамках, которые он сделал. Ощутить такое я не пожелаю даже своим врагам. А ты должен знать, Кумар, что я ненавижу своих врагов. Может быть, существуют хорошие люди, те, что любят даже своих врагов и прощают им, я — нехороший человек и не создан для прощения. Любви так мало в мире, и я берегу ее для любящих меня. Возьми свою кисть и не жалей своих трудов, ведь не в тебе суть, а в твоей работе, и не твоя работа — главное, а произведение рук твоих. И не говори: разве стоит того лавочник этот, чтобы я вкладывал все свои силы в вывеску для него? Его товар может быть гнилым, но вывеска, сделанная тобой, должна быть хороша».

2

В дни эти силы Блойкопфа были уже на исходе. Он еще не понял, что смерть его близка; оттого что привык он размышлять о смерти — начал пренебрегать смертью. Падала от слабости кисть из его руки, ложился он на кровать, и закрывал глаза, и рисовал в воображении то, что сделал бы, будь он здоров. Так как картин в воображении много, а времени мало, он преодолевал себя и возвращался к своей работе.

Увидела это жена — и принесла романы, и стала читать ему, чтобы удержать его в постели. Не нравились ему романы, он терпеть не мог истории о людях и их проделках, да к тому же они вставали между ним и его видениями. Отбрасывал он от себя романы, и вскакивал с кровати, и возвращался к работе. Как-то попалась ей книга о животных, зверях и птицах. Уложила она его против его воли и стала читать ему. Лежал он с закрытыми глазами, слушал и восклицал: «Ой, я вижу! Ой, я вижу!» — и хотя утомилась Тося от чтения, он хотел слушать еще и еще. Так день, и два дня, и три дня. А ведь она — хозяйка дома, и вся домашняя работа лежит на ней: подмести комнату и принести продукты с рынка, сварить еду и сбегать в аптеку за лекарствами для мужа. Вдобавок ко всем хлопотам этим — забота о гостях, ведь надо уважить их и приготовить чашку какао, того самого какао, что является и едой, и питьем одновременно; подать гостю кушанье отдельно и напиток отдельно — для этого достатка Блойкопфа не хватает. А Блойкопф, по своему обыкновению, как только заинтересуется чем-то одним, уже не смотрит ни на что другое. Лежал он на кровати с закрытыми глазами, и она читала ему, а он не давал ей пойти на рынок или в магазин, и, когда наступало время обеда, нечего было им есть. Почувствовал это Ицхак и стал приносить разные продукты, скрывая при этом их цены. Тося была поражена, что он покупает дешевле, чем она, и согласилась, чтобы он покупал все необходимое для дома. Попадалась ей лишняя копейка — расплачивалась с ним, не попадалась — просила его подождать, пока поможет ей Бог.

Но Бог не помогал ей, а, наоборот, делал жизнь ее все хуже и горше. Ицхак не переставал заботиться о ней: мало того что покупал продукты, он еще старался успокаивать и утешать ее. Одни приносят цветы, другие приносят всякие украшения; цветы и украшения — можно прожить без них, хлеб и пища — невозможно прожить без них. Видел Блойкопф, как поступает Ицхак, и радовался, что тот следует обычаю художников и не жалеет эти «куски металла сомнительной художественной ценности». Прекрасно бы делал Ицхак, если бы посылал их отцу, который мучается с кредиторами и выплачивает им проценты. Только отцовское горе — далеко, вдали, а беда Блойкопфа — близко, рядом. Кроме того — отцу ведь надо послать десять-двадцать франков сразу, а на Блойкопфа он тратит понемножку, и не франки, а матлики и бишлики.

И уже перестал Блойкопф обучать Ицхака. Но Ицхак не перестал приходить. И когда приходит — не приходит с пустыми руками. Берет Тося апельсин, из тех, что принес Ицхак, и чистит его, и дает мужу. Сосет его Блойкопф и говорит: «Чудно! Отрадно!» В это же время переносятся глаза Ицхака в другое место и в другие времена, времена, когда его мама лежит больная, а отец стоит над ней и спрашивает: «Хочешь ты чего-нибудь?» Улыбается мама пересохшими синими губами и не отвечает, ведь если она попросит, разве есть у него хоть что-нибудь, что он может дать? Отводит Ицхак глаза от маминой улыбки и от папиного горя. Подходит Фрумечи, его сестра, и берет корзину в руки, и идет на рынок купить что-нибудь, и возвращается с рынка без ничего, потому что пошла без копейки. Выходит Вови, их маленький братишка, ей навстречу, и берет пустую корзину у нее из рук, и надевает себе на голову, как шляпу, и говорит: «Взгляните, взгляните! Новая шляпа у меня!» И он удивляется, что братья и сестры не смеются над его «хохмами» и не поздравляют его с обновкой. В это же самое время сидит Ицхак дома или в лавке и перебирает в уме все наши поселения в Эрец Исраэль, а его отец сидит и перебирает в уме все те отговорки, которые он уже привел хозяину дома, требующему плату за квартиру. Ицхак сидит и пересчитывает все блага, уготованные в Эрец Исраэль ему, а его отец сидит и пересчитывает все беды, уготованные ему. Он — не нашел всех этих благ в Эрец Исраэль, а отец — еще не закончил счет своим бедам. И оба времени, прошлое и настоящее, объединились в одну нескончаемую беду. Как-то посмотрел на него внимательно Блойкопф. Сказал ему: «Что так мучает тебя?» Сказала Тося: «Нужно подыскать ему хорошую девушку». Пригласила она одну из девушек, бывающую у них в доме. Он — не взглянул на нее, и она — не взглянула не него. Видно было, что не создан Ицхак, чтобы привлекать к себе сердце девушки.

3

Блойкопф отказался от книг и отдалился от друзей, протянул в комнате занавеску и сидел за этой занавеской. С тех пор как Блойкопф себя помнил, он всегда задумывался о двух вещах, составляющих единое целое: о жизни и о смерти, да только второстепенные вопросы отвлекали его от того, чтобы полностью сосредоточиться на этой мысли; теперь, когда он ощущает каждый день вкус смерти и понимает, что смерть — это одновременно и конец, и цель жизни, захватила его сердце идея — создать образ жизни и смерти. Подтолкнули его немного к этому рассказы про зверей и птиц, которые читала ему жена, и, хотя он уже позабыл их, смутный их след остался в его душе.

Итак, сидит Блойкопф за перегородкой, а перед ним холст размером в четыре локтя. И на нем он изображает леопарда, а леопарда обвил змей и душит его сверкающими буйными красками кольцами. С раннего утра и до захода солнца работает Блойкопф, наносит пятна на шкуру леопарда и перемещает кольца змея. Змей этот — жизнь, а леопард этот — смерть. Один обрушивает удар лапой на голову другого, чтобы размозжить ее, а другой — обвивается вокруг него и сжимает его в своих объятьях. И что за чудо? С того самого дня, как он пишет образ смерти, черпает он жизнь, и кажется ему, что он поправляется, и жена его старается, чтобы он пошел с ней на прогулку, как большинство образованных горожан, выходящих с наступлением вечера пройтись; и так же поступает господин Бен Йегуда, он гуляет каждый вечер с госпожой Хемдой. Но она не понимала, что всю силу свою он черпает не из чего иного, как из своего творчества, и, если он отрывается от работы, силы покидают его. Она придумывала всяческие доводы, только чтобы отвлечь его от дела, только чтобы он не переутомлялся чересчур. Это выводило его из себя, и он кричал на нее. Она была поражена и плакала, ведь никогда в жизни не слышала окрика от него. Когда он снова начинал писать, она приходила и стояла перед ним, лишь бы они помирились. Если он замечал жену и видел ее желание, то оставлял свою работу и обнимал ее, а если был очень занят, смотрел на нее сердито. Опускала она занавеску за собой, и сидела, и плакала. Так — сидит она по одну сторону занавески и плачет, а он — стоит по другую сторону занавески, и кашляет, и харкает кровью. Как только слышала она его кашель и харканье, кидалась к нему и обнимала его, а он смотрит то — на нее, то — на картину, которую пишет.

Часть девятая

РАСЧЕТЫ

1

Ицхак стал реже бывать в доме Блойкопфа и не приходил даже, чтобы принести что-нибудь с рынка. Ведь с того дня, как натянул художник занавес, гости казались Блойкопфу злоумышленниками, намеренно отвлекающими его от работы, пока те не стали воздерживаться от визитов.

Однажды в пятницу после полудня возвращался Ицхак с работы в доме одного христианина, владельца бани на улице Яффо, члена секты субботников; в канун субботы в полдень тот запирал баню и прекращал всякую работу. Пошел Ицхак к парикмахеру побриться — не купил он еще себе бритву. Была середина дня, когда выходят из школы учителя и из банка чиновники побриться и постричься. Подождал он, сколько смог, но очередь его все не подходила. Решил провести субботу дома и почитать книгу, а ради пустых стен дома не обязательно быть человеку побритым. Взял свои рабочие принадлежности и вышел. Идет он себе с ведром краски в руке и с небольшой лестницей на плече и смотрит прямо перед собой, как мастеровой, закончивший свою работу и заслуживший отдых и покой.

2

Город все еще шумен, как и в остальные дни, но приметы приближения субботы уже заметны. Хозяева магазинов и лавок, тех, где не торгуют продуктами, запирают свои магазины, гордясь при этом и чванясь в глубине души, что послал им Господь заработок и не должны они трудиться до наступления темноты, а могут встретить субботу со спокойной душой; и, запирая магазины, они гремят своими ключами, дабы услышали соседи: приближается суббота. В отличие от них, хозяева продуктовых лавок мечутся в своих лавках от ящика к ящику, от мерных сосудов для разлива жидкостей к весам. Отмеривают масло и отвешивают сахар; разливают керосин и нарезают халву; отрывают бумагу и сворачивают из нее кульки; завязывают свертки и берут деньги от того, кто дает, и записывают в блокноты тех, кто не заплатил; дают сдачу или просят еще денег; и меняют толстые свечи на тонкие и тонкие на толстые в зависимости от вкуса клиентов. Тут — торопит женщина продавца, чтобы он был поживее, а там — торопит продавец покупателя, чтобы тот взял свой товар и отошел. Тут — плачет девочка, у которой разбилась посудина, а там — протиснулся нищий просить подаяние. Тут — отмеряет винодел вино на субботнее благословение, а там — кричит какой-то скандалист, что в свечах, проданных ему в прошлый канун субботы, не было фитилей. А по улице между лавками бежит служитель религиозного суда, расклеивая объявления, и пропускает места, на которые должен был их наклеить, чтобы проучить любопытных: нечего бегать за ним. Бежит служитель, и бегут любопытные, и наталкиваются на детей, которые несут горячее, чтобы поставить в печь при ешиве. Стоит владелец печи и кричит. На одних он кричит за то, что задержались, на других он кричит за то, что поспешили; на одних он кричит, что их бутылки плохо заткнуты и могут пролиться, на других он кричит, что их бутылки заткнуты чересчур сильно — что, они боятся, что он будет пить из них? Тем временем ты уже слышишь, как дважды повторяют текст Торы на иврите и один раз на арамейском; и мальчик перед своей бармицвой учит недельную главу; и разносится запах рыбы и других субботних блюд. Старики выходят в субботних одеждах, один идет в бейт мидраш, другой — к Западной стене. У одного — шея обвязана платком от холода, другой повязал платок на шею, так как нельзя переносить предметы в субботу в карманах. Еще не закатилось солнце буднего дня, и еще не пришло сияние субботы, но каждый, для кого дорога суббота, оставляет свои дела, и торопится, и спешит ей навстречу, на час или на два часа раньше времени. Замечают стариков дети, тотчас подбегают и протискиваются между ними, сплевывая при этом шелуху семечек изо рта, и говорят: «Суббота, суббота!» «Суббота, суббота!» — сладостно шепчет один из старцев, как будто дали ему попробовать от мира грядущего. И он смотрит на небеса, не наступила ли уже там, наверху, суббота, и спешит к Западной стене, чтобы встретить там субботу, поджидающую сынов Исраэля, дабы пролить на них свои благословения. Пока земля готовится к встрече субботы, наверху все меняется, и уже другие небеса смотрят вниз. Еще не наступила там суббота, но свет ее уже сияет.

3

Идет Ицхак неторопливо и наслаждается увиденным. Шесть дней он работал от зари и до зари, теперь, когда он окончил свою работу, вернется он к себе в комнату, и снимет запачканную одежду, и наденет все чистое, и не сдвинется с места до окончания субботы. Задерживается Ицхак чуть-чуть здесь и чуть-чуть там, и глядит по сторонам, и подсчитывает: сколько он заработал и сколько потратил, и что он себе купит, чтобы побаловать себя в субботу. Хотя наш герой не очень-то соблюдает субботние заповеди, он покупает себе обычно из еды что-нибудь особенное в честь субботы. После того как сделал подсчет, увидел он, что осталось у него пять бишликов. Он боялся дотронуться до них; ведь если он накопит еще пять, и еще пять, и еще пять, может быть, удастся ему набрать десять франков и послать отцу. И недалек тот час, когда он сможет это сделать, ведь он перестал бывать в доме Блойкопфа и ничего не тратит на него. Радуется Ицхак, что смог отказать себе в чем-то ради отца, и рад, что не побрился; во-первых, сэкономил на деньгах за бритье, а во-вторых, он теперь будет вынужден сидеть всю субботу дома и отдохнет после своей тяжелой работы: не может же он показаться перед людьми в таком безобразном виде!

4

Переложил Ицхак ведро с краской из правой руки в левую, переложил лестницу с одного плеча на другое и задумался о том, что близко глазу и далеко от сердца, и о том, что далеко от глаза и близко сердцу. Услышал голос собирающего пожертвования на тяжело больных и увидел носилки с умершим. Не стал спрашивать Ицхак, кто умер. Иерусалим — это город стариков, прибывающих со всех сторон света умереть здесь. Что в том особенного, если несут хоронить мертвого? Человек умер — на кладбище несут его, на Масличную гору, хоронят в могиле, купленной им при жизни, и возвращаются по домам с миром. Часто в дождливые вечера попадались навстречу Ицхаку люди из погребального братства, бегущие вверх на Масличную гору, чтобы похоронить умершего; и много раз видел он их возвращающимися, вымокшими до нитки, так что вода льется с их платья ручьями, и они дрожат от холода и от лихорадки. Находятся люди, которые распускают дурную молву о членах погребального братства, якобы зарабатывающих на мертвых. Но еще более ужасные вещи писал наш учитель рабби Овадия из Бартенуры, автор комментариев к Мишне, о попечителях общин своего времени, которые следили, чтобы не пропала самая малость из имущества умершего и его наследства, и при этом наговаривали на людей, навещающих больных, будто бы те уносят из домов больных деньги и вещи. И не дай Бог было оказаться человеком, на которого они обратили внимание. Поэтому многие боялись навещать больных, лишь бы не попасть под подозрение. И положение больных, у которых не было близких в городе, было крайне тяжелым, но попечители не знали милосердия и не сворачивали с дурной дороги.

Стал Ицхак размышлять о прежних поколениях, и сразу припомнились ему истории, которые любят рассказывать жители Иерусалима о своих предках: как оставили те свои дома, бывшие полной чашей, чтобы лежать в земле города Бога нашего. И только подумал он об этих старцах, как вспомнил реб Юделе-хасида, деда своего, чья жизнь была полна горестей, но как только улыбнулась ему удача и он разбогател — тут же оставил свой город и отправился в Иерусалим. А его родной город был в те времена городом большим, полным Торы и мудрости, и он был там уважаемым человеком, так как был богат и любил всем сердцем Всевышнего; и он мог в богатстве и почете закончить свой век. Не посмотрел он на свой почет и «поднялся» в Иерусалим. И кто знает, была ли с ним хоть одна живая душа в час кончины, ведь старая Фрумит умерла раньше него. Стало Ицхаку жаль своего деда. Но в своей печали он нашел каплю утешения, ведь если наш дед погребен здесь, то и мы тоже тесно связаны с землей этой, подобно потомкам основателей ишува. Подумал Ицхак: «Как это я не вспомнил об этом раньше, а только сейчас? И теперь, раз я вспомнил, следовало бы посетить могилу моего деда, только трудно представить себе, где я найду ее, ведь уже прошло восемьдесят лет и больше со дня его смерти, и, конечно, осела его могила и забылось ее место».

Взглянул Ицхак на людей с носилками — те торопятся и почти бегут с мертвецом, ведь надо привести его к упокоению до наступления субботы; посмотрел он на провожающих покойника и не заметил среди них ни одного знакомого лица. Похоже, что и они тоже не знакомы с умершим, просто выпала им возможность выполнить заповедь проводов покойника, и они провожают его и проходят с ним несколько шагов, дабы отдать ему последний долг.

Спросил один у несущих носилки: «Кто умер?» Ответили ему: «Один из неверующих». Заметил другой: «Если умирает неверующий, сказано об этом в Писании, все равно не нужно говорить о покойном плохо». Спросил третий: «Кто он, этот покойник?» Ответили ему: «Художник один из Нахалат Шивы». Вступил четвертый в разговор и сказал: «Почему не профессор Шац?» Сказал пятый: «Благословен Судья Истинный! Я видел этого художника в праздник Шавуот у могилы царя Давида. Еще не вошел он в лета, а уже приказал долго жить». Заметил шестой: «Разве одни старики должны умирать? Иногда также и молодого человека находит смерть».

Понял Ицхак, о ком речь. А он уже готов был пройти мимо носилок, и вернуться к себе домой, и есть, и пить, и валяться в кровати, и наслаждаться отдыхом. Застыл он на месте и смотрел на стертые шесты, перевязанные грубыми веревками, а на них простерт мертвый Блойкопф, и небольшая кучка народу идет за ним. Одни уходят, а другие приходят. Оторвал Ицхак ноги от мостовой и побежал за мертвым. Мог он оставить свою поклажу в любой лавке и пойти на кладбище, но в тот момент ослепли его глаза и зашлось сердце от смерти друга. Шел он рядом с погребальными носилками, грязный, заляпанный красками — и ведро с красками висит на его локте, и лестница лежит на его плече, — пока не опустили Шимшона Блойкопфа в яму и не засыпали землей.

Шимшон Блойкопф умер в полдень в канун субботы, и надо было доставить тело на кладбище до наступления субботы, поэтому не успели еще его друзья узнать о кончине Блойкопфа, как уже похоронили его.

5

Вечером после ужина пришли художники, и писатели, и учителя, и общественные деятели к вдове с визитом соболезнования. Явился профессор Шац, закутанный в белый плащ бедуина. И с ним заведующий отделением изготовления ковров, закутанный, как и его учитель, в плащ. И с ними — Кляйнгоф, писатель, гордившийся тем, что он был одним из первых, написавшим статью о Блойкопфе и сделавшим его имя известным в мире. Следом за ними пришел писатель Гильбоа и с ним художник Мантельзак, который проглотил свою обиду и не отвернулся в этот час от Блойкопфа, хотя Блойкопф называл его пачкуном. Потом вошел Спокойный, чей портрет написал Блойкопф. Пришла в голову Спокойному мысль, что теперь, когда Блойкопф умер, налетят коллекционеры, и бойкие критики напишут о некоторых его работах и, конечно, об этом портрете; все, понимающие в живописи, хвалят портрет и говорят, что он удался. Спокойный был рад этому и не рад: с одной стороны, имя его станет известным в мире, с другой стороны — вдруг тогда вдова вспомнит, что он не заплатил за картину. Под конец пришел наш друг Элиэзер Крастин, кроткий и скромный художник, который делал свое дело, верил в свое призвание и не искал славы. Он не принадлежал к кругу Блойкопфа и не любил его работы, но всегда приходил к нему на помощь в трудную минуту и исчезал, когда хотели с ним расплатиться. Скорбел Крастин о скончавшемся Шимшоне Блойкопфе, жалел овдовевшую Тосю и думал о том, как поделиться с вдовой куском хлеба так, чтобы она не почувствовала этого и не стыдилась бы.

Тося, вдова, лежала больная, и одна из женщин, исполнявшая временами обязанности сестры милосердия, ухаживала за нею. Каждый входящий в дом подходил к вдове, жал ей руку и что-то говорил ей с траурным выражением лица. Ицхак тоже пришел. Так как он был на похоронах, он не успел переодеться, а так как собирался провести субботу дома, не побрился. Он выделялся своей простой фигурой мастерового, и вызывало удивление: как это он затесался тут среди учителей, и писателей, и художников, и функционеров. Взглянула на него одна из девушек, ее как-то приглашала госпожа Блойкопф ради него. Посмотрела на него ласково и сказала: «Неужели можно было представить себе, что Шимшон покинет нас так, вдруг?» Взглянул на нее Ицхак в замешательстве. Хотя он видел, как хоронили Блойкопфа, не мог он свыкнуться с мыслью о его смерти.

Через час-другой ушло большинство из пришедших и не осталось никого, кроме самых близких. Показал один на новую неоконченную картину на стене и сказал: «Хорошо потрудился он для своей вдовы». Принялись все советоваться, где взять вдове средства на жизнь, как ей прокормиться? Встал один из присутствующих и попрощался со всеми, за ним встал второй, и потом третий, и четвертый. Не прошло много времени, как опустел подвал и не осталось там никого, кроме Ицхака и той женщины, что ухаживала за вдовой. Подняла госпожа Блойкопф на него глаза и сказала: «Господин Кумар, ты здесь?» Кивнул он ей головой и заплакал. Выпрямилась она на постели и сказала: «Ты не думаешь, что я виновата в его смерти?» Вскричал Ицхак: «Кто? Ты?!» Сказала она: «И я тоже говорю себе, что я не виновата в его смерти, только, когда я видела, как он растрачивает свои силы, просила, чтобы он отдохнул немного. А он не слушал меня, пока не выпала кисть у него из рук и он не умер. Прошу тебя, господин Кумар, пододвинь ко мне картину, вот она, стоит на моем столе. Или нет, оставь ее на месте. Или нет — только пододвинь ее ко мне, а госпожа Константиновская будет так добра и посветит мне лампой». Пододвинул Ицхак к ней картину. Посмотрела на нее Тося и сказала: «Еще не впиталась краска, а он уже лежит мертвый». Тося не плакала. И глаза ее были сухие. Но горе заволокло ей глаза. Наконец она протянула Ицхаку руку и сказала: «Когда кончишь работу, навести меня. Прощай!» — «Доброй субботы!» — ответил Ицхак сквозь слезы. Вздрогнула госпожа Блойкопф и сказала: «Суббота сегодня!» И зарыдала навзрыд.

6

Субботний день прошел. У праведников — в занятиях Торой и молитве, в еде, питье и сне; у обычных людей — в еде, питье и сне. Как он прошел у вдовы Блойкопфа? У вдовы Блойкопфа — прошел в скорби и трауре. То же самое было с Ицхаком. Тысячу раз на день говорил себе Ицхак: Блойкопф умер. И тут же возражал себе: Блойкопф не умер. Но в глубине души знал Ицхак, что, если войдет в дом Блойкопфа, не найдет Блойкопфа. И когда понимал Ицхак это, прижимался головой к стене и плакал. Так он провел почти весь день у себя в комнате. Небритая щетина колола ему лицо, как укусы комаров. И что-то, как комар, сверлило ему мозг. А когда день подошел к концу и стены комнаты потемнели, стало так черно у него на душе, что не мог он больше терпеть эту муку. Поднялся и вышел. И когда он вышел на улицу, показалось ему, что что-то не так, как всегда На самом деле ничего не изменилось снаружи, изменение произошло внутри, в его сердце, а он думал, что мир тоже изменился. Когда же понял, что не изменилось ничего, поразился, что все идет своим порядком, без перемен. И когда увидел девушек, одетых в субботние платья, прогуливающихся себе по улице, опять поразился. Сказало ему его сердце: что ты удивляешься им? Разве знают они, как велика твоя потеря? И вновь понял он, что потерял! Чуточку легче стало ему от доносившихся из синагог и бейт мидрашей голосов тех, кто читал псалмы и учил Гемару. И ему тоже захотелось зайти в один из бейт мидрашей, но он не зашел, постеснялся. Пошел он дальше и спустился на улицу Яффо, а оттуда — к Яффским воротам, а оттуда — прошел в Старый город внутри стен, а оттуда — к Западной стене.

Святая тишина пребывала на камнях стены. Один миньян уже закончил полуденную молитву, и другой миньян приступил к молитве. И среди молящихся стоит Элиэзер Крастин в черной пелерине. Когда закончили они молитву, прижался Крастин головой к стене и произнес кадиш. Был там один человек, которому помогал Крастин деньгами, и человек этот знал, что художник приходится сыном сестре праведника рабби Нафтали из Амстердама, одного из крупнейших знатоков Талмуда. Подошел он к нему и спросил его, не день ли поминовения у него, раз он говорит кадиш? Сказал ему Крастин: «Друг был у меня, он умер бездетным». Спросил он: «Как его зовут?» Сказал Крастин ему. Сказал ему тот: «Отбирают заповедь у человека, который должен делать это. Старец один из моего квартала обещал этому художнику говорить после его смерти кадиш. Пойду и передам ему».

Еще раз собрались друзья покойного обсудить, на какие средства жить его вдове. Поскольку невозможно найти решение, стоя на одной ноге, отложили этот вопрос на другое время. И Ицхак тоже ничего не мог придумать. Один советовал ей открыть столовую, другой предлагал всякие другие вещи, но все это не нравилось ему. Пока что помогал ей Ицхак в ее нужде и был благодарен, что она не возражала.

Однажды пришел один лавочник в подвал заказать для себя вывеску. И он не знал, что Блойкопф умер. В этот момент оказался там Ицхак. Сказал Ицхак: «Я сделаю вывеску». Изготовил он вывеску и отдал заработанные деньги Тосе. Тося сказала Ицхаку: «Шимшон, мой муж, оставил краски, и кисти, и холст. Возьми их, и будем компаньонами и поделим между нами прибыль». Согласился Ицхак на это, а в глубине души подумал: если это и не дает заработка, так зато дает возможность помочь вдове достойным путем.

Как-то встретил у Тоси Ицхак человека, который вел себя как хозяин. Почувствовала госпожа Блойкопф, что они смотрят с удивлением друг на друга. Тогда рассказала она гостю, кто такой господин Кумар, а Ицхаку рассказала, кто этот гость; это — зять ее, муж ее покойной сестры. В тот самый день, когда пришла весть к ее отцу, что Шимшон умер, поехал ее зять в Триест, куда обычно ездит каждый год, так как он торгует южными фруктами, — оставил все свои дела и приехал сюда.

Спустя восемь или девять дней свернула госпожа Блойкопф холсты Блойкопфа, и сложила их в кроватку умершей дочки, и отдала каким-то своим знакомым. Убрали их куда-то, пока они не сгорели. Вернулась Тося вместе со своим зятем в родной город, вернулась после того, как выдержала много мучений с Блойкопфом, и теперь, когда Блойкопф мертв, готов ее зять жениться на ней. Самых лучших девушек расхватывают себе художники в жены. Но жизнь художников — это жизнь горя и страданий, и многие умирают молодыми от голода, и потому иногда достается и обычному человеку такая милая и чудесная женщина, как Тося.

Часть десятая

СИРОТСТВО

1

Когда Блойкопф умер и его вдова уехала за границу, не осталось у Ицхака близких друзей. В последние недели перед кончиной Блойкопфа он не бывал там, но после смерти Блойкопфа совсем замкнулся в себе. В те дни Ицхак избегал бывать на людях и проводил много времени наедине с собой. Его поражало, что мир полон страданий, а за страданиями следует смерть. И перебирал в своей памяти всех умерших друзей. Наконец он решился и пошел к соседям, своим соотечественникам, студентам учительского семинара. Вместо четверых своих друзей нашел он только двоих; один заболел, и увезли его в больницу, а другой женился и ушел жить к тестю и теще.

Женщина эта была хромоножкой, и трудно было ее сосватать из-за ее увечья. Как-то раз, на следующий день после праздника Суккот, она пошла на могилу Шимона-праведника, там сломала ногу и стала калекой. Но ведь могилы праведников приносят исцеление — как же так вышло? Может, потому, что она пошла только показать свое новое платье, запутались ее ноги в платье, и она сломала ногу. Но праведник сжалился над ней: послал ей жениха и навел слепоту на его глаза, чтобы не посмотрел на увечье. И оттого, что он не посмотрел на увечье дочери народа Израилева и взял ее в жены, удостоился он содержания.

Насмехаются оба его приятеля над этим простофилей, соблазнился тот хлебом своей женушки-простушки. Но когда они смотрят на свой жалкий хлеб, который режут на крошечные порции и никогда не могут насытиться им, они понимают его поступок. Далеко не каждый Амнон удостаивается Тамар, и далеко не каждый Шломо находит Шуламит. Как бились их сердца, когда они сидели вдали от Эрец Исраэль и читали о любви к Сиону, о величии прекрасных дочерей Сиона! Теперь они живут в Иерусалиме, но не довелось еще им увидеть эту красоту. Может быть, и вправду правы были наши мудрецы, благословенна их память, считавшие Песню песней иносказанием и аллегорией.

Лежат два наших молодых друга на своих шатких циновках, на продранных постелях — с книгами в руках. Много чего написано в книге, но главного нет в книге: каким образом поддержать тело посреди голода, и жажды, и свирепых болезней, и других напастей нашего времени. Если бы остались они дома, то женились бы и прилично одевались, и жили бы, как люди, и ели и пили бы, как люди; принимали бы участие в жизни общины и считались бы сионистами, и покупали бы шекели, и жертвовали бы деньги в Керен Каемет, и подписывались бы на газету на иврите; и интеллигентные молодые люди приходили бы к ним и беседовали об Ахад ха-Аме, и о Менделе, и о Бялике, и о переменчивости вкусов в литературе и поэзии. Когда были их родители молодыми, величайшим еврейским поэтом считался Ялаг, а когда были их деды молодыми — Адам ха-Когэн, а до Адама ха-Когэна всеми было признано, что Нафтали-Герц Визель — величайший поэт. Теперь уменьшилась популярность Визеля, никто не помнит Адама и даже Гордона позабыли; все в один голос утверждают, что нет такого поэта, как Бялик. Однако времена меняются, постепенно изменяются вкусы, и, может быть, придет новое поколение, которое не почувствует все то, что мы чувствуем у Бялика. Но к чему нам заботиться о завтрашнем дне, довольно нам сегодняшних забот! Если выстоят они во всех этих бедах, и закончат курс учебы, и не провалятся на экзаменах, то получат должность в школе и законный кусок хлеба; только ведь не хлебом единым жив человек. Есть еще много всего, чего жаждет душа человека. Пока что они в безвыходном положении. Все то время, пока их было четверо, трудно им было платить за комнату, теперь, когда их двое, и подавно.

Пару раз заходил Ицхак навестить своих друзей. Потом перестал бывать у них. Пока Блойкопф был жив, казалось Ицхаку, что он оставляет своих друзей ради Блойкопфа. Когда Блойкопф умер, пропал для него вкус дружбы.

2

Уже почти год живет Ицхак в Иерусалиме. Завтракает и ужинает он у себя в комнате, а днем довольствуется тем, что он берет с собой в корзинке на работу. Если нет у него заказов и есть лишняя копейка, он одевается получше и идет в кафе, где питается большинство холостых интеллигентов. Так как Ицхак, товарищ наш, не стремится к излишествам, он отказывается от десерта и заказывает себе обед по средствам. Одни из завсегдатаев кафе приветливы с Ицхаком, а другие — не замечают его, не похож Иерусалим на Яффу. В Яффе все сидят вместе. В Иерусалиме, мастеровые — отдельно, а люди интеллигентных профессий — отдельно. Как-то раз услышал Ицхак, как Лидия Розенберг, изнеженная секретарша директора школ общества «Эзра»[59], жаловалась, что посадили рядом с ней рабочего, маляра. Подумал Ицхак, если бы Соня была со мной, они не пренебрегали бы мною.

Все эти дни, что он жил в Иерусалиме, не слышал он о Соне ничего, кроме одного раза, когда получил привет от нее. И не ясно: то ли Соня передала ему привет, то ли тот, что передал ему привет от ее имени, сделал это по своей инициативе. И письма писать ему она тоже перестала. Другие проблемы занимали Соню. Но Ицхак вернулся к мыслям о ней, он обдумывал письма к ней и хранил все эти слова в глубине души. Когда он понял, что не может писать письма, решил высказать ей вслух все то, что не написал, и начал подумывать о поездке в Яффу. Как получалось у Ицхака с письмами, вы уже знаете. Теперь расскажу, как он планировал свою поездку. Ночью говорил он себе: должен я поехать. Наступало утро — и не ехал. Потерял Ицхак покой. И когда он вглядывался в себя, то говорил: не так представлял я себе свою жизнь, но если суждено мне это, пусть будет так.

На самом деле жизнь Ицхака не была так уж ужасна. Заработок ему обеспечен, если и не обильный, так достаточный для его нужд. И с того дня, как умер Блойкопф, стало легче бремя Ицхака, не должен он был экономить на своем хлебе ради других. И с того дня, как уехала госпожа Блойкопф из страны, он не должен был делить с ней деньги, полученные за изготовление вывесок. Но далеко не каждый человек способен радоваться тому, что есть у него, и способен не жалеть о том, чего нет у него. Стал он смотреть с раздражением на свои кисти и краски, на которые был вынужден променять мотыгу и плуг, забыв при этом, что никогда в жизни и не дотрагивался ни до мотыги и ни до плуга. А когда задумался об этом, стал перебирать все события с самого начала, со дня, когда он вынудил отца достать ему деньги на дорогу в Эрец Исраэль, до дня, когда он сблизился с Соней, и она отвернулась от Рабиновича, а под конец отвернулась она и от Ицхака. Что осталось ему, Ицхаку, от всего этого? Что думает о нем его отец, и что думает его друг, и что думает девушка его друга? Что осталось ему? Пустота, и горечь, и раскаяние, и стыд, как в притче, где говорится об уловках дурного начала, которое соблазняет человека и тому кажется, будто уже все прелести мира у него в руках, и человек тащится за ним, как собака, а в результате он получает пинок, как бездомная собака.

Часть одиннадцатая

В СЕРДЦЕ ИЕРУСАЛИМА

1

И каждом городе существует союз между городом и его жителями, и город ставит свою печать на горожанах, тем более город Всевышнего, ведь он превыше всех городов, ибо не покидало его Божественное Присутствие никогда. И хотя это Присутствие скрыто, бывают времена, когда даже самый простой еврей, который удостоился жить в Иерусалиме, ощущает это; каждый — в меру отпущенных ему способностей чувствовать. И получает человек эту награду, благодаря милости Всевышнего, чей свет озаряет ему душу, получает — за страдания в Эрец Исраэль, принятые им с любовью без жалоб и без негодования.

Все те годы, что Ицхак жил вне Эрец, он соблюдал законы субботы, и накладывал тфилин, и молился каждый день по заведенному порядку. Когда он совершил алию в Эрец Исраэль, повесил тфилин на гвоздь и сбросил с себя остальные заповеди, не соблюдал субботу и не молился. Ушел от него страх перед отцом — ушел от него страх перед Отцом Небесным. Молод был Ицхак и не задумывался сильно о Создателе, как большинство наших товарищей в те времена. Поднялся он в Иерусалим и начал меняться. Иногда самостоятельно, а иногда с помощью других, как, к примеру, когда он работал в доле с иерусалимскими малярами. Когда наступало время полуденной молитвы и вставали маляры на молитву, оставлял также и он свою работу и молился вместе с ними, а если он ел вместе с ними хлеб, присоединялся к ним и произносил благодарственную молитву.

2

Маляры эти, его коллеги по ремеслу, обычно приглашали Ицхака на каждое торжество в их доме. Эти люди, которые тянут из себя жилы ради мизерного заработка и вся жизнь которых — нужда и мучения, как только бывает у кого-нибудь из них праздничная трапеза, становятся другими людьми, полными радости. Собираются двадцать-тридцать человек в тесной квартирке, и расстилают скатерть, и ставят бутылку красного вина, и бутылку водки, и немного фисташек и семечек, и ломтики медового пирога из муки грубого помола, и кусочки арбуза. А в зимние дни украшают стол апельсинами из Яффы, знаменитыми своей величиной, и апельсинами из Иерихона, знаменитыми своей сладостью. Наливает себе каждый немного вина и отпивает немножко. Поздравляет виновника торжества и всех гостей и отламывает себе маленький кусочек пирога, но не съедает его тут же, а кладет рядом со своим стаканом, дабы видел хозяин дома, что он ест и наслаждается его трапезой. Если он умеет петь, он поет нигун; если он весельчак, шутит и рассказывает смешные истории, которые все любят; а если он учеиый человек, рассказывает интересную новость или дает небольшой драш к недельной главе из Торы или к отрывку из Пророков, который читают на этой неделе, а завершает он свой драш гематрией, связанной с виновником торжества.

От слов Торы переходят они к рассказам о людях Торы, о первых раввинах Иерусалима, чьи молитвы предотвращали несчастья, и отклоняли запреты, и вызывали дожди, так что другие народы поражались и склоняли перед ними голову. И это не удивительно: каждого, кто освящает себя и в самом деле боится Бога, и вся его деятельность — ради имени Благословенного, каждого — Всевышний любит и рад исполнить его желание, как мы читаем в псалме: «Желание боящихся Его исполнит Он». Так наш учитель Клонимус, чудотворец, служил своему народу до такой степени, что даже нарушил субботу, за что полагается избиение камнями, поэтому повелел этот праведник каждому, кто увидит его могилу, забрасывать ее камнями, и до сих пор мы видим на его могиле груду камней. И казалось бы, прошло так много лет — должна была эта груда подняться до небес, но наверняка спускаются с небес и забирают те камни. От этих первых наших учителей переходят они к рабби Ор Хаиму и к знаменитым каббалистам, похожим на ангелов служения. А иногда говорят они об Иерусалиме: не покидает его Божественное Присутствие ни на миг, и, хотя разрушен Иерусалим, всегда это Божественное Присутствие ощущается у Западной стены; и хотя стоит стена одиноко в своей святости, все действия иноверцев и все их мерзости не оскверняют ее. А некоторые гости рассказывают о том, что не подходили евреи к Западной стене в обуви, но снимали ее и оставляли в отдалении, не так, как в наше время, когда подходят к ней в башмаках. Наши предки, более близкие к трагедии разрушения Храма, поступали, как поступают в семь траурных дней; мы, более близкие к избавлению, считаем, что этот обычай устарел. И когда говорят они о старых временах, то рассказывают о страшных небесных знамениях, которые появлялись в небе Иерусалима до 5600 года от сотворения мира и побуждали душу каждого к раскаянию.

Больше всего любили они рассказывать о деяниях своих отцов и дедов, о том, как скитались те год, и два, и три, пока не удостаивались подняться в Иерусалим. Были среди них богатые люди, жившие раньше в больших и добротных домах, но оставили они все свое добро за пределами Эрец Исраэль, и уехали, и поднялись в Иерусалим; и довольствовались куском черствого хлеба; и жили в грязных развалинах, которыми брезговали даже собаки; и были счастливы, как если бы жили в царском дворце только потому, что удостоились жить в Иерусалиме. И если видели они красивый дом, то плакали и говорили: «Иерусалим! Иерусалим! Как же ты снял свои траурные одежды и надел красивое платье?» И были среди наших отцов и дедов знаменитые раввины, великие в Торе, но, поднявшись в Иерусалим, они скрывали свое имя, потому что не хотели получать что-либо от венца Торы в доме обитания Торы; сидели они на рынках города, как шорники и сапожники с тфилин на лбу и на руке, и кормились своим ремеслом, которому учились тайно за границей ради Иерусалима, и никто не знал об их величии, пока не попадал туда человек из их города и не узнавал их. Тогда заставляли их раввины Иерусалима оставить ремесло и заняться святым делом. Но, и оставив свое ремесло, они не приглашали мастерового к себе домой, но делали все своими руками из уважения к ремеслу, и сыновьям своим наказывали быть ремесленниками, ведь ремесло кормит мастера. И когда пробуждались и загорались души слушателей от рассказов о деяниях их отцов, святых людей, вставал один из гостей, и сбрасывал с ног башмаки, и садился на землю, и читал горестные, траурные стихи: «Человек… создан он из праха…» и «Плавает душа наша в пыли, прилипла плоть наша к земле…». И пока один еще сидит и плачет, уже встает другой и пускается в пляс, напевая радостный нигун: «Мы — народ Твой, и Ты — Бог наш!», и все гости помогают ему, одни поют, а другие хлопают в ладоши, пока не наступает час молитвы, и все молятся и расходятся по домам.

3

Особенно волновали Ицхака часы кануна субботы, когда в городе замирает деловая жизнь и на все ложится отблеск субботнего света. Это — тот самый субботний свет, чье сияние отбрасывает свой отблеск даже на испорченные поколения. Солнце еще не закончило свой путь по небосводу, но внизу под небесами, на земле, большие перемены уже заметны. Что-то изменилось в атмосфере, и некое подобие радости, скрытой от глаза, ощущается в пространстве. Все магазины заперты и все будничные дела прекращены. Улицы Иерусалима опустели от повозок, и Святая Земля погрузилась в молчание. Колесо не визжит, и кнут не свистит. Все кругом замерло, и святая тишина сливается с молчанием города. В эти минуты выходит старенький служка из большой синагоги раббана Йоханана бен Закая[60] и объявляет: «Пришло время зажигания свечей!» Тут же вскакивает один из обитателей богаделен на горе Сиона и поднимается на крышу высокого дома и трубит, чтобы предупредить народ о субботе. Спешит хасид из садигорских хасидов и поднимается на конек крыши большой синагоги «Тиферет Исраэль»[61], и медная труба длиной в два локтя у него в руках, и он трубит. На звук трубы выходят люди из других синагог и поднимаются на крыши и трубят, пока их не услышат по ту сторону стен. Выходят ешиботники в субботней одежде и поднимаются на крыши высоких домов в Новом городе с большими колокольчиками в руках и звонят, чтобы объявить, что пришло время зажигания свечей. И в каждом доме, и в каждом дворе спешат с приготовлениями к наступлению субботы. Одни пробуют субботние кушанья — «пробующие их удостоятся долгих лет жизни», другие проверяют свою одежду, не забыли ли они какую-нибудь вещь, которую запрещено переносить в субботу. Одни торопят своих маленьких детей, чтобы те приготовили молитвенники с субботними молитвами, другие наливают масло в стеклянные светильники. Одни добавляют красное вино в масло для красоты, другие накрывают на стол и надевают субботнее платье. Исчезли раздраженные лица, и всюду слышится доброжелательная и негромкая речь, и из каждого дома и из каждого двора видно сияние множества свечей, и весь город, весь целиком, похож на дворец, украшенный свечами и фонариками. Тут горит светильник, а тут керосиновая лампа. Тут — плошка, полная оливкового масла, а тут — белые тонкие свечи. Здесь — две свечи в память «помни и храни…» и в память двух скрижалей завета, а здесь — десять свечей в память десяти речений. Здесь — семь свечей по числу семи дней творения, а здесь — двенадцать свечей по числу двенадцати колен Израилевых. Здесь — столько свечей, сколько домочадцев, а здесь — бесчисленное количество свечей. Есть дома и дворы, где не увидишь света свечи ни в одну из ночей, но приходит суббота — весь дом светится. Есть женщины, которые каждый раз в канун субботы перед зажиганием свечей опускали у себя дома монету в копилку для пожертвований, говоря при этом специальную молитву; теперь они сами кормятся от этой копилки, подобно тем, кто положил свои деньги в надежное место и берет их в час нужды. И уже весь Иерусалим отдыхает от своих трудов, и из каждого дома, и из каждого двора выходят старые и молодые в субботней одежде, и лица их светятся субботним светом. Люди… в обычные дни весьма невысокого о себе мнения… похожи в этот час на знатных особ. Исчезли сердитые лица, и все глаза лучатся светом. Одни направляются в синагоги и бейт мидраши, а другие идут к Западной стене. Одни идут степенно, а другие спешат почти бегом, и их красочные разноцветные одеяния подметают камни Иерусалима и одевают иерусалимские улицы в бархат и атлас. В этот час небо наверху расцвечено чудной гаммой красок или потому, что субботние одеяния отражаются в нем, или субботние одеяния так прекрасны, оттого что небесное сияние отражается в них с наступлением субботы.

Много раз шел Ицхак, наш товарищ, следом за идущими на молитву, пока не приходил к Западной стене, и не стоял, и не восклицал вместе со всеми: «Возблагодарите Господа, ведь Он добр, вечна милость Его», как если бы и он тоже удостоился того милосердия, которое дарит Господь, Благословен Он, соблюдающим его заповеди.

Как прекрасен приход субботы у Западной стены! Эти святые камни, чья святость светила нам в ночи изгнания, принимают на себя добавочную святость субботы — субботы, освящающей святой народ Израиля; и благодаря тому что народ этот будет «помнить и хранить субботу», заслужит он избавление. По памяти или глядя в молитвенник, стоит Ицхак и молится. Иногда душа его тянется к простым и задушевным нигунам митнагедов, а иногда — к хасидским нигунам; то — к воодушевляющим нигунам хасидов, в сердцах которых — страх перед Всевышним, то — к пламенным нигунам хасидов, молитва которых — само пламя огненное. И в каждом ни-гуне и нигуне звучит в сердце Ицхака его собственный нигун, нигун его родного города. В этом возвышенном состоянии духа освобождается Ицхак от своего чувства вины и кажется себе безгрешным ребенком, чистым от всякого порока, как в те давние прежние дни, когда он был мальчиком, таким же, как и все мальчики его города, и святая суббота в Иерусалиме делает его еще чище. Как прекрасен свет милосердия для страждущей души!

4

Но милость эта не вечна, ведь милосердие Всевышнего открывается ненадолго, в особенности для человека, который не заслуживает, чтобы свет милосердия этого светил ему без перерыва. Как бы мы ни старались защищать Ицхака, должны мы сказать, что он был не лучше остальных наших товарищей. Что мы можем еще сказать, все мы ищем добро, да только то, что мы ищем, вовсе не есть истинное добро. Это требует пояснения, и я попробую объяснить.

Когда мы в детстве учили Тору, мы знали, что все, что написано в Торе, вечно. И каждый человек, принадлежавший к нашему народу, стремился только как можно лучше исполнять заповеди и как можно больше делать добрых дел, о которых сказано в Торе. Со временем попали в наши руки другие книги и мы прочитали в них то, о чем не имели представления. Вошло сомнение в наши сердца. А раз уж мы впустили в свой дом сомнение, то начали пренебрегать заповедями. И если выполняли часть из них, делали это, чтобы не возбуждать гнев родителей. Когда же совершили мы алию в Эрец Исраэль и освободились от отцовских уз, сбросили с себя узы Торы. Один сбросил с себя узы из любви к свободе, другой — так как ошибочно полагал, что не требует Бог от него ничего, кроме доброго сердца и добрых дел. А тут нашлись некоторые современные философы, укрепившие нас в наших ошибках своими статьями и исследованиями, в которых они утверждали, что большая часть заповедей не что иное, как порождение изгнания. Каким образом? Когда поняли наши древние мудрецы, что изгнаны мы из нашей страны, начали они опасаться, что уподобимся мы другим народам. Поэтому решили они дать нам множество заповедей, дабы отделить нас от всех других народов, ведь пока народ жил на своей земле, что требовал от нас еврейский пророк? Доброго сердца и добрых дел. Поэтому теперь, когда мы возвращаемся и исчезает опасность ассимиляции, нет уже необходимости в исполнении заповедей, как сказано в Гемаре: «В будущем заповеди отменены будут». Так или подобно этому заблуждались мудрецы нашего времени, а мы следовали за ними. И мы не обратили внимания на то, что прежние времена, когда мы жили на своей земле, уже прошли, а времена Машиаха еще не пришли, и изгнание все еще продолжается.

Идеи эти владели умами современников Ицхака. И Ицхак тоже, хотя и не занимался интеллектуальными изысканиями, нарушил правила и сбросил с себя бремя. Поэтому, если вспыхивал перед ним свет божественного милосердия, то тут же гас. Подобно фонарю: если разобьются его стекла, свет свечи в нем погаснет. Вот стоит Ицхак у Западной стены, и божественный свет сияет в его сердце, но как только возвращается он к себе домой — вновь становится самим собой. В глубокой печали сидит Ицхак. Белая скатерть не расстелена на его столе, и субботняя свеча не освещает его дом. Нет вина для субботнего благословения и нет двух хал. Маленькая лампа горит, как обычно, только во все вечера свет ее ярок, а в субботние вечера — тускл, ведь в субботние вечера глаза еврея больше, чем во все остальные вечера, и потому нуждаются в двойном свете. Вспоминались Ицхаку субботние вечера в отцовском доме. Отец возвращается из синагоги в субботней одежде и благодарит Всевышнего за всю ту милость, что Он оказал ему и окажет ему и всем другим созданиям в будущем; и он встречает эту субботу в благоговении и любви и радости, хотя взял деньги в долг на субботу по его, Ицхака, вине. И как только вспоминал он своего отца, вспоминал все его мучения дома и вне дома, все его метания от кредитора к кредитору, ведь все еще не отдал отец свой долг и платит проценты за проценты. Еще тяжелее положение с братом, брат требует отправить его в Эрец Исраэль, он хочет обрабатывать землю, как Ицхак. И даже отец, который согласился на отъезд своего первенца только затем, чтобы спасти его братьев, дабы те не последовали за ним, просит Ицхака помочь брату совершить алию в Святую Землю, чтобы тот мог обрабатывать ее землю и кормиться от плодов ее, ведь пропала последняя надежда и нет конца нужде. Так что же делать Ицхаку? Писать правду он стыдится, а лгать не хочет.

5

Со временем привык Ицхак к Иерусалиму, и Иерусалим привык к нему. И если днем бьет в голову солнце, прохлада иерусалимских ночей возвращает человека к жизни. Чего стоит только добрый ветер; как только он подует, во всем теле живого существа ощущается легкость и свежесть.

Ицхак — все время в Иерусалиме и знает город и его кварталы. Не найдется ни одного квартала в Иерусалиме, где бы Ицхак не поработал. Здесь — он расписывал стены, а здесь — красил двери; здесь — красил мебель, а здесь — изготавливал вывески для магазинов, как научил его Шимшон Блойкопф. Каждое ремесло связывает мастерового с человеком. Портного — одежда человека, сапожника — его башмаки, парикмахера — волосы на голове человека, и то же самое можно сказать о всех других ремесленниках, о каждом — исходя из его ремесла. Но лучше всего маляру, чье ремесло сводит его сразу с множеством людей одновременно, ведь когда красят стены дома, приходят соседи, ближние и дальние, взглянуть на дело рук мастера. Так Ицхак познакомился с большинством общин: ашкеназов и сефардов, выходцев из Ирака и Туниса, марокканцев и йеменитов, грузин, бухарцев и иранцев, хасидов и митнагедов, образованных людей и представителей средних классов. Иногда Ицхак работает у тех, кто оплакивает разрушение Иерусалима, а иногда работает у тех, кто помогает его разрушать. Иногда он работает один, а иногда нанимает помощника, или же его товарищи зовут его в помощь себе. На одной из праздничных трапез встретился ему тот самый старый маляр, с которым работал Ицхак по приезде в Иерусалим. Старик сильно сдал, но все еще занимался своим ремеслом, так как внук его последовал примеру отца и отправился в Америку ловить свою удачу, а удача не так просто дается в руки, но его мать, и его братья и сестры, и жена его и сын… ведь нечего им есть, и они надеются на него, на старика, и на его руки. Старожилы Иерусалима — странные люди. Люди со всех стран поднимаются и прибывают в Иерусалим, а старожилы Иерусалима покидают Иерусалим. Но Господь, Благословен Он, взыскивает с покидающих город Его и не дает им покоя в другом городе, да только взыскивая с них, он взыскивает и с любящих город Его. Ведь должен был бы такой старик сидеть в бейт мидраше и учить Мишну, а он, наоборот, вынужден еще во много раз тяжелее трудиться.

Вернемся к Ицхаку. Иногда работал Ицхак один, а иногда в артели. Иногда нанимался к кому-нибудь в помощь, а иногда нанимал себе рабочего в помощь. И бывало, что тот самый рабочий был маляром, к которому прежде нанимался Ицхак. Таковы превратности судьбы. Вчера человек — господин над другими, а завтра — работает на других. Иногда красит Ицхак в этом квартале, и иногда красит в другом квартале. Короче, не найдется ни одного района в Иерусалиме, где бы наш друг Ицхак не побывал.

Часть двенадцатая

ЧЕЛОВЕК С ЧЕЛОВЕКОМ…

1

В те дни работал Ицхак в западной части Иерусалима недалеко от Меа-Шеарим и Бейт-Исраэль в Венгерском квартале, насчитывающем около пятнадцати больших домов; в домах этих — триста квартир для семейных учащихся колеля, живут они там бесплатно три года подряд, а иногда и больше, в зависимости от воли филантропа и администрации колеля. Все дома похожи друг на друга: в каждой квартире две комнаты и небольшой уголок, где женщины готовят еду. Большой двор, вымощенный камнем, пролегает между двумя рядами домов — там находится колодец. Как дома похожи один на другой, так и обитатели их похожи друг на друга. Все они — люди солидные, соблюдают заповеди Торы и служат своему Создателю в сытости и достатке. Не прощают они ничего никому ни в делах мирских и ни в делах святых и каждого человека, не похожего на них, преследуют, и позорят, и бойкотируют его, и лишают его халуки и права на развод.

В тот день стояла страшная жара. Ицхак красил снаружи. Солнце разбрасывало огненные искры, и камни двора жгли огнем. Воздух вокруг был белым, как зола в плите, в которой пылает огонь, и водосточные трубы, и железные замки на колодцах с водой, и железные перила ступеней у входа в дома, и выступы, и балконы, и любая вещь, открытая солнцу, пылали. Запах вареного, и печеного, и жареного шел из домов. И запах этот переходил из дома в дом, и из двора во двор, и стоял в воздухе, как если бы все, что варится, и печется, и жарится на огне внизу, варилось, и пеклось, и жарилось бы на огне наверху. И из трех ешив: из ешивы Хатам Софер и из ешивы Ктав Софер и из ешивы Бейт ха-Меир слышится голос Торы, усталый и семикратно повторенный, семикратно повторенный и усталый. И слышится голос чтеца, читающего своим малолетним ученикам.

Стоит меламед перед своими учениками и читает: «Подобен ребенку Исраэль, и полюбил я его, и из Египта воззвал к сыну своему». Когда был народ Исраэля в Египте, он был подобен мальчику, не вкусившему от греха, поэтому полюбил я его, как написано здесь в Писании. «Подобен ребенку Исраэль, и полюбил я его». «Любил я вас», — сказал Всевышний. «И вывел я их из Египта, из печи железной, чтобы пошли за мной, и явил им чудеса: разверз перед ними море, и спустил на них манну небесную, и дал им Тору, и еще много добра сделал для них», — как учили мы в Пятикнижии. А вы, мальчики, послушайте, что говорит пророк ниже — «Позвали их, так те ушли от них. Когда я позвал их и привел в желанную землю, лучше которой нет на свете, и поставил над ними замечательных пророков учить их правильному пути, да не пошли за ними и бежали от них. Может быть, бежали ко мне? Так нет же, а бежали к Ваалам и идолам». Куда вы смотрите, злодеи? Похитит ангел смерти ваши глаза, злодеи вы эдакие, я учу их словам Бога живого, а они поворачиваются к Ваалам и идолам.

Понял Ицхак, что дети смотрят на него в окно. Отвернулся и занялся своим делом. Увидел, что кисти его высохли и кувшин с водой пуст. То, что оставил Ицхак, выпило солнце, а то, что оставило солнце, выпил Ицхак, и не осталось в кувшине даже капли, чтобы смочить губы. Взял он свой кувшин и зашел в один из домов попросить воды. Узнала его хозяйка дома и сказала: «Не ты ли плыл с нами на корабле?»

Посмотрел на нее Ицхак и узнал ее. Протянул ей руку, чтобы поздороваться. Спрятала старушка обе руки за спину и позвала мужа: «Моше-Амрам, Моше-Амрам! Иди и поздоровайся с гостем!» Вышел реб Моше-Амрам и посмотрел на Ицхака, потом сдвинул брови, потом снял очки, потом снова посмотрел на него. Под конец спросил: «Кто это?» Сказала старушка: «Неужели ты не узнаешь его? А я, как только он вошел, тотчас узнала его». Сказал старик: «Это оттого, что твои глаза лучше моих, или, как говорится, женщина знает гостей лучше, чем мужчина. Подожди немного и не говори мне, кто он. Разве не он…» — не успел он закончить, как перебила его старушка и спросила: «Ну, так кто он?» Сказал старик: «Не Яков ли твое имя?» Сказал тот ему: «Ицхак — мое имя». Сказал старик: «Благословен напоминающий забытое. Вспомнил, вспомнил!» Поздоровался он с ним и спросил его: «Что привело тебя сюда?» Сказал Ицхак: «Я занимался своим ремеслом, и захотелось мне пить, и зашел я попросить воды». Сказала старушка: «Сейчас, сейчас я налью тебе!» Сказал старик: «Что это, Дыся? Неужели он будет пить стоя? Пойдем, Ицхак, пойдем в гостиную». Пошел старик и усадил Ицхака на стул. Принесла старушка кувшин с прохладным питьем. Напился Ицхак от души. Стал расспрашивать его старик: «Как ты сюда попал? Ведь ты собирался направиться в мошаву?» И старушка стояла тут же и приветливо смотрела на Ицхака. Каждый, кто знает, в каком состоянии находился Ицхак, поймет его радость. С того самого дня, как умер Шимшон Блойкопф, ни разу, ни с кем не было ему так хорошо.

Сидит Ицхак со старцем, и тот расспрашивает его обо всем. Что делал он после того, как поднялся с корабля на берег Яффы, и куда направился, и как сделался маляром — ведь он совершил алию, чтобы обрабатывать землю? И еще спрашивал он его, сколько еврейских деревень есть в Эрец Исраэль, и сколько вкладывает крестьянин средств в урожай своих полей? Что сеют и что сажают? И как поступают со своим хозяйством в субботу, берут ли в долю гоя, и на сколько? На одну сотую или… и т. д. и т. п. И сам он тоже рассказывал Ицхаку, как он жил за пределами Эрец, о том, что никогда в жизни не позволил себе схитрить ни в связи с субботой и ни в связи с Песахом, хотя другие позволяют себе это. И, слава Богу, не потерпел убытков. Напротив, в награду за соблюдение законов Торы за пределами Эрец удостоился он жизни в Эрец Исраэль. И дай Бог, чтобы смог он жить по Торе в Иерусалиме так же, как он жил у себя в городе. Так сидели они и говорили — и час, и два часа. Не успевал Ицхак ответить на один вопрос, как задавал ему старец другой вопрос, и каждый вопрос сопровождал длинными рассказами. Как всегда у стариков, любая тема напоминает им что-нибудь.

Сидевшая напротив них старушка смотрела добрыми глазами на Ицхака и на мужа, воспрянувшего с приходом гостя. А когда замолчал муж ее на несколько минут, вступила она в беседу и напомнила Ицхаку их плавание по морю. Сколько времени уже прошло, но все еще кажется ей, что ее покачивает на корабле; и ночью, когда не может она уснуть от жары и комаров, представляет она себе огромное море и его синие воды, и смотрит, как борется одна волна с другой и как, в конце концов, примиряются они друг с другом. И то же самое она делает днем, когда солнце пылает и нет ни ветерка, чтобы оживить душу. «Нельзя человеку брать грех на душу, Ицхак! — сказала старушка на идише и шлепнула себя по губам. — Но порой кажется мне, что дорога в Эрец Исраэль была лучше прибытия в Эрец Исраэль, и уж нечего говорить, жизни в Эрец Исраэль. Нельзя человеку брать грех на душу, только, дай Бог, чтобы жизнь его в Эрец Исраэль была подобна его пути в Эрец Исраэль». — «Дай ей высказаться, Ицхак, — сказал старик со смехом, хотя лицо его было грустное, — вечно женщины плачутся и жалуются. Нет ничего нового под солнцем, уже Хава в раю была недовольна. Но мы должны учиться на опыте, не нужно поступать так, как первый человек, который послушался женщину и был наказан. Ты женат, Ицхак? Нет? Ведь из твоих слов следует, что у тебя есть заработок, но, даже если человеку не на что жить (упаси Боже), нельзя ему быть без жены». Взглянул старик на Ицхака с состраданием и сказал ему: «Всевышний, Благословен Он, поможет тебе, и ты найдешь себе пару». — «Аминь, — отозвалась старушка. — Аминь, да будет на то воля Его!»

Радостный и довольный вышел Ицхак из дома старца. Гора с горой не сходится, а человек с человеком встретится. Такого прекрасного приема не представлял себе Ицхак. За все те годы, что они провели вне Эрец Исраэль, они не сблизились, в Эрец Исраэль — сблизились. Все евреи братья — в особенности в Эрец Исраэль. О многом спрашивал его старец. То, о чем Ицхак никогда в жизни не задумывался, после слов старика стало ему близко. «Нельзя человеку брать грех на душу, — повторил Ицхак слова старушки на идише и рассмеялся про себя, — какие такие могут быть грехи у этой скромницы? Нельзя человеку брать грех на душу?..» Встал вдруг его собственный грех перед его глазами, и бесконечная грусть окутала ему сердце, и, как бы пытаясь предать забвению тот период своей жизни, он принялся размышлять о том, как легко было бы не делать того, что он сделал. Но то, что сделано, не воротишь. Совершил человек проступок — он не может очиститься, разве только если раскается. Но здесь — какая польза от раскаяния? Ведь раскаяние в содеянном приходит от самого деяния, а если он женится на Соне, чем это поможет Рабиновичу? Владыка мира! Что же мне делать? Как мне поступить?

2

Прошло несколько дней, и опять пришел Ицхак к старцу. Но второй визит — не первый. Мало того что старик не оказал ему радушного приема, он встретил его сердито. Не приведи нам, Господи, такого, дорогие друзья! Убежден был Ицхак, что реб Моше-Амрам обрадуется ему, а он даже злится. Ох уж эти старики — вначале они приближают тебя, только пошел ты им навстречу — отталкивают тебя.

Когда понял Ицхак, что он лишний, собрался уходить. Сказал ему старик: «Торопишься ты?» Сказал Ицхак: «Я не тороплюсь». Сказал старик: «Если так, почему ты собираешься уходить?» Сказал Ицхак: «Вижу я, что лишний я здесь». Сказал старик: «Почему ты видишь то, что лишнее, и не видишь то, чего не хватает?» Указал он ему на его подбородок и сказал ему: «Если ты за пределами Эрец пренебрегал обязанностью носить бороду, кто в Эрец Исраэль принуждает тебя к этому?» Решил Ицхак показать свой ум и начал говорить с позиции Торы, чтобы было старику приятно. Сказал он ему: «Я слышал, что заповедь отращивания бороды не принадлежит к заповедям, связанным с Эрец». Вскочил старец со своего места, как змеей укушенный. Но тут же сел снова, взял Ицхака за руку и сказал ему: «Друг мой, что ты рассказываешь мне новости? Ведь на бритье бороды наложен запрет из Торы». Затем положил старец свою руку на его руку и сказал: «Садись, будь добр, садись! Если ты не спешишь к полуденной молитве в синагогу, ты не должен бежать». Крикнул старик в сторону другой комнаты: «Шифра, Шифра, принеси угощение для моего гостя!»

Вошла миловидная девушка и принесла воду и сласти. Налила воды в чистый стакан и сказала: «Пусть господин отведает на здоровье!» Посмотрел на нее любовно старик и сказал Ицхаку: «Внучка она моя, дочка дочери». Не успел Ицхак взглянуть на нее, как она вышла. В эти минуты потемнело в глазах Ицхака, и сердце его дрогнуло. На кого был Ицхак похож в эти минуты? На Адама, у которого вынул Господь, Благословен Он, одно из его ребер, и поставил перед ним Хаву. Но Ицхак отвел глаза от этой девушки, потому что считал себя женихом Сони. Явились глаза его сердца, и снова встала перед ним она, девушка эта. Стало грустно Ицхаку Однако крупица радости привносила некую сладость в его печаль.

Часть тринадцатая

ПАМЯТНЫЕ ТАБЛИЧКИ

1

Ицхак закончил красить в Венгерском квартале, и все — довольны его работой. Золотые руки у Ицхака, и все, что он делает, — делает великолепно. Жаль его, этого мастерового, что он не так хорош, как его работа. Одет он в шорты, и нет у него пейсов и бороды. Странно, что реб Моше-Амрам, тесть рабби Файша, принимает его. Да только реб Моше-Амрам — новый человек в Эрец и ведет себя в некоторых вопросах, как в галуте. Хотелось бы знать, что скажет рабби Файш, когда увидит этого «поляка», бывающего в его доме.

Ицхак тем временем малярничал в других районах города. Новые дома вырастают, старые требуют обновления. Этот — оттого что пришло время заново покрасить его, а этот — оттого что видит своего приятеля с обновкой и тоже не желает отставать от него. Иногда работает Ицхак в новом доме, а иногда — в старом доме. Красит двери и жалюзи, стены и потолок, согласно желанию хозяина и состоянию дома.

2

Есть еще одно ремесло в руках Ицхака — это изготовление вывесок и памятных табличек. Во всех концах земли и на далеких островах нашлись благочестивые, щедрые сердцем люди, которые возвели здания и приобрели дворы, посвященные Всевышнему и стране Его, Торе Его и тем, кто ее учит. Каждый человек, любящий Иерусалим и имеющий такую возможность, оставляет по себе память в Иерусалиме — строит дом и посвящает его городу, приобретает двор и посвящает его городу. И когда Господь, Благословен Он, вспоминает своих сынов, то прежде всего смотрит на Иерусалим, видит эти дома и дворы, качает удовлетворенно головой и говорит: «Какой народ создал Я! Разве найдется еще нация в мире, которую изгнал Я из ее страны, но все еще глаза ее и сердце ее — с ней?» И каждый, посвящающий дом Иерусалиму, прибивает к нему памятную табличку, чтобы оставить по себе добрую память в стенах города, и пишет на ней свое имя, и каково именно его пожертвование на вечную память во все времена. Тот, кто заслужил, — пожертвования его приняты, а имя забыто. Тот, кто не заслужил, — имя его помнят, а пожертвованиями его пользуются люди недостойные. Про Ицхака, товарища нашего, говорили в городе, что его краски устойчивы и к дождям, и к ветрам, и к снегу; и его приглашали делать надписи в красках на этих табличках. Насколько прочны его краски? Как-то раз сделал Ицхак надпись на шкуре собаки, и собака эта крутилась в течение многих месяцев на самых разных мусорных свалках, но надпись не стерлась. А почему он решил писать на собачьей шкуре? Об этом будет рассказано в свой черед.

Где же эти красивые памятные таблички, расписанные замечательными красками Ицхака? Неужели зря расхваливали краски Ицхака? Прежде чем спрашивать о табличках, надо спросить о самих зданиях. Часть из них разрушилась, а часть перешла в руки иноверцев. И мало того, даже целые кварталы ушли из наших рук. Сколько денег вложили в эти дома, сколько людей жило в этих кварталах! Сейчас нога еврея не ступает там, слова молитвы «Свят, свят, свят..» и «Благословите…» не слышны там. Но в любом случае добровольные пожертвования эти не были напрасными, ведь евреи, жившие в этих домах, родили сыновей и дочерей, которые в будущем отстроят Иерусалим, и он станет еще прекраснее, чем был когда-то, и уже не покинут они его никогда.

Так вот, кроме покраски домов и утвари, расписывал Ицхак вывески и памятные таблички. Не найдется квартала в Иерусалиме, где бы ты не встретился с красками Ицхака. И даже наши братья, сефарды, которые считаются лучшими ремесленниками, чем ашкеназы, признают, что ашкеназ этот, Ицхак Кумар этот — блестящий мастер, и, когда кто-нибудь из них хочет оставить по себе память, он приглашает Ицхака расписать его памятную табличку своими красками, и нечего говорить о братьях наших, ашкеназах. Короче, нет квартала в Иерусалиме, где бы ты не встретился с красками Ицхака. В Камне Исраэля, и в Доме Исраэля, и в Собрании Исраэля, и в Лагере Исраэля, и в Жилищах Исраэля, и в Спасении Исраэля; в Шатре Моше, и в Памяти Моше, и в Напоминании о Моше, и в Деснице Моше, и в Воротах Моше; в Доме Давида, и в Доме Йосефа, и в Доме Яакова; в домах Оренштейна, и в домах Шимона ха-Цадика, и в домах Ворнера, и в домах Мендла Ренда, и в домах Шмуэля Штройса; в Варшавском квартале, и в Бухарском квартале; в домах колеля Вахлина, и в домах хабадского колеля, и в домах колеля Рейсана; в домах, построенных чиновниками и архитекторами голландского и германского колелей, и в домах сефардов, и в домах марокканцев; во дворе колеля Австрийской Галиции рядом с Меа-Шеарим и в домах колеля Австрийской Галиции в других местах; в Махане-Йегуда, и в Мазкерет-Цви, и в Мишкенот-Шеананим; в Нахалат-Яаков, и в Нахалат-Цви, и в Нахалат-Шиве; на воротах Милосердия, и на Вращающихся воротах, и на Воротах Справедливости; у входов в синагоги и бейт мидраши, у входов в больницы и у входов в миквы, и во многих-многих других местах.

Часть четырнадцатая

БЕЗДОМНАЯ СОБАКА

1

Как-то раз работал Ицхак в квартале Реховот, он же Бухарский квартал. Хозяин дома, богач из богачей Бухары, прибыл из своего города в Иерусалим помолиться Всевышнему в святых местах и поклониться могилам праотцов и праматерей, любимых Всевышним, любезных Небесам. Когда пришло время возвращаться домой, было больно ему уезжать из Святого города, ведь каждый, покидающий его, будто попадает в ад. Но у него в Бухаре было множество дел; а жена и дети настаивали на его отъезде. Говорил он себе: только приехал я сюда и уже должен уезжать? Похож я на птицу, порхающую в воздухе: птица порхает, и вместе с ней тень ее порхает. Откладывал он свой отъезд от корабля к кораблю, и задерживался еще немного и еще немного, и перестал спать по ночам от горя, что он должен уехать отсюда. Сжалились над ним Небеса и вложили в его голову мысль оставить память по себе перед Всевышним. А так как Господь, Благословен Он, любит бедных, то решил богач построить дом для бедняков. Построил он каменный дом и прибил к нему мраморную доску, на которой написано, что дом этот — для бедных, и не подлежит продаже, и не может быть выкуплен до прихода Машиаха. А поскольку Ицхак Кумар приобрел известность замечательного мастера, чьи краски не стираются вовеки, пригласил он его расписать доску своими прославленными красками. И не постоял за ценой, лишь бы тот сделал свою работу хорошо и не экономил на красках. Взял Ицхак кисть и раскрасил доску своими красками. Имя благодетеля покрыл золотом, а слова запрета — алой краской, а слова «для бедных» — черным, и все остальные слова, каждое слово — в свой цвет, пока не засияла доска всеми цветами радуги.

Оглядел Ицхак свою работу и порадовался, как мастер, которому повезло получить работу у щедрого человека, где не нужно было изворачиваться и экономить на красках. Только собрался он вытереть свои кисти, попался ему уличный пес с короткими ушами, и острым носом, и жиденьким хвостом, и шерсть его то ли белая, то ли коричневая, то ли рыжеватая; из тех собак, что бродили по Иерусалиму еще до того, как вошли англичане в Эрец. Поднял Ицхак одну из своих кистей и не знал, то ли он хочет пригрозить ею псу, то ли вытереть ее о его шкуру. Высунул пес язык и уставился на него. Нельзя сказать, что ему захотелось лизнуть кисть, ведь краски — соленые, а собаки не любят соль, но не хотелось ему, чтобы хозяин кисти убрал свою кисть так просто. Протянулась рука Ицхака, и кисть заплясала у него в руках. Направил он кисть в сторону пса, и пес тоже потянулся к Ицхаку; погладил Ицхак собаку по спине, как писец, который разглаживает бумагу перед тем, как начать писать. Потом убрал руку, окунул кисть, нагнулся к псу и вывел на нем несколько букв. Мы не знаем, намеревался ли он с самого начала написать то, что написал, или потом показалось ему, что он обдуманно написал это. Однако к чему нам сомнения эти, посмотрим лучше на его действия. Итак, не остановился один, пока не были выведены на другом каллиграфическим почерком буквы слова «собака». Шлепнул он пса по спине и сказал ему: «С этих пор не ошибутся в тебе люди, но будут знать, что ты собака. И сам тоже не забудешь, что ты собака».

Приятно было ему, псу, прикосновение человеческого существа с этим капающим инструментом в разгар жаркого лета, когда земля стерта, и воздух сух, и нет ни капли влаги в Иерусалиме. Поэтому нет ничего удивительного в том, что он не убежал, он еще надеялся, что накапают на него еще влаги. Увидел Ицхак, что пес стоит и смотрит на него. Сказал ему: «Что, ты хочешь еще? Достаточно, собака, что я потратил на тебя кисть, полную краски». Вильнул пес хвостом и залаял жалобно. Улыбнулся Ицхак и сказал ему: «Ты ненормальный? Ты что, хочешь, чтобы я расписал твою шкуру, как у тигра, или хочешь, чтобы я раскрасил твое имя золотом?» Поднял пес свой влажный нос и заскулил едва слышно и льстиво. Зачесалась у Ицхака рука, как чешутся руки мастера от нетерпения перед началом работы. Вытер он ее о штаны, чтобы избавиться от этой щекотки, но она чешется еще сильнее. Окунул он кисть и протянул руку. Потянулся к нему пес и уставился на его кисть, будто притянутый любопытством. Но на самом деле не было тут любопытства, а было тут страстное желание; приподнялся он немного и еще приподнялся немного, пока не осталось между ним и кистью почти никакого расстояния. И начала краска капать. Не успела обсохнуть кисть, как уже было написано на собачьей шкуре — «сумасшедшая собака».

Оглядел Ицхак собаку и остался доволен. Когда наши раввины, жившие в Эрец Исраэль, предавали какого-либо человека анафеме, они привязывали бумажки к хвостам черных собак, писали на них: такой-то, сын такого-то, предан анафеме, и отпускали собак бегать по всему городу и предупреждать людей, чтобы те отвернулись от него. А вот писать на шкуре собаки не догадался до него ни один человек в мире. Хотя — нет ничего нового под солнцем, все, что человек делает и сделает в будущем, уже делали до него и до тех, что жили до него. И сейчас еще помнит Иерусалим, как однажды предали анафеме одного «умника», который хотел изменить что-то в городе без согласия на то «Хранителей стен»[62]; собрали они тогда стаю собак и написали на их шкурах: вероотступник такой-то и такой-то отлучен и предан анафеме. Огляделся Ицхак по сторонам, как мастер, которому удалась его работа и ему хочется убедиться, что и другие видят это. Был полдень, время обеда, и не было ни души на улице, и даже тот, кому нечего есть, сидит у себя в комнате оттого, что стыдится своей нищеты. Пожалел Ицхак, что никто не видит. Однако утешился, что увидят — потом. Дал он пинка псу, пусть бегает по городу и прославляет его деяния. Разинул пес пасть и взглянул на него с удивлением. Только что заботился тот о нем с любовью, а теперь пинает его? Перевел он взгляд на ноги Ицхака. Глаза этого человека улыбаются, а ноги сердятся? Неужели ноги его не знают, что он улыбается? Так или иначе, пес упал духом, и кончик его носа похолодел. Опустил он хвост и стоял униженный, с опущенным хвостом. Позабыл Ицхак о собаке, увязал свои кисти и собирался пойти к заказчику за деньгами. Вскинулся пес и начал вертеться у него под ногами. Поворачивает Ицхак в одну сторону — идет пес за ним, поворачивает в другую сторону — плетется пес за ним, и повсюду поднимает пыль. Прикрикнул на него Ицхак грубо и отогнал его. Развернулся пес под ногами Ицхака и поднял морду к его кисти. Задел ведро с краской и чуть не опрокинул ведро себе на морду. Ударил его Ицхак ногой так, что полилась кровь. Взвизгнул сдавленно пес, и завыл, и вскочил на ноги, и бросился бежать.

2

Бежал и не знал, куда бежит. И на что бы он ни натыкался, все причиняло ему боль. Тут ранила его колючка, а тут — выступ стены, тут — бараний рог, а там — дорожные кочки. И уже от головы и до кончиков когтей на лапах не было на нем живого места. Останавливался, и смотрел на своих злоумышленников, и весь кипел от злобы, что ушел из места, полного жизни, а пришел в место, полное бедствий. Пролаял он: «Ой! Ой! На мне сбылась человеческая пословица: стоила собака палки и получила ее». Оглядел себя строго и сказал: «Что ты валяешься, как падаль вонючая? Вставай и иди!» Выпрямил хвост, поднялся на ноги и побежал легко и проворно; так бегают собаки, ведь они ступают на кончики пальцев, а не на ступню, не как человек и медведь, переступающие с пяток на пальцы. И так он бежал, пока не прибыл к себе в Меа-Шеарим.

Но когда прибежал пес в Меа-Шеарим и кинулся к своей норе, где хотел посидеть спокойно и отдохнуть от своих мытарств, пришел в ужас весь квартал Меа-Шеарим, и все «двуногие», мужчины, женщины и дети, бросились бежать в страхе. Был пес уверен, что все бегут слушать драш моралиста. А так как бежали все, уверен был пес, что ребе Гронем Придет Избавление — вот кто будет говорить, весь Иерусалим спешит услышать его откровения — знает он, в чем люди согрешили и в чем должны раскаяться. И поскольку псу было не до того в эти минуты, не сказал он: до чего хороши ноги у евреев, когда они бегут слушать назидания морали. Но поджал хвост и сказал: до чего слепы глаза у евреев, видят и не понимают, что они видят. Крикун этот… Даже колени его не потеют во время его воздыханий. Только человеческие существа способны так заблуждаться, они своим глазам верят. Но и пес тоже побежал, как и все собаки — если собаки видят бегущих людей, тотчас бегут за ними. Когда прибежал — понял, что ошибся. Нет здесь ни ребе Гронема, ни его драша, но есть тут нечто, чего никогда не было. Понюхал немного здесь и немного там, и не учуял своим носом, что это. Залаял он громко и спросил: куда их ноги несут? Но каждый, кто слышал его лай и видел его и ту самую надпись на его спине, хватал ноги в руки и убегал с воплем: «Бешеная собака! Бешеная собака!» Когда множество голосов звучит одновременно — трудно что-либо услышать, зато вопль, покрывающий голоса, — слышен. Вопль этот несся из конца в конец Меа-Шеарим, но не ясно псу было, что он означает. Решил переждать, пока успокоятся люди, и тогда он снова спросит. А пока что разинул пасть почти до глаз, как бы призывая свой рот на подмогу зрению. Начали лавочники швырять в него каменные гири весом в унцию и железные гири весом в фунт. Решил он, что послал его сюда высший суд справедливости выяснить, не фальшивые ли у них гири. Принялся он вопить: «Гав! Гав! Разве могу я проглотить все фальшивые гири и спрятать их от глаз посланцев суда?» Если бы гири эти весили, как положено, они умертвили бы его, да только пожалел Господь, Благословен Он, собаку и уменьшил их вес. Воззвал пес к небесам: «Сыны твои согрешили, а я наказан!» Еще не затих его вопль, как попрятались все мужчины, и женщины, и дети в домах и заперли двери. Опустел весь Меа-Шеарим, и не осталось ни одного живого существа снаружи, кроме этого пса.

Стал ему докучать голод, ведь весь тот день он не пробовал ни крошки; когда же он вылез из своей норы поискать себе чего-нибудь поесть, случилось с ним так много всего, что он позабыл о еде. Теперь, когда он стоял без дела, заурчало у него в животе, и внутренности его завопили: «Гав! Гав! Накорми нас! Гав нам что-нибудь поесть!» Сделал он вид, будто не понимает, что речь идет о его собственной утробе, и стал оглядываться вокруг, будто бы он не знает, кто это кричит. Увидел открытую мясную лавку, источающую ароматы, — и мясо лежит там, и всякого рода еда. И если бы захотел он, мог бы набить себе брюхо и съесть все, что душа пожелает без помех. Но он был так поражен, что не притронулся ни к мясу и ни к чему иному. И в то самое время, когда его утроба дивилась, что он отказывает себе в мясе, он дивился на мир — только что такой шумный и теперь такой притихший. Огляделся он по сторонам — кругом пусто. Иногда человеческая фигура показывается в окне. Как только пес бросает взгляд на нее — тотчас исчезает. Послышался вдруг звук, исходящий из устройства, отбивающего часы. Навострил пес оба свои уха, чтобы лучше слышать, ведь по природе своей любил всякого рода звуки, пытаясь определить, который час. Начал считать: один, два, три… и остановился; ведь что мы выигрываем оттого, что знаем, который час, если нам неизвестно, кто владелец часов: турок или араб? Поднял он глаза к небу и взглянул на звезды и планеты, все они на своем обычном месте, как всегда вечером в тот час, когда сыны Израиля приступают к вечерней молитве; а тут ни один человек не идет молиться ни в синагоги, и ни в бейт мидраши, и ни в другие места, где может собраться миньян. Поднялась в его душе жалость к тем неприкаянным душам в мире, что остались без кадиша. Сколько денег они завещали, чтобы говорили по ним кадиш и учили в их честь отрывок из Мишны, а тут ни один человек не раскроет рта и не произнесет святые слова. Задрал пес морду к запертым домам и закрытым ставням и завыл. Нечего приписывать собаке ненужные мысли вроде того, что намеревался он разбудить мертвых, дабы те встали из своих могил и пришли судиться с живыми; но можно предположить, что он хотел разбудить живых, чтобы те оказали милость мертвым. Увидел он, что нет ответа, и замолк. Но ненадолго — не жалел он своей глотки и снова и снова принимался лаять. Когда понял, что все его вопли напрасны, махнул разочарованно хвостом, и поднялся со своего места, и отправился восвояси.

3

Пошел он, держась по правую сторону от хвоста, и направился к Угловым воротам. Понюхал немного тут и немного там, и побежал, и поднялся к домам Витенберга. Понюхал немного тут и немного там, и обогнул несколько домов и несколько дворов, и вошел в Варшавский квартал. Понюхал немного тут и немного там и направился к домам Уренштейна. Понюхал немного тут и немного там и направился к скалам неподалеку от Бухарского квартала. В это время сидели там парочки, девушки и юноши, как обычно в летние вечера, и говорили друг другу слова, которые даже Адам не говорил Хаве в райском саду. Как только учуял пес запах человека, кинулся он радостно к ним и встал рядом с ними. И от радости громко залаял, так что понесся его лай от скалы к скале. Услышали влюбленные, и тут же были позабыты их клятвы друг другу, что даже смерть не разлучит их. Пальцы юноши, переплетенные с пальцами девушки, разжались, а сами их обладатели кинулись бежать — ведь уже разнесся слух о бешеной собаке, разгуливающей по городу. Помчался он — туда, а она — сюда, и снова стояли скалы, похожие на скалы пустыни, без человека и без любви. И пес тоже стоял, как камень, без любви и без человека. И что-то вроде удивления застыло на его морде, и что-то вроде вопроса трепетало в пасти и висело на языке. Что это? В любом месте, где ни увидят его люди, — или град камней, или бегство. Охватило его чувство одиночества и тоски. Поднял он нос и уши. Шагов человека — не слышно, и запаха человека — не слышно.

Услышал он вдруг звук. Этот звук был не что иное, как стук его сердца. Напала на него слабость. Была эта слабость похожа на живое существо, и все его тело поддалось ему. В каждом органе своего тела он чувствовал боль. И снова стало крутить у него в животе, голод напомнил ему о себе. Оставил он скалы и вернулся в Меа-Шеарим.

Все дома в Меа-Шеарим стояли запертыми, и не было ни души на улице. В противоположность этому все магазины — открыты, и самая разнообразная еда лежит на прилавках. Похватал он все, что попало ему в рот, и наелся до отвала. И когда набил он брюхо самыми разными вкусными вещами, пошел к своей норе. Свалил его сон, и он задремал.

4

Хорош ночной сон, тем более для того, кого преследовали весь день. Преследователи безмолвствуют и не тревожат твой сон. Прохладный ветер дует, и не так досаждают укусы блох и комаров. Итак, лежал пес в своей пыльной норе и чувствовал во всем теле какую-то сладкую дрожь, будто бы тыкают в тебя мороженым, а ты наслаждаешься, как если бы тебя ласково гладили. И все, что случилось с ним наяву, казалось ему сном. Иногда он повиливал хвостом, как он обычно виляет хвостом во сне, и скулил задушенным воем. А когда наступило время после полуночи, время, когда лают собаки, и захотел он встать и залаять, навалилась на его тело тяжесть, и не смог он встать. Явился Меа-Шеарим и забросал его призраками так, что он весь покрылся призраками; выскочил из-под груды призраков скелет волка — и обернулся шакалом, и лисицей, и собакой, подобной которой нет в этом мире. Встала шерсть пса дыбом, даже те волоски, на которых написал маляр те самые два слова (не стоит вспоминать их). Загремели кости скелета и произнесли: «Не бойся! Ведь мы — твой отец, а ты — наш сын». Не приведи нам Господи видеть страшные сны такие. Даже идолопоклонники не попадают после смерти в такой страшный мир.

Сон пришел и сон ушел, а вместе с ними прошла ночь. Выполз пес из своей норы и огляделся по сторонам. Сердце его не радуется, и на душе — тоскливо. Опустил он голову и взглянул на свой хвост. Хвост его все еще на своем месте, но что-то не так, как всегда. Продолжая присматриваться, увидел он ящики с мясом, и с рыбой, и с фруктами, и с овощами, и буханки хлеба из пекарни, и пироги, и лепешки, испеченные на растительном масле, и бублики, и халы, выброшенные на помойку. Всякого рода еда выброшена лавочниками из опасения, что ночью прикасалась к ней бешеная собака и оставила на ней свой яд, ведь они бросили свои лавки открытыми и бежали. Если бы не задержал Господь, Благословен Он, все съеденное псом в его кишках, пес снова ел бы безо всяких помех. Бродил он между ящиками, как торговец в седьмой год, год шмиты[63], и не знал, что ему делать. Решил взять всего понемногу и притащить в свою нору, а потом вырыть себе еще несколько нор и припрятать там все эти яства про запас, как делают торговцы фруктами. Он все еще раздумывает, как ему поступить, а уже выскочили жители Меа-Шеарим со всем, что попалось им под руку из дерева и из камня, из глины и из стекла, с горшками и с жестянками, с кувшинами и с чугунками, с бидонами для керосина и с глиняными печками, с негодными гнездами от керосиновых ламп, с осколками стекла и с носовыми кольцами для скота, и стали швырять всем этим в собаку. И каждый, кто не охрип вчера, вопил во всю глотку. Залаял изо всех сил пес: «Гав! Гав! В чем мой грех и в чем я провинился? Что вы хотите от меня и что я вам сделал?» И так он лаял, пока не разбежались все и не попрятались. Не успел пес дать себе отчет в том, что видели его глаза и слышали его уши, как попал в него камень. Не успел разглядеть, откуда брошен камень, как попали в него второй и третий. Вскочил он с воем и бросился бежать. Из Меа-Шеарим к домам Натана, и из домов Натана в Венгерский квартал, и из Венгерского квартала к домам Зибенбергена, и из домов Зибенбергена к Шхемским воротам, а от Шхемских ворот вернулся во все те места, к которым привык. И так он бежал из квартала в квартал, из переулка в переулок, из двора во двор, пока не попал во двор выкреста в Нахалат-Шиве. Помочился и побежал дальше. Оттого что побывал он во многих местах, но не нашел там места для себя, можно предположить, что отправился он к Яффским воротам и вошел внутрь стен в Старый город, да только неизвестно нам, проник ли он в город через ворота или через пролом в стенах Иерусалима, сделанный властями в честь прибытия в город императора Вильгельма.

Часть пятнадцатая

ПЕРЕМЕНА МЕСТА

1

Итак, вошел он внутрь стен и остановился между Яффскими воротами и австрийской почтой. В это время все были заняты письмами, пришедшими из-за границы, и никто не обратил внимания на пса. И он тоже не обращал внимания на них, так как был занят поисками дороги. Осмотрелся немного и направился к Верхнему рынку, а оттуда — к овощному рынку, расположенному перед Еврейской улицей, где всегда дует прохладный ветер, рождающийся в скалах. Что он видел и что только не видел?! То, что видела эта собака на бегу, как бы между прочим, не всякий путешественник видел. С овощного рынка пошел пес на рынок Аладдина, а оттуда забрел на Цепную улицу. И так шел он, обходя выбоины и колдобины, и прыгал, и пробирался по улочкам, кривым и обрывистым, закрученным и извилистым, запущенным и грязным, крутым и ведущим под откос. И так шагал он, среди грязи и кала, между домами измаильтян, печальными и темными, как и их хозяева, прибывшие из Марокко, страны Магриба, и в жилищах своих живущих жизнью Магриба. Понюхал немного тут и немного там — и пошел на Мидийский рынок, а с Мидийского рынка — к Батей Махасе[64]. Но когда подошел туда и захотел убежища для своих костей, мало что не нашел убежища, но даже те его кости, что уцелели в Меа-Шеарим, могли быть здесь переломаны. Ведь в те времена город был полон хедерами и ешивами, и из них выходили гении, которые до сих пор живут среди нас и которые уже в раннем детстве умели складывать буквы. И как только они увидели пса и все, что написано на нем, закидали его камнями, как змею. И если бы не обратился он в бегство, кто знает, не закончил ли бы он тут свои дни.

Итак, убежал он, и спасся он, и прибыл туда, куда принесли его ноги, и остался там. И получилось так, что поселился он среди гоев. Не ясно, где он поселился сначала, или у греков-ортодоксов, или у греков-католиков. У армян-грегорианцев или у армян-католиков. У сирийцев, или у маронитов, или у коптов, или у эфиопов… У францисканцев или в других монастырях. У пресвитерианцев или у лютеран. Но известно, что не было места, в котором бы он не побывал, подобно выкрестам, что тянутся к тому, кто даст им больше.

Итак, поселился он среди других народов, и ел, и пил, и играл с другими собаками. Иногда — он кусал их, а иногда — они кусали его, иногда — играючи, а иногда — по другой причине. В особенности в те дни, когда перепадала собакам сирийская путиретта, напоминающая им праздничную халу. Но удовлетворения он не находил, в душе его все смешалось, не переставал он удивляться и приходил в замешательство: неужели сыны Исраэля, милосердные, дети милосердных, стали вдруг жестокими, а сыны Эсава и Ишмаэля стали милосердными? И так он копался в своих мыслях, но собачий разум не был в состоянии постичь такую правду.

В любом случае еды у него было предостаточно. Однако удовольствие его не было полным, ведь все это время мысли его были привязаны к Меа-Шеарим, и к Угловым воротам, и к соседним с ними кварталам, как хвост его, что привязан к нему сзади. И он снова и снова удивлялся: неужели сыны Исраэля — жестоки, а сыны Эсава и Ишмаэля — милосердны, а если это не так, как объяснить, что евреи отталкивают его, а неевреи приближают его? Под конец пришел к выводу, что что-то порочное есть в нем, возбуждающее ненависть у людей, но при этом он не подумал, что такая же порча есть и у других; не то что некоторые человеческие создания, которые считают себя — чистыми, как ангелы, а других — подобными дьявольским отродьям. В действительности нет создания без пороков, просто его пороки отличаются от пороков других существ. Если так, почему евреи видят его порок, а неевреи не видят его порок? Или может быть, его порок — для сынов Исраэля порок, а для остальных — не порок?

2

Вопрос этот сверлил ему мозг, и мутил его сознание, и забирал все его силы, и не давал покоя ни днем и ни ночью. Но хотя таяли его силы от этих размышлений, не лежал он на брюхе и не ожидал спасения свыше, а начал искать пути излечения. Одни средства помогали ему на короткое время, но приносили вред на годы, а другие были хороши для одного органа, но губили остальные части его тела; что характерно для лекарств, которые одно лечат, а другое калечат. Начал он злиться на лекарей за то, что те обманули его, и при этом он смеялся над собой, что поверил им. Тем временем тело его покрылось коростой, и ему захотелось искупаться. Однако всякий, кто знаком с проблемой воды в Иерусалиме, знает, сколько нужно помучиться, чтобы найти немного воды для купания. Обошел он мысленно все водоемы в Старом городе и за его пределами. Турецкие бани у Львиных ворот, и у Западной стены, и перед прудами Хизкиягу; и еврейскую микву в синагоге Нисая напротив домов караимов, которых называют «евреями наизнанку»; и микву выходцев из Магриба, всегда холодную, тем не менее даже неженки, что в течение всего года не заходят в эту микву, приходят туда в канун Судного дня; и микву хабадников; и микву во дворе агуны[65]. От водоемов, расположенных внутри городских стен, перешел пес мысленно к тем, что находятся за стенами: к водоему на улице Яффо, принадлежащему секте субботников, а также (да не будут они упомянуты с ним вместе) к другим миквам во всем этом районе. Однако всюду он находил недостатки. У турок — из-за шутников, которые могут вылить на тебя шайку кипятка ради смеха, или — из-за бездомных студентов семинара, которые ночуют в банях, и, если увидит тебя кто-нибудь из них здесь, пойдет о тебе дурная слава. В микве, что во дворе агуны, — каждый, кто окунется в нее, выйдет грязный, как швабра в канун Песаха. И даже вода там не похожа на воду. Как-то раз погрузились в нее те, кому необходимо было совершить омовение в микве, так они вынуждены были принести с собой нож, чтобы соскрести с себя корку. Таким образом, находил он в каждом месте сомнительную сторону. А те миквы, что вне стен? Бывает, что возникают ссоры по поводу одной из них, и каждый, кто сильнее, запирает микву и забирает с собой ключ, и получается, что все твои старания попасть в эту микву были напрасными. А та баня, что принадлежит касте субботников? Если бы не опасались огромного количества волос там, то сказали бы, что просто не нравятся им ее хозяева. И мы будем недалеки от истины, если скажем про них то же, что и собака говорила: одно из двух — благодарны вы за дарование субботы? Раз так, почему вы не исполняете остальные заповеди Всевышнего? А почему не подумал пес о водоеме в квартале Мамилы? Потому что летом там сухо и нет между ним и между мусорной ямой никакой разницы, кроме названия. И ошибался инспектор, написавший, что он полон водой; он видел его в сезон дождей, но ведь в сезон дождей во всех домах Иерусалима полно воды. Короче, день уходил и день приходил. Все туловище пса покрылось коростой, и от него исходило зловоние. И даже все волоски его шерсти были больны, кроме тех, под двумя словами, которые выдержали все и сверкали всеми своими красками, ибо Ицхак был мастер своего дела и краски его не стирались. Ко всему этому добавились фурункулы, и блохи поселились на его голове и на хвосте и расселились по всему телу. Сверх того, вши. От их «скромного» поведения любое место, где они прячутся, превращается или в нарыв, или фурункул, и даже во сне нет ему покоя от них. Дергал пес своим хвостом и лаял во сне иногда от мучений, а иногда оттого, что казалось ему, что во сне говорят ему, что надо делать. Когда он просыпался, то чувствовал себя, как тот немец, про которого написал поэт: «Вот я… стою я… несчастный безумец, а ведь я в своем уме, как и прежде!» А когда пришел он наконец к мысли, что нужно действовать, каждая миква стала вдруг необычайно скромной и говорила ему: «Я не достойна тебя, я не достойна». Но он решил поступиться своим достоинством. И в какую же микву он решил пойти? В микву в домах Урии Штайна. Нам неизвестно, почему он выбрал микву в Новом городе, но понятно, почему он выбрал микву в домах Урии Штайна. В каждом квартале обитает своя стая собак, которая не дает ни одной чужой собаке проникнуть на свою территорию, но это не относится к домам Урии Штайна, ведь они расположены на стыке двух кварталов, между Зихрон-Моше и Варшавским кварталом, так собаки поделили между собой эти два квартала. Одна стая взяла себе один квартал, а другая стая взяла себе второй квартал, и дома Урии Штайна остались бесхозными.

3

Прополз пес на брюхе несколько шагов, проверяя, какой именно дорогой пойти туда. В конце концов встал на лапы и отправился к месту назначения. Тем временем стало вечереть, и поднялся муэдзин на конек крыши, и прокричал свое. Услышали арабы, и оставили свои дела, и очистили себе место. Вымыли руки и ноги, и прополоскали рты, и провели водой по лбу и волосам, и обратили свои лица к югу. И подняли руки, и произнесли что-то, и поднялись, и сели на кончики пяток, и выпрямились, и воздели руки кверху. Солнце село, и высыпали звезды и заполнили небеса, и каждая звезда сверкала, как капля дождя. Взглянул пес на небо и сказал: «Небо, небо! Если бы ты было рекой, а звезды твои каплями воды, не должен был бы бедолага этот таскать свои обессиленные ноги в поисках воды». Потом опустил он морду к земле и нашел углубление для ночевки. Обошел его несколько раз, и убедился, что нет там змей, и залез туда. Одолел его сон, и он задремал. Привиделась ему большая река, и множество ручьев вытекает из нее. Сложил он свой язык и сделал из него нечто вроде ложки. Только он собрался напиться, поднялась вода и убежала.

Стал он тут ноги свои торопить:

«Эй! Выкресты! Бегите во всю прыть!

Разве не знаете, не понимаете, как я спешу?

Бегите по пути, что я укажу, и делайте то,

что я вам скажу!

Что вы там шепчетесь, подлый народ?

Чтобы всех вас побрал черт!»

Напряглись его ноги, подобно стреле лука,

И подобно птице, разрывающей силков муку,

Так они поспешили и так помчались!

И он сам тоже побежал, как газель.

То бежал, то скакал, как олень.

И так он мчался с бешеной скоростью, как

угорелый.

Ни на миг не сворачивая ни направо и ни налево.

И вывалился у него язык, так он бежит.

Губы пересохли, и в горле хрипит.

А вода шумит и шумит.

Но нет ничего, как он ни глядит.

Ушли воды туда, откуда взялись.

Померкло у него в глазах, и ноги отнялись.

Свалился он и закрыл глаза. Увидел, что вода все прибывает, и все пространство вокруг наполняется водой, и между ним и водой расстояние не больше двух, трех бросков. Собрал он все свои силы и направился навстречу воде. Отказали ему ноги и опрокинули его. Разозлился он, и укусил свои ноги, и заорал на них, чтобы те встали, а если нет, не оставит он от них ничего и раздавит, как лепешку навоза.

Были ноги его изранены и не могли стоять.

Тогда стал он прыгать, как курица,

И как лягушка скакать,

И извиваться, как змея,

И бросаться вперед, как стрела,

И катиться, как козел отпущения.

Вдруг он понял, что нет тут воды, а есть только миражи, вроде источников с водой и рек, которые встают перед человеком в пустыне. Бросился на землю и сказал: «Дураком был тот, кто верил своим глазам. Теперь, даже если предстанут перед нами четыре главные реки мира, не сдвинемся мы с места». Осмотрел свои ноги, и зализал их раны, и извинился перед ними, и пообещал привести их в одну из лощин под «Бецалелем», на которой растут целебные травы. Он еще возится со своими ногами, как вдруг видит перед собой водный поток. Напрягся и прыгнул в него. А поток тот зеркалом был, вроде тех, что висят в парикмахерских. И когда он бросился в него — ударился, и поранился, и переломал себе ребра. Утром был пес поражен: что это, ведь всю ночь он лежал, почему же кости его переломаны? Пытался он расслабиться и не мог. Вытягивал свои ноги, и не вытягивались они. Закрылись его глаза, и задремал он снова. Увидел во сне, что бежит, как бежал всю ночь, только ночью он бежал вслед за водой, а теперь бежал и не знал, куда бежит. Похоже было, что двойник того же сна приснился ему, а может, какой-то другой сон. Проснулся он и залаял, залаял и проснулся. Высунул язык и осмотрелся кругом. Потом приподнялся и пошел туда, куда собирался пойти, то есть к домам Урии Штайна, где миква — есть, а собак — нету. И ему повезло, что не попался ему навстречу еврей и не увидел надпись на нем. Потом попалась ему навстречу компания хасидов. И ему повезло, что они не заметили его; возвращались они с праздничного застолья, и перебрали малость, и были озабочены проблемой, куда поставить ноги, не поскользнуться бы и не свалиться в ямы и канавы. Потом попался ему навстречу старик. И ему повезло, что тот старик слепой был. Потом попался ему навстречу молодой человек. И ему повезло, что тот молодой человек считал, что не надо ни на что смотреть в этом мире. Потом попалась ему навстречу госпожа одна, еврейка. И ему повезло, что не умела она читать без огласовок. Когда он увидел, что никто ничего не говорит ему, вообразил, что исчез его порок и больше нечего ему бояться. Задрал нос, как будто весь мир теперь полюбил его.

4

Идет себе пес горделиво

И тешит себя терпеливо

Мыслями о доброте своей

И о злодействе дурных людей.

То подпрыгивает, то шагает,

И высокопарные стихи слагает:

«Ой вы, блохи, мамзеры[66],

Проклятие на проклятье.

Вы терзали мою душу, словно заклятьем.

С вечера до вечера вы рты не закрывали.

Притуплялись ваши зубы — у волка занимали.

Вот я предрекаю вам, что вас ждет:

Будущее ваше горькое, как полынь и отрава.

И потонете вы в пучине вод,

Как войско фараона, стан египетской державы.

А ты, ой, ты, вошь, по мне ползущая,

Жрущая даром и мою кровь сосущая.

Чтобы я был так жив, от головы до хвоста.

Клянусь, еще солнце не взойдет,

Как не останется от тебя и следа.

А вы, ангелы смерти, комары!

Спасайтесь от беспощадной моей метлы!

За кровь, которую вы выпивали.

За то, что в падаль меня превращали,

Я вас изгоняю навсегда.

И не спасетесь вы никогда!

А ты, куча блевотины и кал!

Чтобы гнали меня, ты меня оклеветал!

Вот я возвысился над тобой.

И над гордыней твоей пустой.

И завтра, в этот же час — так будет:

Место, где ты жил, тебя забудет.

Слов своих не трачу впустую я.

Моим врагам и ненавистникам — месть и война!»

И так он излагал свои мысли сам себе

В возвышенных словах,

Как поэты пишут с воодушевлением

И оптимизмом в своих стихах.

И если можно так сказать, он блеск на себя навел,

И вскочил, и к микве пошел.

Сладок оптимизм для тела и для души,

Но последствия его — горечь и грязь… ой… нехороши!

И как только почуял он запах воды,

То протянул свои лапы с радостным лаем.

Вдруг задрожал он от страшной беды,

Вокруг — ужас и паника, такое — мы знаем.

Зубные протезы и страшные ремни,

Мужская одежда, мокрые полотенца… все они,

Все вещи, что под руку человеку попали,

Всем этим в гневе — в собаку швыряли.

Сапоги и носки такие летали,

Пред ароматом которых вы б не устояли.

Понял пес, что нет ему удачи,

Опасность грозит ему каждый миг,

Помчался он, и сам не знает,

Как оказался в доме, полном книг.

Итак, злосчастный этот в библиотеку попал.

Для научной работы зал.

Сидят там мудрецы из мудрецов именитые,

Увенчанные знанием ученые знаменитые.

Законы объявляющие, писание исправляющие.

Свои догадки предлагающие и неясное поясняющие.

И перья в их руках, и книги на столах.

И тетради, и блокноты — толстые и потоньше.

И их такое множество,

Что трудно представить себе больше.

Верблюд не снесет всего,

Разве что грузить его дважды,

Или, если поможет ему осел, да и то не однажды.

И пишут… и из старых книг переписывают.

И пишут… и всякое из газет списывают.

И публикуют труды, один за другим,

На пользу науке и на благо читателям своим.

Так они сидят, каждый на своем месте.

Мудрость и наука венчают их всех вместе.

И вдруг, появляется униженное создание,

Собака, в панике забежавшая в здание.

Выпали с перепугу перья у них из рук,

А сами мудрецы помчались во весь дух.

До смерти перепугались.

И с книгами своими расстались.

И собака тоже убежала,

Но не потому, что о запрете древних,

Наложенных на библиотеки, знала.

И как только бросился пес бежать, оказался возле домов эфиопов. Остановился там, как заколдованный, всегда купол их церкви был черным, а сегодня выкрасили его в голубой цвет. Наконец оторвал свои ноги от земли, и свернул на кривую улицу, и миновал дом Бен Йегуды, и улицу консулов, и, видимо, собирался пойти в Русское подворье, а оттуда в город через Новые ворота. Воспротивились его ноги и привели его на улицу Яффо. Но тут вдруг они поссорились, две из них хотели направиться к Махане Йегуда[67], одна — к Суккат Шалом, а одна — ни туда и ни сюда, и каждая ругалась со своей товаркой и говорила: «Так хочет наш хозяин, по его воле я иду». А тем временем они сидели без дела. Проехала мимо повозка, и увидел возчик пса. Взмахнул кнутом и вытянул им пса. И если бы лошади не рванули, он бы еще добавил ему. Очнулся пес и взвыл. Услышали его ноги и перепугались. Рванули все вместе и помчались, пока не иссякли их силы и не остановились они возле школы, принадлежащей обществу «Все евреи — товарищи».

Взглянул пес на школьные ворота и увидел две руки, пожимающие друг дружку в знак любви и дружбы. Почувствовал он зависть, позавидовал он этим существам, людям, чьи руки не покидают одна другую, и вздохнул о самом себе, преследуемом и гонимым ими. И не знал этот глупец, что перед лицом ненависти и гонений все равны, и люди и собаки. Сидит он у ворот школы, виляет хвостом и думает: здесь изучают всякие науки, может быть, здесь объяснят мне, за что меня ненавидят? Душа его истосковалась по знанию, и сердце его жаждало истины. Но он умел себя вести и не лез напролом, а растянулся на пороге дома и ждал, когда начнут выходить учителя. И говорил себе: «Спокойно… Спокойно…» И пока он сидел так, прояснились его мысли — и подумал пес, что, быть может, это несчастье пало на него от рук хозяина влажного инструмента, ведь до того, как прикоснулись к нему руки того человека, никто его не преследовал и не гнал? Припомнился ему день, когда он забрел в Бухарский квартал и увидел тот самый влажный инструмент, который капал прохладной влагой, вспомнил он, как ударил его хозяин инструмента ногой, а также все несчастья, что посыпались на него с той минуты и далее. Вытянул он свою шею и заложил голову за спину, как привык делать, выкусывая блох. Увидел на спине своей какие-то знаки. Догадался, что эти знаки дело рук хозяина инструмента. И так как он был спокоен и уравновешен, не завопил и не всполошил миры, но втянул в себя поглубже воздух и сказал: «Все, что ни делается — к лучшему. Если бы не заставили меня бежать из миквы, я бы уже окунулся и все эти знаки стерлись бы, теперь, раз изгнали меня из миквы и не окунулся я, могу я узнать правду». И снова закинул он голову назад, чтобы понять, что это за знаки и что это за правда. Однако все его старания были напрасны, ведь он не умел читать. Был он поражен: посмотрите только! Каждый, кто видит меня, знает истину, заключенную во мне, а я, владелец этой самой истины, не знаю, какова она! Залаял он громко и протяжно: «Гав! Гав! Гав! В чем истина?» Он еще гавкает, но уже затолкал в пасть язык и прикрикнул сам на себя: «Дурень, закрой свой рот, чтобы не обнаружили тебя люди. Подожди, пока выйдут учителя и откроют тебе правду».

Не успел прозвенеть звонок, как вышел директор. Бросился пес ему навстречу, и лизнул его трость, и посмотрел на этого господина умоляющим взглядом. И хотя этот господин был надушен таким одеколоном, запах которого собаки не переносят, заставил пес свой нос не обращать на запах внимания и вытянулся перед господином, как простолюдин, протягивающий письмо грамотному человеку в надежде услышать, что написано в нем, и шепчущий при этом: «Прошу тебя, господин, взгляни, что написано тут». Увидел директор еврейские буквы. Вытащил очки и приблизил их к глазам и начал читать, как привык, слева направо. Составил слоги и соединил один с другим и прочел: «Балак»[68]. Поразился он учености жителей Иерусалима, которые так хорошо знакомы со святой историей. Жители Иерусалима — знатоки Пятикнижия, им известно, что был такой злодей Балак, и они называют своих собак его именем. Погладил он собаку по голове и позвал: «Балак!» Услышал пес, что называют его Балаком, и удивился, но не обиделся. Раз так, и мы тоже можем называть его — Балак. А как его звали на самом деле? Быть может, было у него имя, да забылось, а может быть, не было у него имени; вот, например, в некоторых общинах есть такой обычай: если у кого-нибудь не выживают дети, то не дают ребенку имя, чтобы запутать ангела смерти, дабы не знал он, что есть такой-то человек с таким-то именем. Вильнул Балак хвостом и сказал: «Это — то, что я говорил. Не пришла та беда на меня иначе, как от рук других людей, от того пустоголового, что пометил меня. Только неужели оттого, что какой-то болван написал на мне нечто, заслужил я, чтобы преследовали меня?»

Есть неразрывная связь между правдой и искателями правды. Все, кто хотят знать правду, хотят знать ее до конца. Так и Балак. С тех пор как он занялся поисками истины, он не удовлетворялся частичным знанием, а хотел понять все до конца. Он стоял, и терся о ноги директора, и взывал: «Гав! Гав! Гав мне объяснение этого, гав мне всю правду!» Вышел служка и увидел собаку и надпись на ней. Закинул ноги за плечи и пустился наутек. Сказал Балак: «Он знает правду, но что мне делать, если он сбежал с ней?» И все еще был Балак далек от истины, но в любом случае поиски были небольшим утешением для него в его горе, как пишет поэт:

Да будут благословенны поиски истины.

Ибо они — утешение мое

В то время, когда я сломлен страданиями,

Ведущими меня к гибели.

Часть шестнадцатая

СТАРЫЕ И МОЛОДЫЕ

1

За все то время, что плыл Ицхак со стариком на корабле, не сблизились они друг с другом из-за разногласий между ними и из-за различия в целях путешествия, ведь один совершал алию, чтобы строить страну, а другой совершал алию, чтобы лежать в ее земле. Когда встретились они спустя годы в Иерусалиме, то потянулись друг к другу. Нечего говорить об Ицхаке, который был абсолютно одинок и жаждал дружеского общения, но и старик, живущий в своем доме со своими детьми, тоже потянулся к нему. Если бы они встретились сразу, вскоре после своей алии, они вели бы себя друг с другом так же, как и на море, но время, разделяющее близких, сближает далеких. С течением времени изменил Ицхак некоторые из своих воззрений, то же самое произошло и с реб Моше-Амрамом. Убежден был реб Моше-Амрам, что Эрец Исраэль вся целиком состоит из синагог и бейт мидрашей, и все ее жители знают Бога, а на деле полно здесь бездельников и склочников, наполняющих Эрец ложью и фальшью. И если есть бескорыстные люди, как рабби Файш, его зять, так ведь не всегда прекрасная цель оправдывает средства.

Но дело не только в этом. Пока жил реб Моше-Амрам в изгнании и урывал часок-другой для занятий Торой, Тора была для него отрадой. Как только удостоился чести поселиться в Иерусалиме и получил возможность сидеть целыми днями над Книгой, пропал у него вкус к занятиям Торой. Начал обращать внимание на то, о чем говорят люди. Вначале поражался их речам, потом они стали меньше значить в его глазах. Под конец почувствовал к ним отвращение. Не говоря уж об отлучениях и преследованиях, но и методы распределения халуки — основы существования Иерусалима, и тайны финансирования колелей, и источники доходов администраторов, и управляющих, и бухгалтеров, и старост, из-за которых ссорится весь Иерусалим, — все это не нравилось ему, и он не желал знать этого. Большинство деловых людей, которые всю свою жизнь занимались полезной деятельностью, не видят смысла во всем том, что так занимает бездельников. Но из любви к Всевышнему и из преклонения перед Иерусалимом он держал рот на замке. Когда появился у них Ицхак, этот молодой человек, который кормится трудом своих рук, он потянулся к нему всем сердцем. И когда прошло несколько дней, а он не пришел, сказал реб Моше-Амрам жене: «Что это, Дыся, наш парень не появляется у нас?» Сказала она: «Жаль, что не пригласили мы его заходить». Сказали они оба: «Заслужил он, чтобы приблизить его». Вернулся реб Моше-Амрам к разговору: «Вот ведь, все те дни, что он плыл с нами на корабле, он не нравился мне, а теперь меня влечет к нему». Сказала Дыся: «А я с первого взгляда поняла, что он порядочный парень». Сказал реб Моше-Амрам: «Доброта твоя опередила твой разум». Сказала Дыся: «И разве можно не пожалеть его? Молодой человек живет в чужой стране один, без родных». Сказал реб Моше-Амрам: «Постыдилась бы ты, Дыся, называть Эрец Исраэль чужой землей, но в любом случае доля истины есть в твоих словах. Нет у него здесь ни единой родной души. Хуже того, он не женат. Помнишь ты, Дыся, как он хвалился и говорил, что друзья — все евреи, тем более в Эрец Исраэль. Где его друзья?»

В один прекрасный день Ицхак воздержался от бритья бороды. Прошло время, и он сказал сам себе: с такой бородой можно показаться этому старцу. Надел субботнюю одежду и пошел к нему.

2

Постучал Ицхак в дверь, и ему навстречу вышла Шифра. Сказала Шифра: «Дедушка едет на гору Мерон в Лаг ба-Омер, он пошел в город купить новые очки перед отъездом». — «А где его жена?» Сказала Шифра: «Пошла с мамой проводить его». Опустились у Ицхака руки, и хотел он уйти. Сказала Шифра: «Устал господин от жары, пусть войдет и отдохнет немного». Сказал Ицхак: «Я не устал, но все же зайду и подожду, пока он вернется, и я попрощаюсь с ним перед его отъездом. Жаль, жаль, что он уезжает. Много раз собирался я зайти и повидать его, а теперь, когда я пришел, он уходит». Поставила ему Шифра стул, и он сел. Как только он сел, она вышла.

Сидел Ицхак в доме рабби Файша, отца Шифры, зятя старого реб Моше-Амрама. Часто слышал Ицхак о «Хранителях стен», людях из Венгерского колеля, с которыми опасно иметь дело. А тут сидит он себе, у рабби Файша, фанатика из фанатиков. Лучше попасть к иерусалимским фанатикам, подумал Ицхак, чем попасть к крестьянам мошавы.

Огляделся Ицхак по сторонам. Дом — каменный, и из окон открывается вид на поля и долины, на ущелья и горы. Солнце остыло и не выплескивает свой жар вовнутрь. Каменные плиты пола облиты водой, и прохладная влага все еще хранится в них. Стены — белые до синевы, и круглая лампа спускается с середины куполообразного потолка почти до стола, наполовину покрытого обеденной скатертью. И действительно, накрыт был стол к обеду, так как по будням рабби Файш обычно ел в одиночестве, особенно в те дни, когда говорят молитвы о прощении. Комната, и скатерть, и вся домашняя утварь — чистые, и каждая вещь на своем месте.

Принялся Ицхак мысленно сравнивать дом Шифры и дом Сони, которая в последнее время, еще до ссоры, как только приступила к работе в детском саду, перестала следить за порядком в своей комнате и не накрывала к его приходу стол. И если приглашала Ицхака пообедать у нее, не подавала маслины — в тарелке, сыр — на блюдце, хлеб — в корзинке, но клала их перед ним в том самом виде, как она их принесла из лавки, в бумаге, на голый стол без скатерти, а мерзкая лампа с закопченным стеклом дымила. Как-то раз сказал ей Ицхак об этом. Рассмеялась Соня и сказала: «Что я, „немка“, чтобы обращать внимание на эти мелочи?» Да и в комнате Ицхака не было ничего хорошего. Если сравнивать ее с чем-нибудь, то можно сравнить ее с мрачным космосом, в который открыли окна, чтобы убедиться в его пустоте. И мебель — четыре-пять ящиков из-под бутылей с керосином, придвинутых друг к другу, которые служат ему кроватью (немецкую кровать, купленную им в Меа-Шеарим, оккупировали клопы; не помогли ни лизол, ни карболка, ни краска, которой выкрасил он свою кровать, пока не выбросил он ее и не сделал себе кровать из ящиков, как большинство товарищей наших в Эрец Исраэль). И еще — два ящика, поставленных на попа, служат ему столом и шкафом для посуды. Но Ицхак — холостой, и пока он холост…

Кто это пришел? Шифра? И в самом деле, он угадал. Вошла Шифра и принесла хлеб, и соль, и нож, а за ней вошел рабби Файш, который уже совершил омовение рук. Так всегда поступал рабби Файш перед трапезой: делал омовение рук во дворе, и входила Шифра и приносила ему хлеб, и соль, и нож, а он садился и обедал. Произнес рабби Файш благословение на хлеб, и отрезал себе кусок, и вздохнул, и принялся за еду; глаза его закрыты и мысли направлены на то, что стол его подобен жертвеннику, и он должен отыскать те искры святости, которые утеряны из-за греха Адама и потонули в земном прахе. Взглянул на него Ицхак и увидел, что тот злится, но не понял, что сердит хозяин дома в основном из-за гостя. Уже в тот день, когда пришел Ицхак в этот дом во второй раз, он раздражал рабби Файша, а теперь, когда он пришел в третий раз, Файш кипел от злости. Тот, кто знает, насколько чтят евреи заповедь гостеприимства, удивится раздражению рабби Файша, но тот, кто знаком с рабби Файшем, не удивится. Даже если бы был Ицхак просто «поляком», он не был бы ему симпатичен, тем более когда он одет в шорты, и панама сионистов на его голове, и нет у него пейсов и бороды. Хотя уже несколько дней не касалась их бритва, видно было, что он — бреется. Более умеренные люди, чем рабби Файш, не любят юношей типа Ицхака, что же говорить о рабби Файше, для которого любой человек в шортах приравнивается к преступнику.

Снова вошла Шифра и принесла ему, отцу своему, тарелку супа и ложку. Полагает рабби Файш, что любой предмет, без которого можно обойтись в данный момент, принадлежит к излишествам, от которых он старается держаться подальше, поэтому завел порядок в своем доме, чтобы не ставили перед ним никакого прибора, кроме необходимых ему, а клали только нож для хлеба и ложку для супа. Зачерпнул рабби Файш полную ложку и сказал что-то Шифре. Так как он говорил на венгерском, а венгерского языка Ицхак не знал, то не обратил внимания на сказанное. Если бы глаза слушались его, а не были бы прикованы к лицу Шифры, он заметил бы по кривой усмешке хозяина дома, что слова эти относятся к нему. А пока что сидел Ицхак и говорил сам себе: «Был бы я умнее, надел бы сюртук, привезенный мною из моего города. Висит он у меня в комнате на гвозде, и нет от него никому пользы, кроме как паукам, которые плетут на нем свою паутину».

Тем временем вышла Шифра, и закончил рабби Файш свою трапезу. Стряхнул крошки с бороды, и положил нож, и постучал кончиками пальцев по столу. Вошла Шифра и подала ему полотенце и воду для омовения рук после еды. Омыл он руки, и закрыл глаза, и пропел псалом «На реках вавилонских» на печальный нигун плача. Потом произнес благодарственные псалмы и благословение после еды на нигун молитв о прощении. Когда он закончил, пришла Шифра и убрала скатерть. Сказал ей что-то рабби Файш. Ицхак не понимал по-венгерски, но понял, что он — нежеланный гость здесь. Встал и вышел.

Раздался оглушительный лай собаки: гав, гав, гав. Встали дыбом волосы бороды Ицхака, которую он не сбрил из уважения к реб Моше-Амраму, и он пожалел, что Шифра видела его в таком безобразном виде. Гав, гав, гав, — залаяла собака снова. Вспомнил Ицхак пса, на шкуре которого написал «сумасшедшая собака». Оглянулся на дом рабби Файша и сказал: «На тебе и на твоей шкуре стоило бы написать — бешеная собака».

На улице увидел Ицхак реб Моше-Амрама с женой. Свернул он в другую сторону. Сказала Дыся мужу: «Посмотри, кто тут идет!» Снял Моше-Амрам новые очки с глаз и крикнул: «Ицхак, ты прячешься от нас?» Сказал Ицхак: «Слышал я, что вы собираетесь ехать, и не хотел вам мешать». Сказал реб Моше-Амрам: «Правильно ты слышал, едем мы на Мерон. Что я хотел сказать тебе?.. Много раз спрашивал я о тебе. Я был уверен, что ты сердишься на меня за мои слова. Нельзя поговорить с человеком, чтобы не задеть его. За пределами Эрец любой еврей — еврей. И если он соблюдает заповеди, считается кошерным евреем. И если он крайне осторожен, чтобы не нарушить заповеди, считается праведником. А здесь вся община, все — святые, и из-за особой святости, которая есть в них, каждый человек видит в другом недостаточную святость, потому что ведь святости, сколько бы ее ни было, всегда недостаточно. Как твоя работа? „Трудом рук своих сыт будешь“, — говорится в Писании, только читай дальше: „Жена твоя будет как виноградник плодоносящий“. А ты все еще одинок. Господь пошлет тебе суженую. Мы уезжаем отсюда. И не знаю, увижу ли я тебя еще. Пословица гласит: „Гора с горой не сходится, человек с человеком сходится“. Однако ноги мои, как две глыбы, и я похож на них. Когда увидел я тебя на корабле, не почувствовал к тебе интереса, а теперь, когда мне хорошо с тобой, я уезжаю отсюда. Где ты, Дыся? Здесь? А мне почудилось, что оставила ты меня и пошла себе. Новые очки эти… не желают они привыкнуть к моим глазам».

Часть семнадцатая

ВОЗВРАЩАЯСЬ К БАЛАКУ

1

Балак обрел покой для тела, для души покоя не обрел. Сожалел о том, что ушло из-под его ног, и не ценил то, что пришло ему в руки. Весь мир целиком не стоил того места, из которого его изгнали. Пока что поселился он среди других народов, и погрузился в среду иноверцев, и осквернялся пищей идолопоклонников, и отупело его сердце, и не различал он между праздниками еврейскими и нееврейскими. Но вероотступником назло им он не стал и по-прежнему просыпался в разгар ночи и лаял, потому что в это время собаки всегда лают.

Называют грешников народа Израиля собаками. Но грешники народа Израиля иногда раскаиваются, а иногда не раскаиваются. И если даже они раскаиваются, то раскаиваются не сами по себе, а из страха перед трубным звуком шофара Судного дня, потому что когда они слышат эти звуки, то дрожат, объятые ужасом и страхом. А вот Балак раскаялся сам по себе, и мало того, уже в месяц тамуз, когда шофары еще спят, стал подумывать о возвращении домой. Начал он гнушаться благами иноверцев и опротивела ему жизнь среди них. Месяц этот… Тамуз, когда ангелы смерти управляют солнцем, и от агрессивности солнца возрастает в этом месяце число грехов, а искры чистоты отступают перед грубой силой; месяц этот… знак которого — рак, порождающий ужасную жару, так что все раковые больные не поправляются никогда, а только умирают в этом месяце, — он не умертвил душу Балака, но, наоборот, Балак набрался в этом месяце мужества и бросил вызов раку на небесах. Что сказал Балак? Сказал: «Рак, рак! Есть у тебя множество ног, но ты пятишься назад, а у меня только четыре ноги, но вся суть моя — идти вперед».

Тем не менее все еще продолжал Балак валяться на брюхе и есть и пить больше, чем следовало, но готов был отбросить все свои привилегии. А когда смотрел на свое брюхо, раздувшееся от излишней пищи и тянущее его вниз, тявкал и говорил: «Брюхо мое, брюхо мое! Тебе хорошо, а мне плохо. Ты все наполняешься, а мои мысли разлетаются, и душа пустеет». Загудело его брюхо, как военный барабан, будто все армии султана пошли на него войной. Зажал Балак свой хвост между ног и пролаял про себя: «Разве не лучше было бы, чтобы мое брюхо, которое набивается кушаньями идолопоклонников, наслаждалось бы еврейской едой?»

От обилия излишних размышлений он устал и задремал. Явился хозяин снов и показал ему во сне то, о чем он грезил наяву. И, проснувшись, он не мог понять, где тут истина, а где сон. А так как он устал от обилия пищи и от долгого сна, лень ему было заставить себя во всем этом разбираться. Короче, наяву, как и во сне, а во сне, как и наяву, чувствовал он себя среди евреев, как дома. Тут он отхватит кусок кугла, а тут бросают ему полную горсть чолнта. Сверх этого — трефное и падаль, то, что разрешено ему Торой, как сказано: «Собаке пусть бросят… и т. д.», — ведь еще не умножилось число евреев, преступающих закон и поедающих падаль и трефное, и грабящих собаку и съедающих то, что по праву принадлежит ей.

Больше всего любил Балак куриц, которых называют «капарот»[69], потому что евреи искупают ими свои грехи, а их внутренности выбрасывают на крыши или во дворы. Да и в другие дни не испытывал Балак ни в чем недостатка. Порой набивал он себе брюхо тестом, которым приклеивают листки с призывами против «школес», а порой наполняет свое брюхо тестом со всяких иных объявлений, тесто это он соскребает и поедает. Как те собаки, которым уподобили наши мудрецы (да будет память их благословенна) грех в словах «У входа грех твой лежит». Есть собаки, умеющие добыть себе пропитание хитростью. Как именно? Идет собака, и усаживается напротив пекарни, и притворяется спящей; сторож тогда не боится ее и засыпает, ведь он уверен в собаке, а собака встает и сбрасывает хлеб на землю; когда сторож просыпается и собирает буханки, собака уже наелась и ушла.

Хозяин снов, который раньше посылал Балаку хорошие сны, отвернулся от него. Вот зашел Балак в еврейский двор и потянулся носом к куриным потрохам, появились странные птицы на четырех ногах и отняли их у него. Пошел он к объявлениям, увидел, что приклеены они не квасным, а — гвоздями.

Балак не обратил внимания на дурные сны и принял решение вернуться в Меа-Шеарим. Да только подобно тому самому созданию, раку, знаку зодиака месяца тамуз, у которого — множество ног, он пятился назад и откладывал свое возвращение.

2

Жаркий сезон был в самом разгаре, в Иерусалиме — голод, и жажда, и пыль. И всевозможные болезни (не приведи Господи): лихорадка, и оспа, и инфлюэнца гуляют по городу; и мухи, и комары, и блохи, и мошки пьют еврейскую кровь, как воду. Человек сидит дома полумертвый, краше в гроб кладут; человек выходит на улицу купить себе лекарство в аптеке — пока он стоит перед аптекарем, поднимается пыльная буря и накрывает их обоих. И они стоят, друг против друга, как коробы, полные пыли. Это — пыль Иерусалима, стоящая в городе все лето.

Нет худа без добра. Пыль эта осела на шкуре Балака и скрыла надпись, так что не заметна разница между ним и другими собаками. Не было для Балака таких хороших дней, как эти, когда Иерусалим покрыт пылью и евреи замучены жарой и жаждой. Балак не испытывал ненависти к евреям, но, когда заметил, что больные и измученные евреи не опасны, рад был всем их несчастиям и говорил: «Известно им, бедам, кому они предназначены, и они приходят туда в изобилии». И если попадался ему навстречу один еврей, он лаял на него, чтобы напугать. До чего доходило дело? Рассказывают о еврее из колеля Лейбуша, одного из самых бедных колелей, где на каждого приходится не больше двадцати рублей в год; еврей этот купил для себя и домашних немного лакерды[70] на субботу, но попался ему навстречу Балак и облаял его. Перепугался бедняк и выронил лакерду. И хотя по природе своей терпеть не мог Балак лакерду, от которой сходит с ума весь Иерусалим, несмотря на это, он покопался в ней и сделал ее непригодной в пищу, лишь бы досадить еврею. Глядите-ка, говорил Балак, пока я не заносился перед евреями, они объявляли войну мне, теперь, когда я провоцирую их, они скромны со мной и не задирают нос. Понимал Балак, что поступает некрасиво, но его злое начало подстрекало его гавкать. Что его злое начало говорило ему? Неблагодарные они, пинают творящих добро и воздают добром делающим зло, покажи им свои зубы — и будут они уважать тебя. Не будь таким, как твой отец, который учил быть доброжелательным с людьми. И не слушай своих учителей, говоривших, что человек — властелин над собаками, есть нечто в его глазах, затыкающее собакам пасть. Знает человек, что нет ничего такого в его глазах, делающего его властелином над собаками, поэтому он подлизывается к ним и предоставляет им все необходимое для существования. И не будь таким, как мать твоя, которая говорила: пусть тебя полюбят люди, и не будешь ты вынужден зря повышать твой голос. Но будь, как Самаэль[71], которого обзывают собакой, и он сторожит ад и лает — гав, гав, гав. Сердце Балака кричало в ответ: уста, которые вкушали их хлеб, будут злословить на них?

3

В те дни, когда он решил вернуться в Меа-Шеарим, начал он приучать себя держать рот на замке и не злословить без необходимости. И пришел в конце концов к выводу, к которому приходил уже не раз: надо отправляться в Меа-Шеарим. Не прошло много времени, как он был готов в дорогу.

Вышел он из Яффских ворот и попал на улицу Яффо. А почему не пошел через Шхемские ворота, ведь мог бы сократить дорогу? Возле Шхемских ворот есть свыше двухсот домов, которые называются домами Нисима Бека. Живут там «грузины», и «сирийцы», и «иракцы», а «иракцам» сердитый характер дал Господь, они могут разозлиться на него и задержать его, а «сирийцы», люди тихие и добрые от природы, наверняка присоединятся к «иракцам», и уж нечего говорить про «грузин», которые по малограмотности своей в Торе делают то, что другие делают, и думают при этом, что так написано в Книгах. Поэтому избрал Балак дорогу через улицу Яффо, где расположены банки, и разные конторы, и люди там не интересуются ничем тем, что не приносит прибыль.

Итак, вступил он на улицу Яффо и не сворачивал ни влево и ни вправо, ни к водоему Мамилы, ни в другие места, но только шел все вперед, пока не дошел до водоема субботников. А когда подошел к водоему субботников, не свернул к отелю Каменеца, чтобы порыться там в мусорных баках, и не свернул на Русское подворье поиграть с монахами, но шел дорогой, ведущей в Меа-Шеарим. Ступал шаг вперед и два шага назад, два шага назад и полшага вперед, удивляясь сам себе, что вот ведь идет он и не боится. От множества мыслей измучился он и сел передохнуть. Подумал, что, может быть, стоит ему вернуться тем же путем, что пришел, и пойти в Меа-Шеарим в другой день? Почувствовали ноги его неуверенность, договорились друг с другом и снова пошли, — и дошли до Мусрары, поблизости от Меа-Шеарим. Увидел он большой дом, окруженный изгородью из камня и железа, и деревья окружают дом, и кроны их свешиваются наружу. И хотя пыль покрывала их и не заметна была их зелень, почуял он обонянием, что это — деревья. Подумал: пока не минет день, посижу в тени дерева, и отдохну немножко, и обдумаю дорогу. Взглянул на свои ноги, готовы ли они идти с ним? Послушались они его и пошли с ним.

Вошел он под сень деревьев и отыскал себе укромное местечко. Сидел и наблюдал оттуда. Увидел группу девочек. Были среди них ашкеназки, бухарки, грузинки, сирийки, мидианки, сефардки, иранки, йеменитки и девочки из других общин Иерусалима, и все они одеты в синие платья, и все они кривят лица и втягивают губы, и странные звуки выходят из их ртов. Понял Балак, что они говорят на языке другого народа, но какого именно — не понял, хотя он и знал семьдесят языков, как большинство иерусалимских собак. Но так как это была школа и основали ее наши братья, евреи Англии, понял он слово за слово, что язык этот был английским. Усмехнулся он сквозь зубы и подумал, дочери народа Израилева — умницы они, выучили они и этот язык. Если бы был Шолом-Алейхем здесь, то сочинил бы прекрасную новеллу. Какую именно? Берет он девочку из этой школы и выдает ее замуж за мальчика из другой школы; он не понимает ее языка, а она не понимает его, тошно им становится жить друг с другом, и они идут к судье разводиться; судья не знает иностранных языков, и не понимает их обоих — чего они хотят, — и не приходит им на помощь. Возвращаются они домой без развода и еще сильнее злятся друг на друга. Видит муж, что языки созданы только для того, чтобы не понимали люди друг друга, решается и берет закон в собственные руки. Выполняют руки его приказ: бьют, и избивают, и наносят раны. А она ведь женщина изнеженная, учеба высосала ее кровь, и нет у нее сил драться. Раз так, что же она делает? Берет горшок за горшком и швыряет их перед мужем, пока не вышвырнуты все горшки и не разбиты, когда же разбиты все горшки и не в чем готовить — нечего ему, мужу, искать в этом доме. Едет он в Яффу и отплывает в левантийские страны. Остается жена без мужа и без средств, и идет, и нанимается в услужение. Говорит с ней хозяйка дома по-русски или на идише, а она отвечает ей по-английски. Сердится хозяйка дома, что служанка смеет знать язык, который она, госпожа, не понимает, а служанка не уважает свою госпожу за то, что та не понимает по-английски. Заставляет ее работать сверх сил госпожа, пока она не сбегает от нее и не идет в другое место, а оттуда — опять в другое место, и всюду чувствует эта женщина, что не понимают ее языка. Возвращается эта несчастная в свой дом и сидит одинокая и печальная, без средств к существованию и безо всего.

Часть восемнадцатая

ЗНАКОМАЯ ДОРОГА

1

Сидел Балак в своем укромном местечке и смеялся про себя над еврейскими проблемами. Тем временем начало темнеть. Вспомнил, куда собирался он идти, и вспомнил все те напасти, которые пали на него там. Уперся лапами в землю, и согнулся, и снова лег, скорчившись весь, и казалось, что не сдвинется он с места. Вдруг навострил уши, и начал принюхиваться, и изогнул хвост дугой подобно половине колеса телеги, и встал со своего места, и пошел. И куда? В Меа-Шеарим — а мы-то сомневались, что он туда пойдет… Но если он знал, что это место — опасное, как же он отправился туда, ведь запрещено подвергать себя смертельной опасности? Дело в том, что в эту минуту он увидел реб Гронема Придет Избавление, а у реб Гронема плащ спускается до ног и волочится по земле. Пристроился он к нему, и спрятался в полах плаща, и вошел вместе с ним, и люди не заметили, что собака идет с реб Гронемом.

А как только увидели жители Меа-Шеарим реб Гронема, то побежали ему навстречу, потому что все гоняются за словами наставлений, любят укоры и назидания. Выказали они ему любовь и уважение и попросили его сказать драш.

Повел реб Гронем плечами, причем один его глаз опущен долу, как бы намекая Ему, Благословенному, до чего скромен этот человек, а второй глаз смотрит, сколько их, желающих его послушать. Наконец поднял оба глаза кверху, как бы говоря Ему, Благословенному, что он далек от того, чтобы возноситься и выступать перед множеством народа, но раз уж попалась ему в руки возможность исполнить заповедь, призвать людей к раскаянию, наверняка желает Он, Всемогущий, чтобы он говорил. Повернулся он к народу и сказал: «Вынесите для меня скамью во двор Большой синагоги. Может быть, скажу пару слов».

Собрался весь Меа-Шеарим послушать его, потому что тогда еще не наполнился Иерусалим театрами, и цирками, и увеселительными заведениями, и горожане жаждали слушать слова проповедников. Тут же вынесли для него скамью во двор. Поднялся реб Гронем на скамью, а люди поддерживают его под руки со всех сторон. Закутался Балак в полы плаща реб Гронема и поднялся вместе с ним. Утер реб Гронем нос краем плаща. А почему краем плаща, а не рукавом? Потому что через рукав он процеживал воду перед тем, как пить. Протер он глаза и посмотрел перед собой угрюмо. Начали все гадать, какова будет тема проповеди. Бедных грабят, вдов притесняют, сирот эксплуатируют, в судах служители задирают нос, и нет никого, кто сказал бы им, несчастным, что делать?.. Или вот это: этот год — год засухи, владельцы запасов воды поднимают цену на воду, и уже нет возможности у бедняка купить себе воды?.. А что говорить о колелях, где все время безобразничают, тому, у кого есть много, дают прибавку к халуке, а тому, у кого ничего нет, не дают ему даже и той малости, что положена ему? И есть еще немало проблем, и нет никого, кто бы встал на защиту. Даже те, кто пришел вначале с мыслью просто убить время, стали смотреть на реб Гронема с уважением, в надежде, что он назовет этих лицемеров, которые наполняют город враждой, и ненавистью, и завистью, и недоброжелательностью, и раздорами, и делают Иерусалим позорищем в глазах диаспоры.

Расставил реб Гронем ноги, и встал в смиреной позе, и кашлянул несколько раз, как откашливаются обычно ораторы перед выступлением, и закрыл глаза, чтобы не отвлекались они и не искали себе знаков почтения. И вновь расставил пошире ноги, потому что показалось ему, что что-то давит на них.

Тут должны мы отозваться с похвалой о Балаке за то, что он владел собой и не грыз башмаки реб Гронема. Не потому, что был сыт в данный момент, и не из опасений, что реб Гронем предаст анафеме его хвост, но потому, что любо ему было сидеть вблизи реб Гронема. Однако от похвал Балаку переходим мы поневоле к его осуждению. Отчего полюбил Балак учиться смиренно у реб Гронема? Из-за упреков в адрес евреев, которые он слышал из уст реб Гронема: в те дни сердце Балака было полно обиды на евреев из-за всех несчастий, что причинили они ему, и он испытывал удовольствие от их унижения. Лежал себе Балак у его ног, и стоял себе реб Гронем на своем месте. Но уже переменился реб Гронем и стал другим человеком. Голова, склоненная как негодный сосуд, который собираются хозяева выбросить на помойку, вскинулась. И сам он распрямился и подпрыгнул, подпрыгнул и заговорил.

2

Все создал Всевышний. Построил синагоги и бейт мидраши для изучения Торы и для молитвы, с одной стороны — и открыл магазины для торговли, с другой стороны. Создал проповедников, и моралистов, и комментаторов, с одной стороны — и создал торговцев и лавочников, с другой стороны. В то самое время, как реб Гронем стоит и говорит, стоит лавочник в дверях своей лавки и продает глиняный горшок арабу. Подвергает араб всесторонней проверке горшки, нет ли в них трещин, и подвергает реб Гронем всесторонней проверке поведение представителей народа Израилева. Звуки голоса реб Гронема и звуки, издаваемые пустыми горшками, поднимаются вверх и перемешиваются друг с другом. Закричал реб Гронем: «Кто тут шумит?» И завопили все слушатели: «Закрывай свою лавку!» Сказал хозяин лавки: «Весь день не было у меня ни гроша, а теперь, когда послал мне Бог покупателя, вы хотите отнять у меня заработок?» Оказался там ночной сторож, марокканец, здоровяк, из тех, что наводят ужас на жителей Иерусалима. Схватил он его и стал трясти его изо всех сил и орать на него: «Еврей! Закрывай свою лавку!» Вырвался лавочник из рук марокканца и сказал ему: «Где ты был в тот день, когда украли товар из моей лавки? Когда ждут и ищут его, он не является, а когда не просят — приходит. Где это видано? Пусть гнев Божий поглотит его! Как Гронем хочет заработать, так и я хочу заработать». Схватил сторож лавочника и потащил его, так что душа его чуть не распростилась с телом, а все евреи орут на него: «Гадкий, дерзкий, нахальный! Тотчас вышвырнем мы тебя отсюда!» Понял лавочник, какая на него свалилась напасть, запер лавку и ушел ни с чем.

Загремел голос реб Гронема, и наполнились оба его глаза гноем, тем самым гноем, про который люди ошибочно полагают, что это слезы. Заплакали женщины, и вслед за ними заплакали их мужья, и наполнился весь Меа-Шеарим плачем. Напрягся реб Гронем и закричал: «Горе нам, когда настанет день суда! Горе нам, когда настанет день наказания! Человек идет по рынку и кажется ему, что он не грешит, но я говорю, что он грешник и преступник. Каким образом? Стояла телега, запряженная быком и ослом, и втянул носом этот человек табак, и чихнул — испугались животные и тронулись с места, выходит, что нарушил он заповедь „да не будут пахать бык и осел вместе“. Человек стоит в синагоге и молится со всеми и отвечает „амен“, кажется, что здесь, в святом месте, чист он от греха, но я говорю вам, что он грешник и преступник, потому что не говорит он „амен“ изо всех своих сил.

Господа мои и учители! Вы стоите сегодня все вместе здесь, в городке нашем святом, в Меа-Шеарим, уж здесь-то должен быть человек чист от всякого греха. И что мы видим, господа мои и учители? Что нет здесь человека, который бы не грешил. Вот, к примеру, сидит человек и весь день постится, закутанный в талит и с тфилин на голове и на руке, и произносит сто благословений; нет, не благословений на плотскую еду, ведь у него сегодня пост и он голодает; и вот он собирается идти спать, и читает молитву на ночь, и ложится в кровать, и закрывает глаза, чтобы не видеть ничего дурного, и не думает ни о чем постороннем, упаси Бог. Вы скажете, что он чист от всякого греха? А я говорю вам, господа мои и учители, увы, человек этот, который голодал весь день, и учился весь день, и шага не ступил без тфилин, и молился весь день целиком, и прочел „Шма“ от всего сердца, и не тратил время на пустые разговоры, и с губ его не срывалось ни одного неблагочестивого слова, и даже следа посторонней мысли не промелькнуло в его сердце, несмотря на все это он — грешник. Каким образом? Господа мои и учители, вот ведь это я… говорю вам! И почему бы мне не сказать это вам? Лучше вам услышать это от меня, чем услышать из уст ангелов смерти, ибо, если вы услышите это из уст ангелов смерти — нет пути к раскаянию, а если вы услышите это из моих уст — раскаяться еще не поздно. Ведь человек этот заснул, и упала ермолка с его головы, мало ему, что он согрешил по отношению к своему телу, так как нарушил заповедь, запрещающую оголять голову, но еще и ввел в грех святую душу. Как именно? Дело в том, что, как только он заснул, поднялась его душа наверх и записала все его дела в тот день. Говорят ей: „Дочь моя, ты написала все?“ Говорит она: „Я написала все“. Говорят ей: „И не забыла ты ничего?“ И она отвечает: „Не забыла ничего“. Говорят ей: „Ты не ошиблась?“ И она клянется, что не ошиблась. Тут же сотрясаются все семь небес от ложной клятвы и отсылают ее вниз, и она возвращается в тело, и что же она видит?! Горе глазам, увидевшим такое! Видит она, что он лежит, а голова его не покрыта. Может, скажете вы, что на этом кончено дело? Я говорю вам, что нет, грех влечет за собой грех. Назавтра он встает рано утром и идет в бейт мидраш и произносит „Боже мой! Душа, которую Ты дал мне, чиста“. Господа мои и учители, мало того, что он спит с непокрытой головой, и грешит по отношению к своему телу, и вводит в грех свою душу, но он еще дает ложные показания на себя».

Тут пришел в ужас весь народ. Посмотрят сюда — ой!.. Посмотрят туда — ой-ой!.. Сидят в бейт мидраше — ой!.. Ложатся в кровать — ой-ой!.. Понимает реб Гронем, что хотят они услышать слова утешения, но сердце его горькое, как лана, и он не способен изречь ничего, кроме горьких, как полынь, слов.

Пока реб Гронем вещает, сморил Балака сон, и он задремал.

Стали сниться ему всякие сны, и он испугался. Замахал хвостом и залаял во сне. Вплелся его голос в голос реб Гронема, но на его счастье голос реб Гронема был силен, и никто не расслышал голоса собаки.

Как только закончил реб Гронем свою проповедь и все приступили к вечерней молитве, проснулся Балак, вылез украдкой из-под ног реб Гронема и направился в сторону Меа-Шеарим, ведь «не испытывают судьбу дважды». И так он продвигался, пока не достиг Венгерского квартала. Нам не дано знать, почему он пошел именно в это место, а не в другое. В любом случае он ничего не потерял. Прибыл себе в Венгерский квартал и нашел там укромное местечко. Понюхал немного тут, и понюхал немного там, и обошел это место несколько раз, и убедился, что нет там всяких разных ползучих, чьи укусы опасны. Залез и свернулся калачиком. Сморил его сон, и задремал он.

3

Луна спряталась в облаках, и подул легкий ветерок, и зашелестел в листве масличных деревьев, и роса опустилась на деревья, и разнесся их аромат. Очнулся Балак, и выглянул в эту отрадную темень, и вслушался в перезвон колокольчиков на шее верблюдов, которые идут караван за караваном и несут для нас пищу, все необходимое для нашего пропитания. Песня колокольчиков и ночная роса успокоили Балака, и оставил его гнев, разъедающий его тело, подобно яду. Смотрел Балак на мироздание, буквально поедая глазами ночные картины, и радовался, что сподобил его Создатель проспать «проповедь» и бодрствовать ночью, в часы, когда обильные росы опускаются на землю, и прохладные ветры веют, и душистый аромат исходит от деревьев; не тот запах, запах созданий этих, людей, что исходит от них, но тот чудесный запах, которым Господь, Благословен Он, наделил свой мир. И когда ощутил Балак чувство покоя и безмятежности, то возгордился, будто он был единственным, кому дана возможность наслаждаться благами мироздания. Кто возносится высоко, того спускают на землю. Начал злой дух нашептывать ему: «Может быть, весь этот покой — на минуту, так как не видел тебя ни единый человек, когда ты шел сюда, но утром, когда разбудит Господь, Благословен Он, свой мир, и тебя увидят, выйдут тебе навстречу с палками и каменьями, и дай Бог, чтобы не заплатил ты за твое удовольствие собственной шкурой». Упал он духом, и нос его высох. Принялся он сетовать на свою судьбу, которая водит его за нос и даже в минуты наслаждения не избавляет от тревоги за завтрашний день. Огляделся вокруг, не идет ли кто? Убедился, что весь мир спит, и нет тут места страху. Вернулось к нему хорошее настроение, и поднял он хвост, и стал вилять им во все стороны, как если бы все опасения его были не что иное, как блохи и комары. Лежал он на своем месте и надеялся, что жители этого квартала не поднимутся так рано; не похожи на остальных жителей Иерусалима эти «венгры», построившие свои дома в этом зеленом, покрытом густой травой месте; достаток им обеспечен, и сон их спокоен.

Итак, лежал себе Балак, будто бы — вся ночь в его распоряжении. Начал он пробовать свой голос в песне, будто бы — один он на свете и никто его не слышит.

Песня Балака

Ни огонька вокруг,

Я на землю смотрю.

Под звездами Бога

Только я не сплю.

Во всей Вселенной, всей,

Божественный покой.

В нагроможденьях глыб

И под скалой.

На всем моем пути

Не встретишь ни души.

Зачем же рыдать?

Душу волновать?

Еще ночь длинна,

Еще день далек.

Сомкни свои веки

И поспи часок.

На просторах земли

Ни души нет.

Молчит все живое,

Гав, гав, гав — мой ответ.

И так Балак пел и не заметил, что рабби Файш здесь. А что же заставило рабби Файша выйти в город под покровом ночной темноты? Не что иное, как желание расклеить листки об отлучениях. И так как он боялся расклеивать их днем из опасения, что эти листки сорвут подлежащие отлучению, то делал свое дело ночью: еще до того, как те проснутся, весь город уже будет знать, кто отлучен и предан анафеме в своей общине. Балак не занимался политикой и не совал свою голову ни в чьи склоки. Не видел он разницы между разными колелями и разными общинами. В этом отношении был Балак действительно единственным в своем поколении. Поэтому нет ничего удивительного, что он не обращал внимания на все эти листки с отлучениями, которые обычно развешивают каждый день по утрам. А если и обращал внимание на них, то делал это для удовлетворения своих нужд, а именно, если был голоден, то соскабливал тесто, которым приклеивают эти листки, и поедал его. И как не утруждал он себя знанием, для чего эти листки служат, так не пытался познакомиться с теми, кто писал их. Когда появился перед ним этот человек, то есть рабби Файш, убеждена была собака по наивности своей, что и он тоже наслаждается сладкой тьмой, в которую закутался Иерусалим. Почувствовал Балак привязанность и любовь к этому человеческому существу, которое не спит, как и он, и все, что было у Балака на сердце в эти минуты, выплеснулось наружу. И как только приблизился рабби Файш к нему, залаял он дружелюбно ему навстречу, говоря ему: «Хотя я не сравниваю себя с тобой, докладываю я тебе, что я тоже — здесь». Задрожал рабби Файш, и выпал фонарь у него из рук, и погасла свеча, и упал горшок, и вылилось из него тесто, и разлетелись листки с отлучениями и запорхали в воздухе. И у рабби Файша тоже душа ушла в пятки. Тут начала та самая заповедь обнимать его и уговаривать: «Что с тобой? Не бойся!» И уговаривала его, пока он не пришел в себя. Встал и побежал собирать листки. Возомнили листки еще больше о себе: «А что? Если уж рабби Файш, исполняющий заповедь, бежит, то мы, сама заповедь, тем более побежим». Тут же начали они сворачиваться и бить его по лицу. И каждый листок каркал те слова, что написал рабби Файш. Был уверен рабби Файш по своей наивности, что это предки отлученных поднялись из своих могил и явились мстить ему, потому что были листки белые, как молитвенные покрывала мертвых. Издал он страшный вопль и помчался. Помчались листки за ним. Наткнулся рабби Файш на собаку. Пнул ее рабби Файш ногой. Взвыла собака, и содрогнулся рабби Файш, и упал. Не дай вам Бог, ревнители заповеди, содрогания такого! Увидел Балак, что человек этот упал и поразился: «Как это, ведь только что он шел на двух ногах, а теперь — распростерт на четырех? Пойду и обнюхаю его: может быть, это не человек, или, может быть, ему нужна помощь и я помогу ему?» Как только принялся он обнюхивать его, очнулся рабби Файш и помчался со всех ног. Стоял Балак, пристыженный и опозоренный. Не дай вам Бог, благодетели, позора такого!

4

Ночь была хороша, и дул прохладный ветер. Прохлада эта придавала силы и телу Балака, и его духу. Обычно любил Балак жару, но в эти дни, когда жара была чрезмерна, искал немножко прохлады. Стал он утешать себя в своей печали: ну что такого сделал мне тот еврей? Оттого что бежал от меня, признал меня негодным? У людей есть изречение, что, если бросят собаку в реку, она выйдет, отряхнется и останется прежней собакой, как ни в чем не бывало. И хотя он вспомнил о воде только в связи с этим изречением, наполнился его рот слюной, ведь все эти дни почти все его мысли были связаны с водой, и, когда говорил он «вода», тут же рот его был полон слюной.

Отродясь не видел Балак морей и рек, ручьев и озер и родников. Только слухи о них доходили до него. И как все существа, не блистающие умом, перед глазами которых нет полной картины мира, убеждены, что то, что они не видели своими глазами, это все выдумки, так и Балак думал, что моря и реки, и озера и родники — все это фантазии. И как бывает с этими существами, не блистающими умом, — если уж они страстно желают чего-либо, они тут же верят в это, так начал Балак верить в существование всех водных потоков в мире, только был убежден, что они — дело рук человеческих. Каким образом? Роют яму, похожую на то самое место возле домов Ренда и домов Урии Штайна, и бросают в них куски льда, похожие на те, что у продавцов газированной воды из Яффы, солнце светит на них — они тают и превращаются в реки, ручьи и моря. Пьют из них, утоляют жажду, купаются в них, изгоняют болезни из тела.

Еще Балак был погружен в свои мысли, как приблизилась ночь к концу, и настал час, когда каждое создание наверху и каждое создание внизу поет песнь Господу. Но где же они, воды, про которые говорится «По гласу Его шумят воды на небесах»[72]. Где они, реки, про которые говорится «Да рукоплещут реки!»[73]. Где они, родники, которые пропоют свою песнь? Иерусалим высушен, как пустыня. Если бы не два-три десятка деревьев и разных диких растений, не слышно было бы ни строфы из этой песни в Иерусалиме. В этот час послышался голос солнца, как сказано «Пред светом летающих стрел Твоих ходят, пред сиянием сверкающих копьев Твоих»[74]. Проснулся Иерусалим, и из каждого дома, и из каждого сарая, и из каждого шалаша, и из каждого двора стали выливать помои на улицу. Не успел Балак утолить свою жажду, как засияло над ними солнце, и не осталось от этих потоков ничего, кроме кучек грязи.

Часть девятнадцатая

ОСТАВИМ СОБАКУ И ЗАЙМЕМСЯ ТОЛЬКО РАББИ ФАЙШЕМ

1

Полуживым доставили рабби Файша к нему домой. Кровь его похолодела, и все тело сковал паралич. Язык прилип к нёбу, и мысли спутались. В полубреду он пытался понять: учителя наши говорили, что с ревнителем, исполняющим заповедь, не случится беда, если это так, почему же случилась беда со мной? «Неужели можно заподозрить такое, что (Всевышний) творит суд без суда?!»[75]

Господь, Благословен Он, не творит суд неправедный; все, что Он делает, делает правильно и в свое время — уже раньше предупреждал Он народ Израилев, чтобы не враждовали они друг с другом, да, видно, из-за голоса вражды не был услышан Его голос. Многие из них пострадали, одни лишились имущества, другие — потеряли здоровье, но до сих пор не сделали выводов и говорили: неужели то, что было хорошо и разрешено отцам нашим, запрещено нам? И они не понимали — что было хорошо в старые времена, отвратительно сейчас.

Постепенно-постепенно прекратились размышления рабби Файша. Тело его замерло, и мысли покинули его. Пришел к нему сон, и он заснул. Тора и заповеди, добрые дела и дурные, ад и райский сад, этот мир и мир иной ушли, и не осталось ничего, кроме этого тела, погруженного в подушки и одеяла и исходящего потом. Губы его округлились и покрылись слюной. То — синие, то — фиолетовые. Вначале Ривка старалась вытирать их. Когда увидела, что нет этому конца, опустились ее руки, и она оставила его. Но Шифра не оставила его. Подобно птичке в винограднике, расправляющей свои крылья и встряхивающей ими в ненастный день, порхала над ним Шифра с разноцветной салфеткой в руке и вытирала ему губы. Просыпался он — смотрел перед собой, как человек, выглядывающий из облаков, и засыпал снова.

Постель рабби Файша окружена соседями ближними и дальними, теми, кто любит его, и теми, кто не очень-то любит его. Одни горестно кивают головой, а другие утешают и просят, чтобы Бог смилостивился над ним. И те и другие обсуждают эту болезнь, про которую никто не понимает, что это такое, и говорят всякие хорошие слова про больного. Рабби Файш не реагирует ни на них и ни на их слова или, быть может, замечает их, но не обращает на них внимания.

Тем временем привели врача. Осмотрел врач больного и прописал ему лекарства для приема внутрь и масло для притираний. Получил плату и пошел. А уходя, сказал, что придет еще раз и, если будет нужно, выпишет другие лекарства. И то, что делал этот врач, то же самое делал другой врач, которого пригласили после него. Только один — немец, и говорил по-немецки, и велел покупать лекарства у аптекаря-немца, а другой — грек и велел покупать лекарства у аптекаря-грека. Ни от того, ни от другого не было пользы больному, ни от их осмотров и ни от их лекарств. Христиане, которые держат собак у себя дома, — как они могут понять, что из-за собаки пришла болезнь. Лежит рабби Файш без языка и без единого слова, и никто не знает, что случилось с ним. Жаль его! Люди, подобные рабби Файшу, не рождаются каждый день. Теперь, пока он спит, поговорим о нем немного и расскажем о его жизни.

2

Рабби Файш родился в маленькой общине в Словакии, в семье богобоязненных евреев, свято соблюдавших традиции; родители его арендовали поля и виноградники у помещика и выращивали хлеб тяжелым каторжным трудом. Уже в детстве заметны были в нем признаки праведности, он не был похож на детей, пренебрегающих учебой и убегающих из школы, лишь бы залезать в чужие сады и лакомиться там фруктами, но сидел в одиночестве дома и учил Тору. По бедности своей не могли его родители нанять ему меламеда, и им приходилось довольствоваться гостями, попадающими по делам в маленькие селения, и те показали ему буквы и научили складывать их в слоги. А когда уже умел он складывать слоги, то просил ешиботников, обходивших дома в канун субботы, чтобы заработать себе на пропитание, научить его стиху из Пятикнижия и отдавал им за это свой кусок хлеба. Поняли отец его и его мать, что душа Файша жаждет Торы, не пожалели себя ради сына и не смотрели на свой скудный достаток, а приглашали каждую субботу одного из ешиботников к себе домой, чтобы обучал он Торе их сына. Когда исполнилось Файшу десять лет и он учил лист Гемары самостоятельно, послали его в ешиву. Идти путями Господа стало для него смыслом жизни, и он не наслаждался радостями этого мира, даже теми, которыми обязаны мы наслаждаться. Так как он родился под знаком Марса, посоветовал ему его раввин изучать законы убоя скота. Он заставил себя полюбить свое ремесло и «отточил свой нож резника», но возненавидел раввинство. Он был еще совсем юным, когда с радостью пригласили его жители местечка быть у них резником. Дал он им свое согласие и стал резником. И он тоже со своей стороны доказал им свою признательность. Ведь в той общине размножились вирусы времени, и построили там школы, дабы обучать детей нееврейским языкам и всяческим наукам; и встал рабби Файш грудью на защиту еврейской жизни, и спас свою общину от окончательной гибели. На деньги приданого, полученного от реб Моше-Амрама, своего тестя, он нанял меламедов, чтобы они обучали детей тому, в чем нуждается еврейская душа; и сам лично следил за занятиями и экзаменовал учеников и проверял учителей, ведь в те времена появились в некоторых местах люди, которые казались богобоязненными, но при этом вносили в учебу чуждые толкования вроде тех, что изучают в школах, которые называют себя раввинскими училищами. И как он был занят нуждами маленьких, так он был занят нуждами больших; к примеру: миквами, законами эрува[76], погребением. И как он был занят нуждами больших и маленьких, так он был занят нуждами самых маленьких. И помогал бедным роженицам, и давал им деньги на обрезание, и сам лично делал обрезание их младенцам. Вырастали их сыновья — считал их своим достоянием. Видел самую малость неверия в одном из них — говорил: «Мальчик, подними пейсы, я должен дать тебе оплеуху».

3

Мог рабби Файш наслаждаться жизнью и есть мяса досыта. Однако он предпочитал немножечко мяса дикого быка, припасенного для праведников в мире ином, всем зверям и птицам в мире этом; и предпочитал устрожать и объявлял трефным то, что большинство авторитетов разрешало употреблять в пищу. Начали мясники поднимать шум, что он объявляет трефной их скотину назло им; и нашлись жалобщики в общине, разославшие письма всем выдающимся раввинам поколения, в которых они писали, что мясники не доверяют своему резнику и говорят, что он объявляет трефным и запрещает употреблять в пищу то, что на самом деле кошерно. Разделились мнения раввинов. Одни полагались на рабби Файша, который был известен как богобоязненный человек, и писали жителям города, чтобы те выбросили ненависть из сердца и подчинились ему. А другие писали совершенно определенно, что он чрезмерно строг там, где нет и тени сомнения, и предупредили его, чтобы он не создавал проблем с мясом для горожан, а если нет, то могут жители города сместить его с должности и нанять другого резника. Но рабби Файш поступал, как и прежде, пока не вынудили его мясники уйти из бойни и не привели другого резника.

Спрятал рабби Файш свой нож, и взял в руки перо, и принялся писать: то, что выходит из-под ножа нового резника — падаль, и предупреждал евреев своей общины, чтобы те пожалели свои души и не осквернялись супом из мерзости, потому что нет более тяжкого прегрешения, чем употребление в пищу запрещенных кушаний, которые одурманивают душу еврея; ведь вот, писал он, некоторые общины в чужой земле одурманили себя трефной пищей — и завладели ими чуждые идеи, пока не перестали они верить в Бога и не вышли из среды еврейского народа. Так предупреждал рабби Файш жителей своего городка, пока не напугал этими словами мясников так, что те попросили у него прощения и пригласили вернуться и снова занять место резника, но он не вернулся, потому что уже дал себе зарок совершить алию в Эрец Исраэль, где надеялся родить сыновей, не удостоился он родить сына за пределами Эрец. Не прошло много времени, как он осуществил свою клятву.

4

Как только он прибыл в Иерусалим, дали ему квартиру в Венгерском квартале и венгерскую халуку, которая была больше, чем в большинстве колелей, и это, кроме денег, полученных им от своего тестя, и денег, полученных от мясников, боявшихся, что он помолится в святых местах во зло им. Освободился рабби Файш от забот в мире этом и отдал свое сердце миру иному. Начал заниматься духовными проблемами и поисками грехов, дабы расчистить «коридор к царским покоям». Запреты и отлучения, которые уже погрузились в забвение, он возродил к жизни и еще добавил к ним новые. Нарушения, к которым человек относился с пренебрежением, он объявлял тяжелейшими грехами, а заповеди, которые люди обычно ленятся исполнять, поставил во главу угла. И листки с запретами и отлучениями выходили из-под его рук каждый понедельник и четверг, так что почернели от них все стены. И если было нужно в данный момент, то писал новые запреты. И в этом превзошел рабби Файш всех сочинителей запретов и отлучений, потому что большинство из них в Иерусалиме писало высокопарным слогом, так что трудно человеку было понять, каково истинное намерение автора, а рабби Файш, никогда в жизни не заглядывавший в такие книги, писал так, что всем было все ясно. И было еще одно качество у него, он не боялся за себя, тогда как многие боятся предавать анафеме других людей, ведь подчас случается, что наказание падает на их собственную голову; и не боялся он ни единого человека, будь тот даже большой ученый в Торе, знаменитый своим благочестием. Говорил рабби Файш: если даже в небесном суде оправдают того человека, пойду, и встану у входа в райский сад, и не дам ему войти. До того как приехал рабби Файш в Иерусалим, он учил Тору, после своей алии отдался полностью потребностям времени. Говорил бывало Файш: «Когда спросит меня ангел, посвящал ли я время Торе, скажу ему, что иногда отказ от Торы — осуществление ее, и уверен я, что он кивнет мне головой и скажет: „Так держать!“»

Есть современники рабби Файша, имена которых упоминают среди людей, отстраивавших Иерусалим, но имя рабби Файша не упоминают вместе с ними, разве только одно его нововведение вспоминают — когда он поставил надзирателей у входов в синагоги вечером в праздник Симхат Тора, чтобы не находились мужчины, женщины и дети вместе. На самом деле не было между рабби Файшем и его коллегами почти никакого различия, но у тех было много детей. Дети выросли и увидели, что теперь настали новые времена, что выросло новое поколение, которое гордится своим участием в строительстве Эрец Исраэль; тогда и они стали говорить про своих отцов, что те принадлежали к отцам-основателям ишува, а про рабби Файша, у которого была только одна дочь и не было сыновей, некому было утверждать это.

5

Не прошло много времени, как он стал известным авторитетом в городе, и по каждому вопросу раввины спрашивали мнения рабби Файша. Вошла зависть в сердца тех, кто знал его. Начали они опасаться, не перейдет ли власть в его руки. Несмотря на то что и он и они желали одного и того же: искоренить неверие и расчистить «коридор», они не были в восторге от него, ведь человеку дороже всего он сам, в особенности когда дело касается заповедей; каждому хочется, чтобы заповедь исполнялась именно им.

Посеял дьявол рознь между ними, поскольку в те времена сионисты еще не занимали видного положения в Эрец и дьявол предпочитал жить среди религиозных людей. Разгорелся резкий спор между рабби Файшем и его коллегами. Он запрещает, а они разрешают; он устрожает, а они облегчают. Он расклеивает листки с отлучениями, а они срывают их, кто — при всех, а кто — потихоньку. Но рабби Файш плевал на их старания. Находил разорванные листки, писал — другие, еще более резкие, чем первые, и развешивал их по ночам, когда все спят. В такую вот ночь встретил он Балака, и случилось с ним то, что случилось.

Как только он заболел, забыли все его сподвижники то, что они делали ему, но сожалели о том, что сделал с ним Господь, Благословен Он. И они вздыхали о рабби Файше, который мчался подобно оленю, чтобы выполнить волю Отца Небесного, а теперь лежит он в постели подобно голубю, пораженному ястребом. Рабби Файш, который был чистейшим сосудом, лежит как разбитый глиняный черепок. Заслужил рабби Файш жизнь в покое и довольстве, а вот он болен и измучен страданиями. Не то чтобы они возмущались несправедливостью наказания, но просто сокрушались, напоминая себе, что уж если такого великого человека, как рабби Файш, Господь, Благословен Он, не пожалел, тем более, что же будет с людьми, которые не удостоились таких добрых дел, как рабби Файш.

Лежит рабби Файш, утопая в подушках и одеялах, а все, кто любит его и знает его, стоят вокруг его постели — люди видные и богобоязненные, известные своей ученостью, всегда первые в вопросах исполнения заповеди. Но рабби Файш не замечает их и не понимает, где он находится. Зажмурил он глаза и силится вспомнить, где он. Поднялся перед ним туман, похожий на туман, который поднимается от вод речки перед праздником Суккот, и этот туман проник к нему под одежду; платье его стало влажным и холодным, и сам он покрывается холодным потом. Посмотрел он прямо перед собой и не увидел никакой речки, но он знал, что речка — тут, близко, и там растут ивы, от которых берут побеги на седьмой день праздника Суккот. И вот он и его друзья отправляются наломать этих веток. И другие мальчики тоже, не из его деревни, приходят, чтобы наломать веток. Стал он торопить своих друзей, чтобы те побежали и опередили чужих мальчишек. Начал тот туман сгущаться и поглощать его товарищей, пока не накрыл их полностью, так что они исчезли и не осталось вокруг никого, лишь он один. И те мальчишки, что прибыли из других мест, исчезли. Только они не исчезли в тумане, а бежали от деревенских собак, которые погнались за ними. Пошел он один и подошел к ивам. Наломал веток, сколько смог, и положил на плечи. Услышал сладкий голос, исходящий из веток за его спиной; испугался — а вдруг это голос вурдалака, тот самый голос, за которым идет каждый услышавший его, пока не подходит к норе вурдалака, и тот высасывает из него кровь. Задрожал он от ужаса и бросил все свои ветки. Начали ветки лупить друг друга. Закричал он изо всех сил и стал звать на помощь. Увидели друзья рабби Файша, что он шевелит губами. Наклонились к нему, пытаясь расслышать. Посмотрел на них рабби Файш в ужасе и завопил: «Собаки!» Повис его крик, и он умолк.

Ривка видела все, что происходит с ее мужем. Но сердце ее не могло смириться с этим несчастьем. Файш, который никогда в жизни не болел и никогда не сидел без дела, — неужели, это он лежит в постели без движения? Тело, которое всегда спешило исполнять заповеди и совершать добрые дела, как может оно проводить дни и ночи без Торы и без молитвы?

Велика боль Ривки за мужа, но еще сильнее этой боли — душевное смятение, изумление. Изумление это порой заставляло ее позабыть действительность, и ей казалось, что болезнь пройдет и Файш снова будет прежним, нужно только ускорить его выздоровление, сделать то, что не сделают врачи, сиделки и лекарства. Она подходила к его кровати, и следила за каждым его движением, и ждала, что, может, услышит это из его уст — ведь кто еще, как рабби Файш, умеет дать совет. А иногда просто подходила, чтобы услышать от него хотя бы слово или окрик. Но ни слова ни выходило из уст рабби Файша, и окрика не слышно было от него, только ресницы его накрепко склеились, как у человека, спящего с непроницаемым лицом. Она обдумывала и подыскивала слова, которые скажет ему, и говорила: «Файш, сжалься над женой твоей и скажи хоть слово. Будь милосерден ко мне, если не ради меня, то ради дочери нашей Шифры». Бывало, что рабби Файш задерживал на ней взгляд, и глаза его были, как две свинцовые глыбы, но в большинстве случаев он не замечал ее. Ривка не отчаивалась. И когда она отходила от него, тут же возвращалась назад — а вдруг он захочет сказать ей что-нибудь. Но Файш молчал, и она поднимала глаза кверху и говорила: «Владыка мира! Как же Ты оставляешь его без Торы и без заповедей? Ведь известно Тебе, что он был предан Тебе всем сердцем как наедине, так и на людях. Сжалься над ним, не много у Тебя таких, как он, в мире этом!» Когда она видела, что Господь, Благословен Он, не отвечает на ее молитву, снова подходила к мужу и просила: «Файш, Файш! Почему ты молчишь? Почему ты не молишься со мной? Ведь Господь, Благословен Он, жаждет молитвы праведника, и если ты помолишься, конечно же услышит Он твою молитву». А так как она знала, как она ничтожна в глазах мужа, то брала Шифру, подводила ее к больному и говорила сквозь рыдания: «Помолись ты за отца!» Так стояли они обе, и плакали над ложем больного, и слезы одной смешивались со слезами другой.

Часть двадцатая

ИЦХАК НАВЕЩАЕТ РАББИ ФАЙША

1

Когда заболел рабби Файш, раскрылись двери его дома перед Ицхаком. Рабби Файш лежит неподвижно, как камень, и не владеет своим телом, и руки его и язык не слушаются его, и все его тело как бы вырвано из мира. Только одни глаза еще подчиняются ему, но и они изменились, как будто оставил он мир и выбросил из головы все мысли о нем.

Два-три раза в неделю приходил Ицхак помочь больному. Достоин похвалы здоровый, если он ухаживает за больным, в особенности за больным, которому некому помочь. Вначале навещали его соседи, прошло время и их становилось все меньше; прошло еще время — и уже не заходил ни один человек. Одни перестали приходить, потому что были заняты делами общины, а другие — потому что не хотели сидеть в обществе женщин, были и такие, что перестали заходить по этим двум причинам вместе. Кроме того, была еще одна причина: помнили они то, что делал им рабби Файш, когда был здоров. Упаси Бог, чтобы они мстили ему, но сказал еще царь Шломо: «Не будь чересчур праведным». А где были его тесть и теща? В Цфате. Понял реб Моше-Амрам, что не может жить вместе с зятем, а жить в том же городе, где зять, и не жить вместе со своим зятем — это дать повод людям говорить, что нет мира между ними. И когда он поднялся на гору Мерон в Лаг ба-Омер, когда увидел Цфат и понял, что хорошо жить там, решился и снял квартиру. Ривка написала своему отцу и матери и не получила ответа. Или ее письмо осталось лежать на почте в Иерусалиме, или их письмо осталось в Цфате. Турок этот… Любой, кто шлет письмо при его посредничестве, все равно что бросает его в Мертвое море.

Ицхак ухаживает за больным и иногда приносит что-нибудь из еды. Обучен он таким делам в доме Блойкопфа. И если приносит, то приносит потихоньку, чтобы Шифра не заметила, и при этом убавляет стоимость продуктов. До чего велики милосердные люди! Они обманывают во благо других и получают от этого гораздо больше удовлетворения, чем любой лжец, который обманывает ради собственного блага. Тощий у него карман, и мало у него денег. Он не кто иной, как рабочий, работающий много и получающий мало. Но он затягивает пояс потуже, и раскрывает руку пошире, и делает добро трем душам.

Рынок полон овощами и фруктами. Ицхак выбирает самое лучшее и не стоит за ценой, ведь то, что куплено щедрой рукой от чистого сердца, принесет двойную пользу. Из овощного рынка идет Ицхак на птичий рынок. Ицхак не принадлежит к администрации или к начальству и не может купить себе курицу, но яйца он покупает. В тот год, когда мы совершили алию в Эрец Исраэль, стоили восемнадцать яиц — бишлик, а на Кинерете покупали наши товарищи тридцать — за бишлик. Когда построили железную дорогу, идущую за границу, начали вывозить яйца в соседние страны, и они стали дороже в несколько раз.

Сидит себе торговец у входа в свою лавку, как курица, сидящая на яйцах. Помнит он времена, когда он вставал рано утром и отправлялся в путь по деревням, и скупал у крестьянок птицу и яйца, и бродил целыми днями с корзиной. Теперь он сидит себе в лавке и торгует. Опускает Ицхак руку в карман, и звенит монетами, и говорит ему, торговцу: «Сколько на бишлик?» Отвечает ему торговец: «Семь — на бишлик». Говорит Ицхак: «Семь на бишлик, но самых лучших я хочу». Говорит торговец: «Самые лучшие я продаю» — «Сегодняшние?» — «Сегодняшние». Говорит Ицхак: «Тогда отбери мне для роженицы». Хитрит Ицхак во время покупки; и чтобы не сказал торговец сам себе, что может парень этот съесть и старое яйцо, говорит ему, что — для роженицы, лишь бы дал тот ему самые свежие. Опускает торговец руку в ящик или в корзину, и достает яйцо, и проверяет его на свет, и подает покупателю; достает яйцо, и поднимает его к свету, и подает покупателю. Берет Ицхак свою покупку и приносит ее Ривке.

Спрашивает Ривка: «Почем эти яйца?» И вздыхает, потому что пусты ее руки, и нечем ей заплатить; не остается у нее от халуки ничего после платы за визиты врача, и за лекарства, и за всякое другое, за что именно — она и сама не понимает. Говорит Ицхак Ривке: «Яйца эти не стоят мне ничего. Каким образом? Я красил курятник, и дали мне яйца за работу, и принес я их тебе, потому что я питаюсь в столовой и не знаю, что делать с ними». Со дня сотворения мира и по сегодняшний день не слышали мы, что курятник — красят. Но Ривка слушает и верит. А по поводу винограда, принесенного им, рассказал, что товарищ его из Шароны приехал продавать виноград в Иерусалим и дал ему корзинку винограда. Может быть, закончились на этом все выдумки Ицхака? Да будет вам известно, что через несколько дней он снова принес яйца, ведь с того дня, как он покрасил курятник, курицы стали лучше нестись, покрасил он его в белый цвет, и курицы думают, что на дворе — день. И когда поняли это торговцы яйцами, то наняли его, чтобы он покрасил им их курятники, и заплатили ему яйцами; и будут давать ему яйца каждую неделю.

Тот, у кого есть яйцо, варит его и ест на обед; есть у него виноград, добавляет виноград. Господь, Благословен Он, кормит мир всем, что есть у Него. Иногда — кормит человека пищей животной, иногда — кормит пищей растительной, а иногда — и тем и другим вместе. Пока рабби Файш не заболел, кормил Он его семью цыплятами и рыбой, с тех пор, как заболел рабби Файш, продолжает ее как-то кормить. И милость Всевышнего на веки вечные, если ушел достаток, Он изобретает другие источники дохода, а если теряем доход в этом месте, получаем — в месте другом. Ицхаку не представляло труда выдумывать каждый день что-нибудь новое. Хотя карман его мал, зато воображение его велико. Сочиняет он каждый день что-нибудь, лишь бы Шифра и ее мать не голодали.

2

Однако милосердие не всегда окупается. Злые соседки принялись следить за Ицхаком и оговаривать Шифру. И когда он приходит, Ривка спрашивает, не заметили ли его соседки? И когда он сидит, глаза ее и глаза Шифры как будто умоляют его, чтобы он поднялся и ушел. Не так, как раньше, когда они угощали его стаканом прохладительного и сластями. Может быть, сласти в разноцветной коробке, привезенной из-за границы, на крышке которой изображена улыбающаяся женщина, вкуснее и слаще, но это не тот вкус. Потому что под солнцем, которое греет тебя днем, и под луной и звездами, которые светят тебе ночью, не зреют те самые фрукты, из которых приготовлены сласти эти, и не поют там наши песни, когда приготавливают их. Напрасно раскрываешь ты свои губы, шалунья. Смех твой не веселит сердце Ицхака. Мимолетная улыбка Шифры милее ему смеха тысячи нарисованных девушек.

Шифра — худенькая девушка, так что можно опоясать ее кольцом для лулава[77]. Волосы — цвета ореха, а губы ее не тонкие, как у отца, но и не полные, как у матери. Глаза, как правило, полузакрыты или от усталости, или от боязливости. Такие глаза называют обычно мечтательными. А мать называет их золотыми глазами. И в самом деле кажется, что золотая нить тянется из них. И нить эта — то самое, что привязало душу Ицхака к душе Шифры.

3

Тем временем начался период, когда люди переезжают с квартиры на квартиру. Любой человек, въезжающий в новую квартиру, обновляет в ней что-нибудь и красит заново, потому что у всех людей разные вкусы. Одним нравится один цвет, другим — другой, а есть и такие, что не любят ни тот цвет и ни другой, а любят смесь множества цветов. Некоторые говорят, что вкусы людей зависят от планеты. Тот, кто родился под знаком Марса, любит красный, под знаком Юпитера — любит белый, а некоторые говорят, что все зависит от темперамента. Ипохондрики тянутся к черному, а холерики — к зеленому. И при этом и те и другие признают, что темперамент тоже зависит от планеты, под знаком которой родился человек. А есть люди, утверждающие, что все связано со знаменами в пустыне; у каждого колена было свое знамя, каждое знамя имело свой цвет, такой же, как цвет драгоценных камней на нагруднике Аарона. И каждый из сынов Исраэля в глубине души тянется к цвету своего знамени.

Стоит Ицхак в доме, и растирает краски, и смешивает их с водой, и окунает свою кисть, и красит стены и потолок. Зернышко краски этой… не что иное, как прах… способно видоизменить все. Желаешь — ты рисуешь ангелов и серафимов, желаешь — ты рисуешь бесов, духов и ведьм. А так как дни эти — дни работы, а не дни безделья, заставляет Ицхак замолчать свое сердце и предоставляет слово рукам. Теперь уже не увидите вы его, играющим с собаками и пишущим на их шкурах, он занят своим ремеслом, делает дома для их обитателей краше и лучше. Жаль, что среди всех этих домов нет ни единого дома, готового принять его вечером после работы, чтобы он мог отвлечься в кругу друзей. Все то время, что он был занят, — не чувствовал этого. Когда закончилась эта горячая пора и полегчало его рукам, стало тяжко его душе. И когда возвращался он в свою комнату, тоска сжимала ему сердце. В конце концов, прошло время, и победил он свои сомнения, и отправился к рабби Файшу.

А перед тем, как пойти к рабби Файшу, переоделся и вымыл лицо и руки; даже маляр хочет иногда видеть руки свои — чистыми, а самого себя — в опрятном платье. А так как уже наступил вечер, пошел он на рынок купить себе что-нибудь на ужин. Идет Ицхак по рынку и обдумывает, что бы такое ему купить. Тут монеты в его кармане залезают к нему в руку. Эти круглые монеты — катаются они у него в руке и перекатываются из рук в руки. Еще совсем недавно были они в руках Ицхака, а теперь они уже в руках торговца. Что будет делать Ицхак со всей этой купленной им снедью, ведь ее более чем достаточно для одного человека? А между тем есть несколько человек, которые нуждаются в ней, но нет ее у них.

Ривка открыла дверь и встретила его в слезах. Письмо пришло от отца, но хороших известий нет в нем. Он тоже болен и нуждается в милосердии, а когда встанет он с кровати, сделает все, что в силах слабого человека сделать — пойдет к могилам праведников молиться о своем зяте. Пока что это взяла на себя его супруга, но, возвращаясь от могил, поскользнулась и сломала ногу, и вот она лежит больная, и они не могут вернуться в Иерусалим. Чудо свыше, что они благополучно добрались до Цфата, и не стоит испытывать судьбу дважды.

Сидит Ицхак с Ривкой и Шифрой — и каждый из них погружен в печаль. Ицхаку жаль чету стариков; Ривка горюет о своем отце, и матери, и муже; а Шифре жаль отца, и мать, и дедушку, и бабушку, и себя. Вечером вышла она набрать воды из колодца и услышала, как соседка говорила своей приятельнице: «Видели вы эту?! Которая повисла на его шее прямо как ненормальная?» И ясно было, что это сказано о ней. И неужели то, что Ицхак приходит справиться о папином здоровье, дает повод соседкам злословить о ней?

Спросил Ицхак у Ривки: «Как здоровье рабби Файша?» Показала Ривка рукой на его кровать. Посмотрел Ицхак и сказал: «Не изменилось ничего». Повторила Ривка в ответ: «Не изменилось ничего», — и посмотрела туда тоже. Лицо рабби Файша сморщилось и почернело. Глаза его, прежде буквально сверлившие лица собеседников, скользят мимо вас, а ввалившиеся губы шевелятся, как если бы он хотел сказать что-то, но язык не слушается его. Когда собрался Ицхак уходить, вспомнила Ривка о своих соседях и сказала: «Уходишь?» — и посветила ему лампой, прикрывая ее передником.

Часть двадцать первая

СО СТАРЫМИ ДРУЗЬЯМИ

1

Мир и тишина разлиты над городом, и дома его погружены в покой и тишину. И обитатели этих домов — народ тихий и полагающийся на Бога. Каждый дом освещен, и каждое окно приветствует тебя. И над башнями светит луна. И камни города примирились с тобой, и городские деревья шелестят листвой. И звук — не звук поднимается из земли, и ты идешь за этим звуком. И вот — караван измаильтян прибыл, и их верблюды несут плоды Эрец Исраэль. И кажется тебе, что ты пойдешь с ними, пока не приведут они тебя к твоим праотцам.

Но бывают вечера, когда Ицхак не находит покоя ни дома и ни на улице. Входит к себе в дом — стены дома давят на него. Выходит на улицу — небо и земля тоже мучают его. Если светит луна, сердце его изливается от тоски. Нет луны — все в мире черно для него.

Как большинство неженатых молодых людей, которым тяжело дается одиночество, идет он в Народный дом. Даже Адаму, восседавшему в райском саду, причем ангелы служения стояли, и жарили ему мясо, и процеживали ему вино, сказал Господь, Благословен Он: «Нехорошо человеку быть одному», тем более плохо тому, перед кем не стоят ангелы служения. Идет Ицхак в Народный дом успокоиться немного в обществе людей.

Одни возносят преувеличенную хвалу в адрес Народного дома, говорят, что это дом, где собираются просвещенные горожане, жаждущие знаний и мечтающие о возрождении народа Израилева, а другие ворчат, говоря, что должен был быть Народный дом таким, а не этаким. Газета «Хапоэль Хацаир», которая не позволяет себе закрывать глаза на правду, как-то опубликовала свое мнение по поводу Народного дома, но с того дня, как была напечатана эта критика, не изменилось ничего, и, когда ты входишь сюда, кажется тебе, что ты пришел только для того, чтобы подтвердить истинность напечатанного.

Заходим мы в огороженный двор, полный колючек и камней, и входим в большой зал, от которого отходят две комнаты в одну сторону и две комнаты в другую. В одной комнате сидит библиотекарь и выдает книги, а в другой — все желающие провести здесь часок-другой из длинного-предлинного иерусалимского дня, в третьей комнате заседают члены комитета, обсуждающие дела Народного дома, а четвертая комната служит буфетом. А те, кто еще не решил, в какую комнату пойти, прогуливаются по залу. Напротив них, во дворе — девушки, одна под ручку с другой, прохаживаются туда и обратно и беседуют. О чем говорят эти девушки? Говорят они о скуке, которой нет конца, и о том, что не встретишь здесь человека, способного пробудить хоть немного сердце. А еще в стороне, у ворот, сидит студент семинара, пришедший сюда тайком; он весь сжался: только бы не заметили его, ведь если заметят, выгонят из семинара со скандалом — запретил директор своим ученикам приходить в Народный дом: все посетители Народного дома либо вероотступники, либо революционеры. Сидит этот студент и старается быть незаметным, чтобы не обнаружили его, но мысли, не подвластные своим хозяевам, летают свободно. Множество мыслей в сердце человека, и главное во всех его мыслях — женщина и любовь. Когда создал Господь, Благословен Он, Адама, то создал для него жену из него же. Оттого что согрешил Адам, вынужден теперь человек сам хлопотать в поисках жены. Сидит этот студент в полном одиночестве и шепчет строки: «Говорят, любовь есть в мире, что такое любовь?» И он поражен, уж если Бялик, великий поэт этот, не знает, что такое любовь, как может простой человек знать это? Заволакивают его глаза и сердце слезы, как девушек заволакивают вечерние тени. Говорит девушка своей подружке: «Давай войдем! Уже зажгли лампу».

Когда зажигается свет, берут почитать газету или сидят и беседуют друг с другом. Но беседа эта не подкрепляет им душу, это похоже на разговор человека со своим отражением в зеркале. Есть среди них оратор — просят его выступить. Есть у того желание говорить — встает и держит речь, не хочет — не выступает. Встал один из присутствующих, поднялся на трибуну и стал читать один из рассказов Шолом-Алейхема. Слушатели, приехавшие из-за границы, сидят и смеются, жители Иерусалима склоняют голову на плечо и дремлют, пока не просыпаются от звука аплодисментов; и они также хлопают в ладоши, чтобы не сказали про них, что они не понимают литературу, но при этом удивляются, что тут смешного и чему тут аплодировать.

Но иногда проникает дуновение жизни в стены Народного дома, как, например, вечерами, когда бывает бал или лекция, в особенности, если лектор из Яффы. Чем отличаются ученые люди Яффы от ученых людей Иерусалима? В литературе намного лучше разбираются ученые Яффы, которые хорошо знают ее и лично знакомы с писателями. В науках намного лучше разбираются ученые Иерусалима, читающие по-немецки и черпающие свои познания из первоисточника, не так, как ученые Яффы, черпающие свои познания из русских книг, которые, в свою очередь, являются переводом с немецкого; а известно, что не всякий переводчик достаточно хорошо знает язык, с которого переводит. И все-таки у ученых Яффы есть одно преимущество: они говорят с чувством. Кроме науки и литературы читают там лекции и на актуальные темы. Лекции эти, на актуальные темы, привлекают большое число слушателей, потому что и в Иерусалиме, отгородившемся от мира, жаждут знать, что происходит в мире. Бывает, что попадают сюда писатели, и ученые, и общественные деятели из-за границы. Так однажды группа из сорока туристов, наделавшая шуму по всей стране, прибыла в Народный дом, и собрался весь новый Иерусалим в их честь и буквально носил их на руках. И они произносили речи, торжественные и возвышенные.

Бывает, что заходят сюда просто гости из Яффы и из поселений, приезжающие в Иерусалим по делам или на лечение; они приходят в Народный дом, чтобы повидать образованную часть города, лучших представителей Нового ишува. Их сразу можно узнать по легкой одежде, загорелым лицам и некоторым привычкам, необычным для Иерусалима. Сидят иерусалимцы, жители столицы, и принимают своих братьев, полные достоинства и гордыни, ведь они известные люди в Иерусалиме и убеждены, что они выше всех в мире оттого, что удостоились жить в Иерусалиме. И они вплетают в разговор слова, введенные в употребление комиссией по языку иврит, и щеголяют академией «Бецалель», где занимаются искусством, начиная от ковра под твоими ногами и кончая панамой на твоей голове, не говоря о домашней утвари и предметах культа. И похваляются библиотекой и книгохранилищем Йосефа, верными еврейскому духу, в котором собраны книги из разных стран диаспоры с начала книгопечатания на иврите и до наших дней. В ходе беседы упоминают они имена ученых, которые в будущем прославят город, ведь ты не найдешь ни одного ученого в Иерусалиме, не сочинившего хотя бы несколько книг, часть из которых еще лежит в рукописях, а часть — пока только задумана. Само собой разумеется, что когда появится великий писатель и напишет роман о Иерусалиме, это будет роман в двух частях: одна часть будет о Иерусалиме на небесах, а другая часть — о Иерусалиме на земле. Та часть, что посвящена небесному Иерусалиму, должна включать в себя все желания и все мечтания старцев поколения, заложившего ишув в страданиях и мучениях. А та часть, что посвящена земному Иерусалиму, должна рассказать об отстроенном Иерусалиме, о его деятелях и строителях.

Господин Нехемия-Гедалия Поск, пожилой человек лет пятидесяти на вид с насмешливым лицом и маленькими глазками, один из основателей Народного дома и один из его приверженцев, любит рассказывать во славу старого Иерусалима. И хотя он причисляет себя к Новому ишуву, он в курсе деятельности раввинов и финансистов, каждого учреждения и учреждения, и все, что происходит в Иерусалиме, касается ли это молодых или старых, близко его сердцу.

Сидит себе господин Нехемия-Гедалия Поск в черном сюртуке — трудно сказать, это платье религиозного еврея или одежда образованного человека? И на голове его примятая черная фетровая шляпа, купленная за границей, когда он ездил на конгресс в Базеле. И вот он смотрит с любовью на людей, внимающих его словам, и рассказывает с восторгом о раввинах Иерусалима, о том, как они умеют подойти к каждому человеку и как они мудро управляют городом, ведь требуется большая мудрость для управления этим городом, где собрались выходцы из самых разных стран рассеяния и каждый человек представляет собой свой собственный мир изгнания. И как раввины умеют руководить жизнью города, так умеют попечители и казначеи управлять колелями и другими благотворительными учреждениями, которые являются основой существования иерусалимцев. Во времена, когда стоял Храм, Храм кормил Иерусалим; теперь кормится он пожертвованиями, ведь Иерусалим не похож на другие города, где есть торговля и промышленность, но есть в нем, в Иерусалиме, Тора и молитва. Рассказывает господин Поск о том, когда основано учреждение такое-то и когда основана ешива такая-то; сколько средств туда поступает и каковы их расходы; что это за люди, стоящие во главе учреждений, и кто такие главы ешив; чем они занимались за границей и когда совершили алию в Иерусалим; и тут же он советует всем приезжающим в Иерусалим посетить благотворительные учреждения, и школы, и ешивы, и колели. И не бойтесь фанатиков, а, напротив, — учитесь у них непримиримости, так как основная наша беда в том, что ушел фанатизм от народа Израилева, и каждый человек поступается своими взглядами в угоду лживой терпимости.

2

Как-то раз пришел Ицхак в Народный дом и встретил там своих старых знакомых, вместе с которыми он обивал пороги фермеров и контор. Уверены они были, что Ицхак уехал из Эрец Исраэль, и то же самое думал Ицхак про них; и вот все они как один здесь, в Иерусалиме. Земля эта, которую они хотели обрабатывать и беречь, держит их и не дает им покинуть ее.

Сидит Ицхак со своими старыми товарищами и говорит с ними о фермерах Петах-Тиквы и о владельцах виноградников Ришон ле-Циона; о Викторе, и о Теплицком, и о табаке, который посадили в Нес-Ционе; о чиновнике в справочном бюро в Яффе и о других чиновниках и конторах, которые были и исчезли или должны исчезнуть, потому что любое заведение, где нет жизни, — все равно что мертвое. И в ходе беседы вспоминают они Рабиновича и Соню, море и Яффу, ее виноградники и пальмы. Что только вспоминали они и чего не вспоминали?! Оттого, что разговор этот очень долгий, а мы любим что покороче, пропустим их беседу. Ицхак ведет себя как радушный хозяин и приглашает своих друзей на чашку чая, и заставляет полюбить этот чай, чай Иерусалима, чай из дождевой воды, и заказывает им вкусные булочки грузинского пекаря. Сидят они все вместе и говорят о Рабиновиче, о котором ничего не слышно, и о многих Рабиновичах, поступивших, как и он, и оставивших Эрец Исраэль; а от Рабиновичей возвращаются опять к Соне, которая принимается каждый день за новое дело.

Сидят они, товарищи наши, и говорят — о себе и о других, о раскаленном солнце Иерусалима и о море Яффы, об испарине и о песке, о халуке и о труде, и об Иудее и Галилее, о Иерусалиме и Яффе.

В тот день отложил Ицхак свою работу и взял выходной, чтобы показать своим друзьям Иерусалим. Что только он показал им и что только не показал?! Башню Сияющего Света, которая была построена специально, чтобы наблюдать оттуда восход солнца, и дома и дворы, где не видят вообще света солнца. Синагогу «Краса Израиля», на строительство крыши которой австрийский император пожертвовал деньги, и четыре сефардских синагоги, и высеченную там пещеру, где открыл себя пророк Элиягу. Синагогу «Дом Бога» и синагогу «Руины» рабби Иегуды Хасида. Ешивы и Караимскую синагогу и, естественно, Западную стену, остатки нашего великолепия с древних времен. А перед тем как повел Ицхак наших товарищей в город внутри стен, они побывали в Бухарском квартале и в квартале йеменских евреев, в академии «Бецалель» и в доме Бен Иегуды. И госпожа Хемда Бен Йегуда приняла их радушно и показала им стол, который передавала она мужу в тюрьму; показала им большой шкаф, где стоят словари со всеми словами на иврите, начиная с «Вначале создал Бог…» и до слов, придуманных ею самой. Много всего есть в Иерусалиме, не может глаз охватить все.

Два дня, проведенные Ицхаком с друзьями, показались ему одним праздничным днем. Пока он бродил с друзьями улицами и переулками Иерусалима, почувствовал Ицхак, до чего прекрасен город этот. Что такое Яффа и даже — море Яффы? Единственный в мире — Иерусалим, за все сокровища мира не согласился бы он жить в другом городе. Вдруг охватило его нетерпение, желание срочно отправиться в дорогу. «Почему я должен ехать? И куда я должен ехать?» — спрашивал Ицхак самого себя. И еще не успевал ответить себе на свои вопросы, как уже знал, что должен спуститься в Яффу и повидать Соню, ведь все то время, пока он не разобрался с Соней, он — не свободен. «Зачем мне нужна свобода?» — спрашивал Ицхак сам себя. И еще не успевал ответить на свой вопрос, как переставал думать о Соне и принимался мечтать о Шифре. И поскольку он позволял себе мечтать о Шифре, то думал о ней так, будто Сони нет. Вспоминал о ней, говорил себе: завтра или послезавтра я поеду в Яффо и закончу свои дела с ней.

Часть двадцать вторая

С МЕСТА НА МЕСТО

1

Как обычно по субботам летом, сидел Ицхак затворником у себя в комнате из-за пыли на улицах и потому что все иерусалимские заведения, где можно поесть, закрыты по субботам. Пил он и ел что-то такое, что не радует нутро человека; валялся на кровати и переносился мыслями в другие края. Перед его взором вставала квартира, где он родился; и квартира, где умерла его мама; и квартира, где он жил перед своей алией. И в связи с каждой квартирой и квартирой вспоминалось ему то, что происходило с ним там, и он принялся размышлять о сущности времени.

Время делится на несколько частей: на прошлое, настоящее и будущее. Прошлое и будущее — два особенных периода, которые отделяются от времени, только у прошлого есть начало и конец, а у будущего нет конца. Тот, кто уверен в себе, надеется на лучшее будущее, тот, кто не уверен в себе, беспокоится за свое будущее. Жизнерадостный человек думает о будущем, меланхолик переживает прошлое. Однако хотя настоящее время представляет собой часть времени, оно — не самостоятельная сущность, а находится посередине между прошлым и будущим и с одной стороны опирается на прошлое, а с другой стороны подпирает будущее.

Мыслью перенесся Ицхак в родные края. Что делает мой город в этот час? В этот час просыпается мой город от дневного субботнего сна и пьет что-нибудь горячее или холодное, чай или фруктовую воду, и ест пироги с фруктовой начинкой или ватрушки со сладким творогом и изюмом. После еды и питья надевают горожане субботние одежды, и отправляются целыми семьями в лес, и сидят там в тени деревьев, и не боятся ни пыли и ни солнца. Потом расходятся по домам, и поднимают из погреба крынки и кувшины, полные простокваши и сметаны, и садятся за третью трапезу, и пьют перед едой и после еды холодную простоквашу.

Лежит Ицхак на кровати и переносится в своих мыслях к землякам. Являются — мухи и комары. Прогоняет он комаров и мух — являются разные мысли. Думает Ицхак о вещах, о которых он уже думал и не хочет больше думать о них. А вот здесь, здесь, в Эрец Исраэль, человек не видит ни простокваши, и ни сметаны, и ни масла, и ни творога (в то время не занимались еще евреи в Эрец Исраэль производством молочных продуктов). Однажды был Ицхак в Ришон ле-Ционе. Он продрог, и у него заболело горло. Хотел достать стакан горячего молока — увидел хозяйку дома, дающую младенцу, которому еще не исполнилось и года, чай смешанный с яичным белком, потому что не было в Ришоне молока. А масло, купленное у арабов, полно волос и грязи; а их творог — твердый, как камень, а запах… Запах, идущий от коз, лучше его. И если даже обдают продукты эти кипятком, чтобы извлечь из них грязь, запах не выходит из них.

Закрывает Ицхак глаза и в то же время не закрывает их, как человек, затворяющий окно и оставляющий форточку открытой; и снова смотрит он на свой город, и на лес в городе, и на деревья в лесу. Являются тысячи комаров и бросаются на его глаза. Прогоняет он комаров — являются тысячи мыслей, и с ними Яффа с Соней. Говорит Ицхак себе: похоже, что пора мне поехать в Яффо. Стала эта мысль трезвонить в его мозгу, и он понимал, что обязан разобраться до конца с Соней — пока он не закончит выяснение своих отношений с ней, он чувствует себя связанным. И когда понял Ицхак, что не избежать ему поездки, опустил голову на подушку и закрыл глаза. Но сон не приходил. Оделся Ицхак и вышел.

2

Белесое солнце раскаляет добела город, и пыль пламенеет от жара. Ни порхания птицы, ни ее щебетанья — все улицы застыли в безмолвии, ничего не слышно, кроме гудения телеграфных проводов. И множество грязных собак валяется под ними, и мухи и комары пляшут меж их глаз. Подался Ицхак поближе к домам — дурные запахи исходят от них; подался к мостовой — трупы кошек и крыс поднимают вонь. Идет он посередине, спотыкаясь о кочки и ухабы. Идет Ицхак и не знает, куда идет. Решил пойти в Народный дом. В Народном доме расставляли скамьи и столы, потому что на исходе субботы будет лекция Фалка Шпалталдера о рассказах Переца. А поскольку там распорядители не нуждались в помощи Ицхака, он попрощался и ушел. Пошел туда, куда повели его ноги, и пришел на улицу Яффо. Магазины заперты по случаю субботы, и дома закрыты из-за жары, и вся улица целиком похожа на безжизненную пустыню. Повернул он и пошел к Яффским воротам. Тут же передумал и вернулся. И когда вернулся во второй раз, уже не знал, куда пойти. На самом деле знал Ицхак, куда ему хочется пойти. Да только железная стена преграждает ему путь. Странное дело, он — из Галиции, и Шифра — из Венгрии, и привел Всевышний их обоих в Иерусалим, а не может он попасть к ней. Со дня, когда он пришел впервые в дом рабби Файша, не чувствовал так Ицхак, до чего же он далек от них, как в эти минуты. А ведь бывало, что принимала Ривка его радушно, но, несмотря на все свое радушие, она думала при этом: сколько праведников и праведниц живут по соседству со мною и не нашел Господь, Благословен Он, никого, кто бы оказал благодеяние больному, кроме Ицхака? А что думает Шифра? Сердце девственницы закрыто наглухо, и не думает она об Ицхаке. Если бы сказал ей отец: выйди и уважь его, она бы не ослушалась. Теперь, когда застревают в его горле слова и он не говорит ничего — кто она такая, чтобы думать об Ицхаке?

Прошла перед его мысленным взором вся его жизнь. Вот решил он уехать в Эрец Исраэль и совершил алию. Почувствовал себя одиноким, и появилась в его жизни Соня. И так переходил он мысленно от одного события в своей жизни к другому, пока не дошел до Шифры. И так размышлял он и шел, пока не дошел до Меа-Шеарим.

3

Над Меа-Шеарим властвует солнце, и из каждого дома и из каждого двора поднимается пар, и в каждой комнате и на каждой кровати дремлет человек. Сверху выступают вперед балконы и веранды; и женские платки, и мужские плащи натянуты на них для спасения от жары; и спящие субботним сном люди отдыхают, обремененные жарой и субботними трапезами. И кажется, что весь городок, весь целиком, спит субботним сном, и сама суббота тоже спит. И если бы не звуки голосов, исходящие из бейт мидрашей, ты подумал бы, что уже наступила вечная суббота. Вошел Ицхак в один из бейт мидрашей, чтобы спрятаться от солнца. Увидел там штукатура Эфраима, сидящего с группой детей и читающего с ними псалмы.

Эфраим был бездетным человеком, и выпало на его долю много несчастий, и перед каждым несчастьем и несчастьем склонял он голову, но — уцелел. Каждую полночь он вставал с постели, обходил дома в Меа-Шеарим и призывал встать на служение Создателю, а днем занимался своим ремеслом и от каждой заработанной копейки половину отделял на святые нужды. На эти деньги он снял комнату для молитвы и платил учителю за занятия недельной главой Торы с желающими. А поскольку человек обязан делать святые дела сам лично, а не только при помощи своих денег, собирает Эфраим по субботам после полудня мальчиков на улице и читает с ними псалмы. А так как дети — малы и не понимают, до чего сладостны песнопения и славословия, провозглашенные царем Давидом, царем Израиля, перед Господом, Благословен Он, соблазняет Эфраим их души сластями и после окончания каждой книги дает им что-нибудь вкусное.

Стоит Эфраим перед детьми и читает с ними псалмы. Он читает стих, и они читают стих. Эфраим читает: «Радовался я, когда сказали мне: в дом Господень пойдем». И они читают: «Стоят ноги наши в воротах твоих, Иерусалим». И он подхватывает эти слова и декламирует их, как будто ощутил внезапно, что ведь и он тоже удостоился стоять в Иерусалиме, и он повторяет и повторяет стих. Ицхак смотрел на него, и Эфраим почувствовал это. Втянул голову в плечи, взглянул на него дружелюбно и вновь сказал нараспев: «Стоят ноги наши в воротах твоих, Иерусалим. Отстроенный Иерусалим подобен городу, слитому воедино». Понял Ицхак, что отвлекает детей от чтения псалмов, что они смотрят на него, а не в книгу, и вышел.

Стал Ицхак бродить по двору. Принялся разглядывать объявления, и воззвания, и предостережения, и призывы к пробуждению, и листки с отлучениями, и памятные таблички, на которых читал имена филантропов, пожертвовавших деньги на строительство дома или на восстановление дома. Среди них — таблички, которые он сам обновил своими красками. Так он бродил от стены к стене и от двери к двери без цели и без желаний. В конце концов, зашел еще в один бейт мидраш, когда там шла дневная молитва. Наклонившись к пюпитру кантора, стоял старик и молился нараспев: «Ты един, и имя Твое едино». Солнце село, и в бейт мидраше стало темно. Молящиеся, закончив дневную молитву, сидели и пели «Господь — крепость моя», пока не пришло время вечерней молитвы. После молитвы вышел Ицхак из бейт мидраша, и пошел куда глаза глядят, и попал в долину Бейт-Исраэль, лежащую к западу от Венгерского квартала.

4

Темное небо наверху и притихшая земля внизу, так что слышал Ицхак звук своих шагов, проглатываемый безмолвием и исчезающий среди скал. Из далеких домов, тонущих в темноте, доходят огоньки света. Уже проводили там субботу над бокалом вина, и женщины разжигают огонь, чтобы разогреть еду. Смотрел Ицхак на светящиеся окна, но при этом мысли его были далеки от этих домов и от этих окон; думал он о поездке в Яффу, и о Соне, и о том, что нужно расстаться с ней; думал об отце, которому он доказал, что пришло время прислушаться к старшему сыну, и о Юделе, мечтающему об алие в Эрец Исраэль, и о многом другом, приходящем в голову.

Идет Ицхак по темной земле под темным небом. И между небом и землей раскачивается, как живое облако, стадо коз, которые подошли к еврейским жилищам, чтобы их подоили. Шествуют козы вслед за пастухом и ждут женщин — придут они и освободят их от молока. Опускается пастух на колени, и доит молоко в кувшины женщин, и запах парного молока разносится между скалами, как запах поля и деревни.

Подошла девушка с кувшином в руках. Позвал Ицхак шепотом: «Шифра!» Подняла Шифра голову и застыла на месте. Кто это произнес «Шифра», кто назвал ее по имени в эту ночь, когда человек не видит человека? Наверняка обманывают ее уши. Снова Ицхак позвал: «Шифра!» Подняла Шифра глаза и посмотрела на него.

Сказал Ицхак: «Доброй недели, Шифра!» Прошептала Шифра в ответ: «Недели доброй и благословенной!» Сонную тьму прорезал сладкий луч света, ведь Шифра стоит здесь. Никогда в жизни не была она так близка ему, и никогда в жизни не билось так его сердце. Он весь задрожал и едва не упал. Протянул он к ней руку и сказал: «Волей небес оказалась ты здесь». Подняла Шифра глаза к небу. Небо — черное, и клубы мрака катятся с небес на землю, и ни звука вокруг. Душу ее объял жуткий страх, и она едва дышала. Опустила глаза на кувшин в своей руке и сказала: «Я вышла купить немного молока для отца, — и протянула кувшин по направлению к Ицхаку и сказала: — Я спешу, мне надо поскорее принести молоко отцу». Прижал Ицхак руку к груди и сказал: «Если бы я мог поговорить с тобой!» Поразилась Шифра: он говорит со мной и при этом говорит — если бы я мог говорить с тобой. И хотелось ей слушать его еще и еще.

Силы оставили Ицхака, и сердце готово было выпрыгнуть из груди. Он боялся, что, если замолчит, Шифра уйдет и оставит его. Превозмог он себя и сказал: «И только ради этого ты так спешишь?» Шифра уже позабыла то, что говорила вначале, и ждала, что он еще скажет ей, — может быть, от этих слов станет ей немного легче. Сказал Ицхак: «Знаю я, что у тебя на душе, Шифра». Содрогнулось ее сердце от страха, когда она поняла, что знает Ицхак ее тайну, которую скрывала она даже от себя самой; опустила она голову и потупила глаза, а уши ее пылали огнем, и что-то звучало в ее ушах…

Стоял Ицхак в отчаянии: все те дни, что он не видел Шифру, он говорил с ней мысленно, а теперь, когда она стоит перед ним, он молчит. Ведь такой желанный миг не представится ему в другой раз! И если он будет вот так стоять и молчать, она уйдет и не вернется, а ведь он должен многое сказать ей! И если не сейчас — то когда?

Сжалился Господь, Благословен Он, над Ицхаком и не увел от него Шифру. Но в то же самое время, как пожалел Бог Ицхака, Шифру — не пожалел. Забрал силу у ног ее и ослабил руки ее до того, что даже то малое количество молока, что она купила для больного отца, готово было выплеснуться из кувшина. Подняла Шифра глаза и посмотрела в смятении на Ицхака, преградившего ей дорогу, подобно тьме этой, сомкнувшейся над нею.

Увидел Создатель смятение ее души и вложил слова в уста Ицхака. О чем он только не говорил! То, что хотел сказать, и то, что не хотел сказать. О своем отце и о своей матери, о братьях и о сестрах. Потом принялся рассказывать о себе, о жизни в своем городе и о жизни в Эрец Исраэль.

Шифра была потрясена. Даже если бы Ицхак просто говорил с ней о всяких разных вещах, была бы она взволнована до глубины души, тем более когда он рассказывал ей о себе. Похоже было, что все, что она знала до сих пор, было просто ничто по сравнению с тем, что она услышала от Ицхака. Вздохнул Ицхак вдруг и сказал: «Завтра я поеду в Яффу».

Удивилась Шифра, что он хочет ехать в Яффу. А если поедет, так что? — подумала, но не нашла для себя ответа. Спросила Шифра Ицхака: «И не тяжело ему оставить Иерусалим?» Как только спросила, раскаялась в этом: чтобы не подумал он — она сожалеет, что он уезжает. Меж тем забрал он из ее рук кувшин и взял ее за руку. Выдернула Шифра руку в ужасе, потому что отродясь не подавала руки молодому человеку, схватила кувшин и пошла. Смотрел Ицхак ей вслед, как она спускается в долину, и поднимается на скалы, и исчезает в ущелье, и показывается на холме, и вновь исчезает, пока не исчезла она совсем, и он уже не мог ее видеть.

Сожалел Ицхак, что она ушла, а он не успел сказать ей все, что было у него на сердце. И хотя он говорил ей о многом, главного не сказал. Стоял Ицхак, подобно человеку, что вошел в темный дом и хочет зажечь свечу, но выпали спички у него из рук. Двинулся он на ощупь, то вправо, то — влево. И хотя было темно, видел он ее, будто она идет перед ним или он все еще держит ее за руку; и все слова, что она сказала ему, волнуют его во много раз сильнее, чем в тот час, когда она говорила с ним. И хотя она ушла и была далеко от него, знал он, что она близка ему. Оторвал он ноги от земли и сделал несколько шагов. Почудилось ему, что не ушла она далеко, и кинулся он бежать за ней. И не знал он, что она уже совсем далеко, а то существо, что он видел, вовсе не человек, а уличная собака. Ицхак не видел, что это собака, но собака увидела Ицхака. И как только увидела — залаяла. И от лая этого Ицхак пришел в замешательство, и мысли его упорхнули.

5

Тем временем шла Шифра по направлению к дому. Вспомнила, что она сделала, и ужаснулась. Огляделась вокруг. Не из опасения, что видели ее соседки разговаривающей с молодым человеком, но потому, что переменился для нее мир. Остановилась, обратила взор к небесам, прося милосердия к себе, чтобы простили ей этот грех, и хотела поклясться, что это больше не повторится. Увидела, что небо застыло в молчании, что покой и тишина окутали землю. Пришел покой в ее сердце — знала она, что не сердятся Там на нее. Но все еще не могла не упрекать себя: ведь он говорил с ней, а она отвечала ему. Решила выбросить все это из головы, с глаз долой, из сердца вон, и не встречаться с ним никогда. И тотчас пустилась бегом изо всех сил: а вдруг он вернется? И хотя знала, что если он заговорит — не будет она слушать его, она боялась, что, может быть, его слова достигнут ее, ведь даже сейчас, когда она далека от него, голос его звучит у нее в ушах. Потрогала свои уши, пылающие, как раскаленные угли, и сказала себе: хватит, довольно! А если он придет к нам — уйду из дома и оставлю его. Пусть говорит с мамой, ухаживает за отцом, делает все, что пожелает, — со мной он не будет говорить.

Она еще твердила это себе, как явилась к ней другая мысль, лучше первой. Не уйду из дома, а, наоборот, буду сидеть и заниматься своим делом, как будто его и нет. И если он заговорит со мной, отвечу ему, да только из ответа моего он поймет, как мало он для меня значит. Так я отомщу ему за тот стыд, которому он подверг меня. И уже видела духовным взором, как он входит и говорит: вечер добрый и благословенный! Лишь только показалось ей, что она слышит его голос, замерло у нее сердце, и поняла она, что нет у нее сил противостоять ему. Но слава Богу, все это было только в ее воображении. И слава Богу, она уже пришла домой, и нечего ей бояться, здесь мама защитит ее.

6

Когда увидела Ривка свою дочь, ужаснулась. Воскликнула в страхе: «Что с тобой, доченька? Что с тобой, доченька? Случилось что-нибудь?» Крикнула Шифра: «Чего ты хочешь от меня!» И, говоря так, она положила голову на грудь матери, и заглянула ей в глаза, и подумала: знает ли мама о том, что произошло со мной? Погладила Ривка ее щеки, и ее руки — не знала, что еще она может сделать. И не двигалась с места, любуясь прелестью ее, той самой прелестью, которая вселяла ревность в сердца соседок и заставляла их клеветать на нее, будто бы этот маляр положил глаз на нее. Сказала себе Ривка: Боже упаси, если это ее грех, что она красива и полна прелести. И разве не молимся мы каждое утро и не просим «Да обретем мы милость и любовь в глазах Твоих и в глазах всех, кто видит нас»? Вспомнила она историю про одного из мудрецов, у которого была необыкновенно красивая дочь; увидел он, что люди смотрят на нее и впадают в грех в своих мыслях, стал просить милосердия для нее, чтобы подурнела она, и она подурнела. Возвела она глаза кверху и сказала: «Боже милостивый и милосердный! Смилуйся и пожалей нас!» Подняла Шифра глаза на мать и спросила: «Мама, ты сказала что-то?» Сказала Ривка: «Что я могу сказать? Да будет так, чтобы Тот, кто видит горе обиженных, увидел наше горе и спас нас». Раздался вдруг лай собаки. Схватила Ривка руку дочери в страхе. Сказала Шифра: «Если собака лает на дворе, стоит ли тебе пугаться?» Но сама тоже испугалась.

Лежала Шифра в постели и думала: ну чего я испугалась, ведь нет у меня ничего с ним. Он вел себя со мной, как принято в их мире вести себя с девушкой. Весь ее гнев на Ицхака иссяк, и тяжелая печаль окутала ей сердце. И уже видела она себя далеко-далеко ото всех тех слов, которые хоть капельку были приятны ей. «Боже милостивый и милосердный! — прошептала Шифра. — Помоги мне и спаси меня!» Уже миновала полночь, а она еще не спала. Такое не случалось с ней, кроме ночей перед Судным днем, когда произносятся молитвы о прощении. «Что мне делать, что мне делать?» — кричала Шифра в глубине души, и снова и снова читала ночную молитву, пока не забылась сном.

Часть двадцать третья

ОТЧЕГО ОСТАЛСЯ ИЦХАК В ИЕРУСАЛИМЕ И НЕ ОТПРАВИЛСЯ В ЯФФУ

1

Когда Ицхак собрался поехать в Яффу, наступила годовщина смерти его матери. Отложил он свою поездку и пошел, чтобы произнести кадиш. Он пришел в синагогу еще до заката солнца, чтобы привыкнуть к присутствующим, и стоял в стороне и повторял кадиш шепотом. Вышел вперед кантор и стал вести послеполуденную молитву. Взглянул на него Ицхак и отругал сам себя: человек этот говорит всю молитву наизусть, а я боюсь произнести кадиш при всех? И как же я дошел до этого? Потому что забыл я дорогу в синагогу. Каждый, кто уходит от общества, чувствует страх перед обществом. Что сказала бы моя мама про это? Да только мама лежит в могиле…

Запах книг и молитвенных принадлежностей был слышен в синагоге. Это тот самый запах, что поднимает в сердце человека воспоминания о днях, когда он встречал день молитвой и завершал день молитвой. Вспомнив эти времена, он начал всматриваться в тайники сердца и задаваться вопросом, почему он так недоволен сам собой? Счастлив тот, кто знает утром, как начать день, а вечером — чем завершить его. Шифра не может представить себе, что он ест без молитвы.

«И Он, Милосердный, прощает грех и не карает», — послышался голос полный печали и страха, голос людей, знающих своего Создателя и служащих Ему. Отбросил Ицхак все свои мысли и начал молиться. Сначала шепотом, потом в голос, как человек, который оказался в далеких краях и не решается заговорить, потому что не знает здешнего языка, но как только заговорил, оказалось, что его язык — их язык. И когда дошел он до «Слушай, Исраэль», прикрыл руками глаза и протянул «о-о-оди-и-н», пока не исчез он и весь мир вместе с ним перед лицом Единственного, который наполняет собою все в мире. А когда дошел он до слова «люби», открыл глаза. Понял, что он стоит в бейт мидраше, ведь сегодня день кончины его матери. И как только вспомнил он о своей матери, вспомнил те дни, когда он был ребенком и как мама стояла у его постели и учила его читать «Слушай, Исраэль». И два чувства — любовь к Всевышнему и любовь к матери — пронзили ему сердце.

Окончив молитву, прочел он раздел из Мишны и увидел, что в бейт мидраше сидят не менее десяти евреев. Обратился он к ним: «С вашего позволения, хочу я сказать кадиш». Встал он прямо, и опустил голову, и произнес молитву в страхе и трепете, дрожа от волнения.

Тем временем угасли свечи. Повернулся он и пошел к Ковчегу завета и стал читать при свете свечи, которую зажег в память матери. Фитиль плавал в масле и разливал мягкий свет. На расстоянии тысяч и тысяч километров отсюда тело матери лежит в земле, и на расстоянии тысяч и тысяч световых лет от земли на небесах витает душа ее, а между небом и землей стоит ее сын и учит Тору за упокой ее души. За тысячи и тысячи поколений до сотворения мира уже существовала Тора, и будет она существовать до конца всех поколений. Учит человек Тору, все те поколения, что жили до него и те, что придут после него, собираются, и приходят, и присоединяются к нему.

Пока Ицхак стоит и учится, подошел к нему старик, и поздоровался, и спросил его: «Кто ты и чем ты занимаешься? Холост или женат?» Из вопросов старика видна была его профессия. Подумал Ицхак, позор для молодого человека пользоваться услугами свата, но при этом чувствовал, что сам он был бы рад, если бы нашелся человек, который постарался бы для него. Взглянул Ицхак на странный головной убор старика, и на его красные глаза почти без век и без ресниц, и на его седые волосы, отливающие синевой в нескольких местах. Что это, он не нюхает табак? Старик, не нюхающий табак, — упрямец, мне нелегко будет отвязаться от него. Спросил Ицхак старика, как он поживает? Сказал старик: «Меня ты спрашиваешь? Плохо, друг мой, плохо» — «Что значит, плохо?» — «Очень просто. Плохо». Сказал Ицхак: «Но ведь прежде хорошо было?»— «Хорошо? — воскликнул старик удивленно. — Разве может быть хорошо, если создан ты для сетований и скорби?» Подумал Ицхак: старик, на лице которого написано смирение, может ли он сетовать и скорбеть? Сказал ему этот старик: «Нет разницы между прежними днями и теперешними днями, но только раньше я сетовал на Господа, Благословен Он, что, по-видимому, Он не заботится обо мне; а теперь сетую я на себя, что я не забочусь о Нем, как надо бы. Но не в этом главная беда, а в том, что в прошлом, когда я был полон сил — я жаловался изо всех сил, и бывало, что Он отвечал мне и помогал мне, не так, как мне бы хотелось, но так, как Он хотел, но, во всяком случае, Он отвечал мне. А теперь, друг мой, теперь, когда я сетую на себя, у меня уже не хватает на это сил. И что получается, друг мой… Вижу, что отвлекаю я тебя от слов Торы, пойду я». Сказал Ицхак: «Ничего, ничего». Сказал старик: «Что ты говоришь: ничего? Я бы на твоем месте взял палку и побил этого глупого старика, который пристал к тебе и отвлекает от учебы. Ну вот, я исчезаю, друг мой, а ты продолжай учиться!»

Утром Ицхак поленился встать и подумал, что опоздал на молитву. Раздались удары церковных колоколов. Не захотелось ему больше валяться, и вскочил он с кровати. Сказал: «Если Яаков не просыпается сам, приходит Эсав и поднимает его».

2

Годовщина смерти отца или матери — это день самоанализа человека. Не пришел еще сын к их летам — беспокоится, доживет ли он до этих лет? А если дали ему лет жизни больше, чем родителям, — беспокоится, не добавили ли ему только для того, чтобы послать ему больше испытаний, чем им? Поэтому было принято поститься в этот день, дабы подвигнуть человека обратиться к раскаянию, тогда его родители смогут подняться в рай благодаря своему сыну. Когда широко распространился хасидизм и стало много хасидов, которые выступают против проведения излишних постов (так как пост ослабляет человека и увеличивает его печаль, а ведь заповедано служить Господу в радости, как сказано «Служите Господу в радости»), отменили хасиды пост в память кончины отца и матери и поминали покойного лишь бокалом вина и благословением на восхождение его души, потому что стакан вина нужен для благословения, а благословение нужно и для живых, и для мертвых. Увидели это многие простые люди и последовали их примеру: перестали поститься в годовщину смерти родителей. И Ицхак тоже не постился, но молился и говорил кадиш и учил разделы из Мишны, которые начинаются буквами, составляющими имя его матери и слово «душа».

Когда он кончил учить Мишну, захотелось Ицхаку сделать еще одно дело в честь матери. Решил он пойти к старцам города, живущим внутри городских стен, которых хотел увидеть все это время, но стеснялся их из-за обрезанных пейс и выбритой бороды. Сегодня, после того как он молился в синагоге и не брил бороды накануне субботы, он не боялся показаться им.

Спустился он к Яффским воротам и вошел в Старый город. Обошел несколько домов и дворов — и попал в такой узкий и грязный переулок, что грязнее не бывает, пошел дальше — и вошел в еще более грязный переулок. Много раз уже он приходил сюда, чтобы навестить реб Алтера, резника, но поворачивал назад по той же причине: стеснялся показаться перед ним бритым.

Реб Алтер, резник, был одним из уважаемых жителей его города, искусным моэлем[78], и Ицхак любил его и за доброту, и за то, что тот сделал ему обрезание. Часто гладил его реб Алтер по щекам и говорил: «Будь евреем и не будь гоем!» Квартира реб Алтера в Иерусалиме не похожа на квартиру в его городе; у себя в городе он жил в прекрасном доме из четырех комнат, а в Иерусалиме — живет в одной комнате в почерневшем доме — из тех домов, что поджигали измаильтяне во время эпидемии или мора, чтобы не распространялась зараза на другие дома, и с тех пор, как его вновь заселили, не ремонтировали его.

Был день стирки во дворе реб Алтера, и собрались там все дети двора, босые и в лохмотьях. Одни умывались водой из луж на камнях двора, другие охлаждали лицо бельем на веревках, а некоторые слизывали воду с отжатого белья. Как только они увидели незнакомого человека, вошедшего во двор, подбежали к нему и стали расспрашивать, кого он ищет, и каждый отталкивал своего товарища, желая проводить гостя.

3

На шаткой кровати с истрепанными и изношенными подушками и одеялами сидел реб Алтер, склонившись над трехногим столом, и читал книгу. На столе стоял помятый, покрытый копотью, чайник и стакан из грубого стекла, а в стакане — хлеб. Нищета царила в доме, да и сам дом был темный и бедный. Дом этот ничем не отличался от большинства домов внутри городских стен, но Ицхак, чье ремесло приводило его в дома относительно обеспеченных людей, не видел никогда в жизни такого дома и такой бедности. Кашлянул Ицхак и сказал: «Реб Алтер не узнает меня?» Поднял реб Алтер глаза и прищурился, задрожали его губы, и он произнес: «Ицхак?!» И снова сказал: «Не сын ли Шимона ты? Подожди немного, я встану и подам тебе руку». Приподнялся реб Алтер чуть-чуть выпрямившись, и взял его за руку, и сказал: «Ицикл, не сразу узнал я тебя! Зрение мое упало. Но, хвала Богу живому, есть у меня память на голоса. Садись, сын мой, садись! Итак, в Иерусалиме ты, а не в мошаве. Сядь сперва, а потом поговорим». Усадил он его по правую руку и начал рассказывать.

Когда вырастил реб Алтер детей, понял он, что настало время возвратить свое тело в объятия матери. Разделил он свой капитал, две трети отдал детям, а треть взял себе. Вдобавок к этому получил от нового резника плату за передачу ему лицензии на практику. Взял он с собой деньги наличными и отправился в путь, счастливый и довольный, без горечи и боли, он и его скромница жена, госпожа Гинда-Пуа. Рад, что ест свое, и счастлив, что не нуждается в помощи. Однако жизнь в Эрец Исраэль дана для исполнения заповеди, а не для наслаждения. Как только почуяли у него запах денег, явились к нему казначеи ешивы «Торат Хаим» и уговорили вложить деньги в их ценные бумаги. Согласился он с ними и обрадовался: и учащимся он поможет, и прибыль получит, так как обычно ценные бумаги приносят прибыль своим владельцам. Но в Иерусалиме иные законы. Не прошло много времени, как потерял он все свое состояние и остался гол как сокол. Говоря это, натянул реб Алтер края одежды на свои колени, которые виднелись сквозь рваные штаны. Почувствовал, что Ицхак смотрит на него. Поднял обе руки кверху, и похлопал одна о другую, и сказал: «Так или иначе, мы — в Иерусалиме».

Во время этого разговора не было жены реб Алтера в комнате. Не решался Ицхак спросить о ней, а вдруг ее уже нет в живых. Сказал реб Алтер: «Что же ты не спрашиваешь о старушке? Как она расстроится, что не видела тебя! Час тому назад она пошла к Хаиму-Рефаэлю, слепцу. В нашем городе он знал улицы и переулки как десять зрячих, здесь он еще не выучил дорогу. Раз в неделю ходит Гинда-Пуа к нему стирать белье. Каждый приезжающий в Эрец Исраэль получает за это награду: он видит святые места и радуется тому, что предстает перед его взором; алия этого слепца — вся ради Всевышнего, потому что он не может видеть и не может радоваться увиденному».

В своем городе дом реб Алтера всегда был полон гостями, и он обычно лично прислуживал им. Сейчас, когда попал к нему гость из его города, поставил он чайник на огонь и налил в него воды, чтобы вскипятить ему чай. Чайник был дырявый, и керосинка была не в порядке, не разгорались фитили, а когда разгорелись они наконец, стала капать вода и загасила огонь. Снова зажег он фитили, и отлил из чайника воду, и оставил там столько воды, чтобы она не доставала до дыры в чайнике. И заговорил с Ицхаком об их городе. Сказал реб Алтер: «Большое новшество сделал я перед своим отъездом. Медную кружку сделал с шестью ручками, так что каждый левит держится за одну ручку и поливает воду на руки когенов[79], и за это были мне левиты благодарны». И еще сказал реб Алтер: «Возможно, что есть богачи — и не сделали, есть богобоязненные люди, ищущие возможность выполнить еще одну заповедь, — и не сделали, но оставили эту заповедь мне, чтобы я мог гордиться ею в Эрец Исраэль. И уже получил я награду в этом мире, когда перед своим отъездом стоял в праздничный день и видел, как шестеро левитов, закутанных в талиты, держат кружку, каждый за одну ручку (я не говорю о молодежи и о детях), и нет там братской толкотни».

Ицхак сидел с опущенной головой, и ресницы его дрожали. От слов реб Алтера предстал перед ним молитвенный дом в его родном городе, весь народ — в праздничных одеждах, и кантор ведет праздничную молитву на нигун праздника; и когены бегут, чтобы подняться на возвышение и благословить народ; и все склоняют головы, чтобы принять благословение когенов. Реб Алтер смотрел прямо перед собой в пустоту темной комнаты, и губы его тряслись между бородой и усами. «Ну вот, — сказал реб Алтер, — вода закипела, сейчас нальем нам по стакану чая и попьем». Поднялся, и загасил фитили, и взял стакан, чтобы налить ему. Увидел, что чай у него не заварен и нет заварки для чая. Вздохнул и сказал: «Если чая нет, так сахар здесь есть. Благословен Он, и благословенно Имя Его!» Взял кусок сахара, и вложил в руку Ицхака, и сказал: «Должен человек радоваться тому, что есть у него. Не так ли, Ицикл? Скажи благословение, сын мой, благослови за то, „что все возникло по слову Его“».

Отломил себе Ицхак маленький кусочек сахара и сказал: «Реб Алтер не пьет?» Улыбнулся реб Алтер и сказал: «Пью я, пью я. Есть у нас, слава Богу, колодец, полный воды, далеко не все могут сказать это. Здесь в Иерусалиме я понял: все, что Господь, Благословен Он, дает, это драгоценный подарок из Его рук. В галуте, за границей, где все в изобилии, человек порой пренебрежительно относится к Его дарам, тем более к воде; но здесь мы славим Всевышнего за каждую каплю, которую он спускает нам с небес; как сказано „Воду дождевую ты будешь пить“. И об этом, Ицхак, есть у меня серьезное исследование, но я разъясню тебе притчей. Речь идет о царе, у которого много сыновей. Отправились его сыновья в дальние страны. Дал им царь в путь всего в изобилии по-царски, как всегда поступает царь, у которого есть много всего. И есть у царя еще младший сын, самый любимый, его он держит при себе дома и дает ему все необходимое изо дня в день. Как мы это видели у нашего праотца Яакова, мир праху его, который не хотел отсылать от себя сына своего Биньямина, он любил его больше всех. Так что? Должен сын этот завидовать своим братьям за то, что дал им царь сразу так всего много, а ему дает все необходимое только изо дня в день? Пей, сынок, выпей еще стакан! Или ты не хочешь?» Вытер Ицхак губы и собрался идти. Сказал реб Алтер: «Спешишь?» Сказал Ицхак: «Сегодня годовщина смерти моей мамы, и я иду прочитать дневную молитву у Западной стены». Стало стыдно реб Алтеру, что все это время он говорил о себе и не спросил Ицхака о его делах. Тотчас начал восхвалять мать Ицхака и сказал: «Большой чести удостоилась она, что сын произносит кадиш в Иерусалиме. На самом деле в любом месте, где бы мы ни говорили кадиш, Господь слышит нас, но достоин царь того, чтобы играли для него у входа во дворец, ведь царь пребывает в своих покоях и не должен выходить наружу».

Сказал Ицхак: «Может быть, пойдет реб Алтер со мной?» Вытянул реб Алтер одну ногу. Увидел Ицхак, что она обмотана ватой и обвязана тряпьем. Спросил: «Что это?» Сказал реб Алтер: «Так случилось, что когда удостоился я стоять на Святой Земле, то поскользнулся и сломал ногу. Блуждал этот глупый старик в высших мирах, и не смотрел себе под ноги, и поскользнулся, и упал. С небес наказали меня, сынок, потому что парил я мысленно в небесах, а ведь должен человек в Эрец Исраэль понимать, что именно лежит перед ним, понимать, что земля эта — святая. И хотя я живу совсем близко от Западной стены, не удостоился я молиться там». Вздохнул Ицхак об этом старце: сколько усилий он затратил, сколько трудов положил, пока поднялся в Иерусалим, а когда поднялся в Иерусалим, то не удостоился помолиться даже один-единственный раз у стены Плача. Сказал реб Алтер: «Но разве самый знатный я из всего Израиля? Довольно с этого человека, что он живет в Иерусалиме. Теперь, сын мой, иди и помолись о душе твоей матери, мир праху ее, чтобы она была тебе защитницей». Только вышел Ицхак, вернул его реб Алтер и сказал: «Подойди, и я покажу тебе что-то». Вытащил реб Алтер маленький блокнот, в который записывал имена всех мальчиков, которых удостоился ввести в союз с нашим праотцем Авраамом, и показал ему имя Ицхака среди них.

Часть двадцать четвертая

РАЗБИТЫЕ СОСУДЫ

1

На каждой ступени каменной лестницы, спускающейся к Западной стене, лежит и сидит великое множество нищих: хромых и слепых, безруких и безногих, со вздутой шеей, и распухшими ступнями, и иссохшим сердцем, и разных других калек, человеческих обрубков, которых Создатель оставил в середине работы и не доделал до конца. Но когда прекратил Он их созидание и покинул их, то умножил этим их мучения, а может быть, Он довершил свое дело до конца, но настигла их кара Божия. И чем ниже ступенька, тем горе ее больше. Когда же спустился ты по всем ступеням, видишь связку тряпья. Убежден ты, что это тряпки, а это женщина со своей дочкой, и не ясно, моложе ли дочь своей матери, но ясно, что беда у них одна, это — голод. Глаза их глядят прямо перед собой, но кажется, что не глаза их глядят, а гной — в их глазах. Лежат эти обрубки тел напротив любимого дома нашего, что разрушен, места, где каждую молитву и каждую мольбу каждого еврея Господь, Благословен Он, слышал и исполнял. А теперь, когда разрушен Храм, молимся мы, и умоляем, и просим, но молитва наша не слышна. А если и слышна, то исполняется лишь наполовину — человек исцеляет свою душу, но не исцеляет тело.

Старики и старушки, по дороге останавливаясь на каждой ступени, раздают своим братьям и сестрам инжир, или финик, или кусочек сахара, или грошик. Не стоит задумываться над тем, почему Всевышний этому дает много, а тому не дает ничего. В данном случае надо сказать, что одни ненамного богаче других. Только эти владеют своим телом, и отрывают от себя, и дают другим. Останавливался Ицхак перед каждым нищим и подавал ему. И подавая милостыню, как бы извинялся, что он сам не сидит с несчастным вместе и не страдает от мучений. Пока было у него что дать, давал. Когда иссякли монеты, а нищие не иссякли, протянул он им ладони и показал, что они пусты. Начали они тянуть его за края одежды и провожать его воплями, пока не убежал он от них и не протиснулся на площадь перед стеной. И тут пристали к нему другие нищие, еще ужаснее первых.

2

Площадь полна мужчинами и женщинами, стариками и старухами. Одни сидят на скамьях и маленьких скамеечках и в руках у них книги, другие стоят и произносят псалмы, кто едва слышно, а кто — с воплями и плачем. Старики стоят — тут и обнимают камни стены, а старушки стоят — там и покрывают эти камни слезами. И между камнями поднимаются стебли травы и виднеются письмена с именами и просьбами, начертанными измученными горестями и жаждущими избавления людьми. И клочок неба виднеется в своей первозданной чистоте, как глаз Всевышнего, взирающего из своей святой обители с небес на народ Израиля и на землю, которую Он дал нам. Наши братья, сыны Ишмаэля, дяди нашего, захватившие прилегающие к Стене Плача дома, прибывают и прибывают; у одного — куча хлама на голове и буханка на ней, а другой ведет осла, нагруженного навозом; и они толкают и расталкивают молящихся евреев, дабы не умножились их силы благодаря молитвам и не привели бы они избавление. А туристы и туристки, потомки брата Яакова, стоят и указывают своими тростями на камни разрушенного Храма и на евреев, оплакивающих разрушение. Как только Ицхак пришел, схватил его за руку сефардский служка и крикнул: «Друг мой! Зажги свечу!» И воткнул ему в руку масляный фитиль, чтобы тот зажег его и дал ему копейку. Много раз уже бывал Ицхак у Стены Плача и ни разу не приближался к ней, так как считал себя недостойным. Теперь, когда начал он произносить кадиш, как бы само собой приблизился он к святым камням. Сердце его заколотилось, ноги готовы были отняться. Но голос его слился с голосами всех стоявших у стены, и те ответили ему: «Амен! Да будет великое Имя Его благословенно!»

Стемнело. Однако у Стены еще чувствовался свет дня. Туристы и туристки ушли, и арабы, соседи Стены Плача, разошлись по своим домам, и милосердная тишина легла на святые камни и на площадь перед Стеной. Молящиеся затянули потуже свои кушаки и встали на вечернюю молитву. Среди камней Стены послышался печальный голос: «Благословите Господа, все служащие Господу, стоящие в доме Господа в ночи!» Камни потонули во тьме, и все молящиеся стали единым целым перед Всевышним. Внезапно появилась луна и осветила землю. Евреи закончили свою молитву и пошли домой, помогая друг другу подниматься по ступеням.

Хороши, сладостны иерусалимские ночи. Будто Создатель раскаивается ночью за зло, причиненное днем. Веет ветер, и пыль улеглась. Луна льет свой свет, и поднимается аромат от трав в скалах. Тот, кто знает, как учить Тору, сидит у себя дома или в бейт мидраше и учится; тот, кто не учен, читает псалмы. Учишь ты лист Гемары — и присоединяешься к ним, читаешь ты псалмы — и Господь, Благословен Он, соединяет твои слезы с их слезами. Тот, кто был далек от тебя, близок теперь твоему сердцу, и Господь наш на небесах — близок нам Он.

Книга третья

О ТОМ ЖЕ И О ДРУГОМ

Часть первая

ИЦХАК СОБИРАЕТСЯ ПОЕХАТЬ В ЯФФУ

1

Ицхак нашел жильца в свою комнату, который возместил ему часть денег, уплаченных хозяину, а хозяин пошел ему навстречу и заключил с новым жильцом договор на тех же самых условиях. А именно: жилец не должен заниматься в комнате никакой работой, которая влечет за собой публичное нарушение субботы: не должен варить на примусе в субботу, оттого что слышен его шум, не должен стоять в субботу у окна с сигаретой во рту. Когда закончится срок его договора — если хозяину потребуется комната, жилец выезжает, и не будет у него никаких претензий. А если он приведет еще одного квартиранта в комнату, распространяются на того все эти условия и к квартплате добавляется треть. О чем еще нужно сказать? О том, что если он приведет одного, или двоих, или троих, то те должны платить, как договорятся между собой. А для стирки и для питья пусть пользуются водой из колодца, как и остальные жильцы дома. Если же мало воды, пусть стирают свое белье в другом месте. Все эти условия, предъявленные им, записал хозяин в книгу не потому, что у него тяжелый характер, и не потому, что он любит ясность и чтобы не было потом претензий, а просто из любви к святому языку — показать тебе, что он пользуется им при любом случае. Когда согласился на все квартирант и снял комнату, исчезли все предлоги у Ицхака откладывать свой отъезд.

Пошел он на рынок Махане Йегуда нанять повозку на завтра для поездки в Яффу, хотя поезд удобнее и быстрее и цена проезда на четверть меньше, чем в дилижансе. Ведь когда поняли, что извозчики конкурируют с поездом, добавили третий вагон для простых людей, не ищущих удобств; да только поезд идет днем, а дилижанс едет ночью, и получается, что весь день в твоем распоряжении.

2

Уладив все дела, связанные с отъездом, вернулся Ицхак к себе в комнату и проверил свои вещи — не оставил ли чего, того, что потребуется ему в Яффе, и не взял ли с собой то, что хотел оставить в Иерусалиме. Осмотрел все места, где была еда, и поел, и лег в постель, чтобы набраться сил перед дорогой.

Явились к нему всякие разные мысли и прогнали сон. Думал он о Шифре, о том, что покидает ее из-за Сони, и о Соне, покинувшей его. И хотя это она покинула его, он считал необходимым поговорить с ней, потому что все то время, пока не были выяснены между ними отношения, он не мог считать себя свободным человеком. Когда он ухаживал за Соней, не спрашивал себя, свободен ли он; как только почувствовал, что она чужая для него, посчитал себя связанным.

Прошел час, но сон все не приходил. Начал он себя уговаривать и успокаивать: в любом случае не на что мне жаловаться. Все эти годы в Эрец Исраэль я здоров и не лежал ни одного дня в больнице, не то что мои товарищи, большинство из них больны малярией и другими болезнями, распространенными в Эрец. Ведь не питается тут человек, как полагается, и не живет по-людски, а растрачивает свои силы на собрания, и на заседания, и на споры; и если болезнь настигает человека, то уже не отпускает его. А я… Заработок мне обеспечен, платье мое цело. Не ложусь спать без ужина, и когда встаю, есть мне что положить в рот, будь то овощи или яйцо, стакан чая или какао. Отогнал Ицхак от себя эти мысли и закрыл глаза, чтобы заснуть. Стали проходить перед его глазами самые разные события из его жизни. Сначала прошли мелкие события, которые всегда сопровождают приготовления к отъезду, потом пришли к нему происшествия более ранние. И все в обратном порядке — сначала более поздние, за ними более ранние. Сначала в общих чертах, потом — со всеми подробностями. Увидел себя вдруг вместе со своим братом Юделе на одной кровати. Этот тянет одеяло сюда, а этот — туда. Разозлился Юделе, вышвырнул их общую подушку, и упал Ицхак в море. Схватил мотыгу, чтобы вскопать море, и расцветилось море всеми цветами радуги. Увидела это лошадь Виктора и заржала. Выпали вышитые собаки из ее рта, и написано на них «Гирш-Вольф Этемнот». Очнулся Ицхак и вернулся к мыслям об отъезде. Поднял вверх руки и сказал: «Господи, помоги мне! Что стоит Тебе, чтобы завершилось мое дело добром?» И тут же прервал свою молитву, пока не взвесил Всевышний все его деяния. Перевернулся на другой бок и принялся подсчитывать, сколько денег есть у него и сколько времени он может сидеть без работы. Явился его брат Юделе — лицо его печально, и правый рукав его истрепан, как всегда у писателей, протирающих рукава во время своих писаний, и начал жаловаться на сестер за то, что не оставляют они ему капельки места, чтобы сесть и переписать набело свои стихи. Стало Ицхаку жалко своего брата, и он подумал про себя: если бы не должен был я ехать в Яффу, купил бы ему серебряное перо, сделанное в «Бецалеле». И уже видел Ицхак серебряное перо в руках младшего брата, видел, как сидит он и описывает в стихах приключения реб Юделе-хасида, их деда. Навернулись слезы на глаза Ицхака от радости. «Но, — сказал себе Ицхак, — где взять десять франков на перо, если я должен ехать в Яффу? Все было бы просто, если бы не это. Да только сначала человек делает, а потом думает, а после того как сделано дело, является разум и говорит: как было бы просто, если бы ты не сделал этого. Где же ты был до того, как мы попали в эту отвратную ситуацию?»

Надежда, в обычае которой показывать все с хорошей стороны, не отвернулась от Ицхака. Представилось ему, что он уже закончил все свои дела в Яффе и вернулся в Иерусалим. Дал Ицхак своему воображению свободу. И встали перед ним приветливые лица дедушки и бабушки Шифры. Странно: все то время, что были мы в море, они были недовольны мной, а в Иерусалиме обрадовались мне. А ведь следовало бы им оттолкнуть меня — железная стена разделяет здесь старых и молодых, нет между ними ничего общего. Старикам, оставившим мирскую суету только ради того, чтобы покоиться в земле Эрец Исраэль, трудно понять нашу жизнь в Эрец, ведь вся наша жизнь здесь — земная. А они отнеслись ко мне с любовью и приблизили к себе, как родного. И если даже приблизил меня к себе этот старец лишь для того, чтобы выполнить долг гостеприимства, он благословил меня, чтобы я нашел себе невесту.

Хозяин сновидений не обратил внимания на повозку, которую Ицхак нанял, и на кровать, на которой он лежал, и на приятные мысли, услаждающие ему сон. Но как только тот заснул, явился и потащил его на вокзал со всеми его пожитками, даже с теми, что он оставил в Иерусалиме, и гонял его из вагона в вагон. Схватил Ицхак свои вещи и протиснулся в переполненный вагон. Пришла Шифра и взяла его за руки. Бросил он свои вещи и взял ее руки. Вложила она свои ладони в его ладони и заплакала. Стал он ее успокаивать и гладить по голове, а все вокруг смотрят на них и перешептываются друг с другом. Так стояли они и ехали, пока не прибыли к месту назначения…

3

И получилось так, что сбылось кое-что из того, что ему приснилось. Одному аптекарю в Меа-Шеарим сделал Ицхак вывеску. Пошел он к нему за платой. В это же самое время пришла Шифра купить лекарство отцу — и не оказалось этого лекарства в аптеке. Пошел аптекарь в другое место за лекарством, как принято у аптекарей, которые одалживают лекарства друг у друга и выручают один другого. Остался Ицхак с Шифрой наедине в аптеке. Увидел Ицхак, что нет здесь ни души, никто не может их услышать. Сказал ей, Шифре: «Я уезжаю в Яффу». Увидел, что она печальна. Сказал себе, вот я считаю до шестидесяти, и, если никто не войдет, это знак, что она опечалилась, оттого что я уезжаю. Досчитал до шестидесяти и еще раз до шестидесяти — и никто не вошел. Взял он ее за руку и сказал: «Я напишу тебе». Ужаснулась Шифра и сказала: «Не надо!» — «Почему?» Прошептала она в ответ: «Чтобы не дать повода соседям сплетничать про нас». Сказал Ицхак: «Если так, что же нам делать?» Взглянула она на него, как бы прося его совета. Набрался Ицхак мужества, и сжал ее руку, и не отпускал, пока не послышались шаги аптекаря.

Часть вторая

В ДОРОГЕ

1

Перед заходом солнца переполненный дилижанс, запряженный тройкой лошадей, отправился в дорогу с девятью пассажирами в экипаже. Сел кучер на свое возвышение и взмахнул кнутом. Тронулись лошади с места и пошли тихим шагом, не спеша. Спокойно, чтобы доставить удовольствие своему хозяину, ведь тогда пассажиры увидят, что можно положиться на его лошадей. И не торопясь, потому что путь далек и дилижанс тяжел.

Вышел дилижанс из города и оставил позади Иерусалим и его кварталы. Покатились колеса и вступили в раскрывшуюся перед ними долину. А в долине с правой стороны показалась деревня Лифта, окруженная деревьями и садами. Оттуда дилижанс прибыл в Моцу. Остановились лошади сами по себе — есть такое правило: когда прибывают в Моцу, останавливаются кони передохнуть немного перед подъемом в гору. Пассажиры еще не утомились от езды, не были голодны и не хотели пить; стали они возмущаться кучером: зачем он остановил лошадей. Но кучер был доволен лошадьми, те понимают, что всему — свое время.

Когда отдохнули лошади немного, подал им возница знак, что пришло время двинуться. Согнули они свои ноги в коленях, и вскинули головы, и пошли. Дороги петляют и идут вперед, извиваются и поднимаются, крутятся вокруг экипажа и вокруг самих себя. И сливаются, и проглатывают друг друга. Дилижанс поднимается все выше, и кажется, что он бессильно повис над бездной. Бьют лошади копытами по камням, и щебню, и земле; и земля, и щебень, и камни брызжут у них из-под ног — а ведь они висят над бездной. Испугались пассажиры, что свалятся — и развеются их косточки. Вспомнил один — жену и маленьких детей, другой — вспомнил то, о чем не задумывался всю жизнь, а теперь, в минуты опасности, — вспомнил. И просили они милости у Всевышнего, чтобы не дал Он им покинуть этот мир, пока они не исправят то, что можно поправить.

Взошла луна и осветила землю. Виноградники показались справа, и с высоты гор было видно что-то похожее на деревню, это — Кирьят-Йеарим в наделе колена Йегуды. Здесь остановились сыны колена Дана, когда пошли в поход, чтобы захватить город Лаиш, и здесь находился Ковчег завета двадцать лет, пока не перенес его Давид в Иерусалим. Но за грехи наши многие был разрушен Кирьят-Йеарим, изменилось его имя на Абу-Гош, по имени разбойника, короля обманщиков, грабившего всех путников, поднимающихся в Иерусалим. И христианский храм стоит на холме, благодушный и уверенный в себе.

На дороге послышались голоса. Караваны верблюдов, груженных товарами, тянутся по дороге, и погонщики верблюдов услаждают себе путь песней, и колокольчики на шеях верблюдов вторят им своей песней. И возница тоже запел. Смешивается стук колес дилижанса со звуком шагов верблюдов, которые шествуют, будто ступая по коврам. Луна проглядывает меж вершинами гор, а между склонами гор показались Средиземное море и кусок прибрежной равнины. Прервал свою песню возница и принялся смотреть на лошадей и на дорогу.

Сказал один из пассажиров вознице: «Не можешь ли ты, реб Зундл, спеть что-нибудь из того, что поет кантор Бецалель? Например, „И будет все служить Тебе“». Засмеялся возница и сказал: «Знал я, что ты назовешь меня Зундл. Однако не Зундл мое имя, а Авремеле». Сказал пассажир ему: «Но ведь слышал я, что называют тебя Зундл». Сказал он ему: «Называют меня Зундл, потому что мой младший брат назван Авраамом в честь меня». — «Как это дают двум братьям одно и то же имя, если оба живы?» Ответил возница: «Когда родился мой брат, все были уверены, что меня нет в живых, и мама моя, мир праху ее, не могла утешиться и попросила, чтобы назвали ее новорожденного сына именем сына, про которого думали, что он умер. И потому назвали его, брата моего, Авраамом и уменьшительным именем — Авремеле, как называли меня. И когда я возвратился сюда, оказалось, что имя мое занято братом. Обратились с вопросом к рабби Довидлу Бидерману. Сказал рабби Довидл: „Зовите его Зундл“. И вот называют меня — Зундл».

Вступил в разговор другой пассажир и сказал: «Как вышло, что все были уверены в твоей смерти?» Сказал возница: «Все-то ты хочешь знать! Если расскажу тебе все сейчас, что останется тебе послушать на обратном пути в Иерусалим? Ведь ты возвращаешься со мной в Иерусалим?» Сказал тот ему: «Клянусь тебе, что я возвращаюсь с тобой в Иерусалим, а теперь, расскажи мне, реб Зундл, как было дело?»

Сказал возница: «Когда нет моего брата с нами, можешь ты называть меня Авремеле. Нравится мне имя, которое дали мне при обрезании, и люблю я, когда называют меня Авремеле». Сказал тот ему: «Так как это было?» Сказал возница: «Ничего особенного — просто в молодости сбежал я из Эрец. Побродил я по миру, а тут началась война между англичанами и бурами. Пошел я служить солдатом к англичанам. Когда закончилась война, опротивело мне все, и я вернулся в Иерусалим. Все эти годы, что я был за границей, не писал я отцу ничего, потому что не был обучен письму, хотя голова у меня хорошая, и до сих пор помню я мой драш на своей бармицве. Так как прошли годы и не слышали обо мне ничего, отчаялись все и решили, что меня уже нет в живых. Тут родила мама младшего, и дали ему в наследство мое имя. А теперь ты хочешь, чтобы я спел тебе „И будет все служить Тебе…“ кантора Бецалеля? Это, друг мой, невозможно, потому что однажды запел я этот псалом, и лошади стали волноваться, переступать с ноги на ногу, шуметь, вырываться, пока не порвали узы, чтобы служить Ему, Благословенному, и только Ему. Думаешь ты, что истории всякие я тебе рассказываю. Истинную правду я рассказываю тебе, как то, что имя мое Авремл, а не Зундл».

Сказал другой пассажир в ответ: «Ну так спой нам все, что ты пожелаешь». Сказал Авремл: «Подожди, пока мне захочется». Сказал тот человек: «Так ты не хочешь?» Сказал он ему: «Откуда мне знать, хочу я или не хочу? Если я пою, знаю я, что хочу, если я не пою, знаю я, что я не хочу». Вздохнул тот человек и сказал: «Если бы был у меня такой чудесный голос, как у тебя, не переставал бы я петь весь день и всю ночь».

Он еще сокрушается, что нет у него такого голоса, как у Авремла, как запел Авремл «Святость венца». Сказал тот человек: «Такого „Венца…“ не слышал я никогда в жизни». Вытянул Авремл свою шею и сказал: «Ты думаешь, что я слышал „Венец…“ такой? И я тоже не слышал, разве только сейчас». — «Так это ты сочинил его?»— «Само собой получилось». Вступил в разговор другой пассажир: «До чего же ты хороший человек, реб Авремл!» Сказал Авремл: «Зачем же мне быть плохим, если можно быть хорошим. Но на самом деле я нехороший. Просто ты — хороший человек, и поэтому ты уверен, что я — хороший человек. Тпруууу! Тпруууу! Куда вы лезете, подлецы вы этакие? Опять свернули лошади с дороги. Хочешь ты идти по прямой дороге, а скотина твоя не дает тебе. Ну разве можно быть человеку хорошим, если он имеет дело со скотами?»

Лошади пошли по дороге, на которую вернул их хозяин. То слышался стук конских копыт, то слышался скрип колес дилижанса. Ицхак сидел и слушал. И смесь этих звуков вместе с шумом ветра навевали на него сон. Но он не заснул. Он только удивлялся, что так боялся этой поездки, хотя бояться было нечего. Высунул голову наружу и взглянул на дорогу, отступающую назад и бегущую навстречу. Закрыла дорогу вдруг горная цепь. Когда они прибыли туда, ничего он не увидел, кроме теней. Однако вдалеке вздымалась настоящая гора. И звезды дрожат над ней. Одни — окутаны дымкой, а другие — похожи на капли воды. И звук, напоминающий звон колокольчиков, исходит из горы. Что будет делать Авремл, когда подъедет туда, и как проведет он свой дилижанс? Когда они прибыли туда, не оказалось там ничего, кроме груды теней. И вереница верблюдов идет, и колокольчики на их шеях звенят.

Сидит себе Ицхак и не понимает, то ли эти самые мысли уже приходили ему раньше в голову, то ли именно сейчас, когда они запали ему в душу, кажется ему, что он уже думал об этом. Протер он глаза и поразился. Что это? Разве тогда не другие лошади были впряжены в повозку эту? И возница был другой, не Авремл и не Зундл, но — Нета, попутчик реб Юдла-хасида, который ездил вместе с ним, чтобы помочь ему раздобыть приданое дочерям. Протер Ицхак глаза еще раз, как бы прогоняя сон с глаз долой. Услышал внутренний голос: раз уж мы говорим о твоем деде, скажем главное. Реб Юдл, дед твой, великим хасидом был и ни разу в жизни шагу не ступил, если это не было ради Небес. Теперь вернемся к нашим делам. Итак, в Яффу мы едем, что скажем мы ей, Соне, когда явимся к ней? «Тпруууу, куда вы тянете нас, подлецы вы эдакие?» Уверен ты, что к лошадям относятся эти слова? Нет, к нам самим они относятся. Уверен ты, что это метафора? Нет, так оно и есть.

Сказал Авремл Ицхаку: «А ты, парень, песни ты не поешь, ничего не говоришь — чем ты занимаешься?» Вздрогнул Ицхак и спросил в испуге: «Я?!» Начал Авремл напевать: «Я… я тяжко страдаю, когда сказал, спасаясь бегством: все люди вероломны… И все-таки что ты делаешь?» Сказал Ицхак: «Ничего я не делаю». Сказал Авремл: «В смысле, что ты сидишь без работы. Когда я учился в хедере, учитель говаривал: чешись, но только не сиди без дела». Воскликнул один из пассажиров: «Что это блестит так, море?» Начал Авремл петь: «Море увидело это и отхлынуло…» Не успел допеть до конца, как исчезло море, и по обеим сторонам дороги поднялись горы, и дорога пошла вниз. Миновали они развалины, и еще раз миновали развалины, и спустились на равнину к ущелью Шаар ха-Гай.

2

Остановил возница лошадей, и лошади стали. И все повозки, и те, что были спереди, и те, что были сзади, стояли. Шаар ха-Гай начал заполняться повозками, и лошадьми, и ослами, и мулами; теми, что идут из Иерусалима в Яффу, и теми, что идут из Яффы в Иерусалим. Множество людей стояло возле экипажей. Одни смотрели на луну, а другие подводили свои часы. Одни хотели передохнуть от тягот дороги, а другие разыскивали владельцев экипажей. Возницы исчезли. Этот нашел себе местечко отдохнуть, а тот пошел по другим делам. Одни лишь лошади стояли, как уверенные в себе создания, знающие, что всему — свое время и, пока не требуется никуда идти, нет необходимости дергаться и суетиться.

Время ползет еле-еле и наводит скуку. Человек стоит рядом с другим человеком и знает, что не он ему нужен. И холод исходит от тела человека, и встречается с холодом, идущим снаружи, и порождает холод скуки. Здесь, в этом месте, стоит старый дом, низ его служит конюшней, а верх — кафе. Пылает огромная плита, и на ней стоят большие чайники. Решились некоторые из пассажиров и вошли. Одни улеглись на полу, а другие принялись искать местечко для своих косточек, чтобы прилечь. Все места уже были заняты. Этот лежит возле этого, и руки его прижаты к животу, этот скорчился как в чреве матери, а этот… голова его — на животе одного, а ноги — под носом другого. Официанты бегут в спешке, и в руках у них стаканы и кувшины с кофе; половину кофе на спящих проливают, а половину — бодрствующим наливают, не важно, желают те пить или не желают пить, и платят они против воли за этот крошечный стакан — втрое, вдвое. И они злятся на самих себя, что попали в эту пещеру разбойников, а ведь могли бы поступить, как другие, как те, что остались в своих экипажах и не должны платить за кофе. А в то же самое время стоят работники и поят кофе спящих в экипажах, не важно, желают те пить или не желают пить, и платят они против воли за этот крошечный стакан — вдвое, втрое. И завидуют они своим попутчикам, тем, что поспешили и вошли в дом. А уж раз их разбудили, достали они свою поклажу и взяли из приготовленного на дорогу хлеб, и маслины, и сардины, и овощи — и сели поесть.

Тем временем уже перевалило за полночь. Вернулся владелец дилижанса и стал кричать на своих пассажиров, что те разбежались во все стороны и задерживают выезд. Заторопились они, и забегали, и поднялись в повозку. Надели на себя всю свою одежду и завернулись во всевозможные одеяла, с наступлением полночи приходит пронзительный холод, и тот, кто не закутается хорошенько, наверняка простудится. Заглянул Зундл внутрь экипажа и спросил: «Все здесь?» Убедившись, что все на месте, натянул вожжи. Пошли лошади безо всякого недовольства, так как уже набрались сил, однако они не спешили и не бежали, чтобы не показать это своему хозяину, а то он решит завтра сократить им время отдыха.

Поехали они и миновали Латрун. Поднялся холодный ветер, и запах нежных пшеничных колосьев был слышен всю дорогу. Склонили пассажиры головы себе на плечи и задремали. Колеса экипажа одни только и бодрствовали. Время от времени щелкал Зундл кнутом над головами лошадей: показать им, что он продолжает следить за ними, и доказать себе, что он бодр. Не прошло много времени, как подъехали они к Рамле, к последней перевалочной станции для экипажей, направляющихся в Яффу. Очнулись пассажиры от сна — руки и ноги затекли, и во рту пересохло, и голова отяжелела, и все тело разбито. Вынужден был Зундл сделать небольшую остановку. Зашли они в трактир выпить чего-нибудь теплого. Самовар все еще был горячий, но огонь уже угасал. Раздул хозяин трактира пламя и принес стаканы. Пока суть да дело, стали расспрашивать его пассажиры о местных жителях и об их заработках; в те годы проживало в Рамле около тридцати еврейских семей: сапожников, и шорников, и портных, не сумевших прокормиться в Иерусалиме и ушедших в поисках работы в Рамле — «Союз в поддержку Сиона» в Германии немного помогал им. Когда полегчало пассажирам от чая, вернулись они в дилижанс.

Кругом царит безмолвие. Небо полно звезд, и между звездами плывет луна. Все владельцы часов вынули часы и сообщили своим соседям, который час. Открылись взгляду песчаные дюны и стали проглядывать очертания города Яффы и его садов. Лошади припустили, и пассажиры стали готовиться к прибытию в город, цели своего путешествия.

Часть третья

У СОНИ

1

Когда выезжал Ицхак из Иерусалима, не знал, что скажет Соне. Но надеялся на себя, что во время дороги обдумает все и найдет нужные слова. Не доехал он еще до Моцы, как перестал думать о Соне. И когда прибыл в Яффу и пришел к Соне, то находился в том же состоянии, что и при выезде из Иерусалима; не знал, что ей сказать.

Наступили сумерки. Соня сидела в матерчатом кресле, и под головой ее — маленькая подушечка, продетая в петли на спинке кресла. Оба окна распахнуты настежь, и мягкая полутьма с улицы смешивается с полутьмой в комнате. И в комнате чувствовалась особая чудная сладость, свойственная Яффе в предзакатный час. Ни малейшего движения воздуха не было слышно, и Сонино естество целиком наполняло комнату. Прошли уже недели и месяцы, как оставила Соня детский сад и пробовала заниматься самыми разными вещами, но что бы она ни пыталась делать — не вышло из этого ничего. Решила поехать в Париж. Уж там-то она наверняка найдет, чем заняться. И уже рисовала перед собой все, что увидит в большом городе. Соня слышала, что Яркони из Парижа вернулся в Эрец Исраэль, и теперь ждала, что он навестит ее. И уже слышала звук его шагов и стук его пальцев в дверь. Так поступает человек, желающий сделать сюрприз для своего друга, и потому он приходит потихоньку; и не знает он при этом, что друг — ждет его. Боже Отец небесный, как слепы глаза молодых людей, которые уверены, что могут удивить девушку. Однако если Яркони хочет все же сделать мне сюрприз, притворюсь, что не знаю о его возвращении, что я удивлена. И обычным своим голосом крикнула Соня: «Войдите!»

Вошел Ицхак Кумар и предстал пред Соней. Сколько времени прошло, как перестали они писать друг другу, и не слышала она о нем ничего. Вдруг входит и является! Встала Соня с кресла и поздоровалась с ним. Зажгла лампу и снова села. Вытащила гребень из волос, причесалась — и взглянула на Ицхака, как на чужого. И вправду, нечто чуждое было в Ицхаке. Когда уехал Ицхак из Яффы, то уехал без следа бороды, а теперь что-то похожее на бороду было у него, ведь со дня годовщины смерти матери не касалась бритва его бороды. Вдобавок к этому — его иерусалимская одежда. «Итак, — сказала Соня, — итак, это ты, Ицхак, и ты прибыл из Иерусалима. Что нового в мире?»

Опустил Ицхак глаза и остановил их на кресле, с которого слезла краска, и повторил ее слова: «Что нового?» Сказала она: «Разве не гость должен рассказывать первым?» Сказал Ицхак: «Что рассказывать? Ты сама писала мне, что старое устарело, а нового ничего нет». Прикрыла Соня глаза, и желтовато-белый свет блеснул меж ее ресницами. Тряхнула головой и сказала: «Торжественный ты, Ицхак, лицо у тебя похоже на лицо жениха». Покраснел Ицхак и подумал про себя: Соне все, все известно. Сказала Соня: «Почему ты стоишь? Возьми стул и садись!» Пододвинул Ицхак стул, и сел напротив нее, и сказал: «Сейчас я сяду!» Засмеялась Соня и сказала: «Так ведь ты уже сидишь!» — «Да-да, — сказал Ицхак, — я уже сижу». Сказала Соня: «Итак, господин Кумар, мне кажется, что ты хотел сказать что-то». Сказал Ицхак: «В самом деле, хотел я поговорить с тобой, но вижу, что в этом нет необходимости». Сказала Соня: «Так что? Будем сидеть и молчать? Молчание хорошо для романтики». Снова закрыла она глаза, и опять блеснул меж ее ресницами желтовато-белый свет. Облизал Ицхак языком губы и сказал: «Не ради романтики я пришел, а поговорить о вещах ясных и определенных пришел».

Вытянула Соня кончик пальца, потерла губу и сказала: «Ясные речи хочу я послушать, ясные речи хочу я послушать». Не успел он окончить свои слова, как она положила руки на колени и захохотала. Сказала на идише: «Ой! Ой! Я умру от смеха, — и перевела: — Я умру от смеха». Наконец перестала смеяться и сказала: «Великую вещь сообщил ты мне. Раз так, и я кое-что скажу тебе. Ведь я писала тебе, что многие хотят на мне жениться. Но я не помню, писала ли я тебе, что, сбросив с себя власть отца и матери, я не хочу быть под властью мужа. И еще скажу тебе: пока я молода, я хочу быть свободной. Но только…» — тут она подняла глаза и взглянула на него. Упало сердце у Ицхака. Продолжила Соня свои слова: «Но только, знаешь, о чем я подумала? Пойдем и поедим мороженого». Встала она с кресла, и надела легкий свитер, и прикрутила фитиль в лампе. Вышла и пошла с Ицхаком.

2

Луна взошла и лила свой свет на землю. Не было ни ветерка, но горячая и душистая влага изливалась и поднималась от моря. Опять намучился Ицхак с песком Яффы, набивавшимся в его башмаки и наводившим на него тоску, пока не пришли они в Неве-Шалом, где песок затвердел, как земля, под ногами множества прохожих.

На улице — оглушающий шум. Меж двумя отелями, Зусмана и Леви-Ицхака, движется поток людей, и запах печеного, вареного и жареного из арабского кафе разливается вокруг. В кафе и на площадке перед ним, над которой натянул хозяин кафе красочный навес и разместил на нем разноцветные фонарики, сидели мусульмане: светлокожие и чернокожие, бородатые и с усами, и евнухи со сморщенными безволосыми лицами. И все они много ели и много пили, так как стояли дни поста Рамадан, и старались верующие наверстать ночью упущенное за день. Граммофон пел шуточные песенки. Напротив него выкрикивал старый попугай слова из Корана. Гуляющие стоят и пьют холодный разноцветный кисло-сладкий лимонад, а хозяин кафе проходит между ними, и опрыскивает их душистой водой, и улыбается, а два мальчика берут кончиками пальцев монеты, подбрасывают в воздух и ловят их ртом. В это же самое время правоверные мусульмане бросают взгляды на еврейских девушек и поражаются, что наделил Аллах красотой дочерей неверных.

По пути повстречался Ицхаку с Соней Яркони. Боже Всемогущий, вчера и сегодня ждала она, что он придет, а когда отчаялась, подходит себе и не извиняется, как ни в чем не бывало. Но Яркони не создан, чтобы сердились на него. Есть в нем, в Яркони, нечто, заставляющее не высказывать претензии к нему. Пошла Соня рядом с Яркони и положила руку ему на плечо, пока не подошли они к кафе «Хермон». Посмотрел хозяин на Ицхака своими детскими глазами, говорящими: я помню тебя. И посмотрел на Яркони, которого тоже узнал, но забыл его имя.

Сад при кафе полон учителями и учительницами, чиновниками и общественными деятелями, а также просто людьми, которые желают стать учителями, и писателями, и общественными деятелями. Кто-то играет в шахматы, а кто-то играет в пинг-понг. Одни поздоровались с Ицхаком, другие — с Яркони. А некоторые поздравили Соню, что она — в обществе двух гостей одновременно. Осмотрела Соня все места, пока не нашла свободный столик под пальмой у стены и не заказала четыре порции мороженого: если захочет один из них вторую порцию, ему не придется ждать.

Принес хозяин кафе мороженое и посмотрел на двоих гостей госпожи Цвайринг, с которыми он был знаком, но не помнил, чье именно имя он забыл. Когда съела Соня мороженое, сказала: «Лишнюю порцию, я вижу, вы ленитесь есть». Воткнула в него свою ложечку, и принялась за него, и, продолжая его есть, сказала: «Если бы я знала, что нет между этой порцией и той, что я ела, никакой разницы, не стала бы есть. Яркони, там, во Франции, ты ел мороженое лучше этого?» Тряхнул Яркони своей густой шевелюрой и сказал: «Не помню, ел ли я там мороженое». Сказала Соня: «Если так, что ты делал там?» Сказал Яркони: «Что делал? Ничего не делал». Сказала Соня: «Так с тобой что-то делали?» Сказал Яркони: «Ничего со мной не делали». Сказала Соня: «Уже приходили и рассказывали нам про весь твой роман с одной маленькой шляпницей». — «Так, так», — проговорил Яркони пренебрежительно и простучал ложечкой от мороженого по блюдцу что-то вроде печальной песенки.

Радостным был тот роман вначале и печальным в конце, как большинство романов с их девушками. Ничего не осталось от всего этого, кроме раскаяния и стыда. Сказала Соня: «Что ты выстукиваешь? Расскажи лучше нам о Париже». Как только начал он рассказывать, встала и одернула на себе платье, как бы собираясь уйти. Через минуту уселась снова на стул и подумала про себя: а я погребена здесь в песках Яффы между морем и пустыней, и куда бы ты ни повернулся, либо верблюды и ослы, либо писатели и учителя. Яркони сидел и рассказывал, и чем больше добавлял к сказанному, тем сильнее хотел остановиться, и чем скорее хотел остановиться, тем больше добавлял и рассказывал. Соня сидела и слушала с закрытыми глазами и распахнутым сердцем. Открыла вдруг глаза и увидела Ицхака. Ударила его по плечу и сказала: «Даю голову на отсечение: этот парень не слышал ни слова».

И в самом деле, не слышал Ицхак ни одного слова, а вспоминал в эти минуты свою первую ночь в Петах-Тикве, когда привел его Рабинович в комнату Яркони, уехавшего за границу. Прошло время — уехал Рабинович, и вернулся Яркони, и вот сидит он между Ицхаком и Соней. Сказала Соня: «Сидит человек — здесь, а голова его — в другом месте. Куда ты смотришь, Ицхак?» Ицхак смотрел на столик, за которым сидели играющие в шахматы. Один сидит себе, отвернувшись от шахматной доски, а другой передвигает шахматные фигурки по полю. Ицхак не разбирался в шахматах, но ему было интересно, кто из них победит: тот, что играет, как принято, или тот, что играет и не смотрит на фигуры. Яркони прервал свой рассказ и сказал: «Вот и господин Асканович, и с ним Асканский, и, как мне кажется, также Аскансон. Да-да, Аскансон, собственной персоной, живой и невредимый».

Господин Асканович вошел, вытирая пот на затылке и глядя на публику, как оратор, осматривающих своих слушателей, и ответил на приветствия со всех сторон. Поднял Ицхак глаза и посмотрел на него, как смотрит обычно человек, живущий трудом своих рук, на человека, изображающего деятельность, и приветствовал его наклоном головы, а потом разозлился на себя, что по привычке поступил так.

Господин Асканович вошел и сел. Положил перед собой шляпу и спросил: «Итак, что мы пьем, горячее или холодное?» По привычке выступать перед публикой, он говорил во весь голос и осматривал сидящую здесь публику. «Итак, о чем мы говорили? Об „эрец-исраэльском“ учреждении. Так вот, сказал я, что основал Давид Вольфсон такое учреждение и прислал к нам двух немцев, чтобы доказать, что нельзя ничего сделать в Эрец Исраэль. Яркони, ты здесь? Благословен прибывший! Где ты был, в Берлине?» — «Да нет, в Париже». — «Действительно, верно. В Париже ты был. А как здоровье госпожи Цвайринг? Приветствую ее, прекрасно, прекрасно! Нет сомнения, что большая выгода для Эрец Исраэль ожидается от насаждений клещевины. Что вы там едите, мороженое? Каково оно сегодня? Что хотел я сказать?..» Асканский и Аскансон закивали головами. Добавил господин Асканович: «Так вот, в Эйн-Ганим не все в порядке». — «Да, да, нельзя сказать, что чай — горячий», — сказал Асканский. Сказал господин Аскансон: «Это мой стакан и это лимонад». — «Лимонад?» — «И притом мой». Сказал господин Асканович: «Чудесное дело, чудесное дело. Если бы был Гильбоа здесь, то написал бы об этом целый роман». Господин Асканович не любил писателей за то, что те отводят свои глаза от Эрец и продолжают писать о местечке, и о ешиве, и о бейт мидраше, за исключением Гильбоа, у которого все, что он пишет, — это об Эрец Исраэль и о ее поселениях.

Трое функционеров начали скучать. Все еще хотелось каждому из них найти в тайниках своей души что-то интересное для собеседников. Не успевали связать несколько слов, как проходило желание, и пустели их лица, и тупая грусть сковывала их уста. Это — грусть людей, в чьих делах и в чьих речах нет ни основы, ни полета. Прижал господин Асканович платок к темени и сказал: «Завтра — большой день, завтра корабль прибывает из Одессы — наверняка он везет письма и циркуляры от Одесского комитета».

3

Показала Соня глазами Ицхаку на девушку и сказала: «Ты видишь ее? Это Яэль Хают. Подлизывается к Хемдату, а смотрит на Шамая». Ицхак любил Хемдата, как любят еврейские юноши поэтов. Как только услышал, что он здесь, загорелся желанием взглянуть на него. Сказала Соня: «Подойдем к Хемдату». Сказал Яркони: «А Яэль что скажет?» Сказала Соня: «Яэль поухаживает тем временем за тобой».

Хемдат обрадовался Яркони и был приветлив с Ицхаком, он относился так ко всем людям. Он говорил обычно: если повстречался мне человек, значит, так надо; ведь если бы это было не так, не стало бы Провидение заботиться о нас и устраивать нам встречу. А раз повстречался мне человек, обязан я отнестись к нему с симпатией. Так вот, приветливо встретил Хемдат Яркони и обрадовался Ицхаку. Два гостя сразу из Европы и из Иерусалима. А поскольку весь мир связан с Иерусалимом, спросим сначала, что нового в Иерусалиме? Сказала Соня: «Разве ты не видишь, Иерусалим отращивает бороду». Взглянул Хемдат ласково на Ицхака и сказал: «Всякий раз, когда я брею себе бороду, руки мои дрожат, будто я наношу оскорбление образу Божьему». Сказала Соня: «Если так, почему ты не отращиваешь бороду?» Сказал Хемдат: «Почему? Чтобы не чувствовать себя праведным в собственных глазах, и не возгордиться, и не вознестись чересчур». Сказала Соня: «А на самом деле?» Сказал Хемдат: «А на самом деле уже записано в книге первого человека, что Хемдат не будет отращивать бороду».

Во время этого разговора было у Хемдата хорошее настроение. «Не иначе, — сказал Хемдат, — как привнес с собой господин Кумар нечто от атмосферы Иерусалима». Сказала Соня: «Раз ты так любишь Иерусалим, почему ты не живешь там?» Сказал Хемдат: «Серьезный вопрос задала ты, госпожа Цвайринг! Да только расскажу я тебе, как однажды один хасид захотел уехать в Эрец Исраэль. Пришел он к каббалисту. Сказал ему каббалист: „Не езжай!“ Увидел каббалист, что тот в недоумении. Сказал ему: „Сказано: на Эрец Исраэль — глаза Всемогущего, Бога твоего. Если это так, зачем тебе лезть прямо на глаза Святому, Благословен Он?“ И если это верно для Эрец Исраэль, тем более — верно для Иерусалима. Кто это пришел? Доктор Шимельман собственной персоной!»

4

Доктор Шимельман раскланялся во все стороны и поздоровался со всеми присутствующими. «Ах! Госпожа Цвайринг! — сказал Шимельман, — Ты здесь, прекрасно, прекрасно! Новенького я вижу здесь, новый репатриант?!» Сказал Яркони: «Вижу я, что доктор Шимельман не узнал меня». «А-а, а-а, а-а, — сказал Шимельман, — господин Мительман? Нет, я ошибся, когда ты вернулся, господин Рабинович?» Сказал Яркони: «Ошибся ты, доктор, ошибся. Я — не Рабинович». Сказал Шимельман: «Я был уверен, что ты Рабинович». Сказал Хемдат: «Что тут удивительного, что доктор Шимельман не узнал тебя? Ведь каждому еврею соответствует своя буква в Торе, а так как доктор Шимельман привык искажать и запутывать Тору, естественно, что он путается в людях». Сказал Шимельман: «И господину тоже не нравится критика Писания? Тогда как же быть с текстами, не соответствующими современности?» Сказал Хемдат: «Достаточно человеку текстов, которые он в состоянии понять». Сказал Шимельман: «Если хотите, я покажу несколько текстов, которые на первый взгляд понятны, а на самом деле непонятны. Поневоле мы не можем придерживаться той версии, что здесь приведена, и вынуждены поправлять».

Взял Хемдат Шимельмана за руку и сказал ему: «Дорогой доктор, может, ты слышал имя Гирша-Мендла Финилиша? Всю свою жизнь этот мудрец был погружен в книги наших старых мудрецов. Однажды в субботу после трапезы сидел он и читал как обычно „Наставника заблудших“, а тесть его сидел и читал книгу другого автора. Сказал ему тесть: „Взгляни, до чего хороши слова этого комментатора!“ Заглянул Гирш-Мендл в книгу комментатора и тут же отвел глаза от книги. Сказал ему тесть: „Что ты скажешь?“ Сказал тот ему: „Суббота сейчас, не стоит разговаривать на посторонние темы“. По окончании субботы сказал ему тесть: „А теперь что ты ответишь мне?“ Взял Финилиш кусок мела и открыл книгу того комментатора. В ту субботу читали недельную главу Торы „И подошел…“. Было у комментатора несколько ответов на возникшие для него затруднения. Записал Финилиш на доске версию этого комментатора и предложил своему тестю прочитать получившуюся в результате фразу. Спросил Гирш-Мендл своего тестя: „Дорогой мой тесть, что же лучше? Слова Моше, учителя нашего, или слова этого комментатора?“»

Забрал доктор Шимельман свою руку из руки Хемдата и сказал: «Не понимаю, о чем он говорит». Сказал Хемдат: «Чей язык не понимает его превосходительство — язык комментатора или язык Моше, учителя нашего?»

Сказала Соня: «Не покушает ли с нами доктор Шимельман мороженого?» Сказал доктор Шимельман: «Вообще-то выпить горяченького пришел я, но раз госпожа желает, готов я поесть мороженое. Итак, не господин Рабинович ты и не господин Мительман ты? Так кто ты?» — «Яркони». Потер Шимельман руки и сказал: «А-а, а-а, а-а… само собой разумеется, конечно, ты Яркони. Когда ты вернулся?» Сказал Яркони: «Вчера я приехал, господин доктор, и уже удостоился сидеть в обществе господина». Сказала Соня: «А ты выучился вежливым речам!» Сказал Шимельман: «Уверен я, что слова господина Яркони идут от чистого сердца. Итак — одну порцию мороженого. Ох уж эти комары! Хочется человеку спокойно посидеть — налетает на него комар и жалит его!» Сказала Соня: «Слышала я, что Яков Рахниц нашел какое-то средство от комаров». Сказал Шимельман: «Это все еще требует проверки. А вон и Тамара! Что случилось с малышкой Тамарой? Отчего она так печальна? Куда ты, Яэль?» Яэль Хают собралась идти, а Шамай стоит за ее спиной, готовый сопровождать ее.

Хемдат и Шамай пошли проводить Яэль, а Ицхак и Яркони — Соню. Попрощавшись с Яркони, сказал Ицхак себе: ничем не связан я с Соней. Однако всей этой радости хватило Ицхаку ненадолго, ведь если от обязанностей перед Соней он освободился, то счет перед Рабиновичем остался открытым. Сотни раз говорил он сам себе: Рабинович уже забыл ее, ему все безразлично. Но не мог он успокоиться. Весь дрожал, и на коже его выступила испарина, как если бы его охватила лихорадка. Но не лихорадка это была, а испарина стыда покрыла его, и от раскаяния дрожало все его тело.

Часть четвертая

ИЦХАК ЗАДЕРЖИВАЕТСЯ В ЯФФЕ

1

Как только открыл Ицхак глаза — сказал себе: итак, я — в Яффе, в той самой гостинице, где остановился я, когда приехал в Эрец Исраэль, да только другие теперь тут хозяева и я тоже немного другой; тем не менее вновь я здесь, в гостинице этой, где остановился я, когда приехал в Эрец Исраэль. Так и не поняв, как это так получилось, он снова и снова возвращался мыслями к прошлому, пытаясь найти в нем зацепку и понять, как это так получилось.

Сон не вернул бодрости его членам, он по-прежнему ощущал такую же усталость, как и перед сном — ведь восемь часов просидел он неподвижно в тесноте дилижанса и в течение всей той ночи не заснул ни на минуту. Когда же прибыл в Яффу, то был занят поисками гостиницы, а когда нашел гостиницу — суетился и устраивался, пока не прошел день, а потом он пошел к Соне и просидел с ней за полночь, к чему не привык в Иерусалиме, и, уж если не успевал порой лечь там в постель вовремя, наверстывал упущенное в следующую ночь.

Остался он в кровати и принялся размышлять о событиях вчерашнего дня. «Ведь все прошло хорошо», — подумал Ицхак вслух. Однако голос его прозвучал неуверенно. Развел он руками и спросил: зачем я поехал в Яффу? Знал Ицхак, для чего он поехал в Яффу: для того, чтобы выяснить все с Соней; для того, чтобы быть ему свободным ради Шифры. И дело это далось ему в руки с завидной легкостью. И хотя следовало бы ему радоваться, что освободился он от Сони без труда, было больно ему: настолько он ничего не значил в ее глазах, что отшвырнула она его безо всякой досады.

Лежал он и перебирал мысленно ее слова: те, что сказала ему вчера в своей комнате, и те, что сказала потом по пути с Яркони, и те, что говорила в кафе. Если клубок ниток выпал из твоих рук и размотался, немало труда требуется, чтобы смотать его вновь — так трудился Ицхак, собирая все Сонины слова, пока не вернулся к исходной точке. И ничего из сказанного ею не успокоило его обиженную душу. Отбросил он одеяло и спрыгнул с кровати. Кое-как оделся, и сунул ноги в сандалии, и взял полотенце, и пошел к морю.

2

Ицхак приехал в Яффу, чтобы говорить с Соней, теперь, поговорив с ней, он мог вернуться в Иерусалим. Но люди типа Ицхака если уж пускаются в такую дальнюю дорогу — из Иерусалима в Яффу, обычно не возвращаются тут же, а если даже и хотят немедленно вернуться, находят предлоги для задержки и остаются. В тот год почти не было дождей, и Иерусалим, который пьет воду из колодцев, вынужден был ограничивать себя в питье, нечего уж и говорить о купании. И теперь, когда он прибыл в Яффу, захотелось ему искупаться в море.

Остался Ицхак в гостинице. Не было у него ничего с Соней, ни к чему ему стала отдельная комната. Этот дом снял новый хозяин для себя и для своих домочадцев, но так как были там лишние комнаты, две-три из них он сдавал. Это не было для него единственным заработком, и он не поднимал плату за съем, потому мог такой человек, как Ицхак, у которого не много денег, поселиться там. И еще одно преимущество было там: хозяин гостиницы, прибывший в Эрец Исраэль вовсе не ради сионизма, считал себя пришельцем, а «людей Эрец Исраэль» — жителями, и потому старался быть особо обходительным с каждым постояльцем. И еще: дом стоял у моря, и, если есть желание, можно встать утром и искупаться, а потом поесть и снова искупаться, и поспать, и выкупаться, и снова поесть.

Хотя Ицхак ничего не делал, ему не было скучно. У того, кто купается в море и не должен работать, дни текут незаметно, потому что купание приводит к усталости, а усталость требует отдыха. Все те годы, что Ицхак жил в Эрец Исраэль, не помнил он таких чудесных дней, как эти дни в Яффе. Шум морских волн услаждал ему сон ночью, а днем дремота охватывала его тело сама по себе. Спал вволю, и ел досыта, и навещал Сладкую Ногу. Сидел у него пару часов, смотрел на его изделия и слушал истории их создания. За одной историей тянулась другая история, и за рассказом — рассказ, и каждый рассказ порождал другие рассказы. Бывает, что человек проживет столько лет, сколько прожил Мафусаил, и ничего с ним не происходит. Но если Сладкая Нога посмотрит на него, то для него вся его жизнь — цепь приключений.

Сладкая Нога ничего не выдумывает, просто рассказы его — результат его видения, то есть он рассказывает о том, что видит. Как он рассказывает о людях, так он рассказывает о своих собаках: о своей первой собаке, и о собаке, что живет у него сейчас, и о собаке, жившей у него в промежуток времени между этими двумя. Та, первая собака, была бродягой. Однажды она ушла и долго не возвращалась. Через некоторое время вернулась, вся израненная и истекающая кровью. Давал он ей хлеб, смоченный в молоке, и лечил ее раны. Как только поправилась она, сказал ей: «Бродяга ты, иди и ищи себе новых хозяев». А та, что теперь у него, — воровка, но она признает свой грех и, получая наказание, не сердится. А та, что между ними, что было с ней? Как-то раз проходил мимо человек, узнала в нем собака своего прежнего хозяина и побежала за ним. Через некоторое время человек этот встретил Сладкую Ногу и сказал ему: «Твоя собака пришла ко мне». — «Раз пришла к тебе, пусть живет у тебя». — «Она не нужна мне». Сладкая Нога ответил: «Мне она тоже не нужна. Почему? Если она оставила меня и ушла к тебе, значит, ей не нравится у меня в доме. А собаку, которая покидает своего хозяина и уходит, не возвращают назад. Теперь, когда она находится с тобой, она скучает обо мне, потом, когда она будет жить у меня, она станет скучать о тебе». Сказал тот ему: «Если это так, кто сторожит твой дом?» Сказал он ему: «Если нет тут никого, кто кричит „гав-гав“, не замечают воры мой барак и не приходят воровать».

Сладкая Нога говорит со своими собаками на идише, а не на русском и не на иврите. Не на русском — чтобы не понимала собака язык интеллигенток, которые иногда прогуливаются возле его барака. Не на иврите — из-за учеников ивритской гимназии. Чтобы не подружилась слишком с ними собака — сердится он на детей из ивритоязычных школ. Пятнадцатого швата выходят они на большое мероприятие, сажают саженцы, но не ухаживают за ними потом: не поливают их, не окучивают, а оставляют их без ухода, и те засыхают. А почему он не сердится на учителей? Так ведь учителя собираются, только чтобы речи произносить, а речи — это речи.

Сладкая Нога встретил Ицхака, будто расстался он с ним час назад, и не спросил его, где тот был все это время. Как — он не требует, чтобы приходили к нему, так — он не сердится, если не приходят к нему. Слово за слово рассказал ему Сладкая Нога, что и он тоже был в Иерусалиме: он отправился туда навестить своего отца и попросить у него его инструменты. А отец не дал ему инструментов, потому что не хотел, чтобы тот использовал их для повседневных работ. После того как выполнил его отец заказ в Большой синагоге в Иерусалиме, он оберегал свои инструменты от всякой работы, лишенной святости. Однако человек не живет вечно, и через сто двадцать лет кто-нибудь воспользуется его инструментами. Нет, говорил отец, зимой приходят паломники из России, и, когда они отправятся к Иордану и к Мертвому морю, он пойдет с ними и бросит свои инструменты в Мертвое море. Два месяца провел Сладкая Нога в Иерусалиме, и не было места, где бы не побывал он. Особенно любил бродить он под сводами рынков среди продавцов благовоний и золотых дел мастеров, а оттуда шел к Западной стене. Однажды задержался он там до полуночи. Пришли бреславские хасиды оплакивать разрушение Храма. Дали ему брошюру и сказали: «Здесь ты найдешь то, что необходимо твоей душе». Положил он брошюру в карман. Ночью увидел во сне сад, полный благовонных деревьев. Хотел войти в сад, но не пускали его. Увидел его владелец сада, а лицо у него — лицо ребе, протянул он ему руку и ввел его. Назавтра пошел он к Западной стене. Спросили его бреславские хасиды: «Заглянул ты в книгу нашего учителя?» Сказал им: «Нет». Сказали ему: «Почему?» Сказал им: «Не знаю». Сказали ему: «Твое лицо светится, что случилось с тобой?» Сказал он им: «Не случилось со мной ничего». Сказали ему: «И все-таки…» Вспомнил он свой сон и рассказал им. Сказали ему: «Счастлив ты, что удостоился увидеть учителя нашего во сне». Спросили они его: «Как выглядел учитель наш в эти минуты?» Рассказал он им. Сказали ему: «Он это, это он!»

Часть пятая

ЗА ЧАШКОЙ ЧАЯ

1

Как-то раз встретил Ицхак у Сладкой Ноги Хемдата. Хемдату нечем заняться, и он ничего не делает. Все то время, что был он в галуте, а сердце его — в Эрец Исраэль, он писал стихи, теперь, когда он живет в Эрец Исраэль, что ему делать? Сочинять стихи о тоске, терзающей его?

Но не потому он молчал. Казалось ему, что если напишет он то, что хочется ему написать, это будет его последняя вещь, и он боялся, что умрет. Как боялись мы в детстве, когда читали у мудрецов «И раскайся за день до твоей смерти!». И мы боялись, что, может быть, этот самый день уже наступил, а мы не успели раскаяться.

Хемдат и Ицхак были ровесниками и должны были идти в армию. Уклонились они от мобилизации и приплыли в Эрец Исраэль в один и тот же день на двух разных кораблях. Хемдат приветливо встретил Ицхака, хотя и не любил его ремесла: есть в нем доля обмана, ведь маляры приукрашивают безобразные вещи.

Сладкая Нога не разговаривает сразу с двумя гостями, ведь любой, обращающийся к двоим, похож для него на человека, говорящего перед аудиторией, а любой, говорящий перед аудиторией, похож на оратора, а уж ораторов в Яффе предостаточно и без него. А поскольку и Хемдат и Ицхак — оба здесь, оставил он их и занялся своим делом.

Спросил Хемдат Ицхака, когда они остались вдвоем: «Что нового ты слышал оттуда?» (Оттуда — то есть из Галиции.) И глаза его затуманились, как у человека, вспомнившего дорогое ему место. Нечего было Ицхаку рассказывать. Взял его Хемдат под руку и сказал ему: «Пойдем!» Пошли они по песку. Это — песок Яффы, в котором ты увязаешь. Ицхак, привыкший к земле Иерусалима, удивлялся сам себе, как он ухитряется вытаскивать свои ноги из этих песков. Не успеваешь вытащить одну ногу, как уже вторая утопает в песке. Хемдат, привыкший к Яффе, шел по песку, будто по ковру.

Все еще жил Хемдат в Неве-Цедек и решил пригласить Ицхака к себе на чашку кофе. Только он собрался пригласить его, как подошли они к гостинице Яакова Малкова. Сказал ему Хемдат, Ицхаку: «Если ты не возражаешь, зайдем!»

Яаков Малков был хасидом ХАБАДа и немного писателем. День, когда появлялась статья его в газете «Хавацелет», был великим днем для него. Ведь у этой газеты много читателей, и его статья будет прочитана большой аудиторией. Так как он страдал хрипотой, то выбрал для себя жизнь в Яффе, а не в Хевроне и не в Иерусалиме, море — хорошо для горла. Яффа не принадлежит к святым городам, и жители ее не получают халуку, но обязан еврей содержать жену и детей, поэтому открыл он отель. И три комнаты было у него: столовая, и комната для постояльцев, и комната для себя и домочадцев. А в сезон, когда много отдыхающих, расстилает он циновки на дворе, переселяется туда и сдает свою комнату купальщикам, приезжающим из Иерусалима.

Следовало бы его дому служить гостиницей для жителей Старого ишува, да только захватили его дом товарищи наши, сбежавшие от шума гостиниц Леви-Ицхака и Зусмана, где каждый вечер собирается народ на собрания. И надо быть признательным Малкову: старается он услужить каждому гостю и не просит за это плату, кроме самой малости, разрешенной Торой, и подает им кушанья, полезные для здоровья. Ведь в любой день может прийти избавление; а когда возвратит Господь, Благословен Он, народ Израиля в его обитель, все евреи раскаются, и потому подает он им вкусные и здоровые кушанья, чтобы были у них силы для раскаяния. И взволнованный до глубины души тем, что его поколение удостоилось жить в Земле Обетованной, но при этом ведет себя так, будто живет в изгнании, начинает Малков напевать красивый и печальный нигун, как меламед, который говорит своим ученикам: «Идите, дети, слушайте меня, страху перед Всевышним научу я вас!» И как он переживает за людей своего поколения, так он поражается терпению Господа, Благословен Он, который видит их деяния и молчит.

2

Когда вошли туда Хемдат и Ицхак, не было там посетителей, кроме старика, возраст которого не был виден ни в его бороде цвета корицы и ни в его движениях. Но видна была в нем доброта и расторопность. На голове его была черная фетровая шляпа, и одежда его была из белого полотна, не короткая и не длинная, как и у большинства простых верующих людей в Яффе; в жаркое время года они носят легкую белую полотняную одежду.

Сидел старик и пил чай. Выпивал один стакан, и платил за него, и благословлял — и просил второй стакан, и вновь платил. Когда собрался он уходить, то заметил Хемдата и спросил, как его дела? Сказал ему Хемдат: «Если тебе хорошо — мне хорошо». Сказал старец: «Это самое прекрасное пожелание изо всех пожеланий, когда еврей связывает свое благополучие с благополучием своего ближнего… А этот еврей? Кто он?» — «Мой друг, приехавший на морские купания». Сказал старец Ицхаку: «Отлично ты поступаешь, мой друг, морская вода лечит. Болит у тебя что-нибудь, дружок?» Сказал Яаков Малков: «Болит у него поясница». Покачал старец сочувственно головой и сказал: «Господь пошлет тебе излечение». Сказал Яаков Малков: «Мешок с динарами оттягивает ему поясницу, вот и болит у него поясница». Рассмеялся Яаков Малков, рассмеялся и старик.

Когда он вышел, пошел Малков проводить его и сказал ему: «Реб Зерах, большое дело есть у меня к тебе». Сказал реб Зерах: «Я не занимаюсь большими делами». Сказал он ему: «Это касается пожертвования, и сказали наши мудрецы, благословенна их память, что велико значение пожертвований, которые продлевают годы жизни человека в этом мире и дают ему жизнь в мире будущем». Сказал реб Зерах: «Сколько ты хочешь?» Сказал Малков: «Тысячи тысяч и десятки тысяч я хочу, да только пока я пересчитаю все деньги, может, не дай Бог, душа бедняка расстаться с телом, и потому ограничусь я на данный момент одним бишликом». Вытащил реб Зерах кошелек и дал ему деньги. Взял Малков деньги и хотел положить их в карман. Сказал ему реб Зерах: «Каждый получающий деньги обязан пересчитать их». Сказал Малков: «Достоин он того, реб Зерах, чтобы положиться на него: он умеет считать деньги». Сказал ему реб Зерах: «Тем не менее». Сосчитал Малков деньги и увидел, что до бишлика не хватает матлика. Сказал ему реб Зерах: «Один матлик я вычел, чтобы моя жена, Рахель-Лея, тоже могла дать пожертвование». Сказал Малков: «Неужели ради пожертвований Рахели-Леи мы обездолим бедняка?» Сказал реб Зерах: «Чтобы ты не сердился на мою Рахель-Лею, добавлю тебе этот матлик».

Спросил Хемдат Малкова, когда тот вернулся от реб Зераха: «Что это за боль в пояснице и мешок с динарами и отчего вы смеялись так?» Сказал Малков: «Это был намек. Когда покупал реб Зерах землю, на которой построены дома Неве-Шалом, дал он владельцам земли вексель, который называют чеком. Не захотели они принять чек, ведь в те времена не было банка в Яффе. Поехал он в Иерусалим и обменял чек на деньги. Сшил себе длинный мешок вместо кармана, и положил динары в этот карман, и прикрепил его к пояснице, чтобы не заметили карман грабители в дороге. Грабители не заметили кармана, зато поясница заметила его, пока не начал он купаться в море и не вылечился».

Спросил Ицхак Хемдата: «Кто он, реб Зерах этот?» Сказал он ему: «Так ведь он — рабби Зерах Барнет, из тех, кто строил Меа-Шеарим в Иерусалиме, и Петах-Тикву, и Яффу! Когда впервые появился рабби Зерах в Яффе, еще до того, как отправился в Петах-Тикву, не нашел он здесь ашкеназского миньяна для молитвы. И уже гораздо позже, когда он вынужден был оставить Петах-Тикву, так как понял, что не может прокормиться работой на земле, вернулся он в Яффу, и купил участок земли, и построил дома, и заселил их. Странно мне, что ты не слышал о рабби Зерахе».

Несмотря на то что Ицхак долгое время жил в Яффе, он не помнил, как выглядел рабби Зерах, ведь тот не выделялся своим внешним видом среди остальных жителей Яффы. И хотя выполнял Ицхак несколько раз малярные работы в домах Барнета, не интересовался он, кто таков Барнет, чье имя носит целый ряд домов, как не спрашивал и о других домах и улицах, в честь кого они названы. А может быть, он и вовсе не встречался с ним: в те годы, когда Ицхак жил в Яффе, был рабби Зерах за границей. Как только видел рабби Зерах, что деньги его кончаются, а в Яффе нет у него возможности заработать, возвращался он в Лондон на свою фабрику. И благодаря тому что вся его деятельность была ради Эрец Исраэль, труды его не были напрасны. И когда были полны его руки от благословения Всевышнего, возвращался он в Эрец Исраэль и делил свои деньги на три части: треть — на постройку домов, и треть — для хедеров, и треть — для себя.

Сказал Малков: «Неблагодарное поколение! Не знает оно тех, кто строил для них! Ведь если бы не реб Зерах и ему подобные, не было бы у вас даже места для ночлега. Ты знаешь Асканского, и Аскановича, и Аскансона, которые пришли на все готовое к накрытому столу, и едят приготовленное для них другими, и получают плату за то, что поедают это, — и тут взглянул Малков на Ицхака сердито и добавил: — Уже сказал об этом „Хапоэль Хацаир“ и раскрыл их лицо, — и точно, нужно было написать об этом. А я еще добавлю: вот осуждаете вы халуку и говорите, что вся халука попадает в карманы тех, кто распоряжается ею. Мало того что все это выдумки, но ведь эти распорядители растят детей в мире Торы, и остаются в Эрец Исраэль, и страна отстраивается и развивается. Обладатели же новой халуки, берущие себе во много раз больше, — какая польза стране от них? Собирают конгрессы, чтобы поехать за границу, и ходят там по театрам и циркам, и обогащают гоев на деньги, оторванные евреями от куска хлеба. А детей своих посылают учиться за границу, и те становятся там полными гоями. Однако отдадим должное этим грешникам. Оттого что они превращаются в гоев, они оседают в других странах, и не возвращаются сюда, и не загрязняют Эрец подобно своим родителям».

Сказал Хемдат: «Видел я, что реб Зерах пил и расплачивался, и потом снова пил и расплачивался, почему не заплатить сразу?» Сказал Малков: «Кажется ему, что хватит ему одного стакана, а так как недостаточно ему, пьет второй. И ведь все платят половину матлика, а он платит целый матлик, чтобы заплатить за тех, что пьют и не платят. Но ведь дом его полная чаша, зачем же он приходит пить чай ко мне? Потому что он не хочет утруждать свою жену, которая готовит обеды для учеников в бейт мидраше, выстроенном им».

3

Они еще беседуют, как вошел человек небольшого роста с белокурой бородой и красивыми синими глазами. Неловкий в движениях, в истрепанной одежде, всем своим видом показывающий, что он стесняется людей. Стеснительность эта появилась не оттого, что он высоко ставит людей, а оттого — что он низко ставит себя.

Но сквозь эту стеснительность проглядывала его мудрость, несмотря на все его простодушие и наивность. Как только увидел его Малков, позвал свою дочь и сказал ей: «Йетеле, Йетеле! Принеси поскорее стакан чаю Бреннеру!» Малков обычно не просит свою дочь помогать ему, но раз Бреннер пришел — жаль ему даже на минуту оторваться от него, поэтому позвал он дочь.

Малков и Бреннер учили Тору у одного и того же ребе, у ребе Хашиля-Наты Гнесина, отца Ури Нисана Гнесина, и потому особая близость была между ними, хотя и не учились они в одно и то же время, так как Малков был старше Бреннера. Хотя Бреннер изменился и перестал соблюдать заповеди, Малков не переставал любить его. Он помнил его преданность Торе и богобоязненность в юности и любил его за добрый нрав, и широту души, и за то, что даже после того, как он пошел по дурной дороге, не старался повести за собой других к неверию.

Сказал Бреннер Хемдату: «Я проходил вчера и видел у тебя зажженную лампу». Сказал тот ему: «Почему же ты не зашел?» Сказал он ему: «Так ведь ты превратил свою комнату во что-то вроде фетиша, как же я зайду?» Промолчал Хемдат и подумал: верно сказал Бреннер — если бы я не сделал из своей комнаты нечто вроде фетиша, я не сидел бы сейчас здесь, а сидел у себя в комнате вместе со своим земляком и мы говорили бы о Галиции. Сказал Хемдат Бреннеру: «А ты доволен своей комнатой?» Сказал тот ему: «Доволен». Сказал Хемдат: «Но ведь она темная». Сказал тот ему: «Я пододвинул свой стол к окну». Сказал он ему: «Но уличный шум лишает тебя покоя». — «Хемдат, Хемдат! — ответил Бреннер. — Все еще ты убежден, что покой зависит от внешних вещей! Покой — это то, что внутри».

Все это время не сводил Ицхак глаз с этого большого писателя, брата всех униженных, который не отличается ни своей одеждой и ничем другим от простых рабочих. Заметил его Бреннер и поздоровался с ним. Ответил ему Ицхак на приветствие и не мог опомниться, что вот он поздоровался с самим Бреннером и не чувствует, что это — Бреннер!

Часть шестая

ДЕЛА ВЕСЕЛЫЕ, А МЫСЛИ ПЕЧАЛЬНЫЕ

1

С заходом солнца возвратились рабочие с работы, грязные, выпачканные в известке, пыли и песке. Положили они свои рабочие принадлежности и пошли: один — вымыть лицо и руки, а другой — смочить горло стаканом газировки; один роется у окна, ищет, нет ли там письма для него, а другой — взял «Хавацелет» и стал читать. Увидел один из них Бреннера, подбежал к нему и протянул ему руку. Сжал Бреннер его руку в своей руке и посмотрел на него с любовью, как человек, которому хочется одарить его, но нет у него ничего, кроме доброго взгляда. Шепнул он рабочему: «Попроси себе стакан чая». Ответил тот ему, как бы очнувшись, будто открылось вдруг, чего именно ему недоставало: «Сейчас же я закажу себе стакан чая». Но не пошел он заказывать себе чай, тяжело ему было расстаться с Бреннером, с которым так неожиданно встретился.

Облачился Малков в свой длинный и тяжелый плащ, доходящий до пола, и надел на голову шляпу, предназначенную для молитвы и для любого другого дела, связанного с исполнением заповеди, и сказал: «Если бы мы удостоились, могли бы молиться здесь все вместе, теперь, раз мы не удостоились, я покидаю вас и бегу в синагогу». Товарищи наши, счастливые, что сидят рядом с Бреннером, сказали: «Помолись также о нас, рабби Яаков!» Повернул к ним Малков голову и сказал: «Будет неплохо, если человек сам помолится о себе».

Бейт мидраш, где молится Малков, расположен недалеко от его гостиницы, но дорога — вся песок, и длинный плащ, надетый им в честь молитвы, давит на него и путается в ногах; и каждый раз, когда он отправляется молиться, все его тело чувствует это, как если бы он собирался сделать нечто, превышающее его силы.

Вошла жена Малкова и увидела молодых людей, вернувшихся с работы. Вздохнула и сказала: «Вы уже вернулись с работы, а я не знаю, что подать вам. Сварила немного супа, приготовила немного баклажанов, поджарила хлеба на сковородке, Бог знает, хватит ли этого на обед?» Сказал Янкеле-маленький: «Я отказываюсь от своей порции». Сказала жена Малкова: «Вечно ты отказываешься, а именно тебе, нельзя тебе отказываться: посмотри на себя, Янкеле, кожа да кости!» Сказал Янкеле-большой: «Не жалей его, госпожа Малков, прекрасную сделку он заключает: отказывается в этом мире ради будущего мира. Опять треплет тебя лихорадка, Янкеле?» Сказал Янкеле: «Нет, но… только…» — «Только что? Только годовщина смерти твоего отца сегодня, и ты делаешь этот день днем поста. Если не будешь есть, умрешь, как умер твой отец. Лучше было бы, если бы ты пошел с Малковым в бейт мидраш и выпил там с хасидами немного водки».

Простерла жена Малкова обе руки перед собой и спросила озабоченно: «Итак, что же нам делать?» Сказал Подольский: «Не доставляй себе лишнего беспокойства, госпожа Малков, а поступай, как другие хозяйки гостиниц: добавь горшок воды в суп и, если мало этого, добавь два горшка». Сказала жена Малкова: «Дети стоят целый день на солнце и в пыли, а когда приходят обедать, не находят ничего. И кто виноват в этом? Яаков мой, чтоб он был здоров; целый день бегает он за заповедями, а заповедь эту, живущую в его собственном доме, покидает. Теперь вот пошел себе в бейт мидраш, а из бейт мидраша побежит к слепцу, вернувшемуся к Торе, а от слепца побежит искать спонсоров для богадельни в Иерусалиме, а вы — хотите есть и пить?! И разве не лучше бы было ему заниматься делами своей гостиницы? Ох, клянусь я вам, что не скоро он вернется. А я… Я не могу ничего сделать! Я не могу! Ведь вот, нет у меня ничего, кроме двух рук. Две слабые руки — пожалеть их можно, не то что шевелить ими. Ой, Отец Небесный, скажи Ты сам, стоит ли жить в Твоем мире? А этот — сидит себе в бейт мидраше и не думает возвращаться. И зачем ему возвращаться, ведь хорошо там. Есть там отличная лампа, и Тора, и благочестие, а тут — пара слабых рук и больше ничего. А ноги мои, ой, Владыка Мира, всем врагам Сиона такие ноги. А все тело… Разве это тело? Собрание казней египетских! А Яаков этот, чтоб он был здоров, укутался в плащ, который справил ему отец ко дню свадьбы, и побежал себе в бейт мидраш, как жених под хупу, и не думает возвращаться. Говорю я вам, что не скоро он вернется. О, вот он! Явился!»

2

Вошел Малков торопливо и воскликнул радостно: «Добрый вечер, друзья! Добрый вечер!» Снял свой тяжелый плащ и повесил на гвоздь в стене, снял шляпу с головы и погладил ее любовно. Увидел жену, стоящую в комнате, и прикрикнул на нее: «Стоит себе и вещает как проповедник, возвращайся к своим кастрюлям, жена, и не суй свой нос не в свои дела. Йосеф-Хаим, ты ведь пообедаешь тут?» — «Нет, не пообедаю», — ответил Бреннер. Сказал Малков: «Небось, эта женщина напугала тебя, что нечего тут есть? Деликатесы, которыми ее кормили отец и мать, стоят перед ее глазами, и она убеждена, что все евреи нуждаются в деликатесах. Сядь, брат мой, и поешь с аппетитом. И ты, Хемдат, кусок рыбы готов для тебя, дай Бог, чтобы удостоился ты в будущем мире хотя бы тени хвоста ее. Мапко, ты свой человек здесь, сбегай к Азулаю и принеси мне штук сорок-пятьдесят яиц». (Мапко — это Горышкин, которого называл так Малков по имени Авраама Мапу[80] за то, что тот пишет рассказы.)

Сказал Янкеле-маленький: «Рабби Яаков, я схожу». Сказал Малков: «Сядь на свое место, коген ты, а я не пользуюсь услугами когенов. В бейт мидраш ты не пошел и кадиш не сказал. Не заслужил твой отец, чтобы ты потрудился для него? Один кадиш я похитил у скорбящих. Завтра пойдешь сам читать кадиш». И тут повернулся Малков к Бреннеру и сказал: «Я знал его отца, мир праху его. Он был рабочим, служил Всевышнему и обрабатывал землю. Кусок земли был у него в Хедере, и он умер на ней от желтой лихорадки. Когда он заболел и решили перевезти его в другое место, он не захотел. Сказал: „Не земля убивает, и не лихорадка убивает, а уход с земли убивает“. Умирая, показал он пальцем на свою землю и сказал: „Стыд и позор нам, что оставили мы Эрец“. И ты, Полышкин, положи „Хавацелет“! Хочешь посмеяться — читай газету Бен Йегуды. Или ты боишься, что юмор там идет от идолопоклонства? Йосеф-Хаим, ты — новый человек в Эрец и не знаком с мудростью ее „мудрецов“. Пожалуй, я расскажу тебе кое-что».

Бреннер не любил ничего слушать про Бен Йегуду, ни хорошего, ни плохого, но из уважения к хозяину дома, дабы не показалось, что он пренебрегает беседой с ним, он не заткнул свои уши, но закрыл глаза; так поступают впечатлительные люди, у которых все их чувства отражаются в глазах.

Сказал Малков: «Когда создал профессор Шац свой „Бецалель“, наступила Ханука, которую еще называют праздником Маккавеев. Собрались все на вечеринку. Поставили там статую Матитьягу, первосвященника, поднявшего меч и готового пронзить им разбойника, заколовшего свинью на жертвеннике, который соорудили по приказу злодея Антиоха. Всю ночь они кутили и обжирались. На следующий день поместил Бен Йегуда в своей газете похвальную статью о вечеринке, однако не мог успокоиться по поводу той самой статуи, которую они установили в зале, потому что Матитьягу был фанатиком своей веры, своей веры, а не своей земли. Ведь когда захватили греки нашу землю, и грабили, и разбойничали, и убивали, и разрушали города и деревни, сидел Матитьягу со своими сыновьями у себя в городе Модиине и пальцем не пошевелил, но как только подняли греки руку на религию, как сказано в молитве, чтобы „заставить позабыть вас Тору Твою и отвратить от законов Твоих, бросился подобно льву он и герои-сыновья его и т. д., и установили в честь этого события восьмидневный праздник“. „А сейчас, — говорит Бен Йегуда в своей статье, — а сейчас я не уверен, что было бы с нами в тот вечер, когда мы собрались вчера в его честь. Если бы вдохнули в его статую живую душу или если бы он был жив, не проткнул бы он нас всех вместе мечом, вложенным в его руку, и не поднял бы он всех нас на жертвенник?“»

Все это время сидел Бреннер с закрытыми глазами, как будто так он лучше видел перед собой все, о чем рассказывал Малков. Когда закончил Малков свой рассказ, раскрылись у Бреннера глаза, и затрясся он от смеха. Крикнул Горышкин: «Ложь, Малков, ложь!» Зажал Малков свою бороду и сказал: «Мапко, замолчи. Оттого что привык ты к ереси и отрицанию, отрицаешь ты даже слова Бен Йегуды». Схватился Бреннер за край стола, чтобы не упасть от смеха. Как только отошел он немного от смеха и успокоился, принялся снова хохотать и сказал: «Вульгарный человек я. Извините, друзья, за этот дикий хохот».

Позвала Малкова из кухни жена: «Яаков, Яаков! Суп стынет!» Побежал Малков на кухню, и с ним сын его, Залман-Лейб. Принесли — одному тарелку супа, а другому — тарелку с овощами; одному — порцию жареной рыбы, а другому — рубленую редьку с луком и яйцами. Под конец вынул Малков из ящика под окном восемь или девять буханок хлеба и положил их на стол. Отломили себе наши товарищи хлеб, кто — просто пальцами, а кто — отрезал ножом. Взглянул на них Малков добрыми глазами и сказал: «Прежде чем войдут слова неверия в ваши уши, да войдут еда и питье в вашу утробу. Кто не получил? Все вы получили. Итак, кушайте, дети, кушайте! Хемдат, как тебе эта рыба? Перевоплощение нового благодетеля или польского ребе? Что это, Йосеф-Хаим, ты сидишь без дела?! Господин (не знаю, как тебя зовут), сядь с нами. Друзья, дайте место иерусалимцу!» Сказал тут Бреннер Малкову: «Клоун ты, реб Яаков». Сказал Малков Бреннеру: «Йосеф-Хаим, брат мой, ты смеешься, а я плачу. Берут желанную прекрасную страну и превращают ее в пустыню. Без Торы, и без заповедей, и безо всяких понятий. Есть тут дети в их гимназиях, которые не знают, что такое „Счастливы…“[81] Вырастет здесь поколение, вся мудрость которого проявится лишь в том, что они смогут произнести: как поживает госпожа?»

Поев и попив, одни отправились спать, а другие достали книги из своих сумок и сели читать. Одни прогуливались по комнате, а другие пошли проводить Бреннера. Посмотрел на них Малков и стал декламировать: «Подойдите мальчики, послушайте меня, бояться Бога научу я вас!» Обернулся Бреннер и сказал ему мягко: «Мирной ночи тебе, Малков!» Ответил Малков своим хриплым голосом: «Мир и благословение тебе, Йосеф-Хаим!» — и прошел вместе с ним три шага, провожая его.

3

Ночь была чудесная, как большинство ночей в Яффе, когда нет хамсина. И от моря, того самого моря, что защищает нас от зим пустыни, поднимались волны аромата, насыщенного влагой. Песчаная земля затвердела и излучала свет; не беспокоила гуляющих, напротив, хороша была, как обычно бывает она хороша по ночам. И как легка и удобна была земля у них под ногами, так легко было на душе у наших товарищей. Каждый поел в свое удовольствие и знал при этом, что в силах заплатить за обед. Уже миновали тяжелые времена, когда у нас подгибались ноги, не было сил таскать их, были мы голодны, не находили мы работы, ведь хозяева отдавали нашу работу арабам, а нам не давали заработать даже на кусок черствого хлеба. В конце концов вынуждены были яффские функционеры передать строительство школы в руки наших товарищей; и все те, кто отказывал нам в работе, утверждая, что не можем мы соревноваться с мастеровыми других народов, признали, что работа наша хороша. Штифен посмотрел и признал, что она хороша, Урбан посмотрел и признал, что она хороша. Сейчас собирается товарищество «Ахузат Байт» возводить свои дома, и оно тоже передаст строительные работы еврейским рабочим. И уже поместил Акива Вайс, основатель этого общества, объявление в газете «Хапоэль Хацаир», которое приглашает подрядчиков предъявить свои условия. Кто бы мог подумать, что споры и трения к чему-то приведут. Люди, бежавшие в Эрец Исраэль от нужды и преследований, сидевшие на своих узлах как эмигранты и тем самым только поднимавшие дороговизну, люди, которые смотрели вслед кораблям, уходящим за границу и думали о том, когда же и они поплывут на них? Люди эти набрались сил и мужества и подставили свое плечо вместе со строителями нашей страны, так что не видно уже разницы между теми, кто прибыл устроиться, и теми, кто прибыл строить. Даже члены общества «Давайте покажем Хисину[82]!» (доктору Хисину, представителю «Ховевей Цион», который не соглашался платить им деньги зря), признали, что не нужно заниматься склоками, а надо работать. Все деятели ишува приняли личное участие в строительных работах и во главе их — Дизенгоф, а он обсуждает каждый вопрос и каждую проблему со всей серьезностью и основательностью. Пока что мы строим шестьдесят домов. Шестьдесят домов это не шестьдесят городов, но так как мы не претендуем на великое, малое для нас — тоже великое.

4

Бреннер не разделяет их радость. «Чему тут радоваться? И даже если строим мы шестьдесят домов, разве уже ухватились мы за хвост осла Машиаха? Всегда евреи строят дома. Есть один кредитор в Лодзи, так у него больше домов, чем вся эта строительная компания построит, и не делают из него избавителя Израиля. Только тот — строит за пределами Эрец, а эти — строят в Палестине. Иерусалим тоже возводит дома и кварталы. А что дадут и что добавят все его дома и все его кварталы, кроме изобилия лодырей и бездельников, льстецов и лицемеров, сеятелей раздора, которые поедают хлеб халуки и всю жизнь надеются на милость своих братьев, на великодушие народа Бога Авраамова, на евреев рассеяния, сидящих на горшках с мясом и делающих гешефты?! Быть может, швырнут им кости, чтобы грызть их расшатанными зубами, а за это они будут молиться за своих благодетелей у Стены Плача и в других святых местах, дабы Господь, Благословен Он, послал им благословение и удачу во всех их делах в мире этом и в мире ином. Одно лишь должны мы делать: обрабатывать землю и выращивать хлеб. Но поскольку не слышен голос плуга, постольку и не находится многих, желающих идти за ним. В итоге, создают здесь новое изгнание, изгнание среди потомков Ишмаэля, и при этом считают себя посланцами нации, избавителями Израиля. Однако народ не знает их и не жаждет узнать их. Только небольшая группа людей, которым не хочется работать и лень думать, идет за ними, как стадо в долине. Ведь они все еще не избавились от гипноза блестящего прошлого и надеются на хорошее будущее — сделают свою работу руками арабов, а сами будут сидеть у себя дома и пить чай Высоцкого. Кроме билуйцев, все здесь одни слова, слова, слова… Янкеле, что сказал твой отец перед смертью? Позор нам, что оставили мы землю. Потому что „оставили мы землю“ это самый ужасный позор и это оплакивает Писание. Расскажи нам немного о жизни твоего отца, Янкеле».

Янкеле залился краской и молчал. Опустил Бреннер руку ему на плечо и посмотрел на него ласково и с любовью. Набрался тот мужества и начал: «Я не знал отца: когда стала желтая лихорадка убивать, вывезли нас из Хедеры и привезли в Зихрон-Яаков. Но одно я слышал. Однажды спросили моего отца: „Доволен ты, рабби Исраэль, своей жизнью в Эрец Исраэль?“ Сказал отец в ответ: „Я мог бы быть доволен, только не хватает мне здесь одного. За пределами Эрец, когда шел я молиться, попадались мне навстречу городские полицейские и другие злодеи из гоев. Один давал мне оплеуху, а второй плевал мне в бороду, а третий смотрел на меня с презрением, и знал я, что я — в изгнании, и когда молился — молился с разбитым сердцем в глубоком смирении. А здесь, евреи живут на своей земле, нет полицейского и нет изгнания, возгордился я, и стыдно мне стоять перед моим Создателем в своей гордыне“». Упал Бреннер на шею Янкеле и принялся декламировать: «Подойдите, дети, послушайте меня, Торе Господа научу я вас!»

И как только вспомнил Янкеле мошаву, где он родился, начал рассказывать, какова была площадь Хедеры. Тридцать тысяч дунамов, и из них — три тысячи пятьсот дунамов были болота, полные гнили, наводящие мор и гибель, но поселенцы Хедеры не ушли оттуда, а сказали: «Мы прибыли заложить мошаву, и все то время, пока душа держится в нас, не сдвинемся мы с места». Сжалился над ними барон и прислал сюда рабочих осушать болота. Вывезли женщин и детей из мошавы, только мужчины задержались там собирать урожай. Привезли туда триста египтян, привычных к ирригационным работам и умеющих справляться с лихорадкой. Было там девять поселенцев, которые хотели показать, что человек из народа Израилева не страшится никакой опасности, и они потребовали от начальника над работами разрешить им остаться в мошаве. Уступил им начальник и оставил их. Девять месяцев месили они грязь, утопая по колено в трясине по восемь часов в день. Чудо, что не заболел ни один из них. Осушили они болота и посадили двадцать пять тысяч эвкалиптовых деревьев, а потом посадили вдобавок еще двадцать четыре тысячи эвкалиптов, пока не окружили всю Хедеру стеной из деревьев, чтобы не пришла гибель в дома мошавы. И нечего говорить, что все деревья евреи посадили своими руками. А когда подросли деревья, они еще и еще сажали деревья, пока не превратилась Хедера в цветущее поселение, подобного которому нет во всей Эрец. И когда рассказал Янкеле-маленький про это, рассказал еще про многое другое. Было там такое, что горше ланы, а было и такое, что слаще меда.

Ночь была так хороша, и море было чудесное, и беседа с Бреннером была чудесная. То, что сказал Бреннер… Так думали многие из товарищей наших в прежние годы, годы, когда не давали нам работу, и мы ходили без дела, и не видели куска хлеба. Теперь, когда человек трудится и зарабатывает, похожи были наши друзья на того, кто сожалеет о том, что все это его не так уж волнует, не разрывает ему сердце. Но при этом каждый думал о своем: кто — о том, как справить себе новую одежду, кто — как привезти свою подругу в Эрец Исраэль, а кто — на чем сэкономить, чтобы собрать деньги на отъезд за границу, чтобы учиться там в университете. А Ицхак, наш приятель, о чем мечтал? Ицхак, наш друг, мечтал о Шифре.

Часть седьмая

НОЧНЫЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ

1

Была глубокая ночь. Шум моря изменился, волны его покрылись пеной. Подул прохладный ветер, и все углубления на песчаном берегу стали наполняться водой. Смотрел Бреннер на море, пытаясь удержать в памяти хоть что-нибудь из его могучего великолепия. Ослабели у него руки, и он схватился за руку Хемдата, подобно тому, как хватается он за перо, пытаясь выразить мысль еще не ясную ему самому, и сказал: «Пора спать». Сказал Подольский на идише: «Да, надо нам пойти домой», и подчеркнул это слово «домой», и засмеялся, ведь нет здесь человека, у которого есть «дом». Пропел Бреннер в ответ тоже на идише: «Дети мои, надо нам пойти домой!» Когда ушел Бреннер и с ним Хемдат, почувствовали все, как они устали. Попрощались друг с другом и пошли себе, кто — к себе в комнату, а кто — к своей койке в дешевых гостиницах в Неве-Шалом.

2

Маленькая лампа стояла возле кровати одного из постояльцев гостиницы, который спал, а на лице его лежал номер газеты «Свет». Поднял Ицхак лампу и взял календарь Лунца[83], оказавшийся в гостинице. Поставил лампу возле своей кровати и положил календарь на подушку, чтобы почитать его перед сном. Как только лег, забыл про календарь и погасил лампу.

Лежал Ицхак и размышлял обо всем, что было у него на душе: о Сладкой Ноге и о том дне, когда ремесленники Яффы устроили пир и напоили его вином, и как притащил Ицхак его к себе в комнату и уложил на свою кровать, и как подружились они друг с другом. Никогда не вспоминали они об этом, однако дружба их не прервалась. От Сладкой Ноги перешел Ицхак в своих мыслях к Яакову Малкову, а от Яакова Малкова — к рабби Зераху Барнету. Бреннер не придает значения этим самым домам и кварталам, что строят в Эрец Исраэль, потому что он пессимист.

Безо всякой связи с этим подошли его мысли к Арзафу. Много чучел видел Ицхак у Арзафа, но ни одного чучела собаки не видел. Какая отвратительная привычка у собак: лают и замолкают, лают и замолкают. Если бы они лаяли без перерыва, мы бы привыкали к их лаю. Но из-за того, что они внезапно поднимают лай, — пугают до смерти.

Смутные мысли, пришедшие к нему вперемешку, запутали его. Моргнул он глазами в надежде, что встанет перед ним образ Шифры. Пришла Соня, а следом — рабби Файш, распростертый на кровати, и оба его глаза, застывшие, как куски мутного льда, смотрят на Ицхака, а кровать застелена покрывалом с вышитой на нем собакой, и в ее пасти палка. Удивился Ицхак, если рабби Файш спит в кровати, почему кровать застелена? Моргнул он глазами. Дрогнула палка в пасти собаки, и собака пролаяла: гав-гав!

— Неужели я сплю? — спросил Ицхак самого себя во сне. — Неужели это снится мне? — спросил Ицхак самого себя во сне. — Ведь собака эта на одеяле — Сонина… Как же она попала сюда и появилась у отца Шифры?

…Пришла Шифра, прелестная, красивая, и в то же время не похожая на Шифру, странная. И волосы на ее голове не золотые, а черные, и они прилизанные, гладкие, будто провели утюгом по ее волосам; и щеки ее покрыты румянцем, и темное сияние исходит от них. Такую прелесть не в каждой девушке встретишь. Но язык ее — толстый и заполняет весь ее рот, а нос ее тянется к верхней губе. Спросила она его: «Ты меня любишь?» Хотел он поднять ее на руки, но руки его оказались бессильными, потому что он обнимал Соню.

— Сон это или не сон? — спрашивал Ицхак себя во сне. — Это не сон, ведь я слышу, как мой сосед в комнате просыпается. Кто здесь? Статуя первосвященника Матитьягу. Но ведь ты не похож на Матитьягу. И уж если похож ты, дорогой, на кого-нибудь, то на профессора Шаца. Но ведь профессор Шац одет в плащ бедуина, однако меч в его руке пронзает.

Проснулся Ицхак от укуса комара. Потер щеку и задумался о своем сне. Дурной это сон или хороший? В любом случае хорошо я сделал, что отправился в Яффу. Ведь здесь — общество, ведь здесь — жизнь. Хорошо было бы, если бы я знал, что там с Шифрой? Вообще-то надо было бы мне написать ей, но что мне делать, если пообещал ей не писать. А если бы я и написал ей, каким образом попадет письмо ей в руки? И ведь я не знаю ее фамилии. Янкеле, почему ты не говоришь кадиш? Блойкопф заплатил человеку, чтобы он говорил для него кадиш, а ты поступаешь жестоко с твоим отцом и не говоришь кадиш. Кто она, та, что появилась передо мной? Не Лидия ли это, секретарша директора семинара? Директор семинара поступает нехорошо: ивритский семинар он основал в Иерусалиме, должны были бы там уделять больше внимания изучению еврейских дисциплин и ивриту, а на деле соблазняют учащихся историей немецкой литературы; и говорят также, что реб Йехиэль-Михл Пинс преподает там Гемару на жаргоне и, только когда приходят посторонние, переходит на иврит. Как это вышло, что я не повидал Оргелбренда? Мапко, завтра пойдем к Оргелбренду. Только прежде чем пойдем, закроем глаза и поспим.

— Как это поднялся я по крутым ступеням этим? Да это ступени в Венгерском квартале, ступени, ведущие к дому их хедера. Сидят там сто двадцать учеников в ужасной тесноте, и меламед распевает перед ними: «Полюбил я вас. И скажите, за что Он полюбил нас, ведь — брат Эсав Яакову, а любит Он Яакова?» Что могут мои сестры делать тут? Неужели позволю я моим сестрам, чтобы они жили, подобно тем портнихам и шляпницам, в доме выкреста? Вижу я, что в колодцах не хватает воды, если это так, что же мы будем пить? Колодец Иова высох, а воду из Шилоаха нельзя пить, говорит Лунц в своем календаре, и не приносят оттуда воду в город. И даже в засушливый год не берут воду из Шилоаха, разве только для варки и для других домашних нужд, а сосед этот выливает целый кувшин с водой себе на голову. «Доброе утро!» — сказал сосед Ицхаку. «Доброе утро!» — ответил Ицхак соседу и перевернулся на другой бок.

Часть восьмая

ЧЕМ ОТЛИЧАЕТСЯ ЯФФА ОТ ИЕРУСАЛИМА

1

Ицхак встал с кровати. Умыл лицо и руки, но не пошел к морю, потому что уже наступил полдень, а в те времена никто в жаркое время года не ходил к морю в полдень, за исключением доктора Рахница, собиравшего морские растения. И теперь, когда тот уехал в Америку, не было видно в разгар дня у моря ни души.

Одевшись, он заказал себе стакан чаю, хотя уже наступило время обеда. Убежден был Ицхак подобно остальным нашим товарищам, что стакан горячего чая после сна — необходимость. Принесли ему стакан чая, и сахар, и круглый пирог из плетеного теста с корицей — из тех самых пирогов, которые ты найдешь в Яффе в каждой гостинице, и в каждой столовой, и в каждой чайной. И мы были уверены, что это замечательные пироги, позабыв уже вкус пирогов в родительском доме. Пил он чай, и отрезал себе порцию за порцией от пирога, и размышлял о всех тех людях, которые повстречались ему вчера. И снова сказал себе: хорошо я поступил, что отправился в Яффу. Теперь проверим, сколько денег осталось у меня, и сколько времени могу я жить здесь. Вынул кошелек и начал пересчитывать деньги, как отец его, Шимон. Да только Шимон, отец его, считал деньги на пустой желудок и вздыхал, а Ицхак считал свои деньги за куском пирога и за стаканом сладкого чая — сахар здесь дешевый, и мы можем положить в стакан сахару столько, сколько пожелаем. Однако природа назначает предел сладкому, чтобы не ел человек больше, чем нужно.

Напившись чаю и съев свой пирог, спросил он себя: а теперь что будем делать? А теперь — пообедаем, и ляжем на кровать, и почитаем календарь Эрец Исраэль. Потом сходим, может быть, к Хемдату. И хотя написал Хемдат на своей двери «Меня нет», чтобы не отвлекали его гости, приветлив он с гостем и варит ему кофе. А если не застанем Хемдата, пойдем к Оргелбренду. Оргелбренд — печальный человек, но печаль его не наводит на тебя тоску. Как хороши были прогулки с ним в Шароне и вечера на исходе субботы в Петах-Тикве! На самом деле следовало бы мне надеть рабочее платье и поискать работу, ведь, если я задержусь здесь, будут нужны деньги… Нда-а-а… Наши замечательные критики привыкли считать Бреннера пессимистом — не слышали они его смеха… Наверняка пришло письмо от отца, и теперь оно валяется в Иерусалиме. Новостей, конечно, в нем нет, а если и есть в нем какая-нибудь новость, так это не что иное, как добавление к старым бедам. И Шифра не пишет ничего, и я не знаю о ней ничего. Вспомнил Ицхак времена, когда он приходил к ней домой и приносил им продукты; и все вместе: то, чего она теперь лишена, и то, чего он лишен, соединилось в одну большую печаль. Пожалел Ицхак, что послушался Шифру, и согласился не писать ей, и не попросил ее писать ему. Авремл-возчик не писал своему отцу, потому что не умел писать; может быть, и Шифра не умеет писать? В школе она наверняка не училась, и трудно себе представить, что отец ее нанимал ей учителей.

Как-то раз упрекнул Вильгельм Гросс одного из видных иерусалимцев, что тот не учит своих дочерей письму. Сказал ему тот раввин: «Зачем им учиться писать?» Сказал Гросс ему: «Ведь после обручения захочется им написать письмо жениху». Сказал тот ему: «Беру я им женихов из Иерусалима, и им не нужно писать письма». Тот самый раввин брал своим дочерям женихов из Иерусалима, но не так обстоит дело с Шифрой, жених которой находится в Яффе. А вдруг обойщик мебели, тот самый «венгр», живущий в одном квартале с Шифрой, расскажет ей, что видел меня? Но ведь он не знает, что она знакома со мной. И хорошо бы, чтобы не знал — если бы знал, осудил бы ее. Что это я слышал о нем? Говорят, что он собирается развестись с женой, потому что ему понравилась бывшая жена Сладкой Ноги. Уже пришло время обедать. Поем, а потом буду думать о возвращении в Иерусалим.

2

После обеда улегся он на кровать и продолжил свои размышления с места, на котором остановился. Только мозг обычно после еды, да еще при закрытых ставнях и удушающей жаре в комнате, ленится заниматься всякими мыслями. Но глаза, привычка которых закрываться в это время, наоборот, исполнились мужества и отправились из Яффы в Иерусалим. Видел он то, что видит обычно человек в жаркое время в Иерусалиме. Раскаленная пыль накрывает весь город: его стены, и его дома, и его жителей. Даже птица в небе, даже собака на улице — все покрыто пылью. Может быть, вы слышали, что люди в Иерусалиме носят разноцветное платье. Однако краски эти невозможно различить под слоем пыли. И уж если в обычные годы это так, то в год, когда не выпадают дожди, тем более. От Яффских ворот и до Махане Йегуда клубы пыли поднимаются до небес и укрывают весь Иерусалим. И каждый дом похож на короб с пылью. Идут люди, укутанные пылью, и протирают свои почти ослепшие глаза, и откашливаются сухим кашлем, подобным этой опаленной земле Иерусалима. Человек ступает шаг и утопает в рытвинах и ямах, полных пыли; поднимает глаза к небу — пыльное солнце высушивает гной в их глазах. Улицы — сплошные ямы и канавы, прах и камни; и пустыри, заросшие дикими травами, тянутся по сторонам. Если бы не трупы кошек, и собак, и крыс, и разных ползучих гадов, был бы похож Иерусалим на пустыню. И ужасный запах исходит от падали, по которой ползают тучи всякого рода мух и комаров, и те тоже окутаны пылью, чтобы не заметил ты их, когда они появятся вдруг перед тобой и укусят тебя. А стены домов чернеют от пашквилей[84]: бойкот «школес» и библиотеки; бойкот этого — за то, что тот отлучил того, бойкот того — за то, что тот отлучил этого. Привел человек рабочих и побелил стены своего дома, но не успел еще расплатиться за работу — а уже все стены покрыты опять пашквилями. Убеждены мы были, что большинство пашквилей принадлежат рабби Файшу но, когда заболел рабби Файш и руки не слушаются его, стало ясно, что его ученики превосходят учителя.

3

А здесь, в Яффе — море веселит сердце, и зеленые плантации радуют глаз, и гранатовые деревья, сплошь усыпанные алыми плодами, манят сладостными обещаниями. Финиковые пальмы раскачиваются на ветру, и старые сикоморы протягивают свои ветви и дают тебе тень. И белые дома, погруженные в жар, прячутся в зелени плантаций, и виноградники тянутся со всех сторон, и каждый день привозят свежий дешевый виноград из поселений, а каждая виноградина — как стакан хорошего вина. Хочешь — ты покупаешь себе виноград, а потом сидишь себе в тени дерева в саду барона, обрываешь ягоды и ешь, обрываешь ягоды и ешь… Хочешь — поднимаешься на высокий холм и смотришь на Яффу, красу морей.

И еще одно преимущество есть у Яффы перед Иерусалимом: куда бы ты ни пошел, везде встретишь друзей. Заходишь в кафе — встречаешь там деятелей ишува и слышишь, что делается в Эрец. А иногда приходит Мордехай бен Гилель ха Когэн. Мордехай бен Гилель — не из завсегдатаев кафе, но в перерывах между собраниями и заседаниями он заходит, садится во главе стола и рассказывает о том, что он сказал такому-то товарищу министра в Петербурге и что сказал ему русский консул в Иерусалиме, когда он предстал перед ним, разукрашенный всеми медалями, полученными от властей; и кажется тебе, что ты находишься в центре мира. Заходишь ты в столовую — никто не кривится от того, что ты маляр, ведь здесь ремесло приносит почет и уважение человеку, владеющему им. Выходцы из хороших семей, занимающиеся ремеслом, облагораживают ремесло. А вот в Иерусалиме образованная часть общества прославляет труд и приветствует лидеров рабочих, однако к простому рабочему отношение иное. Велик труд все то время, пока не слышен запах его пота. И ничего удивительного, в городе, о котором известно, что его ремесленное училище подвергнуто бойкоту — как может там ремесло вызывать уважение? Поэтому в Иерусалиме ко всем мастеровым относятся с пренебрежением, а сами ремесленники низкого о себе мнения, и не чувствуют никогда удовлетворения от своего труда, и не услышишь, чтобы они пели за работой. И студенты «Бецалеля», которые, казалось, должны были бы приблизить к себе Ицхака, отдаляются от него, чтобы не причислили этого маляра к ним. Все еще помнит Ицхак того художника, которого встретил в Иерусалиме. Как спросил его Ицхак о малярах, и как тот смотрел на него — так смотрит человек на нечто недостойное его внимания, на что не стоит тратить взгляда.

Часть девятая

СЧАСТЛИВЫЕ ЛЮДИ

1

В канун субботы, пока еще не стемнело, спустился Ицхак к морю — так поступают жители Яффы, которые окунаются в море в честь субботы. Он увидел там группу молодых людей. Одни стояли раздетые и грелись на солнышке, а другие погрузились в синие волны; один опрокинулся навзничь, а второй пристроился рядом; один исчез вдруг в глубине, и вынырнул, и закачался на волнах, а второй схватил за пятку своего товарища, как бы пытаясь утопить его, но друг его оказался сильнее — вскочил ему на плечи, и оба они исчезли и поднялись снова, как существо с двумя головами. Тем временем прыгнул третий и взобрался им на спины, поднимая при этом обе руки вверх, будто бы держит он солнечный диск, чтобы тот не упал в море. Так развлекались гимназисты, им не надо заботиться о заработке, и они с полудня в канун субботы и до утра в воскресенье — свободны.

Сказал один своему товарищу: «Хорошо, что есть суббота в мире!» — «Да ну? — ответил ему его приятель. — Хорош ли субботний день, я не знаю, но уж канун субботы — точно хорош». Сказал ему первый: «Без субботы нет кануна субботы». — «Что ты говоришь? — ответил ему приятель. — Не из ешивы ли Лиды ты, где учат Гемару вместе с логикой?» Сказал ему первый: «А ты, так как ты не учил Гемару, в твоей башке нет ни капли логики, уж точно».

Тем временем зашло солнце и опустилось в море. Небесный свод на западе заалел, и морские волны поднялись. Море взревело, и внезапно наступила тишина. Подняло море наверх пену, и пена покрыла гребни волн, которые изменили свой цвет, как мир этот между небом и землей и между морем и небом. И небо и земля тоже изменили свою природу, и какие-то неуловимые волны страсти затрепетали в мировом пространстве, волны страсти, которые невозможно ощутить ни одним из пяти органов чувств, но они захватывают сердце, ведь оно само — той же природы. Каждый из купальщиков, кто еще был в море, вынырнул из волн и поднялся на берег, вытерся и оделся; причем каждый из них чисто выбрит, и усы у них подправлены, потому что перед тем, как пойти к морю, все они побывали у парикмахера.

Надели они чистые субботние одежды: полотняные брюки и белые, серые или голубые рубашки. Подпоясали рубашки, кто — плетеным ремешком, а кто — ремешком из кожи. Надели на ноги легкие туфли, удобные для прогулок. Покрыли головы, кто — соломенной шляпой, а кто — панамой. В эти минуты зажглись наверху в небесах субботние свечи, и свет их был виден с моря. Вспомнили все, один — материнские свечи, а другой — отцовский накрытый стол. Всплыли в их сердцах строфы субботних песнопений, и страстная тоска окутала нигуны и преобразила их, как эти морские волны, которые вроде бы и не изменились, только стали они более тяжелыми, и могучими, и печальными, чем прежде.

Засмеялся один из них и сказал: «Еще не поели вы, а уже поете. Друзья, может, пойдем пообедаем?» Услышал другой и сказал: «Если ты голоден, иди ешь». Сказал тот ему: «А ты не голодный?» Ответил второй: «Голодный я или не голодный, есть готов я каждую минуту и каждый час». Пошли они: этот — к Леви Ицхаку, а тот — к Зусману, этот — к Малкову, а тот — в другой ресторан. Потому что уже привыкли наши товарищи проводить свои субботы в ресторанах, и даже те из них, что все вечера обычно кушают у себя дома, в субботние вечера обедают в ресторанах, где все полно весельем в субботние вечера. Не смотри в тарелку, есть ли там мясо и рыба или нет там мяса и рыбы, а радуйся вместе со всеми. Кто может петь — поет, а все остальные подпевают ему и отбивают такт ложками или вилками, как певцы и музыканты, пока не встают из-за стола, и не отодвигают стулья, и не пускаются в пляс. Выходят другие наши товарищи из других ресторанов — и все вместе продолжают танец, уже на улице. Ицхак, заказавший себе ужин в своей гостинице, куда обычно не заходят все наши, пожалел, что будет сидеть в одиночестве, как в субботние вечера в Иерусалиме.

2

Приходите-ка и увидите! Именно в гостинице, где жил Ицхак, и было весело. В тот вечер именинницей была единственная дочь хозяина гостиницы, родившаяся на борту корабля по пути в Эрец Исраэль, и пришли некоторые из тех, что плыли на том же судне, поздравить ее, а с ними пришли обе бывшие жены Витторио Карцонельона. Принес хозяин дома мускат, а хозяйка дома — фрукты и сласти. Все ели, и пили, и снова ели. И Маша Ясински-Карцонельон, которая понравилась Карцонельону, великолепному пианисту, благодаря ее прекрасному голосу, спела несколько услаждающих душу песен. А княгиня Мира Рамишвили-Карцонельон, ее подруга, оставившая своего мужа князя Рамишвили ради Витторио Карцонельона, встала и начала танец, и, танцуя, увлекла за собой подругу Машу и танцевала с ней танец жениха, который старается угодить невесте, пока не посыпались искры из их глаз и из наших глаз тоже. И Маша Ясински-Карцонельон положила свою красивую головку на грудь княгини Миры подобно девушке, кладущей свою голову на грудь возлюбленного. Море подало свой голос, и ветер подул с моря. Задул ветер лампу, и сладкая темень заволокла пространство дома.

Потом вышли все на веранду, а с веранды — во двор, а со двора — на улицу, а с улицы зашли к Леви-Ицхаку, потому что праздник был у Леви-Ицхака. Михаил Гальперин сшил себе новый костюм из ливанского шелка, и подпоясался голубым поясом, и огромная соломенная шляпа на его голове — и вот он пляшет в кругу, образованном зрителями, и кинжал в его руке, тот самый кинжал, который он выхватил из руки араба, напавшего на него, чтобы убить его. Его золотые кудри, поседевшие тут и там, растрепались, и две голубые ленты с бахромой спустились со шляпы на затылок, и белокурая бородка подстрижена как полагается и опускается на его стройную шею, и синие глаза сверкают, как раскаленная сталь. Шесть танцев станцевал он в ту ночь, пока не появилась Мира, и не положила свою крупную руку ему на плечо, и не сплясала с ним семь раз танец с кинжалом. А ты, Хемдат, говорил, что искусство танца дано только хасидам. Однако тогда ты качал головой в такт и приговаривал: «Прекрасно! Прекрасно!» Веселой компанией были мы в те дни в городе Яффе.

Хемдат кивал головой и говорил: «Прекрасно! Прекрасно!» Но понемногу остыл его взгляд, как если бы он увидел приближающегося к нему человека и подумал, что это его друг, — когда же тот подошел к нему, то убедился, что это не так. Бреннер сидел рядом с Аароном-Давидом Гордоном[85], приехавшим в канун субботы из Эйн-Ганим. Леви-Ицхак бегал от одного гостя к другому. И на бегу там скажет слово и тут скажет слово, а лысина его сверкает, как будто бы он — Гальперин, и он — Мира, и он — Бреннер, и он — Гордон. «Зешелди-Шезлати! — кричит он жене. — Зешелди-Шезлати, стакан чаю товарищу Бреннеру! Может, переночуете здесь, товарищ Гордон?» Фалк Шпалталдер разъясняет Пнине суть искусства танца: «Видишь ли, Пнина, танец — это не что иное, как порождение ног, но он поднимает тело на уровень души. Человек — если просто пойдет, не произведет на нас никакого впечатления. Однако если поднимет человек ноги и пустится в пляс, он испытывает душевный подъем, и душа его, в свою очередь, поднимает тело; потому сказано, что все органы человека, все его тело, поднимаются на уровень души, танец возвышает тело, и потому сказано, что все оно — душа».

Пнина не слушала. Ее маленькие глаза были закрыты, а верхние ресницы переплелись с нижними ресницами; так человек сворачивает сверток и перевязывает накрепко все, что есть там внутри. Золотые кудри Гальперина и черные глаза Миры слились вдруг в одно целое, а звуки, издаваемые их ногами, говорили в ответ: да, мы — единое существо, мы — единое существо. Открыла Пнина глаза, и все, что она увидела, подтверждало: да, верно это, Михаэль и Мира — единое существо они. А они, то есть оно… Кудри его скользят по ее щекам, и глаза его смотрят на нее с любовью. Если бы не раздался смех Яэль Хают, могла бы стоять она так до конца дней своих. Закрыла Пнина свои маленькие глаза, чтобы не растаяло это видение. А тем временем с пухлых губ Яэль скатывался веселый смех. Это прошептал ей Шамай на ухо кое-что, и Яэль расхохоталась, и все это чудесное видение, представшее перед Пниной, растаяло.

Горышкин, товарищ наш по несчастью, сидел и размышлял: Гальперин приехал в Эрец богатым человеком, построил на свои деньги большую мельницу в Нес-Ционе и научил своих рабочих бастовать; это была первая забастовка в Эрец Исраэль. Потерял Гальперин свои деньги и стал сторожем в гимназии в Герцлии. Каких только приключений не происходит здесь, но нет писателя, переносящего их на бумагу. Бреннер пишет о несчастных и угнетенных, и все другие писатели пишут, как всегда, о нищих и о тружениках. В том поколении читатели были недовольны своими писателями; одни предъявляли писателям претензии: почему этот писатель не пишет как тот, а другие жаловались, почему тот писатель не пишет как этот. Но Горышкин был недоволен, что не замечают писатели Страну Возрождения нашего, а занимаются местечками в галуте.

В честь Гордона начал декламировать один из гостей стихотворение, в котором Гордон выступает против фанатиков в Петах-Тикве и против Егошуа Штампфера[86], главы фанатиков, который был врагом молодых рабочих, не идущих путями Торы. Штампфер, тот самый, что, подвергая себя смертельной опасности, совершил восхождение в Эрец Исраэль пешком, удостоился быть одним из трех основателей первой мошавы в Эрец Исраэль и лично защищал ее от бедуинов. А когда решили создать мошаву молодых рабочих рядом с Петах-Тиквой, он сказал: «Лучше пусть живут в нашем районе немцы, чем отступники!» Зажал Гордон бороду в ладони, как он всегда привык делать, когда был взволнован, и сказал Бреннеру: «Я слушаю, я слушаю». Бреннер рассказывал: «Идет как-то англичанин по улице в Иерусалиме и обращается ко мне на английском языке, и не приходит этому джентльмену в голову, что нет здесь англичан. Таков этот народ: куда бы ни пришли, кажется им, что они у себя дома, что все страны мира им принадлежат».

Гальперин начал новый танец, изображая юношу, который буквально летит к невесте, но, когда он приблизился к Мире, та отвернулась от него, бросая на него при этом через плечо зазывные взгляды, как невеста, которая уговаривает возлюбленного идти за ней. Но как только он приближался к ней, чтобы насладиться созерцанием невесты, она уклонялась и отдалялась от него, сгибая руку дугой и поглядывая на него оттуда. Рванулся он, просунул голову ей под руку и так продолжал танец.

Погладил Гордон бороду и спросил Хемдата: «Фрицель, что ты скажешь на это?» Кивнул Хемдат головой и сказал: «Великолепно, великолепно!» Но по его прохладному взгляду видно было, что у него на душе совсем другое. Зажал Гордон свою бороду в ладони и сказал: «Что гложет сердце нашей молодежи? Вот уже почти шесть лет, что я здесь, в Эрец Исраэль, и на каждом шагу вижу я наших юношей, печальных, точно в трауре. Может быть, из-за того, что не видно больших перспектив для нашей работы в Эрец, вы грустите? Или сердечные переживания важнее в ваших глазах работы на Земле Возрождения до такой степени, что вы не находите немного утешения для ваших душ и не можете забыть свои личные беды?»

Часть десятая

ПРОДОЛЖЕНИЕ

1

Соня пришла, и с ней — Яркони. Встал Ицхак со скамьи и уступил ей свое место. Между Ицхаком и Соней не было ни любви, и ни ненависти, и ни ревности, и ни злопамятства. Все то время, что были они дороги друг другу, были один подле другого; с тех пор как отдалились, вели себя подобно другим парам, которые разошлись. Человек свободен в своем выборе, хочет — приближается, хочет — отдаляется, а если отдаляется — нет тут трагедии, и, когда встречаются они в обществе, не устраивают комедию и не бегают друг от друга. Соня уже перестала думать об Ицхаке, и Ицхак перестал думать о Соне, а с тех пор, как познакомился с Шифрой, не пытался уже сблизиться с Соней. Соня не интересовалась делами Ицхака, и Ицхак, который опасался вначале, что будет вынужден рассказать ей все, больше этого не боялся, потому что Соне есть дело до всего мира, но только не до Ицхака.

Усевшись, она подняла глаза, и взглянула на него, как будто только сейчас заметила его, и сказала: «Ты все еще здесь?» Ицхак не знал, что ответить ей: извиниться перед ней, что все еще не вернулся в Иерусалим, или согласиться с ней, что все еще он здесь? Кивнул ей головой и промолчал. Засмеялась Соня и сказала: «Раз я вижу тебя, так ведь ясно, что все еще ты здесь». И, еще продолжая говорить с Ицхаком, перевела взгляд на Яркони.

Яркони был грустный и удрученный. Заметно было, что на душе у него тошно и тяжело. Но ведь совсем недавно он радовался! Сидела Соня и размышляла о мужчинах, с которыми была знакома: о «русском» журналисте и о Грише, о Рабиновиче и об Ицхаке. Кроме Гриши, этого исчадия ада, который вечно злился, никто не вел себя так с ней, как Яркони. Скривила она рот и хотела обидеться. Но тут вспомнила она те мгновения, когда его руки лежали на ее голове, а ее голова лежала на его груди, и показалось ей, что все годы ее жизни — ничто по сравнению с этими минутами. Веснушки на ее щеках заплясали, и на сердце стало весело, будто все еще Яркони стоит и гладит ее волосы. Не так гладит, как тот, кто делает это машинально, чтобы успокоить, и не так, как тот, что, встречаясь с любой девушкой, гладит ее по головке, а как человек, которым движет любовь. На этот раз она убрала свое «я» перед чудом и была убеждена, что это не прервется никогда. Вдруг все изменилось. Что привело к перемене? Почему он грустит? Ведь ему следовало бы радоваться? Снова взглянула она на него и хотела сказать ему что-то. Но когда увидела его лицо — промолчала.

Отвернулась Соня от него и закрыла глаза. Исчезло его печальное лицо, и встал перед ней веселый юноша, чьи нежные пальцы перебирают ее волосы, а глаза смеются и смотрят ей в глаза, и она тоже смеется неслышно. Веснушки на ее щеках задрожали, и горячий румянец покрыл ее щеки. «Почему ты не радуешься, как я?» — хотела спросить его Соня и потянулась к нему, чтобы взять его руку и приложить к своему сердцу. «Гляди, — хотела сказать ему, — гляди, сердце мое трепещет!» Открыла она глаза и поразилась: все было, как во все остальные вечера. Но все-таки что-то изменилось. Не потому, что Михаэль Гальперин и Мира Рамишвили танцевали как единое целое, и не потому, что Гордон и Бреннер попали сюда, а потому — что Яркони здесь. Вдалеке увидела она Хемдата. Хемдат тоже не радуется. Уж конечно не потому, что Шамай заигрывает с Яэль, а потому… Не успела она разобраться в этом, как вернулась к мыслям о Яркони. «Как нежные розы, расцветут твои уста», — это не поэт сказал, а о Яркони сказала она так, и веснушки на ее щеках стали похожи на червонное золото. И уста эти, нежные розы эти, целовали совсем недавно ее смеющиеся губы.

Встала Соня и сделала отодвигающий жест рукой. Движение руки, похожее на жест, который делал ее дядя, бедняк, когда он обедал у ее отца, и пододвигал ему отец десерт, чтобы тот взял еще. Села опять. Когда села, очнулась, и показалось ей, что ничего не случилось. «Что там вещает этот старик в серой панаме? — спросила Соня саму себя и посмотрела на Гордона. — И что находят в нем все эти молодые люди, окружившие его?» Стала опасаться она, не пойдет ли Яркони к Гордону или к Бреннеру и не оставит ли ее. Подумала: надо мне сказать что-нибудь, чтобы задержать его. Обернулась она к Ицхаку и сказала: «Ты уже поблагодарил Яркони?» Очнулся Яркони и взглянул на нее. Сказала Соня: «В свою первую ночь в Петах-Тикве Кумар ночевал в твоей комнате в твоей постели». Пожал Яркони плечами, но при этом приветливо посмотрел на Ицхака, как бы говоря этим, что не к нему это относится. И вновь на лицо его легла печаль.

2

Яркони было семнадцать лет, когда прибыл он в Эрец, три года он провел в стране и принадлежал к тем легкомысленным молодым людям, для коих идеи, которым другие отдавали всю свою душу, ничего не значили. Находил, чем заняться — работал. Не находил — не огорчался, он получал содержание от своего отца и не зависел от работодателей. Когда же повзрослел и стал задумываться о будущем, огляделся вокруг и понял, что всю свою жизнь на отца надежды возлагать нельзя. А возвращаться в свой город и заниматься коммерцией не мог, ведь если бы были у него склонности к торговле, не поехал бы в Эрец Исраэль. А ехать в Швейцарию и поступать в университет не хотел. И даже если бы и захотел, не был создан для этого. Не оставалось ему ничего, как только стать рабочим, но уже он испробовал это и понял: нет надежды у еврейского рабочего найти пропитание, так как работодатели предпочитают арабского рабочего, ведь араб — послушен, и привычен к труду, и обходится дешево, в то время, как еврейский рабочий — неопытен, и не умеет подчиняться, и не отказывается от своего мнения. Примером тому может служить Петах-Тиква. Около трех тысяч рабочих трудятся в Петах-Тикве, две тысячи восемьсот из них — арабы и лишь двести — евреи. Когда взвесил Яркони, наш приятель, все эти обстоятельства, решил поехать за границу и изучить там науку ведения сельского хозяйства.

В эти годы Рупин[87] уже занимался проблемами поселенческой деятельности в Эрец. Когда приехал Рупин сперва в качестве туриста, он увидел страну — измученной, а крестьян Иудеи, Самарии и Северной Галилеи — состарившимися раньше времени. Селениям этим было двадцать лет, создатели их — в юные годы заложили их и из-за непосильной работы превратились они в неряшливых стариков. А сыновья, у которых не было уже ни энтузиазма отцов и ни их надежд, покинули поселения и отправились на поиски своего счастья в другие края. Часть из них ушла в города, а часть — уехала из Эрец Исраэль. Есть селения, похожие на дома престарелых. Сердиться на сыновей невозможно: действительность опровергала чаяния их отцов. Вознаграждения за свой труд они не видели, и надежды их тоже были разбиты. Когда совершили они свою алию из стран галута, были убеждены, что их воля победит, и они покроют всю страну селениями, и приведут весь еврейский народ в Эрец Исраэль. Но спустя двадцать пять лет каторжных трудов даже то, что им удалось построить, пришло в упадок.

Сказал Рупин: «Я не вижу иного лекарства для Эрец, как только вернуть поселениям силу их юности. И если бедны мы деньгами, богаты мы людьми. Пусть приезжают молодые люди и привыкают к деревенскому труду в специально созданных для них хозяйствах. Это будет так: приобретя там необходимые навыки, пойдут они работать в сельскохозяйственные поселения и объединятся в кооперативы таким образом, что члены каждого кооператива близки друг другу по своим взглядам и один отвечает за другого. И так как каждый будет считать себя ответственным за всех, он будет отдавать всего себя работе — и в результате получатся из молодых людей квалифицированные работники. Специалисты эти проверят каждое техническое новшество и различные методики: что из них подходит для освоения Эрец Исраэль и что соответствует определенным свойствам еврейского характера. И поскольку рабочие эти молоды и по своей воле приезжают в страну, станет Эрец Исраэль источником благословения и центром национальной жизни, и будут эти рабочие служить примером для подражания всем остальным. А для этого нам нужны агрономы-евреи, не просто хорошие специалисты, но желающие заселения нашей страны, и понимающие душу нашей молодежи, и не стремящиеся предпочесть арабского рабочего только потому, что он послушен и дешев». И то, что Рупин говорил, — он делал. Основал Кинерет и Дганию. И некоторые из репатриантов начали получать там поддержку и работу. Одни сразу же приступили к работе, а другие захотели сперва обучиться сельскохозяйственным профессиям, чтобы подготовиться к работе на земле.

Элиэзер Яркони, сын состоятельных родителей, которому отец дал возможность кончить школу, уехал во Францию учиться. Когда он закончил там курс и решил возвратиться в Эрец, то заехал по пути в свой город навестить отца и мать. Встретил там свою подругу, двоюродную сестру, красивую и скромную девушку, которая хранила к нему любовь с детских лет. Увлекся ею и поклялся ей в верности. Вернулся в Эрец и ждал того дня, когда получит должность и привезет свою суженую. Получил он должность. Пошел и послал телеграмму своей возлюбленной, чтобы та приезжала. Повстречалась ему Соня. Яркони, счастливый оттого, что получил должность, и оттого, что невеста приедет к нему, обрадовался Соне; и Соня, обрадовавшись, что повстречался ей Яркони, тоже была приветлива с ним и пригласила к себе домой. И оттого что он был так счастлив, он погладил ее по голове и поцеловал. Когда понял, что он натворил, помрачнел.

Скосила Соня глаза и взглянула на него. Потрогала волосы и расправила складки платья. Так ведут себя люди, когда им не по себе: переключают свое внимание на внешние вещи. Вынула расческу и зеркало и причесалась. Показалось отражение Яркони, выглядывающее из зеркала. Поджала она губы и посмотрела на него внимательно и испытующе. Махнула рукой перед своим лицом, как будто хотела этим прогнать сердитое выражение с его лица и сказала: «К чертям, уверены мы были, что он сгинул в море, а в итоге он разгуливает по Иерусалиму в монашеской рясе. Это просто смешно. Гриша — монах! Гри-ша мо-нах! Мо-нах!»

Все уже знали об этом. Потому что приехал Сильман из Иерусалима и рассказал, что видел Гришу на Русском подворье в монашеском одеянии. Как рассказал Соне, так рассказал и другим. Одни обрадовались, что избавились от этого дармоеда, который ест за чужой счет и еще злится на людей. А другие опасались: как только узнают его хорошенько русские, будут презирать евреев из-за поступков этого выкреста. Сказал Подольский: «Как-то раз в нашем городе изменил своей вере один пустоголовый; евреи огорчились, а гои обрадовались. Был там один гой, умница. Сказал он им, евреям: вы нечисть выбросили, а мы нечисть впустили».

Подошел Фалк Шпалталдер, поглаживая свою бородку, и спросил: «О чем, евреи, идет речь? Пнина, расскажи им то, что я говорил тебе». — «Что?» — переспросил Горышкин, и разгладил на себе рубашку, и потянул кончиками пальцев концы своих усов, и уставился на Пнину.

«Зешлади-Зешлати! Зешлади-Зешлати!» — позвал Леви-Ицхак. Закричала Зелда-Злата в ответ: «Что тебе надо от меня, что тебе надо от меня? Видели вы такого? Весь вечер он вопит: Зешлади-Зешлати, Зешлади-Зешлати, как будто боится, что я забуду свое имя!» — «Зешлади-Зешлати! Зешлади-Зешлати!» — «Опять он вопит. Что ты хочешь от меня! Разве могу я разорваться на части и поспеть всюду, куда ты хочешь? Зешлади-Зешлати — здесь, Зешлади-Зешлати — там!» — «Зешлади-Зешлати!» — позвал Шамай голосом Леви Ицхака. Бросилась Зелда-Злата к Леви-Ицхаку и закричала: «Что ты хочешь, Леви-Ицхак?» Сказал ей Леви-Ицхак в ответ: «Я не хочу от тебя ничего». Сказала Зелда-Злата: «Ревет как недорезанная телка, а потом он говорит мне: не хочу я от тебя ничего». Сказал Леви-Ицхак: «Клянусь, Зешлади-Зешлати, что не кричал я». Засмеялась Яэль Хают и обняла Шамая. Понял Леви-Ицхак, кто тут кричал. Погладил свою лысину, и рассмеялся, и сказал Шамаю: «Мальчишка, что ты хочешь от моей Зешлади-Зешлати?» Сказал Шамай в ответ: «Хочу я, чтобы была Зешлади-Зешлати, супругашти твоя, помощништи для тебя».

«Ну, ты устал?» — спросил Шпалталдер Гальперина. Открыл Гальперин свои синие глаза и посмотрел на него уничтожающим взглядом. Наконец ответил ему со сдержанной злостью: «Разве пояснения твои слушал я, чтобы чувствовать усталость?» Сказал Шпалталдер: «Если бы ты их слышал, был бы доволен». Передернул Гальперин плечами, и отвернулся, и пошел себе, и уже забыл про него. «Кто этот старик?» — спросил кто-то, указывая на Гордона. «Нет здесь стариков, — сказал Гальперин, — все мы молоды. Леви-Ицхак, налей нам, и выпьем за здоровье всех молодых здесь!»

3

Ресторан был переполнен. Не все пришедшие сюда были из тех, кто заходил поужинать к Леви-Ицхаку. И не все, кто заходил к нему, были его постоянными клиентами. Но каждый, кто пришел сюда, чувствовал себя как дома, ведь отель Леви-Ицхака открыт для всех. Хочет человек поесть, и нет для него готового — не уйдет он голодным, так как с приходом каждого нового гостя Леви-Ицхак добавляет воды в суп не из-за желания нажиться, а чтобы не отказать желающему пообедать. В тот вечер прибыл народ из Петах-Тиквы, и из Эйн-Ганим, и из Реховота, и из Нес-Ционы, и из Беер-Яакова, не считая жителей Яффы, которые заходят сюда обычно, если видят, что тут много народу. Собирается большое общество, ведь каждый, кто видит большое собрание людей, считает своим долгом присоединиться к ним. Но, несмотря на множество людей, каждый был известен по имени или по прозвищу, как, например, Волосатый из-за его длинных волос, или, к примеру, Воротничок, оттого, что щеголял в рубашках в то время, когда никто не обращал внимания на одежду. А некоторые называли себя по имени мошавы, где они нашли работу. Как молодые люди были известны каждый по имени или по кличке, точно так же — и девушки. Эту звали Ангелом за ее красоту. А ту называли Божьей Коровкой. Потому что как-то раз нашла она клопа, а так как она ни разу в жизни не видела клопа и была убеждена, что это то самое насекомое, которое называют божьей коровкой, то стали звать ее Божьей Коровкой.

Леви-Ицхак переходил от одного к другому, спрашивал этого: «Ты поел? Попил?» — и, не дожидаясь ответа, кричал Зелде-Злате: «Зешлади-Зешлати! Дала ты ему, Волосатому, поесть? Зешлади-Зешлати, Божья Коровка пила молоко? Воротничок, ты принял свое лекарство? Беер-Яаковский, ты закончил свою рубку деревьев?» А на того, кому не находил, что сказать, просто смотрел на него, как бы говоря этим, хоть и занят я очень, я не забываю тебя. «Товарищ Гордон! Товарищ Гордон! Где он, Гордон?» Гордон пошел к Аароновичу. В тот день получил Ааронович посылку с книгами из-за границы, и среди них книги с исследованиями Писания. А Гордон жаждал посмотреть их и потому ушел потихоньку, чтобы не задержали его.

Бреннер поднялся со своего места и произнес на идише: «Дети мои, нужно идти домой! Где Хемдат?» Хемдат уже ушел час тому назад. Сказал Шамай: «Друзья, пошли к Хемдату, обещаю вам, что найдем у него каплю вина». Сказала Соня: «Я слышала, что бутылки, полные вина, выстроились у него вдоль стен. Ицхак, не земляк ли он твой, Хемдат?» Сказал Ицхак: «Я познакомился с ним благодаря тебе». Сказала Соня: «Видишь, Ицхак, все хорошее приходит благодаря мне».

Соня, и Яркони, и Яэль Хают, и Шамай, и с ними Ицхак поднялись и вышли из гостиницы. Подошла Пнина и присоединилась к ним, а за ней потащился Горышкин. Когда дошли они до Холма любви, откололись оба от компании и остались там.

Часть одиннадцатая

В МАНСАРДЕ ХЕМДАТА

1

Хемдат жил в мансарде в квартале Неве-Цедек на окраине Яффы. Идти туда надо из Неве-Шалом через дома Зераха Барнета, пока не подойдешь к старой школе для девочек. Дошли — видим дома, выглядывающие из песков, и среди них бейт мидраш ХАБАДа с правой стороны и дом раввина Кука[88] с левой стороны. Ступаем между кучами песка, пока не доходим до новой школы для девочек. Дошли — видим ряд маленьких домиков квартала Ахва. Поворачиваем направо и поворачиваем налево. Видим маленький дом и на нем мансарду, половина которой стоит на крыше дома, а половина как бы парит в воздухе. Входим во двор и поднимаемся в мансарду. Это — мансарда Хемдата.

Привыкли товарищи наши в Эрец Исраэль называть комнатой любое помещение с потолком. Если нет в стенах проломов, называют такую комнату — великолепной. Но комната Хемдата и в самом деле была хороша. Комната эта — совершенно отдельная, и есть в ней пять окон. Из одного окна — видим Средиземное море, которому нет конца, и из другого окна — видим зеленые плантации, которым нет числа; из одного окна — видим долину, по которой поезд проходит, а из другого окна — видим пустыню, где потом Тель-Авив построят; и еще одно окно смотрит на Неве-Цедек. И как хороша комната снаружи, так хороша внутри. Потолок ее выложен панелями, и стены выкрашены в зеленый цвет, и зеленые занавеси висят на окнах. И когда дует ветер, колышутся занавески, как веер. И мебель настоящая есть там: стол, и стул, и табурет; и есть лампа, и керосинка, и чайник, и стаканы. Занавеска натянута в углу комнаты, и одежда Хемдата висит за этой занавеской. И нет там пыли. И это не преувеличение, а сущая правда. Поэтому любит Хемдат свою комнату. В особенности любит он тот маленький балкон, что перед комнатой, который смотрит на долину, по которой проходит поезд. Вьется железнодорожный состав по долине, и дым паровоза поднимается кверху. А внизу под балконом разбит маленький садик, и лимонное деревце цветет в нем, и колодец есть там. Двор окружен стеной, на которой днем лежит солнечный свет, а ночью гуляют тени. И тишина там, в саду и на дворе. Хозяйка дома готовит еду, дочери ее шьют себе платья, а хозяин дома напевает на турецкий напев нигун рабби Исраэля Наджары[89]. Еще одна семья была там: старик, его жена и их дочь, немцы из остатков темплеров[90]. Старик уже оставил свои дела, и сидел, и писал письма родным, которые уже умерли. А дочь готовилась поехать к своим родственникам в Германию, там она надеялась найти жениха, так как молодые люди в Шароне, и в Вильгельмии, и в Иерусалиме, и в Хайфе испортились и даже некоторые из них пляшут с девушками. Поэтому родители посылают ее на свою родину, где все еще есть неиспорченные молодые люди.

Поскольку комната, балкон, двор и соседи — приятные и тихие, то и Хемдат тоже старается не шуметь и не приводить гостей к себе домой. Но если гость заходит к нему, наполняет он водой чайник и варит ему кофе или выпивает с ним стакан вина, так как вино и кофе всегда есть у Хемдата: вино веселит сердце, а кофе бодрит и помогает работать. И хотя он ничего не делает, не переводится кофе в его доме: если удостоится он того, что сможет писать, не придется ему искать кофе.

Итак, пошла вся наша компания к Хемдату. А Соня торопит их, чтобы поспешили они и не плелись так, потому что жаждет она увидеть комнату Хемдата, про которую много слышала. Пустились они в трудную дорогу по песку с гребня в низину и из низины на гребень. И так как путь был тяжел, взяла Яэль Шамая под руку. Соня тоже хотела взять Яркони под руку и опереться на него, но Яркони предпочитал идти один. И потому прошагал он несколько шагов вперед, вырывая волоски на тыльной стороне своей правой руки, и не заметил Соню или сделал вид, что не заметил. Закусила Соню губу, и протянула свою повисшую руку по направлению мансарды Хемдата, и сказала: «Темно. Нет там света». Сжала Яэль локоть Шамая и сказала: «Он уже спит».

Сказал Шамай: «Тихо, ребята, тихо! Жаль, жаль, что он живет один. Если бы не это, мы бы проделали с ним то, что сделали с Мильцманом, когда он жил в доме Литвиновских. Однажды вечером отправилась вся семья на концерт, и Мильцман остался один — схватило ему голову, или печенку, или селезенку, или почки. Пошли мы к нему, а он спит. Привязали его к кровати и перетащили его вместе с кроватью в спальню господина и госпожи Литвиновских. И когда они вернулись с концерта и обнаружили его… — Тут принялся Шамай хохотать и снова сказал: — И обнаружили его….» — и опять захохотал, пока не покатился с Яэль в песок. Сказала Соня: «Зажми свой рот, человек, ведь ты будишь Хемдата». Снова Шамай проговорил: «И обнаружили…» — и опять захохотал. Положила Яэль руку ему на губы, чтобы подавить смех. Защекотали его губы ей руку, и начала она тоже хохотать.

2

В это самое время сидел Хемдат на балконе и глядел в темноту на причудливые тени, разгуливающие между деревьями в саду. Исчезли тени вдруг, и образ старого человека возник в темноте. Продолговатое лицо и длинная борода, слившиеся в одно целое красновато-коричневого цвета, и шапка, отделанная соболем, на его голове, и одна рука прижата к сердцу, и сияние кротости и скромности исходит от него. За день до Песаха много лет тому назад оказался Хемдат в доме Ривки, своей старенькой тети, и застал ее стряхивающей пыль с картины. Взглянул на нее Хемдат и был поражен, никогда в жизни не видел он так ясно нарисованный портрет человека. Заметила это тетя и сказала ему: «Это — изображение рабби Нахмана Крохмаля[91], автора книги». А тогда еще Хемдат не знал, что люди пишут книги, так как был уверен, что книги вынимают из шкафа, как цветы, которые срывают в саду, и как вино, которое приносят из погреба. Когда он подрос, попалась ему эта книга. Прочитал он ее, и некоторые высказывания смутили его и взволновали его дух; и пробудилась его ищущая душа. Совершил он алию в Эрец Исраэль, но не встретился ему человек, чтобы поговорить с ним о рабби Нахмане Крохмале, и не попалась ему в руки книга рабби. Забыл он книгу и ее автора. Вчера зашел он к Бреннеру. Увидел его печального, сидящего у входа в свой дом. Сказал ему Бреннер: «Вспомнил я лето, которое провел в Жолкве, и вспомнил евреев Жолквы, сердечных, и немного лиричных, и немного патетичных, притягивающих сердце, как легенда, своей фантастической народностью. И среди них выделяется рабби Нахман Крохмаль. Есть у меня мечта описать ряд эпизодов из жизни этого гиганта. Я хочу развернуть немного свиток жизни человека, движимого духом познания, который углубляется в исследования в духе веры и внимательно всматривается в ее свойства. Если бы нашел я подходящую форму, начал бы работу». Теперь, когда сидел Хемдат в одиночестве, вспомнился ему рабби Нахман Крохмаль. И вся наша литература, пришедшая после него, показалась ему тем же самым, что вечерняя молитва после завершающей молитвы Судного дня. Исполнилась душа Хемдата восторга, как душа любого еврея, вспоминающего великих из народа Израилева.

Очнулся Хемдат от хохота юношей и девушек. «Где я?» — спросил Хемдат себя шепотом, будто боялся, что разбудит сам себя. Наморщил лоб и всмотрелся перед собой. Показался перед ним Шибуш, город его, со старым бейт мидрашем и с водами Стрипы, медленно текущими меж лесистыми берегами. И снова перенесся он в Яффу, в квартал, в котором он живет, и раввин Яаков Гольдман[92] пришел, и они прогуливаются вместе, как прогуливался он, бывало, со старцами своего города. Не приводит раввин Яаков Гольдман ни изречений ученых и ни изречений хасидов, никогда не заглядывал он даже в «Наставника заблудших», а хасиды были в его глазах вообще материалистами, опирающимися на нечто среднее, на посредственность. Но приводит он ему прямые толкования Мишны и приводит ему свои сомнения по поводу того, распространяется ли святость Эрец на Яффу. И хотя, по его мнению, нет святости в Яффе, эти слова приносят Хемдату облегчение: не находил он в своей жизни в Яффе того, что должен еврей чувствовать, живя в Эрец Исраэль, и винил в этом себя. Когда услышал он сомнения раввина Яакова Гольдмана, успокоился: вот если бы он жил в другом городе Эрец Исраэль, то почувствовал бы святость Эрец. И снова перенесся он мысленно к своим друзьям, которые смеются над ним, что выдумал он себе некую Эрец Исраэль, которой нет в действительности. Закрыл он лицо двумя руками, чтобы спрятать его от своих друзей. Появились Шамай, и Яэль, и Соня, и Яркони, и с ними Ицхак Кумар, земляк Хемдата.

3

Спросила Яэль: «В темноте ты сидишь?» — «Что я отвечу ей», — подумал Хемдат и не ответил ничего. Спросил Шамай: «А где твоя лампа?» Ответил Хемдат: «Сгорела». Сказал тот ему: «Раз так, зажги свечу». Сказал он ему: «Если — свечу, то нам нужно найти свечи, а свечей нет у меня». Сказал Шамай: «Друзья, я говорю вам, этот человек боится нарушить субботу». Сказал Яркони: «Хемдат, слышали мы про тебя, что есть у тебя вино в доме. Дай немного вина, и выпьем». Вошел Хемдат в комнату и вынес вино.

Яркони успокоился: Рая ведь не видела, как я целовал Соню. И я не обязан рассказывать ей. Начну работать, и привезу Раю, и все, что было между мною и Соней, забудется, как забылось то, что было со мной в Париже. Должен человек забывать то, что следует забыть, ведь если не так, невозможно жить. Размышляя обо всем этом, он взглянул на Ицхака: неужто правда то, что я слышал, что было что-то между Соней и Кумаром? Но Яркони не из тех людей, которые позволяют дурному настроению завладеть ими надолго. Прогнал он свою ревность и принялся размышлять о ставке, предназначенной ему, и о Рае, своей суженой, которая приедет к нему. Стало легче у него на душе, и он пожалел, что огорчил Соню. Когда он посмотрел на нее, заметил, что глаза ее устремлены на Хемдата. Какое дело мне до того, что глаза ее прикованы к Хемдату, спросил себя Яркони, наполнил себе стакан и выпил одним духом, повернув голову назад и поддерживая ее левой рукой, и восклицая: «За твое здоровье, Хемдат, за твое здоровье!» Опустошив свой стакан, повернулся он к Соне и сказал: «Если бы был для меня второй стакан, выпил бы за твое здоровье». Протянула ему Соня стакан. Взял он стакан, и поднял его перед Ицхаком, и произнес: «Твое здоровье, господин Кумар! Твое здоровье, господин Кумар!»

Схватил Ицхак стакан в испуге, прикоснулся к нему кончиками губ и ответил: «На здоровье, на здоровье!» Оглянулся Яркони по сторонам и спросил: «А за кого выпьем третий стакан?» Сказала Соня: «Хватит с тебя, Яркони, хватит с тебя!» Сказал Яркони: «Даст Бог и будет по словам твоим, Соня! Что рассказывала ты мне, Сонюшка? Кто ночевал в моей комнате? А-а-а, господин Кумар». Смутился Ицхак и пробормотал: «В тот день, когда приехал я в Петах-Тикву привел меня мой друг Рабинович в твою комнату, и я провел там половину ночи». Поднял Яркони бутылку вина и сказал: «За здоровье Рабиновича! За здоровье Рабиновича!» — «За здоровье!»— ответил Ицхак и втянул голову в плечи, как будто охватил его озноб.

Сидели они и пили — стакан, и два стакана, и три стакана, — а Хемдат сидел и рассказывал о мудрецах Галиции прежних времен. Хемдат был родом из маленького городка, полного мудрости и Торы, и, хотя уже не осталось там мудрецов, все еще остатки былого великолепия теплились там, и старики, которые удостоились помнить тех мудрецов, любили рассказывать о них, и Хемдат, бывало, сидел, и слушал, и нанизывал услышанное к услышанному. И когда попадались ему люди, готовые слушать, он сидел и рассказывал им.

От мудрецов прежних времен перешел Хемдат к мудрецам, которые пришли за ними и уступали ученостью своим отцам, но превосходили тех, кто пришел после них. От них пришел Хемдат к Велвелу Збарзиру, и к Реувену-Ашеру Бродсу, и к другим писателям и поэтам. Затем — к Элазару Рокеаху, который отправился из Эрец Исраэль в галут агитировать за заселение Эрец Исраэль и приехал в город Хемдата. Услышал Хемдат от него много рассказов о евреях Иерусалима и о евреях Цфата, а сейчас эти люди кажутся вымышленными созданиями, так как изменились времена, и все, что было присуще прошлым поколениям, кажется нам сильно преувеличенным. От минувших времен подошел Хемдат к Эрец Исраэль наших дней и рассказал о некоторых вещах, случившихся с ним. «Когда же это случилось со мной?» — спрашивал он себя. И чем больше он рассказывал, тем все яснее ему становилось, что и в самом деле происходило это все с ним, только не знает он когда. Однако незнание времени действия не является основанием для отрицания самого действия. «Так это было со мной, так это было со мной», — говорил Хемдат сам себе, как бы стараясь прогнать сомнение из своего сердца, и рассказывал вдобавок то, что видел во сне, как если бы это было наяву. Возмутилась Яэль и сказала: «Никогда не рассказывал ты мне всего этого. Конечно, ничего не значу я для тебя и недостойна тебя». И чтобы показать ему, что и он для нее ничего не значит, отвернулась от него и положила голову Шамая себе на руки.

4

Луна все еще стояла в небе. Но уже были слышны шаги идущих в бейт мидраш на утреннюю молитву. Сказал Шамай: «Можно позавидовать им, в то время, как мы опустошили бутылку вина, для них приготовлено вино на кидуш». Сказала Соня: «Ты слышала, Яэль? Лежит в твоих объятиях и завидует другим». Бросила на нее Яэль злой взгляд. Подумала Соня: жаль, что не видит Хемдат этих глаз, обезображивающих ее лицо. Посмотрел Яркони на Соню и поморщился. Подумал Ицхак: в то самое время, как я наслаждаюсь, сидит Шифра одинокая и покинутая. Дал он себе слово вернуться сразу же после субботы в Иерусалим. Но всякая поездка, которую планируем в субботу, не осуществляется. Так и та поездка. Он собирался поехать тотчас же после субботы, но прошла суббота, и не поехал он.

Часть двенадцатая

В ДОМЕ РАББИ ФАЙША

1

В доме рабби Файша — абсолютная тишина. Нет в доме никого, кроме рабби Файша, и жены рабби Файша, и дочери рабби Файша. Прошли времена, когда «Хранители стен» собирались у рабби Файша, а рабби Файш сидит, бывало, во главе стола, опираясь головой на левую руку, и его сонные глаза видят все, что на сердце у каждого, а когда он открывает рот, все боятся произнести слово, дрожа от страха. И был дом рабби Файша до того полон, что люди сидели на его кровати. Теперь простерт рабби Файш на этой кровати, и все обходят стороной дом рабби Файша, ведь уже отрекся рабби Файш от мира, и мир отрекся от рабби Файша.

Ривка сидит у окна и вяжет белую кипу, которую вначале предназначала для отца. Не было у него никакой другой кипы, только черные из атласа, и в них он выглядел странно, так как здесь принято надевать белые кипы. Да только не успела она закончить свою работу, как отправился он в Цфат, а рабби Файш слег, и истрепались все его ермолки от постоянного лежания. Вернулась она к своей работе, чтобы довязать эту кипу, уже для мужа. Напротив нее сидит Шифра и начищает шкатулку для этрога, которую собирается заложить: со дня, как заболел рабби Файш, пало проклятие на доходы, и выросли расходы, а Ицхак, помогавший им в их нужде, уехал в Яффу и не вернулся.

Сидят они обе, мать и дочь, одна — погружена в свое дело и в свое горе, и другая — погружена в свое дело и в свое горе. И, несмотря на то что пора бы им привыкнуть к своему несчастью, так как прошло уже много времени, не способны они привыкнуть и смириться с ним. Поворачивают они голову к больному, и взгляд одной встречается со взглядом другой. Вырывается у них стон из груди, и обе они вздыхают и сердятся одна на другую: зачем та — вздыхает.

Рабби Файш лежит на своей кровати и не чувствует ничего. Его лицо аскета расплылось, а глаза глубоко запали, и два комка застывшего жира повисли под глазами. Исчезла ярость из его глаз, и какой-то немой страх лежит на его лице, и весь он похож на тупое создание без капли разума. Поднимает Ривка глаза и смотрит на кумира своей юности. Как же он изменился до такой степени?! Подавляет Ривка вздох, рвущийся из груди, чтобы не рассердилась на нее дочь, и не замечает, что уже вырвался вздох из ее груди. Сердится она на Шифру, как будто бы та принялась вздыхать первая. Если я охаю — она охает, а если я не охаю — она все равно охает. И так и этак — ой! Поднимает одна голову и смотрит на больного, и другая поднимает голову и смотрит на больного; вырвался вздох из груди — этой, и вздох из груди — той. Смотрят они одна на другую с упреком. Опять начала вздыхать, опять начала вздыхать, уже пора привыкнуть и не бередить душу! Все еще глядя на мать, встала Шифра, и подошла к матери, и положила голову ей на грудь, и сказала: «Мама моя хорошая, мама моя милая! Позволь мне поплакать с тобой!» И они плачут вместе, и эта смахивает слезы той, а та смахивает слезы этой, пока не иссякают их слезы и не остается больше сил плакать. Возвращается одна — к своему занятию, вязанию кипы для мужа, так как уже истрепались все его ермолки от долгого лежания; а другая возвращается к наведению блеска на шкатулку для этрога, которую собирается она заложить. Думает Ривка в глубине души: человек стареет с каждым днем и с каждым днем приближается человек к своему концу. Не тот, что был он вчера, он — сегодня, и не тот, что он — сегодня, он — завтра. Вчера он был, как сад, напоенный влагой, а сегодня… Даже палка, на которую он опирается, высохла в его руках. Вчера качали его в колыбели, а сегодня он отправляется купить себе место для погребения. Сегодня он идет своими ногами, а завтра понесут его на плечах. Смотрит она на мужа и приходит в ужас от своих мыслей.

2

Видит Шифра все это горе и не сердится больше на мать, но сердится на Ицхака. Ведь пока не появился Ицхак, они жили безмятежно, и она вела себя, как все другие скромные еврейские девушки. Как только появился Ицхак, стали разбредаться ее мысли. Хочет она отдать все свои мысли маме, или отцу, или Отцу Небесному — является он и умаляет эту ее любовь, которая поднимала и возвышала ее. «Зачем он появился? — жалуется в гневе Шифра. — Зачем появился? — возмущается Шифра в глубине души. — А если пришел, зачем ушел? А если ушел, почему не возвращается?» Перестала злиться — и снова сердится на него, ведь это он всему причиной. Помирилась с ним чуть-чуть — разозлилась на самое себя, ведь это она сама во всем виновата! Если бы не обратила на него внимания, не было бы у него повода приблизиться к ней. И как только поняла она это, снова принялась возмущаться им, ведь именно потому, что она обратила на него внимание, именно потому… — он обязан ей.

Душевные переживания парализовали ее. Теперь вся домашняя работа лежит на матери. Меняет она постель для отца и моет его, разжигает огонь, готовит и бежит на рынок купить кусочек мяса в мясной лавке, а если удается ей купить курицу, бежит к резнику, чтобы зарезать ее. Кроме всей этой работы, она прожаривает кофе для своих соседок, чтобы немного подработать. Начинала Шифра что-нибудь делать — делала не то, что нужно, или то, что не нужно в данный момент. Но и то, что начинала делать, не доводила до конца. Как вела себя Шифра в домашних делах, точно так же она относилась к своему телу, и к одежде, и к еде. Не причесывалась, и не меняла платье, и не ела вовремя. А если замечала это за собой, меняла платье за платьем, и меняла прическу по нескольку раз на день, и ела больше обычного. Замечала это — глядела перед собой сердито, как будто хотела показать ему, тому, что стоит перед ней: смотри, до чего я дошла из-за тебя! А когда убеждалась, что нет его здесь, смотрела в пустоту и протирала глаза, будто хотела получше видеть, но не видела ничего, кроме своих пальцев, мокрых от слез. Однажды показалось ей, что она видит его в толпе людей. Решила отвернуться от него. Что же сделал он? Куда ни поворачивалась она, там стоял он и ухмылялся, как и вся толпа людей, лица которых похожи одно на другое, и он тоже похож на них.

Встала Шифра со стула и вышла потихоньку, чтобы не услышала мама и не пошла за ней. Подошла к колодцу и села перед ним. Склонила голову и оперлась руками на устье колодца. Потянуло прохладной свежестью от воды, и что-то вроде дрожи охватило ее. Вздрогнула она и вскрикнула хрипло: «А ведь он купается в море!» — и зажмурила глаза, чтобы не смотреть на него. Увидела вдруг отражение человека и услышала шаги. Облеклось это отражение в плоть и кровь, и подало голос, и сказало: «Ты слышала? Мендл, обойщик, разводится со своей женой. Почему? Потому что нашел другую, красивее ее. Поехал в Яффу за морскими травами, и увидел там женщину, и разводится со своей женой, чтобы жениться на той! Дрожишь ты, Шифра, ты простыла. Иди домой и не сиди у колодца».

Вернулась Шифра домой и не могла прийти в себя. Не чувствовала она в своем теле ни холода и ни жара, только в груди давило и теснило, как бывает от дурного сна, который удручает и давит. Очнулась она и поняла, что это только сон. Пожалела, что это только сон. Подняла руки и посмотрела на свои пальцы, будто руки Ицхака все еще сжимают их. Поднялся вопль в ее сердце: «Почему ты не приезжаешь? Поговорим откровенно! Сейчас ты в Яффе, среди сионистов, забывших Бога, и, конечно, забыл ты и меня. Отец мой Небесный! Как можно забыть Тебя?!» Она сидела и плакала о нем, и о себе, и о целом мире забывших Бога. Сказала Шифра в сердце своем: «Я не забуду Бога моего, который по милости Своей дал мне разумение, чтобы я могла всякий раз спастись и не погрязнуть в пучине греха. Я раскаюсь, я раскаюсь и, когда наступит Судный день, не выйду из синагоги и буду читать все молитвы в молитвеннике, те, что привыкла говорить, и те, что все праведники и хасиды возносят. И если пожелаешь Ты, Владыка мира, и пошлешь мне жениха, буду поститься во весь день моей хупы, а Ты в милосердии Своем великом не поминай мне то, о чем я думала с того дня, как познакомилась с тем парнем, и сделай так, будто и не думала я это вовсе». Все еще продолжая разговор с Отцом своим Небесным, встала она и подошла к своему отцу. Погладила его лоб и вытерла ему рот. Пошевелил рабби Файш губами. Сказала Шифра: «Отец, ты сказал мне что-то?» Смотрел на нее отец застывшими глазами. Ужаснулась она и воскликнула: «Горе мне, отец, что так платишь ты за мой грех!»

Стала она припоминать, когда она познакомилась с Ицхаком? До того, как заболел ее отец, или после того, как он заболел. И выходило, что бывал Ицхак у них до того, как заболел отец. Воздела Шифра руки кверху и взмолилась: «Господи, Боже мой! Господи, Боже мой! Окажи мне милость и сделай так, чтобы ничего не случилось с этим человеком за все то зло, что причинил он нам». Оказал ей милость Создатель, и говорил с ней в сердце ее, и сказал ей: «Не будь такой наивной, Шифра. Все, что сделано, известно мне, и по моему желанию сделано. И нечего тебе сетовать ни на себя и ни на Ицхака». Сказала Шифра в ответ: «Дай-то Бог!» Вернулась она к тому, чему ее учили, и взяла на себя бремя домашних забот, и не оставила матери никакой работы. Почувствовала это мать; и ее жалостливые глаза провожали каждое движение дочери, и она молилась за нее. Услышал Всемогущий ее молитву и дал ей то, чего желало ее сердце. К добру или не к добру, выяснится в следующих главах.

Часть тринадцатая

В ДЕНЬ СУББОТНИЙ

1

Ицхак вернулся к себе в гостиницу. В доме царила атмосфера, которая царит в новых гостиницах в субботнее утро. Хозяева еще не встали с постели, поскольку постояльцы встают поздно; а постояльцы встают поздно, потому что суббота сегодня и им нечего делать. Не так, как в других гостиницах, где все поднимаются рано в субботу: хасиды, чтобы окунуться в микву перед утренней молитвой, а митнагеды — прямо на молитву, а обычные люди сидят за чашкой чая и читают два раза Танах и один раз таргум.

На столе в коридоре стояла коптящая лампа рядом с опрокинутыми стаканами, и валялись пустые бутылки, и ореховая скорлупа, и косточки от фиников, которые остались от праздничной трапезы в честь дня рождения девочки; а на полу валялись оторванные пуговицы и увядшие цветы; и запах сырости с моря смешивался с запахом горелой нефти, просочившимся с кухни. Хозяева гостиницы не отказывались от того, чтобы ставить самовар в субботу, но ставили также полный чайник на керосинку до наступления субботы либо для постояльца, привыкшего пить чай в субботу, либо потому, что все так делали.

Два желания были пределом мечты Ицхака в эти минуты: стакан горячего чая и постель, но так как еще не накрыли на стол, он вошел в свою комнату, чтобы улечься на свою кровать.

И тут увидел, что кто-то лежит на его кровати. С одной стороны, жалко было Ицхаку будить его, а с другой стороны, он боялся занять другую кровать, вдруг придет хозяин кровати и поднимет его. Проснулся спящий и глядел в ужасе, как напуганный ребенок. И Ицхак тоже испугался, что разбудил спящего человека. Сказал тот человек Ицхаку: «Это твоя кровать? Моя лошадь заболела, и я иду посоветоваться с врачами, и тут захотелось мне спать, и я свалился». Узнал в нем Ицхак толстяка Виктора, того самого, которого видел на рынке в Петах-Тикве, когда ходил туда со своим другом Рабиновичем наниматься на работу. Сказал Ицхак: «Пусть полежит господин, пусть полежит господин!» Отвернулся Виктор лицом к стенке и захрапел, руки его были сложены, как у спящего ребенка, и запах конюшни, смешанный с запахом мыла, исходил от него. Слезы навернулись на глаза Ицхака, и он подумал, что все нуждаются в милосердии, и человек должен пожалеть ближнего. В тот самый день, когда я отправился с Рабиновичем искать работу, не заметил нас Виктор. Если бы посмотрел на нас, нанял бы нас, и я стоял бы сейчас на земле, а Рабинович не уехал бы за границу, и женился бы на Соне, и я мог бы смотреть на мир с чистой совестью. Он вышел и вернулся в столовую. «Все еще спят», — прошептал Ицхак и вошел в кухню налить себе чаю. Увидел, что выкипела вода. Повернулся и вышел. «Итак, — бормотал Ицхак, — сегодня день рождения Лидии, и она родилась по дороге в Эрец Исраэль, и некоторые из пассажиров того судна пришли поздравить ее родителей, и две разведенки Карцонельона плясали в ее честь, а потом пошли мы к Леви-Ицхаку и увидели там танцующего Михаэля Гальперина, который отмечал покупку нового костюма. Потом пили мы вино у Хемдата, а после вина хочется пить, но все еще не поставили самовар». Вышел и пошел куда глаза глядят.

Солнце еще не палило во всю свою силу, и тихий свет струился с небес. В тишине слышался шум моря, и что-то похожее на голубое сияние трепетало в воздухе. Не было ни души вокруг. Тот, кто встал утром, сидит в бейт мидраше, а тот, кто не встал, лежит в своей кровати… Какую недельную главу читают сегодня? Здесь — арабское кафе. Арабы умеют готовить кофе, зайду и выпью чашку кофе.

Он уже собрался туда зайти, но передумал и пошел к Сладкой Ноге.

2

Дверь барака была распахнута, и Сладкая Нога лежал одетый на своей низкой скамье с американским журналом в руках.

— Кто здесь? — спросил он и сердито посмотрел на гостя.

Сказал Ицхак:

— Я не намерен мешать тебе.

— Та-ак, — произнес Сладкая Нога, как бы говоря: «Если так, зачем явился?»

Рванулась к нему собака Сладкой Ноги и залаяла на него. Встал Сладкая Нога со своей кровати и сказал собаке на идише: «Иди отдохни!» Сжалась собака и пошла к своей постели под скамьей.

Улыбнулся Сладкая Нога и сказал:

— Эдакий умник, все понимает и слушается. Дай-то Бог, чтобы люди так понимали и слушались, как он! Та самая ребецн… Ты говоришь ей, а она слышит все наоборот. Вчера опять она пришла. Посоветоваться по вопросу сватовства пришла. Пристал к ней один «венгр» и хочет на ней жениться. Сказал я ей: «Ну так хорошо». А она: «Зачем мне это?» Сказал я ей: «Не хочешь — не выходи за него». А она свое: «Любимый мой, поедем в Каир развлечься». Сказал я ей: «Не хочу я ехать в Каир и не хочу развлекаться!» А она мне: «Хорошо, а что ты хочешь?» Сказал я ей: «То, чего я хочу, в любом случае это не то, чего ты хочешь». Плакала она всю ночь и лишила собаку сна, поэтому пес раздражен… А ты, наверное, не ел сегодня? Садись и поешь!..

Любопытную историю прочитал я в этом журнале, — сменил тему Сладкая Нога. Один герцог был на войне. Ударили его мечом и отрубили нос. Сказал он своему лекарю: «Возьми из моей сокровищницы столько золота, сколько ты желаешь, и сделай мне нос». Вышел врач и встретил бедняка. Сказал ему: «Дай мне твой нос для герцога, а я дам тебе столько-то и столько-то золотых динаров». Задумался бедняк: он бедный человек, нет у него даже горсти нюхательного табака, а тут герцог дает ему много денег за его нос. Уступил ему и согласился отдать свой нос. Вынул врач свой скальпель, отнял нос и приделал его к герцогу. И оттого что любил бедняк герцога, прирос к тому нос, и стали они единой плотью. Со временем умер бедняк. Начал нос червиветь, пока не отпал вовсе. Почему? Потому что любовь бедняка к герцогу прекратилась со смертью бедняка. Все то время, пока тот был жив и любовь его к герцогу была жива, и нос тоже был жив. Как только он умер, не стало любви, и нос отпал. Смотри, как пес мучается. Хочет уйти и не смеет. Цуцик, если тебе надо идти, иди!

И еще сказал Сладкая Нога Ицхаку:

— Есть тут всякая еда, которую принесла с собой ребецн, сядь и поешь! Каково твое мнение, Ицхак, о «венграх»? Я не знаю их за исключением одного обойщика мебели, который ухаживает за ребецн. Является себе тот самый человек ко мне и говорит мне: «На этой женщине я хочу жениться». Сказал я ему: «Если так, хорошо». Сказал он мне: «Что тут хорошего, ведь она не хочет». Сказал я ему: «Если так — нехорошо». Сказал он мне: «Если бы она уступила мне, было бы хорошо». Сказал я ему: «Если так, так — хорошо». Сказал он мне: «Как же ты говоришь, что — хорошо, ведь есть у меня жена». Сказал я ему: «Если так, так ведь нехорошо». Сказал он мне: «Я мог бы дать ей гет». Сказал я ему: «Если так, так — хорошо». Сказал он мне: «Но по ктубе[93] я ей много должен». Сказал я: «Если так, так — нехорошо». Сказал он мне: «Если я беру в жены ребецн, может она заплатить моей жене по ктубе». Сказал я ему: «Если так, так — хорошо». Сказал он мне: «Что тут хорошего, ведь ребецн не слушает меня!» Сказал я ему: «Если так, тогда — нехорошо». Сказал он мне: «Если ты уговоришь ее, она послушается тебя». Сказал я ему: «Зачем мне уговаривать ее?» Сказал он мне: «Чтобы сделать доброе дело для еврея». Сказал я ему: «Доброе ли это дело для тебя, я не знаю, но ясно, как Божий день, что это будет добрым делом для той женщины, которая освободится от тебя». Сказал он мне: «Как это так, что жена моя ближе для тебя, чем я?» Сказал я ему: «Потому что она — твоя жена». Сказал он: «Если ты меня так ценишь, уговори ради меня ребецн». Сказал я ему: «Она не слушается меня». Сказал он мне: «Мне ты говоришь? Да ведь похвалы тебе не сходят с ее уст». Сказал я ему: «Много раз говорил я ей: сестра моя, не утруждай себя, чтобы приходить ко мне, а она не слушает меня и приходит». Исказилось его лицо, и он начал орать: «Ведь это запрещено крепко-накрепко. Бывшая жена она тебе, и нельзя тебе быть наедине с ней». Сказал я ему: «Не сердись, реб Мендл, гнев — это идолопоклонство». Сказал он мне: «Невежда, меня ты учишь?! Я был одним из лучших учеников ешивы». Сказал я ему: «Жаль мне того человека, что он не остался холостым». Сказал он мне: «Чего тут жалеть?» Сказал я ему: «Если бы ты остался холостым, не было бы у твоей жены напасти с мужьями». Сказал он мне: «Мужья, ты говоришь? Но ведь нет у нее никого, кроме одного мужа». Сказал я ему: «И он тоже лишний». Сказал он мне: «Как ты смеешь говорить, что я лишний!» Сказал я ему: «Ведь ты хочешь отпустить ее, значит, ты считаешь, что ты не нужен ей». Сказал он мне: «А ты? Почему ты развелся с ребецн?» Сказал я ему: «Лучше пусть она получит свободу при помощи развода, а не по смерти ее мужа. Ведь если умрет ее муж, она будет считаться роковой женщиной, а смертоносную женщину опасно брать в жены»[94]. Мы еще продолжаем разговаривать, как приходит ребецн. Спросил «венгр»: «Что ты делаешь здесь?» Сказала она: «А ты, мистер Мендл, что ты делаешь здесь?» Сказал он: «Пришел я советоваться по поводу нашего сватовства». Сказала она: «И я тоже пришла не для чего иного, как для этого». Сказал он: «И что он говорит об этом?» Сказала она: «Так ведь он перед тобой, спроси его». Сказал он мне: «Ну, так как?» Сказал я честно: «Это дело мне не нравится. Почему? Потому что есть у тебя жена, зачем тебе вторая». Сказал он: «Как это понять, зачем мне вторая, — ведь первой я даю гет». Сказал я ему: «А она согласна?» Сказал он: «Согласна она или не согласна… Отродясь не обращал я внимания на желания женщин!» Погрозила ему ребецн пальцем и сказала: «Ну-ну… мистер!»

3

У Ицхака разболелась голова, ему захотелось вернуться в свою гостиницу и сомкнуть измученные глаза. Но сил идти у него не было. Наморщил он лоб и прикрыл рукой глаза, думая при этом: что я делаю здесь и почему не вернулся я в Иерусалим?

Сжался Иерусалим до размера глазного яблока человека и предстал перед ним таким, каким он выглядит в субботу утром. Жители всех иерусалимских кварталов направляются к Западной стене. Одни приходят с юго-запада, а другие приходят из западной части города; одни приходят с севера, другие приходят с востока, а третьи поднимаются в город с юга. Все закутаны в талиты и одеты в субботнее платье. Подошли к Западной стене — находят там несколько миньянов. В одном миньяне начинают утреннюю молитву, а в другом миньяне — уже мусаф[95]; в одном миньяне читают Тору, а в другом — уже раздел из Книги пророков. И когены благословляют народ как в начале утренней молитвы, так и во время мусафа. Одни благословляют — на нигуны хасидов, а другие — на нигуны митнагедов; эти — на нигуны ХАБАДа, а эти — на нигуны карлинских хасидов, эти — на нигуны Садигоры, а эти — на всякие другие красивые нигуны. И всюду старые и молодые, уже закончившие молитву, сидят на скамьях и читают псалмы.

И уже позабыл Ицхак, что он находится в бараке Сладкой Ноги в песках Яффы, и кажется ему, что он в Иерусалиме. Встал он и пошел к Шхемским воротам, а оттуда — к улицам за стенами, а оттуда — к Венгерскому кварталу. И по дороге он видит Шифру, стоящую у окна в субботнем платье. Спрашивает Ицхак шепотом: «Шифра, отчего ты такая грустная?» Отвечает Шифра: «Ты меня спрашиваешь? Спроси сам себя». И хотя она грустит, голос ее — сладок. Хочется Ицхаку стоять и слушать. Прыгнул на него вдруг пес и отвлек его. Прикрикнул на собаку Сладкая Нога: «Иди отдохни, Цуцик!» Не послушался его пес, и рванулся, и выбежал наружу. Засмеялся Сладкая Нога и сказал: «Мир перестал слушаться меня».

Сказал Сладкая Нога: «Абу Хасан обратился ко мне. Хочет он покрасить свой дом. Но я не могу идти к нему, потому что уже обещал соседу, геодезисту, помочь ему в замерах дорог, ведущих в Газу. Но я не могу идти с ним, так как уже обещал Гольдману отправиться с ним в Шхем, потому что назначил его паша инженером, ответственным за весь Шхем. Однако я не хочу идти с ним, потому что я не люблю арабов, которые слоняются без дела, подобно женщинам, и сваливают свою работу на тебя, подобно женщинам, которые после того, как ты сделал за них их работу, считают, что оказали милость тебе: „Сдери с себя шкуру, любимый, и сделай мне красивую шубу“. А как только ты содрал шкуру со своего мяса, обратила свой взгляд женщина на шкуру другого. Итак, тот самый эффенди послал за мной. Если ты хочешь, иди к нему, но не сегодня, ведь еврей, нарушающий субботу, ненавистен ему. Какую недельную главу читают сегодня? Ты тоже не знаешь? Кажется мне, что мы находимся в разделе „Балак“. Цуцик, что ты хочешь? Ведь это наш друг, Ицхак. Как-то раз в седьмой день Песаха утром сидел я на завалинке рядом с казенной конторой перед ее закрытием. Услышал странные голоса, похожие на голоса русских. Откуда тут быть русским? Прислушался я и услышал „Благословен ты Богг Авраггама, Богг Ицхака и Богг Якова“. Вошел я и увидел группу кацапов, укутанных в талиты, и понял, что они — новообращенные. Подошло несколько человек к Шаулю Коэну, тому самому пламенному сионисту, который уехал потом в Австрию, и попросили его подняться на возвышение. Пожал он плечами и не захотел подниматься. Сказал он: „Разве я фанатик, чтобы подниматься на возвышение?“ Был там Хемдат. Схватил он Шауля Коэна и не отстал от него, пока не взошел тот на возвышение, и не произнес благословение когенов, и кацапы не ответили ему во всю глотку. Если бы не были они герами[96], я бы испугался, что идет тут погром. Господь, Благословен Он, следит за Своим миром. Если евреи не желают молиться, вселяет Он это желание в кацапов, и те проходят гиюр, и собирают миньян, и молятся, и заставляют безбожника взойти на возвышение. В связи с чем сказал я это? В связи с тем самым арабом. Если мы не отличаем субботу от будней, говорит гой: „Презираю я вас“. Когда я был в Иерусалиме, я не нарушал субботу. И когда видел я человека, преступающего закон в Иерусалиме, был поражен: неужели это возможно, что человек грешит в Иерусалиме?! Вообще-то я не знаю, что это — грех. Но когда я хочу сделать нечто, а сердце говорит мне: не делай! — понимаю я, что есть тут грех. Спрашиваю я себя, если грех это, почему же жажду я это сделать? Пока я об этом раздумываю, я не делаю, и оттого, что я не делаю, на сердце у меня покойно, как будто я сделал доброе дело. И оттого что так это, удерживаюсь я от всего, что кажется мне грехом. Если так, то, возможно, и в отношении заповедей — это так. Ведь заповедь — это действие, а действие прогоняет бездействие. Попадается мне случай исполнить заповедь — я делаю, но, несмотря на это, не покидает меня чувство покоя, напротив, оно усиливается. Не покой вроде „сиди и ничего не делай“, но покой, пробуждающий душу. И вот ведь что удивительно, если — покой, так ведь нет пробуждения, а если пробуждение, нет покоя. Но, несмотря на то что есть тут явление и его прямая противоположность, прихожу я в состояние душевного равновесия. Если так, почему мы не соблюдаем заповеди и грешим? Это — вопрос, и я не знаю ответа на него. И наверняка уйду я из мира с грузом грехов. Ты видишь, Ицхак, когда человек умирает, нос его, который стоил в глазах герцога всего золота его сокровищницы, покрывается червями и отпадает». И тут ухватил Сладкая Нога себя за нос и захохотал: ха-ха-ха. Но тут же изменился его голос, и он сказал с грустью: «Что толку от любви, если ее носитель мертв».

В бараке стало жарко, и вся рухлядь барака засверкала на солнце, и звенящая скука повисла в воздухе. Продукты в бараке запахли, и навозная муха влетела в барак и привязалась к Ицхаку. Ударил тот себя по носу. Бросил на него взгляд Сладкая Нога и сказал: «Легок на помине! Но ведь господин Кумар не любит принца и не собирается отдавать ему свой нос? Ицхак, ты собираешься вернуться в Иерусалим? Цуцик, муха мучает Ицхака, а ты молчишь?» Услышал пес и прыгнул на Ицхака. Погрозил ему Сладкая Нога пальцем и сказал: «Собачий разум… я говорю ему: прогони муху, которая напала на Ицхака, а в итоге нападает он на Ицхака за то, что напала на того муха».

Часть четырнадцатая

КОЛДОВСТВО

1

С того дня, как спустился Ицхак в Яффу, не слышала Шифра о нем ничего. Могла бы Шифра знать все, что происходит с ним, но она запретила ему писать ей из-за страха перед дурной молвой. Тем не менее дурная молва не прекратилась. Как только человеческие создания кладут свой зуб на еврейскую девушку, они уже не отстают от нее.

По-разному ведут себя соседки. Одни показывают ей свой гнев, другие отворачиваются от нее, а есть такие, что выказывают ей свое дружелюбие и рассказывают ей всякую всячину, только чтобы она раскрыла рот и рассказала им про себя. Владыка мира, о чем тут рассказывать? Об одном пареньке, который плыл с ее дедом на одном и том же судне в Эрец Исраэль? Прошло время, и он пришел навестить его. Приняла его радушно ее бабушка. Начал юноша навещать их в качестве друга дома. Однажды поздно вечером в темноте встретил он ее на улице, и взял за руку, и сказал то, что сказал; и самое ужасное, что, когда она думает об этом, на сердце у нее хорошо, но ей грустно. И это не поддается объяснению. Если хорошо у нее на сердце, почему она печальна, а если грустит она, почему хорошо у нее на сердце?

2

Ривка поняла, что что-то произошло. То Шифра печальна, то возбуждена. Знает Ривка, что все это из-за того маляра, потому что с того дня, как начал он бывать в ее доме, изменилась Шифра. Но теперь, раз он уехал отсюда, к чему так печалиться ей? Неужто она влюбилась в этого парня, как говорят соседки? Действительно, парень — славный, достойный и много добра сделал им, и если бы не он, посланец Господа, Благословен Он, они бы не выжили. Но все-таки как это понять? Неужели, если Файш болен, все дозволено? Был бы он здоров, ухватил бы ее за волосы и вытащил из рук «этого». Как только Ривка представляет себе все, что сделал бы Файш с ее дочерью, тут же она переполняется состраданием к ней. Говорит соседка Ривке:

— «Русский» этот — безбожник.

Отвечает Ривка:

— Я не в ответе за него.

— Он влюбился в твою дочь.

— Владыка мира! Нет разве «русских» девушек, чтобы ему ухаживать за Шифрой?

— Вот и я спрашиваю это. Во всяком случае, надо что-то делать.

— Что я могу сделать? Файш лежит больной, а я… я всего лишь женщина.

— Ты мать, и, если ты хочешь добра своей дочери, ты должна делать что-то.

— Что я сделаю?

Говорит соседка:

— Многое можно сделать, а я скажу только кое-что. Трава есть такая в Иерусалиме. Если кладут ее в стакан чая, человек забывает о своей любви. Рассказывают про одного еврея из Стамбула, дочери которого сосватали юношу из Бухары. Однажды пришел этот парень к своей тетке и спросил ее: «Что это за девушка?» Сказала она ему: «Дочь хахама[97] Нисима». Сказал он: «Нравится она мне». Пришла тетя в дом хахама Нисима. Сказал он ей: «Садись!» Она села. Долго говорила она, потом сказала: «Есть у меня молодой человек, и он хочет твою дочь. И он — хорошая партия». Сказал ей хахам Нисим: «Если от Бога это, будет хорошо, только нужно спросить девушку». Спросил хахам Нисим девушку: «Молодой человек тот-то и тот-то, хочешь ты его?» Она сказала: «Да». Пришли к нему еще раз дядя и тетка молодого человека, и они условились о дне помолвки. И приготовил дядя всякого на пять бишликов. Когда об этом узнали соседи, стали завидовать. Была там одна женщина родом из Магриба, чья родственница хотела выйти замуж за того самого молодого человека. В день помолвки утром пригласила она этого юношу к себе домой и предложила ему стакан чаю. Выпил он чай, и вернулся домой, и сказал: «Не хочу я дочку хахама Нисима!» Расстроился дядя, потому что уже пригласил гостей и потому что это позор для девушки. Была там другая соседка, добрая. Спросила она жениха: «Где ты был сегодня?» Сказал он ей: «У такой-то я был». Поняла она, что та заколдовала его. И тогда пригласила она его к себе домой, и приготовила чай, и дала ему выпить. Знала она, что положить ему в чай. Как только он выпил, стало его тошнить. Вышел он за перегородку, и его сильно вырвало. Колдовство — вышло. Когда он вернулся домой, вымыл он лицо и спросил своего дядю: «Где дочка хахама Нисима, почему она не пришла?» Пошел посланец к хахаму Нисиму и сообщил ему. Сказала дочь: «Теперь, когда он хочет меня, я не хочу его». Объяснили ей, как все было, и она согласилась выйти за него замуж.

Спросила Ривка Шифру: «Что с тобой, Шифра?» Как только спросила — ужаснулась, а вдруг ответит ей Шифра и откроет, что у нее на сердце. Послышался вдруг какой-то звук, и показалось ей, что это голос Файша. Кинулась Ривка, и простерла руки, и заслонила от него Шифру.

3

Сказала Ривка дочери: «Шифра, расскажи мне всё, может быть, смогу я сделать для тебя что-нибудь!» Положила Шифра голову на грудь матери и заплакала. Погладила Ривка ее по щекам и не знала, что делать дальше. Вгляделась в ее красивые, полные нежности, черты; это — та грустная прелесть, которая навлекла беду: влюбился юноша в нее. Ривка не удостоилась такой красоты, но, несмотря на это, женился на ней Файш. Вряд ли он посмотрел на нее, вряд ли — до женитьбы на ней, и вряд ли — после женитьбы. И если бы она не знала своего мужа, не знала, что вся его жизнь отдана высшей цели, она говорила бы, что поэтому он никогда не выказывал ей знаков внимания.

Лежит головка Шифры на материнской груди. Гладит Ривка свою дочку по щекам и думает о том, сколько лет она прожила с Файшем, пока удостоились они этой дочери. Рабби Файш был за пределами Эрец резником, и мясники ссорились с ним постоянно и говорили, что он несправедливо бракует их животных. И эти свары лишали его сил. В конце концов спрятал он свой нож, и они прибыли в Эрец Исраэль, чтобы избавиться от этих грешников и чтобы удостоиться сыновей. Не сыновей они удостоились, а только единственной этой дочери. И в момент ее рождения испугалась Ривка, что Файш разозлится на нее: она родила дочку, а не сына. Но Файш не рассердился, а наоборот — благословил ее с огромной радостью. Теперь на девочку эту свалилась беда, и мать не в силах спасти ее.

Часть пятнадцатая

МИР И ПОКОЙ

1

Ицхак не пошел к Абу Хасану, потому что спешил вернуться в Иерусалим, и не вернулся в Иерусалим, потому что нашел тут даровую квартиру. Сладкая Нога уехал с соседом-геодезистом, или с Гольдманом-инженером, или — ни с тем и ни с этим, а просто сбежал от своей разведенки и от обойщика мебели, который хочет на ней жениться. Передал он Ицхаку свой барак, чтобы тот жил в нем. Радуется Ицхак, что может пожить в Яффе, потому что тут приятно жить, тем более — попалась ему квартира даром.

Песчаные дюны тянутся от барака до Средиземного моря. И безбрежное небо простирается над дюнами и над бараком. И цветок выглядывает из песка. И временами спускается птица с поднебесья и садится на цветок. Птица эта — не из тех птиц, которых видел Ицхак на корабле в море. Но нечто похожее на то изумление, с которым он глядел на птиц, когда плыл на корабле в море, ощущает он при виде этой птицы.

Стоит Ицхак у входа в барак и подражает голосом голосу птички. А маленький певец не обращает внимания на него, ведь не к такому созданию он обращается, а к подруге, которую страстно желает. Тут прилетает вторая птица, и вот они расправляют крылья и летят над синими волнами между небом и землей, то одна рядом с другой, то одна перед другой, и снова возвращаются туда, откуда прилетели. И в мире — огромная радость, потому что два создания, которые страстно стремились друг к другу, встретились, и ты тоже стоишь и радуешься. Безмятежность и тишина на всем вокруг него, и покой и мир в его сердце.

И поскольку здесь тишина и нет здесь людей, приходит иногда сюда человек побыть наедине с самим собой. Однажды забрел сюда Арзаф из Иерусалима. Не за птицей песков прибыл Арзаф к песчаным дюнам, а просто: пару чучел послал Арзаф за границу и застрял тут из-за таможенных чиновников, которые затруднялись определить, какой налог надо брать за них. Если брать как с одушевленных предметов, так они — неживые, а если как с неодушевленных предметов, так ведь на них шкура и есть у них кости. Арзаф замучился совсем и отправился развеяться на берег моря. Увидел его Ицхак и вышел ему навстречу. Арзаф не узнал Ицхака, но Ицхак узнал Арзафа, к которому как-то раз в субботу заходил в Эйн-Рогель вместе со своими друзьями. Привел его Ицхак к себе в барак, и залил чайник водой, и приготовил чай. И как принято среди наших товарищей, которым до всего есть дело и все близко их сердцу, беседовал с ним о птицах на небе и о зверях на земле. И Арзаф кивал ему головой на каждое его слово и скользил по нему взглядом по привычке: будь то человек, или животное, или чучело.

2

Каждый, кто вселяется в квартиру без соседей, чувствует, будто сняли с него все оковы. Как большинство выходцев из бедных семей, которых спустил Всевышний в тесный мир, видел себя Ицхак с самого своего рождения стиснутым со всех сторон, так что не дано ему было ничего, кроме места для своего тела. С тех пор как он совершил алию в Эрец Исраэль и снял себе отдельную комнату, не расширились его владения, ведь комната его зажата меж другими комнатами, среди множества соседей. Но со дня, как он поселился в бараке Сладкой Ноги, стоявшем в одиночестве среди песчаных дюн, разорвались границы для Ицхака и растянулись его владения, ведь всюду, куда бы он ни направлялся, он видел только себя одного. Возвращается он к себе ночью домой — не нужно ему осторожно ступать из-за соседей, встает с кровати утром — может петь во весь голос, потому что нет здесь никого, кроме беспечного ветра, разгуливающего в песках, и шума морских волн.

Отрешился Ицхак от мирских забот и питался всем тем, что нашел в бараке: сухарями, и копченым мясом, и рыбными консервами, и всякого рода сладостями, и консервированным молоком, и кофе, и чаем, и какао, и шоколадом, и сахаром, и вином, и коньяком, и ликером, и фруктовыми соками — всем тем, что приносила бывшая жена Сладкой Ноги. Ребецн эта — первый муж которой умер и оставил ей капитал вдобавок к ее наследству от отца — сидела, и скучала, не зная, чем ей заняться. Она обходила магазины, покупала все, что попадалось ей на глаза, а потом нанимала экипаж и приезжала к Сладкой Ноге, потому что боялась, как бы он не умер от голода, ведь занят он всякого рода изобретениями и не думает ни о какой работе за плату. А Сладкая Нога не любит деликатесов — они располагают к лености, и, когда передавал он свой барак Ицхаку, поставил условие, чтобы тот ел все и не оставлял еду крысам.

3

Услаждает себя Ицхак, чем может, и не делает ничего. Не представляешь ты себе, сколько времени человек может сидеть без дела. Моралисты убеждены, что цель человеческой жизни — это добрые дела, а целеустремленные люди считают, что цель человека в жизни — достигнуть желаемого. Если мы посмотрим на Ицхака, то видим мы, что пока есть у него кровать, чтобы спать, и стол, чтобы есть, — это все, что ему нужно. Приходит ему в голову мысль вернуться в Иерусалим — тут же приходит к нему другая мысль, что все то время, пока он может жить здесь, не стоит ему трогаться с места. И если сердцем он тянулся к Шифре, то в мыслях своих он приближался к ней скорее, чем можно было бы это сделать наяву. Для мыслей нет преград, куда сердце стремится, туда они и проникают. А если ты скажешь: как мы будем жить, когда вернется Сладкая Нога и вынужден будет Ицхак освободить ему место? Так ведь есть у него в кошельке достаточно, чтобы прокормиться месяц-другой. А зимой? Что он может делать, когда маляры ходят без работы, потому что краска медленно сохнет… Но ведь есть заказчики, которые задерживают их заработок, ждут до зимы, и тогда маляры кормятся за счет этих денег. Впрочем, и зима тоже ему приносит прибыль. Когда идут сильные дожди, и проникают в их церкви, и портят стены, зовут его священники обновить краски перед появлением паломников из-за границы к Рождеству. Да и от изготовления вывесок перепадает копейка ему в руки.

4

В те дни, когда Ицхак жил в бараке, повторились для него заново его первые дни, да только в прошлом он бездельничал, потому что не было у него работы, а теперь он бездельничал, потому что не было у него необходимости работать. И уже забыл Ицхак дни голода, дни отчаяния, дни, когда он не видел копейки и не знал, где он заработает на завтра. Немного хорошего помогает забыть много плохого. И оттого что не чувствует Ицхак ни в чем недостатка, на сердце у него легко, и он находится в прекрасном расположении духа. И видит страну совсем иначе. Не так, как Бреннер, который говорил, что один кредитор в Польше больше строит домов, чем «Ахузат Байт» собирается построить, и не как те, что насмехаются надо всем, что делается в Эрец Исраэль, но как те, что говорят: дома за границей — это только дома, а дома в Эрец Исраэль создают страну, и все, над чем смеются сегодня, будет в будущем основой нашей жизни в Эрец.

В Яффе встретил Ицхак некоторых своих прежних товарищей, вместе с которыми унижался он у входов в крестьянские дворы и сбивал ноги о пороги функционеров. Как и остальные наши друзья, и они тоже прибыли строить и устраиваться в стране. Прошли годы — и они не устроились, и Эрец не отстроилась. Погасли их глаза, и согнулась их спина. Теперь они выпрямились, подобно кипарисам, и глаза их улыбаются. К ним присоединились новенькие, приехавшие из стран рассеяния, и есть у них энтузиазм первых, но нет у них сомнений первых. Выполняют любую работу, какая только попадает им в руки, и не обсуждают, что нужно и что не нужно. Одни отправились в новые поселения, заложенные Рупином, другие находят заработок в городе, на строительстве домов. Отвращение к арабским квартирам, полным грязи и тяжелого духа, охватило жителей Яффы. Есть дома, в которых помойная яма соседствует с колодцем, и воды их перемешиваются и приводят ко всякого рода болезням. А есть дома, где вовсе нет помойной ямы, и выливают там помои прямо перед домом, и разводят комаров, и мошек, и мух, приносящих лихорадку. А арабы поднимают плату за съем квартиры из года в год, потому что каждое судно привозит новых репатриантов, и не вмещают дома Яффы всех новоприбывших. Решились жители Яффы и основали совместное товарищество, чтобы построить для себя современные дома в особом районе, этот район — Тель-Авив, который превратился в густонаселенный еврейский город.

Часть шестнадцатая

НАЧАЛО ТЕЛЬ-АВИВА

1

Вначале энтузиасты собирались построить для себя летние общежития, чтобы человек мог отдохнуть там после тяжкого дневного труда, а жены и дети находились бы в приятной атмосфере и не опасались трахомы и других местных болезней, которыми награждала Эрец своих жителей со дня, когда мы были изгнаны из нашей земли, потому что дети заражаются от своих арабских соседей. Денег, чтобы купить землю и построить дома, у них не было. Ведь не привезли они денег из-за границы, а того, что человек зарабатывает здесь, хватает разве только на скудное пропитание. Однако желание осуществить заветную цель становилось все сильнее. Постепенно пришли они к решению построить для себя квартал с постоянными домами, пригодными и для лета, и для зимы.

Объединились шестьдесят человек, и создали товарищество, и назвали это товарищество «Ахузат Байт», потому что каждый хотел построить себе дом в Стране Обетованной. Одни хотели построить этот квартал в городе, ведь заработок их — в городе, а если дома удалены от города, то получается, что люди страдают в сезон жары — от жары, а в сезон дождей — от дождей, кроме того — отдаляются от общественной жизни, так как общественная жизнь — в городе. А еще поселение вне города расположено далеко от консульств, а это опасно. Но другие говорили: нет, наоборот, построим себе отдельный квартал за городом, и выстроим себе красивые дома, и разобьем перед каждым домом маленький садик, и проложим для себя широкие, прямые улицы, и воцарится там наш дух, чистый святой дух Израиля над этим местом. И если удостоимся, сделаем себе что-то вроде автономии. И это все невозможно сделать в городе — только в отдалении от города. В итоге пришли все к согласию построить квартал вне города. Внес каждый из них двадцать франков на первые расходы, и они начали искать себе земельный участок. Нашли землю в пустыне за городом, но денег заплатить за землю у них не было. Принялись искать ссуду. В конце концов, ответил им Керен Каемет и ссудил им триста тысяч франков.

Купили они участок земли, на одном краю которого были горы песка, а на другом краю — ущелья и овраги. Наняли рабочих подготовить участок и сделать его пригодным для постройки домов. Стоят они, товарищи наши, и срывают горы, и высыпают песок в овраги, и доставляют камни из моря, и вбивают их в песок, и выравнивают ямы. И верблюды с ослами несут на себе песок, и тачки всюду снуют, и молоты бьют, и каменный пресс вбивает в песок камни, а товарищи наши насыпают щебенку между камнями и превращают овраги и холмы в ровную площадку. Стоят они, утопая в песке, и лес широкополых шляп колышется в воздухе, и прораб в сапогах выше колен бегает с места на место и поглядывает — немного тут и немного там, и говорит одному слово и другому полслова. И рабочие бегут в спешке, не то что арабы, которых нужно подгонять. И не прекращают наши товарищи работу, разве только чтобы попить воды и вытереть пот. И треск разносится из каменоломни, откуда доставляют камни для стройки, и в воздухе пахнет гарью. Не звуки войны и не запах войны, но голос строительства и запах заселения. И уже проглядывает среди песков что-то вроде шоссе, дающее ногам человека настоящую устойчивость. И мужчины, и женщины, и дети приходят из Яффы и пробуют своими ногами шоссе. И гляди, что за чудо, шоссе не оседает, и нога в песке не утопает.

Находятся такие люди, которые насмехаются над Керен Каемет, ссудившей деньги членам «Ахузат Байт»; ведь среди членов товарищества есть торговцы, и лавочники, и ростовщики, но они жалеют свои деньги, приносящие им высокие проценты, а просят общественные деньги под низкий процент. А есть такие, что насмехаются над членами «Ахузат Байт», которые собираются строить на песке и понятно, какой их ждет конец, так как всем известно, что значит «строить на песке». И мало того, у них еще прибавятся к расходам расходы, так как заработок их — в городе, и они будут вынуждены платить за подвозку, и нечего уж говорить о детях, которым необходима школа.

2

Не все думают одинаково. Одни насмешничают, а другие радуются; одни злятся и клевещут, а другие строят и отвечают им: место это, которое было безлюдно и пустынно, заполнится большими и красивыми домами, и декоративными деревьями, и в центре мы посадим большой сад, а вокруг сада построим синагогу, и библиотеку, и муниципалитет, и школы; и все улицы заполнятся мальчиками и девочками. Уже начала гимназия, что в Герцлии, строить для себя здание в нашем районе, и каждый человек, пожелавший предоставить своим сыновьям и дочерям общее образование на иврите, пошлет своих детей к нам, а с ними пошлет их мать, а потом придет и сам.

Солнце жжет невыносимо, и песок вздувается пузырями. От зари и до заката стоят рабочие, товарищи наши, по пояс в песке — и срывают горы, и засыпают овраги, и прокладывают дороги, и мостят шоссе. Горы и холмы опускаются, а овраги и впадины заполняются. Ящерицы и змеи убегают, и вороны со всем своим семейством расправляют крылья, взлетают и исчезают. Вагонетки за вагонетками мчатся в спешке, а товарищи наши везут их с песней. Промокает одежда их от пота и просыхает на солнце. Десятки наших товарищей, одетых в лохмотья и желтых от лихорадки, стоят голые по пояс; и счастливы они в своей работе, и радуются они плодам своего труда.

Временами веет прохладный ветер, и аромат сикомор веселит душу своей сладостью. Молодые люди, которые уже отчаялись и разочаровались в Эрец, спрашивают себя: что это с нами было? Горышкин ухватился за вагонетку и тащит ее. Лицо его загорело, и глаза красные. Днем он перевозит песок, а ночью он пишет. Сколько тачек он провозит днем — столько листов он пишет ночью. В данный момент его записи не важны, но в будущем, когда будут стоять выстроенные дома и люди будут жить в них, раскроют книгу его записок и прочтут в ней, как строились эти дома и кто строил их. Менделе и Бялик пишут о лодырях и о тружениках, а вот он пишет о стране и о строителях страны. Мир меняется, каждый, кто захочет узнать, как отстраивалась Эрец, возьмет книгу Горышкина и прочтет ее.

Туристы, которые позднее приедут осматривать Эрец, увидят красивый новый квартал, который называется Тель-Авив, где каждый дом окружен небольшим садом, и все улицы — чистые, и мальчики и девочки играют на улицах, а старики сидят, опираясь на свои трости, и греются на солнце; те самые туристы не смогут представить себе, что место это было совершенно безлюдно. Человек видит красивую девушку, само совершенство, и не представляет себе, что девушка эта не была от рождения так прекрасна и совершенна, но много труда положили на нее ее родители и временами даже ссорились из-за нее. Когда выросла дочь и предстала во всей своей красоте и прелести, отец ее и мать опять ссорились из-за нее, и каждый утверждал, что только благодаря ему стала она той, что стала. Так — Тель-Авив. Туристы убеждены, что Тель-Авив изначально был таким, а отцы-основатели Тель-Авива приписывают красоту Тель-Авива — каждый лично себе. Однако мы, признающие Вечно Сущего, признающие, что Он — Создатель, и Он — Творец, и Он — Всемогущий, и по своему желанию Он дарит жизнь, красоту и милосердие, мы смеемся над всеми теми, кто в своей наивности ошибочно полагает, что это они своими силами и своими руками создали Тель-Авив. Тель-Авив стал Тель-Авивом благодаря Вечно Живому, причем полной противоположностью тому, что задумали отцы-основатели Тель-Авива; ведь если бы и вправду Тель-Авив обязан был им своей прелестью, зачем же они проложили такие узенькие улицы, которые совершенно не годятся для города?

Часть семнадцатая

ИЦХАК ХОЧЕТ ВЕРНУТЬСЯ В ИЕРУСАЛИМ И НЕ МОЖЕТ

1

В это время вернулся Рабинович из-за границы. Вначале друзья не узнали его, оттого что у него появилась седина и оттого что он был одет как иностранец, пока он не хлопнул нас по плечу и мы не узнали его. Каждый, возвращающийся в Эрец Исраэль, даже если он одет, как чужестранец, как только коснется ногами ее земли, снова уже не чужой ей.

Ицхак услышал, что Рабинович вернулся. Он горел желанием увидеть его — и боялся его. Хотя закончились все его счеты с Соней, счеты его с самим собой не закончились. И если раньше все время стоял образ Рабиновича перед его глазами, то в эти дни он вырос в несколько раз. И как он вырос, так вырос тот самый грех, и все уловки не оправдывали того, что было. И если поставит он перед ним Шифру, чтобы доказать, что нет у него ничего с Соней, тот, кому он это доказывает, поставит перед ним Соню. Из-за своей любви к Шифре забыл Ицхак достоинства Сони, и удивлялся сам себе, и спрашивал себя: что увидел я в ней? А тот, кого он убеждает, скажет ему: и я задаю этот вопрос. Потерял Ицхак покой и не находил никакого удовольствия от своего пребывания в Яффе, хотя совсем недавно ему было так хорошо здесь.

Как только захотел он вернуться в Иерусалим, стал держать его барак. Этот барак, из-за которого он задержался в Яффе больше, чем собирался там быть, не давал ему уехать: ведь нужно отдать ключ, а он не знает кому.

Сладкая Нога уехал, и ни одна душа не знает, куда уехал. Два или три раза приходила ребецн спросить о нем, и Ицхак отвечал ей: «Я не знаю». Два-три часа спустя после ухода ребецн приходил Мендл, обойщик мебели, пытаясь выследить ее. Оттого что не заставал ее, начинал злиться.

В конце концов спросил Мендл Ицхака:

— Где Ляйхтпус?

Сказал ему Ицхак:

— Не знаю.

— А кто знает?

— Ты знаешь?

Усмехнулся Мендл и сказал:

— Думаешь ты, что нет у меня других дел?

Сказал Ицхак:

— Вижу я, что есть у тебя тут одно дело…

— Ну, и это дело, к примеру, — каково оно, по твоему мнению?

— Я полагаю, что это достаточно ясно для тебя.

Погладил Мендл свою бороду и сказал спокойно:

— Хочешь ты знать мое мнение? Еврей, живущий по закону Всевышнего, помнит всегда то, что заповедано ему в пункте первом «Шульхан Арух», а это: всегда вижу я Всевышнего перед собой.

Бродит Ицхак вокруг барака, отходит подальше и возвращается назад. Кроме Хемдата, нет тут никого, кому можно передать ключ, но ведь Хемдат может вдруг взять и уехать на несколько дней, и если вернется Сладкая Нога, то найдет свой барак запертым, а ключа — нет. Решил Ицхак посоветоваться с господином Оргелбрендом, может быть, тот найдет выход. Пока что, куда бы ни пошел Ицхак, образ Рабиновича встает перед ним. Сидит он у себя в бараке — кажется ему, что Рабинович пришел. Закрывает дверь — выходит убедиться, не идет ли он. Слышит звук шагов — боится, что, может быть, это Рабинович. Не слышит ничего — боится, не ступает ли тот неслышно и не появится ли он вдруг. От страха перед встречей с Рабиновичем решил Ицхак срочно возвращаться в Иерусалим. В спешке отправился он к господину Оргелбренду, чтобы посоветоваться с ним по поводу передачи ключа.

2

Оргелбренд все еще жил в Немецкой слободе в мансарде Рабиновича. Оргелбренд доволен своей квартирой, и доволен хозяйкой дома, и доволен районом. Когда он возвращается со службы, то входит, садится у окна со своей маленькой трубкой во рту и смотрит на деревья, а вечером надевает свой головной убор и выходит прогуляться с тростью в руке. Что нужно неженатому человеку? Постель и стол. А если ищет он покоя — разве есть покой больший, чем здесь? Здесь нет собраний и заседаний, нет споров и нет скандалов, сидит человек у себя дома и получает удовольствие от всего, от чего можно получить удовольствие.

Со дня, когда видел Ицхак Оргелбренда в последний раз, поседели немного его волосы и стали еще печальнее его глаза. Перемен не произошло у него, но они надвигаются, так как директор АПЕКа решил назначить его начальником филиала. Пока еще Оргелбренд уклоняется, однако поневоле вынужден будет принять назначение: и отказаться невозможно, и муж мачехи нуждается в деньгах на врачей. Есть еще другая причина нужды его, Оргелбренда, в деньгах. Когда он был мальчиком, не выдержал он гнета отца, бежал в город Баруха Цвайринга, родственника. Принял его Цвайринг охотно и поддержал его. Теперь, когда Цвайринг разорился, справедливо будет, если он поможет ему в трудную минуту, да только не знает, каким образом. Если возместить ему расходы — неизвестно, сколько он потратил на него, а если приблизительно, так Оргелбренд не любит приблизительности. А если послать ему деньги в подарок, в этом есть что-то унизительное. Когда рассмотрел Оргелбренд самые разные способы помощи, решил он заключить сговор с Соней — дать ей средства на жизнь, а она напишет своему отцу, что нашла работу и не нуждается в его деньгах. Получится, что не будет у Баруха Цвайринга расходов на Соню. А если она хочет поехать в Берлин, чтобы совершенствоваться в своей учебе, готов Оргелбренд оплатить ей проезд. Как только он придумал это, стал опасаться, что если она уедет, то отдалится от него. Вспомнил он, что с первого дня работы в банке не пропустил ни единого дня и не брал себе отпуска. Теперь возьмет он себе отпуск и поедет с Соней, чтобы помочь ей в дороге и облегчить ей жизнь в Берлине. А в дни, когда школа закрыта, они пойдут в музей и в театр. И пока они — в Берлине, где нет у нее знакомых, кроме него, увидит она все то добро, что он делает для нее, и поймет, что нет у нее в мире никого лучше него. Перестанет она обращать внимание на всех молодых людей в мире и явится с ним к раввину, чтобы встать с ним, с Оргелбрендом, под хупу. Облачается раввин в парадные одежды и ставит им хупу, и такая невероятная отрада… И в храме играет музыка, и весь храм озарен светом множества свечей, и тяжелые дорогие ковры тянутся из храма наружу, и все знаменитые сионисты в Берлине приходят, чтобы принять участие в их торжестве. Потом берет он Соню, и отправляется с нею в свадебное путешествие, и так далее и тому подобное.

3

Ицхак вступил в сень цитрусовых плантаций и фруктовых садов, которые тянутся до Немецкой слободы, где живет господин Оргелбренд. В домах этих, утопающих в зелени садов и плантаций, нашел Ицхак, наш товарищ, заработок в те времена, когда был полон отчаяния; и здесь гулял он с Соней в те времена, когда казалось ему, что есть у него все. И если она для него уже не существует, так ведь дорожки эти все еще существуют, и совсем близко отсюда — еврейская гимназия. Как-то раз в те дни, когда потемнело у него в глазах от голода, зашел он к знакомому, служившему секретарем в гимназии. Застал его в обществе учителей за чаепитием. Почувствовал тот, что у Ицхака не было ни крошки во рту в тот день, встал и принес ему чай и пироги. Где тот, кто помог ему? Жена его не смогла выдержать жизни в Эрец, и он вернулся с ней в галут. Если бы не нашел он здесь работы, не было бы у него денег на дорогу и он бы остался в Эрец. Теперь, когда он живет за пределами Эрец, дети его растут без Торы, и он горюет о них и о себе. Пройдут годы, и он, быть может, вернется в страну, но место его уже занято другим, а новые вакансии не попадаются каждый день. Что собирается Рабинович делать в Эрец? Владыка мира, воскликнул Ицхак про себя, неужели не избавлюсь я никогда от мыслей о Рабиновиче?

Часть восемнадцатая

РАБИНОВИЧ

1

Повстречался ему некий господин и сказал ему: «Если глаза не обманывают меня, ты — господин Кумар?» Сказал Ицхак: «А как зовут господина?» Сказал тот господин: «Как зовут господина, должен знать ты сам». Сказал Ицхак: «Голос узнаю, лицо не узнаю. Рабинович?!» Сказал Рабинович: «Неужели я настолько изменился, что трудно меня узнать?» Посмотрел Ицхак на него и сказал: «И правда. Ты не изменился, но сдается мне, что ты не курил раньше?» Пожал плечами Рабинович и сказал: «Я… не курил?!» Сказал Ицхак: «Во всяком случае, не черные сигары». Сказал Рабинович: «В этом ты прав, друг мой». Подумал Ицхак: вот ведь он говорит, в этом ты прав. Это значит, в другом — я был не прав. Впрочем, по его лицу не заметно, что у него есть на меня обида. Наоборот, он приветлив со мной и даже поцеловал меня как друг.

Спросил Рабинович Ицхака: «Куда ты идешь? Если я не ошибаюсь, так кафе Лоренца тут рядом — зайдем и выпьем стакан прохладительного. Гром и молния, такую толстую ящерицу я не видел никогда в жизни, до чего она ловкая, подпрыгивает как черт и прячется за жалюзи! И она не понимает, что когда откроют жалюзи, то раздавят ее. Лоренц расширил свое кафе. Ты часто бываешь здесь?» — «Я?» — «С кем я говорю? Не с тобой?» Сказал Ицхак: «Я не живу в Яффе». Спросил Рабинович: «А где ты живешь?» — «В Иерусалиме». — «Значит, ты здесь гость? Чем ты занимаешься в Иерусалиме? Перекрашиваешь ханжей? Может, закуришь сигару?» Сказал Ицхак: «Я не курю». Спросил Рабинович: «Почему?» Сказал Ицхак: «Потому что не чувствую наслаждения от курения». Сказал Рабинович: «Человеку нужно воспитывать в себе умение наслаждаться».

2

Ицхак понял, что нет в сердце Рабиновича против него ничего. Напротив, относится он к нему с любовью, может быть даже большей, чем раньше. Если бы мы не боялись сравнений, то уподобили бы его старшему брату, покинувшему отцовский дом в тяжелую годину. А когда он вернулся, то был благодарен своему младшему брату, который остался и сберег дом.

Спросил Ицхак своего друга, когда они уселись в кафе: «Скажи мне, почему ты не писал нам ничего?» Улыбнулся Рабинович и сказал: «Нам, ты говоришь, то есть тебе и Соне. Что ты будешь пить — может, пива холодного? Скажу тебе правду. Все то время, что я бедствовал, я не хотел писать. А когда мое положение улучшилось, занят был поиском доходов. А ты думаешь, это легко, мой дорогой, содержать женщину? Женщины за границей не удовлетворяются куском хлеба и помидорами. Официант, две бутылки пива и соленые пирожки! Ицхак, бери и пей! Чему ты удивляешься?»

Ицхак сидел и не мог прийти в себя. Теперь, раз Рабинович женат, он не напомнит ему грех с Соней. Но все-таки, если спросит его, что он скажет ему? Сказал Рабинович: «Что касается моей женитьбы, расскажу тебе в другой раз. Я ведь намерен осесть здесь, и найдется у нас время поговорить». Спросил Ицхак Рабиновича: «Что ты скажешь о Яффе? Разрослась она? Ты видел Соню?» Снял Рабинович шляпу и, обмахиваясь ею как веером, сказал: «Видел я ее, видел. Изворотливая девушка. Из-за своей излишней изворотливости проскальзывает она у тебя между пальцами. Официант! Еще бутылку! Куда делся штопор? Теперь, мой дорогой, оставим госпожу Цвайринг. В любом случае не стоит нам быть неблагодарными. За здоровье, Ицхак, за здоровье!»

Ицхак припал к стакану и охладил свои губы. Ведь он говорит, не стоит нам быть неблагодарными, значит, он знает, что была у нас связь, между мной и Соней. Зажал Ицхак стакан в руке и подумал: нехорошо, нехорошо, что не вернулся я в Иерусалим и встретился с Рабиновичем. Поставил он стакан и сказал: «О многом хочу я расспросить тебя и не знаю, с чего начать». Сказал Рабинович: «Еще есть время у тебя. На самом деле я не знаю, зачем я вернулся в Эрец Исраэль, наверняка — только затем, чтобы осуществить на деле слова: союз заключен между Эрец Исраэль и человеком, и потому каждый, покинувший ее, в конце концов вернется». Сказал Ицхак: «Разве ты не жить сюда приехал?» Сказал Рабинович: «А для чего же? Не туристом же я сюда приехал? На сегодняшний день я не знаю, чем буду заниматься. Одни предлагают мне купить плантации под Яффой, другие предлагают миндальные сады в Хедере, а есть такие, что предлагают стать компаньоном одного столяра, который хочет расширить свое предприятие. Короче, много деловых предложений приготовили мне тут, но никому не приходит в голову, что этот Рабинович — специалист по торговле готовым платьем и, может быть, стоит ему открыть магазин готового платья. Да только не знания человека имеют значение, а деньги его. И Асканович, по своему обыкновению, поставил меня перед картой Эрец Исраэль и предложил мне земли на востоке и на западе, во всех уголках Эрец, как на ладони своей. А с другой стороны, он говорит, что стоило бы мне основать здесь новую типографию. И Асканский поддержал его предложение. Асканский говорит: в Яффе всего одна типография, а там, где есть одна, есть место для двух. Если один еврей ест хлеб, почему еще один не может присоединиться к нему для трапезы? И Аскансон согласен с ним, потому что писатели Яффы собираются издавать ежедневную газету и им нужна большая типография. И уже сочинил Мордехай бен Гилель план, чтобы отослать его в Одесский комитет, и доктор Лурье готов подписаться под планом, и нечего говорить о Людвипуле, который готов быть редактором газеты, однако не мешает, чтобы Усышкин поговорил с Шаем Бен-Ционом, ведь Шай Бен-Цион утверждает, что нет здесь писателей, ведь те, что считают себя писателями, — не писатели. В противоположность ему Дизенгоф — оптимист. Говорит Дизенгоф: есть писатели или нет писателей, вот я посылаю вам бочку чернил, а вы пишите, сколько вам угодно. И пришел ко мне Шенкин — с акциями гимназии… Официант! Счет! Видишь ты, Ицхак, много возможностей заработать приготовила мне Эрец Исраэль, да только все это не подходит мне. Раз так, что же я буду делать? Когда придет время, скажу тебе».

3

«Ахузат Байт» приступила к строительству домов. В один прекрасный день закладывает Реувен фундамент для своего дома, а в другой день закладывает Шимон фундамент для своего дома. Приходят — из Неве-Цедек и из Неве-Шалом, с Морской улицы и с улицы Говарда, из квартала Агми и из темных переулков, где нет света и нет воздуха, и приносят лепешки от Альберта, и вино, и газированную воду. Пьют, и танцуют, и поют. И рабочие выглядывают из песчаных завалов и радуются вместе с владельцами домов, и никто не различит, кто больше радуется: хозяин дома или тот, кто этот дом строит. Одни плачут от радости, а другие радуются сквозь слезы. Чего только не пережили они, пока не удостоились приступить к строительству Тель-Авива! Работники АПЕКа портили им жизнь, и маклеры меняли семь раз на день условия сделки, и чиновники турецких ведомств провоцировали каждый день конфликты, и каждый день обнаруживались «доброжелатели», которых нужно было ублажать взятками, чтобы не пошли они и не навредили. Сейчас стоят эти люди на этой земле, и строят для себя дома, и надеются и верят, что удостоятся жить здесь в мире и справедливости, и удостоятся увидеть возрождение всей Эрец Исраэль.

Некоторые будущие владельцы домов сами занимаются постройкой, а некоторые — заняты своими делами и передают строительство своих домов в руки подрядчиков, а подрядчики берут в компаньоны людей со средствами. Рабинович, прибывший с деньгами, согласился и стал компаньоном подрядчиков. Когда совершил алию Рабинович, товарищ наш, в Эрец Исраэль, прибыл он — обрабатывать землю; не ответила она ему — занялся он коммерцией. Увидел, что требуется вводить новшества, а хозяева его не хотят изменить своим привычкам, поэтому уехал он за границу, и усовершенствовался в своей профессии, и женился на богатой женщине, и вернулся в Эрец, чтобы извлечь пользу из выученного себе на радость и на радость Эрец. Не успел опомниться, как стал компаньоном подрядчиков. Когда уехал Рабинович, товарищ наш, за границу — уехал бедняком, когда вернулся — вернулся богачом, а если человек богат, он не должен искать прибыль, прибыль сама его ищет.

Рабинович забыл Соню. Уже понял Рабинович, что не создан человек, чтобы провести все свои дни и годы с девушками, не знающими, чего они хотят и чего желают. Рабинович забыл Соню, но Ицхака он не забыл. И хотя многие ищут его близости, он дружит с Ицхаком. И это очень странно, ведь Ицхак — ничем он не знаменит, нет у него ничего. Более того, то, что было общим для них обоих, то есть то, что связано с Соней, они не упоминают даже намеком. Зато беседуют на все остальные темы. И уже поведал ему Ицхак, своему другу, обо всем, что с ним было, и даже о том, что у него — с Шифрой, о том, как он привязан к ней, и о том, что остается ему только ждать милости Всевышнего.

Уже прошел не один год, как не слышал Рабинович имени Всевышнего, а сегодня слышит он имя Господа, Благословен Он, в каждой беседе своей с Ицхаком. Выходцы из Галиции вроде бы не отличаются от других людей, но как только захотят чего-либо, тотчас же уповают на Господа, Благословен Он, и не стесняются упоминать Его имя. Рабинович… нет у него ничего ни с Создателем и нет у него ничего против Создателя. Со дня, как оставил Рабинович свой город, вряд ли вспоминал он Его. Много у человека забот, и нет у него времени помнить обо всем. Однако нужно воздать Рабиновичу должное: помнит он о своем друге. Ради своей дружбы с Ицхаком он решил привлечь его к своей предпринимательской деятельности, передать ему малярные работы, с подрядом или без подряда, лишь бы было хорошо Ицхаку. И согласился Ицхак работать с ним, с подрядом или без подряда, лишь бы было хорошо Рабиновичу.

4

Остался Ицхак в Яффе еще день и еще день; надо было заняться расчетами, связанными с работой, и тому подобными делами. А Рабинович — человек занятой, и он задерживал Ицхака еще на день и еще на день. Стал Ицхак бывать у Рабиновича и обедать за его столом, потому что у Рабиновича, товарища нашего, широкая натура и он любит гостей. В прошлом, когда был Рабинович бедным рабочим и жил в шаткой развалюхе, он принимал гостей и угощал их тощим хлебом и чаем, а теперь, когда он хозяин богатого дома, предлагает он гостям пироги, и вино, и самые разные кушанья. И жена его любит, когда приходят гости, — ведь что остается ей, женщине, в странах Востока, кроме кухни и приема гостей. Вообще-то есть среди женщин и дельцы, и посредники, и комментаторы. Гильда Рабинович не принадлежит к их кругам и не хочет походить на них. Многим интересуются женщины, но ее интерес сосредоточен на ней самой и на ее доме.

Среди гостей Рабиновича ты встретишь также господина Оргелбренда. Господин Оргелбренд не бывает ни в одном из домов Яффы, но Рабинович сделал так, что тот не может не приходить к нему, а иногда даже обедать у него. И за обедом подшучивает Рабинович как над самим господином Оргелбрендом, так и над его начальником, директором АПЕКа. Говорит Рабинович: «Почему наш приятель Оргелбренд не женится? Потому что, если он женится и родит сына, вынужден будет почтить своего начальника и сделать его посаженым отцом, а потому он отказывается от женитьбы. И дай-то Бог, чтобы он не остался холостяком на всю жизнь».

И Соня Цвайринг бывает у Рабиновича, она и Гильда Рабинович питают друг к дружке чувство глубокой симпатии. Как-то раз увидела госпожа Рабинович, что у госпожи Цвайринг великолепные туфли, и спросила, кто здесь шьет для нее обувь. И привела ее Соня к одному маленькому сапожнику, выходцу из Гомеля, который изготавливает самую красивую обувь, лучшую, чем шьют все остальные сапожники в Яффе, и даже лучшую, чем шьют сапожники-греки, у которых заказывает обувь большинство женщин из Яффы и окрестных поселений. С тех пор подружились госпожа Рабинович и госпожа Цвайринг, и пригласила Соню госпожа Рабинович к себе домой. А Рабинович относится с уважением к гостям жены, точь-в-точь как и она относится с уважением к его гостям, даже к Ицхаку Кумару, хотя и удивляется: что нашел в нем Рабинович, чтобы так приблизить его к себе? И Соня согласна с ней, что иерусалимец этот — человек скучный. Вообще-то любой человек здесь — сплошная скука. А если скажет тебе кто-нибудь: вот ведь Хемдат не наводит скуку, скажу я ему, зато та девица, которую он выбрал, та самая Яэль Хают, — скука помноженная на скуку. Неужели ничего не знает Гильда Рабинович о том, что было между ее мужем и Соней? Но если бы даже она и знала, ей все равно. Гильда Рабинович — не мещанка и не судит строго.

Сидит Ицхак в компании людей известных и людей неизвестных, а Рабинович сидит во главе стола, и речи его наполняют весь дом. Обо всем том, что есть в Эрец Исраэль, и обо всем том, чего нет в Эрец Исраэль; о функционерах, в которых общество не нуждается, и о Турции и о ее властителях, и о положении евреев под властью турецких законов. О промышленности, и о фабриках, и об искусстве мощения улиц, которым пока еще не овладели евреи, кроме одного «марокканца», резчика по камню, специалиста по изготовлению надгробий, и он нанимает рабочих, но — неевреев. От производства, которое в наших руках, и от производства, которое пока еще не в наших руках, возвращается Рабинович к нашим национальным учреждениям; и от них — к главе всех наших учреждений, к АПЕКу в Яффе; а от АПЕКа к директору АПЕКа, человеку осторожному и берегущему национальный капитал, разве только от излишней осторожности он чересчур разборчив в своих клиентах и не доверяет тому, кому необходима помощь, к примеру хозяину какой-нибудь еврейской фабрики, тогда как немецкий банк доверяет ему. Однако кредит немецкого банка ограничен, и вынужден человек обращаться к ростовщикам, ссужающим ему деньги под восемнадцать процентов, поэтому он не в состоянии расширять производство.

От кредитов, и банков, и промышленности переходит Рабинович к нашим товарищам, которые мучились от лихорадки и от лишений, но проводили все свои дни в спорах или же сидели парочками на берегу моря и пели «Прими меня под крыло свое и будь мне матерью и сестрой!». «Гром и молния, — восклицает Рабинович, — нашел ты себе возлюбленную — что ты болтаешь о матери и сестре? Еще хуже них — жители Иерусалима. На берегу моря не сидят и песни о сестре и матери не поют, но бегают от могилы к могиле и от молитвы к молитве. Если не попадут они в ад за то, что отвлекали евреев от работы, вернут их души в этот мир и сделают рабочими и ремесленниками, чтобы исправили они в будущем перевоплощении то, что испортили в воплощении этом». И когда упоминает Рабинович Иерусалим, он вспоминает преклонение Ицхака перед ним и перед своей возлюбленной, скромной дочерью Иерусалима, которая ни разу в жизни не подняла глаз на другого мужчину, и нет большего счастья для мужчины, чем иметь такую жену. В эти минуты думает Рабинович о своей жене, которая раньше была замужем за другим. В эти минуты он считает себя обделенным, но оправдывает приговор, ведь и он тоже не встал под хупу без порока, и если судить по справедливости, так он еще остался должен Господу, Благословен Он. Как познакомился Рабинович с этой женщиной? Маленькая собачка была у нее, и Рабинович кормил ее шоколадом и сахаром. Понравился Рабинович собачке и понравился хозяйке собачки, оставила она своего мужа и пошла за Рабиновичем. И смотри-ка, нечто похожее на то, что случилось с Рабиновичем, случилось с Ицхаком. Однажды красил Ицхак в одном из кварталов Иерусалима, и пришла собака и улеглась перед ним. Ицхак не погладил собаку, и не дал ей сахара и шоколада, но, наоборот, ударил ее и вывел на ее шкуре слова, порочащие ее. Но если бы не ударил он ее, не забрела бы собака туда, где был рабби Файш, и не облаяла бы его, и не пришел бы в ужас рабби Файш, и не заболел бы, не стал бы Ицхак бывать у него в доме и не познакомился бы с Шифрой. Во всем проявляется воля Господа, Благословен Он, иногда явно, а иногда сокрыто. То, что явно, — мы видим, то, что сокрыто, — мы не видим.

Сидит себе Ицхак, товарищ наш, у Рабиновича за красивым столом, уставленным отличными кушаньями. Еды такой не видал Ицхак ни в отцовском доме и ни в гостиницах Эрец Исраэль, потому что хозяева гостиниц, в которых он обычно останавливался, почти все никогда в жизни не видели гостиниц и не знают, что — хорошо для постояльцев, а что — нехорошо для постояльцев. Подают то, что есть, лишь бы получить плату, а постояльцы, почти все бедняки, не ищут того, что нравится им, лишь бы набить живот и заглушить голод. Сидят себе за столом Рабиновича гости, и наслаждаются кушаниями, и сдабривают обед приятной беседой. Есть среди сидящих за столом те, с кем стоял он, нанимаясь на поденщину, и есть среди них те, кто отнимал работу от товарищей наших. Когда Всевышний благоволит к своим созданиям, тогда и люди хороши друг с другом.

И гляди-ка, как-то раз попал Виктор в дом Рабиновича. Каким образом? Тем летом ездил Виктор в Карлсбад, чтобы подправить свое здоровье и сбросить немного жира. Познакомился он в Карлсбаде с девушкой. Услышала она, что он из Палестины. Сказала ему: «У меня сестра в Яффе». А та сестра — была Гильда Рабинович. И пообещал ей Виктор передать от нее привет. И вот явился Виктор к Рабиновичу.

Виктор знает, как вести себя. Все то время, что Рабинович был босяком, ищущим работу, обращался он с ним, как он всегда обращается с босяками. Теперь, когда Рабинович богат, ведет он себя с ним, как ведут себя с богачами. А Рабиновича, друга нашего, вы ведь знаете. Рабинович — человек дела, и он не убивает свою жизнь на мысли о мести и возмездии. И поскольку Виктор пришел к нему, он приветливо встретил его и усадил вместе со всеми. Однако находятся среди гостей такие, что любят споры в любое время, и в любом месте, и с любым человеком. Говорит один из них: «По какому праву возноситесь вы, крестьяне, над нами, рабочими? Разве не все мы прибыли сюда с пустыми руками, не так ли? Только вам — повезло, что получили вы землю от барона, от Еврейского Колониального общества, от „Ховевей Цион“, не так ли? И стали вы крестьянами, не так ли? А мы, не получившие удела в Эрец, стали рабочими, не правда ли? Если так — все мы живем здесь благодаря любви к Сиону, не правда ли? Если так — чем мы хуже вас, верно?»

Пока один спрашивает, а другому ответить нечего, наполняет хозяин дома бокал пива одному и бокал пива другому. Берет госпожа Гильда руку одного и вкладывает ее в руку другого и говорит: «Не отойду от вас, пока вы не выпьете за здоровье друг друга». Поднимают они свои бокалы, и пьют, и благословляют друг друга, и все пьют вместе с ними. И счастливый мир заключается между ними в доме Рабиновича, будто бы нет между рабочими и крестьянами никаких различий и никаких противоречий. О нечто подобном пел наш товарищ Нафтали Замир:

«За стаканом чая и вина чашей

Наслаждались братья наши,

Кто здесь крестьянин и кто рабочий — не видать,

И где копейка, и где сотня — не понять».

Ицхак доволен — и не доволен. До того как уехал Рабинович за границу, не было места и не проходило часа, чтобы он не стремился к нему; когда же вернулся Рабинович в Эрец, иногда чужим казался ему старый друг. Перестал Ицхак бывать в доме у своего друга — отыскал его Рабинович и заставил вернуться к нему. По дороге купил Рабинович цветы для своей жены. Смотрел на него Ицхак и удивлялся, что тот растрачивает свои деньги на излишества вроде цветов. Закурил Рабинович толстую сигару и сказал: «Должен человек приучать себя к излишествам. Нет у него страсти к излишествам — он должен заиметь ее, потому что, если есть у тебя избыточные желания, ты стремишься их исполнить, но страсть твоя только растет, и тогда ты не сидишь без дела, так как вожделения требуют денег, а деньги требуют действия. Прогоняешь ты лень и начинаешь действовать, и получается, что и сам ты устраиваешься, и Эрец обустраивается вместе с тобой. Не создана Эрец для тех, кто кормится манной небесной. Я не большой ученый, но известно мне, что, как только вошли сыны Израиля в Эрец Исраэль, прекратила падать манна небесная».

Вдыхает Ицхак аромат цветов вместе с ароматом черной сигары и не знает, что ответить другу. Взгляды Рабиновича изменились, но сердце его так же прекрасно, как и прежде. Идут оба товарища наших, Ицхак Кумар и его друг Рабинович, пока не подходят они к дому. Берет Гильда цветы, нюхает их и говорит: «Чудесно, чудесно, Рабинович!» и расставляет их в вазы, наслаждаясь их видом и ароматом. Если квартиры наши в Яффе нехороши и если многое другое в Эрец не подходит нам, цветы в Эрец прекрасны, и стоит ради них отказаться от чего-нибудь другого. Говорит Рабинович жене: «Подожди месяцев пять или шесть, и мы переедем в новую квартиру, за которую не будет стыдно даже перед Европой». А Ицхаку он говорит: «И ты тоже уезжай из своей квартиры и живи здесь с твоей женой». Подняла госпожа Рабинович внезапно свои красивые глаза на Ицхака и пропела по-немецки, что место есть даже в маленьком шалаше для четы влюбленных (если мы переведем это на простой иврит). Покраснел Ицхак. Хотя все его мысли были о Шифре, все еще не представлял он себе, где он будет жить с ней. Думает он: оставлю свою квартиру и буду жить с Шифрой в Яффе. Извлеку ее из гнезда сплетен, и приведу ее к хорошим людям, и построю нам дом, и куплю нам мебель — и расширю ее кругозор всеми теми средствами, что Господь вложит мне в руки.

5

Наш друг Рабинович ни капельки не преувеличивал. Если ты выйдешь к пустырю, приобретенному товариществом «Ахузат Байт», увидишь ты что-то, похожее на дома, выглядывающие из песков. Пока еще нет там настоящих домов, но в будущем это станет домами. И уже есть люди в Яффе, которые называют это место новым именем — Тель-Авив. Итак, этот еврейский квартал, который носит имя Тель-Авив, строится, и каждый день приходят новые рабочие, побеждают песок и возводят дома. И место это, в котором не было ни души, теперь гудит от множества голосов.

Есть евреи, которые пророчат, что дома, построенные еврейскими рабочими, не будут стоять, точно также, как не может крестьянин выстоять за счет труда еврейских рабочих. И иногда случай играет им на руку: рухнувшая стена или обвалившаяся балка. И смотри-ка, что за чудо, каждая неудача порождает успех, ведь каждая рухнувшая стена и обвалившаяся балка учат рабочих, как надо строить, и так они совершенствуются в своем деле на радость себе и на радость заказчику. И уже есть у наших товарищей в Яффе хлеб на обед и деньги на ночлег, чтобы отдышаться и набраться сил для работы; и удивляются люди: до чего же мы изменились. И как люди удивляются, так и небо удивляется. И когда солнце раскаляется в небе и весь мир кругом кипит, приходит оно туда охладиться немного среди строительных лесов. А вечерами приходят туда парочки и прогуливаются среди новых зданий, потому что весь берег моря занят новыми репатриантами, прибывающими с каждым судном. Волны одна за другой набегают на берег моря и обнимают друг друга, а луна то блуждает над морем, то идет взглянуть на новые дома, поднимающиеся из песков.

Много раз видел Ицхак Соню, иногда у Рабиновича, а иногда на берегу моря или среди домов «Ахузат Байт», которые называются Тель-Авивом. Иногда встречал ее, гуляющей с Яркони, а иногда — с другим, так как Яркони занят устройством своих служебных дел и не всегда находит время для Сони. Однажды встретил Ицхак Соню в обществе высокого худого парня в панаме художника на голове и со свернутым холстом под мышкой. Если нет здесь ошибки, так ведь это тот самый, который выговаривал ему, Ицхаку, когда спросил его Ицхак о своих коллегах, малярах. Много картин «наплодил» он в Иерусалиме, а теперь Яффа просится на его картины. Ицхак не держит на него зла, и не ревнует его к Соне, и не желает знать, о чем они беседуют: об Аполлоне, или о Венере, или о Беатриче, или о всяких других созданиях, которые уже мертвы.

На самом деле не беседуют они ни о чем, а просто гуляют друг с другом, и каждый думает о своем и не говорит об этом. Соня занята мыслями о Яэль Хают, о том, что все тайное становится явным: лицо ее как лик богоматери, а сердце полно хитрости. Ходит с Шамаем и не оставляет в покое Хемдата. От Яэль Хают переходят ее мысли к Тамаре Леви. Малышка эта, у которой еще не обсохли чернила на пальцах, собирается уехать из Эрец учиться в университете. От Тамары Леви вернулись мысли Сони к Яркони: похоже, что нет у него в мире никого, кроме нее, и похоже, что она и весь мир ничего не значат в его глазах.

В то самое время, как Соня размышляет обо всем на свете, идет тот самый художник рядом с ней и думает: идешь ты с девушкой — и никакого толку. Боже Всемогущий, как можно писать, если ты отродясь не видел обнаженной икры женской ножки. Рисуй то, что рисуется: слепых, и хромых, и пейсы йеменитов, и нищих, роющихся в отбросах; и нет ни одной живой души, аромат которой ты хочешь вдохнуть. Страна эта — странная страна, страна без женщин. Арабки — с закрытыми лицами, а девушки Старого ишува — пропасть между тобой и ими. Что остается тебе, кроме этих старых дев, сумочки которых набиты таблетками хины, градусником и порошками от болезней живота. А если приехал ты в Яффу и гуляешь с этой стройной девушкой, вынужден ты ограничиться любовью только в мыслях. Принимает он позу человека искусства, простирает свою руку к морю и говорит: «Как прекрасно это море!» Кивает ему Соня головой в знак согласия и кивает головой Ицхаку Кумару, прошедшему ей навстречу и поздоровавшемуся с нею. Много раз встречался с ней Ицхак. Иногда заговаривал с ней, а иногда ограничивался только приветствием, так обычно ведут себя люди, знакомые друг с другом, но не близкие друг другу.

В один прекрасный день пришел Ицхак к себе в барак и нашел там хозяина барака, спящего у себя на кровати. Как он вошел, ведь ключ у Ицхака? Подождал он час-другой, но спящий не проснулся. Сладкая Нога вернулся оттуда, откуда вернулся, где делал механизм для камеры, стоящей на другой камере; если явятся турецкие чиновники для проверки, нажимают на что-то вроде кнопки, и поднимается нижняя камера, и незаметно, что спрятано что-то. Почувствовал Сладкая Нога, что Ицхак здесь, но не удостоил его вниманием, так как устал и хотел спать. Встал Ицхак и ушел в гостиницу. Решил: эту ночь переночую в гостинице, а завтра вернусь в Иерусалим.

Все номера гостиницы были заняты, потому что наступил сезон морских купаний, и приехали купаться в море многие из Иерусалима и из поселений. Поставила ему хозяйка гостиницы кровать в маленькую комнатку, в которой жил Теплицкий, надзирающий за имуществом своего дяди Спокойного. Чудеса, сказал Ицхак, когда я уезжал отсюда, обнаружил здесь Виктора, а когда вернулся сюда, обнаружил Теплицкого. Получается, что проводят передо мной всех тех, из-за кого не удостоился я обрабатывать землю. Теплицкий не узнал Ицхака, так как никогда не смотрел на людей, но обрадовался: раз есть у него сосед, снизят ему плату за комнату.

В тот день большое горе свалилось на Теплицкого. Сирота росла в доме его дяди Спокойного, которого ее отец назначил опекуном над ее имуществом. Решил Теплицкий жениться на ней, потому что стало известно ему, что та плантация, за которую он отвечает, не принадлежит его дяде, а принадлежит той самой сироте. И уже радовался в душе, что если он женится на ней, то попадет эта плантация ему в руки. Что сделал его дядя? Поехал и выдал ее за какого-то бездельника, студента-медика в Бейруте, который согласился взять ее в жены такую, как она есть, без приданого. Лег Ицхак в постель и прочел «Шма» и благословение «Смежающий сном глаза мои», как поступал иногда. Пала дремота на его веки, и не пугали его дурные сны или сны, похожие на хорошие, но на самом деле дурные. Однако под утро услышал он голос Гемары. И поскольку Теплицкий этот, ночевавший с ним в комнате, нуль в Торе, понял Ицхак, что реб Юдл, дед его, вот кто учится. И поскольку деда его уже нет в живых, стало казаться ему, что это не кто иной, как он сам. Вошел сват и предложил ему невесту. Положил Ицхак платок на Гемару, чтобы послушать, что сват говорит. Заполнилась вся комната людьми в талитах и тфилин, так что тфилин одних касаются тфилин других…

После завтрака пошел Ицхак в барак, и собрал свои вещи, и отправился искать носильщика, который доставит их на вокзал. Увидели его носильщики и принялись спорить друг с другом, кому он достанется. Обратил внимание Ицхак на одного, стоявшего в стороне, с руками за спиной, и позвал его. Этот парень был носильщиком похоронной службы, обязанность которого — обслуживать мертвецов, но раз позвали его, не отказался от заработка, свалившегося на него вдруг. Развязал свои веревки и пошел за Ицхаком.

Книга четвертая

КОНЕЦ ВСЕМУ

Часть первая

ОСТАВИМ ИЦХАКА И ВЕРНЕМСЯ К БАЛАКУ

1

Всякий раз, как только Балак показывался в еврейских кварталах, встречали его градом камней, когда же он унес оттуда ноги, стали возводить на него напраслину. Не было уст, которые бы не выступали против него, и не было газеты, которая бы не позорила его. Все газеты были полны злокозненными делами Балака. «Нарцисс» называл его отступником и безбожником, имеющим наглость разгуливать с непокрытой головой, в то время как буквы святого языка — на его шкуре. А «Свет», который вначале рассыпался в похвалах ему именно за то, что он ходит с непокрытой головой, изменил отношение к нему в худшую сторону и обвинил его в лицемерии, ведь он унес свои ноги из еврейских кварталов от страха перед «Нарциссом». Еще хуже, чем обе эти газеты, вела себя «Свобода». Она перепечатала статьи из «Нарцисса» и из «Света», но при этом добавила, что и «Нарцисс», и «Свет» закрывают глаза на этот поступок, потому что им платят за молчание.

Когда прибыли иерусалимские газеты в Яффу, убеждена была Яффа, что собака эта — персонаж из басни, подобно кляче Менделе и другим персонажам из историй о животных и птицах, которые человек читает для своего удовольствия, а если он интеллектуал, то пытается понять, на что намекает басня. Жители Яффы, все интеллектуалы, обратили внимание на статьи, да только не знали, против кого они направлены. Один говорит: тут что-то кроется, а другой говорит: нужно извлечь скрытое из явного. А вот что тут — явное, разъясненное, не разъяснял никто. Так или иначе, разделились мнения, и сколько жителей города — столько мнений.

Разнесся вдруг слух: все, что говорится по поводу Балака, направлено против лиц, ответственных за образование в Иерусалиме. Сказал один своему знакомому, а знакомый — своему знакомому: зачем нам ломать голову и высказывать всякий раз другое мнение, ведь ясно, как Божий день, что тут говорится о таких-то и таких-то, которые бегают как собаки за своими господами, высокопоставленными чиновниками других народов и консулами. Одни — из чувства раболепия, а другие ждут от них признания, и вот насаждают они разные чужеземные языки в Эрец. Да только иерусалимские газеты, которые боятся их, поскольку зависят от них (они получают от них деньги), говорят намеками.

Еще не успел склониться день к вечеру, как оставила Яффа все свои дела и устроила митинг протеста. Заполнился двор библиотеки «Врата Сиона» множеством народа, и все ступени, ведущие наверх, были заполнены людьми. Эти — наверху над теми, а те — внизу под этими; и каждый, опередивший другого, считал, что ему повезло. И все еще продолжали прибывать люди. Увидели организаторы митинга, что не хватает места для всего прибывающего народа, посовещались и объявили, что митинг будет проходить под открытым небом. Начали все толкаться по направлению к выходу. Верхние оказались в проигрыше, а нижние в выигрыше — так временная удача отворачивается от своих владельцев. Принесли скамью, и кто-то взобрался на нее и начал свою речь. После него взобрался его товарищ, а за ним — его товарищ. Тридцать шесть речей были произнесены в тот вечер, и каждый оратор сказал что-то свое. (Такого еще не было ни разу, пожалуй, с того времени, как превратилась Яффа в столицу ораторов.) Надо принять во внимание, что директора иерусалимских школ, опекуны просвещения — каждый и каждый из них имеет свой, отличный от его коллеги взгляд на просвещение, и как взгляд его — отличен от взгляда коллеги, так и язык его — отличен от языка коллеги. В школах общества «Все евреи — товарищи» — французский, общества «Помощь» — немецкий, Эвелины Ротшильд — английский. И таким образом заставляют учащихся говорить на самых разных языках и вносят путаницу в стране. И если нет у них учителей-евреев, нанимают учителей-гоев, даже совершенных антисемитов, знаменитых ненавистников народа Израилева, чья ненависть просачивается подобно яду. И каждому ученику, не желающему слушать клевету на народ Израиля, доставляют неприятности и позорят его. Так однажды получилось с одним учеником, который решил избавить себя от речей учителя-злодея и вышел по естественным надобностям из класса. Что сделал директор? Пошел за ним следом и запер его в уборной, а ключ унес с собой.

То, о чем деятели Яффы говорили, рабочие Эрец Исраэль — писали. Писали резкие статьи в «Хапоэль Хацаир», направленные против общества «Все евреи — товарищи», и против общества «Помощь», и против других школ за то, что в каждой школе — свой язык, так что запуталась Эрец Исраэль в «семидесяти» языках. И когда атаковали они эти школы, насаждающие чужеземные языки среди евреев, не оставили они в покое и ешивы и хедеры, где запрещают своим учащимся говорить на иврите и вырывают язык наш из уст наших.

Образованные люди в Иерусалиме, преподающие (либо сами, либо их сыновья, либо их зятья) в этих школах, не могут выйти на открытую войну против своих работодателей, но и молчать не могут. Поэтому выступили они против школ миссионеров, которые завлекают к себе еврейских детей своими происками, и внедряют в их души ненависть к своему народу, принуждая их к перемене веры и отрицанию национальных святынь, пока те не перестают быть евреями. Отомстили им миссионеры и подняли цены на книги ТАНАХа в несколько раз. Ослабли духом учителя и отстали от миссионеров. Утихли дебаты, и все осталось по-прежнему.

2

Так как война за иврит вновь возобновилась, выступили на войну за Тору раввины Иерусалима, пока не покрылись все стены проклятиями на «прорвавших ограду», которую возвели наши мудрецы, подобные ангелам, престарелые, мудрые раввины, защитники Эрец Исраэль. Ограда эта — строжайший запрет на обучение в школах всех городов Святой Земли за то, что те используют ежедневно язык иврит, святой язык, и тем самым умножают число людей, попирающих святое. Из-за всех этих распрей перестал Иерусалим интересоваться Балаком. И уже решил Балак, что повернулся мир к добру.

Когда прибыли иерусалимские газеты в страны рассеяния, поняли там, что речь — не о собаке, собака — это только метафора. Газеты, которые привыкли спорить о халуке и о тех, кто распоряжается ею, поставили историю с собакой во главе угла в своих статьях и фельетонах про халуку и про ее вред. Газеты, которые не занимаются вопросами халуки, но интересуются политикой, решили, что все, о чем пишут иерусалимские газеты, это намек на турецкие дела. Тут же связали они эту войну с Турцией и ее политикой. И писали и снова повторяли: тот, кто думает, что азиатская жестокость ушла из мира, пусть прочтет иерусалимские газеты и убедится, до чего она доходит. Прочли люди, предпочитающие действовать, все эти газеты, объединились и послали прошения своим императорам и царям, чтобы те приказали своим служащим и своим консулам следить за действиями султана, дабы знал он, что не все в мире дозволено.

Когда прибыли газеты из стран рассеяния в Эрец Исраэль, поняли в Эрец Исраэль, что издала Турция жестокий указ против народа Израилева, да только высокопоставленные евреи во всех странах встали на его защиту и заставили отменить указ. Собралась вся Эрец Исраэль целиком и восславила евреев галута за то, что глаза их всегда и во все времена прикованы к живущим пред Господом на Святой горе в Иерусалиме. И все поэты стали сочинять песнопения, записанные в форме нашего разрушенного Храма круглыми золотыми буквами, украшенными вычурными виньетками:

В честь защитников Эрец, героев наших,

Князей Израиля, на защиту народа вставших,

Так что сердца вельмож и сердце царя в руках

у них,

А их сердца и их глаза — на Сиона сынах дорогих.

Дабы приговор, медленной смертью грозящий,

отвести,

И народ Всевышнего, в Иерусалиме сидящий,

спасти.

И снова вернулся Иерусалим к своим ссорам, и распрям, а наряду с этим — к серьезнейшим разногласиям между всеми общинами по поводу Балака. Выдающиеся ашкеназские талмудисты и раввины говорили, что он — перевоплощение души вероотступника, который отрицает всю Тору целиком и заявляет об этом на святом языке. А мудрые сефардские раввины говорили, что он — всем известный лис, выбежавший из Святая Святых, да только мнения мудрецов общин разделились по существу вопроса. Одни говорили: раз он появился, к добру это; другие говорили: нет, это значит, что тяжкие беды грозят народу Израиля. «Вавилоняне» говорят — не радоваться, «сирийцы» говорят — радоваться. «Иракцы» говорят — не радоваться, «йемениты» говорят — радоваться. «Марокканцы» говорят — не радоваться, «грузины» говорят — радоваться. «Бухарцы» и «персы» обычно не расходились во мнениях. Но теперь отделились «персы» от «бухарцев»: «персы» говорят — не радоваться, «бухарцы» говорят — радоваться. Впрочем, те и другие не спорят, что всем надо раскаяться.

3

История о собаке не осталась в пределах Эрец Исраэль, но повлияла на науку, и на жизнь, и на искусство и в Эрец, и за ее пределами. И даже хасидизм обогатился от изображений Балака. Мы не преувеличим, если скажем, что влияние истории с Балаком заметно в исследованиях и произведениях некоторых людей.

Влияние на науку? Заметно — в чем? Есть ученые в мире (не считая тех, что проживают с нами здесь постоянно), которые приезжают периодически в Святую Землю для исследования ее климата, растительного и животного мира, обычаев ее жителей и для всяких других исследований, пока безымянных. Сидят они в гостиницах и записывают в своих блокнотах то, что слышат от хозяев гостиниц и постоялых дворов, и от извозчиков, и от гидов, и от проводников, а когда возвращаются в свои страны, пишут книги и научные труды. Попал сюда как-то один ученый. Увидел собаку и ее шкуру. Сел и написал, что простой обычай есть в Иерусалиме и во всей Палестине. Евреи пишут на шкурах белых собак на иврите и на арамейском языке «сумасшедшая собака». По-видимому, они делают это во имя выкупа. А именно тот, у кого есть в доме сумасшедший, идет, и отлавливает для себя белую собаку, и пишет это на ее шкуре, как поступают евреи эти в канун их Дня Искупления с курицами, когда они вращают их над головой и говорят: «Это выкуп за меня, это — вместо меня». Но не мешает разобраться, почему выбрали именно собаку, а не другое животное? То ли потому, что в странах ислама собака — презренное животное, или есть тому другая причина, требующая дополнительного исследования? В любом случае следует осудить палестинских евреев, ведь из-за надписи люди швыряют в собаку огромные камни и яростно преследуют ее в гневе. Вообще-то это не относится к области науки, и настоящий ученый не должен интересоваться всякими странностями в мире. Но стоит заявить об этом в Общество защиты животных, если таковое имеется в странах Востока, чтобы обратили внимание на этот грубый обычай, приводящий к ненужной жестокости. И если есть в их руках возможность, пусть не дают евреям делать все, что им вздумается.

Влияние на жизнь? Заметно — в чем? Когда была опубликована работа этого исследователя, явился другой и добавил: «Из сказанного вытекает, что евреи ненавидят животных и, когда видят животное или птицу, которые не пригодны в пищу, забрасывают их камнями». И оттого что он выступил с этими обвинениями, он навел на нас много несчастий, не приведи Бог.

Но если мы попали в беду от этого в одном месте, так зато выиграли в другом месте. Каким образом? Группа художников Иерусалима загорелась желанием изобразить ту собаку, о которой все кругом говорят. Побоялись писать с натуры и стали изображать нечто похожее. И если бы я не побоялся проявить хоть каплю неверия, я бы сказал, что творения художников совершеннее творений Господа нашего, ведь из-под Его руки порой выходят создания безобразные и уродливые, тогда как художник делает все прекрасно. И мы можем сказать без тени сомнения, что без Балака мы бы не досчитались нескольких произведений искусства. И мало того, благодаря ему добавилось через ряд лет несколько улиц в Тель-Авиве — художники эти прославились, и назвали несколько улиц в их честь. И кроме этого, добавились еще улицы, названные в честь писателей, сочинивших книги об этих живописцах.

4

И хасидизм тоже выиграл от истории с Балаком. Каким образом? Жил старый хасид в Иерусалиме, большой мастер рассказывать истории о праведниках. Весьма сожалел тот хасид, что все кругом говорят о собаке, как будто они — герцоги и графы, и никто не слушает его из-за этого нечистого животного. Как-то пошел он в мясную лавку купить себе немного мяса на субботу. Приснилась ему ночью овца, и на голове ее штраймл, и выбито на нем: «Голубка моя в расселине скалы», а рядом с ней стоит толстый мясник, похожий на фараона времен Моше. И не фараоном он был, а Бисмарком он был. И не Бисмарком он был, а воеводой, властителем Польши. Разгадал хасид свой сон. Овца — это намек на евреев, разбросанных среди народов подобно этой овечке среди семидесяти волков, и они приносят себя в жертву ради Торы подобно овцам на жертвеннике. А штраймл этот — праведник поколения, защищающий народ израильский, который протягивает свою шею, как невинная голубка на заклание, а Бисмарк — тот просто гой. Но тут была неясность, потому что вначале гой выглядел как фараон, а потом — как воевода, властитель Польши. Слышал он во сне стих: «Во главе погрома враг». Понял он это так: фараон созвучен на иврите погрому, который народы устраивают евреям. Но все еще оставалась трудность, что фараон привиделся ему в образе воеводы, властителя Польши. Пришла ему на память мишна одна, где было слово, созвучное слову «Польша» на иврите, а смысл его — бросать. И понял он, что имеются в виду темные ямы. У шляхтичей в Польше было принято, что, если еврей был им должен, бросали его в темную яму, пока он не выплатит свой долг.

Тут наступила годовщина смерти одного праведника. Собрались хасиды в синагоге, носящей его имя, и устроили трапезу. Сидели, и пили за здоровье друг друга, и поздравляли друг друга, что удостоились защиты праведника, и от тоста к тосту пересказывали страшные и чудесные истории об этом праведнике и о других праведниках мира. Что-то из этих историй вы, может быть, слышали, а что-то наверняка не слышали. Если слышали — так слышали, а если не слышали — стоит послушать, тем более что есть в них нечто, касающееся сегодняшнего дня и собаки.

Речь идет об одном человеке, выдававшем себя за праведника. Он увлек за собой большую общину хасидов. А был он не праведником, а абсолютным злодеем, притворяющимся праведником. Ведь известно, упаси нас Боже, что в каждом поколении, в котором истинный праведник приходит в мир, приводит дьявол злодея, кажущегося праведником в глазах людей, чтобы люди ошиблись и не пошли за праведником поколения. И с Небес помогают ему, так что даже настоящие хасиды ошибались. Почему? Потому что в старые времена были поколения, полные истинных праведников, но им не верили. Сказал Господь, Благословен Он: «Посылал Я вам великих праведников, но вы не замечали их, Я поставлю над вами ложных праведников, и вы будете бегать за ними».

Жил тогда один праведник, настоящий праведник, не известный никому, и он поступал подобно другим простым хасидам: ездил ко всем праведникам и не раскрывал себя ни перед кем. Услышал он о новом большом праведнике, собрался и поехал к нему, чтобы провести субботу под его крышей. А та «знаменитость» занимала весьма высокое место в сатанинском мире. Почувствовал тот, что перед ним — абсолютный праведник. Принял его с большим почетом. Услышал в нем праведник примесь «дурного запаха». Но тем не менее склонился перед ним, ведь по своей скромности и простодушию уверен был, что не достоин близости такого праведника, и вводят его в заблуждение Небеса по поводу того «запаха». Подождал он до наступления субботы, ведь благодаря святой субботе народ Израилев очищается и можно будет вдохнуть аромат того праведника, ибо праведник подобен субботе и не придет тот «запах» смущать его. Наступила суббота. Явилась эта «знаменитость» в свой бейт мидраш, ликуя и танцуя, и начала молиться во весь голос изо всех сил, так что задрожали стены от его молитвы. Потом он произнес «Мир вам!» и сделал кидуш. Сказал наш праведник себе: слава Богу, что не зря трудился я, ведь чем глубже мы погружаемся в субботу, тем выше мы поднимаемся со ступени на ступень. И не почувствовал никакой примеси «дурного запаха». И понятно, почему он ничего не почувствовал, ведь тот притворщик окунулся в канун субботы в микву, а миква очищает. Стал он ждать наступления субботней трапезы — трапеза сближает людей.

А было в обычае нашего праведника голодать в честь субботы, чтобы приступить к субботней трапезе с аппетитом, и он не ел перед субботой почти ничего, так только, немного пожевал, чтобы не встретить субботу измученным. Когда приступили они к трапезе, наполнил этот «знаменитый» полную тарелку и подал ему. Выпало кушанье из его руки и упало под стол. Нагнулся он, чтобы поднять его. Наступил на него ногой, и стало оно непригодно в пищу. И никто ничего не заметил, потому что все смотрели на своего ребе. И их ребе тоже ничего не заметил — все руки были протянуты к нему, чтобы получить из его рук остатки еды. Сидел наш праведник с тяжелым сердцем и пустым желудком и размышлял про себя: заповедь — наслаждаться в субботу едой и питьем, а я, кроме кусочка хлеба, не попробовал ничего. И если даже попрошу что-нибудь поесть, не будет услышан мой голос в хоре песнопений. Назавтра снова подал «притворщик» тарелку ему первому. Не успел поднести кусок ко рту, как вдруг один из гостей вырвал кусок из его рук. Не мог он выговорить ни слова от слабости, из-за голода, оттого что не ел в канун субботы и в субботний вечер. И даже если бы и сказал что-то, никто бы не расслышал его из-за голоса притворного праведника, провозглашающего свое учение. Расстроился праведник из-за своего невольного поста, но утешился, что за третьей трапезой он исправит это зло. Пришло время третьей трапезы. Усадил «притворщик» праведника по правую руку и подал ему первому его порцию. Поднял тот тарелку и произнес благословение. Подпрыгнул вдруг ужасный, страшный черный пес и выхватил из его руки еду. И узнал теперь наш праведник, в чем дело, и понял все. И будем знать теперь это и мы и поймем разницу между истинными праведниками и праведниками поддельными, ведь из-за множества грехов наших расплодилось праведников поддельных во много раз больше, чем праведников истинных.

Во время рассказа наш старик сидел там, обдумывал свой сон и не мог понять — или он все еще видит сон, или думает о сне, который раньше видел. Начал сон проходить перед ним от картины к картине, от овцы к овце, и от штраймла к праведнику, и от гоя к другому гою. Взглянул он краем глаза на участников застолья и сказал: «Помолчите, и я расскажу вам то, что вы не слышали никогда в жизни. Благословен Господь, что Он не создал меня графом, и нет у меня дел с нечистыми животными». Передвинул он стакан с места на место, и набил ноздри табаком, и приступил к рассказу. И уже напечатан этот рассказ в хасидских книгах, но из-за его длины и множества повторов, человек не в силах одолеть его. Здесь мы приведем его вкратце, чтобы не пропустить в нашей книге ничего.

Рассказ этот о хасиде, который должен был шляхтичу деньги и не мог уплатить долг. Приказал шляхтич бросить его жену и дочерей в яму, пока не отдаст тот свой долг. Пошел хасид к своему ребе и расплакался. Сказал ему его ребе: «Пойди на базар и любую вещь, приглянувшуюся тебе, которую тебе предложат купить, покупай, и не рассматривай ее, и не думай, стоит ли она той цены или нет». Пошел он на базар. Предстал перед ним пророк Элиягу, светлой памяти, в образе деревенского парня и предложил ему овчину. Спросил его тот хасид: «За сколько ты продашь ее мне?» Ответил тот ему: «За один злотый». Сунул хасид руку в карман и нашел там злотый. Подал ему злотый и взял овчину. Вернулся он к своему ребе. Сказал ему рабби: «Завтра день рождения шляхтича, пойди и преподнеси ему овчину». Пошел он к шляхтичу и преподнес ему овчину. Разозлился на него шляхтич за то, что тот преподнес ему в день его рождения грошовый подарок, за который стыдно ему перед господами и дамами, почтившими его своим присутствием. Принялся избивать его, и тут развернулась овчина, и оказалось, что все волоски ее, один к одному, складываются в буквы, составляющие имя этого господина. Увидел это шляхтич и замер пораженный. Ведь даже если бы собрались все мастера в мире, не может быть, чтобы они сделали такую чудесную вещь. Не иначе как Небеса удостоили его этим. Тут же простил шляхтич еврею все его долги, и приказал вытащить его жену и дочерей из ямы, и заплатил ему много денег, и все важные господа и дамы, которые были при этом, вручили ему подарки из серебра и золота. Под конец сшил себе шляхтич головной убор из овчины и надевал тот головной убор раз в год, в день своего рождения.

Часть вторая

ХАРАКТЕР БАЛАКА И ЕГО РОДОСЛОВНАЯ

1

Нам неизвестно, знал ли Балак, что пишут о нем газеты и что говорят о нем люди, и если знал — обращал ли внимание на это. И если обращал внимание — ранило ли его это, и если ранило — то до какой степени ранило. Все то время, пока нападали на него на словах, а не на деле, он не боялся ни газетных статей, и ни исследований ученых, и не сожалел о страданиях евреев, причиняемых им злодеями из других народов, которые наговаривают на нас и приводят своими исследованиями к погрому за погромом. И если это предположение правильное, добавим к нему важное обобщение: Балак был совершенно лишен критической жилки, ведь если бы он был способен критически мыслить, то отнес бы все происходящее вокруг его персоны к стародавним диспутам, основанным на ложных верованиях, на выдумках, далеких от реальности. И не следует делать выводы из того, что написано на его шкуре — «сумасшедшая собака», ведь именно отсюда видно, что нет здесь ничего такого, ведь по языковым нормам нужно писать «бешеная собака». Итак, надпись «сумасшедшая собака» — это ошибка, а если это ошибка, то и вся проблема — надумана, то есть ее как бы и нет вовсе. И даже само имя собаки показывает, что все это — выдумки, как доказывает старательный исследователь, утверждающий, что нет обычая у евреев давать животным имена, а тут у собаки есть имя — Балак. Значит, не идет здесь речь о том, что в действительности было, а есть тут намек, который еще не понят учеными. А если ты скажешь: но ведь он скалит зубы и лает, нужно сказать: так ведь и все другие собаки лают, как свидетельствуют книги о животных, в которых пишут, что для собаки нормально — скалить зубы и лаять. А как же быть с тем, что во всех книгах про животных нет ни слова о надписях на шкуре, даже об одной-единственной букве? Это означает, что наличие надписи на его шкуре тем более доказывает, что собака эта не существует.

2

Теперь мы знаем, что Балак не был критиканом и не подвергал сомнению очевидную реальность, что он был собакой простой и не занимался всякими заумными проблемами. И теперь легко нам понять его природу как в сфере материальной, так и в духовной, ведь с рождения был он подобен другим существам, для которых не существует ничего в мире, кроме борьбы за существование и заботы о пропитании. Бросали ему кость — он облизывал ее и лаял, иногда от наслаждения, а иногда — прося добавки, как поступает любое создание: если дают ему достаточно — оно довольно, дают ему мало — просит больше. И мы не ошибемся, если скажем, что он считал в глубине души: раз он заботится о пропитании и следит за своим здоровьем, тем самым он выполняет заповеди своего Создателя, который создал его для того, чтобы он ел и лаял. Душа невежды, простого человека, переселилась в него, а у невежды нет в мире ничего, кроме приземленных интересов. Не случайно сравнивали невежественных людей с собаками. Все поведение Балака было как заведенное, по шаблону. После полуночи Балак громко лаял, а если приходил ангел смерти в город — Балак плакал, а если приходил пророк Элиягу — Балак веселился. Исполнив возложенную на него заповедь, он переходил к делам земным. Вывод из всего сказанного: Балак не был выше всех остальных своих собратьев, собак. А если и были у него кое-какие познания — так самые коротенькие волоски из его хвоста больше их.

Знания, которыми Балак гордился, в большинстве своем были обрывочными, и даже те, что касались его лично и его родословной, не поднялись до исторического подхода, нечего уж и говорить о наличии у него общего мировоззрения. Знал Балак, что был у него отец и звали его так-то и так-то; а деда звали так-то и так-то. Но вот — что они изменили в мире и что добавили, не знал Балак. Подобно большинству ешиботников в нашем поколении, которые всю свою жизнь изучают каббалу и знают, сколько ангелов есть на небесах и как их зовут, но вот об их назначении и служении ни один из них понятия не имеет.

Тут стоит вспомнить одну собаку из предков Балака. Этот пес по имени Туваль был вожаком собачьей стаи в Иерусалиме и неограниченным властелином территории от Яффских ворот до улицы торговцев зеленью в конце Верхнего рынка, возле Англиканской церкви. Голова у него была приплюснутая, и уши отвислые, и шерсть грубая и лохматая, так что многие ошибались и принимали его за шакала. И он тоже приносил пользу обществу: очищал улицы Иерусалима от грязи и нечисти и охранял по ночам его жителей, а если слышал хоть малейший шорох, возвышал голос и поднимал такой вой, что глохли уши воров, и воры убегали. Поэтому любили его почти все лавочники, и ласково обращались с ним, и угощали его всем, что у них было. Даже мусульмане гладили его (сквозь ткань одежды) и подлизывались к нему. Особенно он полюбился им, когда взобрался на колокольню русской церкви и ударил в большой колокол, привезенный русскими из Москвы. Какой хохот стоял в Иерусалиме! Но если вы спросите Балака: когда жил Туваль, твой предок, которым ты так гордишься? Во времена войны при Плевне или во времена раздоров при дворе Гершковичей? Сомнительно, чтобы он знал это. Мы говорили, что его познания в истории весьма хромали и не шли дальше имен и некоторых происшествий. И даже те самые происшествия — если бы о них не упоминалось в календаре Эрец Исраэль, вряд ли Балак знал бы о них хоть что-нибудь.

Кроме этого старца были у него, у Балака, и другие родственники, которые тоже отличились своими делами, как, например, те, что помогали ашкеназским мудрецам и раввинам в их войне со «школес». Когда прибыл Людвиг Август Френкель[98] открывать школы в Иерусалиме, предложили им некоторые из собак добровольно свои хвосты, и к ним мудрецы привязали плакаты с надписями «Я, Людвиг Френкель, подвергнут опале и отлучению». Вдобавок проявили родичи Балака гораздо больше мужества, нежели человеческие существа. Ведь когда пожаловался Френкель консулам, отступились многие из затеявших склоку и сказали, что они тут ни при чем, тогда как родичи Балака не струсили, а, напротив, носили свои хвосты с гордостью и поднимали лай, когда пытались снять с них плакаты. То же самое происходило в годы, когда правила ребецн из Бриска, мир праху ее. Помогали ей некоторые сородичи Балака в ее войне против просвещенцев. Много еще нужно потрудиться историку, чтобы разобраться, где кончаются дела человеческие и где начинаются дела собачьи.

Часть третья

ТЩАТЕЛЬНЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ

1

Однако с того дня, как Балак был изгнан из Меа-Шеарим и вынужден был скитаться с места на место, и из одного района города в другой, и из квартала в квартал, и от народа к народу, и от секты к секте, просветилась его душа, и он начал задумываться над разными вещами, как бывает обычно с путешественниками. Да только каждый из них видит мир по-своему, и живые существа в мире — все разные в их глазах, а Балак видит весь мир как нечто единое. На всей земле одно и то же представление, говаривал Балак, и нет разницы между обитателями одного места и обитателями другого места. И если есть различие, оно внешнее, ведь цель в жизни каждого существа — это кость и мясо, иными словами, забота о пропитании, и не так важно, какое именно благословение читают при забое скота. Или то, что произносят евреи, говоря «…который освятил нас своими заповедями и повелел нам выполнять законы забоя скота»; или то, что произносят караимы: «…который разрешил нам исполнять законы забоя скота»; или то, что говорят мусульмане «…во имя милосердного Аллаха»; неважно, как сносят голову скоту, все направлено лишь к одному — к пропитанию.

С тех пор как пришел Балак к этому предосудительному выводу, он не делал различия между богачом и бедняком, между невежественным человеком и человеком ученым. Дошло дело до того, что он не делал различия между людьми, одетыми в самые что ни на есть кошерные халаты, и между мусорщиками и подметальщиками улиц. Говорил Балак: и те и другие стремятся к одному и тому же, и те и другие вопят: гав, гав; но одни зарабатывают свой кусок хлеба тяжелым трудом, а другие — благодаря своим длинным одеяниям и мохнатым шапкам. Однако он был достаточно умен и держал свои мысли при себе, чтобы не пришел ему конец, как тем собакам, что выражают свой гнев лаем. И оттого что он прятал свою мудрость, стала похожа его голова на пчелиный улей, так что можно только удивляться, как такое простое существо могло существовать. Вдобавок к его мыслям — его сны. Мы уже говорили, что Балак постоянно видел сны и тут же забывал их, но иногда он вспоминал их. И, вспоминая, уверен был, что это происходило с ним на самом деле. Хотя иногда есть в них кое-что от действительности, большинство же исследований или почти все они — чепуха. А Балак мало того что держался за эти глупости, но еще и добавлял к ним гипотезы, и гипотезы к гипотезам, и строил из них системы, и пытался укрепить самые слабые из них.

Есть среди собак предание, что и они тоже были когда-то людьми, но за то, что восстали они против своего Владыки, превратил Он их в собак. Некоторые из них раскаялись, и вернул Он их в свое прежнее состояние, а те, кто настаивал на своем бунте, остались собаками. Нечего говорить, что нет у этой версии никакого научного подтверждения. И уже пришли ученые к общему мнению, что собака произошла от лисы, или от волка, или от гиены, или от некоей первобытной собаки, уже не существующей в природе. Похоже на то, что до собак дошли слухи о Навуходоносоре, превращенном в медведя, который раскаялся и снова вернул себе человеческий облик. Запомнили собаки эту историю и перенесли ее на себя. Нам неизвестно, по наивности ли Балак придерживался этой версии или — оттого, что заметил, что есть люди, похожие по своей природе на собак.

2

От этой теории пришел Балак к значительно худшей теории, теории, описывающей сотворение мира. А зачем тогда мы вспоминаем о ней, если она ошибочна? Затем, что если объявится какой-нибудь умник и скажет: так думаю я, мы ему скажем: со слов собаки вещаешь ты.

Вначале был верблюд. Однажды съел он поле кактусов, и еще поле, и еще поле. Разорвалось его брюхо, и он умер. Залезли все звери, и птицы, и насекомые, и пресмыкающиеся к нему в брюхо, вовнутрь. Те из них, что питаются зеленью, ели зелень, оставшуюся в его брюхе; те, чья пища — мясо, питались его мясом. И оттого что не пожалели они его и ели его плоть, стали жестокими. Под конец не осталось ничего, кроме верблюжьего помета. Явилась свинья и съела помет. Под конец не осталось ничего от верблюда, только шкура его. Явились крысы и хотели прогрызть дыры в шкуре. Решили собака и орел сторожить ее от крыс, собака — снизу, а орел — сверху. Стояли они день, и два дня, и три дня — и так до семи дней. Лопнуло их терпение, и одолела их скука. Начали они играть со шкурой. Она — тянет сюда, а он — тянет туда. Натянулась шкура, и получился небосвод. Поднялся он ввысь и раскинулся над землей, потому что небо всегда наверху. Увидела это собака и удивилась. Сказала она ему, орлу: «Что это?» Сказал орел: «Пойду и взгляну». Раскинул свои крылья и захлопал ими по своему туловищу. Поднялся ветер и взбудоражил весь мир. Задрожала собака и ударила хвостом о землю. Появились на земле горы и холмы, равнины и долины. Собака подняла лай на земле, а орел завопил в воздухе. Испугалось небо и заплакало. Наполнилась вся земля водой от его слез. Пришли звери и птицы пить. Выпили они много воды, но осталась вода в морях, и реках, и ручьях, и родниках.

Пили они, пили… и одновременно своими ногами били. Разрыхлилась земля и взрастила траву и деревья. И все еще небо плакало. Вытер орел своими крыльями глаза небу и смахнул его слезы. Высохло небо, и весь мир стоял на пороге гибели. Пришли к собаке. Послала их собака к орлу. Сложил орел свои крылья в молитве и остался без ответа. Снова сложил крылья и снова остался без ответа. Сказал он собаке: «Раз молитва моя не действует, может быть, зубы твои подействуют? Давай я посажу тебя верхом на мои крылья, и ты поднимешься со мной к небу и укусишь его, как ты укусила бурдюк того самого водоноса. Помнишь, принес водонос бурдюк с водой в Иерусалим, ты укусила его, и пролил бурдюк слезы». Полетела собака верхом на орле к небу, укусила небо, и заплакало небо. Утолила земля жажду его слезами и наполнилась водой. От тех укусов раскололось небо, и из осколков получились луна и звезды. Поэтому, когда выходит луна, лают на нее собаки; вспоминают собаки все труды, затраченные их предком, великим псом, и воют… воют…

Раньше, в те времена, когда Балак жил среди евреев и фанатично следовал верованиям своих предков, верил он, как и весь Иерусалим, что дожди идут не иначе как только благодаря трублению в шофар, ибо как только перестают идти дожди, поднимают люди шофар и трубят. Содрогаются все небеса и проливаются дождями. Дождевую воду пьет земля и выращивает хлеб людям; ее пьют звери и птицы, чтобы было у людей вкусное мясо. С того дня, как изгнан был Балак со своего места и пошатнулась в нем вера отцов, разуверился он в людях и не соглашался с теми, кто говорил, что все, что создано в мире, создано ради людей. Говорил Балак: довольно с человека того, что он такой же, как собаки и остальные создания. Как же дошел Балак до таких понятий? Рассказывали, что однажды умерло семьдесят жителей Иерусалима от укусов собак. Сказал Балак: «В чем же тогда могущество человека? И где же сила его и где же страх перед ним?» А другие говорили, что увидел он людей, ведущих себя подобно животным, и впал в грех неверия.

3

Когда Балак отрицает могущество людей? Когда нет перед ним человека. Как только видит Балак человека и палку в его руке, тотчас же его самомнение исчезает, и он падает духом, и покоряется, и пресмыкается перед человеком. До какой степени страх перед человеком лежит на Балаке? Жил один выкрест в квартале, где обитал Балак. Увидел выкрест Балака и надпись на нем, пошел и донес о нем жителям, и те пытались убить его. Выкрест… из отбросов рода человеческого… ему не верит никто, не верят даже, что он верует в своего нового бога… Тем не менее люди готовы убить живое существо с его слов.

Взмолился Балак, не выдержав этих мучений: ой, за что преследуют меня повсюду в мире, так что каждый, кто видит меня, хочет меня убить? Разве я сделал что-нибудь дурное людям, разве укусил хоть одного из них? Почему же преследуют меня и не дают мне покоя? Просит он рассудить его на небесах и жалуется: гав, гав, гав мне — место для отдыха, гав мне — справедливость и правосудие. А когда слышат люди его вопли — выходят к нему с камнями и палками. Кусает Балак камни, и грызет прах, и вопит. Говорят ему камни и прах: «Что ты орешь на нас? Разве есть у нас свобода выбора? Злые люди хватают нас и делают с нами, что их душе угодно. Если ты жаждешь мести — иди и покусай их». Говорит Балак праху и камням: «Разве я бешеная собака, что пойду и буду кусать людей?» Говорят прах и камни Балаку: «Если так, иди и пожалуйся на них». Говорит Балак: «Разве жалобы мои они будут слушать? Не слышали вы разве, как они говорят: чья сила, того и воля?» Говорят прах и камни: «Если так, покажи им свою силу». Сказал Балак сам себе: закон в их руках, и мне ничего не остается, как только опереться на свои силы. Велико значение силы, только один вид ее наводит ужас. А в чем сила собаки? В ее лае. Должна собака лаять, даже если нет никого перед ней. Плохо, если собака лает только тогда, когда к ней приближаются люди, будто искусство лая зависит от людей, наоборот, поднимай лай всегда, когда тебе захочется. Как человек боится силы, так он боится звука. И мало того, у звука есть еще и преимущество, ведь он пугает даже издалека.

Принялся Балак лаять. То — прекращает лай на время, то — лает без передышки. Замолчал и застыл в удивлении: показалось ему, что голос его заржавел. Задумался Балак: отчего заржавел мой голос? Оттого, что не пользуюсь им во всю силу. Теперь я снова буду лаять изо всех сил, пока он не придет в норму. Так он выл и надрывался лаем и днем и ночью, не важно, был рядом кто-то или никого вокруг не было. Тот, кто не слышал завываний Балака, да не услышит их никогда. Даже собаки приходили в ужас от звуков его голоса. И был случай с одной сучкой, за которой ухаживал Балак. Когда он появился внезапно перед ней, она отпрыгнула, взлетела на вершину скалы, свалилась оттуда и умерла.

Решил Балак заткнуть себе рот и подавить свои завывания, ничего не вышло у него — это вошло у него в привычку. Раньше он был господином над своим голосом, теперь голос властвовал над ним. Он выл, и хвост его висел меж задними лапами, и он крался по обочинам дорог из страха перед ангелом смерти, потому что боялся Балак, чтобы не отравили его, как свинью, забредшую к потомкам Ишмаэля. Отныне и впредь он отказывал себе в еде и питье, опасаясь: не подложили ли туда смертельный яд. Изо всех смертей страшился Балак больше всего смерти от яда. Как это? Вот он — цел и все кости его целы, а тут вдруг приходит к нему ангел смерти из его нутра, как если бы он сам поселил его там.

Подумал Балак: горе мне от евреев и горе мне от неевреев. Если буду жить среди гоев, гои отравят меня, а если буду жить среди евреев, евреи разобьют мне голову. И так и эдак, горе мне! Даже небеса воевали с Балаком — солнечные зайчики в конце лета казались ему веревками, которыми связывают бешеных собак.

От постоянного страха слух Балака обострился, и каждый шорох и даже намек на шорох проникал ему в уши, и гремел, как солдатский барабан, и будоражил ему душу; и весь он трепетал, как кадык кантора. Но Балак не пел нигунов, он уже понял, что мир не нуждается в песнопениях. Переполнялась его взбудораженная душа — вырывался вопль из его горла; тогда присоединял он к нему глухое завывание, чтобы изгладить из памяти вопль, и ложился на брюхо, и молчал, будто и не лаял он вовсе. Все то время, что находился он в чужих краях, он старался вести себя в соответствии с изречением «собака, проведшая семь лет в чужом месте, не лает».

Еще сильнее, чем слух, обострилось у него обоняние — до такой степени, что он чувствовал следы практически несуществующего запаха. Слух был полностью во власти Балака, но обоняние властвовало над ним. Тащился он вслед за запахом и не успевал достигнуть своей цели, как второй запах вставал перед ним, а как только этот запах появлялся перед ним, приходил третий запах, и хватал его за нос, и тащил за собой. Бежал он за ним, в сторону запаха — другой запах приходил оттуда; не успевал добраться, как иной запах мчался ему навстречу. Помои Иерусалима могут лишить чувства обоняния любого, имеющего нос, не то — с Балаком, которому каждая помойка раскрывает свой особый аромат.

Невозможно жить одновременно в нескольких местах — и невозможно усидеть на месте, если самые разные голоса звучат в тебе. Поэтому Балак мечется с места на место, и прислушивается и принюхивается, и прислушивается и принюхивается. И то, что голоса не делают с ним, делают запахи; и то, что запахи не делают с ним, делают голоса. Опять лает Балак изо всех сил, и прислушивается, и нюхает, и вонзает нос в отбросы, дабы убедились все, что это не он вопит, а мусор этот.

4

Обостренный слух и обостренное обоняние ввергли его в тоску: ведь не может же быть, чтобы все эти великолепные качества были даны зря? Нет, наверняка есть тут великое предназначение. Только зачем они даны и каково это предназначение? Однако чем больше ему было дано, тем меньше ему было от этого толку.

Поднимался Балак с кучи мусора и шел в другое место, как тот, что бредет в разгар темной ночи, и если ставят свечу ему под ноги, так он отдаляется немного от этого места, чтобы свеча давала ему свет. Взобрался он на скалу, и раскрыл глаза, и навострил уши, и попытался схватить глазами и ушами что-нибудь из этого предназначения; как и большинство примитивных существ, не различал Балак, что — внутри, а что — снаружи. И так он стоял, и все вокруг оглушало его, и не говорило ему ничего. Вытянул он лапы и принялся сучить ими об землю, пока не вырыл в ней яму, то ли чтобы заставить ее раскрыть свой рот, то ли — сделать ей новый рот. Налетела пыльная буря, и у него потемнело в глазах, а когда улеглась пыль, обнажилась, торчащая из земли, головка кисти, выброшенная одним из маляров. Обнюхал Балак эту горсть волосков. Прошел по его коже трепет, как в тот день, когда он был в Бухарском квартале; в тот самый день, когда владелец мокрой кисти брызнул на него ее влагой. Только трепет этот не был трепетом наслаждения, а был трепетом страха. Налились его глаза кровью, и вырвался вопль из его пасти. Не вопль рыдания, и не вопль завывания, и не стон, а новый вопль — вопль мести.

И когда услышал Балак свой голос, охватила его сердце дерзкая решительность, и нечто подобное твердой коре окутало его тело, как броня. Повернул он свою голову к хвосту, заострившемуся стрелой. Исполнился Балак доблести, и оскалил зубы, и вонзил свою пасть в мировое пространство, готовый искусать весь мир целиком. Но тотчас же пал духом — кожа на его морде натянулась, и сердце его не находило покоя. Закачался Балак и задрожал, и ноги его стали подгибаться — то задние лапы, то передние лапы, и сердце его затрепыхалось и застучало со страшной силой. И сам он тоже перепугался, и зубы его, которые совсем недавно были дерзко оскалены, застучали друг о дружку, как у тех самых трусов, которых Гомер, праотец поэтов народов мира, высмеивал в своих поэмах. Вдобавок к этому хвост его обмяк, и каждый волосок на нем торчал по отдельности в своем гнезде, как если бы источник, питающий их, высох и иссушил его шерсть. Вдобавок ко всему — страх. Не тот страх, который воспевает Гомер, страх, что обращает в бегство даже воинов, а тот страх, что наводит ужас на себя самого. То ужасная тоска окутывала его глаза, то глаза его пустели; то наваливалась тяжесть на его сердце, то сердце его толкли, будто вонзили туда деревянный кол или камень — и давят его, и толкут, и давят его, и толкут.

Стоял Балак, присмиревший, с опущенным хвостом, пока не спустился со скалы. Бросился на землю, и закрыл глаза, и попытался уснуть. Глаза его распахнулись сами собой в испуге, и сон тоже испугался и убежал. Когда вернулся к нему сон, он не принес с собой отдыха, а, наоборот, принес с собой усталость и еще раз усталость. И, проснувшись, Балак почувствовал себя совершенно без сил от дурных сновидений и от дурных мыслей, встретившихся друг с дружкой. Махнул он лапой, чтобы отогнать их, как отгоняют мух. Но не убежали они. Открыл пасть, чтобы проглотить их. Вывалился его язык и собрался выпасть из пасти. Теперь, даже если бросит ему кто-то кусок, нет у него сил затолкать его в пасть.

В эти дни начал его нос высыхать, как глина, и тяжелый и омерзительный жар шел из его опухшего носа и возвращался ему опять в нос, и когти его дрожали на кончиках его темных лап, как будто вся его жизненная сила сосредоточилась в них. Пасть его ослабла, и язык из нее свисал. Хотел он засунуть язык назад в пасть — спутал его с хвостом и зажал хвост между ляжками задних лап. Обернул голову назад в поисках хвоста и не нашел его — висел тот между ляжками. Ну а поскольку тело состоит из головы и хвоста, легко понять горе Балака в те минуты, когда он повернул голову к хвосту и не нашел его.

Часть четвертая

ОСТАВИМ СОБАКУ И ВЕРНЕМСЯ К ИЦХАКУ

1

Отдохнувшим и успокоившимся возвращался Ицхак в Иерусалим. Тяжело было у него на душе при отъезде, и легко стало у него на душе по возвращении. Соня не пришла к нему с упреками, и Рабинович не напомнил ему «тот самый» грех. Мало того, привлек его к совместной работе и обеспечил ему заработок. Теперь не оставалось ему ничего, как пойти к матери Шифры и попросить руки ее дочери. Время, которое провел Ицхак в Яффе, подняло его в собственных глазах, и он не видел ничего такого в том, что он — ремесленник, а она — из уважаемой семьи знатоков Торы, он — из Галиции, а она — из Венгрии. К тому же болезнь рабби Файша и все те благодеяния и помощь, которую оказал Ицхак Шифре и Ривке, помогут устранить эти преграды. Даже в самые плохие времена не приходил Ицхак в отчаяние, тем более теперь, когда он чувствует себя «белым» человеком и на сердце у него хорошо.

Обнаженные горы бегут вместе с поездом, и величавые облака венчают их. И утесы и скалы, зеленые, как маслины, свисают с гор и грозятся упасть, но не падают. И дикие козы перепрыгивают с утеса на утес и со скалы на скалу. Одни — поднимают рога и смотрят с удивлением, а другие — извлекают струи пыли из-под копыт, но голос их не слышен. Легкий ветерок гуляет в горах и освежает тело человека. Утром пески Яффы осыпались под его ногами, и море, которое невозможно охватить глазом, дышало перед ним. А ныне — горы, твердыня Эрец, справа от тебя, а слева от тебя — полоса синевы натянута над горами. И ни звука — вокруг, и горы проносятся в тишине, поднимаются и опускаются, опускаются и поднимаются; и колеса поезда стучат внизу, и большая птица летит наверху и исчезает в синеве неба или в паровозном дыму. И поезд петляет из долины в долину, и из долины в гору, по дороге в Иерусалим. Еще не подойдет день к концу, как поднимется Ицхак в Иерусалим и пойдет к Шифре. Если подготовила она свою маму — очень хорошо, а если нет — есть у него дар речи.

2

Тот вагон, где сидел Ицхак, был полон жителями Иерусалима, которые ездят обычно в Яффу на морские купания. От перемены места и от купания в море загорели их лица, они были бодры и духом, и телом. Устроились они с удобствами: кто — на подушке, а кто — на перине, и корзина, полная еды, стоит у ног каждого, и они поглядывают, кто — на свой располневший живот, а кто — на округлившееся лицо соседа. Настроение у всех было отличное, и они стали подтрунивать над этим обычаем, а именно над необходимостью смены воздуха и купания в море как над нелепым обычаем, выдуманным врачами. Ведь если испробуют врачи всевозможные лекарства, которые не помогают, то посылают они больных в Яффу и наказывают вести себя там так-то и так-то, чтобы был у них потом повод сказать: «Наверняка не выполняли вы все наши указания», и тогда они продолжат мучить своих больных лекарствами. Ведь если говорить про воздух, так Иерусалим — самое святое место в мире, и отсюда, естественно, следует, что его воздух лучше, чем воздух Яффы. А что касается моря, так если бы мы были достойны, то море Шломо до сих пор существовало бы. И как только они упомянули море, то начали говорить про море Шломо и про семь морей, омывающих Эрец Исраэль, и про то, почему морская вода полезна для здоровья. Потому что нет у светил власти на море, а только у Господа, Благословен Он, у Него одного, а ведь Он наверняка желает добра Своим созданиям, тем более народу Израилеву. Особая близость есть у Него с морем и с Израилем, ведь море дает соль для жертвоприношений, и Он помнит о тех жертвах, что евреи приносили Ему на жертвеннике. И раз уж вознесли пассажиры хвалу морю, вспомнили они обитателей моря, на которых не падает никакая нечистота, потому что первый человек не дал им имен. Поэтому не встречаем мы во всей Торе имен рыб. А поскольку упомянули они рыб, отдали им должное. Ведь несмотря на то что нет над ними личного божественного присмотра и нет у них понятия удачи, как у человека, они получают все это через человека, так как время от времени готовит себе человек рыбу в честь субботы. И Яффу они помянули добром за то, что удобно и сытно там жить. И когда вспомнили они Яффу, принялись они вздыхать, что, пока находится человек в Яффе, он заботится о теле, будто тело — главное в человеке и нет у человека ничего, кроме тела. На самом деле необходимо человеку тело, чтобы могла в нем существовать душа, вопрос только в том, какое место должно занимать тело и сколько времени мы должны посвящать заботе о нем. Довольно с тела того, что оно существует ради души, а на деле оно забирает себе все внимание и наслаждается, как будто оно — главное. Например, в заповеди о тфилин на первое место выступают его тело, рука и голова. И в заповеди о сукке: кто находится в ней целиком, если не тело? И так всегда на первом месте оно в любой заповеди, и уж нечего говорить про субботние трапезы и про заповедь о маце.

3

В другой группе пассажиров, не так уж сведущих в Торе, беседуют о той Яффе, о которой рассказывали им их отцы. О том, что, когда их отцы прибыли в Эрец Исраэль, нельзя было найти в Яффе даже скромный миньян евреев. И даже несколько лет спустя, после того как приехали туда евреи из Иерусалима, и поселились там, и захотели учредить общество по изучению Мишны, не нашлось во всем городе места, где бы имелись все шесть разделов Мишны, а один раздел — здесь и другой раздел — там. Теперь Яффа полна синагогами и бейт мидрашами, и не найдется ни одного бейт мидраша, где бы не стояло несколько полных собраний Мишны и не молилось бы несколько миньянов. И уже считает себя Яффа таким же городом, как и другие города Эрец Исраэль, и хочет получать свою часть халуки. И уже спорят там друг с другом два хасидских проповедника и обличают в своих проповедях один другого. А что касается главного раввина Яффы, то и тут имеются разногласия. Находятся евреи, которые предпочитают ему сына покойного раввина, поэтому тот задирает нос. А когда заговорили они о главном раввине Яффы, то отозвались о нем с большой похвалой — ведь кроме своего величия в мире Торы, явной и сокрытой, он отдает всего себя целиком буквально каждому еврею.

Вздохнул один и сказал: «Что нам с того, что он гений и праведник, если магазины открыты там по субботам, а он видит это и молчит». Вздохнул другой и сказал: «Наоборот, хорошо он делает, что ничего не предпринимает, ведь если делают что-либо, получается только хуже. В прошлом году хотел главный раввин изгнать из Яффы одного из владельцев домов терпимости. Мало того что не удалось его изгнать — этот грязный тип объединился с такими же испорченными людьми, как он, и поставили они себе своего раввина, и разбился город на несколько групп, и стал раскол еще глубже».

4

Пока одни беседуют о Яффе и ее проблемах, другие принялись восхвалять Иерусалим и рассказывать про рабби Шмуэля, умевшего руководить своей общиной с умом и знающего, что на сердце у каждого и каждого в Иерусалиме. До какой степени? Как-то раз пришли и рассказали рабби Шмуэлю, что видели мертвого еврея на дороге в Иерихон, и тело его уже полно червей. Распорядился рабби Шмуэль, чтобы они поторопились, привезли его в город и похоронили по еврейскому обряду, пока не стало это известно властям — в тот год опасались эпидемии чумы. Было это в канун субботы, и, пока доставили тело в город, уже зашло солнце, и похоронили его в темноте. Вечером пригласил рабби Шмуэль рабби Хаима и рассказал ему обо всем. Спросил рабби Шмуэль у рабби Хаима: «Как должен был я поступить?» Сказал ему рабби Хаим: «Правильно распорядился ты, рабби Шмуэль». Утром подняли шум все «венгры» и стали кричать, что приказал рабби Шмуэль нарушить субботу, а ведь можно было подкупить правительственных чиновников. Какое дело им, «венграм», до того что Иерусалим заплатит пятьсот наполеондоров. В тот момент не было рабби Хаима в бейт мидраше. Когда он пришел, рассказали ему обо всем. Сказал рабби Хаим: «Правильно сделал рабби Шмуэль». Тотчас же заглох скандал. Ведь рабби Шмуэль был большим умницей и понимал, что «венгры» с ним будут спорить, а вот со своим раввином не будут спорить, потому поспешил он и пригласил к себе рабби Хаима.

Был там в вагоне поезда один пассажир. И он сам, и его отец, и отец его отца, а также его сын, и сын его сына, все они удостоились знать рабби Шмуэля. Махнул он пренебрежительно рукой и сказал: «Вот я расскажу вам кое-что, и вы поймете, до чего велика была мудрость рабби Шмуэля». Перебил его другой и сказал: «Знаем мы, о чем ты собираешься нам рассказывать. А вот я расскажу вам то, что вы отродясь не слышали». Не успел он приступить к рассказу, как вступил в разговор третий. Не успел этот начать, как перебил его четвертый и начал свой рассказ:

«Был обычай у рабби Шмуэля каждый день перед полуденной молитвой выходить во двор „Хурвы“ прогуляться. В те времена еще находилась там богадельня, и был весь двор полон нищими и нищенками из Иерусалима и разных других мест. Эти — варят и жарят, а те — стирают свои одежки. Эти — беседуют, а те — ругаются. Как-то раз встала перед рабби Шмуэлем проблема агуны, живущей за пределами Эрец. Затруднялся он сильно и не мог никак придумать, чем помочь этой женщине. Перед полуденной молитвой вышел он прогуляться во двор, размышляя о проблеме этой женщины (он еще не ослеп тогда). Увидел он среди нищих одного человека. Признал в нем все приметы, сообщенные ему той женщиной. Спросил его: „Как зовут тебя?“ Но тот не сказал ему. Сказал рабби Шмуэль: „Ведь это ты, имярек, сын имярека из города имярек, ты оставил свою жену без гета. Если ты не признаешься, то я позову полицейского и он арестует тебя, ведь дано мне на это право от властей“. Попытался нищий убежать. Поймали его, и привели в суд, и заставил его рабби Шмуэль дать гет жене».

Снова вступил в беседу тот, что хотел с самого начала рассказывать, и сказал: «Я постоянно бывал у рабби Шмуэля и могу засвидетельствовать: с кем бы ни заговорил рабби Шмуэль, тут же он знал, что у того на сердце. Достаточно ему лишь взглянуть на тебя — и тут же все твои тайны открыты перед ним. И даже когда погас свет в его глазах, помилуй нас Господи, он узнавал любого человека по голосу. Если проходил мимо ребенок и желал ему: „Доброй субботы, рабби“, говорил ему рабби Шмуэль: не сын ли ты дочери такого-то, что живет на дворе таком-то? И ни разу не ошибался рабби Шмуэль».

Пока одни говорят о мудрости рабби Шмуэля, рассказывают другие о гениальности раввина из Бриска, благословенна его память, который мог угадать, как именно объясняет данный автор в своей книге ту или иную трудность. Как-то увидел раввин из Бриска ученика, читающего книгу. Спросил он его: «Что это у тебя в руках?» Сказал тот ему: «Новая книга с великолепными новыми комментариями». Сказал он ему: «Прочти мне что-нибудь из этой книги». Прочел тот ему. Сказал он: «Если это так, я скажу тебе, какой новый комментарий есть у этого автора по поводу такой-то гемары и по поводу такого-то вопроса». И получилось, что его слова совпали с направлением мысли автора.

Вступил в разговор еще один пассажир и сказал: «А я расскажу вам такое, о чем вы в жизни не слыхали». Перебил его другой и сказал: «А я расскажу то, что даже ты не слышал». Перебил его еще один и сказал: «Собираешься ты рассказать то самое, что слышал от меня. Итак, господа, так было дело…» Не успел начать, как перебил его другой и сказал: «Я расскажу вам такую историю, что вы пожалеете, что есть у вас только два уха». Поскольку всем было известно, что если он откроет рот, то стоит его послушать, навострили все свои уши. Приступил тот к рассказу: «Что заставило рабби из Бриска жениться на Соне? Так это было. После того как развелась Соня со своим первым мужем, приходили к ней сваты от многих видных людей общины, но она отвергала всех. В эти годы овдовел рабби из Бриска. Послала она к нему свата, и двух сватов, и трех сватов, и не вышло у них ничего. Решилась она и поехала к рабби из Бриска. Не пригласил ее этот праведник войти к себе. Сказала она его приближенным: „Пойдите и скажите вашему рабби, что мне надо сказать ему одну вещь. Когда он услышит это, переменит свое решение“. Понял рабби, что это не просто болтовня, и пригласил ее войти. Сказала она ему: „Когда я была ребенком, очень любил меня мой дед. Однажды он усадил меня на колени, и возложил обе руки мне на голову, и благословил меня, и сказал, что я выйду замуж за мудреца моего поколения. А так как рабби из Бриска — мудрец своего поколения, подобает ему взять меня в жены, чтобы исполнилось благословение праведника“. Сказал ей рабби из Бриска: „Слышал я про тебя, что не рождаются у тебя сыновья“. Сказала она ему: „Это не зависит от меня“. Не прошло много времени, как он женился на ней». И как только упомянули тут про ребецн из Бриска, стали говорить о ее могуществе, о том, что в ее времена никто не смел поднять голову, и даже раввины и мудрецы того поколения боялись ее, и само собой разумеется, рабби из Бриска, следующий словам Торы: «Что скажет тебе Сарра — слушайся ее».

В то самое время, как одни восхваляют рабби из Бриска, говорят другие о величии Любавичского ребе, о том, что он был Божьим человеком, святым, и лицо его было подобно лику ангела Бога Воинств, и он не забывал ничего из того, что учил. И если спрашивали его, как поступить в соответствии с Законом, он тут же открывал Гемару и показывал ответ. И ни разу в жизни не должен был он листать книгу, и знал номер страницы, и даже указывал пальцем строку. И мало этого, но то, над чем другие трудятся час и два часа, он схватывал мгновенно, волшебным образом. Однажды прибыли к нему евреи из Хеврона, а в руках у них записан вопрос, занимающий несколько листов. Взглянул он на вопрос и ответил на него. Сказали они ему: «Ребе наш еще не прочитал целиком вопрос, а уже отвечает на него». Сказал он им: «Если так, послушайте и я скажу вам все, что написано тут». И оказалось, что он повторил все слово в слово. Только самую малость его гениальности видим мы в его книге «Учение о милосердии», которую он издал, потому что чувствовал: силы его уходят, трудно ему учить учеников, и он написал свою книгу, чтобы та служила учебным пособием для учеников. За всю жизнь у него не пропало зря ни минуты, и на склоне лет он повторял Мишну наизусть, ибо говорил этот праведник: «Каждый еврей должен знать все шесть разделов Мишны наизусть. Вдруг он будет умирать в субботу и придется ему лежать и ждать до исхода субботы, пока не похоронят его. Что он будет делать, чтобы не пропало его время впустую?» И получается, что он имел в виду самого себя, так как знал он божественным наитием, что скончается в субботу. Умер он в субботу, в тот час, когда весь Иерусалим стоял в синагогах и в бейт мидрашах в честь прихода субботы. Раздался вдруг страшный грохот, будто разверзлись небеса и земля треснула. И поняли все, что Любавичский ребе скончался. По окончании молитвы пошли к нему и не застали его в живых.

Пока одни восхваляют великих знатоков Торы, другие сидят и рассказывают о деяниях праведников Иерусалима, которые не были знатоками Торы, однако были большими праведниками, как, например, реб Hoax Хаят. Высокий и худой, он вел себя как абсолютный невежда, но, когда рабби Шмуэль затруднялся найти мужа агуны, он приглашал реб Ноаха, и тот говорил ему, где скрывается этот человек, и слова его оказывались верными. Как-то раз начал рабби Шмуэль приводить ему тексты из Торы. Притворился реб Hoax, что не понимает, о чем идет речь. Сказал ему рабби Шмуэль: «Знаю я, что ты — знаешь». Сказал ему он: «Не знаю я, не знаю я. Только одно я умею — находить евреев, оставляющих женщин без гета, чтобы освободить дочерей народа Израилева от оков, не дающих им создать семью». Сказал ему рабби Шмуэль: «Я приказываю тебе открыться передо мной!» Сказал тот ему: «Замолчи! Не то я прикажу тебе сделать все, что мне будет угодно». Испугался рабби Шмуэль и замолчал.

5

В то время как «поляки» и «литваки» восхваляют мудрецов Польши и Литвы, «венгры» рассказывают о выдающихся людях Венгрии. Был там, в этом вагоне, человек один, жалкий и измученный, который ездил к яффскому раввину, чтобы тот помог ему в его тяжбе. Жена его помешалась после первой брачной ночи, а иерусалимские раввины не дают ему развестись с ней, хотя им обычно не составляет труда написать гет любому, кто в состоянии заплатить писцу. Смотрит он злыми глазами на этих баловней судьбы: каждый сидит себе на своей подушке и на своем одеяле, одетый в целое платье, без дыр и заплат, и есть у него дом, и «постель ему постелена, и стол накрыт». Тогда как он живет с умалишенной женщиной в убогом жилище «без постели и без стола». Фыркнул он с презрением на всех них и на рассказы их. Прикрикнул на него один ешиботник и сказал ему: «Что ты шипишь на нас, как крыса?» Поднял этот человек голову и сказал ему прямо в лицо: «Если всякие сказки вы желаете слушать, я расскажу вам такие истории, что вывернется у вас все нутро наружу. А ты… ты можешь сказать своему отцу, чтобы он предал меня отлучению и опале, как предан опале рабби Акива-Йосеф, у которого — настоящее еврейское сердце». И как только он вспомнил о рабби Акиве-Йосефе, начал говорить о том, сколько пришлось вытерпеть этому праведнику за то, что он пытался отменить запрет нашего учителя рабби Гершома брать вторую жену. А когда он захотел еще изменить и другие великие постановления, выступили против него власть имущие и стали травить его. Услышал об этом его тесть рабби Гилель из Коломии и написал ему: «Когда праведный Ари[99], благословенна его память, был в Иерусалиме, он увидел ангела смерти, одна нога которого стоит на месте Святого Храма, а другая нога на его доме, и вынужден был бежать из Иерусалима. И ты — беги!» Ответил ему рабби Акива-Йосеф: «Я — не побегу». И до сих пор он живет в Иерусалиме, и город полон раздорами, и нет добра народу Израилеву.

И как только упомянули известных всем начальников и распорядителей в общине, вспомнили рабби Нафтали Хаима, знавшего корень души каждого и каждого из начальства и тайну их перевоплощений. Когда шел рабби Нафтали Хаим по рынку и видел продавцов воды, тянущих ослов, нагруженных бурдюками с водой, а те колют своих ослов палками, утыканными гвоздями, так что кровь течет, он останавливался и обращался к каждому ослу по имени. Причем это были имена всем известных людей, уже покинувших этот мир и перевоплотившихся в ослов. И ослы стояли и смотрели на этого праведника умоляющим взглядом. Иногда он говорил ослу: «Имярек, сын имярека, пришло тебе исправление». Осел склонял голову в знак благодарности и проходил. А иногда он говорил ослу: «Все еще множество мучений предстоят тебе, и еще множество бед поджидают тебя в этом мире, пока ты не придешь к своему исправлению». Тут осел опускал голову и не двигался с места, даже если и кололи его, даже если и кровь его лилась.

Однажды пришел один человек к рабби Нафтали-Хаиму просить камею для своего сына, сошедшего с ума, упаси Господи. Сказал ему рабби Нафтали-Хаим: «Я не пишу камей, но я благословлю тебя, чтобы выздоровел твой сын, и довольно с тебя моего благословения». Не сдвинулся этот человек с места, пока не написал рабби ему камею. Повесил он ее на шею сына, и разум вернулся к нему. Захотели соседи посмотреть, чьи имена способны прогнать безумие, и открыли камею. Увидели, что написано там: Нисим Бек, Элиэзер Шапира; оба — из Иерусалима. Пошли они к рабби Нафтали-Хаиму и сказали ему: «Что это?» Сказал он им: «Люди эти… Даже злые напасти боятся их».

Рабби Нафтали-Хаим жил на Хевронской улице, в маленькой комнатке, и не разрешал никому приходить к нему, но тот, кому посчастливилось побывать у него, видел чудеса из чудес. В комнате его стояли две кровати, его и жены, и два маленьких столика, его и жены. На его столе не было ни единой мухи, а стол его жены был весь в мухах. Как-то зашел к нему один из его друзей. Сказал он ему: «Садись!» Хотел тот сесть на кровать ребецн. Сказал он ему: «Садись на мою кровать. Не оттого, что я слежу, чтобы не садились на ее кровать, а оттого, что ее кровать полна клопами, а моя кровать — чистая». И действительно, так и было. И нет тут чуда, над тем, кто подвергает себя самокритике, клопы не властны (над тем, кто «копается» в своих поступках, не властны клопы, «копающиеся» в кровати).

Хозяином квартиры рабби Нафтали-Хаима был злодей араб, и не было дня, чтобы он не портил жизнь своим соседям-евреям. Как-то раз он сильно досадил рабби Нафтали-Хаиму. Сказал ему рабби Нафтали-Хаим: «Прошу тебя, уходи!» Разозлился араб и сказал ему: «Мне ты говоришь — уходи? Тотчас же я выброшу тебя из квартиры». И не успокоился этот злодей, пока не запер у него на глазах колодец с водой. Сказал рабби Нафтали-Хаим: «Я не хочу воевать с тобой, вода и колодец пусть воюют с тобой». Назавтра нашли араба, лежащего мертвым в колодце с водой на своем дворе. Весь город был поражен, ведь каменное отверстие колодца — узко, а тот араб был тучный, толстый.

6

Оттого что упомянули тут про воду и про колодец, вспомнил каждый свой колодец и подумал, что в этом году в нем мало воды, и, если не выпадут дожди в срок, не будет воды для питья. И уже начали владельцы запасников с водой поднимать цены на воду, ведь если арабские водоносы видят, что в Иерусалиме — жажда, то просят больше за свои труды. Все сразу загрустили. Сказал один из них: «Господа, беде — свое время, лучше поговорим о чем-нибудь веселом». Вернулись — к Яффе, которая пьет воду из своих колодцев и не нуждается в привозной воде за деньги. И мало этого, так там есть еще и море, а тот, кто погружается в него, — это все равно что он погружается в микву, снимает море с человека ритуальную нечистоту. К тому же есть у моря еще и немалое преимущество перед миквой: человек, выходящий из миквы, болен от ее запаха, а от моря поднимается чудный аромат. А тот, у кого нет сил купаться в море, делает себе песочную ванну. Каким образом? Вырывает он себе нечто похожее на могилу, сидит в песке по шею и лечится. Ведь человек создан из четырех стихий — огня, ветра, воды и земли, и морской песок включает в себе четыре стихии — огонь, ветер, воду и землю. Огонь… Это солнце, накаляющее песок. Ветер… Он наполняет собой песок. Вода… Так ведь песок пришел из моря. Земля… Но ведь песок — это тоже земля. Приходят вместе все эти четыре стихии и излечивают человека, созданного из четырех стихий.

Да только должен человек остерегаться и не удаляться на большое расстояние от города, чтобы не стала могила, вырытая им для исцеления, могилой на веки вечные, Боже упаси, как случилось с одним стариком из Иерусалима. Старик этот зарылся по шею в песок, и прошли над ним три арабских подростка с ослами, нагруженными мусором. Сбросили они на него мусор и похоронили его заживо. Пришли туда евреи и увидели, что сделали с тем стариком. Помчались они за негодяями, и захватили одного из трех их ослов, и раскопали завал, и вытащили старика, и положили его голого на осла, и привезли к его консулу, и рассказали ему обо всем. Разозлился консул за позор, причиненный мусульманами его подданному. Послал своего помощника в полицию. Моментально явились полицейские и забрали осла. Взяли на себя состоятельные жители города расходы по прокормлению осла, пока не решится его судьба, а старика доставили в больницу и написали в Иерусалим в его колель, чтобы тот оплатил лечение и субботние расходы. Пока суть да дело, собрались все феллахи деревни и явились в Микве Исраэль[100] с ружьями, и луками, и пиками мстить за осла. Бросились бежать чиновники Микве Исраэль вместе с учителями и учениками. Выпрыгнул один из них из окна и сломал ногу. И вот он лежит в больнице: он — на одной кровати, а тот старик — на другой кровати. И весь город обсуждает, чей иск неотложный: иск того старика или иск Микве Исраэль, ведь невозможно выиграть дело по двум искам одновременно, потому что не в силах община подкупить всех судей. Пока одни пассажиры гордятся великими из народа Израилева, а другие — горюют о бедах народа Израилева, подошел поезд к Иерусалиму.

Часть пятая

ИЦХАК ИДЕТ К ШИФРЕ

1

Еще до того, как вернулся наш герой в Иерусалим, забыл он про Яффу, и все, что он видел там, исчезло, как если бы и не существовало вовсе. И как только прибыл он в Иерусалим, пробудилась его душа и сильно забилось сердце. Это — город, где нет минуты, чтобы не чувствовалось в нем что-то от вечности. Смахнул он с глаз иерусалимскую пыль, и открылся перед ним Святой город, как он открывается перед влюбленными в него. Вспомнил он то, что сказал ему Блойкопф, художник: давай обнимемся в знак того, что удостоились мы жить в Иерусалиме! Смахнул Ицхак с глаз слезы и заплатил за место в дилижансе. Поехал в гостиницу Шоэля-Гиршла, как сделал в первый свой приезд, только на этот раз по своей инициативе. Гостиница Шоэля-Гиршла — особое достоинство есть в ней: там рады гостям.

Гостиница стояла пустая. И не было там ни Шоэля-Гиршла, и ни его сыновей, и ни его дочерей. Этих — потому что разругались и ушли, а Шоэля-Гиршла — потому что отправился за Иордан. Шоэль-Гиршл — человек предприимчивый и не может сидеть без дела. Теперь, раз гостиница стоит пустая, присоединился он к торговцам лулавами и поехал с ними за Иордан, привезти оттуда лулавы.

Что это за лулавы? За Иорданом, вдоль Мертвого моря, на пути к Стене Моава[101], в предгорьях и в горах, ты встречаешь маленькие пальмовые рощи. Растут там пальмы, но бедуины не обращают на них внимания, потому что те не приносят плодов. Как-то отправился один иерусалимский еврей к Стене Моава на закупку пшеницы. Срезал он для себя несколько пальмовых веток и привез их в Иерусалим. Увидели иерусалимцы эти лулавы и нашли их пригодными для праздника: красивыми, и полными прелести, и удобными. И особое преимущество есть у лулавов этих: оттого что растут без воды, они жесткие, и не вянут долгое время, и хороши для отправки за пределы страны. Решило одно видное семейство Иерусалима обратиться к властям в Дамаске с просьбой разрешить им заготавливать эти лулавы и получило согласие. Отправляются они каждый год за Иордан и привозят лулавы. Рады иерусалимцы этим лулавам, привезенным из-за Иордана, рады, что предоставил им Создатель возможность исполнить заповедь посредством такой красоты и совершенства, и даже бедный из бедных старается купить себе лулав из-за Иордана. Вместе с тем находились немногие иерусалимцы, которые не прикасались к ним, ведь в Торе сказано про финиковые ветви, а эти лулавы — ветви пальм, не приносящих плодов. Но спорить — не спорили. И уже отправлено было за границу более пятидесяти тысяч лулавов, и писали им оттуда: вот такие присылайте нам.

2

Поскольку гостиница стояла без постояльцев, пустая, и все комнаты были свободны, открыла хозяйка дома Ицхаку отличную комнату и не попросила за нее плату выше, чем за койку. А после того как приготовила постель, рассказала ему о своих бедах, о том, что ссора случилась в доме между ее дочерьми и невестками. «Оставили они все свои комнаты и переехали. И когда они переехали? Тогда, когда гостиница пуста. Почему? Назло Шоэлю-Гиршлу. Знают они, что он не переносит одиночества, и оставили его одного. Шоэль-Гиршл — добрый человек и любит ближних, но что толку человеку с того, что он хорош, если мир плох. Суббота в опустевшем доме — Девятое ава[102] лучше ее. Стол накрыт, свечи зажжены, Шоэль-Гиршл приходит из синагоги и говорит: „Субботы доброй и благословенной!“ И я ответила ему на приветствие. Сказал Шоэль-Гиршл: „Ципа Рива, я говорю тебе: доброй субботы, а ты не отвечаешь мне“. Сказала я ему: „Поклеп наводишь ты, Шоэль-Гиршл. И разве не ответила я тебе? Да только привык ты, что многие отвечают тебе, а сейчас, когда нет тут никого, кроме меня, ты не обратил внимания на мое приветствие“. Начал он произносить „Мир вам всем…“, оглянулся вдруг и спросил: „Где они?“ Уверена я была, что о детях он спрашивает. А он не о них спрашивал, а об ангелах служения. Когда произнес он субботнее благословение, замолчал и подождал немного; так он делал каждую субботу, ждал, пока произнесут благословение сыновья наши и зятья наши, а они — каждый встречает субботу у себя. Вздохнул он, и омыл руки, и произнес благословение на хлеб, и начал петь субботние песнопения. Поет и замолкает, поет и замолкает, как кантор, который замолкает ради капеллы своей. А тут нет капеллы, и никто не подпевает ему. Сказал он мне: „Подай мне суп“. Подала я суп. Попробовал один глоток и положил ложку. Сказала я ему: „Шоэль-Гиршл, почему ты не ешь?“ Сказал он мне: „Кто варил этот суп?“ Сказала я ему: „Та, что готовит на каждую субботу, сварила этот суп“. Сказал он мне: „И кто та, что готовит на каждую субботу?“ Сказала я ему: „Я — та, что готовит на каждую субботу, и я — та, что готовила на эту субботу“. Сказал он мне: „И почему же нет вкуса субботы в супе?“ Так он говорил про каждое блюдо. По окончании субботы пошла я к детям и стала кричать: „Убийцы вы! Нет Бога у вас в сердце!“ И что ответили они мне? Ой, Ицхак, дни Машиаха настали. Дочь восстает на мать, невестка — на свекровь, враги человеку — члены его семьи. Ушел себе Шоэль-Гиршл за Иордан отвлечься немного, ведь от всех этих его трудов не заработает он даже стертого асимона, так как вся торговля этими лулавами из-за Иордана сосредоточена в других руках и только ради дружбы присоединили его к поездке. А я сижу здесь одна-одинешенька, и нет во всей гостинице никого, кроме одного постояльца, у которого случилось горе, не приведи Господи, и он в трауре».

Спросил Ицхак хозяйку дома: «А где та малышка, что помогала вам в гостинице?» Сказала Ципи Рива: «Та малышка лежит в больнице у миссионеров, и дай Бог, чтобы встала она здоровой. И если встанет она здоровой, дай Бог, чтобы устояла в своем еврействе. Говорят они ей там, в больнице, что если бы не мы, то есть — они, да сотрутся их имена, которые сжалились над нею и позаботились о ней, уже была бы она мертва. Ой, Владыка мира, приезжают евреи в Иерусалим, город Твой, чтобы служить Тебе верой и правдой, а Ты насылаешь на них беды, и страдания, и болезни, и выкрестов, и подстрекателей, совращающих их к идолопоклонству. Думаю я в глубине души: ведь все евреи несут ответственность друг за друга, и если, не дай Бог, будет совращен один из нас, что ответим мы Богу на небесах? А Ноаха ты помнишь? Почесал он у себя под феской и отправился восвояси. Почему? Я тоже спрошу: почему? Все дни напролет он ворчал: боюсь я за рабби Шоэля-Гиршла, боюсь, что он попадет в ад за то, что изнуряет меня каторжной работой. Надоело это Шоэлю-Гиршлу, и он выругал его. И глупец этот не понимал, что все работы, которые поручал ему Шоэль-Гиршл, он поручал ему только потому, что просто не мог видеть человека, слоняющегося без дела. Иди и учи других уму-разуму, если сыновья твои и дочери твои не хотят учиться. Сейчас, сейчас я принесу тебе стакан чаю».

Выпив чаю, надел Ицхак лучшее из своей одежды, почистил ботинки и пошел к Шифре.

3

Солнце готово было вот-вот закатиться. Извозчики завели своих лошадей в конюшни, а лавочники заперли свои лавки. Улицы стали как бы шире, и земля погрузилась в молчание. Не слышно ни звука, лишь стук посоха слепца или звук шагов старушки, которая таскает свои ноги из одного святого места в другое, чтобы зажечь там свечу. Еще не зажгли свечи в домах, но свет из синагог падал на окна домов, и каждое окно светилось, будто оно из разноцветного стекла. У входа в дома стояли девушки и смотрели на Ицхака, а он идет себе степенно, удовлетворенно, как человек, уже завершивший свои молитвы. Погладил Ицхак бороду и вошел в Венгерский квартал.

Двери домов были открыты, и у каждого порога шипела плита из обожженной глины, и на ней — чугунок или чайник, а из молитвенных домов доносятся звуки молитвы. Опираясь на свои палки, стояли старушки снаружи, чтобы услышать приглашение к молитве «Благословите…» и «Святость…». Поблизости от них играли в прятки дети. Подняла одна старушка голову навстречу Ицхаку и сказала: «Беги, сын мой, беги! Может, найдешь еще миньян». Внезапно замолк весь двор, погруженный в молитву, произносимую шепотом.

Шифра стояла у корыта с водой и стирала отцовский талит. Спустила она рукава и подняла глаза. Не те, что зовутся мечтательными глазами, и не те золотые глаза. И если мечтательные, то мечта не сбылась, и если золотые, то золото потускнело, как будто не та эта Шифра, которую он знал всегда. Но хороша она, как никогда прежде. Ривка сидела в углу и вязала. Как только заметила Ицхака, посмотрела на него изумленно. Сказал Ицхак: «Приехал я из Яффы» — и взглянул на Шифру. Кивнула Ривка головой и сказала: «Слышала я, что ты отправился в Яффу». Сказал Ицхак: «Я только что прибыл оттуда, и я уже здесь. Как здоровье рабби Файша?» Направила Ривка лампу в сторону мужа и вздохнула.

Реб Файш лежал в кровати. Глаза его запали, под глазами набухли мешки. Взглянула Ривка на мужа и сказала: «Пусть будут так здоровы ненавистники Сиона, как — здоровье Файша». Сказал Ицхак: «Похоже, что не изменилось ничего». Сказала Ривка: «Слава Богу, что не изменилось ничего, ведь если бы изменилось, то не к лучшему». Вздрогнул рабби Файш и уставился на Ицхака. Повернула Ривка лампу в другую сторону и сказала: «Почему ты не садишься? Садись, Ицхак, садись. Итак, вернулся ты в Иерусалим. Сейчас я принесу тебе стакан чаю». Сказал Ицхак: «Да, да. Яффа растет. Строят там новый район. Шестьдесят домов одновременно. Все заняты на стройке. И я тоже нашел там работу». Сказала Ривка: «Ты хочешь вернуться в Яффу?» Сказал Ицхак: «Если вы согласны, вернусь». Покраснела Шифра и опустила глаза. Посмотрел Ицхак умоляюще ей в глаза. И тоже покраснел.

С улицы послышался собачий лай. Сказала Ривка Шифре: «Подойди к отцу!» И сказала Ицхаку: «Как только Файш слышит лай собаки, он пугается». Подошла Шифра к отцу и погладила его по лбу. Рабби Файш закрыл глаза, но подбородок его все еще дрожал. Ривка поправила платок на голове и вытерла глаза. Отошла Шифра от отца, и вытащила талит из корыта, и повесила его на стул, и пошла и налила Ицхаку стакан чаю. «Пей, Ицхак! — сказала Ривка. — Отец мой, да продлятся его годы, говорит, что превыше всех напитков — чай, а надо тебе знать, что за пределами Эрец у него не было привычки к чаю». Спросил Ицхак: «Как здоровье рабби Моше-Амрама?» Сказала Ривка: «Слава Богу Живому. Вчера пришло письмо из Цфата. И он, слава Богу Живому, и мама, слава Богу Живому, здоровы. Но они слабы. Пей, Ицхак, пей. Итак, о чем говорили мы? О Яффе. Кто там?!»

Открылась дверь, и вошла соседка. Как только она увидела Ицхака, хотела исчезнуть. Взял Ицхак кусок сахара в руку и сказал: «Тетушка, не надо бежать от меня». Допил последний глоток и положил сахар, погладил бороду и сказал: «Уже поздно, пора мне идти». Встал со стула, и поклонился Ривке, и сказал: «Спокойной ночи», — и подошел к Шифре, и взял ее за руку, и попрощался с ней. Смотрела на него Ривка и удивлялась. Сказала соседка: «Этот парень?» Улыбнулся Ицхак ей в лицо и сказал: «Этот, этот», — и сжал руку Шифры. Вырвала Шифра руку из его руки и сказала: «Спокойной ночи!» Провел Ицхак рукой по бороде и вышел. Подняла Ривка лампу и встала в дверях посветить ему при выходе. А Шифра осталась стоять на месте, и уши ее ловили звук его шагов. Когда исчез он из поля зрения, вернулась Ривка и повесила лампу на гвоздь в стене.

Сказала соседка: «До сих пор он бродит и приводит в ужас людей». — «Кто?!» — воскликнула Ривка в гневе. Сказала эта женщина: «Мой бывший муж заболел. Говорят, что горячка у него — от ужаса. Собака облаяла его. Вчера вышел он, по своему обыкновению, собирать „имена“[103], которые безбожники, да сотрутся их имена, бросают на землю. Увидел буквы, валяющиеся на свалке. И он не понял, что буквы эти принадлежат известной всем собаке, на шкуре которой написано „сумасшедшая собака“. Как только прикоснулся он к ним, проснулась собака и залаяла на него. Объял его ужас, и он заболел. Что ты дрожишь, Шифра? А… а… а… пчхи! На помощь твою надеюсь, Господи!»

4

Вернувшись в свой номер, зажег Ицхак лампу и снял шляпу; проверил, готова ли ему постель, и принялся ходить взад и вперед, на ходу погрузив пальцы в воду и смочив виски; налил себе стакан воды, надел шляпу и произнес благословение на воду. Все кровати в комнате, кроме его кровати, были не тронуты. Видно было, что нет здесь постояльцев, кроме него. Это было бы хорошо, если бы ему хотелось спать, но это было нехорошо — он чувствовал себя совсем бодрым. Открыл он свой саквояж и положил себе на колени, вынул ночную сорочку и снова стал рыться в сумке. Попался ему малый талит. Оставил он саквояж и проверил кисти цицит. Ткань была цела, не тронула ее моль. Совсем не то, что с остальной его одеждой, привезенной из отцовского дома, — почти все уже пришло в негодность. В эти минуты встал перед ним образ отца: как он сидит и завязывает нити цицит в талите, пересчитывает нити и зажимает одну нить во рту. В эти минуты понял Ицхак, зачем вкладывал отец столько труда именно в этот талит, ведь для всех других талитов он поручал завязывать нити цицит сыновьям. Нет, наверняка хотел отец, чтобы одеяние это, которое его сын будет носить на своем сердце в Эрец Исраэль, было изготовлено лично им, и, может быть, молился при этом отец о нем в особой молитве. Налились глаза Ицхака слезами. Поднес он кисти цицит к глазам и поцеловал их. Повесил талит на стул и вошел в столовую.

Услышал голос человека, произносящего благословение после еды, и видит — сидит человек на низенькой скамеечке, и стул перед ним. Вошла хозяйка дома, и подождала, пока он закончит благословение на еду, и сказала: «Постель готова», — и убрала посуду со стула. Поднялся тот человек со скамеечки и вышел, шаркая ногами, обутыми в валенки. Посмотрела хозяйка дома ему вслед и сказала Ицхаку: «Человек этот — постоялец, у него умер отец, он сидит семь дней в трауре, упаси нас Господи».

Остался Ицхак один в столовой. Увидел чернила и перо на подоконнике. Сказал себе: сяду и напишу письмо отцу. Взял бумагу, и подкрутил фитиль в лампе, и начал писать, и с пером в руке обернулся назад.

Убедившись, что нет тут никого, продолжил письмо. «Не утаю от родителя моего (да продлятся его годы) весть, которая порадует отцовское сердце, хотя дело еще в процессе становления, но ниспослано это чудо от Всевышнего. Вот ведь, принуждал я себя долгое время к молчанию и до сих пор не сообщал родителю моему об этом. Только как же мне поведать об этом? Как?» И снова обмакнул перо в чернила и продолжил писать простым языком вкратце о своих отношениях с Шифрой. И вновь обмакнул перо в чернила и продолжил высоким стилем. «Даст Бог, и смогу я сообщить о завершении начатого, доставить радость отцовскому сердцу, и отец мой тоже не откажется сделать добро мне и одарит меня благословением, ведь на этот раз отец мой будет доволен мною, ибо это то, чего страстно желает он для своего любимого сына».

После того как он поставил свое имя под письмом, он расставил в нем запятые и точки, исправил буквы «алеф» на «айн» и «тет» на «тав» и также другие буквы, похожие друг на друга в произношении таким образом, каким вырисовывалось перед ним слово в данный момент, удивляясь при этом на высокопарные фразы, написанные им самим. Ведь Ицхак, как и большинство наших товарищей в Эрец Исраэль, для которых язык иврит был разговорным языком, не привык к высокому слогу. Но когда он писал, он видел перед собой отца, показывающего это письмо ученым людям своего города, и потому вставлял туда высокопарные фразы.

Часть шестая

ТЕМ ВРЕМЕНЕМ

1

Утром Ицхак проснулся с тяжелой головой, потому что плохо спал ночью из-за собачьего лая под окном. Встал и пошел в столовую съесть чего-нибудь на завтрак. Увидел, что комната полна молящимися, и тот постоялец, у которого умер отец, ведет молитву. Вернулся Ицхак к себе в комнату до окончания молитвы и стал обдумывать все, что ему предстоит сделать. Начал приводить в порядок свои вещи. Поднял саквояж и стал перебирать содержимое, вынимал вещь и клал ее назад, вынимал вещь и клал ее назад, как совершенно не нужную ему.

Опять услышал он голос скорбящего, приглушенный напев. Что же ищу я? Что ищу я? — спрашивал Ицхак сам себя. Тфилин мои я ищу, тфилин я ищу, а они — не со мной, они — не со мной, потому что оставил я их перед отъездом в Яффу среди вещей, в которых нет необходимости. И с каждой фразой, доносящейся из столовой, все больше казалось ему, Ицхаку, что происходит там нечто важное. Оставил он свои вещи и вернулся в столовую, где скорбящий собрал миньян. Встал Ицхак среди молящихся, оглядываясь подозрительно вокруг, готовый к защите, не сделает ли кто ему выговор. Ни один человек не сделал ему никакого выговора, а, наоборот, протянули ему тфилин. Взял он их с досадой, и надел, и опять стал подозрительно оглядываться, не смотрят ли на него. Но тотчас же перестал смотреть на других и приступил к молитве.

Когда разошлись все молящиеся, вошла хозяйка дома и принесла ему, Ицхаку, завтрак. После того как поел и попил, произнес он благословение после еды на один из нигунов рабби Файша, услышанный Ицхаком в тот день, когда он пришел навестить реб Моше-Амрама. И когда начал Ицхак свое благословение, в нигун этот вплелась знакомая ему мелодия, из тех, прежних дней, когда он был богобоязненным евреем.

2

Вошел скорбящий и сел на низенькую скамеечку, появилась хозяйка гостиницы и принесла ему завтрак. Увидел он Ицхака и сказал ему: «Кажется мне, что я видел господина на молитве. Не из Галиции ли он? Из какого города он?» Назвал ему Ицхак имя города и спросил: «Откуда узнал господин, что я из Галиции?» Сказал тот: «У нас, уроженцев Эрец Исраэль, меткий глаз». Сказал Ицхак: «Вот как? Уроженец Эрец Исраэль — господин?» Сказал он ему: «Да. Но… горе мне! Причинили мне зло мои занятия, и я вынужден жить за пределами Эрец». Постепенно, понемногу начал он рассказывать о себе. Если перескажем мы все по порядку, так это будет.

Этот человек был сыном крестьянина из Маханаима, того самого Маханаима, который основали выходцы из Галиции, но не удостоились они того, чтобы поселение окрепло; пришло оно в совершенный упадок и до сих пор стоит разрушенное и безлюдное. Сорок тысяч франков вложила Галиция в эту мошаву, большие деньги для галицийских евреев, большинство которых — несчастные бедняки, и даже состоятельные среди них — кормятся с трудом. Объединилось несколько семей, у которых было немного денег, примерно по пятьсот гульденов у каждой семьи, и решили они поселиться в Эрец. Однако чтобы поселить семью на земле, требуется восемь или девять тысяч гульденов.

Прибыли они в Эрец и заложили Маханаим. Поставили себе шалаши из тростниковых циновок — и начали пахать и сеять в нищете, и страданиях, и всякого рода невзгодах, падающих на голову любого новичка в Эрец. Но они мужественно принимали все страдания и ожидали избавления. Пока не кончилась последняя копейка, привезенная с собой из галута, перебивались они кое-как; когда же ушла последняя копейка, не на что им стало жить. Но все еще они не отчаивались. И если являлся к ним кто-то и доказывал, что они доводят себя до самоубийства, его заставляли замолчать. И если газеты писали о них то, что есть на самом деле, они опровергали их и писали, что ничего подобного, совсем наоборот, то-то и то-то родит земля, столько-то и столько-то благ готово для земледельцев. Отчасти они поступали так, потому что стыдились своей бедности, а отчасти поступали так из любви к Эрец Исраэль. А казначеи Маханаима в Галиции подтверждали их слова и даже несколько преувеличивали, дабы не дать повода своим противникам говорить, что они срывают простодушных евреев с их исконных мест и посылают в пустыни Эрец Исраэль умирать от голода.

Итак, все то время, что была копейка в их руках, они как-то существовали, когда же иссякла их последняя копейка, стал их казначей брать ссуды у ростовщиков в Цфате под залог пожертвований, которые поступят из-за границы, и выдавал каждой семье сорок франков в месяц, чтобы те не умерли с голоду. И немного помогало им товарищество «Помощь» в Берлине, а также другие товарищества, питающие симпатии к Сиону, обещали им свою поддержку. Однако пожертвования приходят понемногу, по капле, а проценты все растут и растут; и земледельцы, большинство из которых подошли к сорока годам, уже не были в состоянии работать, потому что силы их таяли из-за климата и от голода.

Если бы не пришла новая беда, возможно, что мы бы остались земледельцами. Однако к чему тут — «если бы… да кабы»… Пришла новая беда — саранча, которая покрыла все лицо земли и пожрала все деревья и всю траву. Стояли мы — юноши наши и старики наши, девочки наши и мальчики наши — стояли днями и ночами и колотили во все, что только издавало звук, чтобы прогнать саранчу. После того как съела саранча всю траву земную и все плоды деревьев, не оставив даже соломы на кровати, ушла себе восвояси.

Пока мы боролись с саранчой, забыли мы про все прочие несчастья; как только опомнились от этого удара — вернулись все другие беды и напомнили о себе. Тяжелее всех проблем — проблема заработка, это самая большая беда, ведь она влечет за собой голод. И все те, кто вначале горели желанием одолжить нам денег, отдернули руки от нас, но при этом сжали их в грозный кулак. Итак, взыскивающие — взыскивают (если деньги в рост дают — так и берут), и проценты все растут, и нечем их покрыть, и голод усиливается, и негде денег одолжить. А циновки, из которых собраны наши шалаши, — часть из них съела саранча, часть пришла в негодность сама по себе. Мы сидели в голом поле без тени и без пищи. Покинули крестьяне свои разодранные шалаши и свои незасеянные поля и бежали. Отправился один — туда, другой — сюда, а отец пошел в Цфат. Жил он там в нужде и бедности. Под конец похоронил жену, потом похоронил детей, так что не осталось изо всего дома никого, только я и он по милости Всевышнего выжили.

А Цфат в те времена, как и теперь, был погружен в безделье. Нет в нем ни торговли и ни ремесел. Но есть в нем могилы танаев, и могилы амораев[104], и могилы других праведников, и есть там бейт мидраши и синагоги, потому что не найдешь ни одного праведника в галуте, чтобы не было в честь него — синагоги в Цфате. Сидят себе хасиды в бейт мидрашах и в синагогах и устраивают каждый день пирушку и веселье в честь своего праведника, или в честь их отца, или в честь их деда, или же направляются к могилам праведников. И обычно перед уходом или по возвращению выпивают немного вина для укрепления духа.

Пирушки, и славословия, и празднества требуют вина. Изготавливает для себя каждый хозяин дома немного вина, и нечего говорить о владельцах винных лавок, которые только вином и занимаются. Однажды пошел я в Эйн-Зейтим, подошел ко мне араб один и сказал: «Купи у меня виноград». Сказал я ему: «Готов я купить, но, если я не дам тебе денег, не дашь ты мне винограда». Сказал он мне: «Бери, а когда будут у тебя деньги, заплатишь мне». Посмотрел я на его виноград и увидел, что он и хорош, и красив, и по всем статьям превосходит любой другой виноград. Пришло мне в голову купить немного его винограда и приготовить вино для отца, ибо душа отца была полна горечи, и он не выходил за порог дома, а только сидел и сетовал на весь мир и даже на праведников. Говорил он: «Разве не лучше было бы поддержать обрабатывающих Святую Землю теми самыми деньгами, которые уходят на то, чтобы наполнить глотки бездельников?» Итак, взял я виноград, и благословил его от всего сердца, и приготовил немного вина. Но незачем мне его расхваливать, оно само говорит за себя. Короче, приготовил я немного вина. А если делают что-либо в Цфате, так это становится известно всем. Так — и это вино. Однажды сидели хасиды Цанза за празднеством, которое они устроили в честь своего ребе, чья заслуга да защитит нас и весь народ Израиля. Сидели они всю ночь, и пили, и ели, и опять пили, да так, что не осталось у них капли вина на благодарственное благословение. Послали к владельцу винной лавки и не нашли вина или, может, нашли вино, но непригодное для благословения. Некоторые говорят, что видна в этом рука хасидов Садигоры, так как спор между Цанзом и Садигорой[105] еще не затих, и захотели хасиды Садигоры испортить хасидам Цанза их празднество во славу их ребе.

Был там один старик, старый хасид, который удостоился, что ребе из Цанза надел на него тфилин в день его бармицвы, и он хранил эти тфилин и не давал никому до них дотронуться. Сказал мне тот старик: «Слышал я про тебя, что ты изготавливаешь вино. Если ты принесешь мне вина на стакан благословения, я дам тебе завтра развязать мои тфилин». Как только услышал я это, сорвался с места и принес кувшин вина. Произнес старик благословение «…Который добр и творит добро…», выпил вино и сказал, что достойно вино такого благословения. И не переставал хвалить его, пока не назвал его вином, воскрешающим мертвых, каждая капля которого подобна росе возрождения. И другие хасиды тоже не поскупились на похвалы вину. И я не потерпел урон ни в материальном смысле и ни в духовном. В духовном?.. Позволил мне старик развязать тфилин, а когда я стоял и развязывал его тфилин, увидел я, что он задремал, так как был очень стар и опьянел от вина. Взял я тфилин и возложил их на себя, те самые тфилин, что ребе из Цанза держал в руках. Это — то, что относится к духовности.

В материальном смысле — каким образом? С этой ночи получило известность мое вино, и многие стали приходить, чтобы купить вино у меня. И тут я поступил, как барон Ротшильд в свое время. Как? Когда начал барон Ротшильд свою деятельность на благо Эрец Исраэль, сказали ему: столько-то и столько-то евреев в мире, столько-то и столько-то суббот и праздников в году, и нет еврея, который бы не произносил благословение над бокалом вина в субботу и провожая субботу, не говоря уже о четырех пасхальных бокалах. Насадил барон виноградники и высек в скалах два больших винных погреба, один в Ришон ле-Ционе и один в Зихрон-Яакове, и стал изготавливать вино. Так и я. Столько-то и столько-то есть у меня родственников и т. п. И, слава Богу, поставил я хорошо свое дело с производством вин, может быть, лучше, чем Ротшильд. Ведь у Ротшильда есть расходы и нет доходов, а у меня… — каждый из моих родственников присылает ко мне покупателя, как личный свой подарок.

Собрал я немного денег и стал задумываться: надо ли мне оставаться в Цфате? Был у меня родственник в Галиции, виноторговец. Собрался я и поехал к нему. Не особенно обрадовался мне мой родственник, однако предоставил мне кров и стол. Жил я у своего родственника и приглядывался к его коммерции. Увидел мой родич, что выходец из Цфата этот не лодырь и даже разбирается в винах, ввел меня в свое дело и стал советоваться со мной. Потом — не делал уже ничего без моего согласия. Потом — дал мне свою дочь в жены и взял меня в компаньоны. И оба мы не пожалели об этом. И то, что я из Эрец Исраэль, помогло мне, так как большинство раввинов начало покупать у меня вино. А они, да продлятся их дни, понимают, что такое хорошее вино. Говорят, что каждый еврей разбирается в винах, ведь два раза, когда человек из народа Израилева пьет — один раз во время обрезания и один раз на своей свадьбе, не забываются. Но праведники и на самом деле понимают в вине. Если хочешь — то мы это знаем из тайной Торы, как написано в «Зогар»[106] «…и ели, и пили, и созерцали Господа…». Если хочешь — это просто следует из того, что каждый хасид ставит на стол своего ребе бутылку вина, и потому праведники великолепно разбираются в винах.

Итак, жил я в Галиции, и дела мои шли хорошо. Прошли годы, и покинул мой тесть этот мир, и весь его бизнес перешел ко мне. Ввел я несколько новшеств. И раз в три года приезжал в Эрец Исраэль, чтобы исполнить заповедь почитания отца, и проводил здесь несколько месяцев, и изготавливал вино из винограда братьев наших, крестьян из мошавот. А для ребе из Бельза, чтоб он был здоров, я делал вино из винограда, купленного у арабов, чтобы не было опасений в нарушении заповедей седьмого года, отделения десятины и запрета на плоды дерева до третьего года[107]. Кроме того, привозил я плоды из Эрец Исраэль. Однажды поднес я из них приношение одному праведнику в праздник пятнадцатого швата, поцеловал праведник каждый плод, а мне оказал честь, не заслуженную мной, из преклонения перед Эрец Исраэль.

Со временем начал я пренебрегать своим делом. Этому есть много причин, но главное — жаждал я укорениться в Эрец Исраэль; всякий раз, когда я был в Эрец Исраэль, тяжело было мне уезжать; а когда уезжал, хотел тотчас же возвратиться. Но что делать человеку в Эрец Исраэль? Ведь он нуждается в заработке. А здесь товар этот, вино из Эрец Исраэль, не раскупается. Нет у него рынка сбыта ни в Эрец, ни за пределами Эрец. Есть порты за границей, где ты увидишь бочки с вином из Эрец Исраэль, стоящие там годами, и никто не желает его покупать. Как-то раз попал я в Краков, увидел там бочки, валяющиеся в таможне, часть из них — пустые, часть — разбитые, из других — вытекает вино; с таким пренебрежением относились там к винам из Эрец Исраэль.

Короче, стал я думать только о возвращении в Эрец Исраэль. А дело мое, дружище, дело — было большое. Один подвал был у меня площадью в шестьсот квадратных метров, то есть больше половины дунама. А другой подвал был у меня в таможне, временный склад, чтобы не платить дважды таможенный налог. Но ради Эрец Исраэль оставил я мои вина и начал присматриваться к другому делу, которое даст возможность заработка в Эрец Исраэль. Заметил я, что пиво — дорогое. Бутылка в три четверти литра стоит от десяти до пятнадцати грошей. И даже самое простое пиво стоит шесть грошей, потому что нет там пивоваренных заводов. Сказал я себе: построю в Эрец Исраэль пивоваренный завод. Но ведь нет здесь хмеля. Так я могу доставить его из-за границы в Эрец и даже выращивать его здесь. В Эрец Исраэль можно выращивать все на свете.

Оставил я свое дело и отправился в Укошту, чтобы изучать там пивоварение, так как Укошта — это место пива. Три сорта пива варят там: простое, среднее и высшего качества. Это превосходное пиво называется «бок», а «бок» это козел, так как варят это пиво перед их Новым годом, временем спаривания козлов. И как его название, так и оно само, оно придает силу тому, кто его пьет, потому что козел отличается силой. И двести тысяч литров производят там из года в год, кроме солода, эссенции солода и разных сластей. И вагонетки катятся в глубину подвала и выкатываются из подвала, и специальные фабрики есть там для изготовления бочек и бутылок. Провел я там два года и отправился в Пльзень. Пробыл там три месяца и отправился в Прагу. Пробыл там четыре недели и отправился в Нанси. Короче, не оставил ни одного места, славящегося хорошим пивом, чтобы не побывать там. И в каждом из этих мест встречали меня доброжелательно, ибо народы мира почитают Эрец Исраэль. Вдобавок к этому господа, которым я продавал вино, рекомендовали меня в качестве честного и прямого человека, а также крупные коммерсанты, мои коллеги, говорили обо мне хорошее. Понравился я господам, владельцам фабрик, и они открыли мне секреты, которые не открывают никому, кроме своих сыновей. Знали они, что я не собираюсь быть им конкурентом, что хочу наладить немного пивоварения в Палестине — и что за дело им, если я сварю хорошее пиво. Стал я специалистом в этом ремесле и вернулся в Эрец Исраэль. Как только возвратился я, увидел, что тут ничего невозможно сделать. На самом деле известно было мне еще до приезда, что страна эта пустынна и негде тут развернуться деловому человеку, но из-за своего страстного желания сказал я себе, что авось и может быть… Сделал я все, что было в моих силах, и не вышло у меня ничего. И вынужден был я уезжать из Эрец. Поднялся в Иерусалим помолиться у Западной стены. Пришло известие, что мой отец «приказал долго жить», вот я и сижу семь дней в трауре.

Смотрел на него Ицхак и думал: в то время, когда я — жаждал уехать в Эрец Исраэль, жаждал этот — уехать из Эрец Исраэль. Смотрел этот человек на Ицхака и думал, я — уроженец Эрец Исраэль, и отец мой, и мать моя, и братья мои, и сестры мои умерли в Эрец Исраэль, — почему вынужден я мотаться по заграницам, а этот, родившийся в галуте, не в Эрец, живет себе в Эрец Исраэль…

3

Расстался Ицхак со скорбящим и пошел искать себе комнату. Но сперва захотел он увидеть свои вещи, что с ними? Вещи его были оставлены у хозяина дома, в котором он жил до отъезда в Яффе, и он отправился туда. Когда подошел близко к дому, раздумал. Так — один раз, и так — второй раз, и так — третий раз, потому что уже принял решение поменять место и боялся: а вдруг комната свободна, и он соблазнится вернуться туда. Когда решил он поменять место? Когда вернулся в Иерусалим или когда был у Шифры? В любом случае он не пришел к четкому осознанию своего желания и к окончательному решению, пока не пошел подыскивать себе комнату. И не только место жительства захотел он поменять, но также и весь свой образ жизни изменить. Посмотрел он на себя: изменился ли он уже? И поразился, что никакой перемены не было заметно в нем. Но тут же перестал копаться в себе и стал смотреть по сторонам, как человек, вернувшийся с дороги и желающий увидеть, что происходит в городе.

Солнце шпарило, как всегда, но что-то изменилось в городе, ведь пришел уже месяц ав, и начался отсчет девяти дней[108] и двойная печаль лежала на домах, и на дворах, и улицах. Ощутил Ицхак внезапно эту твердую иерусалимскую землю, когда ноги человека не увязают в ней, как в песках Яффы. Посмотрел в одну сторону, потом — в другую сторону, как бы не веря, что он и в самом деле в Иерусалиме. И вновь раскрылся перед ним город. Дома и дворы стоят на своих местах, и люди заняты своими делами, как обычно, но какая-то печаль лежит на их лицах. Мясные лавки и все парикмахерские закрыты, а из синагог и из бейт мидрашей возносится голос скорбящих о Сионе; сидят там евреи на земле и произносят полуночную молитву, ведь с семнадцатого числа месяца тамуза и по Девятое ава приходят они в синагоги и бейт мидраши и оплакивают Иерусалим. И хотя еще не наступила полночь, время плача, поторопились особо расторопные и опередили время.

Идет Ицхак по улицам Иерусалима и смотрит по сторонам. Там несет человек этрог, чтобы отослать его родным за границу, а там пробегает еврей из Йемена с арбузом в руке. Тут идет собака за мясником, и видно, что она удивляется, почему не исходит от него запах, как в остальные дни; а там шествует ослица, нагруженная календарями на следующий год; а там хватается заика за полы твоей одежды, и подпрыгивает перед тобой, и тянет заикаясь: «К-к-к-у-п-п-и с-с-е-б-б-е п-п-пла-а-ач н-на-а Д-д-де-в-в-яя-т-т-о-о-е а-а-в-в-в-ааа».

А тем временем едет доктор Мази к больному верхом на осле. Бежит осел туда, куда требуется. Повернул его Мази на противоположную сторону улицы, потому что замечает Лунца, гуляющего с туристом и указывающего тростью на все, на что стоит человеку посмотреть в Иерусалиме. Лунц знает каждую улочку в Иерусалиме лучше старых иерусалимцев, хотя он слеп на оба глаза. Поздоровался Мази с Лунцем, и они принялись обсуждать значение слова, о котором спорят уже несколько вечеров на заседаниях Комитета по развитию языка иврит. Подошел богатый «бухарец» и пригласил Мази на церемонию выкупа первенца ослицы. Повернул Мази осла. Подошли два слепца, торговцы метлами. А навстречу им подошел мул, нагруженный письмами, и два служителя идут за ним следом, чтобы развезти письма по почтовым отделениям, а оттуда послать их нашим братьям в диаспоре. Увидел мул метлы, и задрожал, и сбросил с себя груз. Собралась кучка людей, подняли они несколько писем, и прочли на них название учреждения. Принялись хохотать, так как никогда в жизни не слышали о таком учреждении в Иерусалиме, а тут оно посылает мула, нагруженного письмами с соболезнованиями.

И уже забыл Ицхак про комнату из-за рассказа, который слышал утром в гостинице от того самого цфатийца из Маханаима. Перенесся мысленно Ицхак в другое место и в другое время, когда он, бывало, сидел в отцовском доме и читал в старых газетах добрые вести из Маханаима. Взлетели вдруг буквы с газетных страниц и превратились в тяжелую тучу саранчи. И листы газет тоже изменили свою форму и превратились в циновки и в обожженные поля. Бредет Ицхак по полю без тени и без крова, и солнце жжет ему голову, и жажда иссушает горло. Мог бы Ицхак купить себе за половину матлика стакан прохладительного, ведь в это самое время проходил мимо него торговец напитком из плодов рожкового дерева, и колотил по кувшину, и расхваливал свой товар. Но теперь Ицхак видел в нем одного из членов Маханаима: стоят они и колотят по своим горшкам, чтобы обратить в бегство саранчу. Когда понял Ицхак, что этот — просто торговец напитками, сказал сам себе: а разве не лучше бы было поддержать земледельцев, обрабатывающих Святую Землю, поддержать теми самыми деньгами, на которые бездельники заливают вино в свои глотки? И когда он вспомнил того, кто сказал эти слова, вспомнил он все, что рассказывал ему этот уроженец Маханаима — и о ссудах под проценты, и о горечи на душе его отца. А я, сказал Ицхак себе, я иду себе, как будто не было ничего. Налились глаза Ицхака слезами, и все беды, которые пали на него со дня его приезда в Эрец, пришли и встали перед ним. Но он не опечалился, наоборот, показалось ему, что будто бы он уже выбрался из глубин несчастий и наступают благословенные времена. На основании чего? На основании того, что в глубине души он надеялся встать с Шифрой под хупу.

И как только он вспомнил об этом, встали перед ним все слова письма, написанного вчера отцу. «Не утаю от родителя моего, да продлятся его годы и т. д. Даст Бог, и смогу я сообщить о завершении начатого и т. д….» Берет отец письмо, и читает его, и показывает его господину Этемноту. Читает господин Этемнот и говорит: «Какой язык!» Рад Ицхак, что вставил несколько высокопарных фраз в письмо, не то что раньше, когда писал простым языком. Возвращает господин Этемнот письмо отцу и говорит: «Итак, рабби Шимон, должны мы поздравить вас». Кланяется ему отец и отвечает скромно: «Теперь, когда я удостоился, что господин Этемнот поздравил меня, понимаю я, что Ицхак и вправду жених». Переполнилось сердце Ицхака любовью и благодарностью к Шифре, ведь благодаря ей доставил Всевышний радость его отцу.

4

Повстречалась ему одна девушка. Если мы не ошибаемся, так это — та самая девушка, с которой он познакомился у Блойкопфа. Подняла она на него глаза и сказала: «Чуть было не прошла я мимо и не узнала тебя. Если бы была я уверена, что ты меня поймешь правильно, я бы сказала, что есть в тебе, господин Кумар, нечто не поддающееся объяснению. Лицо твое отрешено, как у человека, поставившего преграду между собой и миром. Что это? Почему не видим мы тебя? Заходи к нам, Кумар!» Как только распрощался он с ней, встретил он того человека, у которого жил перед отъездом в Яффу. Приветствовал тот его и затеял с ним длинный разговор. А в ходе беседы намекнул ему, что жилец, занявший его комнату, не нравится ему, и он хотел бы избавиться от него.

Как только Ицхак распрощался с хозяином дома, попался ему навстречу тот самый учитель, что жил с ним по соседству. Заговорил он с ним и сказал ему, что дом его открыт для таких людей, как он, и если ему нужно, то есть у него прекрасная комната для сдачи внаем, та, где жила его свояченица. И раз упомянул про свою свояченицу, стал рассыпаться в похвалах ей. Как только распрощался он с ним, привязался к нему Мендл, обойщик мебели. Тот самый Мендл, что судится с женой, пытаясь развестись с ней, потому что приглянулась ему ребецн, американка, бывшая жена Сладкой Ноги. Не успели они пройти вместе три-четыре шага, как повысил Мендл голос и заорал: «Что ты скажешь про этого пустоголового, про этого Ляйхтпуса, называющего себя Сладкой Ногой? Невежда этот, ветреник этот, ничтожество, грешник этот, безбожник этот, который недостоин даже пустой болтовни со мной, сует свой нос между мной и ею, лишь бы не дать ей выйти за меня замуж. За меня, богобоязненного человека, и искушенного в Торе, и обладателя возвышенных качеств, и состоящего в каком-никаком родстве с двумя известными раввинами?! Однако к чему мне говорить с тобой? Ведь ты тоже такой, как он, ведь если бы ты не был такой же, разве ты бы знался с ним? А рабби Хаим, рабби Хаим?! Со славословием Всевышнему на устах и обоюдоострым мечом в руках?! Так неужели оттого, что он — неподкупный (чего мы не можем сказать о всех других раввинах), властен он выговаривать мне из-за женщины, которую наущают злые люди не давать согласия на развод со мной? Хочешь ты или не хочешь, получишь ты гет в руки. Слава Богу, Иерусалим полон раввинами и писцами, и посланца, который доставит гет, найти не так уж трудно. Я не завидую тебе, Гитчи, я не завидую тебе. Даже стертого асимона я не дам тебе. Сейчас, мирным путем, готов я дать тебе, потом — фигу тебе! Ведь ты знаком с ребецн? Подумай, разве не замечательно, что я хочу жениться на ней? И ты обязан поговорить о ней с Ляйхтпусом, чтобы он не стоял у меня на дороге. На пользу это ему не пойдет. Если я ничего не значу в его глазах, зато считаются со мной у консула. И не говори: так ведь Ляйхтпус — „русский“ и что может австро-венгерский консул сделать русскому? Консул, если захочет — сможет. И не думай, что я пошел с тобой ради тебя — просто ты попался мне навстречу, так я и пошел с тобой, чтобы не позорить тебя».

Понял Ицхак, что куда бы он ни свернул, везде одно и то же. То попадается ему навстречу человек, который хочет отговорить его от принятого решения, то прилип к нему просто невыносимый человек. И он не знал, что все эти задержки были для него к добру. Каким образом? Рядом с вокзалом находилась большая пивная Рихарда Вагнера. Вчера нанял Рихард Вагнер маляра покрасить мебель. Напился маляр и оставил свою работу посередине. Пошел Рихард Вагнер поискать себе для работы еврея, непьющего. Увидел Ицхака и пригласил его. Пошел Ицхак к хозяину дома, у которого оставил свои вещи, и отослал их в гостиницу с носильщиком, а с собой взял свои рабочие принадлежности и пошел к Рихарду Вагнеру.

Рихард Вагнер — человек маленького роста с черными густыми волосами; и живот его почти достает до подбородка, и лицо — синюшное, и усы закручены с двух сторон и почти касаются глаз; а глаза его, как у египетских танцовщиц, которые подмигивают во все стороны на абсолютно неподвижном лице; а голос его как бы исходит из его пупка и похож на окрик. В отличие от него, его жена высокая и худая, и волосы у нее жидкие, и лицо распаленное, как печь из кирпича, и что-то вроде напева сопровождает ее речь, как у женщины, приходящей в себя после внезапного испуга. Оба родились в Эрец — родители их прибыли в Святую Землю, чтобы жить здесь в святости. Все то время, пока старики были живы, она работала вместе со своим отцом, который делал кареты и телеги, а Рихард изготавливал со своим отцом вино для священников. Когда умерли старики, оставила она — свое ремесло, и оставил он — свое ремесло, и открыли они пивную, дающую заработок легкий и веселый.

5

Ицхак занимался своим делом во дворе под маслиной. Время от времени Вагнер и его жена выходили посмотреть и говорили друг другу: «Еврей этот не лодырничает на работе». Прошло время обеда, а он не садился перекусить, тогда принесли они ему хлеб, и сыр, и пиво. Так как они не взяли с него денег, а подарков от них он не хотел, он поправил им вывеску на пивной, краски которой выцвели, и обновил крылья ангела над вывеской, и добавил в кувшине, что в руке у ангела, шапку пены над пивом.

Покончив с вывеской, он вернулся к основной работе. Тем временем стало вечереть. Отяжелела кисть в руке маляра, и все предметы, которые он покрасил, покрылись темной влагой. День на исходе, сказал Ицхак, и что-то похожее на грусть окутало его. Поднял он голову, и посмотрел на лучи заходящего солнца, и подумал: сейчас собирается миньян в гостинице, потом… читают там о воскурении в Храме, потом… повторяет скорбящий молитву «Восемнадцать благословений», потом… он произносит «Прости нам…». Хорошо им, верующим, во время молитвы. Но что дает молитва такому человеку, как я? В любом случае, если бы я был сейчас в гостинице, я бы присоединился к миньяну. Снова закинул он вверх голову и посмотрел на небо. Края его на западе заалели, и солнце катилось, как огненный шар в море пламени, среди огненного воинства, в озере крови, среди золотых стрел, пронзающих серые облака, в розовых туманах, окруженное печальными факелами. Навстречу сиреневатым горам, навстречу темной земле. И что-то похожее на задушенное мычание поднимается из земли, и еле слышный звук идет с гор. И иногда горы цепляются за небо, а иногда земля стелется в шлейфе гор, и ничего из того, что наполняло небеса совсем недавно, только что, уже не видно. И между засеребрившимся небом и потемневшей землей встает темный столб, который расползается все больше и больше. Опустил Ицхак кисть, и взял кувшин, и омыл руки, и закрыл глаза, и начал молиться «Счастливы…» Молится он и спрашивает сам себя: разве собирался я молиться? Встали перед ним слова молитвы, одно за другим, пока не забыл он, чего хотел и чего не хотел. Стоял он, разбитый, с сокрушенным сердцем, и произносил полуденную молитву. А когда закончил полуденную молитву, начал читать вечернюю.

Закончив молитву, оставил он кисть и краски у заказчика и пошел в город. Звезды — крошечные, будто они из золота, будто они из серебра, как голубой огонь, как алый огонь — сверкают в черной синеве небес.

И прохлада, сладкая и душистая, поднялась от земли. И звук, похожий на звук разворачиваемых ковров, разносится из-под ног верблюдов. Иногда слышится завывание шакалов и иногда — голос ветра, напоминающий шум больших вод. Идет Ицхак по городу, но сердце его блуждает в других краях: в бараке Рабиновича, в комнате Сони, в Маханаиме, в доме скорбящего. Так Ицхак шел, погруженный в свои мысли, пока не подошел к дому рабби Файша.

6

Маленькая лампа висела на стене, и запах кофе разносился по дому. Ривки не было дома. С тех пор как уменьшилась ее халука, она стала обходить соседок и предлагать им купить у нее кофе. Аромат кофе, и свет лампы, и белоснежная постель рабби Файша придавали дому вид благополучия. Однако все благополучие дома было только видимостью. «Боже мой! Может быть, знаешь Ты, что случилось здесь?» — спрашивал себя Ицхак, глядя на Шифру. И она тоже глядела на него сквозь слезы, и вся ее красота исчезла от горя.

Что случилось?! В этот самый день пошла мать Шифры получать халуку и услышала резкие слова от раздающего халуку по поводу ее дочери и «того» парня. Ривка слушала слова, позорящие ее, и молчала, ведь она сама дала людям повод, так как приветливо встретила Ицхака. Только вовсе не она ввела Ицхака в дом, а отец ее, вот кто ввел его в дом и приблизил его. Но отец… Большую часть своей жизни он провел за границей и привык иметь дело с самыми разными людьми. Жители Иерусалима, отрешенные от мира… Не всякий человек достоин того, чтобы они знались с ним. Что плохого находят они в Ицхаке? Владыка мира! Кому расскажет она о своих несчастьях и перед кем раскроет свое сердце? Файш лежит как мертвый, а она — хуже вдовы: вдова… муж ее умер, а вдова — жива; а она… и муж ее не жив, и она — не мертва. А отец ее и мать ее — далеко отсюда, на расстоянии езды в несколько дней, и пока придет письмо от них, глаза проглядишь и слезами изойдешь. Заламывает Ривка руки и говорит: «Скажите мне, люди добрые, что мне делать?» Говорят соседки Ривке: «Нас ты спрашиваешь? Спроси свою дочь!» Кричит Ривка в муке: «Владыка мира! Что вы хотите от моей дочери?» Отвечает ей соседка: «Добра ей и добра тебе я хочу, пока парень у нее в руках, поставь им хупу». Отпрянула Ривка назад и опять идет за соседкой, ведь никогда не приходило Ривке в голову, что Ицхак — пара Шифре, а тут приходит… эта женщина и говорит: «Поставь им хупу!»

Часть седьмая

РАДУШИЕ

1

Слова соседок запали ей в душу. Хотя не в первый раз они говорили так и изо дня в день распускали про них сплетни, задело ее это только сейчас. И когда задело это ее, решила отдалить Ицхака от своего дома. Вела Ривка внутренний диалог с Ицхаком: что сделала тебе моя дочь и что ты хочешь от нее? Неужели такова плата моему отцу за то, что он ввел тебя в наш дом? За что ты позоришь его внучку? Убежден ты, что, если нет тут никого, кроме женщин, ты можешь делать все, что тебе вздумается? Не беспокойся, Файш, твоя дочь — моя дочь, и я не отдам ее кому попало. Не раз в течение дня смотрела Ривка на дочь и как бы говорила ей: если ты не помешаешь мне, так я обещаю тебе, что не случится с тобой ничего дурного.

Ривка вернулась с рынка и увидела, что дома темно. Поставила свои сумки и спросила шепотом: «Ты спишь, Шифра?» Ответила Шифра: «Не сплю». — «Если так, зажжем лампу». Проверила, есть ли в лампе керосин. Зажгла, повесила ее на гвоздь в стене и бросила осторожный взгляд на кровать мужа. Почувствовал ее взгляд рабби Файш и уставился на нее. Взяла она салфетку, и положила ему на грудь, и подала ему ужин. Потом взяла молитвенник и прочитала вечернюю молитву. Помолившись, вернулась к мужу, и перестелила ему постель, и прошептала: «Спокойной ночи», проверяя при этом взглядом, слышал ли он ее пожелание и понял ли ее слова. «А ты, мама? — сказала Шифра. — Ты сегодня ничего не ела?» Сказала Ривка: «Да вот, я ем». Взяла кусочек хлеба с каплей масла. После того как съела и произнесла благословение, прибавила свет в лампе, и принесла корзину с носками, и села за работу.

Сидела она и занималась своим делом, потом подняла голову и сказала: «Письмо от дедушки не пришло». — «Не пришло», — ответила Шифра. Снова сказала Ривка: «Но ведь не может быть, что он не написал нам?» Сказала Шифра: «Конечно, написал, да только письмо не дошло до нас». Сказала Ривка: «Как это понять — не дошло до нас. Если он написал нам, должно было письмо прийти к нам». Сказала Шифра: «В Цфате нет другой почты, кроме турецкой, а про турецкую почту известно, что всякий пославший письмо с ее помощью — все равно что и не посылал». Сказала Ривка: «Но ведь есть здесь люди, получающие письма из Цфата. И мы тоже получали письма из Цфата». Сказала Шифра: «Это было чудо». Сказала Ривка: «Может быть, не дошло наше письмо к дедушке?» Сказала Шифра: «Зачем ты так говоришь?» Сказала Ривка: «Кажется мне, что идут к нам». Покраснела Шифра и промолчала. Прошло немного времени, и не пришел никто. Взглянула Ривка на дверь и сказала: «Не понимаю, что случилось со мной, весь день чудится мне, будто приходят и уходят. Нет, и в самом деле, идут. Кто там пришел?»

2

Ицхак постучался в дверь и вошел. Подняла Ривка голову в страхе. То, чего она боялась днем, пришло к ней вечером. Подумала Ривка: надо ему сказать что-нибудь. Забыла, что приняла решение отдалить Ицхака, и сказала: «Садись, Ицхак, садись! Что нового в мире? Вижу я, что ты пришел после работы. Ты, верно, не ужинал? — И как только услышала, что он работал весь день у гоя, сказала: — Значит, ты не ел ничего вареного». Пошла к плите приготовить ему еду, и постаралась приготовить ему что-то вкусное, чтобы тот поел с удовольствием.

Слушала Шифра и удивлялась. Что увидела в нем мама, чтобы приблизить так Ицхака? Почувствовала себя Шифра забытой и оставленной. Отец болен, старики живут в Цфате. Не осталось у нее никого, кроме мамы. Теперь мама старается перед Ицхаком. Охватила ее печаль, как будто осталась она одна-одинешенька в мире.

Расстелила Ривка скатерть на столе и стала торопить Ицхака садиться ужинать. Омыл Ицхак руки и с аппетитом принялся за еду. Уже два дня не ел он ничего вареного, а тут горячая пища и добрый взгляд. «Кушай, Ицхак, кушай!» — говорила Ривка ласково, и подбадривала его, чтобы он поел и попил. Покончив с едой и питьем, произнес он благословение. И хотя всегда человек произносит благословение после еды, Ривка удивилась. Уверена была Ривка, что каждый сионист — безбожник, а тут видит, что он произносит благословение.

Лежала там на столе шкатулка для этрога — каждый день вынимает ее Ривка, чтобы заложить ее, и каждый день забывает отнести в заклад. Увидел Ицхак шкатулку и восхитился ее красотой. Сказала Ривка Шифре: «Эту шкатулку подарил мой отец твоему отцу в день его свадьбы». Посмотрела Шифра странным взглядом, как будто странно, что у ее отца и мамы была свадьба. Вздохнула Ривка: «Как была я близка к тому, чтобы заложить эту шкатулку. А если бы заложила ее — вопрос, смогла ли бы я ее потом выкупить. Сколько всего приключилось с нами с того дня, как подарил отец эту шкатулку Файшу. Но среди всех этих бед были и хорошие дни».

Горит лампа на стене, и разноцветная скатерть накинута на край стола. Вбирает в себя серебряная шкатулка свет лампы и цветы, вышитые на скатерти, и изливает это сияние на Ицхака, и на Ривку, и на Шифру. Рабби Файш дремлет, а Ривка сидит и говорит. Многие годы Ривка молчала, теперь выходят слова из ее уст и вместе с ними проходят перед ней прожитые годы. И кажется ей, что годы бедствий тоже не были лишены добра. Подняла Шифра глаза. Произошло что-то в доме, а она не знает, что произошло.

Сказала Ривка Ицхаку: «Ицхак, никогда не рассказывал ты нам, откуда ты приехал, есть ли у тебя отец и мать, братья и сестры?» И, говоря это, поразилась сама себе, что ни разу до этого не пришло ей в голову спросить его. Ответил Ицхак: «Мама моя, мир праху ее, умерла за полтора года до моей алии в Эрец Исраэль, и остался отец вдовцом, несмотря на то что приказала она ему перед смертью, чтобы женился, потому что сироты — маленькие и нуждаются в присмотре. Но отец не женился. Говорил отец: как это приведу я чужую женщину в дом?» Сказала Ривка: «Значит, сирота ты, без матери». И вздохнула, как будто только что он осиротел. Подняла Шифра глаза и посмотрела на Ицхака, как девочка, которая росла в безмятежности и вдруг услышала, что у одного из ее близких кто-то умер. Оглядела она Ицхака и удивилась, что его потеря совсем незаметна, и посмотрела на мать и порадовалась, что та жива и здорова. И вновь почувствовала Шифра, что что-то есть здесь в доме, чего не было раньше. Так же как матери ее, ей было хорошо. С того дня, как заболел муж, не представляла себе Ривка, что способна она отвлечься от мыслей о его болезни. Вспомнила Ривка все, что пришлось ей пережить с тех пор, как заболел рабби Файш, и вспомнила она дни, когда муж был здоров, а также дни, когда она была юной девушкой. Удивилась сама на себя, что за такое короткое время вспомнила так много. Если бы начала рассказывать, не хватило бы ей времени. И, как бы пытаясь убедиться, можно ли все это передать в рассказе, начала рассказ. Если мы перескажем одно за другим, так это было.

3

Реб Моше-Амрам, отец Ривки, был виноторговцем, и вина его любили повсюду. Господа и госпожи, праведники и хасиды (да не будут первые упомянуты вместе со вторыми) с удовольствием его пили. И он получал за год прибыли больше, чем съедал за три года. А она, Ривка, утешением была, так как она явилась в мир силой молитвы, ведь молились о ней, чтобы пришла она в мир; и усладой души была, так как отдали за нее душу. Когда собралась ее мать рожать, продолжались роды тридцать три часа, и все эти часы не отходил мамин отец от кровати мамы. Не ел, и не пил, и не раздевался, и не ложился спать. В соседней комнате стояли старцы города, и во внутренних комнатах сидели все меламеды города со своими маленькими учениками и читали псалмы, а матери этих детей пошли на кладбище и распростерлись на могилах в молитве. Но Он, Благословенный, хотел большего. И когда понял это дедушка, мамин отец, — пошел в синагогу, и раскрыл шкаф, где лежит свиток Торы, и сказал: «Мою жизнь — вместо ее жизни!» Приняты были его слова, и угодна была его жертва. Ушел он из мира, и родилась Ривка.

Чудесным было детство Ривки. Все, что бы она ни попросила, давали ей. А она не просила ничего. Как может просить девочка то, чего никогда не видела собственными глазами. Однажды привел домой ее отец юношу — знатока Торы и пригласил всех именитых жителей города. Принесла мать множество тарелок со сластями, которые подают на помолвках, и поставила тарелку перед каждым. Встал юноша и произнес потрясающее толкование. Когда закончил свое толкование, то взял свою тарелку и начал есть, а когда опустела его тарелка, взял у соседа, и не оставил тарелки, которую бы не опустошил. Что сделала Ривка? Поставила перед ним блюдо, полное еды. Взял он блюдо и съел все, что в нем было. Спросила мать Ривку: «Юноша этот — как он тебе?» Сказала Ривка: «Не хочу я его». Сказала мама: «И я тоже считаю, что он не тот, кто бы подошел тебе». Умилостивил отец молодого человека речами, и подарками, и отослал его. Позже, когда приехала Ривка с мужем в Эрец Исраэль, пошли они к нему, чтобы он благословил их; со временем он прославился, как человек Божий. Он — не узнал Ривку, но Ривка — узнала его.

Спустя несколько дней после этого привел отец к ним Файша. Файш был худой молодой человек прямо, как Шифра, и глаза его заполняли все лицо, и свет исходил из них, сжигающий все вокруг. Он не поднимал глаз на Ривку, но Ривка не сводила глаз с него. Пейсы его лежали на щеках как два кошерных ножа, а движения его были быстры, как у птицы в винограднике. Толкований он не произносил и премудростей не говорил, но как только раскрыл рот, привлек к себе всеобщее внимание.

Спросила мать Ривку: «Он люб тебе?» Сказала Ривка: «Разве принято спрашивать девушек, кто им люб и кто не люб?» Сказала мать: «Я и отец хотим выдать тебя за него». Сказала Ривка: «Раз так, то что? Хочешь, чтобы я спорила с отцом и матерью?» Рассмеялась мать, и Ривка тоже рассмеялась.

После замужества смех слетел с ее губ, так как вынуждена она была расстаться с отцом и матерью. А почему вынуждена она была расстаться с ними? Из-за Файша, который терпеть не мог поляков и галицийцев, приходивших покупать вино у ее отца; и голоса их — странные, и движения их — странные, и артикуляция — странная. Да к тому же дом отца ему не нравился, оттого что излишний достаток был в доме, оттого что едят там жирное мясо, и пьют старое вино, и спят на мягких постелях, и красиво одеваются. Файш говорил, что все эти излишества удерживают человека от служения Всевышнему в страхе и трепете и от изучения Торы. Начал он отказываться от стола, и постился каждый понедельник и четверг, и спал на жесткой постели — и не успокоился, пока не решил оставить дом ее отца и отправиться куда-нибудь в другое место. Нашелся маленький городок, где требовался резник. Взял он Ривку и отправился с ней туда.

Отцу и матери тяжела была разлука с единственной дочерью, еще тяжелее было их единственной дочери уйти от отца и матери, и покинуть дом, полный любви и ласки, и отправиться туда, где ее не знают и где она не знает никого. Когда прибыли они туда, прибыла новая беда. Файш не хотел резать откормленных гусынь, хотя во всей стране это считалось кошерным, а жители городка не хотели отказываться от откормленных гусынь — и так начался раздор между ними и Файшем. И, уж начавшись, не прекращался. И когда он забраковывал им какую-нибудь скотину, кричали: мол, завидно ему, что они будут есть мясо. Разозлился он на них и закричал: «Злодеи! Хотите вы, чтобы я разрешил вам есть падаль и трефное? Если падаль вы ищете, много падали валяется на помойках, идите и ешьте!» Разозлились они на него и заявили, что все его запреты не что иное, как месть. Разозлился Файш, что подозревают его в использовании Торы для мести. Разозлились они на него: мало того что он не разрешает им есть мясо, так еще называет их злодеями. Не смог он больше оставаться там. Решил перебраться в другое место.

Начал он интересоваться самыми разными городами и местечками, но не находил подходящего. В одном селении находил он порок в том, что посылают там сыновей в казенные учебные заведения; в другом селении находил порок в том, что девочки носят красные ботинки, подобно простолюдинкам. Наконец, попалось ему кошерное место, где все члены общины были известны своей богобоязненностью. Не прошло много времени, как он попал там на свадьбу. Увидел, что невеста зажигает свечи перед своей хупой и произносит при этом благословение Судного дня. Старый обычай был в той общине: невесты перед своей хупой произносили благословение «…зажигать свечу Судного дня», так как уподобляли там день хупы Судному дню, и все отвечали «амен». Закричал на них сердито Файш: «Ведь это благословение — впустую!» — и чуть не испортил всю хупу. Короче, куда бы ни направлялся он, всюду находил порок. Если ищем пороки — находим. Сказал себе Файш: зачем мне проводить всю свою жизнь в изгнании? Лучше отправлюсь я в Эрец Исраэль; прикованы к ней глаза Всевышнего во все времена, и конечно же злоумышленник не может жить там, и я не должен буду губить свою жизнь среди злодеев. Огромная радость объяла его душу. И в избытке радости он сжал руку своей жены, чего не делал обычно, и сказал ей, Ривке: «В этом году, если будет на то воля Божья, мы поедем в Эрец Исраэль». Услышала Ривка и ужаснулась. Как оставит она страну, где родилась, и отправится в далекий край, за море, и никогда больше не увидит своего отца и свою мать? Она плакала и рыдала, а он радовался, что вразумил его Господь отправиться в Эрец Исраэль, чтобы служить Создателю, да будет Благословен Он, в Его обители. А поскольку был он упрям, то, что задумал, — от того не отступится.

Трудно женщине, чей муж — упрямый, но нечто положительное есть в этом упрямстве. Бывает, что человек сегодня желает одного, как только жена привыкает — передумал; начала привыкать понемногу — уже опять передумал. И совсем не то, если муж последователен в своем намерении, тогда не должна жена каждый раз приспосабливаться заново. Услышали ее отец и мама, что Файш собирается поехать в Эрец Исраэль, и поневоле ответили «амен». Знали они Файша и понимали, что он не передумает, будут ли они согласны или нет. И утешались тем, что в Эрец Исраэль у молодых родятся дети. На самом деле так и было. Не прошло и года, как родилась Шифра. Сейчас рабби Файш, тот, кто не согрешил ни перед единым человеком в мире, распростерт на постели, больной, сраженный ужасом перед собакой. А Ицхак, наш товарищ, — тот, кого не принимали в доме Файша, — свой человек в его доме оттого, что он написал на шкуре собаки дурацкие слова. И ни Ицхак, и ни рабби Файш не знают, что та самая собака и те самые слова привели к этому.

4

Спросила Ривка Ицхака: «И ты не скучаешь по своему отцу?» Сказал Ицхак: «Вначале я очень скучал по отцу, и по братьям, и по сестрам, и даже по своему городу; а теперь не знаю, скучаю ли я». Опустила Шифра глаза и покраснела. Сказала Ривка: «Что изменилось теперь по сравнению с тем, что было раньше?» Покраснел Ицхак. Достал платок из кармана, и вытер лоб, и сказал: «Жарко тут». Сказала Шифра: «Во всяком случае, не так, как в Яффе». Сказал Ицхак: «Но в Яффе дует ветер с моря». Сказала Ривка: «Зато солнце Яффе вдвое сильнее, чем в Иерусалиме, и песок — жгучий огонь. Когда пошла я встречать отца и маму в порту, казалось мне, что я приговорена к казни в кипящей воде. Целый день вытирала я пот с лица, но пот возвращался снова и снова». Сказал Ицхак: «В тот день было жарко». Сказала Ривка: «Благословен, напоминающий забытое: ведь ты плыл с отцом и мамой на одном корабле».

Вспомнил Ицхак эти минуты, когда вошел его корабль в порт, и прибыла Ривка, чтобы встретить своих отца и мать, и он завидовал им, что уже по прибытии в Эрец нашли они дом и родных. Все, что произошло с ним с того самого часа и по сегодняшний день, промелькнуло перед его глазами, и он поразился. Разве не лучше было бы ему сойти с корабля вместе с Ривкой, а не колебаться так?

Сказала Ривка: «Теперь ты — сидишь здесь у нас, а отец и мама — в Цфате. Сколько лет молилась я, чтобы удостоиться увидеть их. Услышал Всевышний мою молитву, и они приехали. А теперь — уехали в Цфат. Увижу ли я их когда-нибудь?» Сказала Шифра: «Почему нет?» Сказала Ривка: «Отец болен, и мама нездорова. Владыка мира! Пожалей и смилуйся над нами!» Сказала Шифра: «Поезжай к ним». Бросила Ривка взгляд на кровать мужа и сказала: «О чем ты говоришь, доченька, он болен, а я поеду?»

Подумал Ицхак, если я… тогда она… — то есть если я женюсь на Шифре, сможет она, моя теща, поехать к родителям. Сказала Ривка: «Мой отец и моя мать — в Эрец Исраэль, а я не могу их увидеть… Поезжай, они говорят мне. Легко вам говорить, поезжай! Почему ты смеешься, Шифра?» Сказала Шифра: «Я только одна говорила, а ты говоришь — вам». Вспомнила Ривка о том, что решила раньше по поводу Ицхака, и разозлилась на саму себя, ведь все, что она сделала, — сделала ровно наоборот. Смотрела Шифра на мать и удивлялась.

5

Так же и на второй день, и на третий день продолжал Ицхак красить у Рихарда Вагнера. Когда нанял Вагнер Ицхака на один день, то нанял его закончить работу, брошенную другим маляром. Как только увидел, что работа его хороша, поставил перед ним остальные предметы обстановки. Как делал он, так делала и его жена. Всякий раз, как приходила она взглянуть на его работу, приносила с собой вещи для покраски. Проработал Ицхак два дня, и три дня, и четыре дня. Покрасил скамейки, и стулья, и столы в саду, и садовую беседку, и доски для навеса, и шесты, на которые натягивают навес от солнца. Когда увидела жена Вагнера сад и садовую мебель, сказала: «Пусть поработает еврей у нас еще день и обновит обстановку в доме». Когда увидел Вагнер, что домашняя мебель стала красивее, чем была когда-то, сказал: «Пусть поработает он еще пару дней, пока не обновит весь дом». Красил Ицхак еще день, и еще день, и не оставалось у него свободного времени на поиски комнаты, поэтому он все еще жил в гостинице.

Шоэль-Гиршл вернулся из своей поездки за Иордан. Бизнес ему не удался. Но он не жалел о поездке. Столько лет заперт он был в городе, без свежего воздуха, и всего-то приходилось ему проходить из гостиницы до бейт мидраша и из бейт мидраша до гостиницы. Вдруг представилась ему возможность попутешествовать по стране и увидеть Иордан, и Мертвое море, и землю Моава, и другие места, упомянутые в Торе. Господь, Благословен Он, любит народ Израиля, и Он дал нам землю желанную, добрую и просторную, которая за грехи наши многие была отнята у нашего народа. Но и в гневе своем помнил Он о нас, и жалел нас, и дал нам замечательные заповеди. Удостаивается еврей — выходит он и ездит по стране, чтобы купить пшеницу для мацы и лулавы к празднику, и видит хоть немногое из того хорошего, что есть у нас. Бродит Шоэль-Гиршл по своей гостинице подобно первому человеку, изгнанному из рая, и самые разные картины, виденные им в дороге, встают перед ним. То он — поднимается в пальмовую рощу, то он — плывет в лодке по Мертвому морю. И тяжелая зеленовато-синеватая вода с зелеными пальмами, как бы окутанными сияющим зеленоватым шелком, поднимает в его сердце желания, которых он не знал никогда в жизни. Бродит он и напевает печальный нигун «…в падении нашем Он помнит о нас, и Его милость навеки…», и рассказывает, и рассказывает обо всем, что видел на Иордане, и на Мертвом море, и во всех тех местах, где побывал, и вздыхает, что за грехи наши многие забрано все из рук наших. «А ты, Ицхак-эффенди, — сказал Шоэль-Гиршл Ицхаку, — был в Яффе? Что нового в Яффе? Слышал я, что строится город. Шестьдесят домов зараз. Не посоветуешь ли ты мне учиться писать мезузы? Можно заработать на мезузах больше, чем я заработал на лулавах. Или, может быть, отправимся за Иордан и откроем там маслобойню? Ротель овечьего молока там — два бишлика, и на нем — сметана толщиной в два пальца, а утром она твердеет, и можно резать ее ножом».

Когда закончилась работа Ицхака у Вагнера, пошел он к Эфраиму-штукатуру. Сказал Ицхак Эфраиму: «Ты ведь со многими имеешь дело, может быть, тебе известно что-нибудь о комнате для меня?» Привел его Эфраим к одному граверу, который впал в нужду и был вынужден сдать комнату.

Часть восьмая

ОТСТУПЛЕНИЕ

1

Гравер этот принадлежал к остаткам тех ремесленников Иерусалима, отцам которых надоел хлеб безделья и они стали учиться жить плодами своего труда. Видели жители Иерусалима свою нищету и скудость. Живут они в тесных и темных каморках и одеваются в лохмотья, а дети… вся еда их — одна сушеная фига на завтрак и кусок хлеба с растительным маслом и жареным луком на ужин; и целый день они сидят в хедере или в ешиве голодные; а изо всех стран рассеяния прибывает множество народа в надежде на халуку, но халуки уже не хватает даже на четверть нужд человека. Начали мыслящие люди спрашивать себя, чем же отличаются сыны народа Израилева от представителей других народов в Эрец? Ведь их предкам не была предназначена эта земля, а они живут себе в Эрец вместе с нами в наше время и видят «свет в окошке», пользуются плодами земли, в то время как мы настаиваем на своей бедности и находим доводы для своих страданий? Разве это не наша вина, что мы едим хлеб печали, и никто пальцем не пошевелит, чтобы предпринять что-то? Одни стали подумывать о занятиях торговлей, другие — о занятиях земледелием или ремеслом. Но куда бы ни поворачивал человек, удача отворачивалась от него, потому что Иерусалим стоял одинокий и всеми оставленный, и дела его были малы и ничтожны. Да это и так известно, и нет необходимости входить в подробности.

Увидели благодетели народа Бога Авраама, и во главе их лорд реб Моше Монтефиори, благословенна его память, беду своих братьев, и решили спасти их. Начали они переговоры с учеными людьми и раввинами Иерусалима. Идей было предложено много, а конкретных действий последовало мало. Много денег вложил Монтефиори в Иерусалим и много денег раздал бедным. Но денежными подарками никто не спасется, деньги уходят — беда остается. Двух свершений удостоился Монтефиори: возвысил народ Израиля в глазах других народов и построил дома и целые кварталы в Иерусалиме.

Имя реб Моше Монтефиори звучало подобно звону золотого колокола, а его добрые дела заслужили широкую известность и славу во всех странах рассеяния. И многие евреи, мечтающие поселиться в Иерусалиме, понадеялись на милость лорда и прибыли.

Опустилась на Иерусалим нищета со всего мира и породила много бед. Одни принимали страдания с любовью и радовали свои сердца Торой и молитвой. Других нищета сводила с ума и уводила от веры в Творца, и они начинали впадать во всякого рода критиканство. Из ревности к Богу Воинств, из ревности к друг другу, из-за денег, из-за гордости, из-за беспричинной ненависти, из-за желания поспорить. А бывало, что они вмешивали консулов в свои разборки и позорили Иерусалим в глазах народов. Кто глупел — глупел, а кто еще не поглупел, душа его вопила: увы, где я и что будет с моими детьми? Неужели не выберемся мы из этой мерзкой нищеты никогда? Были такие, что решались вернуться в галут или отослать туда своих сыновей, да только говорили: неужели все труды, затраченные нашими отцами на алию в Эрец Исраэль, были для того, чтобы сыновья наши вернулись назад? Начинали они догадываться, что все эти напасти от безделья — безделье приводит к скуке, а скука приводит к нехорошим делам, и, пока мы ничего не делаем, нет возрождения. Решили исправить то, что испортили предыдущие поколения. Но не было у них сил спасти самих себя, ибо многочисленны препоны в Святом городе и на каждого жаждущего действовать находится множество бездельников, препятствующих им.

Жили в Иерусалиме мастера, изготавливающие надгробные плиты и вырезающие печати, умеющие рисовать, и лепить, и изготавливать разные красивые вещи. Некоторые из них занимались изготовлением предметов религиозного культа. Были среди них такие, что умели написать на пшеничном зерне всю историю про Амана[109], другие рисовали эскизы для христиан из Бейт-Лехема и гравировали их на кубках, изготовленных из черного камня. А когда Иерусалим должен был послать подношение императору, главы колелей заказывали им изготовить шикарные вещи из серебра и золота, из дерева и камня. И ни разу те не просили за это плату, а поступали как учителя Торы и канторы в Иерусалиме, служившие народу бескорыстно. Начали евреи приходить к ним, чтобы учиться у них.

Услышали об этом евреи в странах рассеяния и обрадовались, что Иерусалим, проводивший свои дни в праздности, обратился к ремеслам. Они старались укрепить их дух, и давали им прекрасные обещания, и создавали комитеты и общества в поддержку ремесленников в Иерусалиме, и писали о них статьи в газетах. Слышны были их речи, но дела не было видно. Однако те, кто попробовали вкус ремесла, уже не оставляли его. Не прошло много времени, как они стали изготавливать исправные и красивые вещи. Но толку от изделий своих рук им было мало, ведь из-за бедности, царившей в Иерусалиме, не было возможности у человека купить то, что ему нравится. И мало того что не видели они благословения в своей работе, их еще приводили в пример лодыри, говоря: посмотрите на них, работают как каторжные, а голодают как собаки.

2

Было одно ремесло в Иерусалиме, которым занимались евреи, — это изготовление из оливкового дерева изделий, которые все путешественники, приезжавшие в Святую Землю, покупали себе на память. Искусство это почти все целиком было в руках евреев, а немец-христианин скупал у них товар и продавал в Эрец и за пределами Эрец. Этот христианин достиг богатства и почестей, тогда как исполнители работы — несчастные бедняки. Работают как невольники, а господин поедает их добро.

Делали они свою работу в горестях и страданиях, нищие и униженные, пока не решил их хозяин снизить на треть их заработок. Собрались несколько мастеров и сказали: «До каких пор мы будем тяжело работать на других? Откроем лавку, и будем продавать свой товар сами, и поделим между нами прибыль». Написали они еврейским благотворителям и обратились с просьбой одолжить им деньги. Проглядели все глаза мастера от бесконечного ожидания. Дал им Господь, Благословен Он, совет положиться на самих себя. Взяли они деньги под проценты и основали свой бизнес. Не прошло трех-четырех лет, как выплатили они долг и проценты, и все еще оставалось у них на руках товару на семьсот фунтов стерлингов.

Увидели это ремесленники-христиане и позавидовали им. В одну из ночей забрались к ним в мастерскую. Всю утварь, которую можно было поднять, забрали, а то, что нельзя было поднять, подожгли. Остались мастера без оборудования, без ничего. Сжалился над ними один господин, заместитель австрийского консула в Иерусалиме. Пошел к своим коллегам, консулам в Иерусалиме, и собрал около двадцати лир. И господа из дома Ротшильда тоже послали свое пожертвование в двести франков. Вернулись мастера к своему ремеслу. Как-то раз увидели они свои вещи у воров. Подали жалобу на них судьям в городе. Суд продолжался три месяца. Воров, которые принадлежали к именитым семьям, поддержали родственники и сумели обмануть суд. Но глава ремесленников, реб Хаим Яаков, не успокоился, пока не обратился в высшие инстанции, прибывшие из Дамаска. Что сделали воры? Мало им было, что наложили руку на имущество, решили покуситься на жизнь человека. В те дни пропал мусульманский ребенок. Явились они и заявили, что тот самый еврей, Яаков, украл ребенка, и зарезал его, и принес его кровь раввинам к празднику Песах. Явились королевские полицейские, избили его до крови и потащили в тюрьму. Собрались видные представители общины и поехали к паше. Распорядился паша нарядить розыск, и нашли ребенка, живого, в доме одного из родственников в пригороде. Выпустили реб Хаима-Яакова из тюрьмы, но от побоев он не смог оправиться. Напал на него страх перед врагами, и он перестал судиться, чтобы не добавили ему еще обвинение, и еще навет, и не навели на него еще большее несчастье. Опустились у него руки, и дело его упало, так как вынужден он был брать деньги в долг под высокий процент, восемнадцать на сотню, а товар уже заложен в ломбард. Приходит человек купить себе вещь, но нет ее у мастера. Бежит мастер в ломбард. Не соглашаются в ломбарде вернуть ему вещь, разве что за деньги. Закрылась мастерская, и разошлись ремесленники.

Спустя некоторое время вернулись они и создали новое предприятие. Наняли для себя в странах диаспоры агентов, которые брали у них товар и пускали в оборот. Были такие, что вернули им часть вырученных денег, были такие, что — не вернули. Написали они им. Ответили те: не получается у нас сбыть товар, заплатите за пересылку, и мы вернем вам товар. Не было у них денег, чтобы заплатить за пересылку. Застрял товар в руках агентов, и не стало у мастеров ни товара, ни заработка. Разочаровались они и в предприятиях этих и, в агентах, и вернулся каждый работать сам по себе и продавать свои изделия хозяевам христианских магазинов, а хозяева христианских магазинов продают их под видом изделий, сделанных в Бейт-Лехеме и в Нацерете. Однажды увидел тот гравер, у которого Ицхак снял потом комнату, как вырезают крест на его сосудах, и не захотел продавать свои изделия хозяевам магазинов. Прижала его нужда, и был он вынужден сдать комнату, в которой работал. Посмотрел Ицхак комнату и нашел ее подходящей, увидел членов семьи и нашел их достойными. Заплатил им за комнату и переехал в нее.

3

Ицхак не ошибся ни в комнате и ни в хозяевах дома. Комната маленькая, но уютная, и хозяева дома — люди хорошие, и скромные, и не заносчивые, и доброжелательные со всяким человеком, как почти все ремесленники в Иерусалиме, которые кормятся трудом своих рук и ничего не просят для себя, кроме хлеба насущного, и необходимой одежды, и хороших учителей для сыновей, и подходящих женихов для дочерей.

Жил себе Ицхак в доме гравера и чувствовал себя, как мастер, который живет со своими коллегами. Хозяин дома делает свое дело внутри, Ицхак — снаружи. И поскольку ему не нужна комната днем, он позволил хозяину дома работать в ней, как и раньше. Работает хозяин дома в комнате жильца и удивляется, что тот платит за комнату. Непостижимы деяния Всевышнего. То, чем Он наказывает, этим же Он награждает. И все еще не иссякло милосердие Благословенного. Когда понял Ицхак, в какой тесноте ютятся обитатели дома, взял он к себе в комнату одного из детей и устроил ему постель на двух стульях, этому он выучился в доме отца еще при жизни матери. Гордится малыш перед своими братьями, те спят на полу, а он на кровати; обнимает мальчик Ицхака и шепчет ему на ухо: «Ицхак, я люблю тебя!» Целует его Ицхак в лоб и говорит: «Хорошо, хорошо. Главное, чтобы ты спал хорошо». Говорит малыш Ицхаку: «Уже сплю», — и подглядывает сквозь ресницы, видит ли Ицхак, что он не спит. Пока суть да дело, наваливается на него сон и он засыпает, а когда просыпается утром, оглядывается и удивляется, где же Ицхак? Ведь только что мальчик обнимал его за шею.

Со дня, как поселился Ицхак в Эрец Исраэль, не приходилось ему жить вместе с другими, если не считать первых дней, когда он скитался по углам у своих друзей, а потом жил в гостинице в Яффе. Вдруг он видит себя живущим в доме на равных с обитателями дома. И еще… Со дня, что он живет в Эрец Исраэль, не доводилось ему поиграть с ребенком, ведь большинство наших товарищей в Эрец либо — холостые, либо — нет у них детей. И теперь полюбился ему этот ребенок, и ребенок полюбил его. Забавлялся Ицхак с ним, и усаживал его к себе на колени, как делал Юделе с Вови, и повторял с ним: отец — а фотер, разбойник — а тотер… Сидит малыш и дивится на рифмы, которые катятся изо рта Ицхака, а Ицхак удивляется на малыша: до чего умный малыш, хватает слова на лету. Думает Ицхак: если бы был мой брат Юделе здесь, он бы рифмовал больше. Юделе — поэт и слагает рифмы. Но одно преимущество есть у Ицхака, которого нет у Юделе, а именно Ицхак умеет рисовать и рисует ребенку всякие смешные картинки, к примеру, собаку с палкой в зубах и всякие другие картинки, веселящие сердце.

Живет Ицхак в Иерусалиме, и ребенок, иерусалимский ребенок, забавляется у него на коленях, как будто он — брат ему, сын его матери. Задумался Ицхак: отец мой, и братья мои, и сестры мои — живут в галуте, а я — живу в Иерусалиме. Снова и снова осматривается Ицхак: неужели и вправду в Иерусалиме я? Приходят и толпятся перед его внутренним взором прежние картины, те, что он видел в изгнании. И две любви, любовь к Иерусалиму в мечтах и любовь к этому Иерусалиму, тому, что в действительности, приходят, и сливаются друг с другом, и рождают новую любовь, в которой есть что-то — от той и что-то — от другой.

Рядом с ним сидит хозяин дома, и трудится над своими изделиями, и вырезает на них виды Иерусалима и имя Иерусалима, и заливает буквы разноцветными чернилами. Посылают эти изделия за границу и продают в самых разных странах рассеяния, а святой народ, евреи, почитающие Эрец Исраэль, приходят и покупают их. Один покупает шкатулку для этрога, а другой — коробочку для благовоний, этот — пару подсвечников на субботу, а тот — ложку или вилку. Вспоминает резчик по дереву, что все те, кто покупает его вещи, — в изгнании, и нет у них ничего из Эрец Исраэль, только маленькая вещица эта из оливкового дерева; в то время как он — живет в Святом городе с женой и детьми. Чем отблагодарит он Восседающего на небесах, чем умиротворит своего Создателя? Если произнесением псалмов? Так не найдется псалма и псалма, чтобы не произносили его тысячи и тысячи раз; однако его ремесло есть у него в руках, и вот он старается делать все отлично, чтобы покупатели были довольны. На одном сосуде он изображает место, где стоял Храм, а на другом сосуде вырезает Стену Плача; на одном сосуде он изображает могилу праматери нашей Рахели, на другом — Двойную пещеру, а на третьем он вычерчивает Башню Давида. Братья наши в изгнании, если не посчастливилось вам увидеть святые места, смотрите на их изображения. А иногда наносит мастер контур синагоги «Хурва» с помещениями для изучения Торы и ешивами. Со дня, как был разрушен Храм, остался для Господа, Благословен Он, только мир еврейского закона, и подобает рабу быть похожим на своего учителя и радоваться, что и в унижении нашем удостоились мы домов учения.

Как повел себя Ицхак, так повели себя с ним. Он предоставил свою комнату хозяину дома, хозяйка дома подметала его комнату. Он укладывал спать у себя ребенка, хозяйка дома стелила ему постель. Не прошло двух-трех дней, как стал Ицхак своим человеком в доме. Так как стал он почти членом семьи, начал вести себя как остальные домочадцы — рано ложился спать и рано вставал, а утром молился в синагоге. Когда наступил канун субботы, спросил Ицхак хозяйку дома, может ли она приготовить ему субботнее блюдо. Сказала ему она: «Почему нет? Огонь, что варит им еду, сварит еду и ему».

Перед приходом субботы, как только начало темнеть, пошел Ицхак с хозяином дома на молитву. Этот молитвенный дом принадлежал митнагедам. Не было там евреев в штраймлах и не было евреев в халатах, но каждый был одет в чистое платье и был в праздничной субботней шляпе. Эти простые одежды не меняли облика их владельцев подобно хасидским одеяниям, но придавали людям приветливость и праздничность. Каждый из них стоит на своем месте, как человек, понимающий, перед Кем он стоит. И когда он молится, вся его молитва — просьба и смирение. Тот, кто привык к хасидам, сказал бы, что молитва хасидов красивее молитвы митнагедов; хасиды молятся громко, с радостью и воодушевлением, а митнагеды молятся спокойно. Да только тот, у кого есть воодушевление, как у хасидов, воспламеняется с ними вместе, а тот, кто не чувствует этого, стоит подобно скорбящему среди женихов; здесь же — не то, здесь все в своей молитве равны.

По возвращении из молитвенного дома увидел Ицхак, что дом освещен, и стол накрыт, и хозяйка дома одета в субботнее платье. Десять светильников в миске с оливковым маслом наполняли дом покоем и тишиной. Между блюдом и блюдом пели субботние песни, а между песней и песней экзаменовал отец сыновей, проверял, как они выучили субботнюю главу. После трапезы попросил Ицхак дать ему Пятикнижие и прочел всю недельную главу. С того дня, как он покинул отцовский дом, не сподобился Ицхак такого субботнего вечера. И пожалуй, даже в отцовском доме не помнил он такого прекрасного субботнего вечера — не похоже сияние субботы за пределами Эрец Исраэль на сияние субботы в Эрец Исраэль.

Часть девятая

ИЦХАК С ЗЕМЛЯКАМИ

1

После дневной трапезы пошел Ицхак к своему земляку, реб Алтеру, резнику и моэлю. Увидел его реб Алтер и не узнал, не то что в первый раз, когда он узнал его сразу же, как только тот вошел. Увидела его Гинда-Пуа, жена реб Алтера, и воскликнула: «Да ведь это сын Егудит!» Спросил реб Алтер: «Почему не появлялся ты все это время?» Только начал он рассказывать, что был в Яффе и нашел там хороший заработок, как прервал он его и запел субботний нигун:

Будничные дела — запрещены,

Подсчитывать доходы — не должно,

Но размышления о них — разрешены,

И сватать дочерей можно.

«Когда ешь ты от плодов труда рук твоих, счастлив ты и благо тебе»[110], — но давай прочтем стих дальше. Что написано там? «Жена твоя, как лоза виноградная плодоносная, во внутренних покоях дома твоего». Улыбнулся Ицхак и сказал: «Именно это сказал мне рабби Моше-Амрам». Сказал реб Алтер: «Моше правильно сказал. Кто он, этот рабби Моше-Амрам?» Рассказал ему Ицхак.

Сказал реб Алтер: «Согласно моим подсчетам, Ицикл, ты приближаешься к двадцати пяти годам. Скажи мне, сынок, неужели нет здесь среди твоих сионистов кого-нибудь, у кого есть для тебя подходящая девушка? Неужели все — холостые вроде тебя?» Вздохнул Ицхак и промолчал. Посмотрел на него реб Алтер и сказал: «Забота в сердце — человек пусть расскажет. Ты ведь знаешь, что говорит Гемара о словах этих. А именно: пусть расскажет другим». Понял реб Алтер, что Ицхак вот-вот заплачет. Прикрикнул на него, и положил ласково свою мягкую руку ему на плечо, и сказал: «Суббота сегодня, не надо огорчаться. Что, Ицикл, что это такое? Что так огорчает и мучает тебя?» Сказал Ицхак: «Нет… ничего… реб Алтер…» Сказал реб Алтер: «Не будь глупцом, Ицикл… Забота в сердце — человек пусть расскажет…» Сказала Гинда-Пуа: «Ицикл, глаза твои правдивее твоих уст. Если рот твой молчит, глаза твои говорят». Сказал Ицхак: «Что я скажу и что расскажу?» Сказал реб Алтер: «Начни, сын мой, начни, а Господь поможет тебе говорить правду благодаря святой субботе нашей, защищающей нас». Начал Ицхак свой рассказ.

Когда он кончил, сказал реб Алтер: «Так ведь мы можем поговорить с ними». Взглянул Ицхак на ногу реб Алтера, обмотанную ватой, и опустил в отчаянии руки. Сказал реб Алтер: «Видишь ты, сынок, как хорошо человеку, когда есть у него жена? То, что я не могу сделать, она может сделать». Сказала Гинда-Пуа: «Где живут эти „венгры“? Ведь квартал с венгерским колелем — тоже в Иерусалиме. А если это вне стен, так ведь и там тоже живут евреи, и они покажут мне. И я надеюсь на милость Его, Благословенного, что вложит Он слова в мои уста благодаря твоей маме, мир праху ее, да будет она заступницей нашей. Ты видел Хаима Рефаэля? Пойди к нему, Ицикл. Заповедь — порадовать слепого. Но когда придешь к нему, не говори с ним на „литовском“[111], а говори с ним по-еврейски». Воскликнул Ицхак, пораженный: «Разве на „литовском“ я говорю?» Сказала Гинда-Пуа: «Ты вставляешь слова, над которыми у нас в городе смеялись. Итак, дома „венгров“ недалеко от Меа-Шеарим; если так, я знаю, где они. А если не найду, так дал Господь, Благословен Он, рот человеку, чтобы спрашивать. А ты, Ицикл, живешь в Иерусалиме, и красишь стены, и делаешь вывески. Кто мог себе представить, что Иерусалим — город, как и остальные города, и есть тут дома и магазины. Вспоминаю я, каким городом рисовался Иерусалим в моих глазах, и мне просто стыдно, до чего я была глупа. Разве можно, чтобы человек существовал без жилья и без магазина, вроде того, как я представляла себе Иерусалим? Поневоле ты нуждаешься в доме, чтобы жить в нем, и в магазине, чтобы купить себе продукты. А я была убеждена, что питаются здесь Торой и молитвой. Ведь даже когда находились евреи в пустыне и были у них Моше, и Аарон, и Мирьям, и Серах, дочь Ашера, и другие праведники и праведницы, не могли они обходиться без пищи, пока не послал им Господь, Благословен Он, манну небесную и перепелов; и в будущем мире Господь, Благословен Он, кормит каждого достойного мясом ливьятана[112] и дикого быка. А теперь, когда я знаю, что невозможно существовать без квартиры и без пищи, снова я поражаюсь, что называют развалину эту, в которой мы живем, — квартирой, а еду, что мы едим здесь, — едой. Но, хвала Всевышнему, в субботу у нас есть все. Не так ли, Алтер? Подожди, Ицикл, сейчас же мы выпьем по стакану чая».

Когда распрощался Ицхак с реб Алтером и его женой, пошел он к реб Хаиму Рефаэлю. Реб Хаим Рефаэль был слепым от рождения, но всю свою жизнь дышал пыльным воздухом бейт мидраша и прекрасно знал Пятикнижие и шесть разделов Мишны; с того самого дня, что он помнил себя, он жаждал слов Торы. И послал ему Создатель добрых людей, которые читали ему, и повторяли ему, и разъясняли ему, а он учил снова и снова, пока не запоминал все наизусть.

Реб Хаим Рефаэль жил в темной комнате без окон, на нижнем этаже во дворе агуны. Оттого что он был слеп на оба глаза и не нуждался в свете, довольствовался он комнатой без окон. А оттого что не нашел кого-нибудь, кто бы отрекомендовал его перед распорядителями халукой, довольствовался он тесной комнаткой. Но только вот страдал он от дурного запаха во дворе и удивлялся на своих соседей: возможно ли, что святой народ, евреи, которые удостоились жить в Святом городе, осененном особой святостью, настолько пренебрегают его чистотой. Избалованным с детства не был реб Хаим Рефаэль, но все-таки любил свежий воздух. Со временем приучил он себя к запаху двора, а когда приучил себя, оказалось, что это к добру. Почему? На последнем этаже во дворе устроили для себя бреславские хасиды молитвенный дом, и иногда, когда не хватало им десятого человека для миньяна, приглашали его, а ведь молитва их — хороша, отрада для души она.

А после молитвы, когда все пускаются в пляс, то берут и его с собой. И хотя он не знает секрета танца, знает он, что хорошо им, ногам его, двигаться в танце. И еще другое преимущество есть там: то, что сидят они и днем и ночью и учатся все вместе, а он напрягает слух и слушает. А в субботу утром после молитвы, когда старший в группе читает всем о рабби Нахмане, кажется ему, что нет наслаждения выше этого. В молитвенном доме бреславских хасидов приобрел себе реб Хаим Рефаэль друга, простого человека, чистильщика сапог из Яффы, который оставил свое ремесло, свой дом, и поднялся в Иерусалим, чтобы тихо и скромно служить Всевышнему. Он приносил реб Хаиму Рефаэлю, воду из колодца и процеживал ее, чистил ему овощи и ходил с ним на рынок за продуктами.

Застал Ицхак его, реб Хаима Рефаэля, сидящим и читающим наизусть недельную главу. Когда тот узнал его по голосу, сказал ему: «С небес прислали мне тебя. Затрудняюсь я тут в одном месте, с Раши[113]. Окажи мне милость и прочти мне. Только я открою сперва дверь и впущу тебе немного света». Сел Ицхак и читал ему, пока не пришло время полуденной молитвы. С тех пор стал приходить Ицхак каждую субботу к реб Хаиму Рефаэлю и читать ему комментарий Раши. А если хватало времени, читал ему «Свет жизни»[114]. Допускал Ицхак ошибку в чтении, указывал реб Хаим Рефаэль на его ошибку — выучил Ицхак мало, зато забыл много.

Часть десятая

ИЦХАК СОБИРАЕТСЯ ЖЕНИТЬСЯ НА ШИФРЕ[115]

1

Визит Гинды Пуы произвел впечатление. Несмотря на то что Ривка была приветлива с Ицхаком, это было бы позором — выдать дочь за молодого человека, чью семью никто не знает. Теперь, когда пришли достойные люди и засвидетельствовали, что он — из уважаемой семьи, вздохнула она с облегчением и могла высоко держать голову.

К тому, что сделала Гинда-Пуа, добавил слово реб Хаим Рефаэль, пришедший вместе с ней. Она расхваливала родителей, и дедов, и прадедов Ицхака вплоть до реб Юдла-хасида, благословенна его память; а он расхваливал Ицхака и рассказывал, что каждую субботу они вместе учатся. Слепец этот, знающий на память шесть книг Мишны, успокоил немного соседей, которые были уверены, что Ицхак просто сионист-безбожник, как большинство «поляков» и «литваков», прибывающих в Эрец Исраэль, чтобы гневить Создателя в его же доме.

Спросил Ицхак хозяйку дома после того, как заплатил ей за расходы на субботу, можно ли обедать у нее и в будни тоже. Сказала она ему: «Плита, которая варит для всей семьи, сварит и для него. Правда, она не каждый день готовит. Иногда она подогревает то, что осталось от субботы, а иногда все обходятся куском хлеба, зажаренного с луком. Но если он хочет, она готова варить для него, и дети тоже будут довольны». А когда собралась хозяйка дома постирать белье, положила также и его белье в стирку. Избавился Ицхак от забот о еде и от путаницы в голове. От забот о еде? Он не должен был бегать по столовым. От путаницы в голове? Он не знал языка русских прачек.

С того дня, как он поселился у гравера, мог он распоряжаться своим свободным временем, как его душе угодно, к примеру — молиться в синагоге и читать книги. Если он хочет почитать книгу, не нужно ему ходить в Народный дом и не нужно ждать, пока библиотекарь обслужит его. Бейт мидраши в Иерусалиме полны книг, и каждый, желающий учиться, вынимает книгу из шкафа и учится. И не спрашивают тебя твое имя, и имя твоего отца, и род занятий, и адрес, и не записывают, что именно ты берешь читать, и не просят платы за чтение. А что касается газет — хороших новостей они не приносят, а плохие новости разносятся сами по себе. А когда удостоимся мы прихода Избавителя, шофар Машиаха известит нас. Так понемногу перестал Ицхак бывать в большинстве мест, к которым привык, и отдалился от большинства своих прежних друзей, и стал одним из типичных иерусалимцев. Если бы избрала нареченная Ицхака для себя «венгра», соседи Ривки считали бы Ицхака своим. Но оттого, что он — «поляк», не всем это по душе. В будущем, когда возвратится Господь, Благословен Он, на свое царство в Иерусалиме, все евреи будут считаться царскими детьми. Сейчас, когда Иерусалим отдан в руки колелей и разных назначенцев, считает каждый колель себя — отпрыском знатного рода, в то время, как все остальные колели — приемыши у Создателя.

Ицхак написал своему отцу теперь конкретно то, о чем уже писал ему намеком: что он собирается жениться, что невеста — красива и скромна, дочь знаменитого человека, которого знают благодаря его воззваниям и призывам даже за пределами Эрец.

Однако он не упомянул, что о сватовстве ничего не знает отец невесты, что тот болен, парализован и ничего не понимает. А был бы здоров, не пустил бы Ицхака на порог своего дома, а уж о дочери — и говорить не приходится. После всех бед и несчастий убедится отец, что алия Ицхака — с небес была, чтобы мог человек идти за девушкой, предназначенной ему. И кто она — невеста Ицхака? Дочь большого человека, одного из видных людей Иерусалима. Другое письмо написал Ицхак деду Шифры в Цфат и включил в него слова Торы «От Бога — сие, ведь от Бога — она и от Бога — мудрая жена»[116]. И добавил еще несколько слов о причинах и следствиях — что не случайно он попал на один корабль с дедушкой Шифры, а потому что Тот, кто создает поводы и причины, сделал так по высшей мудрости своей, дабы познакомить их друг с другом для самого главного в жизни… и т. д. и т. п.

На улице, по пути на почту, залаял на него пес. Пнул его Ицхак ногой. Свалился пес и покатился по земле. Стало горько на душе пса, и завладели его сердцем дурные мысли. Пролежал пес некоторое время. То, что сделал он Ицхаку — забыл; то, что сделал Ицхак ему, — запомнил. Не собираемся мы вмешиваться в их распри, но все же, вот как было дело. Идет себе человек, погруженный в свои думы. Вдруг кидается на него собака и пугает его. Если бы она не кинулась на него с лаем, Ицхак не дал бы ей пинка. В конце концов, встал пес на ноги и отряхнулся от пыли. Потом встряхнул ушами, и разинул пасть, и оскалил зубы. Шаги Ицхака уже затихли, но все еще Балак надрывается. Но это не голос бессильной муки, а голос объявления войны. Два или три раза он замолкал, поднимал уши и проверял свои зубы, нюхал воздух и снова принимался лаять.

Довольный всем на свете, лег Ицхак спать. И неудивительно, что был он доволен. Заработок ему — обеспечен, и белье — чистое, и носки — починены, и обед — готов ему. Каждый день он — среди людей скромных и смиренных, которые рады тому, что есть у них, и радуются, когда хорошо ему. Отцы, уповающие на Всевышнего; матери, ведущие дом с верой в сердце; мальчики, идущие в хедер, и девочки, нянчащие младших сестер и братьев, — все стали для него как бы членами его семьи. Тишина улиц и шум дворов, гомон рынка и голоса ешив, и все в домах и во дворах, на рынке и в бейт мидрашах, все стало близко его сердцу и стало для него новым бытием. И когда он выходил утром на работу и видел: стариков и старушек, опирающихся на свои палки и спешащих на молитву, и женщин, идущих на рынок, он склонял голову и благословлял их, и они благословляли его. И вечером, когда он возвращается с работы, и сладостная синева светит ему с небес, и покой и тишина разлиты во всем, Ицхак благословляет Творца за то, что Он научил его поселиться здесь. Но как только вспоминал он о договоре с Рабиновичем, охватывала его грусть: ведь он будет вынужден уехать отсюда и вернуться в Яффу.

Лежал Ицхак в постели и грезил о том, что занимало его сердце. Спрашивал себя: чем заслужил я все это? И так как не находил у себя никаких заслуг, то возлагал это на милосердие Господа, Благословен Он, который делает добро людям и иногда отворачивается от их грехов. А поскольку Ицхак не хотел размышлять о вещах, напоминающих ему его прошлое, он принялся размышлять о других людях, с которыми он не общается, но они живут тут, неподалеку. К примеру, о Зундле, владельце дилижанса, получившего в наследство двор Авремеле, своего умершего брата, потому что тот умер бездетным; и вот теперь Зундл — сосед Ицхака. А так как двор носит имя двора Авремеле, а Зундл переехал жить на место умершего Авремеле, стали называть Зундла по имени прежнего владельца — Авремеле, и вернулось имя на свое место. А поскольку стал Ицхак размышлять об Авремеле, пришла ему на память та поездка, когда он поехал в Яффу из-за Сони, и пришел ему на память тот договор, что заключил он с Рабиновичем. Удивляется Ицхак сам себе. Когда он стал компаньоном Рабиновича, то обрадовался, хотя надо было печалиться, ведь он будет вынужден уехать из Иерусалима и вернуться в Яффу. Однако он понадеялся, что найдет способ выйти из положения. Повернулся он к стене и закрыл глаза.

Как только сомкнул глаза, пришли к нему все эти дороги, по которым он ехал, и очутился он вдруг в Яффе. Мечется он из гостиницы в гостиницу и прячется от Рабиновича. Насмехается над ним Соня. Пошел он к Сладкой Ноге. Залаяла на него собака. Сказал Сладкая Нога: «Цуцик, если ты не замолчишь, я отведу тебя к Арзафу». Погладил Зундл лапы собаки и сказал ей: «Не бойся, никогда не делал Арзаф чучело собаки. А ты, Ицхак, не желаешь ли ехать?» Поднялся Ицхак в экипаж, поехал и написал в дороге Рабиновичу: «Вынужден я отменить договор по такой-то и такой-то причине». И то, что писал Ицхак в дороге, записал потом дома, ибо принял решение, что не двинется из Иерусалима и не вернется в Яффу.

Ицхак написал Рабиновичу, что не вернется в Яффу и не двинется из Иерусалима. И написал это наяву, в ясном уме. Переменился Ицхак, и стал походить на своих соседей, и перестал интересоваться большинством вещей, занимавших его прежде, пока не позабыл их совсем, как если бы не было у него с ними никогда ничего общего. Как-то раз довелось ему красить у господина Пусака, который устраивался в новом доме после женитьбы на Лидии, и сказал ему господин Пусак: «Сдается мне, что я видел тебя раньше». Сказал Ицхак: «Ошибается уважаемый господин». Сказал Пусак: «Разве я не видел тебя в Народном доме?» Сказал Ицхак: «Я не был там никогда в жизни». Посмотрел на него господин Пусак и сказал: «Коли так, где же я тебя видел?» — «Не знаю». Пришла Лидия и сказала: «Как я рада, господин Кумар, что повстречалась я с господином и могу попросить у него прощения. Понимаю я, что вела себя некрасиво. Но ведь простит он меня?!» Господин Пусак застыл пораженный. Сказала Лидия мужу: «Стыдно мне, любимый, рассказывать тебе. Я так изменилась благодаря тебе. Вижу я теперь, как некрасиво, как уродливо и безобразно я вела себя. Не смотри на меня так. Сейчас я объясню тебе все. Господин Кумар обедал там же, где обедала я, и я разозлилась на хозяина, что он кормит рабочего за моим столом. Пожалуйста, прости меня, господин Кумар!» Сказал господин Пусак Ицхаку: «Что это? Что это ты прячешься? Или ты церковь обокрал? А уж если обокрал ты церковь, так наверняка Бога там не было».

3

Ушел Ицхак от Пусака, говоря себе: слава Богу, что ушел я от этого старика с миром. А Лидия эта каялась передо мной. Пусть простит он мне, сказала, знаю я, что поступала некрасиво… Фе, фе! А я отрицал и говорил, что никогда не бывал в Народном доме. Выходит, я лгал?

Вспомнил он те дни, когда он обедал за одним столом с Лидией, и те вечера, что проводил в Народном доме. Провел он рукой по лицу и прогнал воспоминания с глаз долой. Как только прогнал их, явились дни его скитаний в Яффе, и все беды и несчастья, которые он пережил там, встали перед ним. Не может быть, что не было ничего хорошего у него в Яффо, но только все, что было хорошо тогда, не казалось ему хорошим теперь. И снова провел он рукой по глазам, как будто можно мановением руки зачеркнуть то, что было. Во всяком случае, те картины ушли от него, и приятные мысли заняли их место. С тех пор как мы сбивали свои ноги в поисках работы, изменила Эрец свое лицо. Фермы и рабочие поселки возникли в стране; и земля, которую обрабатывают там, вся она, принадлежит нации; и работа каждого там является частью национального труда. Нет больше разговоров об экспроприации. Слова, наводящие ужас на крестьян, забыты и исчезли из обращения. И крестьяне тоже стараются забыть свои старые дела. Не преувеличим, если скажем, что наступают новые времена и дух созидания заметен во всем. И похож наш герой в эти минуты на того Ицхака, которого мы знали по ту сторону границ Эрец, да только там это были мечты, а теперь они становятся явью. Трудно на первый взгляд понять: если он так горел желанием работать на земле, почему не поступил подобно нашим товарищам на Кинерете и в его окрестностях, в Эйн-Ганим и в Бен-Шемен? Неужели боялся, что Шифра удержит его? Да только годы, проведенные Ицхаком в городе, связали ему руки.

Спрашивал Ицхак себя: где бы я был сейчас, если бы выдержал испытание и не сбежал бы в город? Принялся он вспоминать все деяния своих друзей, осевших на земле. За какие заслуги закрепились те на земле? И удивлялся сам себе, чего ради он размышляет о вещах, уже ушедших из его сердца? Шаг за шагом дошел он почти до своей комнаты. И увидел — Менахема. Того самого Менахема, у которого обедал в Петах-Тикве. И поскольку они не виделись с того раза, засомневался: Менахем ли это. Тем временем тот исчез. Как только — исчез, уже не было сомнения у Ицхака, что да, он действительно увидел Менахема.

Занес Ицхак свои краски и кисти в комнату, и умыл лицо и руки, и сменил одежду, и собрался пойти к Шифре, хотя время было не подходящим для этого: Шифра занята платьем, она шьет его к хупе. Однако по той самой причине, по которой не стоило ему идти к ней, по той самой причине — он жаждал увидеть ее. Хороша Шифра в любое время, особенно хороша она, когда готовит себе свадебное платье. Глаза ее, цвета золота, прикованы к шитью, и пальцы ее снуют туда и сюда. А ты сидишь и смотришь, как ткань эта, струящаяся по ее коленям, превращается в платье. Но время от времени нужно Шифре примерять это платье, а не может же девушка примерять платье, когда чужой человек в доме, ведь все то время, пока они не встали под хупу, он все равно что чужой. Отказал себе в этом Ицхак и не пошел к Шифре, но пошел молиться, ведь уже пришло время полуденной молитвы.

4

Пришел Ицхак в бейт мидраш и встретил там Менахема, стоявшего перед книжным шкафом и читающего книгу. Поздоровался он с ним и спросил его: «Что делает рабби Менахем здесь?» Улыбнулся Менахем и ответил: «Когда еврей находится в Иерусалиме, не спрашивают его, что он делает здесь, ведь само присутствие еврея в Иерусалиме приравнивается к деянию. Но я прибыл сюда по делу». Взглянул на него Ицхак удивленно. Сказал Менахем: «Владелец одного из домов в моем родном городе умер, оставив малолетних сирот, и есть у них наследство в Моце. Назначил меня суд в моем городе опекуном над наследием сирот, и отправился я взглянуть на наследство. Однако я не уверен, что имею право принять на себя опекунство, так как по закону опекун должен быть человеком сведущим в мирских делах, дабы хранить имущество и получать от него прибыль, а я знаю про себя, что не силен в деловых вопросах. И вот я интересуюсь законом: стоит ли войти в долю и делиться прибылью с сиротами».

Перевел его Ицхак на другую тему и спросил его, живет ли он все еще в Петах-Тикве и есть ли у него средства к существованию? Сказал Менахем: «Квартира моя по-прежнему в Петах-Тикве, та самая, что была мне первым прибежищем в Эрец Исраэль. А что касается средств к существованию… Так ведь нужды человека — вещь относительная и зависят от того, какой заработок считает человек достаточным для своих нужд. А поскольку мои потребности соответствуют моим средствам к существованию, так, само собой, я могу сказать, что есть у меня заработок. А ты, мой дорогой, как у тебя с заработком?» Сказал Ицхак: «Слава Богу». Сказал Менахем: «Когда человек говорит „слава Богу“, я не знаю, к добру это или не к добру, ведь обязан человек благословлять Всевышнего за зло так же, как он благословляет Его за добро». Сказал Ицхак: «Пока еще не достиг я такой ступени. В любом случае не на что мне жаловаться. Будь так любезен, рабби Менахем, отобедай со мной». Смутился Менахем и промолчал. Сказал ему Ицхак: «Помню я, рабби Менахем, тот день, когда я обедал за твоим столом, и я прошу тебя пообедать у меня, как я обедал у тебя». Менахем боялся, как бы не съесть кусок, ему не принадлежащий, и боялся, как бы не отказать человеку. Отказать Ицхаку было тяжело для него, и обедать у него было тяжело для него. Ответил он Ицхаку: «Наверное, ты живешь в гостинице, а я не привык есть в гостиницах». Сказал Ицхак: «Живу я у достойных людей, и хозяйка дома готовит мне». Сказал Менахем: «Стоит ли беспокоить женщину?» Сказал Ицхак: «Не оставлю я тебя, пока не отобедаешь со мной».

Привел его Ицхак к себе в комнату. Сидели они — и ели, и пили. Во время обеда сказал Ицхак Менахему: «Ты помнишь, рабби Менахем: когда я был у тебя, мы говорили о труде». Сказал Менахем: «Как же мне не помнить? Разве речи человека — шелуха, которую выплевывают изо рта?» Сказал Ицхак: «Когда я думаю об этом, вынужден я сказать, что те, кто возвысил труд до религии, — именно они осели на земле». Сказал Менахем: «Тот, кто удостоился, — удостоился, но не благодаря своим речам».

Сказал Ицхак:

— Когда я думаю о себе, больно мне, что не выдержал я испытания и не стал земледельцем.

Улыбнулся Менахем:

— Так или иначе, ты бы огорчался.

— Почему ты говоришь так?

— Каждый, кто не сделал чего-то, найдет, из-за чего огорчаться.

Спросил Ицхак Менахема:

— А что делать человеку, чтобы не огорчаться?

— Ты меня спрашиваешь? Я не знаю, что такое огорчение.

— То есть ты радуешься своей доле?

Сказал Менахем:

— Не знаю, что это — радость…

— То есть ты достиг состояния внутреннего равновесия?

— Этой ступени я не достиг, но, если проходит у меня день и я не стыжусь его, я рад.

— Это ты уже говорил мне, когда я был у тебя в Петах-Тикве.

— В Петах-Тикве я сказал тебе: дай Бог, чтобы нам не пришлось стыдиться за Эрец, а сейчас я сказал тебе: если проходит у меня день и мне не стыдно за него, я рад.

— А в чем разница?

— Дай Бог, чтобы не было тут разницы, но иногда человек относится с пренебрежением к жизни в Эрец, поэтому должен человек помнить на всякий случай о каждом своем дне.

Менахем еще говорил, как послышалось пение Авремеле, владельца дилижанса. Встал Менахем и закрыл глаза, как если бы сковал его сон. Сказал Ицхак: «Однажды я ехал в его дилижансе, попросили пассажиры, чтобы он спел „И все будет служить Тебе…“, но он не хотел. Почему это?» Сказал Менахем: «Удивляюсь я, как душа его не выходит вместе с его нигунами».

Когда Авремел замолк, сказал Менахем Ицхаку:

— Сяду, произнесу благословение и пойду себе.

Сказал Ицхак:

— Куда хочешь ты пойти, рабби Менахем?

— Зайду в другой бейт мидраш.

— А где ты спишь?

— В любом месте, где я ни окажусь, преклоняю я голову и сплю.

— Так ночуй у меня!

Оглядел Менахем комнату и сказал:

— Если постелешь мне на полу, лягу.

— Нет, я тебе предложу свою кровать.

— То, что я не делаю другим, не хочу, чтобы делали мне.

Сказал Ицхак:

— А если я уговорю тебя?

— Не уговоришь.

— Почему?

Улыбнулся Менахем:

— Вижу я, что ты уподобляешь меня ученому из колеля, который может объяснить все мировые проблемы.

— В какой бейт мидраш собираешься пойти?

— В бейт мидраш, где есть книги и лампа.

Когда они пришли в бейт мидраш, спросил Ицхак Менахема:

— Я могу увидеться с тобой завтра?

— Разве не поденщик ты?

— Я сам себе хозяин и могу отложить работу на другой день.

Сказал Менахем:

— И тебе не будет стыдно за зря прожитый день?

— Достоин он того, рабби Менахем, чтобы отказаться ради него от работы на один день.

— И все это для разговоров? Так или иначе, я занят, собираюсь я пойти в Моцу.

Сказал Ицхак:

— Я пойду с тобой.

— Я привык ходить в одиночестве. Когда я иду один, я могу — видеть.

— Когда ты ехал в Иерусалим, ты же не ехал один. Или, быть может, ты поднимался пешком?

Кивнул ему Менахем головой.

— В честь города ты шел пешком?!

— Нет, просто я не люблю, чтобы лошади тащили меня.

Сказал Ицхак:

— Если так, следовало тебе поехать на поезде.

— Как же я поеду на поезде, который отбирает хлеб у нищих возниц.

— И не тяжела была тебе дорога?

Сказал Менахем:

— Дорога была не тяжелая, но мне было тяжело по другой причине. Ведь сказано, что ходьбы из Яффы до Иерусалима — двенадцать часов, а я дошел за одиннадцать.

Сказал ему Ицхак:

— Конечно же нашел ты объяснение этому.

Улыбнулся Менахем и сказал:

— Речь шла о среднем человеке, а я ведь не такой уж средний.

Вынул Менахем книгу, и стоял, и читал, пока не забрезжил рассвет и они не прочли утреннюю молитву. Вернулся Ицхак к себе в комнату. Малыш лежал на своем ложе, и лицо его лучилось смехом от приснившегося ему доброго сна. Пахло красками Ицхака и деревом резчика. Ицхак разделся и лег в кровать. Прочел «Шма» на ночь и потушил лампу. Спустя короткое время зазвенел комар. Еще прошло время, и затих звон комара, и молчаливая темень окутала комнату.

5

В эти самые дни, когда у Ицхака было все хорошо, так что можно было позавидовать ему (поднимается он рано утром на молитву… и живет, как подобает еврею…), в эти самые дни попала капля горечи в стакан его радости. Похоже на то, что злые ангелы, рожденные его старыми грехами, позавидовали ему и решили смутить его покой. А поскольку не было у них власти днем — днем человек владеет собой, — пришли они к нему ночью, ибо ночью человек не властен над собой. И поскольку не могли они приблизиться к нему, так как ослабла их сила из-за его добрых дел, наняли они исполнителя, хозяина снов, представлявшего собой нечто среднее между добром и злом. Пришел хозяин снов к Ицхаку и потащил его к морю. Забыл Ицхак там свои башмаки. Вернулся за башмаками. Сорвал ветер с него шляпу. Попался ему навстречу какой-то человек и сказал ему: пойдем, я покажу тебе, где твоя шляпа. Как только пошел он с ним, тот исчез. Стоял Ицхак посреди улицы — босой, без обуви, и с непокрытой головой. Услышал голоса молящихся и пошел на голоса. Подошел к двухэтажному дому, нижний этаж разрушен, а на верхний, где молятся, поднимаются по висячей лестнице. А лестница стоит прямо. Прислонил он лестницу к дому и поднялся. Как только просунул туда голову, захлопнулась за ним дверь, а тело — снаружи. Так было с ним одну ночь, и две ночи, и три ночи. И уже уверен он был, что не избавится от этого дурного сна вовеки. Но наконец-то ушел его сон и не вернулся. Успокоился он и позабыл свой сон, так же как позабыл многое, виденное им наяву, вроде Яффы и ее очарования. И хороших людей, делавших ему добро, и плохих людей, делавших ему зло, — всех выбросил он из своего сердца. Не потому, что не был он благодарен хорошим, и не потому, что простил плохих, а потому, что душа эта, жаждавшая покоя, хотела забыть все свое прошлое.

6

Ицхак стал бывать у старцев из своего города, живших в Иерусалиме; когда он беседовал с ними на том языке, к которому привык в своем родном городе, казалось ему, что весь мир открыт перед ним, и он мечтал: если удостоит меня Всевышний, приглашу их на мою хупу. И удивлялся сам на себя: я, никто в Торе и никто в учености, сижу с богобоязненными людьми. Вспоминал он о своих товарищах в полях и в городах и чувствовал к ним сострадание, как сожалеют о близких, которым не повезло так, как ему.

Если мы посмотрим на все его прошлое, мы ничего не почувствуем, кроме удивления. Видели мы Ицхака в Яффе и не находили, чем он отличается от остальных наших товарищей, кроме пучка волос в его бороде. Но даже и в этом он не отличался от некоторых из наших друзей, отпускающих себе бороду. А если мы посмотрим на то, что он делал вначале? Тем более удивительно. Может быть, Иерусалим привел к этому? Так сколько есть молодых людей в Иерусалиме, и не видели мы никого, кто бы поступил, как Ицхак. Но Ицхак был простым молодым человеком без претензий на исследования и философствования. И так бывает с простыми евреями, если сворачивают они порой с дороги, то в конце концов возвращаются.

На первый взгляд похож Ицхак на дерево с неглубокими корнями — любой ветер может вырвать его из земли и перевернуть вверх ногами. Но если мы приглядимся к его поступкам внимательно, увидим, что это не так. Все то время, что исполнял Ицхак заповеди машинально, как заведено, не имели заповеди значения в его глазах, поэтому в каждом месте, куда он попадал, он вел себя, как было принято в его окружении. Когда же проснулась в нем душа, жаждущая истины, изменил он свои взгляды, а вместе с ними и свое поведение.

Не за один день, и не за один месяц, и не за один год изменил он свои убеждения и свой образ жизни, но капля за каплей менялись его представления. И не под влиянием богобоязненных людей изменил он их; уже в те времена, когда он жил в Яффе и в поселениях, чувствовал он, что душа его просит чего-то такого, чего не дают ей. В те дни он еще не понимал, чего его душа просит. А когда открылось это ему? Не сразу открылось это ему, а капля за каплей. Под конец превратился он в дерево с глубокими корнями, такое, что, если даже все ветры в мире налетят на него, не сдвинут они его с места.

В эти самые дни, когда ему казалось, что он подошел к желанной цели, стали приходить ему на память события, происходившие с ним вначале, с того самого дня, как он приплыл в Эрец. Те, что не нравились ему, — он старался их позабыть, те, что нравились, — останавливался на них мысленно. То же самое — с людьми. Тот, кто нравился ему, — вспоминал его, того, кто не нравился ему, — изгонял из сердца. Однако именно те, кого он находил достойными людьми, не были им довольны, и временами казалось ему, Ицхаку, что у них были претензии к нему. Говорит Ицхак в ответ, что многие прибыли в Эрец Исраэль обрабатывать землю, и, когда это не удалось им, занялись они тем, чем занялись, каждый по своим возможностям. Конечно, это правда, если бы я устоял и не сбежал так быстро, я был бы уже владельцем земли в Эйн-Ганим или в Галилее, и я и Шифра обрабатывали бы землю, и, возможно, я бы вызвал сюда моих братьев, и сестер, и отца. Но когда Ицхак всматривался в цепь событий, он говорил: слава Богу, что получилось так, как получилось.

Как-то приснился Ицхаку сон, что он стоит на жаре, в местности, лишенной тени. Одолела его жажда, и он был на грани обморока. Видел ясно воду, но не мог до нее добраться. Местность была ему незнакома, и он не понимал, для чего и почему он забрел сюда, и отчего такая тяжесть у него на плечах. Увидел, что Пнина идет за плугом, и спросил: где мы? Сказала Пнина в ответ: разве ты не видишь, что мы в Ум-Джуни[117]. И он уже не удивлялся, для чего он здесь, но удивлялся, что у Пнины — голос Шифры. Снял он мотыгу с плеча и начал рыхлить землю. Появился Асканович с фотографом и встал рядом с идущими за плугом. Проснулся вдруг Ицхак от голоса собаки, залаявшей под окном. Вздохнул Ицхак и сказал себе: когда встану утром с постели, будет болеть у меня голова, как в тот день, когда я познакомился с цфатийцем, уроженцем Маханаима. А тем временем он видит себя сидящим в отцовском доме и читающим в старом номере «Ха-Магида»[118] красивые истории о крестьянах Маханаима. Разозлился Ицхак на самого себя, что губит он свою жизнь в изгнании, в то время как Эрец Исраэль так прекрасна. Сказала Шифра: не сердись, Ицхак. Если бы ты был в Маханаиме, ты бы не познакомился со мной. Ответил Ицхак: правильно ты сказала, Шифра, если бы я поселился в Маханаиме, я бы не познакомился с тобой. И теперь скажу я тебе то, что следует из логики: также и ты, Шифра, не познакомилась бы со мной… Кто тут вопит?? Сколько раз прогонял я ее и пинал я ее, а она — ни с места?!

7

Лето прошло, но болезнь рабби Файша не прошла. Складки на его лице набухли, а глаза как бы застыли. Порой губы его вздрагивают, в движение приходят. До слова, до речи — не доходят. Соседи уже перестали спрашивать о нем, и его знакомые, и ученики тоже не заходили его проведать, так как уже привыкли, что он безнадежный больной. Вспоминал кто-нибудь из них, что надо навестить больного, однако не шел к нему оттого, что не хотел сидеть в обществе женщин. Если бы не Ицхак, постоянно бывающий там, не было бы заметно признака жизни в доме. Ривка и Шифра понимали друг дружку без слов, и даже едва заметное движение век у них было связано только с больным — поел ли, попил ли, чистая ли у него постель?

Ривка не жаловалась и не роптала. На поведение соседей смотрела, как на само собой разумеющееся. А как было с Сонюшкой, ребецн из Бриска, страх перед которой лежал на всем Иерусалиме, так что все знатоки Торы и праведники в городе боялись ее? Как только умер ее муж, раввин Бриска, не обращал на нее внимания ни один человек. Так что тут говорить об этой несчастной Ривке, женщине простой и скромной, чей голос, даже когда муж был здоров, не был слышен? Чудо свыше, что они все еще существуют. Каким образом? В те времена, когда Ицхак был в Яффе, дошли они до точки, достала их нужда. Отправилась Ривка к могиле Шимона-праведника просить за себя. Увидела там женщин, и они толкут битое стекло и керамику на продажу строителям, которые подмешивают его в глину для обмазки крыш и колодцев. Села она работать с ними, но было это ей не под силу, она была изнеженной женщиной, и руки ее не привыкли к грубой работе. После того как она поработала час, и два часа, распухли ее руки, и пальцы начали кровоточить. Сказала ей одна из женщин: «Возвращайся домой, купи себе жаровню и кофейные зерна, а намолотый кофе продавай твоим соседям». Послушалась она и стала так делать. Поджаривала кофе, и молола его, и обходила дома соседей, и кормила понемножку себя и свою семью.

Радость, смешанную с печалью, принесло письмо реб Моше-Амрама. Радость — оттого, что благословил он их на брак, а печаль — ни он, ни Дыся не могут быть на хупе. И так писал он в своем письме из Цфата: «Очень, очень были бы мы рады увидеть собственными глазами хупу нашей, достойной всяческих похвал, внучки (да продлятся ее годы), единственной дочери нашей единственной дочери, с таким молодым человеком, как господин Ицхак (да продлятся его годы), которого мы увидели на корабле в море и познакомились с ним ближе в Иерусалиме, Святом городе, ведь он в высшей степени достойный человек. Но из-за слабости, которая овладела нами, не можем мы подняться в Сион, так как отяжелели наши ноги и силы изменили нам. Но Господь даст добро и пошлет Свое святое благословение, чтобы был этот брак счастливым и чтобы мы удостоились увидеть их потомство, поколение людей праведных, идущих путями Господа. А ты, Ицхак, теперь ты нам как сын; и как отец, который возлюбит сына своего, будем мы любить тебя, и в любви нашей мы заклинаем тебя ходить путями Господа, ибо все, идущие путями Его, да не устыдятся никогда в жизни. А теперь я посылаю тебе десять золотых, чтобы ты мог купить себе талит, и Пятикнижие, и молитвенники; и десять золотых я даю с благословением для твоей дорогой суженой, ведь она — внучка моя (да продлятся ее годы), и нужно ей купить украшения для невесты, так как драгоценностей, привезенных бабушкой (да продлятся ее годы) из-за границы, про которые мы говорили, что она оставит их в наследство нашей внучке (да продлятся ее годы), больше нету нас: болезнь съела плоды трудов наших, а на остаток купили мы себе землю для могилы до прихода Машиаха. Также и об этом скорбит наше сердце, и темнеет в глазах, что нет у нас возможности послать наполеондор или полнаполеондора тебе, Ривка, доченька наша (да продлятся твои годы), на свадебные расходы, чтобы сделать пир и торжество, как положено, ибо подобает пришедшим разделить с вами радость в день свадьбы Шифры (да продлятся ее годы). Но все же утешился я: слышал я, что есть постановление глав общины, налагающее запрет на устраивающего свадебное торжество собирать больше миньяна, кроме самых близких и шаферов, чтобы не увеличивать чрезмерно расходы. И да возрадуемся мы радостью во много раз более сильною, радостью великой, когда порадует нас Господь возвращением под сень Сиона и Иерусалима всех сынов его, вскоре, в дни наши. Амен».

Когда прочитала Ривка письмо своего отца, укрепилась она в своем решении и начала приготовления к свадьбе дочери. Назначила день хупы и выделила место для молодой четы в доме: не может Шифра жить в другом месте, так как Файш требует особого ухода; нельзя оставить его на одну Ривку — она должна ходить на рынок и обходить дома с кофе, который она жарит для своих соседей.

Часть одиннадцатая

ИЦХАК ПРИГЛАШАЕТ БЛИЗКИХ

1

За три дня до хупы пошел Ицхак к реб Алтеру, чтобы пригласить Гинду-Пуу на свою свадьбу. В тот день реб Алтер лежал в кровати больной. Так как лежать без дела он не привык, а учиться с книгой в руках не мог из-за болезни, лежал он и просматривал свой блокнот с именами младенцев, которым сделал обрезание. Много раз хотелось ему знать, сколько их всего было, но он удерживался от подсчета имен (плохая примета). Под конец выпустил он из рук блокнот и прошептал: «Владыка мира! Творец всего живого! Тебе известно их число, да будет воля Твоя, чтобы ради потомства Авраама, любящего тебя, которое ввел я в союз с Тобой, Ты поднял меня с миром с постели и дал мне силы служить тебе всем сердцем». Потом положил он свой блокнот в изголовье и принялся припоминать детей, всех, кому сделал обрезание, и был счастлив, что все они — люди богобоязненные, и даже Ицхак, сын Шимона, про которого сплетничали, что свернул он с дороги, тот тоже вернулся на путь истинный.

Вошел Ицхак. Приподнял реб Алтер голову и сказал: «Благословен пришедший, Ицикл! Гость вовремя явился! Подумал я о тебе, и вот — ты входишь. Видишь, есть в мыслях еврея такая сила, что она притягивает к нам близких нашему сердцу подобно магниту, притягивающему к себе железо. И если бы мы следили за чистотой своих мыслей, совершали бы чудеса. И в связи с этим, Ицикл, есть у меня обширное исследование о словах „задумал я пойти своим путем, а ноги привели меня к завету Твоему…“. Если человек задумывается о своем пути, в конце концов он возвращается к Торе. Тора называет изготовление скинии Завета и всех предметов в ней работой мысли. То есть благодаря силе хороших мыслей удостоились наши отцы сделать скинию Завета и все, что в ней; и в этом тайна слов Писания „…для боящихся Бога и думающих об имени Его…“, то есть из-за того, что все их мысли были именно о Боге, стали они боящимися Бога. Из того, что они боятся Бога, само собой вытекает, что все их мысли — о Нем, Благословенном. То есть когда еврей удостаивается того, что он думает о служении Всевышнему и размышляет о путях своих, он возвращается к служению Ему, Благословенному. И не стоит много говорить об этом, ведь каждый, кто немного знает жизнь, понимает, что это — абсолютная истина. А ты, Ицикл, пришел как раз тогда, когда сердце мое обратилось к добрым мыслям о тебе. Всегда должны быть направлены думы человека о своем друге во благо ему, ведь добрая мысль поднимает спрятанные божественные искры. И если даже человек опускается так низко, до глубин преисподней, Боже упаси, то когда вспоминают о нем к добру, воспоминание это светит ему во тьме. И также тот, кто думает хорошее о своем друге, удостаивается того самого света благодаря силе своих добрых мыслей, в смысле „…дает свет глазам обоих Всевышний…“. Теперь оставим эти рассуждения и послушаем тебя. Почему ты не садишься? Бери стул и садись!»

2

Взял Ицхак стул, и сел, и смотрел с грустью на реб Алтера. Сказал реб Алтер: «Сдается мне, что ты огорчен». Сказал Ицхак: «Вижу я, что рабби Алтер лежит в кровати. Боже сохрани, не болен ли он?» Улыбнулся реб Алтер и сказал: «Я не болен, не болен. Если бы был я у себя в городе, был бы болен. Почему? Гинда-Пуа, чтоб она была здорова, пригласила бы врача. Пришел бы врач, и прописал бы мне лекарства, и предупредил бы домашних, чтобы ухаживали за мной хорошенько. Тотчас приходят мои сыновья, и дочери, и зятья, и невестки и стоят вокруг моей постели с помрачневшими лицами. Один спрашивает: отец, тебе полегче? Меньше болит? Другой спрашивает: отец, тебе хуже? И каждый балует меня, как умеет. Тем временем приходят влиятельные люди, люди с положением, навестить меня, больного, и вздыхают (они хорошие люди, с добрым сердцем), и я тоже вздыхаю вместе с ними, чтобы они видели, что не зря побеспокоили себя. В конце концов, я бы заболел. Сейчас, когда я, слава Богу Живому, живу в Иерусалиме, и нет у нас лишних денег, чтобы тратить их на врачей и лекарства, и никто особо не беспокоится обо мне, кроме моей супруги, чтоб она была здорова, сейчас я уверен, что не сегодня-завтра, если будет на то воля Божья, встану я здоровым. Разве не так, Гинда-Пуа?» Сказала Гинда-Пуа: «Если бы ты жил в нашем городе как человек, и ел бы человеческую пищу, и одевался бы как человек, и не пил бы эту дурную воду, не заболел бы ты». Сказал реб Алтер: «Разве хорошо говорить так? Благодаря праведным женщинам вышел народ Израиля из Египта, а эта женщина удостоилась жить в Эрец Исраэль, в Иерусалиме, Святом городе, а говорит такие вещи, что невозможно их вынести». Сказала Гинда-Пуа: «Разве запрещено говорить правду?» Сказал реб Алтер: «…Народ Израилев мерзости не сделает и лжи не произнесет… да только тогда это правда, когда она правда от начала и до конца, то есть когда мы верим, что все — по воле Благословенного. А для этого нам нужна светлая голова, как мы видим у пророка Даниэля, любимого Богом, который молился, чтобы дал ему Господь разум понять Его правду. И так говорил царь Давид (мир праху его): „Да пошлет мне Всевышний Свою милость и откроет Свою правду“. И когда мы удостаиваемся понимания, что правда — это милость, мы приближаемся к корню истины. Мы радуемся абсолютно всему, что происходит с нами, в особенности здесь, в Эрец Исраэль, которая сама — источник истины. Как говорится: правда из Эрец придет, ибо корни истины в Эрец Исраэль. И сказано, что справедливость свыше дана, все что от Благословенного, — это справедливость… Итак, Ицикл, в добрый часты пришел, и наверняка добрая весть у тебя на устах. Послушаем и порадуемся».

3

Сказал Ицхак: «Знаю я, что у рабби Алтера больные ноги и он не может прийти на мою хупу, может быть, уважит меня Гинда-Пуа и придет?» Сказала Гинда-Пуа: «Огромная у тебя просьба! Неужели ты мог подумать, что я не приду? И даже если бы ты и не пригласил меня, я бы не пришла? Мальчик, одинокий, как камень в поле, а я не буду танцевать на его хупе? Ицикл, где твой разум? Ведь я и твоя мама, да удостоимся мы с тобой жизни доброй и долгой, были близкими соседками, а ты говоришь: не уважит ли меня Гинда-Пуа и не придет ли? Приятно, когда воспитанный человек произносит уважительные речи, но что касается именно этого, все слова совершенно излишни. Теперь, подожди-ка, я принесу немного угощения, мы благословим тебя и поздравим».

Достала Гинда-Пуа кусок пирога и пошла к соседке одолжить немного вина. Положил реб Алтер руку на руку Ицхака и сказал ему: «Оживил ты меня, Ицикл, доброй вестью. Мне очень жаль, что я не могу прийти на твою хупу. Ты знаешь, что иногда я люблю говорить стихами, и, если бы был я на твоей хупе, Господь, Благословен Он, вложил бы мне в уста хорошие рифмы, чтобы порадовать жениха и невесту. По поводу куплетов, которые произносит тамада перед гостями на свадьбе, я многое могу сказать. На первый взгляд они, то есть куплеты, зависят от автора, который привык говорить стихами, но на самом деле это не так. Вся сила куплетиста зависит от силы союза между женихом и невестой, ведь рифма — это вид сочетания, союза, когда слово находит себе пару, и если союз — хорош, то и рифмы — хороши. А иногда даже обычным людям, не поэтам и не куплетистам, удается развеселить гостей на свадебном торжестве приятными рифмами, продиктованными силой этого союза, корни которого — на небесах. Поэтому книги безбожников со стихами, написанными высоким слогом, нехороши, так как они черпают силу от другого союза, а именно от союза с нечистой силой, упаси Господи. Но не будем задерживаться на этом, чтобы не придать им, не дай Бог, силу нашими словами, поскольку корень всех сил в силе слов, исходящих из уст еврея. Так вот, вернемся к сути дела. Итак, Ицикл, ты встаешь, в добрый час, под хупу. Уже принесла Гинда-Пуа немного вина. Выпьем за здоровье и произнесем благословение над стаканом вина, чтобы брак твой был прекрасен».

4

И когда отпил реб Алтер немного вина, взял он руки Ицхака и благословил его. А когда произнес все благословения и все пожелания, стал оглядываться по сторонам, ища взглядом, что бы такое подарить Ицхаку ко дню свадьбы. Не найдя ничего, сказал он ему, Ицхаку: «Еврейский обычай — из Торы, а именно: дарить подарок жениху в день его хупы, и должен я дать тебе подарок. Можно сказать, что есть у меня долг перед тобой, ведь обязан я был дать тебе подарок в тот день, когда я обрезал тебя. Что мы находим у нашего праотца Авраама, царство ему небесное? Что дал ему Господь, Благословен Он, Эрец Исраэль в тот день, когда Авраам сделал сам себе обрезание. Серебра, и золота, и жемчуга нет у меня, но скажу тебе мудрое слово, а мудрость превыше жемчуга. Сказал царь Шломо, царство ему небесное, что мудрость дороже жемчуга, и все богатства не сравнятся с ней.

Написано в Торе „…и Адам познал Хаву, жену свою…“. Отсюда учат мудрецы, что после женитьбы человек приходит к настоящему знанию. Шестьдесят два раза встречаем мы в Торе слово „знание“. И гематрия слова „обернись“ равна шестидесяти двум. „…Обернись, будь подобен, возлюбленный мой, газели…“ Это значит, что человек, который женится, должен мчаться подобно газели, чтобы исполнить волю своего Отца Небесного. И также в Писании говорится: „И узнаешь ты в тот день…“ То есть намекает Тора, что „в тот день“ — это в день, когда ты пришел к знанию, „…и примешь сердцем своим, что Господь — Бог“.

Мудрецы, благословенной памяти, сказали в Гемаре, что жениху в день его хупы прощаются все его грехи, а про Судный день сказано, что в этот день „будете вы прощены и очищены от всех ваших грехов“. Получается, что день хупы подобен Судному дню, и поэтому женихи в день своей хупы постятся и произносят покаянную молитву Судного дня. И в этом огромная милость Творца, Благословен Он, что Он дал народу Израиля такие замечательные дни, как эти, чтобы простить им все их прегрешения. И помни и не забывай, что Судный день есть для нас — каждый год, но не так — с этим днем. Да будет так, Ицикл, чтобы сбылись для тебя слова Писания: „Насытимся утром милосердием Твоим и возрадуемся и возликуем во все дни наши“. Утром называется день свадьбы, когда от человека исходит сияние. Если хорош человек перед лицом Создателя и начинает свою жизнь в чистоте, будет он радоваться и ликовать во все дни свои.

А теперь, Ицикл, после того, как я привел тебе слова Торы, я благословлю тебя. Когда дал Господь, Благословен Он, Тору евреям, с которой обручились мы, давал Он нам в течение сорока лет пищу. Да будет так, что ты не будешь ни в чем нуждаться. И не беспокойся о будущем, ведь не сегодня-завтра придет наш праведный Машиах, и если мы удостоимся, то сядем, возложим короны на головы наши и насладимся божественным светом».

5

Когда расстался Ицхак с реб Алтером и супругой реб Алтера, пошел он к реб Хаиму-Рефаэлю. Застал его сидящим на краю кровати и качающим головой из стороны в сторону. Сказал ему реб Хаим-Рефаэль: «Сижу я и думаю, вот я здесь, в Иерусалиме, но не вижу ничего. Мог бы я, упаси Боже, усомниться, в Иерусалиме ли я, ведь для человека не существует ничего, кроме того, что видят его глаза, а я — слеп, не про тебя будь сказано, на оба глаза. Правда, святость Иерусалима так велика, что человек может почувствовать ее. Но о ком это сказано? О человеке с высокими мыслями. Но я, вся сила которого только в чувстве осязания, кто я такой, чтобы сказать: удостоился я этого. Довольно с этого слепца, что он ощупывает стены и не спотыкается, проверяет дорогу палкой и не падает. Разве не могу я, упаси Боже, прийти в отчаяние, что после всех трудов и мотаний по суше и по морю нет для меня здесь ничего, кроме стен, которые я ощупываю, и палки, с которой я бреду. Но посмотри, как велики слова мудрецов, что воздух Эрец Исраэль делает человека мудрым. Ты можешь спросить: какая тут мудрость, ведь даже того, ради чего прибыл сюда, я не удостоился? А прибыл я в Иерусалим не для чего иного, как лечь в его землю, да вот земля эта до сих пор не приняла меня. Однако воздух Эрец Исраэль и в самом деле приводит к мудрости. И даже я поумнел здесь благодаря воздуху Эрец Исраэль. Господь дал свет глазам моего разума, и вошла мудрость в мое сердце, и я понял: раз земля не приняла меня, хотя вся моя алия была ради погребения здесь, это — милость Создателя, Благословен Он. Пока я жив, я могу исполнить еще несколько заповедей и даже делать добрые дела, чего не было бы, если бы я был мертв, так как умерший человек свободен от выполнения любой заповеди Торы. И когда я сижу в одиночестве и размышляю о том, что я живу в Иерусалиме, Святом городе, но не дано мне его увидеть — я утешаюсь, что дано мне молиться в нем, и вкушать кусок хлеба его, и благословлять хлеб перед едой и после еды. Выходит, что велика милость Всевидящего, но Невидимого — продлил Он дни жизни мне, видимому, но не видящему. Что ты хочешь сказать, Ицхак? Чувствую я, что ты хочешь сказать мне что-то». Сказал Ицхак: «Я пришел просить рабби Хаима-Рефаэля прийти на мою свадьбу. Через три дня, если будет на то воля Божья, я встану под хупу». Сказал реб Хаим-Рефаэль: «Дай мне твою руку, и я благословлю тебя». Протянул Ицхак руку и вложил ее в руку слепца. Поклонился реб Хаим-Рефаэль налево, и поклонился направо, и начал благословение. Когда исчерпал все благословения, которые были у него на устах, улыбнулся и сказал: «Знаешь ли ты, Ицхак, что я был на свадьбе твоего дедушки, царство ему небесное? И хотя уже прошло пятьдесят семь лет, помню я все, как будто это случилось сегодня. Садись, и я расскажу тебе.

Это так было. В одну из ночей я проснулся и удивился, что во всем доме тишина, и я не слышу шороха ни от кровати отца, ни от кровати мамы. Это было странно: как это? Весь дом замер? Задрожал я и закричал: „Мама! Мама!“ Оттого что прошло время и никто не отозвался, объял меня ужас, ведь крыса может вылезти из норы и обгрызть мне лицо, или дикий зверь может прийти и растерзать меня. А я — слепой и не могу сразиться с крысами и дикими зверями, и лежу один, а если и закричу, ни один человек не придет и не спасет меня. Стало мне жалко самого себя, и я заплакал: что случилось? Как это оставляют слепого ребенка одного? А когда прервал я на короткое время рыдания, наполнилось мое сердце досадой и гневом на отца и на мать за то, что оставили они меня и ушли себе. Снова принялся я плакать, но, когда понял, что никто не слышит моего плача, пришло мне в голову отомстить отцу и матери за то, что оставили они меня одного. Слез я с кровати, и надел талит, и надел штаны, и вышел наружу — вернутся они домой и не найдут меня! Пока я стоял на улице, услышал звуки музыкальных инструментов. Пошел я на эти звуки, пока не пришел в какой-то дом и не услышал, что там танцуют и играют. Снова я заплакал от этих чудесных нигунов. Стало мне жаль себя… такие чудные нигуны… и я рассердился на отца и маму, что они не привели меня послушать эти чудесные нигуны. Подошла какая-то женщина и спросила: „Мальчик, почему ты стоишь с закрытыми глазами?“ Не сказал я ей, что я слепой, но сказал ей: „Так я хочу“. Сказала та женщина: „Открой глаза, мальчик, и не упрямься“. Захлестнула меня жалость к самому себе за то, что я слепой и не могу открыть глаза; и разозлился я на ту женщину за то, что она не знает, что я слепой и не могу открыть глаза. Сказал я ей в ответ: „Назло тебе не открою глаза“. И, не договорив, разразился страшным плачем, так что слышен был мой плач из конца в конец дома. Услышала мама и ужаснулась — и она, и мой отец были среди приглашенных. Взяла меня мама на руки, и обняла меня, и закричала, и заплакала: „Птенчик ты мой! Ой, горе нам!“ А когда немного успокоилась, начала она меня стыдить, что опозорил я ее и отца и явился босой на свадьбу. Стало мне жаль себя: мало того что она оставила меня одного, еще и ругает меня. И от жалости к самому себе сердился я на нее, и на своего отца, и на весь мир целиком: нет жалости в их сердцах к маленькому мальчику-калеке. И, начав плакать, больше не прекращал. Не помогали ни окрики моего отца, и ни мольбы моей матери, и ни сладкие пироги, что давали мне. Наконец, подошла какая-то старушка, и взяла меня за руку, и уложила меня на кровать, и я замолк, потому что не было у меня больше сил плакать. Все это помню я, как будто это было сегодня, хотя прошло уже пятьдесят семь лет. Теперь, когда ты пришел пригласить меня на твою хупу, ты просто вернул меня к жизни. Иногда человек задает сам себе вопрос, для чего он живет в мире, и не понимает, что делают ему добро, когда продлевают его дни, дабы он мог исправить то, что возможно. И хорошо, если исправлю я на твоей свадьбе то, что натворил на свадьбе твоего деда».

6

В это же самое время, когда приглашал Ицхак своих близких, обходила Ривка дома соседей и приглашала их на хупу. Одни пообещали ей, что придут, и не пришли, другие сказали прямо: «Не придем». Ривка не отказалась от мысли устроить праздник для дочери и купила халы, и вино, и сардины, и сладостей, и орехов, и водки, чтобы омыли гости руки и произнесли семь благословений. Кроме того, она пригласила двух барабанщиков и флейтиста веселить жениха и невесту на их хупе. А перед хупой одела мужа в субботнее платье, лапсердак и штраймл, и вымыла ему бороду, и вывезла его на кровати из дома, чтобы он видел хупу своей единственной дочери.

Лежал рабби Файш на своей кровати. Два синюшных мешка повисли под его глазами, и застывшие глаза глядят и не понимают, что они видят. Напротив встал реб Хаим-Рефаэль, слепец, и он будто подглядывает своими слепыми глазами, и нечто вроде улыбки застыло в них. Все еще не привык он к иерусалимцам, и ощупывал рукой, и кивал головой, и улыбался незрячей улыбкой, пугавшей людей.

Много гостей не пришло разделить радость жениха и невесты. Гинда-Пуа не пришла из-за болезни реб Алтера. Гравер и его жена не пришли, потому что пошли на церемонию выкупа первенца своей дочери, выпавшую на этот же день. Штукатур Эфраим не пришел, потому что лежал больной. Прошлой ночью, когда он ходил будить спящих на служение Творцу, попался он на глаза сторожу из Магриба, выламывавшему дверь лавки, чтобы выкрасть товар; набросился на него сторож и столкнул в один из люков. Вместо гостей, которые не пришли, пришли подростки, девочки и мальчики, посмотреть на дочку рабби Файша, выходящую замуж за «поляка». Каждый раз, когда показывался сосед или соседка, протягивала Ривка к ним руки и говорила: «Заходите, заходите, люди добрые! Приходите на хупу моей единственной дочери!» Не успевает зазывать их, как они уклоняются и проходят мимо. Тот, кто видел в тот день горе Ривки, не устрашат его муки ада.

Ицхак и Шифра не замечали ни тех, кто пришел к ним на хупу, и ни тех, кто пришел поглядеть на них; Ицхак думал только о Шифре, а Шифра думала только об Ицхаке, так что не оставалось у них в сердце места для всех остальных. И когда принесли ему телеграмму со свадебными поздравлениями от Рабиновича, свернул он ее, и засунул в карман, и не прочел ее до конца. Дошло дело до того, что он забыл фамилию Сони. Когда пошел он постричься перед хупой и вынужден был подождать немного, дал ему парикмахер номер «Хапоэль Хацаир», и увидел он там статью о Хемдате и Яэль. Там шла речь о том, что Хемдат влюблен в Яэль Хают, а Яэль Хают увлекается другими молодыми людьми. Отложил Ицхак газету и не почувствовал никакой жалости к Хемдату — так виновник торжества отбрасывает от себя все беды в мире, переполненный радостью.

Шифра и Ицхак не замечали ни тех, что пришли на их хупу, и ни тех, что пришли поглазеть и поглумиться. Больше того, они не замечали даже горя несчастной Ривки, переживавшей, что на хупе ее дочери нет ни веселья и ни почета, и восклицающей в глубине души: что это, за что сделал мне Всевышний такое? Но, напоследок, сжалился Всевышний над ней и послал ей веселье и почет на глазах всех ее соседей и соседок.

Каким образом? В это самое время прибыл в Иерусалим большой раввин из Венгрии, божий человек, святой, гений и праведник, и как велик был его гений, так велика была доброта его сердца и праведность. Услышал он об этой свадьбе и вспомнил, что как-то раз в юности попал он в дом реб Моше-Амрама, когда сватали ему его дочь, и вспомнил все угощение, которым угощал его реб Моше-Амрам. Подобно другим праведным хасидам, прямодушным и бесхитростным, которые помнят добро и не помнят зла, помнил этот праведник доброту реб Моше-Амрама. Сказал он своему помощнику: пойду и воздам его дочери добром за добро. Надел субботнее платье и отправился к реб Файшу. А кто увидит этого праведника, идущего по улице, — как не пойдет с ним? Тут же присоединились к нему знатоки Торы и деловые люди, и принесли с собой хлеб, и вино, и мясо, и рыбу, и разные деликатесы. Устроили большую трапезу, и раввин произнес семь благословений. Наполнился весь дом радостью и весельем. И пришли все соседи и соседки, мужчины, и женщины, и дети разделить радость жениха и невесты, так что не мог дом вместить всех пришедших.

Часть двенадцатая

О БОЛЕЗНЯХ

1

Праздник прошел, и ушло все веселье. Лихорадка свирепствует вовсю. Нет дома, в котором не было бы больного. К лихорадке присоединяется инфлюэнца. А к этим двум тяжелым болезням, привычным в Иерусалиме, присоединяется воспаление мозговой оболочки, она же — менингит, известный под именем «упрямая болезнь». Больные из бедноты, в особенности больные из ашкеназской общины, буквально гниют заживо.

Одни врачи говорят, что болезни приходят из-за плохой воды, потому что к тому времени высохли колодцы и осталась только грязная вода. Другие врачи говорят, что грязь и отбросы в городе приводят к болезням. А есть среди врачей такие, что говорят, будто талит и штраймл приносят с собой эпидемию. Лежит больной в больнице на больничной койке, а в субботу идет этот больной в синагогу и заражает других. К этому нужно добавить миквы. Есть миквы, которые наполняют мутной водой и меняют воду не чаще чем раз в два месяца, а в миквах для женщин, которые обязаны наполнять только дождевой водой, меняют воду три раза в год. Вдобавок ко всему этому — бедность: живут люди в тесноте, и питаются селедкой и копченой рыбой, которой исполнилось уже два и три года, и пьют дурную воду, а отхожие места стоят у них на дворах и отравляют воздух.

Страх все растет и растет. Один врач говорит: «Положение опасное». А коллега его добавляет: «Ужасное и страшное». Слова эти наводят ужас даже на здоровых. И каждый, у кого только есть возможность, готов взять свою семью и бежать из города, да только некуда бежать, ведь и из других мест поступают плохие новости. Спешат врачи от больного к больному, прописывают лекарства и берут плату, а если вызывают их ночью, берут двойную и тройную плату.

Попечители города и его руководители делают все, что в их силах: говорят о том, что надо снять дом для больницы, и призывают каждый понедельник и четверг поститься, и молиться, и поклониться могилам святых праведников, и задуматься о грехах своих. Что ни день, расклеивают от имени раввинов и раввинского суда призывы: «Народ Всевышнего, крепитесь и мужайтесь!», «Дочь народа моего да не молчит!», «Сыны Исраэля да не знают покоя!» И новые постановления со старыми объявлениями о бойкоте школ, называемых «школес», печатаются во множестве; и находятся жители, что прибивают к дверям амулеты и камеи; и уже поставили хупу сироте и сиротке на Масличной горе — лишь бы остановить эпидемию.

Пастыри святого народа делают свое дело, а поставщики баранины и козлятины делают свое дело. Расклеивают объявления на улицах: «Пожалейте своих детей и младенцев! Не ешьте говядину и не пейте коровье молоко, все болезни — от них!» И тот, кто привык к говядине и коровьему молоку, ест баранину и козлятину и пьет овечье и козье молоко; а баранина, и козлятина, и овечье молоко, и козье молоко поднимаются в цене изо дня в день. Дороговизна растет. На жизнь не хватает, и руки опускаются, и мрачное настроение охватывает людей. А солнце стоит в зените и забавляется во Вселенной.

«Хапоэль Хацаир», который не оставляет без своего внимания ничего в ишуве, чтобы не подвергнуть критике, писал по этому поводу: «Находятся бессердечные люди в Иерусалиме, которые говорят, что нет тут никакой эпидемии, ничего тут нет необычного; да, приходят каждый год болезни в Эрец и убивают пару-другую человек; да, и в прошлом году заболело двести человек и тридцать из них умерло; просто несколько раввинов и директоров школ подняли весь этот шум, чтобы пробудить жалость в сердцах еврейских благодетелей за пределами Эрец, дабы те прислали им денег. Однако это неверно, ведь даже школы сионистов закрыты». Но тут же «Хапоэль Хацаир» приводит свидетельство, что не все школы закрыты. «Просто директора школ обычно каждый год ездят за границу, а те, что задержались и не уехали, — хотят поехать сейчас. Так вот, их доктора велели им отправить своих учеников домой из страха перед инфекцией, а те директора, что вернулись из-за границы и не собираются уезжать в этом году еще раз, — им врачи разрешили проводить занятия в их школах».

2

Уже прошел месяц кислев, а дожди — не шли. Дождь не приходит, и земля от сухости исходит. Хозяева домов штукатурят крыши, но крыши снова и снова растрескиваются. Временами показываются облака утром, и кажется, что они несут в себе дожди, а на самом деле нет в них ни капли влаги. Как облака появляются, так и исчезают. И снова небо — чистое, и солнце — в зените, а каждый куст и каждое дерево все равно что мертвые. Точно так же — двуногие, точно так же — четвероногие. Колодцы пусты, нет в них воды, зато есть в них всякие червяки, и разные ползучие, и свернувшиеся улитки, зеленые и красноватые, от которых ужас холодит сердце. Каждая капля воды стоит матлик, и за каждый мех с водой, привезенный арабами из Эйн-Рогель, ругается с десяток женщин. Что ни день, появляется черный ворон и каркает голосом, надтреснутым как сухая глина. От его крика дрожат овцы и прячут головы в шерсть. При виде таких картин предсказывают люди, что тяжелый год придет на ненавистников евреев. А пока что те взвинчивают цены, и товары дорожают, и владельцы лавок прячут продукты, чтобы продать их потом втридорога.

Нашлись горожане, которые начали поститься и давать пожертвования, а проповедники и моралисты спешат пробудить народ к раскаянию. Иерусалим казался вымершим, пустым, и солнце кипятило пыль и грязь на его улицах. Но синагоги и бейт мидраши полны. Каждый день читают там покаянные молитвы и повторяют тринадцать символов веры, «Отец наш, царь наш» и «Спаси нас»; и трубят в шофар, и молятся о дожде; и после молитвы все вместе произносят псалмы; и по окончании полуденной молитвы встает знаток Торы и обращается к народу с назиданиями, дабы пробудить их сердца. И перечисляет грехи народа Израилева, из-за которых закрылись небеса и не шлют дождей. Каждый день приходит рабби Гронем Придет Избавление в Меа-Шеарим и обращается к народу, иногда во дворе синагоги «Спасение Яакова», а иногда со ступеней здания ешивы. И когда он появляется, за ним идет много народа — он умеет говорить и умеет пробуждать сердце и усмирять душу, так как он сведущ в грехах поколения не хуже ангелов зла. И все нарушения, и прегрешения, и преступления привычно выскакивают из его рта, как если бы сатана сдал ему на хранение свою записную книжку.

Еще и раньше тянуло Ицхака к толкователям Торы, он любил послушать слова Торы или хорошую притчу. Не как большинство наших товарищей — они тоже приходят, но по другой причине. Поколение, которое отошло от деяний своих отцов, но не удостоилось собственных свершений, хочет окунуться в атмосферу старого времени, вдохнуть этот запах, пусть даже иногда и дикий. Многие горят желанием послушать хасидские истории, нигуны Дней трепета[119], слова проповедников. Поколение это, которое ничего нового в жизнь не внесло, а от старого — отошло, как только поняло, что остается голым, берет старое отцовское платье и натягивает на себя. И не понимает, что, пока одежда была в руках их отцов, те берегли ее от моли и от пыли, и она была каждый день как новая, и грела их от холода, и спасала от жары. А вот сыновья не берегли ее от моли и не отряхивали ее от пыли. Мало того что она не греет, но она еще и полна пыли. Вообще-то и рабби Гронем одет в лохмотья, да только лохмотья эти не видны под слоем пыли.

Тот день был последним днем из семи дней свадебных торжеств. Вышел Ицхак из дома тестя, счастливый, одетый в праздничное платье, и подошел, и остановился перед рабби Гронемом. В эти минуты стоял рабби Гронем на ступенях здания ешивы, и голос его — гремел.

Оставим рабби Гронема с его слушателями и Ицхака в его свадебной одежде и вернемся к Балаку.

Часть тринадцатая

НАЗАД К БАЛАКУ

1

Как жаждал Балак покоя! Но куда бы он ни шел, судьба его шла с ним. Там грозили ему палкой, а там швыряли в него камни, а там осыпали его такой бранью, что даже свинье стало бы стыдно за них. Раза три или четыре попадался ему тот самый маляр, и пес ожидал услышать от него, за что так преследуют его, Балака. Не успевал ничего услышать от него, как пинал его маляр ногой и прогонял, потому что Балак кидался к нему с диким воем — его истерзанная невзгодами душа жаждала ответа. Когда понял Балак, что из всего этого получается, сказал себе: подойду к нему тихонько, потом схвачу его за штаны, потом вопьюсь ему в ногу, и откроет он мне, за что гоним я. Как только пришел Балак к этому решению, стал охотиться за маляром. То слышались ему шаги маляра с этого места, то он слышал их с другого места, а иногда вся земля пахла им. Шел он на запах, но запах бежал перед ним, как тень бегущего существа. Увидел Балак, что земля смеется над ним и нет никакой надежды достигнуть того, чего душа его так жаждет, и домогается, и просит. Вернулся он к главному, а именно к поискам пропитания, главному — для каждого создания.

В те дни нашел себе Балак спокойное место в пивной Рихарда Вагнера рядом с вокзалом. Там нашел он себе еду, и даже больше, чем в других местах, кроме костей получал он там настоящее мясо. Как именно? Бывает, что заходит еврей туда пообедать, а тут приходит туда внезапно другой еврей, и тогда тому стыдно, что он ест трефное, бросает он мясо под стол, и появляется Балак, и хватает мясо, и ест.

Балак не получал удовольствия от такой еды. Можно предположить, что он почувствовал отвращение к запрещенной пище и жаждал кошерного мяса. Несмотря на то что Тора разрешала ему употреблять в пищу падаль и трефное, он хотел оградить себя от этого. Поневоле мы приходим к этому выводу: если не так, то что заставило Балака покинуть свое пристанище? Ведь не было у него здесь ни в чем недостатка. Может быть, он был не в себе? Но ведь то, что написал Ицхак на его шкуре, было написано только в насмешку. Получается, что в полном сознании и в здравом рассудке он почувствовал отвращение к пивной и брезгливость к немцам, так как жаждал есть кошерную пищу. Ему до того захотелось вернуться в еврейские кварталы, что заставил он себя позабыть все побои, пережитые им, и не думать о побоях, ожидающих его там. И когда сердце говорило ему: будь осторожен и не ходи, он лаял на него и отвечал: пойду, пойду, потому что я хочу пойти. На первый взгляд Балак давал примитивный ответ, но на самом деле ты видишь здесь философию, а именно: желание — это автономная сила, ни от чего не зависящая, и невозможно отвергать его, опираясь на логические доводы.

Короче, Балак принял решение отправиться в Меа-Шеарим; уже он гнушался Рихардом Вагнером и другими немцами, зато в других местах гнушались Балаком. И когда сердце говорило ему: не ходи, чтобы не умер ты, — он отвечал ему: смерть уготована мне так или иначе, так лучше я умру там, где родился, а не в чужом краю. И как только он пришел к этому решению, оно вернуло его к жизни. И он уже видел себя в Меа-Шеарим — соседи и соседки бросают ему чудные лакомства, такие, что даже самый красноречивый человек не найдет слов, чтобы описать их. А после того, как набьет он брюхо едой и питьем — встает себе и отправляется послушать толкование рабби Гронема Придет Избавление. И тут Балаку гораздо лучше, чем всем слушателям, ведь всех остальных толкают, и они толкаются, Балака же никто не толкает, и он никого не толкает. Лежит он себе в ногах рабби Гронема, желает — перекатывается себе с бока на бок в полах плаща рабби Гронема, доходящего тому до пят; желает — спит, и плащ рабби Гронема укутывает его, как одеяло.

Знает Балак, что только потихоньку может он войти в Меа-Шеарим, — увидят его, сдерут с него шкуру. Ты на месте Балака надел бы на себя амулет, шапку-невидимку; Балак не верил в амулеты, как не верил в остальные талисманы и лекарства, потому что уже знал из опыта, что нет от них толку. Надеялся Балак на самого себя. Каким образом? Говорил себе Балак: вот я появляюсь потихоньку. Вначале ничего не показываю, только хвост, потом я показываю свое туловище, потом я показываю голову. Если не объявят мне войну, значит, хорошо, а если нет, я покажу им свои зубы.

2

Оставил Балак Рихарда Вагнера и его пивную, пустил струю и осмотрелся по сторонам, на все четыре стороны, и приказал своим ногам подняться, и побежал трусцой, пока не попал в квартал Ави-Хашор[120]. Понюхал немного тут и немного там — и направился в квартал Дом Иосефа, самый маленький из кварталов Иерусалима, заселенный в те годы евреями, — четырнадцать домов и синагога. Но за грехи наши немалые продали эти дома иноверцам. Да, но ведь Балак собирался идти в Меа-Шеарим, почему же не пошел в Меа-Шеарим? Просто хотел он послушать сперва: чего хотят люди, войны или мира?

Итак, вступил Балак в квартал Дом Йосефа. Покой и мир царили в квартале и в его домах. И возле каждого дома стояла бочка с инжиром и короб с соломой. И вокруг разгуливали куры. А возле них слепой осел, которого раньше использовали на маслобойне, кружился, как будто все еще он вертит колесо. Неподалеку, привязанная к скале, стояла старая лошадь. Тут же играли пять-шесть собак. Почуяла одна из них Балака и оставила компанию. Почуяла его другая собака и ушла. После этого почуяли его все остальные и исчезли. В результате не осталось из всех собак ни одной, кроме Балака. Рассердился пес, что погнушались им собаки. Проглотил свой гнев и онемел, как те собаки, про которых написано «немые собаки не смогут лаять». И прекрасно сделал, что смолчал: если бы он открыл рот, все собаки подняли бы лай, и жители услышали и перепугались бы. Но ведь не пугать евреев он пришел, а попытаться привыкнуть к ним.

В тот час не было там никого из евреев: ни мужчины, ни женщины, ни ребенка. Те, что работают в городе, были в городе, а те, что работают в деревнях, обходили деревни. А женщины где были? Девушки пошли стирать белье в водах Шилоаха, а их младшие сестренки пошли с ними, чтобы просто омочить ноги в воде. А замужние? Те, кому пришло время рожать, ждали родов, а те, которым еще не пришло время рожать, отправились к Западной стене, или на могилу праматери нашей Рахели, или на Масличную гору, или к могиле праведника Шимона просить за своих сестер, чтобы родили они благополучно сыновей Создателю. А мальчики? Одни сидели в талмуд-торе[121] в городе и произносили псалмы, а другие пошли в пещеру Калба Савуа помолиться о дожде, одни сидели в школе общества «Все евреи — товарищи» и учились ремеслу, а другие — кто их знает, где были они в этот час. Не было никого там, кроме иноверцев, которые не знают, как выглядит еврейская буква.

Когда почувствовал Балак себя спокойным и уверенным, задрал он хвост, и стал разгуливать, и обнюхивать каждый двор, и рыться в каждой помойке. Потом спустился в соседние сады, книзу от квартала, которые раскинулись в долине, то — поднимаясь вверх, то — спускаясь вниз, один — над другим. И сады полны деревьев и кустов, тень от которых поднимается и опускается; одна тень верхом на своей подружке, будто каждое дерево и каждый куст — отражение своего приятеля, а приятель его — и он тоже только отражение. А над кустами летит большая пчела, и она тоже отбрасывает тень. Спросил Балак себя: если жужжалка эта ужалит меня, что я буду делать? Раскрыл пасть и бросился на ее тень, чтобы проглотить ее живьем, согласно закону «если пришел кто-то убить тебя, поторопись и убей его». Поняла это пчела, рассмеялась и сказала: «Типун тебе на язык, пес бешеный! Я не ужалю тебя, и тень моя не даст тебе меду». Услышал это Балак, и устыдился, и убрался восвояси.

Подошел он к одной из больших пещер в горном склоне, где было место захоронения христианских паломников и откуда увозили целые корабли земли в Италию, чтобы освящать ею там кладбища. Это — то место, которое христиане называют Хакел Даме[122], и это — гора, которую христиане называют Горой Дурного Совета, где стоял по их словам летний дворец Каифы, первосвященника.

Солнце село, и края неба покрылись всевозможными оттенками золота, и стайка облаков, алых, как рубины и красный мрамор, приплыла и окружила солнце, а горы Моава, встающие напротив, посерели, и посинели, и опять посерели. Монахи возвратились из города и вошли в свой монастырь. Напротив их монастыря стоял муэдзин и созывал правоверных на молитву. Тут ударили колокола церквей. В ответ постарался муэдзин и возвысил свой голос. В конце концов, все голоса замолкли, и только звучание тишины, голос молитвы и плача, поднимался из города. Это голос евреев, рассеянных среди народов мира, и все народы хотят заставить их замолчать, но Господь, Благословен Он, берет их голос, и поднимает его на небеса, и прячет его в шофар Машиаха. И когда наполнится шофар Машиаха голосами евреев, то вскоре, в наши дни, придет пророк Элиягу, доброй памяти, и встанет на вершине Масличной горы, и протрубит в шофар.

Видит Балак, как пастух в коричневом одеянии спускается с гор, и с ним козы без числа, все черные и одного и того же роста, — а на руках пастуха новорожденный козленок. Вышли жители из домов и загнали коз в загоны; и запах сухих душистых поленьев, и запах свежего молока, и запах сухого помета поднимается из каждого дома и из каждого двора. И слабый огонь мерцает, и сияние его освещает вход в дома, и там уже готовят ужин на плитах из обожженного кирпича. Взошла луна, похожая на серп, тут же исчезла в облаках — и снова вышла. Поднялся собачий лай. Открыл Балак пасть и захотел присоединить свой голос к их голосам. Тут он вспомнил то, что знал раньше: «Собака из чужого города семь лет не лает».

Расставил Всевышний звезды на небе по порядку, и стояли они все, каждая из них на своем месте, в мире и безмятежности, в тишине и покое, и лили свой свет на землю и на ее обитателей с бесконечной любовью. И каждая звезда расположилась на месте, которое предназначил ей Создатель по Его собственному усмотрению (да будет Благословен Он), ведь у звезд нет своих желаний, и своих интересов, и цели, кроме как исполнять приказы Его (да будет Благословен Он). И если увидел ты звезду, сорвавшуюся со своего места и вышедшую из рядов, знай, что на то — воля Благословенного, так как даже то, что кажется необыкновенным, тоже следует воле Его. Так что уже могут сами звезды свидетельствовать об этом, больше, чем все старания искателей истины при этом (и нет необходимости продолжать…)

Часть четырнадцатая

БАЛАК МЕНЯЕТ ПРАВИЛА ИГРЫ

1

Повеяло ароматом мяса с луком, поджаренного на растительном масле. Пропитался весь воздух вкусным запахом. Такого чудесного запаха не слышал Балак долгое время, в пивной Рихарда Вагнера обычно жарят мясо на сливочном масле, как это принято у немцев. Поднял Балак нос свой, и запах потянул его за собой. Превратился он в придаток к своему носу и потащился за ним, пока не дошел до монастыря, из которого шел аромат. Взглянул на вход и увидел, что ворота закрыты. Вздохнул и сказал: «Они уже сидят за трапезой, священнослужители всегда запирают двери, когда садятся обедать». Стоял Балак перед запертой дверью, а этот запах сочится оттуда и становится все сильнее и сильнее. Представил себе Балак мысленно все то, что те едят и пьют. Захотелось ему принять участие в их трапезе. Отложил он свое возвращение в Меа-Шеарим подобно тем легкомысленным людям, которые, если попалось им в руки что-то приятное, тотчас откладывают свое возвращение на путь истинный.

Лизнул он ворота, будто это мясо. Была там маленькая калитка, которая не была заперта. Надавил он на калитку, и она приоткрылась немножко. Протиснул Балак свою голову и протащил все туловище. Прыгнул и попал во двор, а со двора — в коридор, а из коридора — в большой зал, где устраивают всегда монахи свои трапезы. Увидел там епископа, толстого и заплывшего жиром, и обширный живот вздымается до его двойного подбородка. Подумал Балак: раз он жирный и у него круглый живот, двойную порцию кладет он в рот, и даже ничтожная тварь, что внизу лежит, получит часть и свой голод утолит. Подошел Балак к нему и подлез под края епископской рясы, как он привык делать с реб Гронемом Придет Избавление, да не будет рабби упомянут с епископом рядом.

2

Монахи сидели за столом, сделанным в форме железной подковы. Тот самый старик, епископ, пришедший осмотреть монастырь, сидел в середине, а справа от него — настоятель монастыря, а за ним — директор семинарии, а за ним — хранитель святых мощей, а за ним — ключник. Все они — священнослужители важные и почтенные. А за братьями-монахами сидели: хранитель предметов культа, и хранитель одеяний, и хранитель свечей. Слева от епископа сидели семинаристы. Встал один из семинаристов и прочитал отрывок из Священного Писания. В тот день — это был отрывок из первой книги пророка Шмуэля, в котором говорится, что когены взяли себе за правило: когда кто-нибудь приносит жертву, приходит служка коген с трезубой вилкой в руке, чтобы можно было побольше ухватить ею, и вонзает он эту вилку с силой в котел, или в бак, или в горшок, или в сковороду, и протыкает ею мясо, и все мясо, что поднимет вилка, берет он себе. Когда кончил семинарист читать, поднялись другие семинаристы и подали на стол самые разные кушанья. Часть из них приготовлена по местному обычаю, а часть из них приготовлена по обычаю других стран, чтобы воздать должное каждой стране. Часть из них приготовлена по обычаю этого монастыря, а часть из них приготовлена по обычаю первых монахов, ведь не забывают старое перед лицом нового, если можно сделать и по-старому, и по-новому. И престарелый отец Цинон, ответственный за стол, берет блюда из рук молодых и ставит перед епископом и перед важными чинами монастыря. А виночерпий стоит и наливает вино.

Когда все наелись, и напились, и помолились, пошли они в комнату настоятеля монастыря. Принесли им трубки, и сигары, и сигареты, и фрукты, и сласти. Курили и пили, и ели, и ели, и пили, и курили, и услаждали себя историями из жизни своих святых, и байками о приключениях Ави-Хашора, чье имя носит квартал, и всякими другими веселыми рассказами. От этих историй перешли они к историям об обыкновенных людях, а от них — к женщинам, сердце которых закрыто Всевышним и неизвестны тебе их тайны. О чем только говорили и о чем не говорили! Одну из этих историй мы перескажем.

У одного богатого крестьянина умерла жена. Устроил он ей пышные похороны и женился на другой. Не прошло много времени, как умерла и она тоже. Устроил он ей пышные похороны и женился на другой. Умерла также и эта. Устроил он ей пышные похороны и женился на другой. Не прошло много времени, как умерла также эта. Устроил он ей пышные похороны и женился на другой. Умерла также и она. Устроил он ей пышные похороны и захотел взять в жены молодую девушку. Познакомился с девицей, которая согласилась пойти за него. Пришли к ней ее подружки и сказали: «За убийцу этого ты хочешь выйти? Ведь схоронит он тебя, как схоронил шестерых или семерых до тебя». Сказала она им: «Вместо того чтобы смотреть на их смерть, посмотрите на великолепные похороны, которые он устраивает им».

Вернемся к Балаку. Лежал он в монастыре у ног епископа и ел от того, что епископ ел, и пил от того, что епископ пил (кроме крепких напитков, не любят их собаки), не отворачиваясь также и от духовной пищи. И в особенности от истории о той самой девице, что не побоялась смерти ради пышных похорон, которые устроит ей муж. Вот и я тоже, сказал себе Балак, знаю я, что если пойду в Меа-Шеарим, гибель мне, но, несмотря на это, пойду, потому что весь я уже там, и, если мой хвост бродит здесь, суть моего существования — там. И ни к чему мне доводы разума, ведь желание — это достаточный довод для любого действия.

Часть пятнадцатая

ПРО ДУХОВ

1

Вышел Балак из монастыря и направился в сторону Меа-Шеарим. Почувствовал, что тело его отяжелело, и брюхо тянет его к земле, и хочется ему спать от обилия съеденного и выпитого. Что сделано — то сделано. Отложил он свой поход до завтра и занялся поисками места, где бы он мог улечься, чтобы переварилась пища в его утробе. А почему не вернулся он в монастырь? Из-за колокольного звона. Раньше, когда была власть ислама в силе, не слышно было ударов колокола в Иерусалиме, и христиане обходились ударами о медную ступу. Теперь, когда сильна власть христиан, они бьют в колокола и мешают спать. Итак, искал Балак местечко для своих косточек. Понял, что не сможет спать снаружи — вдруг увидит его еврей? А на то, чтобы вырыть себе нору, не было у него сил. Поднял он голову и увидел, что находится недалеко от еврейского квартала в Эмек-Рефаим, ниже Йемин-Моше, рядом с Ави-Хашор. Но он не пошел туда по той же причине: вдруг заметит его еврей; этот бедный квартал населен евреями, и не найдешь ты там ни одного дома среди сорока семи домов в квартале, чтобы не было там двух миньянов евреев. Есть там грузчики, шорники, сапожники, лоточники — и если заметят его, сделают с ним то, что сделали с неграми. Так это было. Однажды забрались негры туда воровать. Схватили их грузчики и связали им руки и ноги, и пришли лоточники и били их своими гирями, и пришли шорники и кололи их своими шилами.

Огляделся Балак по сторонам, на все четыре стороны света: где найдется тут место для его косточек? И куда бы ни бросал Балак взгляд, все не годилось для него. Там опустили небеса голову на землю, а там поднялись горы до небес. Пес не был сведущ в природе неба и не понимал, что такое линия горизонта, он был убежден, что закрылся перед ним мир. Повернул он к югу от Яффских ворот, хотел спрятаться там, среди больших домов, стоящих на мусоре, который сбрасывали из города в ущелье, а потом построили на этой земле дома. Подул ветер и завертел жернова. Послышался ужасающий звук, похожий на скрип жерновов ночью, когда духи собираются, чтобы молоть черную муку. А к этому ужасу присоединился еще страх: не превратят ли его в раба? Так поступил один из дельцов Иерусалима, который взял в аренду мельницу, но не хватило ему денег на мулов, чтобы те вертели жернова. Вот он пошел, и наловил собак, и привязал их к жерновам, и заставил молоть ему муку. А так как не было у Балака сил убежать отсюда, он стоял и оплакивал сам себя, будто уже стреножили его, и принуждают делать эту работу, и не будет ему избавления во веки веков. Горевал Балак: что же со мной будет? Ну разве может такое слабое существо, как я, выполнять такую тяжелую работу? Ведь умру я. Наверняка умру, и нет сомнения, что умру. А если не умру от работы, умру от скуки. Как это так?! Берут собаку, вольнолюбимое животное, и делают из нее вечного раба. Пусть пес крутится, как осел на мельнице, пока не подохнет он, а как только он подохнет — выбрасывают его на помойку, будто он никто и ничто.

Но счастье улыбнулось тогда Балаку вопреки всем законам природы. И когда он уже видел себя в воображении связанным и стреноженным, подглядывая при этом краешком глаза, как именно все это проделывают с ним, понял, что он стоит в Мишкенот-Шеананим, в Йемин-Моше, возле ветряной мельницы Монтефиори. И больше уже не боялся: мельница не используется, а если бы даже и использовалась, тоже нет опасности, она приводится в действие силой ветра, а не силой животных. Реб Моше Монтефиори, вельможа этот, был великим праведником, и вся его деятельность была направлена на то, чтобы облегчать людям жизнь, а не затруднять ее, и он построил мельницу эту не для чего иного, как только для блага людей. Как это произошло? Когда увидел он, что нищета растет и множится, а все, что он хочет сделать во благо Иерусалима, встречает сопротивление вместо помощи в лице мудрецов и раввинов Иерусалима (они боятся любого новшества — вдруг это приведет к неверию), решил он выстроить ветряную мельницу, чтобы помочь немного бедным: тогда не нужно будет носить пшеницу в город на арабские мельницы, где денег берут — много, а муки выдают — мало. Выстроил он красивую мельницу из отесанных квадратных камней, здание — в пятьдесят футов высотой, послал оборудование и английского мастера, специалиста в этом ремесле. Прибыло оборудование в Яффу, и перевезли его в Иерусалим, каждую деталь по отдельности, — четыре или пять грузчиков поднимали их, до того они были тяжелы, и четыре месяца занимались они их доставкой. Была построена мельница, и ветер вращал четыре пары огромных камней. Они мололи зерно и изготавливали муку. Увидели арабы и позавидовали. Наняли они старца одного, чтобы тот проклял мельницу. Взглянул он на мельницу и сказал: «Я ручаюсь вам, что, когда придут дожди и придут ветры, они превратят ее в груду развалин». Пришли дожди и пришли ветры, но не сделали с ней ничего. Увидел это старец и сказал: «Тут дело рук дьявола, и рожденный женщиной не в силах сделать ничего». И другие известные дервиши согласились с ним. Не прошло много времени, только считанные годы, как испортились две или три детали, но не было в Иерусалиме никого, кто мог бы их починить. Написали Монтефиори, но он не ответил им, так как уже построили в Иерусалиме паровые мельницы, которые не зависят от ветров. Осталась та мельница без дела и перемалывала ветер. Сказал Балак: «Полежу здесь до завтра и немножко отдохну от трудов своих».

2

Забрался туда Балак и улегся спать. Лежит он на своем месте, а ветер крутится и кричит: «Д-а-а-вильна! Д-а-а-вильна!» Как бывает обычно, когда ветер крутится на мельнице, а кажется, что он кричит: «Вильна! Вильна!» Сказал Балак: «Что ты несешь: Вильна, Вильна, ведь я из „венгерского“ колеля». И тотчас надулся от важности, как будто получал «венгерскую» халуку.

Была там одна старая ведьма, которая знала весь мир, и ей было известно, что творится под каждой кровлей и под каждой крышей. Похлопала она своими черными крыльями и спросила его: «Это ты — Балак, которому завидует весь мир оттого, что ты кормишься за столом того самого пруссака?» И хотя Рихард Вагнер, хозяин пивной, родом — из Вюртемберга, она назвала его пруссаком, подобно арабам в Иерусалиме, зовущими пруссаками любого нееврея из Германии. Сказал он ей: «Я это». Сказала она ему: «Разве не хватало тебе за столом там, что прибыл ты сюда?» Вздохнул Балак и сказал ей: «За столом мне всего хватало, однако не хватает мне многого». Сказала она ему: «Нет существа в мире, которому бы всего хватало, как, к примеру, говорят в Иерусалиме: у одних отсутствует восьмая нить в кистях талита, а у других отсутствует сердце под талитом. А ты, друг мой, чего тебе не хватает?» Огляделся Балак по сторонам, не подслушивает ли кто? Прошептал он: «Меа-Шеарим мне не хватает». И тут же исполнился мужества и добавил: «Завтра я иду туда». Взглянула Лилит на него краешком глаза и сказала: «Меа-Шеарим тебе не хватает? А я была уверена, что не нужен Меа-Шеарим таким созданиям, как ты. Однако стоит послушать, в чем смысл того, что ты хочешь идти именно в Меа-Шеарим». Сказал Балак: «В чем смысл? В том, что я хочу жить со смыслом». Сказала Лилит: «Итак, тобою принято и бесповоротно решено идти туда». Сказал Балак: «Принято и решено». Сказала Лилит: «Я расскажу тебе кое-что, а ты подумай об этом в дороге и тебе не будет скучно». Сказал Балак: «Если это недлинная история, я готов послушать». Сказала Лилит: «История недлинная, но ум у тебя короткий». Хотел сказать Балак: «Да разрушится твой дом, клубок перьев! Гляньте, какая она умная, что воображает о себе!» Но проглотил он обиду, дабы не умножать себе врагов, был он невысокого мнения о себе и боялся любого существа на свете. Напряг он свои лапы, чтобы показать ей, что ему не терпится идти, но он готов доставить ей удовольствие и послушать. Улыбнулась Лилит и сказала: «Оставь свои лапы и напряги свои уши: уже сказал Бен-Сира: „…Следы гордецов стирает Всевышний и втирает их в землю…“ И сказал Шломо: „…И ухо разумных жаждет знания…“ И дай Бог, чтобы не была я в числе тех, кто хватается за уши бродячей собаки». Гавкнул Балак: «Гав, гав!» Сказала Лилит: «Прекрати свое гавканье, Балак, не нагавкаешь ими себе мяса!» Сказал Балак: «Разве не хотела ты рассказать что-то?» Сказала Лилит: «Наберись терпения, Балак, чтобы не сгинуть тебе, прежде чем услышишь». Свесил Балак хвост и спрятал голову в лапы. Коснулась Лилит его крылом и сказала: «Спишь ты, Балак? Может быть, попросить у хозяина снов, чтобы пришел и показал тебе хороший сон?» Сказал Балак: «Я не сплю». Сказала Лилит: «Если так, слушай!»

Это — история про шакала, который проходил мимо дома Арзафа в Эйн-Рогель и застал его за изготовлением чучела лисы. Спросил шакал Арзафа: «Что это?» Сказал тот ему: «Лиса». — «А кости ее и мясо ее, где они?» Сказал Арзаф: «Я выбросил их и взял сено и солому вместо них». — «Зачем?» — «Все то время, пока твое мясо находится на твоих костях, ты подвержен смерти, ведь все хотят съесть твое мясо и обглодать твои кости. А если ты спасся от врагов и умер естественной смертью, конец твой — прах и черви. Но совсем не то, если ты сбросил свое мясо, и отшвырнул свои кости, и взял солому вместо мяса и костей, вот тогда — ты живой на веки вечные, и мало этого, тебя еще помещают в музей, и все жаждут увидеть тебя».

Сказал шакал Арзафу: «Арзаф, господин мой, знаю я, что нет более непристойного качества, чем зависть, как учили мы: зависть, и страсть, и жажда почестей уводят человека из этого мира. И сказал царь Шломо, царство ему небесное: гноит кости зависть, и сказано в Гемаре: каждый, у кого зависть в сердце, кости его гниют. И должен каждый человек выбросить зависть из своего сердца и удовлетвориться тем, что есть у него, и радоваться, если хорошо ближнему его, ибо от Всевышнего все, и то, что хорошо для ближнего — пусть каждый и сделает… Но бывает хорошая зависть, это зависть к тем, кто делает добро, а ведь если продлевают человеку годы его жизни, этим дают ему возможность выполнять заповеди и делать добрые дела. Итак, пусть будет на то твоя воля, господин Арзаф, чтобы ты сделал со мной то, что сделал с лисой этой. А я клянусь тебе моими зубами, что не постою за платой и доставлю тебе мясо к субботе».

Взглянул на него Арзаф и убедился, что он молод, и хорош, и шкура его пышная и красивая. Сказал ему: «Ради тебя, и ради твоих добрых дел, и ради добра твоих отцов, праведных и чистых, готов я оказать тебе милость и доставить тебя в мир грядущий». Пошел Арзаф, и принес египетскую веревку, и связал лапы шакала, и взял нож, и зарезал его; сделал с ним то же самое, что и с лисой. Извлек его мясо, и выбросил его, и набил его шкуру сеном и соломой, и сделал ему большие стеклянные глаза.

Прошло несколько дней, а шакал не вернулся. Увидели его братья, что отец волнуется. Сказали они ему: «Отец, не волнуйся, разве ты не знаешь, что твой сын встал во главе общества по поиску грехов и конечно же занят он чужими грехами». Был отец шакала рад за сына, что тот стал главой общества по поиску грехов, но боялся за него в глубине души: не напали ли на него грешники и не причинили ли ему зло. Сказали ему сыновья: «Отец, не бойся грешников, не могут они сделать ему ничего, ведь грехи изматывают силы грешников и даже маленькая муха может сокрушить их. Сегодняшняя ночь — новолуние, этой ночью мы пойдем и пожелаем ему мира и благополучия».

Когда они вышли, почуяли запах мяса. Пошли они на запах, пока не пришли в Эйн-Рогель. В это время засияла луна, и глаза чучела наполнились светом. Стояли братья, пораженные, и говорили ему: «Брат наш, сын матери нашей, сын отца нашего, пожалуйста, скажи нам, откуда взял ты этот свет и чем заслужил ты, что глаза твои так светятся?» Услышал Арзаф их голоса. Подделал свой голос под голос шакала и сказал им: «Кто вы такие, смертные, семя несчастных шакалов? Сегодня вы здесь, а завтра — прах и черви, и вы пришли ко мне беспокоить меня речами? Разве вы не видите, что я живой всегда и на веки вечные? И мало этого, предстоит мне то, что поставят меня в музее; и все художники Иерусалима придут и будут меня рисовать; и мало этого, а еще напечатают свои рисунки в учебниках, и любой, кто захочет учиться, придет и будет смотреть на меня». Сказали они ему: «Брат наш, что за слова ты говоришь и что за рассказы рассказываешь? Пожалуйста, будь так добр, разъясни свои слова, ведь души наши тянутся к ним, и мы жаждем слушать». Ответил им Арзаф из-за спины шакала то, что ответил их брату.

Когда выслушали они его слова, стали они шептаться: «Ой, как же нам быть с нашим братом, он — вечно живой, и тогда мы не получим его наследства?» Вошла зависть в их сердца, и принялись шакалы укорять чучело: «Разве не братья мы, разве не плоть от плоти нашей — ты? Почему ты зазнаешься перед нами? Почему ты не открываешь нам тайну, как ты стал тем, чем стал?» Ответил им Арзаф из-за спины чучела: «Скажите мастеру, который сделал меня вечно живым, не согласится ли он сделать вам то, что сделал мне?» Появился Арзаф и встал перед ними. Приветствовали они его, и поклонились, и сказали ему: «Ты — тот самый Арзаф, что живет со всеми созданиями в мире! Мы не сдвинемся с места, пока ты не водворишь мир между нами и братом нашим. Но все то время, что мы подвержены смерти, а брат наш этот живет вечно, нет и не будет между нами мира. Поэтому мы просим тебя, сделай с нами то, что ты сделал с братом, чтобы были мы равны и здесь, и там. И если брат наш поклялся приносить тебе мясо к субботам и праздникам, тогда вот мы клянемся приносить тебе мясо в те девять дней каждый раз, когда ты заканчиваешь учить раздел Мишны»[123]. Пошел им навстречу Арзаф и исполнил их просьбу.

А когда закончила Лилит свой рассказ, то обратилась к нему со следующими словами: «Вставай, Балак, и слушай! Не притчу пересказала я и не выдумки выдумала. Но я спрошу тебя: что ты попросишь за мясо и что пожелаешь за шкуру? Может, камни мостовой, а может, посох гневный? А теперь закрой глаза, Балак, попробуй отдохнуть. А я ухожу и не увижу тебя в беде». Вспорхнула Лилит, и улетела, и покинула Балака.

3

Подогнул Балак под себя лапы, и закрыл глаза, и лежал, и размышлял о тех проблемах, которые мучают всех философов во всех поколениях: что мы такое и что такое наша жизнь? И стоят ли того все эти страдания, и мучения, и оскорбления, и беды, падающие на нашу голову, ради мгновения, ради сиюминутного наслаждения? В особенности — я, у которого даже крохи наслаждения нет, но зато есть бесконечные заботы, и на каждую заботу накладывается еще более тяжкая забота. Охватила его ипохондрия, и захотелось ему умереть. Но смерть такова, что она приходит, когда ее не приглашают, и не приходит, когда ее приглашают. От обилия этих мыслей обессилел мозг Балака, и он был близок к помешательству. Однако не последовал Балак в своих рассуждениях за философами, утверждающими, что причина потери рассудка в ипохондрии, а не от нечистой силы, но кое в чем он был согласен с ними, а именно: причина — ипохондрия, но бесы разбрасывают свой яд и порождают эту ипохондрию. И нет никакого сомнения, что ипохондрия эта, которая бурлит во всем его теле, исходит от бесов этих на мельнице, ведь известно, что природа не терпит пустоты, а поскольку мельница пуста и безлюдна, поселились в ней бесы. И он не знал, что причина — в знаке зодиака месяца мархешван, ведь в этот месяц власть ипохондрии усиливается. Объял Балака ужас, и он решил бежать отсюда.

Только решил он бежать, как ноги его отяжелели. И селезенка его вместо того, чтобы, как обычно, оттягивать на себя отходы, выбрасываемые печенью, перестала выполнять свои функции и не чистила кровь. Одолела его ипохондрия, и расплодились в нем всякие злые мысли, так что он переполнился ими и не был в силах подняться, и уж нечего говорить, чтобы бежать отсюда, хотя собаки опираются при ходьбе на кончики пальцев ног, а животные, опирающиеся на кончики пальцев ног, легки на подъем, и проворны, и удобно им отрывать ноги от земли, что нельзя сказать о тех, кто опирается на ступню, как, например, медведь и человек, которые перекатываются с пятки на носок.

Понял Балак, что будет вынужден сидеть тут. Отказался он от своего мнения и согласился с тремя философами, отрицающими существование чертей, как будто бы он не знал, что уже пришли измаильтяне, и греки, и евреи тоже (да не будут они упомянуты вместе с первыми) к выводу о несомненном их существовании. И хотя он чувствовал, что они существуют, он отрицал их нахождение здесь, ибо они состоят из воздуха и огня, а тут абсолютная темнота и если бы был тут черт, виден был бы его огонь, а так как огонь не виден, это означает, что нет тут черта. А как только он пришел к отрицанию их существования здесь, он пришел к абсолютному отрицанию их существования; известно, что черти — видят, но сами — невидимы, а если их можно увидеть, так это — не черти.

Послышался шум и голоса. Дрожь охватила его члены, он был напуган, и потрясен, и пришел в ужас. Страх, который парализует тело и наливает его тяжестью, на этот раз повел себя иначе и сделал Балака легким, как перышко. Он вскочил и кинулся спасать свою душу. И он при этом льстил сам себе, что у него хватило ума сбежать, прежде чем попался он на глаза бесам. А когда понял он свою ошибку и признал, что есть на свете черти, принялся завидовать им, завидовать их долгой жизни, ведь со дня, как создан мир и по сегодняшний день, было у них всего только три царя: Асмодей, и Гинд, и Билад, и Билад все еще жив. Однако тут Балак ошибся. Этот шум исходил не от чертей, а от человека, так как попадаются люди, желающие изучать светские науки, но боятся из-за фанатиков делать это публично и уходят в потайные места, чтобы учиться потихоньку. Вот и сейчас не черт был здесь, а один из приятелей Ицхака, который приходил каждую ночь в здание пустой мельницы учить языки других народов.

Выбежал Балак наружу и задрал хвост в знак свободы, как если бы нечего ему было опасаться и бояться. И в самом деле, не нужно было ему бояться: ведь если бы даже и проходил мимо него еврей, он не заметил бы его, так как земля была черна и все, что над ней, — мрак и тьма. Раскрыл он пошире свои глаза и огляделся по сторонам, взглянул туда и взглянул сюда. Раскололась вдруг тьма, и фонари заметались в ужасной спешке, как заблудившиеся звезды, бегут они, и кажется, будто они падают на землю. Балак не был ни астрономом и ни звездочетом, но зато хорошо знал жизнь Иерусалима и понял тотчас же, что несут хоронить мертвеца, а фонари — фонари погребального общества. Хотел он отдать последний долг мертвому и проводить его на кладбище. Но ради спасения жизни наступил сам себе на ноги и не пошел его провожать, ведь если бы увидели его, сделали бы из него самого мертвеца.

Стоял Балак в стороне и думал о том, о чем думает любой живой, когда проносят перед ним покойника. Покойник этот еще два-три часа до того был живым и, вполне вероятно, не понимал, что умирает, а вот испустил дух и умер. Ведь с того самого дня, как пришло наказание для человека в лице смерти, ты не найдешь существа, которое бы не умирало, смерть — неизбежна. И все погибают и умирают, и все — в руках ангела смерти по воле Создателя Благословенного, по воле Своей дающего жизнь и по воле Своей забирающего ее. И так же как этот покойник — умер, так и Балака ожидает смерть, и того маляра тоже ожидает смерть. А может быть, он уже умер, и тот, кого несли хоронить, был этот маляр? Но если этот маляр мертв, никогда не узнает Балак, за что же его, бедного пса, все презирают, и преследуют, и ненавидят, ведь покойник уже унес с собой свою тайну в могилу. Погрузилась в печаль душа Балака, как будто случилась у него невозвратимая утрата, — если умер маляр, выходит, что вся надежда Балака узнать тайну утрачена навеки. И снова видит Балак величие человека, видит, что все — в руках человека, и, пока человек жив, есть у тебя надежда, умер он — пропала надежда. Да и сама смерть пришла от человека, ведь если бы не ел человек от древа познания, не пришла бы смерть в мир. Так или иначе, обречены на смерть как человек, так и собака.

Тьма накрыла землю, и все на ней — во тьме. Но когда поднял Балак голову кверху, увидел, что мир не такой темный, каким он кажется снизу. Планета Юпитер светит, и Процион и Сириус, две звезды — покровительницы собак на небосводе, протискиваются поближе к Юпитеру. Поднял Балак глаза к небесам и обратился к звездам и планетам с вопросом: «Если я и человек равны перед лицом смерти, почему он возносится надо мной и почему он так желает моей смерти? Что ему с того, что я живу? Разве я лезу в его дела? Разве я касаюсь того, что принадлежит ему? Если обоим нам уготован один конец — умереть, пусть подождет, пока подойдут мои годы, и я умру естественной смертью, а не берет на себя грех в пролитии моей крови».

Юпитер, ответственный за справедливость и за суд, взирал своим праведным оком на весь мир целиком. Но любой, кто хорошенько вглядывался в него, видел, что глаз его мокрый. Ведь когда он смотрел на землю и видел, что нет праведного суда и нет справедливости, то слеза наворачивались на его глаз и он плакал. Разочаровался Балак в Юпитере и возложил свои надежды на Процион и Сириус. В это время обе покровительницы собак на небе были заняты тем, чтобы усилить свое сияние, дабы понравиться звездам из созвездия Девы, а Балак знал, что в те мгновения, когда звезды сливаются, тот, кто обращается к ним, тут же получает ответ, поэтому он возлагал надежды на них.

Упала вдруг звезда с неба. Содрогнулся Балак, и все его члены охватила дрожь. Закричал он изо всей силы: «Чур не я и не моя семья, пока не придет ангел смерти и не скажет: упала твоя звезда, мертво твое светило». Потом, наконец, опустил он голову вниз и перестал думать о звездах наверху, ведь нет нам от них пользы, только пугают они и не помогают.

Подул северный ветер, и наступила полночь. Проснулись евреи и поднялись, как всегда, в полночь оплакивать разрушение Храма. Услышали деревья — зашумели, заволновались. Малочисленны и убоги деревья в Иерусалиме, и не видна их сила днем из-за пыли, лежащей на них. Но когда наступает полночь и сыны Исраэля плачут о разрушении Храма, вспоминают они прежние времена: вот, город стоит во всем своем великолепии; и сыны Исраэля живут в мире и благополучии; и все горы вокруг осенены оливковыми и разными другими прекрасными деревьями; и певчие птицы сидят на деревьях и возносят песнь Создателю из тех песнопений, что слышали они из уст левитов в святом Храме. Тогда все те деревья, что уцелели после разрушения Храма, шумят, и волнуются, и вздыхают, и голоса их разносятся из конца в конец Иерусалима.

Часть шестнадцатая

ПРОПАСТЬ РАЗВЕРЗЛАСЬ ПОД НИМ

1

От всех этих воздыханий исполнился Балак жалостью к евреям и захотел изгнать из себя свой гнев на них. Однако гнев его был сильнее его из-за всех тех невзгод, что пали на него. Заныло у него нутро, и ему стало жаль себя. Поднял он глаза кверху, как бы говоря: вы ведь видели мои мучения.

Одна за другой звезды стали гаснуть, и угасли все звезды, кроме Венеры, которая царила в этот час и лила свой свет. Постепенно опустел небосвод, и нечто белесовато-тусклое или тускло-беловатое поднялось от земли. А с гор, что за Иорданом, блеснул свет, проблеск солнечного света, — начало уже солнце занимать свое место на небе, но не пришло ему еще время подняться и засиять.

Понял Балак, что вот-вот взойдет солнце. А с восходом солнца обычно встают люди; а встав, они обычно выходят наружу; а когда выйдут на улицу, они увидят его, а если они увидят его — горе ему! Огляделся он по сторонам: где тут есть место спрятаться от них? Увидел кучу мусора и зарылся в нее. И мы не откроем тайну, где эта куча, в которой спрятался он.

Напал на Балака сон, и задремал он. Но он не признавался себе, что заснул, это характерно для страдальцев, ведь поскольку не приносит им сон облегчения, кажется им, что они не спят вовсе. Но — факт, что он заснул, ведь если бы он не заснул, как бы он видел сны? Что только ему снилось и чего только не снилось! Четыре сна увидел Балак. Три из них забыл, а один — запомнил. Вот что это был за сон. Гулял Балак по Меа-Шеарим, появились перед ним два хищника, шакал и лис, один из Лифты, а другой из Эйн-Керем. И голова шакала поднята, как голова бар йохни[124], и очки из мяса нависают под его глазами и покрывают их до середины, и очки эти переливаются всеми цветами радуги, как хвост павлина. Поменьше этого шакала был лис, и очков из мяса нет у него, но глаза его огромные и завораживающие, лилового и черного цвета, как чалма турецкого мудреца. А пасти этих зверей сулят ему недоброе. Шли они и шли, пока не дошли до квартала Ави-Хашор. В тот час по улице квартала прогуливались индюки. Понял Балак, глядя на морды этих зверей, что те хотят съесть индюков. Хотел предостеречь обитателей квартала. Стянуло у него горло, и не смог он залаять. Подобрались звери к птицам. Вытянули птицы свои шеи и задрали головы вверх, пока не достали до голов зверей. Застыли звери на месте и не сделали птицам ничего.

2

Когда он проснулся, не стал задерживаться надолго, а направился туда, о чем только и думал, то есть в Меа-Шеарим. Повернул к юго-востоку и спустился в долину Гееном[125], чтобы приучить себя снова к обществу людей. Когда прошло время и никто не сказал ему ни слова, поднял он осторожно голову и огляделся. И что же он увидел? Кроме трупов собак, и трупов кошек, и трупов крыс, и всяких дохлых пресмыкающихся и прочих отбросов — ничего.

Крутился Балак среди отбросов, погружаясь в мусор, так что не видно было ничего, кроме его хвоста, подобно мыши, которую проглотила кошка, оставив только хвост снаружи. Сказал себе Балак: не сдвинусь отсюда, пока не покроет меня мусор и не освобожусь я от бед. Однако все еще поджидали его испытания. Забрел туда какой-то слепец, потерявший свой посох. Ощупывал слепой рукой все вокруг в поисках своей пропажи. Наткнулся он на хвост Балака. Ухватился слепой за хвост и потащил его. Потащился Балак вслед за своим хвостом и вылез из мусора. Как только вылез, убежал. Вытянул слепой свои руки и поразился: как это посох сбежал у него из рук? Обернулся Балак, чтобы убедиться, нет ли погони за ним. Обуял его страх, и все его члены охватила дрожь.

Нам не известно доподлинно, чего так испугался Балак. Или того, что чуть не лишился хвоста, или от страха за свое тело? Потому ли, что то место, куда забрел он, это — долина Гееном, где сжигали своих сыновей и дочерей в жертву Молоху, и Балак испугался, не принесут ли и его в жертву? И уже видел он Молоха, будто бы руки его протянуты, чтобы заполучить его, а жрецы бьют перед Молохом в барабаны, и воют, и говорят ему: «Приятного аппетита! На здоровье!» И он не знал, что приносили в жертву людей, а не собак, и не знал, что идолопоклонство это уже не существует.

Помчался Балак, спасая свою душу. Пустил струю и продолжил бег, держась влево от хвоста, то есть по направлению к Йемин-Моше. Но не вступил в Йемин-Моше, а стал протискиваться вниз от Йемин-Моше между скалами, от скалы к скале, и между ущельями, от ущелья к ущелью, пока не попал на улицу Яффо. В это время дня на всей улице не было видно ни единого еврея.

Не было видно никого, кто бы товары разносил и торговал, покупал и продавал. Не было видно никого — ни связки бубликов несущих, и ни орешки и семечки продающих. Ни тех, кто есть варит, и ни тех, кто деликатесы жарит. Ни напитки разливающих, и ни чудеса предлагающих. Ни синагогальных служек, и ни для сбора пожертвований кружек. Ни тех, кто шепчет и сплетни разводит, и ни тех, кто у других грехи находит. Ни любителей мезузы целовать, и ни любителей чужие пороги обивать. Ни пожертвования берущих, и ни на посылках бегущих. Не видать ни ашкеназов и ни сефардов, и ни евреев Афганистана и ни евреев Дагестана. И евреи из Ирака, и из Сирии, и из Бухары, и «грузины», и «персы», и «крымчаки», и «йемениты» — на улице не видны. Короче, не видно было на улице ни души из сынов Исраэля, ведь всякий, имеющий уши, пошел послушать речи моралистов. Не было там никого, кроме измаильтян и идумеян. Одни — на стульях, а другие — на низеньких скамеечках восседают, курят из кальянов за чашечкой кофе и одни об Адаме, а другие — о Хаве мечтают. Другие — сидят и в кости играют, и подсчитывают, и четки в руках перебирают, и при этом одним ухом рассказам о чудесах внимают. И все они полосатое платье надевают, и веерами, что в их руках, мух отгоняют. Прогоняют их — оттуда, те появляются — отсюда. Прогоняют их — отсюда, те появляются — оттуда. Решаются мухи и спрашивают: «Разве только потому, что мы приходим к вам открыто, а не потихоньку, как вши, вы так поступаете с нами? Если не нравится вам, чтобы мы жили с вами на ваших лбах, мы будем жить на ваших носах. А если не по нраву вам, чтобы мы жили на кончике вашего носа, мы поселимся на ваших веках без спроса». Раскрывают представители всех народностей веера, чтобы прогнать их. Тотчас же раскрывают мухи свои крылья и влетают в их рты. Так или иначе, не видят они Балака. А если бы даже и видели его, не сделали бы ему ничего. Ведь газеты «Нарцисс», и «Свет», и «Свобода» они не читают, а их газеты еще не привыкли перепечатывать материалы из наших газет.

3

Солнце стояло в зените, и не было заметно в нем и тени усталости, напротив, заметно было, что все больше и больше оно набирает силу. Под ним лежала земля, истертая и иссохшая. И между небом и землей — раскаленный воздух, закутанный в пыль, а когда он встряхивал свое одеяние, то забивались пылью глаза людей и глаза Балака тоже. Вывалил Балак наружу пересохший язык и принялся лаять: «Гав, гав! Гав… нам дождь! Гав… нам каплю воды! Я схожу с ума от жажды!» Оскалил он зубы и взглянул на небо. Можно предположить, что он вспомнил о поступке своего предка, Великой Собаки, который продырявил небо во время засухи и пролил дожди.

Небо было, как всегда в эти дни, подобно раскаленной голубой стали в кузнице, и оно смеялось над Балаком. Зажал Балак хвост меж задними лапами, и пустил слюни, и задумался: может быть, правы те, кто трубит в шофар, ведь звуки, исходящие из шофара, проникают сквозь все четыре неба, и небеса содрогаются и проливаются дождями. Но ведь небес на самом деле семь, почему же он говорит о четырех? Балак, как и другие животные, умел считать только до четырех. Еще хуже — с птицами, которые считают до двух. Еще хуже обстоит дело с теми, у кого восемь ног, с теми, что бегут — на четырех и отдыхают — на четырех. Те и вовсе не умеют считать, так как из-за своих трудов: то — надо бежать, то — надо отдыхать, нет у них достаточно времени для умственного труда. И как только вспомнил Балак трубящих в шофар, вспомнил он о Меа-Шеарим. И как только вспомнил про Меа-Шеарим, поднялся он на ноги и побежал туда.

Неизвестно, по какой дороге он бежал. Или мимо гостиницы Каменеца, места, где была старая почта, а оттуда по улице Мусрары? Или бежал по улице Яффо и поднялся на улицу, где стоял сиротский дом Дискина? Или, может быть, не шел ни той и не этой дорогой, а направился по дороге другой? Можно предположить, что шел он обочинами дорог и лаял так, что голос его не был слышен. И похоже, что наши предположения близки к истине, ведь если бы шел он посередине и голос его был бы слышен, его бы заметили и остановили. Так как все эти районы заселены, слава Богу, нашими братьями, сынами Исраэля, а они обычно читают газеты (кто потихоньку, а кто и в открытую), то если бы увидели его, не пришел бы он в Меа-Шеарим живым.

Часть семнадцатая

БАЛАК ПРИШЕЛ, КУДА ХОТЕЛ

1

Вошел Балак в Меа-Шеарим, пробираясь обочинами дорог, — пасть его разинута, слюна стекает, уши отвисли, хвост повис меж задними лапами, а глаза налиты кровью, и он лает беззвучно. Остановился и освободил свой живот от всех запрещенных кушаний, которые были там. Подогнул под себя обе задние лапы и уселся на них, как измаильтянин, и высунул язык наружу, и дышал, как кузнечный мех, все оглядываясь по сторонам, но не видя ни одной живой души, так как весь Меа-Шеарим собрался, чтобы послушать рабби Гронема Придет Избавление. Когда увидел Балак, что он здесь один, распростерся в молитве с просьбой смилостивиться над ним: только бы не потерпел он неудачи в своем обращении к людям, и пусть голос его придется им по душе.

Стоит рабби Гронем на ступенях здания ешивы, и несколько десятков человек окружают его со всех сторон, кроме женщин, которые стояли на порогах лавок, пытаясь его услышать. А слова его летят, как стрелы, и лицо его горит огнем, и голос его разносится из конца в конец Меа-Шеарим. И каждый раз из уст его исходит вздох, или стон, или рыдание, или завывание, и то же самое — из сердец слушателей. И он раскачивается из стороны в сторону и закрывает глаза и открывает их, и выбрасывает вперед руки и бьет ими себя в грудь. Небольшую часть из его толкования мы приведем здесь, и каждый, кто хочет плакать, пусть вздыхает и плачет.

«Наши святые мудрецы, благословенна их память, сказали в Гемаре, в разделе „Пост“: „Дожди перестают идти, потому что ненавистники Исраэля приговорены к гибели“. Господа мои и учители! Как это понимать — ненавистники Исраэля? Ведь мы знаем, что не создан мир ни для кого иного, как только для Исраэля, тем более дожди, ведь обещано им, евреям, что будут идти дожди для них. И это знают все народы. К примеру, это видим мы в книге „Црор а-Мор“, там написано о стихе „И дам Я дожди ваши во времена их“ из недельной главы Торы „По законам Моим…“, что не сказано в Торе просто „дожди“, дабы указать, что дожди эти — для нас. И это было нашей крепостью и нашим величием, когда приняли нас к себе народы, — мы знали, как привести дожди в положенный срок.

Но здесь я скажу вам нечто новое. Когда я пошел уточнить, на какое расстояние можно разрешить уходить в субботу, я зашел в дом одного из именитых людей Иерусалима напиться воды. В ту неделю читали главу „По законам Моим…“, и я рассказал ему, что я думаю по поводу двух наказаний, а именно о наказании, приведенном в главе „По законам Моим…“, и о наказании, приведенном в главе „Когда придешь…“. Ведь, не правда ли, на первый взгляд странно, что наказания Господа, Благословен Он, малочисленны по сравнению с наказаниями Моше, учителя нашего? Рука Всевышнего да коротка будет? Под конец, чтобы сказать что-то хорошее, процитировал я ему слова автора „Црор а-Мор“ по поводу дождей. Достал хозяин дома одну из своих книг и показал мне, что во времена изгнания евреев из Германии были евреи приняты в Польше с большим почетом. И что поставил им король Польши условие, чтобы они просили у Бога дать дождь в положенные сроки, так как знал король, что в силах сынов Исраэля привести дожди своими молитвами. И до сих пор существует обычай у необрезанных в тех краях засевать поля во время близкое к восьмому дню праздника Суккот, когда евреи молятся о дожде. Но, господа, трудность остается неразрешенной, ведь если ненавистники евреев приговорены к гибели, к чему евреям жалеть их? Разве мало нам всех тех бед, и страданий, и смертей, не приведи Господи, которыми народы мучают нас, чтобы мы еще огорчались, что нет дождей? Разве поля есть у нас, которым нужен дождь? Разве сады и плантации есть у нас? Ведь вся наша нужда в дождях — ради исполнения заповедей, ради заповеди омовения рук и тому подобного. Разве не справедливо было бы, чтобы Господь, Благословен Он, видел бы наши нужды во имя исполнения Его заповедей и давал бы нам дожди? А получается, что он включает нас в семью народов, да не будем мы упомянуты вместе с ними, все нужды которых — сплошная материя. Это было нужно во времена храма, когда сыны Исраэля жили на своей земле и нуждались в дождях, чтобы поля их давали урожай и они могли бы приносить в Храм первый сноп и два хлеба, и отделять десятину[126] от урожая, и возливать воду на жертвенник. Но теперь, господа мои и учители, теперь!!! Ой, когда потеряли мы все!!! Сколько нужно простому еврею? Особенно в это время. Горе! Во времена тяжелые эти, когда за грехи наши многие свершились над нами слова плача поэта „воду нашу за серебро мы пили“.

Да только, господа мои и учители, под ненавистниками Исраэля имеются в виду здесь, в Гемаре, сами евреи. Просто, как известно, из уважения к евреям избегали святые мудрецы грубых выражений и говорили очень осторожно, и действительно, есть много подобных выражений в Гемаре. Если это так, господа мои и учители, есть у нас тут колоссальная трудность. Неужели в поколении мудрецов Гемары, всех до одного святых и чистых, были люди, приговоренные к истреблению? Настолько, как сказали мудрецы в Гемаре, что небеса закрываются, так как приговорены те к гибели? А ведь могло то поколение подражать хоть немного мудрецам нашим, святым и чистым, и исполнять заповеди, и совершать добрые дела, и не были бы они приговорены к истреблению?

Трудность другая, еще большая, чем эта, требует ответа: неужели великие мудрецы, мудрецы Гемары, у которых учились все поколения Торе, защите нашей во все времена, неужели не учили они свое поколение Торе и не могли защитить своих современников от угрозы истребления?

Однако, господа мои и учители, обе трудности эти объясняются одинаково: все — относительно, в каждом поколении — свое понятие величия и святости. И всегда те, кого Гемара называет ненавистниками Исраэля, считались таковыми в данном поколении, ведь жили они во времена святого поколения, но не учились от своих современников и не стали сами такими же святыми и чистыми евреями. Поэтому Гемара обвиняла их и называла их ненавистниками евреев, ведь были у них учителя — и не учились. А если бы они жили в наше время, их считали бы праведниками, как говорится, хочешь найти праведника — пойди и поищи его среди злодеев прошлых поколений.

Горе! Господа мои и учители! Как велико наше падение! До того опустились мы благодаря грехам нашим многим, что злодеи прошлых поколений, которые заслуживали гибели, считались бы в нашем поколении абсолютными праведниками. Господа мои и учители! Я еще не так стар, но, несмотря на это, я мог бы рассказать вам то, что видел собственными глазами в Иерусалиме, Святом городе нашем. Я помню, что были тут люди, которые молились утром и вечером в синагогах и бейт мидрашах; и молились, и учились, и давали щедрые пожертвования, и тем не менее шла о них дурная молва, ведь то поколение — поколением праведным было настолько, что эти люди считались еретиками и безбожниками. А теперь, господа мои и учители! Что мы можем сказать, когда мы видим, что лицо нашего поколения подобно лику собаки. И не просто собаки, а бешеной собаки, и мало того, они, современники наши, еще хуже бешеной собаки. Ведь они думают про себя, что они большие умники, философы, логически мыслящие люди, и они хотят набросить свою сеть на весь народ Израиля, в особенности на детей, не знающих греха, и открывают для них „школес“, дабы увести их от веры, не приведи Господь. Тогда как бешеная собака, господа мои и учители, лучше их, ведь она объявляет о себе, что она бешеная, как мы видим на той собаке, взбудоражившей Иерусалим, на шкуре которой написано „сумасшедшая собака“, она хотя бы предостерегает людей, чтобы бежали от нее. Это — то, о чем я говорю, лицо поколения — как лик собаки. И не просто собаки, а бешеной собаки».

2

Еще рабби Гронем стоит и проповедует, как вдруг покрылось его лицо бледностью и даже борода его как бы побледнела. Раскрыл он в панике рот и хотел закричать. Свело ему челюсти, и потерял он дар речи. И оба его глаза выкатились наружу, как две дробины, выпущенные из ружья. Смотрел он тяжелым взглядом на народ. Был весь народ убежден, что разволновался рабби Гронем так сильно из-за грехов поколения, и разволновались они тоже. У кого были силы шевелить губами, вздыхали, у кого не было сил пошевелить губами, воздымали глаза к небесам. И все еще не знали они, что тот самый образ, «лицо поколения — как лик собаки», обрел плоть и кровь, натянул на себя шкуру и оброс мясом.

Зажмурил рабби Гронем глаза и стал молотить по воздуху руками и вопить: «Бешеная собака! Бешеная собака!» Набрались его глаза мужества, и раскрылись сами собой, и застыли, как две мутные ямы, и глядели в ужасе на собаку. Но все еще сомневался рабби Гронем: собака эта наяву или ему грезится? Приподнялась собака и показала ему свою шкуру, как бы говоря ему, если сомневаешься ты, Гронем, мой рабби, читай то, что написано тут. Закрыл рабби Гронем руками глаза и завопил, что было мочи: «Бешеная собака!!! Бешеная собака!!!»

Был весь народ уверен, что он кричит так, чтобы пробудить сердца, так обычно он поступает в своих толкованиях, когда берет одно слово, и возвращается к нему, и кричит громовым голосом. Ждали они, когда он кончит кричать и вернется к сути. Отнял он руки с глаз, чтобы взглянуть, стоит ли собака. Увидела собака глаза рабби Гронема полные страха, паники и ужаса. Перепугалась собака, содрогнулась и завопила: «Гав! Гав!» И завопил рабби Гронем, и смешались вопли одного и вопли другой, и крик усиливался и усиливался, пока не понял народ, что собака… стоит среди них.

Поднялась такая паника в народе — никогда не было такой прежде и не будет. Толкали они друг друга и застывали на месте, как вкопанные; и прятали они головы на груди друга у друга, и прятался один за спиной другого, пока не сорвались все с места и не бросились бежать. Куда только они бежали и куда не бежали! Но с того места, откуда бежали, туда и возвратились. А когда вернулись, протискивались и теснили других, толкались и другие теснили их, пока не остановились все как один человек и уже не двигались с места, лишь глаза их все еще метались из стороны в сторону, и панический ужас исходил из них. Внезапно застыл этот ужас в их глазах, и глаза остановились. Перепугался Балак и был до того поражен, что даже лаять позабыл.

Когда увидел Балак, что не делают ему ничего, удивился. Неужели эта большая толпа боится его? Сколько здесь ног? Сколько здесь палок? Если бы они занесли надо мной ногу, чтобы пнуть меня, или подняли бы на меня палку, чтобы ударить меня, я бы пустился бежать… И оттого что не заносили над ним ногу и не поднимали на него палку, укрепился пес во мнении, что все боятся его. Поднял он голову, и вытянул хвост, и посмотрел высокомерным взглядом. Наконец, возвысил свой голос. Но как только послышался голос Балака, задрожали все ноги, и выпали из рук все палки, и сорвались все с места, и бросились бежать. Возгордился Балак и сказал: «Если ноги их сильны, я сильнее их, и если палки их сильны, голос мой валит их всех».

Ощутил он гордость и стал слишком воображать о себе подобно буквоедам, которые гордятся своими исследованиями. Из-за своего излишнего высокомерия не принимают они ничего попросту, а занимаются пустым умничаньем и в конце концов приходят к выводу, что мир живет по их законам. Опустил он свой хвост, как опускает голову на руки человек, погруженный в свои мысли. И так он стоял и размышлял: откуда берут палки силу бить, если не от собаки, притягивающей к себе палку? Да будет тебе известно, что это так, ведь все то время, пока палка не видит собаку, она не поражает ее. И не только палка, но и ноги человека; все то время, пока они не видят собаку, идут они или плетутся. Если так, чего мне бояться? А если палка сильна — голос мой вырывает ее из рук, а если ноги человека сильны — зубы мои наводят на них ужас.

И как только Балак пришел к этому заключению, перестал он прятать свой голос в пасти. Странен был голос Балака в эти минуты. Даже зародыши в материнской утробе содрогались.

3

В это самое время Ицхак стоял и не видел ничего. Душа его, душа жениха в семь дней свадебных торжеств, была вместе с его женой. Пришли ему в голову мысли о Соне и о Рабиновиче, и он удивился: чего он так боялся? Теперь он понял, что нечего ему было бояться. Вытолкнули вдруг Ицхака с места на другое место и с того другого места еще куда-то, и не понимал он, почему он вытолкнут и зачем его толкают. Схватил его кто-то, крича ему в лицо: «Собака! Собака!» И, все еще продолжая кричать, отпустил его и побежал. Как поступил этот, так поступали другие. Ицхак, привыкший к собакам, удивлялся: что это, почему пугают его собакой?

Теснило Ицхака и затягивало его то туда, то сюда. Появился перед ним один из толпы и завопил: «Ты что, не видишь надпись на собаке?!» Видел Ицхак собаку и не реагировал на их слова. Решили про него, что Ицхак ненормальный, дурак — он не понимает. Потянули его силой и заорали: «Ты что не видишь бешеную собаку?!» Взглянул на нее Ицхак с удивлением и наконец ответил спокойно: «Кто сказал, что она бешеная?» Сказали ему: «Так ведь написано так». Сказал Ицхак: «А если и написано, что с того? Разве всему, что написано, обязаны мы верить? Но говорю я вам: я сам лично писал на его шкуре, и знаю я, что это здоровая собака, ведь если бы была она бешеная, разве стал бы я возиться с ней?»

Одни поверили ему, а другие не поверили. Те, что поверили ему, стряхнули с себя страх, подобно тем, у кого загорелась вдруг борода, а оказалось, что это не что иное, как ночной кошмар. Но при этом они стояли пораженные: как это понять — он сам писал на шкуре собаки? А если писал, то зачем писал?

Если вдуматься хорошенько во все происходящее, то есть тут чему удивляться. Как это? Ицхак увидел всю эту панику и не испугался? И мало того, еще и объявил во всеуслышанье о том самом своем поступке? Просто когда он увидел, что все боятся собаки, он признался в этом, только бы они не боялись. Ведь Ицхак, наш товарищ, был честным и справедливым человеком и не скрывал своих поступков, даже порочащих его, в особенности если это было на благо всем.

Пронесся вздох облегчения и утешения. И даже те, кто сомневался в том, что Ицхак — тот, кто писал на шкуре собаки, даже их оставил немного страх, и они не боялись так сильно. А любопытные приблизились к Ицхаку и бросали на него беглые и испытующие взгляды, и были такие, что приговаривали себе в усы: «Хорошенькое дело, хорошенькое дело!» Спросили Ицхака: «С чего ты написал это?» Сказал Ицхак: «Так это было. Как-то раз я раскрашивал мемориальные таблички. Подошел пес и стал мешать мне. Оттолкнул я его кистью в руке, но он не сдвинулся с места. Так — раз, и два раза, и три раза. Взял я и обмакнул кисть и написал на шкуре собаки „каф“, „ламед“, „бет“, что означает — собака. Когда я увидел, что ей мало этого, добавил „мем“, „шин“, „вав“, „гимел“, „айн“, что означает — сумасшедшая».

Если бы Ицхак провел все лето в Иерусалиме и слышал обо всех тех бедах, что доставила собака, сгорел бы со стыда. Но он отправился к Соне в Яффу и не слышал о собаке вообще ничего, и позабыл он и про собаку, и про надпись на ее шкуре.

Когда перестала собака внушать ужас, и стряхнул народ с себя это наваждение, подняли они глаза и уставились на Ицхака. Одни смотрели на него с горечью, а другие смотрели на него со злостью. Подошел к нему Эфраим, штукатур, и сказал ему, Ицхаку: «Как же так, Ицхак, что же ты наделал?» Потупил Ицхак глаза и сказал: «Если бы подумал я, не сделал бы этого». И так Ицхак стоял, полный стыда и позора, огорчения и страдания, как человек, согрешивший и ожидающий приговора.

И уже не осталось никого, кто бы боялся собаки. И поскольку перестала собака внушать ужас, они удивлялись на самих себя, что боялись ее. Зазнались они и начали насмехаться над трусами, которые, завидев собаку, бросаются прочь от нее. И трусы тоже стали храбрыми и обвинили во всем газеты. Газеты эти… Не о чем им писать — вот и пишут всякое. Вчера пугали нас собаками, а завтра будут пугать нас мухами.

Итак, не было человека, который бы боялся собаки, и нечего говорить про Ицхака, виновника происшествия, который забыл про нее тут же после сделанного. Но собака не забыла про Ицхака: уже понял Балак, что все несчастия, павшие на его голову, пришли от рук владельца кисти. Выслеживал Балак владельца кисти. Если попадался тот ему, то Балак лаял на него, а если не попадался тот ему, образ его шел перед ним, и Балак лаял. Каждый, кто слышал его голос или видел его тень, пугался. Как только услышали про ту историю, перестала собака внушать им страх. Подумайте только, все то время, что Балак был в своем уме, боялись его, как бешеной собаки; как только начал Балак сомневаться, в своем ли он уме, ни один человек не боится его.

Часть восемнадцатая

РОКОВАЯ ВСТРЕЧА

1

Как только пришел Балак в Меа-Шеарим, почуял он запах маляра. И хотя внешний облик Ицхака изменился (он выглядел, как жених в семь дней свадебных торжеств, и платье на нем было другое), почуял его Балак и хотел подойти к нему. Началась та самая паника, и он замешкался. Когда утихли все крики, вспомнил он о нем. Затрепетало сердце Балака, и оба его глаза налились кровью. Затряслись его лапы, и содрогнулись уши, и пасть его наполнилась пеной. Взглянул он на Ицхака не сулящим добра взглядом и спросил себя: почему он не бежит от меня, тогда как все бегут от меня? Так ничтожен я в его глазах, что он пренебрегает моей силой? Наполнилось его сердце гневом. Снова взглянул он на него. Увидел, что лицо его спокойно и нет в нем ни капли страха. Решил Балак, что отсутствие страха порождено знанием истины, то есть существо это, человек, знает истину и потому не боится.

Пробудилось в сердце Балака вновь желание узнать правду. Эта тоска по правде была настолько сильна у него, у Балака, что сердце его колотилось, как пестик в ступке. И уже казалось ему по его наивности, что вот-вот он ухватит правду, и он удивлялся самому себе, что вроде бы нужно было бы ему радоваться, а он не рад. Сжалось у него все внутри, и похолодело, и он не мог стоять, так заледенела в нем селезенка. Овладела им ипохондрия, и ему показалось, что он умрет и не узнает истину. Ах, сколько недель и сколько месяцев он рыщет в поисках истины, а когда он готов схватить ее, собираются убить его…

Поднял Балак оба свои измученных глаза и посмотрел на ноги владельца кисти. Увидел, что они стоят на том же самом месте. Вырвался у Балака вздох из глубины души, и он подумал: каждый, знающий истину, не боится ничего в мире, да только истина — тяжела и несут ее — немногие. Подставлю я свои плечи и понесу вместе с ними истину. Тем временем стоял Ицхак, полный стыда и позора, мучаясь и раскаиваясь, так стоит человек согрешивший и ожидающий приговора. Когда снова увидел Ицхак собаку, то щелкнул ей пальцами и сказал ей: «Слышала, что говорят про тебя? Бешеной собакой называют они тебя». Излишне говорить, что не дразнить собаку хотел Ицхак, но оттого, что стыдился разговаривать с человеком, разговаривал с Балаком. Но Балак — было у него другое мнение. Вскинул он голову в панике и посмотрел на Ицхака, почернела оболочка вокруг зрачков в глазах Балака и исчезла в них белизна. Заполнилась его пасть пеной, и зубы его застучали. И он сам весь тоже затрясся. Захотелось ему броситься на Ицхака. Но, в конце концов, отвернулся пес от него и уткнулся носом в землю.

Пронеслась перед ним вся его жизнь с того самого момента, как ударил его ногой маляр в Бухарском квартале. Сколько бед, и сколько страданий, и сколько унижений, и сколько побоев пали на него с того дня и сколько их ожидают его в будущем? За что и почему? Встал перед ним запах этого маляра, и возопило у него внутри сердце: «Вот! Этот… стоит совсем рядом, спроси его!» Упал он духом сильнее во сто крат, ведь знал, что, если спросит, не ответит тот ему. Снова уткнулся он носом в землю, чтобы не подбил его дьявол возвысить свой голос; если возвысит он свой голос, поддаст ему ногой маляр, а он не в силах больше выносить новые страдания. Но желание знать истину победило его страх. Тряхнул он ушами и лег на брюхо, чтобы обдумать все хорошенько. Сказал себе Балак: что мне делать? Если спрошу его, не ответит он мне, а если возвышу свой голос, ударит меня маляр ногой. Пасть его задрожала, и зубы его застучали. Затряс он ушами, но не как в первый раз, когда тряхнул ими, как стряхивают блоху с платья, а подобно тому, кто опускает свои уши в знак согласия. Сказал себе Балак: не стану вежливо подходить к нему и не буду поднимать на него голос, но укушу его, и истина капля за каплей потечет из его тела. И уже видел Балак, как правда капает из крови маляра подобно долгожданным дождям, когда Великая Собака кусает небосвод. Но тут же отвел взгляд от Ицхака и перестал о нем думать. Уткнулся головой в землю, и все эти сцены, которые он видел вначале, стушевались. Растерялся он и позабыл все, что собирался сделать. Зажал хвост меж задними лапами, будто хвост один только и остался у него. Наконец, повесил он нос в глубокой печали, как тот, кто понял, что от всех его действий нет никакого толку. Если бы был он в состоянии заснуть, то заснул бы и забыл во сне всю свою боль.

Сон не приходил к нему. То ли от ипохондрии, охватившей его, то ли от запаха, исходившего от маляра и трепетавшего у него в носу. Так или иначе, начало крутить у него в животе подобно крыльям ветряной мельницы, и селезенка тоже доставляла ему немало мучений. Хотел он приложить к животу хвост, как пластырь, который накладывают на больное место. Не стронулся хвост со своего места, меж задними лапами. Сидят себе твои кишки у тебя внутри и делают все, что им заблагорассудится, а ты стоишь и не в силах сделать им ничего. Поднял он голову и осмотрелся по сторонам, как бы ища, на ком выместить свой гнев. Увидел хозяина кисти, увидел, что тот — стоит себе. Снова почернело в глазах Балака, и зубы его застучали. Испугался, что он укусит сам себя, и польется из него кровь, как в тот день, когда ударил его маляр ногой в пасть. Заклокотало у него во рту, и задергался его язык, и наполнился рот горькой пеной, как будто растворилась его горечь и залила ему рот. Приподнялся он и взглянул перед собой в страхе. Увидел, что Ицхак — стоит, и показалось ему, что — улыбается. Качнул Балак головой и задумался: чего ради ему, этому, улыбаться, и над кем он смеется, над существом, презираемым и несчастным, преследуемым и попранным до того, что даже собаки гоев чураются его? Отвел он от него глаза и поднялся, чтобы уйти.

Но кости его — обмякли, и лапы его — ослабли, и колени его — подогнулись, и когти его ног — притупились, и на душу его легла тяжесть, и не было у него сил сдвинуть свое тело и идти. Посмотрел туда и посмотрел сюда в поисках места, где бы он мог укрыться. Принялся копаться в земле, чтобы вырыть себе нору и спрятаться, как полевая мышь, в земле. Поскользнулся и упал на брюхо. Поднял глаза взглянуть, не видит ли его хозяин кисти и не смеется ли над ним. Как только взглянул на него, уже не сводил с него глаз.

2

Ицхак собирался вернуться домой, к жене, к которой стремился всей душой со страстью молодожена. В это же время сидела Шифра одна дома и удивлялась сама себе, что с того самого часа, как встала она под хупу и по сию минуту, не перестает грезить об Ицхаке. Подняла Шифра глаза — проверить, заметно ли это. Посмотрелась в зеркало на стене и поразилась. Кроме платка на голове, не заметно было в ней никакой перемены. А она была уверена, что превратилась в новое существо. Поправила она платок, и отвела глаза от зеркала, и посмотрела на то место на стене возле зеркала, где висел ее брачный договор. Вспомнила она, как стояла вместе с Ицхаком под хупой и думала, что такой великой минуты не будет больше в ее жизни, теперь видит она, что каждое мгновение — велико. Подошла к плите и проверила, что — с кушаньем, поставленным мамой вариться к сегодняшней трапезе, и поразилась: уже сварилось кушанье, а Ицхак все еще не пришел. Повернулась к окну, и пальцы ее задрожали, как у молоденькой женщины, которой хочется намекнуть мужу, чтобы тот поторопился и пришел. А ты, Ицхак? Ты стоял себе на улице и рассказывал небылицы о собаке, на шкуре которой ты написал слова, которые не должен был писать. Правда, нужно сказать, что даже в эти минуты, стоя на улице, не переставал Ицхак думать о Шифре. И уже видел он, как возвращается к Шифре и как она встречает его со стыдливой радостью; так жена радуется своему мужу и стыдится своей радости. И он тоже радовался и стыдился, радовался своей жене и стыдился своего прошлого. Наконец оторвал он от земли ноги, чтобы пойти домой, к жене. И как только ступил два-три шага, забыл свое прошлое и, нечего говорить, собаку.

Качнул головой Балак, размышляя про себя: уходит он себе, а я… остаюсь я тут, презираемый, и попранный, и затравленный. Вывалился его язык настолько, что готов был выпасть изо рта. Хотел он вернуть его на свое место и не мог вернуть его. Прошел сладкий трепет меж его зубами. Забылась вся его боль, и что-то похожее на тоску и желание потекло, как из родника, и поднялось выше зубов. Оскалились его зубы, и все его тело напряглось. Не успел Ицхак уйти, как бросилась на него собака, и вонзила в него зубы, и укусила его. И как только укусила его, бросилась бежать со всех ног.

Те, что стояли рядом с Ицхаком, завопили и кинулись бежать, а те, что услышали их вопль, бросились к нему. Смотрели они на него глазами, полными ужаса, и спрашивали его: что случилось? Хотел Ицхак рассказать, но пересохло у него в горле, и он молчал. Зажал рукой место, укушенное собакой. Вышел огонь из места укуса и вошел в его пальцы, и вышел огонь из пальцев и вошел в рану. Ступил он несколько шагов. Потом вернулся на то место, где стоял прежде. Указал кто-то пальцем на место укуса и спросил Ицхака: «Здесь она укусила тебя?» Поднял на него Ицхак глаза и прошептал в ответ: «Здесь». И нечто вроде улыбки повисло на его губах, как у больного, которому трудно говорить, и он умоляет тебя взглядом. Сказал кто-то: «Если здесь, то это не опасно, так как яд бешеной собаки — в ее слюне, а раз она укусила тебя сквозь одежду, не попала ее слюна на твою плоть». Кивнул ему Ицхак головой и потер больное место, и огонь из раны и огонь из пальцев слились в одно пожирающее пламя, как если бы собака вонзила свои зубы и в его пальцы. Добавил другой: «И даже если, как утверждают некоторые, червяк лежит на языке собаки и именно он опасен, даже тут не надо беспокоиться, ведь ткань остановила червяка, и он не затронул мясо. Сейчас мы приведем тебя домой, и ты оправишься от страха». Пока одни сопровождают Ицхака, разбежались другие по всему городу, чтобы убить собаку и накормить укушенного ее печенью.

Пес убежал куда-то, в одному ему известное место, и лежал в грязи, в своей норе, и смотрел перед собой в полном недоумении: истина эта, которую он искал все эти дни, — все еще нет ее у него. Ведь после того, как Балак проделал дыру в мясе маляра и выжал из него истину, должна была истина наполнить все его существование, а на деле — нет истины, и нет ничего, и по-прежнему он стоит, как и раньше, будто ничего не совершил. Неужели все его старания были напрасны? Опечалился Балак и разозлился. Но зубы его, попробовав вкус человеческого мяса, стали страстно желать еще и еще. Зубы эти, которых Балак сделал своими посланцами, обрели самостоятельность и требовали удовлетворения для самих себя. Так или иначе, назвал Балак сам себя людоедом. И хотя он не попробовал вкуса человеческого мяса, а только лишь смочил рот, начал заноситься, как будто набил им свое брюхо. И опять был поражен: ведь человек создан из особой материи, а выходит, что мясо его не отличается от мяса многих животных.

Теперь… вернемся к Ицхаку. Привели его домой и уложили на кровать. Явился знахарь. Приготовил ему компресс с оливковым маслом и солью, и наложил на рану, и выдавил из нее кровь, и зарезал над ней голубя, и положил голубя на рану. Другой компресс сделал он ему из помета голубя, смешанного с горчицей, и с орехами, и с закваской, и с солью, и с медом, и с луком. И, уходя, посмотрел удовлетворенно на Ицхака взглядом опытного врача, сделавшего свое дело и уверенного, что теперь — не о чем беспокоиться.

3

Всю ночь силился Ицхак вспомнить имя одного человека, к которому он с приятелями приходил в Эйн-Рогель. Жилище того человека, и циновку, на которой тот лежал, и книги, которые он читал, и самые разные чучела, которые видел у него. Все они стояли перед глазами Ицхака, и даже голоса своих приятелей, называющих этого человека по имени, слышал Ицхак, но имя его не мог вспомнить. Наконец, когда удалось ему, Ицхаку, вспомнить имя Арзафа, увидел он себя, стоящим в бараке Сладкой Ноги, и поглаживающим зубы Цуцика, и обращающимся к нему в женском роде и говорящим ему: «Ат», а Цуцик наслаждается и нежится перед ним, как самка. Потом сорвался Цуцик со своего места и побежал навстречу старому барону, который держал в руке ведерко с краской. Схватил Цуцик в зубы ведерко и убежал с ним. Опять увидел Ицхак Арзафа, лежащего на своей циновке и читающего книгу с притчами о лисицах. И странная это была книга, были в ней не буквы, а голоса. И еще более странным было, что все голоса эти были сложены из двух слогов. Заглянул Ицхак в книгу, чтобы посмотреть на эти слоги, что это такое? И увидел, что его рука разгуливает по книге и пишет: гав, гав… И еще более странно, что он — существует сам по себе, и тот, чья рука пишет, — существует сам по себе, и хотя нет сомнения, что оба они, а именно он и владелец руки, которая пишет, одно и то же существо, несмотря на это, этот — стоит отдельно и этот — стоит отдельно.

Все это видел Ицхак абсолютно ясно, но казалось ему, что это сон. И он удивлялся, отчего он уверен, что это сон, ведь все так ясно и определенно?

Как мне убедиться, что это не сон, сказал Ицхак во сне. Не успел он понять, откуда он это узнает, как прервал его негр, сторож из Немецкой слободы. Протиснулся Ицхак сквозь плотно закрытую калитку, и вошел в слободу, и пришел к Рабиновичу. Сказал ему Рабинович: «Ты что, удивляешься?» Сказал Ицхак: «И правда, я удивляюсь». Сказал Рабинович: «Но ты не понимаешь, чему ты удивляешься. Удивляешься ты, что видишь меня переодетым в женщину». Кивнул ему Ицхак головой и сказал: «Сдается мне, что можно удивляться этому». Сказал Рабинович: «И тем не менее да будет тебе известно, что не я одет так, а павлин. А если ты не веришь мне, так вот, голос — его». Сказал Ицхак: «Откуда же мне знать, если никогда в жизни я не видел живого павлина». Сказал ему Рабинович: «Есть у тебя маленький брат, и он учит азбуку. Возьми его азбуку и прочти „алеф“ — как „э“ и прочти „алеф“ — как „о“ и вот тебе голос павлина». Сказал Ицхак: «Я бы смог сделать это». Сказал ему Рабинович: «Видишь, дорогой мой, все в наших руках, и все, что человек желает сделать, он делает. А ты по своей наивности был уверен, что павлин говорит по-русски или по-венгерски. Скажи, Ицхак, не так ты думал?» Пришли Вови и малыш гравера и стали плясать вокруг Ицхака и петь: «Разбойник — а тотер, нарыв — а блотер…» Превратилась Гильда Рабинович во что-то шарообразное и сказала: «Замолчите, дети, замолчите!» Взглянул на нее Ицхак и увидел, что на ней — Сонины туфли, и сшиты они из золотистой кожи или, может быть, из кожуры апельсина. А поскольку не принято шить башмаки из апельсиновой кожуры, догадался Ицхак, что это он сам покрасил туфли своими красками, но не помнил, когда он покрасил их. Пожалел он, что так ослабла его память именно тогда, когда он собирается жениться, и как бы не забыть, когда именно день его хупы. Проснулся он от боли, и прервался его сон.

4

Проснувшись от боли, не понимал Ицхак, что именно у него болит. Но тут же почувствовал горло, как будто он порезался осколками раскаленного стекла. А когда протянул руку и погладил шею, прилепилась боль к его пальцам. Перевернулся на другой бок. Постель стала колоться, как колючки. Протянул он руку, чтобы разгладить постель, — пронзило ему пальцы, как если бы напоролись они на колючку. Зажмурил он глаза и потер свое тело, и чего бы ни коснулся он, отовсюду сочилась боль. Еще тяжелее была другая боль, место которой было невозможно определить. Тем временем заполнились стены дома тенями, и среди теней выделилась какая-то фигура и принялась преследовать его. Нехорошо, нехорошо, шептал Ицхак, пытаясь лежать спокойно, чтобы не разбудить Шифру. Тем не менее поражался он, что Шифра спит и не чувствует его страданий. «Мама дорогая! Мама дорогая!» — кричал Ицхак про себя и смотрел на тени на стенах, которые все сгущались и сгущались. Выскочила одна фигура из теней и стала показывать ему язык. Натянул Ицхак одеяло себе на голову. Боль, которую он почувствовал в горле, стала проходить, но во всех остальных его членах по-прежнему плясала жгучая боль.

«Неужели так всю ночь я не буду спать?» — спрашивал себя Ицхак с досадой. Но не закрывал глаз, он хотел видеть тени на стенах, как они бегут, толкаясь в панике и испуге, и желал видеть, показывает ли все еще та фигура ему язык? В конце концов сомкнулись его глаза, но как только сомкнулись его глаза и он стал засыпать, пробудился он вдруг от голоса того самого, чье имя он забыл, и тот кричит: «Ат, Ат!»

5

Шифра спала. Но покоя она не находила во сне, потому что холодный ветер обдувал ей голову. До хупы голова ее была покрыта мягкими и теплыми волосами, струящимися вниз с кровати, и, когда она лежала на своем ложе ночью, она лежала как бы на мягкой постели из золотых волос. А теперь, когда обрили ей голову и она лишилась волос, стало ей неуютно в постели, и не находила она покоя. Сказала Шифра себе во сне: встану и покрою голову. Встала с кровати и пошла к зеркалу, чтобы повязать себе платок на голову. Увидела она в зеркале девушку. Хотела спросить девушку, чего она ищет здесь. Побоялась спросить, а вдруг ответит ей девушка то, что не стоит услышать. Тем временем появился новый раввин, прибывший из Венгрии, и сел во главе стола, и начал читать семь благословений. Стали раскачиваться все сидящие за столом и петь «Еще будет слышен в городах Иудеи и на улицах Иерусалима голос радости и ликования, голос жениха и голос невесты». Однако голоса их — не что иное, как голос Эфраима, штукатура, который бродит по ночам и призывает к служению Создателю. И голос его, ужасный и страшный, будто предупреждает спящих об огромном бедствии, которое вот-вот придет. Подняла Шифра глаза на кровать мужа, слышит ли он предостережение? Сомкнулись ее глаза в тяжелом сне.

Часть девятнадцатая

ФИНАЛ

1

Не прошло трех-четырех недель, как стал Ицхак ощущать укусы собаки на всей поверхности своего тела, казалось ему, будто именно там укусила его собака. Места укусов начали распухать и краснеть, потом вскрылись сами собой, и зловонный гной потек из них. Пошатнулся он разумом и стал угрюмым и напуганным, как будто преследуют его, так что не мог он больше терпеть и просил смерти. Искривился в судороге его пищеварительный тракт, и сжались дыхательные пути, и свело ему мышцы тела и ног. Хотел он есть и пить и не мог из-за судороги во рту. И уже не думал Ицхак ни о жене своей и ни о чем в мире. Но только жаловался на холод в теле и на дыхание — как оно тяжело для него; и жаловался на сердце — как у него давит на сердце; и жаловался на живот — на боли в кишечнике. Пульс его то был едва слышен, а то лихорадочно стучал. От ужасных галлюцинаций и кошмаров потерял он сон. Все эти дни его бросало в пот снова и снова, и жажда сжигала ему горло. Видел он воду или что-то текущее или слышал шум воды, тогда волновался и изгибался, и даже свеча и зеркало причиняли ему страдания, возможно, потому, что свеча и зеркало похожи на воду. Под конец осип его голос, и начала капать изо рта слюна, он пытается проглотить ее и не может. Лицо его покраснело, и зрачки в глазах застыли и не двигались. Потом прекратились судороги и показалось, что ему стало лучше и можно накормить его. Но из-за ужасной слабости не мог он есть. На душе его черным-черно и ему все тяжелее и тяжелее. Временами бросает на него взгляд рабби Файш со своих подушек и из-под своих одеял. И кажется, что ему известно, почему человек этот находится в его доме, и глаза его, потерявшие цвет, чернеют от гнева, потому что все заняты Ицхаком. И больше всего он злится на Шифру. А Шифра, которая всю жизнь была спокойная, и тихая, и никогда не делала лишнего движения, и всегда, когда она клала на него руку, казалось Ицхаку, что что-то изменилось в мире… сейчас она возилась с ним когда надо и не надо, а он не замечал ее. И покой, и уравновешенность, которые светились в ее глазах, глазах цвета золота, так что казалось, будто золотые искры падают из них, исчезли, теперь какой-то ужас исходит из них.

2

Шифра и Ривка ухаживали за Ицхаком и не забывали о рабби Файше. В те дни казалось, что рабби Файш изменился немного к лучшему — поднимал голову на подушке и изрекал обрывки слов. Всякий раз, как Ривка или Шифра слышали голос рабби Файша, они бежали к нему. Как только подходили к нему — он замолкал. Нет сомнения, что рабби Файш старался снова заговорить, но не было у него намерения, чтобы они поняли то, что он говорит. Так или иначе, они тратили массу усилий — может быть, смогут они услышать слово из его уст. Так бегали они от рабби Файша к Ицхаку, а от Ицхака к рабби Файшу, пока не покидали их силы и они не были в состоянии стоять на ногах. И если бы не Гитча, жена Мендла, обойщика мебели, помогавшая им, они бы пропали. Несчастная эта боялась посланцев мужа, вдруг они придут к ней домой и швырнут ей гет; она вставала ранним утром и оставалась допоздна в доме рабби Файша в надежде, что, если явятся ангелы смерти с гетом, Ривка и Шифра увидят их и предупредят ее. И так она приходила изо дня в день и помогала им, чем могла. Помощь в беде нашлась для них и от Эфраима, штукатура, который закончив свой ночной обход, чтобы разбудить спящих к служению Создателю, приходил и ухаживал за больными.

Как-то раз оказался Менахем в Иерусалиме. Разные дела привели Менахема из Моцы в Иерусалим: купить себе новые вилы и обменять раздел Мишны на другой, тот раздел, что он привез с собой из своего города, он уже знал наизусть, а вилы, привезенные из Петах-Тиквы, сломались. И оказалось, что он может позволить себе большее. Вилы можно починить, и не нужно тратить деньги на новые, а поэтому он может купить себе новый раздел Мишны и оставить у себя старый. На рынке повстречался ему гравер и рассказал обо всем, что случилось с Ицхаком. Отправился Менахем навестить больного. Стоя возле кровати больного, он вытащил новую Гемару, чтобы взглянуть в нее. Заглянув в Гемару, он уже не отрывался от нее. Ривка и Шифра, измученные, прилегли отдохнуть от своих трудов, и голос Менахема скрашивал им сон, как в те времена, когда рабби Файш был здоров и все в мире текло по заведенному порядку.

Вдруг пришла Гинда-Пуа. И она не знала, что случилось с Ицхаком, но в одну из ночей пришла Йегудит, мать Ицхака, к ней во сне, и лицо ее было черное, и погребальное покрывало разорвано, и сказала ей: «Может быть, ты слышала, что Ицикл мой делает? Сердце мое говорит мне, что пал на него гнев Божий». Встала Гинда-Пуа утром, и рассказала сон своему Алтеру, и была уверена, что Алтер ее посмеется над ней и над ее снами. Сказал ей Алтер: «Неспроста это. Заглянул я в свой блокнот и увидел имя Ицхака, увидел, что буквы его полустерты». Так вот, оставила она свой дом и побежала в страхе: убедиться, ради чего мама Ицикла потревожила ее во сне. Когда пришла она в Венгерский квартал, услышала обо всем. Оцепенела она и думала, что умирает. Но она взяла себя в руки и пошла.

Увидела Гинда-Пуа Ицхака. Подавила слезы в глазах и прикрикнула на него на идише: «Фу, фу, Ицикл! Почему ты разлегся, неужели это к чести твоей мамы, царство ей небесное, чтобы ее любимый сын так вел себя?» Посмотрел на нее Ицхак, а слюна его течет, и он хочет проглотить ее и не может. Подняла Гинда-Пуа передник и утерла глаза. Схватила ее Ривка за руку и сказала ей: «Скажи мне, добрая женщина, за что сделал Он с моею дочкой так?» Сказала Гинда-Пуа Ривке: «Кого ты имеешь в виду?» Сказала Ривка: «Кого я имею в виду? Имею я в виду Его, Господа, Благословен Он». Сказала Гинда-Пуа: «За что сделал Он Ициклу нашему так?!» Сказала Ривка: «Девочка, не обидевшая ни разу в жизни даже тени мухи… Ой, что выпало ей!»

Услышал Эфраим, штукатур, разговор женщин. Покачал головой и сказал: «Когда вы спрашиваете, за что сделал Господь, Благословен Он, так Ицхаку и Шифре, спросите, кто мы такие и каковы наши заслуги, что Он, Благословенный, оказывает нам милость и посылает нам жизнь. Знает Господь, Благословен Он, что Он делает, и все, что Он делает, по справедливости Он делает, и нечего нам размышлять о Его суде. А если мы размышляем, так что мы выигрываем? Да только, глупости все это. Рабби Файш наверняка кошерный[127] человек. А теперь я спрошу тебя, Ривка, за что выпало ему то, что выпало? Пожалуйста, ответь мне на мой вопрос. Ой, добрые женщины, один ответ есть на все вопросы в мире, это ответ на наши злые дела. А теперь я спрошу вас, неужели есть в мире еще такой город, святой и дорогой и любимый, как Иерусалим? И почему приходит на него так много бедствий? И мало всех этих бед, так еще нет у нас питьевой воды. Или я спрошу тебя: разве есть в мире такая чудесная нация, как народ Израиля, и, несмотря на это, нас бьют и наказывают. И если приведет тебе кто-нибудь всякого рода доводы, станет легче тебе?» Сказала Гинда-Пуа: «И все-таки тяжело. Конечно, мы знаем, что милосердие Господа, Благословен Он, безгранично, если это так, почему Он не жалеет нас?» Покачал Эфраим головой и сказал: «Уже возопил царь Давид: „Почему, Господи, стоишь далеко, скрываешься во времена бедствия?“ И что ответил ему Господь, Благословен Он, Давиду? Сказал Он ему: „Я — тот, кто наполняет собой мир“. Разве есть перед Создателем ближний или дальний? Да только когда приходит беда, человек убежден, что Он, Благословенный, далек от него».

Так они спорили о том, о чем все люди спорят со дня сотворения мира и по сегодняшний день. И на каждый вопрос, который задавали Ривка и Гинда-Пуа, Эфраим отвечал им языком псалмов и напевал им подходящий стих, а они снова и снова спрашивали. Они — не находили ответа на свои вопросы, а Эфраим не понимал, что может оставаться еще вопрос после его ответов. Под конец вобрал Эфраим голову в плечи и пропел задушевным голосом стих из псалма… «Прильнула к праху душа моя, оживи меня по слову Твоему!»

Эфраим не удовлетворился только словами, а пошел с десятью евреями к Западной стене и не сошел с места, пока они не закончили книгу псалмов. А когда дошли до стиха «…Спаси от меча душу мою, от пса — единственную мою…», написал он имя Ицхака и имя его матери на клочке бумаги и вложил записку меж камней стены. А поскольку то, что исходит из уст детей, чистых от греха перед лицом Создателя, имеет больший вес, он собрал детей с улицы и произнес с ними псалмы. И когда дошел до стиха «…Спаси от меча душу мою, от пса — единственную мою…», повторил этот стих двести восемь раз, согласно гематрии имени Ицхака. Но все это не помогло, ведь приговор уже был подписан.

А теперь, дорогие друзья, когда мы оглядываемся на жизнь Ицхака, мы стоим потрясенные и устрашенные. За что он наказан так? Неужели за то, что он обрек на страдания собаку? Но ведь он не хотел этого, а только пошутил. Это и еще другое, хотя конец Ицхака Кумара не связан напрямую с его началом. По своей природе и по своим способностям должен был Ицхак обосноваться на земле, и был бы там счастлив, и привез бы отца, и братьев, и сестер. Несчастные эти, не видевшие светлой минуты в жизни, как они были привязаны к Эрец! Сестры Ицхака нашли бы здесь женихов, а Юделе пахал бы ее землю и складывал бы о ней чудесные стихи. А реб Шимон Кумар, отец Ицхака, товарища нашего, отец, которого все еще преследуют кредиторы, увидел бы счастье своих сыновей и дочерей и был бы счастлив. И Ты, оплот нашего спасения, Всеведущий и Всемогущий, Ты слушал бы из уст жаждущих от Тебя спасения хвалу Тебе во все дни их. Легко им, тем, что не затрудняют себя лишними размышлениями — либо из-за излишней наивности, либо из-за излишней мудрости. Но всякий, кто не особо наивен и не особо умен, что он может сказать и что ответить?

3

И уже начали соседи говорить про Ицхака, что зять рабби Файша не в своем уме. Фантазеры выдумывали, что видели его, как он ползает на четвереньках, и лает по-собачьи, и бежит за каждым человеком, чтобы укусить его. Напал ужас на людей, и они стали жаловаться на попечителей колеля, что те позволяют опасному человеку находиться среди людей. Дошло это до попечителей колеля, и они послали к нему врача. Увидел врач Ицхака и сказал: «Нужно отправить его в Египет, в институт Пастера. А пока надо связать укушенного веревками, и поместить его в отдельную комнату, и запереть дверь за ним».

Связали Ицхака веревками, и поместили в отдельную комнату, и заперли за ним дверь, и опустили жалюзи, и приносили ему воду и пищу. Из-за ужасной слабости он не мог ни есть, и ни пить. Сидел Ицхак один в темной комнате и оплакивал себя словами «Эйхи»[128]: «…Плачет, плачет она по ночам, и слезы ее на щеках у нее…» И каждый, кто слышал его голос, оплакивал его и жену его. Иногда он приходил в себя и предупреждал прислуживавших ему, чтобы те были осторожны, как бы не укусил он их, а иногда пытался уснуть. Но сон не шел к нему. А бывало, смотрел он пустыми глазами и не просил ничего.

Яд собаки проник во все органы Ицхака. Лицо его почернело, глаза покрылись стеклянной пленкой, язык его распух, как большой инжир. Страшная жажда душила его. Пытался он попить воды — казалось ему, что стая маленьких собачек пляшет в воде. (И он тоже, так люди рассказывали, лаял по-собачьи.) Потом парализовало его тело и парализовало мускулы его лица. Потом отнялся его язык, и остановились глаза. Наконец, испустил он свою больную душу и вернул ее Богу, хозяину всех душ, перед которым нет… «ни смеха, ни легкомыслия».

Собака исчезла с глаз долой, но ее укусы свидетельствовали, что она жива. С тех пор как узнала собака вкус человеческого мяса, она кусала и кусала. Многие пострадали от нее, и многие вспоминали о ней с ужасом, пока не началась большая война и не позабылось это несчастье.

4

В тот день, как похоронили Ицхака, покрылись небеса тучами. Стало пасмурно, и подул ветер, и засверкали молнии, и загремел гром. От грома и молний задрожало небо, и появились капли дождя, слабые и горячие. Назавтра рассеялись тучи и засияло солнце, и поняли мы, что все наши надежды были тщетны. И ветры, на которые возлагали надежды, что они подкрепят наши силы, не принесли с собой облегчения, потому что были горячими и пронзали людей, как пиявки.

Но ночью стали холоднее ветры, и мир начал остывать. На следующий день показалось мутное солнце, зажатое облаками. Не успело оно завершить свой путь, как было вытолкнуто с небес. Солнце, этот пожирающий все огонь, которое пылало страшным жаром и сожгло каждую травинку в поле, и иссушило деревья, и опустошило все источники воды, померкло: темные тучи наступали ему на ноги, так что не было ни уголка в небе, откуда не вытеснили бы они его. И когда подняли мы глаза наши к небу — убедиться, не обманывают ли нас тучи, полились благословенные дожди. Вчера-позавчера стояли мы на молитве, и каялись, и плакали, и трубили в шофары, а сегодня произносим благодарственные молитвы, и поем, и ликуем.

Как только начали идти дожди, уже не прекращались ни днем и ни ночью. Потоки воды струятся в изобилии сверху и снизу, на крыши наших домов и под дома, уносят вещи и обрушивают стены. Зато колодцы наполняются водой. И уже есть у нас питьевая вода, и есть даже вода, чтобы варить пищу, и печь халы, и омывать руки. Шесть или семь дней шли дожди, а если прекращались, то шли снова и снова. Наконец, остановились дожди, и рассеялись тучи, и засияло солнце. И когда мы вышли из домов, то увидели, что земля вся убрана цветами.

Из конца в конец Эрец двинулись пастухи со своими стадами, и с напоенной водой земли поднимались кверху голоса скота, а им навстречу вторили птицы небесные. Радость великая была в мире. Все деревни в Иудее и в Галилее, и в низинах и в горах, принесли урожай, и вся Эрец была как Божий сад. И каждый куст, и каждая травинка источали чудный аромат, и нечего говорить про апельсиновые деревья. Как благословенная обитель была Эрец, а жители ее, как благословенные Богом. И вы, братья наши, соль земли нашей, на Кинерете и в его окрестностях, в Эйн-Ганим и в Ум-Джуни, он же Дгания, вышли вы на работу в поля и сады, на ту работу, которой Ицхак, товарищ наш, не удостоился. Ицхак, наш товарищ, не удостоился укорениться на земле, пахать и сеять, но заслужил подобно реб Юдлу-хасиду, прапрадеду его, и другим праведникам и хасидам клочок земли, чтобы лежать в Святой Земле. Пусть оплакивают его все, мученика этого, умершего страшной смертью. А мы расскажем о деяниях братьев наших и сестер наших, детей Бога Живого, народа Всевышнего, обрабатывающего землю Израиля во имя Бога, и во имя славы ее, и величия ее.

Примечания

1

Здесь: ежегодный членский взнос, обеспечивающий право голосования за кандидатов на Сионистский конгресс.

2

Национальный земельный фонд Израиля.

3

Книга, куда записываются жертвователи Керен Каемет.

4

Сельскохозяйственное кооперативное поселение в Эрец Исраэль.

5

Рабби Моше Иссерлес (1520–1572) — краковский раввин, дополнивший «Шулхан Арух» рабби Йосефа Каро.

6

Мужской хасидский головной убор с меховой оторочкой.

7

Халука — пожертвования, которые выдавались евреям в Эрец Исраэль в качестве прожиточного минимума.

8

Книга, разъясняющая порядок ежедневного изучения Торы.

9

Одесский комитет «Ховевей Цион» — палестинофильское объединение.

10

Рабби Биньямин (Радлер Фельдман Иегошуа, 1880–1957), журналист, писатель и общественный деятель.

11

Красивая девочка. (Пер. с идиша.)

12

От ивритского слова «аскан» — деятель, функционер, политикан.

13

Отрывки из Мишны, начинающиеся на буквы из имени усопшего.

14

Первая ашкеназская синагога в Иерусалиме, возведенная в 1701 г. учениками рабби Иегуды ха-Хасида. Впоследствии разрушена арабами.

15

Горячий сухой ветер.

16

Сабра — вид кактуса со съедобными плодами.

17

Нигуны — напевы.

18

Митнагеды — представители литовского направления в иудаизме.

19

Драш — толкование, комментарий, часто связывающий Тору с определенным событием или моментом времени.

20

Шма — еврейская молитва «Слушай, Израиль!».

21

Азер — псевдоним писателя Александра Зискинда-Рабиновича.

22

Пятикнижие, Берешит, недельная глава «И вышел…».

23

Академия художеств в Иерусалиме.

24

Давид (Дейвис) Трейч (1870–1935) — один из лидеров сионистского движения.

25

Ахад ха-Ам — еврейский писатель-публицист и философ (1856–1927).

26

Шай Бен-Цион (Симха-Алтер Гутман) — писатель, публицист (1860–1932).

27

Жена Меира Дизенгофа (1861–1936) — сионистского деятеля, первого мэра Тель-Авива.

28

Отто Варбург (1859–1938) — ботаник, активный деятель сионистского движения.

29

Франц Оппенгеймер (1864–1943) — немецкий экономист, социолог, общественный деятель.

30

Здесь: десять взрослых евреев.

31

Шимон Рокеах (1863–1922) — видный общественный деятель, один из основателей квартала Неве-Цедек в Тель-Авиве.

32

Пикеах (иврит) — умен.

33

Билуйцы — члены молодежной организации России, призывавшей к переселению в Эрец Исраэль (80-е гг. XIX в.).

34

Бреннер Йосеф-Хаим (1881–1921) — еврейский писатель. Писал на иврите.

35

Ицхок-Лейбуш Перец (1851–1915) — один из известнейших идишских писателей.

36

Шалом Аш — еврейский писатель и драматург (1880–1957). Жил в Польше, затем в США.

37

Дословно: «Дом учения».

38

Бен Йегуда Элиэзер (1858–1922) — пионер возрождения иврита.

39

Знаменитая иерусалимская ешива, основанная в 1855 г. рабби Шмуэлем Салантом.

40

Слова из новогодней молитвы.

41

Употребляется в двух значениях: 1) землячество ашкеназов в Старом ишуве; 2) ешива для женатых учащихся.

42

Дискин Моше-Иехошуа-Иегуда-Лейб (1817–1898) — раввин (известен как Брестский раввин). В 1880 г. основал в Иерусалиме сиротский дом.

43

Дословно: наследие семерых.

44

Йегуда Туро — итальянский филантроп. Моше Монтефеори — английский банкир итальянского происхождения, миллионер.

45

Сыны Ишмаэля — мусульмане.

46

Этрог — плод из семейства цитрусовых, применяемый в ритуальных целях в Суккот.

47

Мессия.

48

«Пиркей Авот» («Поучения отцов») — трактат из Мишны.

49

Жена ребе (раввина).

50

Во времена Храма прах красной коровы применялся для очищения от ритуальной нечистоты, возникающей при прикосновении к мертвым.

51

Дословно: «Рука Авшалома» или «Память Авшалома» (Авшалом — сын царя Давида), памятник в долине Кедрона.

52

Источник, расположенный в долине Кедрон, от которого берет начало водовод, снабжавший водой Иерусалим с евусейских времен вплоть до периода Второго Храма.

53

Один из знаменитых мудрецов Мишны, павший от рук римлян после разрушения Храма.

54

Шилоах — бассейн царя Соломона.

55

Эйн-Рогель — источник в долине Кедрона.

56

Числовое значение слова.

57

Историческое сочинение анонимного автора. Относится к X веку.

58

Пс, 131.

59

Общество «Эзра» — в переводе «Помощь» — организовано немецкими евреями, оно открыло в Эрец Исраэль 27 своих школ.

60

Раббан Йоханан бен Закай — один из величайших мудрецов Мишны первого века, переживший разрушение Храма и основавший знаменитую ешиву в Явне.

61

«Тиферет Исраэль» — «Краса Израиля», синагога, построенная в 1857 г. р. Нисимом Беком и названная в честь его учителя, одного из глав хасидизма, рабби Исраэля из Ружина. В 1948 г. была разрушена арабами.

62

Хранители стен — религиозная антисионистская группа.

63

Каждый седьмой, «субботний» год, в который Тора запрещает обрабатывать землю в Эрец Исраэль.

64

Здания с галереями в Еврейском квартале, построенные в 1881 г.

65

Женщина, оставленная мужем, но не получившая от мужа разводное письмо; она не может выйти замуж за другого.

66

Ребенок, родившийся от прелюбодеяния замужней еврейки.

67

Главный рынок Иерусалима.

68

Прочитанное слева направо, с ошибкой, ивритское слово «калаб» (собака).

69

Обряд кануна Судного дня.

70

Копченая рыба.

71

Ангел смерти, начальник демонов, властитель зла.

72

Иер. 10, 13.

73

Пс. 97.

74

Ав. 3,11.

75

Цитата из раздела Мишны — Брахот.

76

Расстояние, на которое можно переносить предметы в субботу.

77

Побег пальмы, использующийся в качестве ритуального предмета в праздник Суккот.

78

Человек, делающий обрезание младенцам.

79

Потомки священников в Храме.

80

Авраам Мапу (1807–1867) — основоположник нового романа на иврите.

81

«Счастливы сидящие в доме Твоем…» — часть ежедневной молитвы.

82

Хаим Хисин (1865–1932) — билуец, сионистский и общественный деятель.

83

Авраам-Моше Лунц (1854–1918) — публицист и ученый, автор, издатель и редактор трудов по географии Израиля.

84

Настенное объявление, листок с отлучением.

85

Аарон Давид-Гордон (1856–1922) — один из основателей, идеолог и духовный руководитель халуцианского движения.

86

Егошуа Штампфер (1852–1908) — один из основателей Петах-Тиквы.

87

Рупин Артур (1876–1943) — сионистский деятель, экономист и социолог.

88

Раввин Кук (Авраам Ицхак ха-Когэн Кук, 1865–1935) — мыслитель, основатель религиозного сионизма.

89

Рабби Исраэль Наджара (1555–1625) — поэт и мыслитель. В конце жизни занимал пост раввина в Газе.

90

Немецкие колонисты.

91

Рабби Нахман Крохмаль (1785–1840) — философ, историк.

92

Реб Яаков Гольдман (1856–1931) — выдающийся раввин, один из основателей ишува в Эрец Исраэль.

93

Брачный договор.

94

Женщина, похоронившая троих мужей, называлась «катланит» — смертоносная, роковая.

95

Дополнительная часть субботней молитвы.

96

Новообращенный, принявший иудаизм.

97

Мудрец; так восточные евреи традиционно называли раввинов.

98

Людвиг Август Френкель — учитель, журналист, писатель и поэт, открыл в 1856 г. первую современную школу с преподаванием на иврите.

99

Аризаль (1534–1572) — чудотворец и знаток Торы.

100

Первая в Эрец Исраэль сельскохозяйственная школа. Основана в 1870 г. Карлом Нетером.

101

Остаток стены древнего города Моава за Иорданом.

102

День траура в память о разрушении Первого и Второго Храмов в Иерусалиме.

103

Упоминание имени Всевышнего в печатных текстах.

104

Танаи и амораи — еврейские мудрецы (танаи — мудрецы периода Мишны, амораи — мудрецы периода Гемары).

105

Два направления в хасидизме по именам местечек, из которых они вышли.

106

Знаменитая каббалистическая книга рабби Шимона Бар-Йохая.

107

Плоды с очень молодого дерева, моложе трех лет, нельзя, согласно еврейской традиции, употреблять в пищу.

108

Период траура в связи с разрушением Храма с первое по девятое ава.

109

Один из самых известных злодеев в еврейской истории.

110

Пс. 128.

111

Здесь: литовский диалект идиша, который режет ухо венгерским евреям.

112

Сказочный кит, властелин подводного царства.

113

Раши (Рабейну Шломо Ицхаки) — знаменитый комментатор Торы. Жил в XI в. во Франции.

114

Свет жизни («Ор ха-Хаим») — комментарий на Пятикнижие великого каббалиста рабби Хаима Бен-Атара.

115

Глава 2 отсутствует, так же как и в оригинале (выделено пустой строкой) — примечание сканировщика.

116

Из недельной главы в Пятикнижии «Тольдот».

117

Арабская деревня на южном берегу озера Кинерет, приобретенная евреями в начале XX в. Позже — Дгания.

118

Еврейская газета. Издавалась в Пруссии.

119

Десять дней перед Судным днем.

120

Ави-Хашор — квартал, названный в честь Салах эд-Дина, арабского полководца XII в., который, согласно легенде, появлялся верхом на быке (шор — бык).

121

Религиозная школа для мальчиков.

122

Поле крови (арамейский).

123

Принято устраивать трапезу в честь окончания изучения раздела Мишны (речь идет о первых девяти днях месяца ав, когда не едят мясо).

124

Упоминаемая в Талмуде птица, обладающая огромными размерами.

125

Долина Гееном (т. е. — геенна огненная) расположена напротив Яффских ворот.

126

В Торе заповедано отделять десятину от урожая и отдавать ее коэнам и левитам.

127

Здесь: правильный, богобоязненный.

128

«Эйха» — оплакивание пророком Ирмиягу разрушения Первого Храма.

Content

Шмуэль-Йосеф Агнон
Вчера-позавчера

Вступление

Книга первая ЖЕЛАННАЯ ЗЕМЛЯ

Часть первая НА ЗЕМЛЕ ЭРЕЦ ИСРАЭЛЬ

Часть вторая РАССКАЗАНО МАЛО, А ПЕРЕЖИТО МНОГО

Часть третья НА РЫНКЕ ПОДЕНЩИКОВ

Часть четвертая РЕМЕСЛО

Часть пятая ИЦХАК — МАСТЕР СВОЕГО ДЕЛА

Часть шестая ХОРОШИЕ ВРЕМЕНА

Часть седьмая ИЦХАК ПРОЩАЕТСЯ СО СВОИМ ДРУГОМ И НАХОДИТ СЕБЕ ПОДРУГУ

Часть восьмая СОНЯ

Часть девятая В РАБОЧЕМ КЛУБЕ

Часть десятая У СОНИ

Часть одиннадцатая ПЕРЕМЕНЫ, ПЕРЕМЕНЫ…

Часть двенадцатая ИЦХАК И СОНЯ

Часть тринадцатая МЕЖДУ СОНЕЙ И ИЦХАКОМ

Часть четырнадцатая КРАТКИЕ ПОЯСНЕНИЯ К ПРЕДЫДУЩЕЙ ЧАСТИ

Часть пятнадцатая ИСПЫТАНИЯ

Часть шестнадцатая РЕВНИТЕЛИ ЭРЕЦ ИСРАЭЛЬ

Часть семнадцатая НЕБОЛЬШОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

Часть восемнадцатая СНОВА МЫ В ЯФФЕ

Часть девятнадцатая ИЦХАК ПРОЩАЕТСЯ С СОНЕЙ И ЕДЕТ В ИЕРУСАЛИМ

Книга вторая ИЕРУСАЛИМ

Часть первая ПРИБЫТИЕ В ГОРОД

Часть вторая КВАРТИРА В ИЕРУСАЛИМЕ

Часть третья ИЦХАК ПОКУПАЕТ СЕБЕ КРОВАТЬ

Часть четвертая ЧЕЛОВЕК, НА КОТОРОГО МЫ НАМЕКАЛИ В КОНЦЕ ПРЕДЫДУЩЕЙ ЧАСТИ

Часть пятая СРЕДИ ИЕРУСАЛИМСКИХ МАЛЯРОВ

Часть шестая РАЗМЫШЛЕНИЯ

Часть седьмая ДУШЕВНОЕ РАВНОВЕСИЕ

Часть восьмая ЗАНАВЕС, ЗАДЕРНУТЫЙ ХУДОЖНИКОМ

Часть девятая РАСЧЕТЫ

Часть десятая СИРОТСТВО

Часть одиннадцатая В СЕРДЦЕ ИЕРУСАЛИМА

Часть двенадцатая ЧЕЛОВЕК С ЧЕЛОВЕКОМ…

Часть тринадцатая ПАМЯТНЫЕ ТАБЛИЧКИ

Часть четырнадцатая БЕЗДОМНАЯ СОБАКА

Часть пятнадцатая ПЕРЕМЕНА МЕСТА

Часть шестнадцатая СТАРЫЕ И МОЛОДЫЕ

Часть семнадцатая ВОЗВРАЩАЯСЬ К БАЛАКУ

Часть восемнадцатая ЗНАКОМАЯ ДОРОГА

Часть девятнадцатая ОСТАВИМ СОБАКУ И ЗАЙМЕМСЯ ТОЛЬКО РАББИ ФАЙШЕМ

Часть двадцатая ИЦХАК НАВЕЩАЕТ РАББИ ФАЙША

Часть двадцать первая СО СТАРЫМИ ДРУЗЬЯМИ

Часть двадцать вторая С МЕСТА НА МЕСТО

Часть двадцать третья ОТЧЕГО ОСТАЛСЯ ИЦХАК В ИЕРУСАЛИМЕ И НЕ ОТПРАВИЛСЯ В ЯФФУ

Часть двадцать четвертая РАЗБИТЫЕ СОСУДЫ

Книга третья О ТОМ ЖЕ И О ДРУГОМ

Часть первая ИЦХАК СОБИРАЕТСЯ ПОЕХАТЬ В ЯФФУ

Часть вторая В ДОРОГЕ

Часть третья У СОНИ

Часть четвертая ИЦХАК ЗАДЕРЖИВАЕТСЯ В ЯФФЕ

Часть пятая ЗА ЧАШКОЙ ЧАЯ

Часть шестая ДЕЛА ВЕСЕЛЫЕ, А МЫСЛИ ПЕЧАЛЬНЫЕ

Часть седьмая НОЧНЫЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ

Часть восьмая ЧЕМ ОТЛИЧАЕТСЯ ЯФФА ОТ ИЕРУСАЛИМА

Часть девятая СЧАСТЛИВЫЕ ЛЮДИ

Часть десятая ПРОДОЛЖЕНИЕ

Часть одиннадцатая В МАНСАРДЕ ХЕМДАТА

Часть двенадцатая В ДОМЕ РАББИ ФАЙША

Часть тринадцатая В ДЕНЬ СУББОТНИЙ

Часть четырнадцатая КОЛДОВСТВО

Часть пятнадцатая МИР И ПОКОЙ

Часть шестнадцатая НАЧАЛО ТЕЛЬ-АВИВА

Часть семнадцатая ИЦХАК ХОЧЕТ ВЕРНУТЬСЯ В ИЕРУСАЛИМ И НЕ МОЖЕТ

Часть восемнадцатая РАБИНОВИЧ

Книга четвертая КОНЕЦ ВСЕМУ

Часть первая ОСТАВИМ ИЦХАКА И ВЕРНЕМСЯ К БАЛАКУ

Часть вторая ХАРАКТЕР БАЛАКА И ЕГО РОДОСЛОВНАЯ

Часть третья ТЩАТЕЛЬНЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ

Часть четвертая ОСТАВИМ СОБАКУ И ВЕРНЕМСЯ К ИЦХАКУ

Часть пятая ИЦХАК ИДЕТ К ШИФРЕ

Часть шестая ТЕМ ВРЕМЕНЕМ

Часть седьмая РАДУШИЕ

Часть восьмая ОТСТУПЛЕНИЕ

Часть девятая ИЦХАК С ЗЕМЛЯКАМИ

Часть десятая ИЦХАК СОБИРАЕТСЯ ЖЕНИТЬСЯ НА ШИФРЕ

Часть одиннадцатая ИЦХАК ПРИГЛАШАЕТ БЛИЗКИХ

Часть двенадцатая О БОЛЕЗНЯХ

Часть тринадцатая НАЗАД К БАЛАКУ

Часть четырнадцатая БАЛАК МЕНЯЕТ ПРАВИЛА ИГРЫ

Часть пятнадцатая ПРО ДУХОВ

Часть шестнадцатая ПРОПАСТЬ РАЗВЕРЗЛАСЬ ПОД НИМ

Часть семнадцатая БАЛАК ПРИШЕЛ, КУДА ХОТЕЛ

Часть восемнадцатая РОКОВАЯ ВСТРЕЧА

Часть девятнадцатая ФИНАЛ

Примечания