Ариф Алиев

Новая Земля

1

По продолу надвинулись шаги.

1-й, 2-й, 3-й, 4-й, 5-й, 6-й. Ключи. 7-й. Встряхивает. Замок. Решетка. 8-й. Замок. Решетка. Ключи. 9-й, 10-й, 11-й, 12-й. В 4-ю? Вчера из 4-й труп вынесли. 13-й, 14-й. Нет, не в 4-ю. 15-й, 16-й, 17-й, 18-й, 19-й. Обход к досмотру? 20-й, 21-й, 22-й, 23-й, 24-й. Нет, молча идет. 25-й, 26-й, 27-й. В 12-ю? 28-й, 29-й. Нет, не в 12-ю. 30-й, 31-й, 32-й, 33-й, 34-й, 35-й, 36-й, 37-й, 38-й, 39-й, 40-й, 41-й, 42-й, 43-й, 44-й, 45-й, 46-й, 47-й. Ключи. 48-й. Трясет ключами.

Не встряхивает, а трясет — звук громче, дольше, ближе. Встряхивают у этажной решетки, ключ от нее длинный, самый заметный, его берут за широкие бородки, встряхивая, освобождают из связки и вставляют на 4 прокрута. А трясут у камер, чтобы подать знак.

На 47-м шаге взял цепочку нарастяг, подработал на палец, выдернул, карман облегчил, связка легла на ладонь, выбрал ощупью нужный ключ, проверил глазом. На 48-м шаге потряс ключами, подал знак другим дежурным, что дошел, куда хотел. Когда дежурный идет по продолу, ключи на цепочке в кармане, в ласковом сатине, цепочка взята из дома от пробки в ванне, прицеплена карабинчиком к брючной шлевке, карабинчик взят с подсумка из караулки, ключи если и звякают в кармане, мне не слышно, сатин глушит. Сперва шаги по желтому кафелю, потом шаги по коричневым половицам, этажная решетка, ключи от виска к виску через больную голову.

Еще шаг, 49-й. Остановился, сейчас сунет ключ в замок.

Ну суй, входи.

Входи же, хватит трясти.

Чтоб тебя черти в аду этими ключами мучили — встряхивали, трясли и в замки совали. Чтоб ты о ключах думал и о замках и других мыслей не имел. И никаких сковородок и серы для тебя не хочу, только чтоб трясли ключами черти, а ты бы слушал и не оглох никогда и не успокоился.

Я знал, войдет Витамин, он трясет хоть и громко, но лениво, и оттого связка у него звякает глуше, чем у других дежурных, и ходит он не торопится, на продол делает от 109 до 112 шагов, левым ботинком косолапит, на кафеле косолапость слышна, а на половицах уже нет. Витамин брезгливый, прошлым летом вымыл ключи с мылом, и замок в этажной решетке стал заедать, и многими хуями Витамин обменялся со сменой, обвинили, зря вымыл, нельзя мыть, не смогли вспомнить, кто раньше мыл, не было таких косяков, не мыли, но всегда найдется урод вроде Витамина, пора каждому свои ключи иметь, сдавать после смены вместе с дубинкой и наручниками, дубинка и наручники у каждого свои, номерные, почему бы и ключи не сделать каждому по связке, по номерной. Они орали, в телефон звали слесаря, Витамин предлагал смазать солидолом, Витамину предлагали смазать тупыми мозгами, слесарь не пришел, замок сам собой починился. День был нескучный, быстро кончился, вот и через год вспоминаю тот день.

Витамин открыл первую дверь, деревянную. На ней саморезами прикручена фанерная табличка в фанерной рамке, вклеен лист формата А4 с пятнами от баланды, с фотографией 9×12, шрифтом № 14 Verdana полужирным рассказано про меня, когда и по какой статье осужден, сколько эпизодов в деле, сколько трупов, какие статьи поглощены пожизненным сроком, год рождения, характер, особенности поведения. «Отличается повышенной внушаемостью» — мимо. «На болевые раздражители реагирует вяло» — опять вранье, мимо. «Обладает лидерскими качествами» — попадание. «Очень опасен» — страйк, кегли сброшены. Ты в боулинг играл, Витамин? Читай полужирный Verdana на табличке, читай всякий раз, когда ключ ко мне суешь, вникай в слова, Витамин, не привыкай, бойся, а то голову оторву и буду катать. Сделаю кранк с силовым вращением кистью, голова сорвется с моей опасной лидерской руки, прочертит кровавый пунктир.

Вот так выглядел кегельный треугольник, пока в него не ударилась твоя голова, Витамин.

Чтобы гарантированно упали все кегли, надо попасть в карман между 1-й кеглей и 3-й. При таком попадании голова ударит 1-ю кеглю, 1-я кегля собьет 2-ю, 4-ю и 7-ю, отразившись от 1-й, голова ударит 3-ю, 3-я собьет 6-ю и 10-ю, отразившись от 3-й, голова попадет в 5-ю, 5-я собьет 8-ю, отразившись от 5-й, голова попадет в 9-ю, получится, Витамин, твоя голова собьет только 4 кегли, но упадут все 10, это классический удар для тех, кто ценит стабильность в игре.

Я метнулся к стене, расставил ноги шире плеч, согнулся в позе прыгуна с лыжного трамплина, голова ниже пупка, руки назад и вверх, ладони наружу, с размаху — чтобы стук был слышен дежурному — ткнул лбом корявую штукатурку, до дрожи широко открыл рот, закрыл глаза, скривил шею, прижался щекой, представил, что прижался к девушке в колючей шубе, так я придумал, так мне легче. Шуба шершавая и холодная, в щеку впиваются песчинки, кварцевые камешки, цементные бугорки, девушка грязная, вокзальная, пахнет пылью и гнилым салом, но я привык к ней, пусть голову мою тяжелую подержит, пусть утешит, молчаливая и покорная, и успокоит, тогда ноги не подкосятся, не дернусь, простою, сколько надо, и ты не ударишь меня, Витамин, твоя дубинка не заставит выть от боли и кровью ссать.

Витамин — потому что витамины любит сосать, у него жена медсестрой на больнице, всегда в кармане пластиковая баночка Ирбитского химфармзавода, изо рта воняет аптекой.

Одет я в черную саржевую робу без подкладки, такие же брюки без ремня и без карманов, на голове котелком неглубоким шапка напялена без полей, без козырька, без резинки, на брючинах светло-серые полосы, на рукавах полосы, на спине полосы и на шапке. Еще брезентовые тапки безразмерные, овальная подошва из ломкой черной резины. Если работу не приносят, а ее не приносят, хожу 3 шага туда, 3 обратно, на шконке поправляю одеяло, чтобы добиться идеально ровной поверхности, надо 2 часа подтягивать его, оглаживать подушечками пальцев, ласкать, ладонями касаясь едва, пол мою и дальняк 4 раза в день, шапку по сальному ободку перебираю, как четки перебирают, руками машу, как сигнальщик на военном корабле, перетаптываюсь или кручусь, но не быстро и не в ритм, если задать ритм, усталость потянет вниз, ноги прилипнут к бетонному полу, увижу кровавые пятна, переползающих из одного глаза в другой крабов увижу, циклопов и дафний, время замедлится, ничем его не подстегнешь, да и нельзя его подстегивать, оно обидится и остановится.

Садиться на шконку и на пол запрещено, увидят — дубинка, изолятор. На скамье сижу минут 40 в день, в основном во время приема пищи, это разрешено. Шлепок перловки с комбижиром, гречка, борщ переваренный пустой, уха-могила, рыбкин капустник, рис-коррида, черный хлеб кислый, не привыкнуть никогда к вони и вкусу, от любой еды понос, в Индии люди всю жизнь с поносом и не жалуются, думают, так и должно быть, и удивляются, если увидят твердое говно европейского человека, я представляю себя индусом, так мне легче. Скамья узкая и высокая, или сидишь заднице больно или сползаешь ноги в пол. Прогулка 1 час 30 минут, двор — та же камера, но над головой сетка, над сеткой небо Соликамска, откуда слетел на заплеванную землю Белый Лебедь.

Ноги отекают.

С отбоем валюсь, но и на шконке нет покоя, кости ноют, стоны вытягивают из груди, голову в подушку затираю, снится, в пилораму сунулся и совсем без ног живу, так мне легче. Пятками упираюсь в стену, колгочусь, колгочусь. Холодная духота, бред.

И ночью всегда сердце болит.

В Белом Лебеде этажные решетки называют тормозами, первую дверь в камеру называют шлюзом, вторую ступором, стол дубаком, чайник чанычем, миски шлёмками, посылки дашками, шапки шайками. Язык тюрьмы изменчив, слова рождаются, меняются, живут недолгое очень время. Когда меня привезли в Белый Лебедь 1108 дней назад, чайник называли фанычем, миску шлёнкой, стол дубком, посылки дачками, шапки пидорками. Почему вдруг фаныч стал чанычем, а не чайнычем, не чайником, в конце концов? Думаю, дьявол нам свои слова нашептывает, он Белый Лебедь опекает, нравится ему ИК-2 ОИУ-2 ГУФСИН Пермской области. Но я взял у дьявола не все слова, лишний раз не хочу на его языке разговаривать и думать на его языке не хочу. Я использую слова точные и удобные или открывающие новый смысл знакомых вещей, например, про окно я, как и все, говорю решка, потому что косую зарешеченную амбразуру невозможно назвать окном, миску зову шлёмкой, потому что она старая, мятая и щербатая, как найденный археологами древний шлем, а в щербины въелась не вымываемая ничем грязь, койку зову шконкой, туалет дальняком, зэка, который приносит еду, баландером, коридор у камер продолом. Но ложку я не хочу называть веслом. Это дьявол детскими играми забавляется: руки — грабли, задница — корма, голова — балда, спички — чиркалки, ложка — весло. Это по-детски, а я не люблю вспоминать свое детство.

Витамин отодвинул засов кормушки, скрипнул петлей, отвалил крашенный зеленой краской железный прямоугольник 25×15.

По инструкции нельзя к нам поодиночке входить, Витамин сегодня нарушает. К нам — потому что на двери еще одна табличка прикручена.

У меня есть сокамерник, его зовут Костя Ганшин, он псих, на двери написано, что убийства он совершает путем имитации генитального проникновения в тело жертвы, при котором отрезает гениталии, надрывает естественные отверстия тела, пенетрирует в них гениталиями, разрезает грудь, горло, живот и в разрезы тоже пенетрирует, затем расчленяет тело, стараясь, чтобы жертва оставалась жива как можно дольше, вырезает печень и съедает сырой, а из кишок выкладывает на земле правильные многоугольники.

Читай, Витамин. Задумайся, почему глаголы в настоящем времени. Специалисты для тебя старались. Знают специалисты, опытного надзирателя простыми словами не испугаешь, придумали для тебя «пенетрирует гениталиями». Пусть текст с противоречиями, не понятно, то ли Костя Ганшин проникает гениталиями, то ли не проникает, а имитирует проникновение, то ли своими гениталиями пенетрирует, то ли чужими отрезанными, но оба варианта, согласись, страшные. Приди домой, Витамин, и жене процитируй табличку, чтобы не ругала, когда ванну водой наполняет, не спрашивала, куда цепочку дел, а ждала со смены, готовила ужин, отстирывала замызганные на досмотрах брюки, волновалась за тебя и жалела. Ты жене хвалишься, какой ты бесстрашный герой? Хвались, Витамин, пока жив.

Ну входи.

2

С Костей Ганшиным мы почти не разговариваем. У него мечта заразиться СПИДом, достать иглы от шприца, кровавить их своей заразной кровью и плевать в надзирателей, чтоб посдыхали. Другой бы придумал такое и рассмеялся. Но Костя Ганшин никогда не смеется.

Напомню принятое в 1962 году экспертами Всемирной организации здравоохранения определение психического заболевания: «Выраженное расстройство психической деятельности, достаточно специфическое по характеру, чтобы его можно было распознать и сравнить с типичным симптомокомплексом, а также достаточно тяжелое, чтобы вызвать потерю работоспособности, длительное отсутствие на работе или необходимость предпринять юридические или другие социальные действия». Типичный симптомокомплекс у Кости Ганшина не отыщет самый заслуженный психиатр. Никаких синдромов у него нет — ни параноидного, ни галлюцинаторного, ни эпикритической гиперестезии, ни даже бредового. И работоспособность он не потерял, не инвалид. Не псих он в медико-социально-юридическом смысле. Но мне от этого не легче.

Зимой была работа, мы шили асбестовые рукавицы для металлургов. Нам принесли иглы № 2 шорные длиной 6 см Колюбакинского игольного завода ТУ 8–2252–90, катушки с асбестовыми нитками 0,4 мм ТУ 51512-84 Барнаульского КПТ, раскроенную асботкань и линейку портновскую зеленую fiber-glass Japan butterfly 1,5 м, и я сумел измерить отверстие кормушки, оно оказалось 25 см в длину и 15 см в высоту. Я узнал точные размеры самого важного отверстия в камере, оно поважнее будет, чем обе двери или решка, дыра на дальняке или дыра в раковине. В кормушку мы 3 раза в день суем пустые шлёмки и кружки, баландер возвращает их полными; не менее 6 раз в день суем в кормушку руки, чтобы нам надели наручники к выводу для досмотра или на прогулку, а после возвращения суем, чтобы сняли. По субботам специальный шнырь подает через кормушку по 2 книги каждому, книги разрешено заказывать в библиотеке, а если не заказал, книги добавочно перемещаются от камеры к камере, можешь взять наобум любую, в прошлую субботу мне досталось практическое руководство по игре в боулинг. Раз в 10 дней из кормушки забираем четвертку мыла и половинку вафельного полотенца стандартного перед выводом в душ. Раз в месяц через То же отверстие проникает в камеру письмо, раз в год — посылка, мне никто не пишет и посылок никто не присылает, но едва измерил кормушку, появилась надежда, глупо, понимаю, но нет моей власти над надеждой, она появляется и исчезает по неведомым причинам, бывает так, измеришь прикрытую куском крашеного железа дыру площадью 375 см^2 и с той самой секунды ждешь письмо, хотя все, кто мог написать, умерли, я им могу письмо написать, они мне нет, а получить письмо не могут ни они, ни я.

Еще я измерил стол: 100×50 см, высота 110 см. И скамью: 100×15 см, высота 70 см — не для людей сделана, для бесов, для барабашек узкозадых длиннолапых, для людей сделали бы шириной 25 см хотя бы, а высотой максимум 60 см.

Костя Ганшин ничего не измерял, он заначил сломанную иглу, я не знаю, где он ее заначил, на досмотре предъявил ушко, сказал, остальное отскочило хер в никуда, ищите. Искать не стали, дубинками вдубасили, чтоб в другой раз ничего не отскакивало.

Полгода Костя Ганшин тренировался выплевывать обломок иглы в цель. Маньячина он основательный. Начал с изучения боли, истыкал себя всего и узнал, что не очень больно, если игла втыкается в кожу под углом меньше 30°, самая нечувствительная кожа на затылке и между лопаток, а если ткнуть иглой под левую лопатку ближе к позвоночнику, покажется, не игла воткнулась, а сердце кольнуло. Если человек сидит или стоит спокойно и расслабился, укол будет больнее, а если занят работой или мыслями, в точности такой же укол человек может и не заметить. Меньше болят спина, поясница, затылок и любое другое место, которое человек у себя не видит. Для проверки этой гипотезы Костя Ганшин жестоко изгибался и вертел шеей и выяснил, что свой зад человек все-таки может увидеть, а поясницу никогда. Попутно он выяснил, что самая чувствительная кожа именно в нижней части задницы и решил никогда в задницу не метиться. Еще он учел, что в присутствии надзирателей мы находимся в самых неудобных позах. И в камере, и в продоле если стоим, то упершись лбом в стену. А ходим нагнувшись, руки за спину, голова вниз и ногами семеним быстро-быстро. Когда мы ходим, мы похожи не на прыгунов с трамплина, а на пингвинов, которые поели тухлой рыбы и нагнулись проблеваться. Поэтому Костя Ганшин плевал из трудных, но типичных наших стоек, и научился выплевывать иглу метко и под углом меньше 30°. Он талантлив, Костя Ганшин, но не повезло, не там родился, ведь мог плевать из охотничьей трубки в татуированных врагов и быть у людоедов Новой Гвинеи уважаемым воином, мог пить пальмовое вино и закусывать сырой печенью пленного вождя и пенетрировал бы своими и чужими гениталиями куда вздумается.

Позавчера Костя Ганшин объявил, что с тренировками покончено, пора начинать.

Я подумал, он для начала в меня иглу плюнет, ну и пусть, положить на него и на его плевки, лишь бы не в глаз.

Но сегодня утром нехорошая мысль пробила: в меня плевать ему незачем.

И в надзирателей он плевать не будет. Без толку в них плевать сломанной шорной иглой, СПИДом он пока что не заразился.

Нет, теперь ему необходимо достать иглу от шприца и СПИДом заразиться. Последовательно рассуждая, если он СПИДом заразится, говно вопрос, где СПИД, там шприцы и ампулы с глюкозой, спидоносцев другими лекарствами не лечат, ждут, когда высохнут до костей и сдохнут, но глюкозы не жалеют.

Где он СПИДом заразится и от кого? Первая мысль — на больнице. Если он голову разобьет о скамью или о стену или со стола спрыгнет и ногу сломает — да, его на больницу поднимут, но там тоже камеры, разница небольшая: разрешено на шконке лежать, когда захочешь, еда пожирнее, дают дешевые таблетки, раны йодом мажут, колют хлористый кальций. Главное препятствие — все больничные камеры одиночки. А от кого заразишься, если лежишь в одиночке? От врача, медсестры, уборщика? Нет, они незаразные. Больница отпадает, не нужна Косте Ганшину больница.

Тогда от кого он собрался заражаться?

Я СПИДом не болею. Значит, что? Значит, как говорит Витамин, «достали, гаденыши, песец в засаде, ландыши». Витамин любит рифмовать. Еще пример: «подохла макака, как собака, из жопы вытекла кровяка». Это он сказал, когда Макарский из камеры № 17 умер от геморроя, иногда он со смыслом рифмует, иногда, как шиз пробитый.

Косте Ганшину нужен другой сокамерник.

Меня или самого Костю Ганшина по ходу срока могут перевести в другую камеру, но когда это произойдет, неизвестно. Может быть, завтра, может быть, через год. На какой цветок сядет порхающая на лугу бабочка? Она сама не знает, не задумывается, ей лишь бы яйца отложить. Надзиратели, как бабочки порхающие безмозглые, тасуют нас по камерам лишь бы когда, лишь бы куда.

Какие все-таки есть варианты?

За драку уводят в штрафной изолятор и через неделю возвращают на прежнее место, добавив к прежним болезням отек легких и туберкулез. Попытка самоубийства не дает гарантии на перевод, к тому же убить себя в камере не каждый способен, еще труднее прикинуться самоубийцей. Поэтому Костя Ганшин сделает самое надежное, ничего другого ему не остается.

Он убьет меня.

Не по злобе. И пенетрировать не станет, навалится ночью, придушит, запихает в рот полотенце и воткнет иглу под основание черепа, в то место, где игла не сломается, где жизнь от смерти отделяют 3 см. И будет лежать на мне, будет ждать, когда в последний раз всколыхнется тело и полезет смертное говно. Он сглотнет ставшую вдруг сладкой слюну и губы выпятит и ноздри раздует от удовольствия.

Даже если догадаются, дело не заведут. Кому захочется полосатого на убийство раскручивать, выслушивать вранье и нытье и придумывать мотивы. Кому захочется приходить в следственную комнату и целыми днями допрашивать полосатого, дышать с ним одним воздухом, сигаретами угощать, прикуривать и в рот сигарету вставлять, во время допроса руки у него будут за спиной в наручниках, а он издеваться будет, воду просить, водой напоишь, он нарочно обоссытся. Или, бывали случаи, качнется такой Костя маньячный и вцепится в шею или в руку гнилыми зубами. И за что судить, за убийство из мести, возникшей на почве личных отношений? за убийство в ссоре или драке? из сострадания по просьбе потерпевшего? из трусости, при отсутствии признаков необходимой обороны? за убийство без установленного мотива? 5 лет по верхнему пределу. Если бы корыстные побуждения были, тогда с учетом рецидива от 8 до 20. Но корыстные побуждения не пришьешь. Витамина спросите, и он не придумает, какие могут быть корыстные побуждения в камере тюремного режима. С чем на суд выходить, с 5 годами для осужденного на пожизненное? А если экспертиза признает его невменяемым в момент совершения преступления?

Но не догадаются, дело не заведут.

Какова причина смерти осужденного Жилина Ивана Георгиевича? Общая сердечная недостаточность.

Что явилось основной причиной смерти? Хроническое заболевание.

Изменялась ли поза трупа после смерти? Нет, не изменялась.

Когда наступила смерть? В ночь с 8 на 9 июня 2013 года в промежутке времени от 22.00 до 3.00.

Когда обнаружен труп? После подъема, в 6.03.

Кем обнаружен? Дежурными надзирателями после невыполнения осужденным Жилиным команд «подъем» и «камера к досмотру».

Какие повреждения имеются на трупе, каковы их характер и расположение? Никакие, никаковы.

Имеются ли на трупе следы, указывающие на возможную борьбу или самооборону? Нет таких следов.

Каков возраст покойника? Полных 42 года, у древних греков этот возраст назывался акмэ, то есть зрелость, расцвет личности, но осужденный Жилин не созрел, не расцвел, а сдох, окоченел, о чем никто не жалеет.

Дежурный врач проверит дыхание, зафиксирует смертный исход, констатирует появление ранних трупных изменений и пойдет, матерясь, звонить судмедэксперту и вызовет его, матерясь, производить судмедэкспертизу, тот ему положит через трубку в рот, запишет на завтра.

А назавтра судмедэксперт уедет по срочному делу в район, где при вскрытии трупа самоубийцы К. он обнаружит остатки таблеток димедрола в желудке, прижизненную стрингуляционную борозду на шее, глубокую резаную рану на груди с прободением левого легкого, резаную рану на шее с проникновением до позвоночника и повреждением сонных артерий, скальпированную рану головы, а также признаки утопления. Загадку шести последовательных смертей самоубийцы судмедэксперт разгадает после обеда в придорожном ресторане. Борщ в ресторане соорудят настоящий: бульон из свиной грудинки от поросенка 7 месяцев девочка, со свежими помидорами, шкурки сняты, немного свекольной ботвы и сельдерея для летнего вкуса, сметана густая деревенская ложку воткнешь не падает. Самоубийца К. принял несколько пачек димедрола и повесился, но во время судорог веревка оборвалась, он упал на пол, очнулся, взял нож и перерезал себе шею, повредив обе сонные артерии, затем ударил себя ножом под сердце, выполз из дома, прополз по двору к колодцу и бросился в него, в падении разбил голову о бетонное кольцо и утонул. Браво! Правильный борщец, ну просто первый раз такой. Судебная медицина служит судьям вместо светильника, посредством которого могут они видеть истину и ложь, умри, лучше не скажешь.

Про светильник и всякое прочее я выучил в психиатрической больнице № 3 имени Скворцова-Степанова, там у них возле кабинета заведующего отделением № 5 на стенах висят частично устаревшие высказывания, типа того, судебный врач должен быть философ, медик, хирург, акушер и юрист, образ жизни судебного врача должен быть беспорочен, справедливость непоколебима, присутствие духа, неустрашимость, твердость в суждениях, стремление к истине, беспристрастность и человеколюбие, сострадание без поблажек, строгость без жестокости составлять должны прочие черты его характера.

Мой скучный труп судмедэксперт вскроет через неделю, когда, матерясь, все-таки приедет в Белый Лебедь. Будет ли произведен, как положено, осмотр шеи, груди, живота, спины, верхних и нижних конечностей, подмышечных впадин, складок кожи под молочными железами, промежности и области заднего прохода? Обратит ли судмедэксперт особое внимание на исследование наружных половых органов, ощупает ли кости скелета? Будет, обратит, ощупает, он лучший судмедэксперт Соликамска, профессионально соответствует, к истине стремится, в суждениях тверд всегда, временами неустрашим, изредка сострадает без поблажек, каждый вечер перед ужином выпивает стакан водки, иначе ему не заснуть.

Но Костя Ганшин не хуже меня знает, как трупы осматривают, он воткнет иглу под основание черепа и ногтем продавит поглубже. В тюремном морге холодильника нет, мозг размягчится, оплывет, кровь растечется из сосудов и пазух, скроет крошечное кровоизлияние на затылке. Судмедэксперт распилит мой череп, не найдет повреждений свода, не отметит деформации швов. Мягкие мозговые оболочки станут к тому времени мутными, извилины будут выражены слабо или вовсе исчезнут, кровь из ствольного отдела вытечет и подсохнет черными сгустками где ни попадя. Судмедэксперт развалит поперек мой мозг, скальпель пройдет в каких-то миллиметрах от иглы. На разрезе рисунок строения мозговой ткани не выявится, из-за июньской жары судмедэксперт увидит ничего не значащие пятна и положит мой мозг в полиэтиленовый пакет, положит пакет в мой разрезанный живот, сунет следом окровавленную ветошь, которой пользовался и которую неэтично выбрасывать в мусорку, зашьет живот, вымоет руки, снимет фартук, снова вымоет руки, закурит.

При обнаружении личной заинтересованности судебно-медицинского эксперта в результате экспертизы он должен быть отстранен от ее производства лицом, назначившим экспертизу. Эта фраза запомнилась среди многих юридических заворотов, когда я изучал свое дело перед судом, листал УК и УПК и выслушивал советы адвоката. Какая может быть у судмедэксперта личная заинтересованность в исследовании моего трупа? Никакой. От экспертизы его не отстранят, но, незаинтересованный, он не найдет иглу в моих мозгах, на фиг ему что-то искать в мозгах осужденного на пожизненное.

Когда дежурный после подъема обнаружит мое тело, он вызовет следователя, тот пообещает приехать до обеда, не позже, напомнит связать большие пальцы ног и челюсти, чтобы не разошлись при окоченении. Приедет следователь в конце дня, поздоровается за руку с каждым надзирателем дежурной смены, расскажет свежий анекдот, сфотографирует тело и его местоположение в камере, запишет размеры камеры, и мое тело в сопровождении дежурного отвезут в морг.

У Кости Ганшина следователь возьмет объяснение, точнее, тот напишет под диктовку: «Я, осужденный Ганшин Константин Борисович, содержался в камере № 21 с осужденным Жилиным Иваном Георгиевичем с 12.07.2012 по 9.06.2013. Умерший Жилин Иван Георгиевич длительное время был подвержен тяжелым болезням. Несмотря на то что врачи ежедневно старались его вылечить, лечение не принесло результата, и Жилин Иван Георгиевич умер в ночь с 08.06.2013 на 09.06.2013, живым я не видел Жилина Ивана Георгиевича после отбоя в 22.00 08.06.2013». Такое же объяснение напишет дежурный, обнаруживший тело. Обмеривать камеру не придется, полосатые умирают часто, все камеры заранее обмерены. Следователь напишет протокол осмотра, составит акт, приложит фотографию.

Или не приложит?

Скорее всего, следователь не пойдет в камеру, что он в ней не видел, и с дежурными надзирателями за руку здороваться не будет, он составит акт в кабинете заместителя начальника по режиму и свежий анекдот расскажет ему, а не надзирателям. Через неделю, получив заключение судебно-медицинской экспертизы об отсутствии следов насильственной смерти, следователь напишет заключение об отказе в возбуждении уголовного дела.

Костя Ганшин меня вглухую завалит.

А если вместо меня опять ему здорового сокамерника доселят, а не спидоносца, он и его завалит. Костя Ганшин псих упертый.

Хотя я могу ошибаться.

Он полежит-полежит на моем трупе да соберется попенетрировать, тут дело случая, он ведь еще и сам не решил.

А если сказать ему, что больных СПИДом со здоровыми в одну камеру не сажают и больного сокамерника он не дождется никогда? Если так ему сказать?

Не поверит.

Откуда осужденный Жилин может знать правила тюремных рассадок? Не знает, нет таких правил, нет инструкций. А если и есть правила, есть инструкции, никто их не выполняет. В СИЗО ФГУ ИЗ-47/1 ГУФСИН России по Санкт-Петербургу и Ленинградской области, историческое название Кресты, где я сидел до суда, инфицированные по всем камерам мотались, в нашей заподозрили парня дистрофичного с язвами на роже, он еле выломиться успел, уже для него полотенце намочили. У Кости Ганшина был опыт СИЗО, он мне не поверит.

Он решил, что меня убьет.

Когда?

Костя Ганшин ждет чего-то. Позавчера он объявил, что достиг необходимого мастерства.

Почему сразу не убил?

Я слышал разговоры в ГУЗ ПБ № 3 Скворцова-Степанова, что психу для убийства нужна провокация, иначе говоря, провокативное возбуждение ему нужно. Вызвать подобное возбуждение может, например, цвет одежды на женщине, эмоционально памятное место, юбилей известного артиста, необычный запах, прочитанная в «Экспресс-газете» статья о гибели дагестанского пенсионера от укуса божьей коровки, да что угодно. В Белом Лебеде провокаций не меньше, чем на воле, но провокатируют эти провокации первые полгода, потом мало-помалу превращаются в быт, человек ко всему привыкает, псих тоже привыкает. Досмотр? Каждый день 2 раза в камере и 4 раза на выводе. Тухлая свекла в борще, тухлая капуста в щах? Каждый день. Раскалившийся от солнца щит на решке? Имманентный признак лета. Радио? Потряхивание ключами? Необходимость прыгать к стене и биться лбом, едва дежурный заглянул в камеру? Ночная духота? Да, это раздражает, но для психа мало привычного раздражения, ему нужна кровавая судорожная вспышка. Нет, Костя Ганшин 1,5 года на пожизненном, от тюремного быта он не возбудится.

Чего он ждет?

Когда совместятся во времени желание побыстрее получить нового сокамерника и провокативное возбуждение?

Возможно, когда по радио передадут песню «Москва, звонят колокола», или «Maxwell's Silver Hammer», или еще какую-нибудь песню. Костя Ганшин способен возбудиться от песни, он любит слушать музыку, открыв рот слюнявый, он знает музыку, старые песни напевает и новые тоже, очень тихо напевает, отвернувшись от двери, потому что петь в Белом Лебеде запрещено. «Joan was quizzical, studied pataphysical science in the home late nights all alone with a test tube, oh, oh, oh, oh».[1] Я тоже люблю «Maxwell's Silver Hammer» из альбома «Abbey Road», a quizzical — как раз похожая на Костю Ганшина дура из дурдома. Но в тюрьме не получается настройку вертеть, радио включают и выключают надзиратели, всего на 30 минут в день включают, он может не дождаться провокативной песни. А он не может ждать того, чего может не дождаться, он псих, но не дурак.

Мы с Костей Ганшиным в камере с 12.07.2012, он ко мне привык, мои лицо, голос, одежда, жесты и привычки провокациями быть не могут. Разговариваю я с ним мало даже по накату — так в тюрьме говорят вместо «под настроение», потому что понятно, какое в тюрьме настроение, а накаты случаются. Накатит, разговариваю на отвлеченные темы, с Костей Ганшиным клапан не сорву, откровенничать не буду. Тюрьма не терпит открытых интонаций и вольных слов, откровенничать нельзя ни с кем и никогда, а немного расслабиться, приоткрыть клапан на полногтя не так опасно.

Кажется, я знаю, чего он ждет.

Костя Ганшин ждет свой особенный день.

Этот день имеет для него особенный смысл. А для меня этот день будет самым обычным — до тех пор, пока Костя Ганшин не сделает его для меня таким же важным, как день рождения. Я прошу не спорить, я знал тех, кто по примеру древних греков думает, что день смерти важнее дня рождения, и тех, кто самым банальным образом думает, что день рождения важнее дня смерти, и тех, кто не признает дня физического рождения, но только рождение духовное — крещение, суннат, брит милу. Сам я крещен по православному обряду и помню день своего ангела, но мой ангел улетел, правое плечо пустое, а на левом хохочут черти. Если псих решил убивать во вторник 2, в среду 3, в четверг 4 женщин в красном или 3 июля решил убить 3 Юль, а начальника райвоенкомата в День защитника Отечества, то вы никогда не уговорите психа убить в среду 4 женщин в красном, 3 июля 3 Кать, а начальника райвоенкомата в День святого Валентина.

И еще я знаю.

В тот день, когда Костя Ганшин соберется меня убить, он спросит, он уточнит, какой сегодня день, какое число, чтобы случайно не перепутать. Все мы ведем счет дням, зачеркиваем в календариках. Надо зачеркнуть 3652 или 3653 дня, если кому-то из-за лишнего високосного года повезло меньше. Все мы дожидаемся, когда нам заменят тюремный режим на обычный. Тогда, если отбыл 10 лет без замечаний, разрешат телевизор поставить в камеру и смотреть 30 минут в день. Зачем телевизор на 30 минут в день? Разве возможно такое — отбыть 10 лет без замечаний? Незачем, нельзя. И все равно мы ждем, дни зачеркиваем. Но бывает, отвлечешься на очередной психоз, проскулишь, проплачешь неделю, опомнишься и спрашиваешь, какое число сегодня, день, месяц какой. Не Витамина спрашиваешь, он ответит рифмой: «Число — в жопу тебе сунуть весло, день — вынуть лень». Спрашиваешь у сокамерника, всегда отвечают без шуток, со временем не шутят.

И год забыть легко, в III тысячелетии я путаю года, во II тысячелетии никогда не путал. Раньше года были другие: 1970-й (я родился), 1974-й (отказался ходить в детский сад), 1980-й (меня приняли в пионеры), 1989-й (первый раз женился), 1992-й (второй раз женился), 1999-й (спокойный год, счастливый, ничего не произошло). Запоминал те года я вот так: 19–70, девятнадцать — семьдесят, или 19–99, девятнадцать — девяносто девять, похоже на ценники, на рубли-копейки, на доллары-центы, на шекели-агороты и прочие кетсали-сентаво малоизвестные. А первые 10 лет III тысячелетия не мог запомнить. Например, 2007-й — две тысячи седьмой, глупо звучит, согласитесь. Если разъединить 2007-й пополам и вразбивку произнести, тоже ерунда: двадцать — ноль семь. Не семь, а ноль семь, потому что, если сказать просто семь, на слух получится двадцать семь, то есть совсем не то, что требуется. Двадцать ноль семь — это часы-минуты. Попробуйте запомнить часы-минуты, ничего не значащие, каждый день бывает 20 часов 7 минут, каждый день, само собой, что-то случается в 20 часов 7 минут, но ничего такого не случается, что можно было бы запомнить. Вот они, трудные года: 2001-й, 2002-й, 2003-й, 2004-й, 2005-й, 2006-й, 2007-й, 2008-й, 2009-й. В крайних цифрах 2–1, 2–2, 2–3, 2–4, 2–5, 2–6, 2–7, 2–8, 2–9 есть смысл, похоже на счет в игре: 2:1, 2:2, 2:3, 2:4, 2:5, 2:6, 2:7, 2:8, 2:9. Если бы я жил в I столетии I тысячелетия нашей эры, в евангельские времена, я бы запоминал года как проигрыш, выигрыш или ничью. Но в начале III тысячелетия посередине каждого года болтаются два ноля и мешают счет запоминать: 2:00:1, 2:00:2, 2:00:3, 2:00:4, 2:00:5, 2:00:6, 2:00:7, 2:00:8, 2:00:9. Ну ладно бы единственный ноль болтался, а то ведь два. На слух: два два ноля один, два два ноля два, два два ноля три, два два ноля четыре, два два ноля пять, два два ноля шесть, два два ноля семь, два два ноля восемь, два два ноля девять. В первой половине на слух вроде содержится некий смысл: ничья — два — два (2:2). Но во второй половине чушь полная отслаивается: ноля один, ноля два, ноля три, ноля четыре, ноля пять, ноля шесть, ноля семь, ноля восемь, ноля девять. А еще в голове крутится дурацкая информация: американские военные летчики, когда передают message с координатами самолета, два ноля называют balls, то есть яйца. Например: «Sky King, Sky King, message follows: delta papa zulu yankee twenty four root, balls one, balls three» — и так далее. Летчики подразумевают не куриные яйца, и не пасхальные, и не яйца динозавра, а свои собственные волосатые, поэтому balls они всегда произносят с заметной или не очень усмешкой. Получается для лучшего запоминания: 2 — ничья — 7 или 2 — волосатые яйца усмешка американского летчика — 7. Согласитесь, и так и этак мы похожи на имбецилов. Хотя второй вариант, самый образный и смешной, фиксирует факт: у первых десяти лет III тысячелетия между цифрами болтаются волосатые яйца. Но можем ли мы назвать эти года мужскими? Нет. Мужской год в начале III тысячелетия, похоже, один-единственный — 2001-й, ведь для того, чтобы год был мужским, необходим фаллос — 1. Но и с 2001-м не всё в порядке. Да, женских цифр — а ими являются 6 и 9 — в 2001-м нет, но зато есть 2 — птица водоплавающая, зоологическая цифра. После P. X. определенно женскими годами были 669-й, 696-й, 699-й, 966-й, 969-й и 999-й, лишь в VII тысячелетии появятся следующие определенно женские года: 6699-й, 6996-й, 6666-й, 6969-й и 6999-й. Про X тысячелетие ничего не скажу, не доживет человечество до X тысячелетия, и до VII вряд ли докарабкается, а к X последний микроб сдохнет и окаменеет. Поэтому не будем загадывать, давайте оглянемся. Патриархальные года прошедшего тысячелетия: 1666-й, 1669-й, 1696-й, 1699-й, 1969-й, 1996-й и 1999-й — женские цифры 9 и 6 в разных сочетаниях ждут единственный фаллос, женские цифры в позе 69 и менее популярных позах 96, 66 и 99 в ожидании фаллоса предаются лесбийской любви. Матриархальные года: 1116-й, 1119-й, 1161-й, 1191-й, 1611-й, 1911-й — тройка фаллосов стоит в очереди к единственной шестерке или девятке. Странным образом матриархальных годов меньше, чем патриархальных, почему — не могу сказать, вопрос требует тщательного исследования. Гармоничных годов больше, чем патриархальных и матриархальных, я удивился, если бы было по-другому: 1166-й, 1169-й, 1196-й, 1199-й, 1616-й, 1619-й, 1661-й, 1691-й, 1916-й, 1919-й, 1961-й, 1991-й — женские цифры изгибаются в предвкушении фаллосов, никуда не спешат и уверены в будущем. Ну а в III тысячелетии? Во все года птица-двойка не даст забыть об определяющей зооморфной сущности III тысячелетия. И лишь первые 10 лет потенциально мужские, потенция мужского года скрыта в нолях. Исключая, естественно, 2002-й — бюстгальтер какой-то, а не год, двойки — пластмассовые застежки 22, одна за другую цепляются, бюстгальтер с застежками сжимает в этот раз не яйца, а груди женские 00. Или, возможно, 00 — не совсем груди и даже вовсе не груди, хитрый 2002-й замаскировал свои яйца под груди. Но тогда он трансвестит какой-то или педераст, а не год. Самые педерастические года были в Средние века, как мне представляется, это 1133-й, 1313-й и 1331-й. Но если вам кажется, что цифра 3 похожа на женскую грудь, то 13 — женская грудь с фаллосом — это переодетый в женщину мужик. А если вам, как и мне, 3 больше напоминает задницу, то получается, что фаллосы 11 нацелены на задницы 33. В новом тысячелетии извращенцы радуются нынешнему 2113-му и грядущему 2131-му: первый фаллос 1 для зоофилии с птицей 2, второй фаллос 1 для педерастии с задницей 3.

Размышлять о годах меня Сипа научил, мой предыдущий сокамерник, маньяк еще хуже Кости Ганшина. Однажды Сипа вечером зачеркивает прожитый день и говорит: «Иван Георгиевич, — он меня уважительно называл, потому что на 18 лет младше, — тебе не кажется, что следующий, 2013-й год будет наиболее подходящим для извращений? Почему? А потому что, Иван Георгиевич, двойка похожа на водоплавающую птицу, единица на член, а тройка на жопу. Получается зоофилия и анальный секс». Тогда это неожиданно прозвучало, поэтому я спросил, сейчас бы не спросил: «А ноль на что похож?» — «Ноль — это яйцо, в нем сосредоточена сексуальная энергия», — сказал Сипа и до ужина рассуждал о сексе, извращениях разнообразных, привел несколько примеров из собственного омерзительного опыта.

Привычка размышлять о годах и отождествлять числительные с предметами оказалась заразной. Прошло совсем немного времени, и я уже не воспринимаю числа на слух. То есть, если человек говорит мне, например, «сорок два», я слышу «сорок два», я не оглох, но я представляю «сорок два» не в виде слова, а в виде числа «42». Вы скажете, что тоже представляете числа числами, а цифры цифрами, но это не так, вы ошибаетесь. Проверьте себя, напишите какое-нибудь предложение с числительным, например: «3 дня назад он был еще жив» или «Из-за пробок „скорая помощь“ добиралась до приемного покоя 40 минут, время было упущено, врачу оставалось констатировать смерть». Вы бы так написали? Разве? Могу поспорить, вы бы написали «три дня» и «сорок минут». Но вы не думайте, я не все числительные представляю цифрами и числами, а только когда имеется в виду какой-либо счет. Потому что мы часто употребляем числительные попусту, когда они и не нужны вовсе, но нам так удобнее. Например, не задумываясь, вместо «начальная» скажем «первая». Когда мы говорим «первая мысль», «первая ложка», «первая любовь» — это никакой не счет, потому что «второй», «третьей» и «четвертой» мысли, ложки, любви не будет, вернее, они будут, но их никто считать не будет. Также и с дверями — «третьей» двери не бывает никогда и нигде, а если бывает, об этом надо написать как минимум рассказ или направить человека третью дверь сделавшего в психоневрологический диспансер. И вот еще уточнение. В словосочетаниях «с двумя девушками сразу», «обоих родителей», «второй двигатель» я тоже не вижу цифры, но по разным причинам. Перечислю эти причины: «с двумя девушками сразу» — это еще куда ни шло, но с тремя девушками сразу без наркотиков не получится, а я выступаю против наркотиков и никогда не употреблял наркотиков; «обоих родителей» — глупое выражение, потому что в этом словосочетании родительный падеж слова «родители» уже предполагает, что родителей двое; четыре двигателя очень редко — только на некоторые самолеты и на шаттл «Атлантис», пять не ставят никогда и никуда, потому что это означало бы, что каждый из двигателей настолько плох, что в любой момент может отказать. Или еще для примера привычное и дурацкое «первый раз». Да, бывает и «второй раз», и «третий раз», а вот четвертого-то не бывает у нормальных людей. Если кто-то поступает в актерское училище «четвертый раз», значит, у него способностей нет или он чем-то раздражает комиссию, в любом случае надо или отказаться от мысли стать актером, или поступать в другое заведение. Также если мы слышим «женился в четвертый раз», «в четвертый раз стал президентом», «четвертый раз переизбран мэром», «четвертый раз участвует в Олимпиаде» — речь идет о сложном характере, о диктаторских наклонностях, об отсутствии честных выборов, о маниакальном, опасном для окружающих упорстве. «Четвертый раз» хорошо бы запретить законодательно, к чему бы это ни относилось. И хватит об этом, иначе запутаюсь сам и вас запутаю.

О Сипе расскажу позже, минут через 5, если жив буду, сейчас со мной Костя Ганшин рядом, и он мается в ожидании провокативного возбуждения. Его особенный день не обязательно должен обладать особенной числовой гармонией. Конечно, если бы сегодня или завтра нам предстояло прожить день, похожий на 4 мая 2006 года, я бы насторожился. Вы помните, в 01 час 02 минуты 03 секунды 4 мая 2006 года цифры выстроились по порядку: 01–02–03–04–05–06. Но следующий такой день будет не завтра и не через неделю, а через 65 лет: в 12 часов 34 минуты 5 июня 2078 года цифры снова выстроятся в ряд: 12–34–5–6–78, то есть, на радость нумерологам и психам, 12345678.

Сегодня 8 июня.

Обычный день.

Александр Сергеевич Пушкин, солнце русской поэзии, родился 6 июня, ему стукнуло 214 лет.

12 июня празднуют День России. России стукнет то ли 23, то ли 20, то ли 21 с половиной, никому в голову не придет официально подсчитать и сообщить всем, кто интересуется, 23, 20, или 21,5, или — для зануд — 21 год 5 месяцев 19 дней, или 21 год 6 месяцев 4 дня, смотря от какой даты считать, потому что красный флаг Советского Союза спустили в Кремле 25 декабря 1991 года и немедленно на том же флагштоке подняли флаг России, произошло это после заявления первого и последнего президента Советского Союза Горбачева об отставке, но фактически Советский Союз прекратил существование на 17 дней раньше, 8 декабря, когда представители России, Украины и Белоруссии подписали декларацию о создании Союза Независимых Государств и констатировали распад СССР. Первоначально День России назывался День принятия Декларации о государственном суверенитете, приняли Декларацию о суверенитете России в составе СССР 12 июня 1990-го, а вовсе не 8 декабря 1991-го и не 25 декабря 1991-го, и в 1994 году первый президент России Ельцин издал указ об объявлении 12 июня праздничным днем, и в 1998 году им же было принято решение переименовать праздник в День России. Праздник, здесь спору нет, будут отмечать в 20-й раз, но со дня принятия Декларации о государственном суверенитете России прошло 23 года, со дня ликвидации СССР — 21 год 6 месяцев 4 дня, со дня исчезновения СССР — 21 год 5 месяцев 19 дней.

По-дурацки получается: Пушкин в России родился 214 лет назад, и вдруг России 23, 21,5 или даже 20? Но не усрался бы мне этот День России, сам себя запутываю.

Думай, Жилин, думай, жизнь уходит.

И черт бы с ней, с жизнью, не жаль ее нисколько, но пенетрировать в мое тело гениталиями, чужими или моими же отрезанными, я никому не позволю.

8-е июня между 6-м и 12-м.

Ну и что?

Вроде ничего.

Нет ли какой-никакой провокации между Пушкиным и Днем России?

Есть такая провокация.

Сегодня День социального работника, по радио сказали, это праздник для тех, кто постоянно находится в общении с детьми, обделенными нашей нелегкой жизнью, с пожилыми людьми, которые так много видели на своем веку, отдали свои силы на благо государства, но получают недостаточно высокую пенсию, и каждого — и старого, и молодого — социальный работник должен выслушать, понять, что накопилось на душе, поговорить напрямую с сердцем пришедшего за помощью человека. Я уши заткнул от фальши. «Напрямую с сердцем» для многих, кто сидит в камерах Белого Лебедя, означает «отвертку в сердце воткнуть», или нож, или электрод для сварки, или что-то вроде того, я не шучу. Еще удивляетесь, откуда столько маньяков в лифтах и парках. Не разбрасывайтесь словами, не фальшивьте, будьте точнее в формулировках и старайтесь обходиться без штампов. Лично я ненавижу языковые штампы, я предлагаю судить за публичное употребление языковых штампов, за литературные тем более, и отправлять предлагаю в колонию-поселение года на 1,5–2. За все эти: вода как парное молоко, расхватывают как горячие пирожки, глубоко копает, хватит сказки рассказывать, льет как из ведра, темно хоть глаза выколи, коту под хвост, пошел по кривой дорожке, идти по ниточке, шито белыми нитками, намотай себе на ус, посыпать голову пеплом, валять дурака, точить зуб, заговаривать зубы, бить баклуши, дурно пахнет, море по колено, не искал проторенных путей, мутить воду, лить воду на чужую мельницу, хлопать ушами, не клади мне лапшу на уши, царствовал пессимизм, закончился на минорной ноте — и еще таких же 50 000 протухших. Необходимо составить словарь штампов, снабдить им ментов, и пускай задерживают, а суд разбирается, кому штраф, кому срок.

День социального работника — подходящая провокация для Кости Ганшина, он мало чего видел на своем веку и не отдал силы на благо государства, но его в детстве вполне могла обделить наша нелегкая жизнь.

Или сложнее?

Может быть, обделенный жизнью псих убивает, когда сумма цифр в записи даты равна какому-нибудь важному для него числу?

Рассмотрим 8.06.2013. Это что, например, значит?

Например, это значит: 8 + 6 + 2 + 1+3 = 19 — количество башен Московского Кремля без выносной башни Кутафьи.

Или: 8 + 6 + 20 + 13 = 47 — глава в эфиопской версии апокрифической Книги Еноха, в которой говорится, что пролившим кровь праведникам не надо терпеть и дожидаться Суда вечно, Господь совершит для них Суд очень скоро, в День Страдания и Скорби. А что вы удивляетесь, Костя Ганшин очень даже может представлять себя праведником, и крови он пролил предостаточно, в Книге Еноха не сказано, о какой крови речь, о своей или чужой, нормальный человек и без подсказки понимает, но у Кости Ганшина ум перевернутый, больной.

Если для него важно число 32 — количество зубов у человека, он не будет убивать меня сегодня, а подождет до 20.06.2013: 20 + 6 + 2 + 1 + 3 = 32.

Или он может ждать 27.06.2013: 27 + 6 + 2 + 1 + + 3 = 39 — столько клавиш у пианино.

Вполне возможно, что год ему не важен, и дату он представит не суммой, а как-нибудь иначе. Например, в трепет его введет 20 июля, то есть 20.07 или 20 и 7, что для него будет означать 207 — количество костей у взрослого человека.

Или 26.08 он возбудится, если для него 26 и 8 означает 268 — количество костей у новорожденного ребенка.

Костя Ганшин может убить меня 20 июня, 27 июня, 20 июля, 26 августа, но я не надеюсь на лучшее, я готов принять худший сюжет.

Какова вероятность того, что он убьет меня сегодня до полуночи?

Думай, Жилин, думай.

Итак, сегодня 8.06.2013.

Сумма цифр — 19 или, если представить 2013 двумя числами, то 47. Что такое 19 или 47 для Кости Ганшина? Глава в древнем свитке, возраст умершего в петербургском зоопарке слона, количество фонарных столбов на Троицком мосту на Неве — что угодно, вот в чем сложность. Например, 19-е — любимое место в кинотеатре в родном для Кости Ганшина городе Павловске, в 47-м автобусе его, школьника младших классов, контролеры поймали за безбилетный проезд, вместе с такими же зайцами отвезли в отделение, он там обоссался от страха перед пультом дежурного, его сбили с ног, поваляли в собственной луже, поджопниками выгнали, одежду в Павловском парке в пруду отстирал, до вечера в кустах прятался, сушился. Или он 19 раз посылал стихи в интернет-журнал «Литературная учеба» и получил 19 отказов в бесплатной публикации, на 47-м километре Витебского шоссе погиб его друг-рокер, в 47-й камере он сидел в СИЗО Кресты, в 19-й комнате общага Санкт-Петербургского государственного университета кино и телевидения жила девушка, с которой они познакомились на веселый Halloween в ночном клубе «Жара и Холод», там они пили дорогой ямайский ром «Appleton» 12-летней выдержки, 43°, и закусывали бесплатной сырой тыквой, после девушка пригласила его к себе, и в самый романтический момент из Кости Ганшина полезло выпитое и съеденное, едва успел из комнаты выскочить, стену облевал в коридоре, больше никогда ту девушку не видел. Возможны биографические ассоциации. Например, 8.06 у Кости Ганшина мать умерла после долгой мучительной болезни или папа-строитель свалился со строительных лесов и разбился насмерть. Или 8.06 он не сдал экзамен по матфизике, забыл уравнение Шрёдингера и усомнился в бездонности потенциальных ям.

Костя Ганшин мне рассказывал, как его выгнали с математико-механического факультета Санкт-Петербургского государственного университета из-за того, что он в уравнении Шрёдингера забыл вторую Ψ, волновую функцию распределения вероятности. Экзаменатор над ним посмеялся, скаламбурил про одномерную потенциальную яму, полную реальных оболтусов, не изучивших матфизики и вариационного исчисления. Вы не поверите, но можно смеяться над человеком, который всего лишь забыл уравнение Шрёдингера, описывающее распространение волны вероятности нахождения частицы в заданной точке пространства. Костя Ганшин несколько дней объяснял мне, что вероятность ведет себя как волна, а частицы ведут себя подобно волнам на поверхности моря. Я запомнил его объяснения, но не понял, потому что даже в самой простой форме уравнение Шрёдингера выглядит так:

Все еще не верите, что можно смеяться над человеком из-за такой ерунды? А я верю. Надо мной в институте на первом курсе Лиза Медведкина смеялась, когда я в нее влюбился, высмеивала меня, да. И ладно бы она красавица была, а то ведь толстая и твердая. За плечи ее обнимаю, а у нее сало твердое-твердое на плечах, я и не знал, что толстые люди бывают такие твердые, до Лизы Медведкиной я обнимал толстых девушек, но они были мягкие, а у Лизы Медведкиной сало было, как у свиней беркширской породы, хотя я в точности не уверен, какое у них сало, вдруг самое мягкое, и следует сравнить сало Лизы Медведкиной с салом других сальных пород — мангалицкой и крупной черной или беконных пород — ландрас и телворс или универсальных пород — уэльской, пьетрен, белой длинноухой, дюрок или с салом самой загадочной по происхождению польско-китайской свиньи или какой-нибудь еще породы из ста разводимых и пожираемых человеком, в тюрьме я не только в боулинге стал разбираться, но и в некоторых других вопросах.

Вы не верите, что Костю Ганшина выгнали с матмеха из-за уравнения Шрёдингера? И правильно делаете. Его заподозрили в убийстве остроумного экзаменатора, но не смогли ничего доказать. Я думаю, Костя Ганшин убил экзаменатора следующим образом: воткнул в ухо карандаш, хлынувшей из уха кровавой жижей вывел на лбу греческую букву Ψ «пси», череп расколол, гениталии отрезал, попенетрировал в математические мозги, тело расчленил и похоронил в реальной какой-нибудь яме.

А я Лизу Медведкину не наказал, я не такой обидчивый. Да и как еще можно наказать девушку, которая похожа на беркширскую свинью, на стадное полигамное животное, с твердым на плечах салом. Если честно, я в тюрьме с ума сошел, раньше нормальный был.

Я не знаю, сегодня меня Костя Ганшин убьет или завтра. Не могу догадаться.

Скоро прогулка. Пока что я жив.

За спиной две шконки, бак с водой, вешалка с телогрейкой, внизу ботинки без шнурков, на полке 4 книги. В углу, за невысокой асбоцементной перегородкой — раковина с латунным краном, сраная дырка в полу и чугунные подставки для ног. В середине прошлого века они были рифлеными, подставки эти, но в 2013-м овальные выпуклости и продольные ребра стерты подошвами и разъедены мочой. Всякий раз на дальняке думаю одно и то же, думаю, что подставки похожи на клавиатуру компьютера, стучишь по ней год, другой, буквы стираются, пальцы привычно бьют по клавишам, хотя букв уже не видно. Когда я стучал по клавиатуре, я не думал, какая толщина у клавиш и сколько лет надо бить, чтобы пластмасса протерлась до дыр. А на дальняке думаю, какая толщина у чугуна и сколько раз надо присесть, чтобы подставки стерлись до бетона. Неужели их не поменяют, когда они сотрутся до бетона? Чтоб вам черти в аду мысли в голову вбивали о толщине чугунных подставок у сраной дырки, такие мысли, и больше никакие, вот вам вечная пытка.

На прогулке 1 час 30 минут маемся, скованные наручниками. На прогулке мы с Костей Ганшиным никогда не разговариваем.

Сипа, мой 3-й по счету сокамерник в Белом Лебеде, был совсем другим.

3

Сипа — хилый парень с детским лицом, безумными глазами. Он тоже псих депрессивный и опасный, как и все на пожизненном, но мы с ним разговаривали подолгу, он умел говорить, я умел слушать.

Он любил задавать хитрые задачи, которые помнил из книг по занимательной математике, и огорчался, если я мог какую-нибудь решить.

Непосильной для меня оказалась задача про то, как 9 мальчиков и 3 девочки захотели поровну разделить карманные деньги. И равносторонние треугольники я не смог разрезать каждый на 3 части так, чтобы из 6 частей можно было составить квадрат. Я не технарь вообще-то, я филолог по образованию, закончил филологический факультет Ленинградского государственного университета, специализацию проходил на кафедре английской филологии, но прежде поучился недолго в военном авиационном училище, по молодости сбежал от родителей в Краснодар, хотел стать военным летчиком и летать на «МиГах» и «СУ», отчислили со 2-го курса, не прочувствовал романтику уставов, надоело жить в казарме, наряды надоели, собрания, разводы, строевой шаг, и подчиняться я не хотел сержантам и офицерам, знать бы тогда, что буду стоять раскорякой у стены и без разрешения не смогу глаза открыть и рот закрыть, мгновенно буду выполнять приказы, и рефлекс появится на любые внешние шорохи и звуки. Вот так я наказан. Дьявол знает, куда больнее ударить.

А задачу про голодных змей я решил.

Сипа заставил двух одинаковых змей заглатывать друг друга: изо рта одной торчал хвост другой и наоборот. Они непрерывно жрали себя, кольцо сжималось, требовалось ответить на вопрос, чем закончится пожирание. Без рисунка я не сумел бы ответить. Попытался без рисунка, но не сумел. А когда нарисовал поедание поэтапно, разобрался.

Кольцо сжимается и сжимается, животы у змей раздуваются, пока не застревают в их зубастых пастях. Ответ: змеи не смогут сожрать себя полностью, им помешают животы.

Сипа огорчился. Конечно, я решил задачу не как математик, но ответ дал правильный. Математики работают с идеальными объектами, они не рисуют животы, у них круг равномерно уменьшается и на последнем рисунке остаются две змеиные головы, у каждой из пасти торчит минимальный кусочек хвоста, змеи не могут заглатывать себя до тех пор, пока не исчезнут, что-то обязательно останется, а что, математики сказать не могут. Сипа сказал, что так бывает: задача не имеет решения, но имеет ответ.

В июле прошлого года от меня перевели Сипу, и задачи из книг по занимательной математике с тех пор я не решал, но голодных змей помню, им выпала честь стать визуальным образом моего срока: я его жру, он меня жрет, мы жрем друг друга, кольцо уменьшается, а на самом деле бесконечно. В отличие от задачи моя борьба со сроком имеет решение и ответ: смерть. Я умру, и срок кончится.

Сипа любил размышлять и делать открытия. Идеи у него появлялись от прослушивания радио. Он любил слушать радио, но не так, как вы или я, а как слушали бы радио Эмпедокл, Руссо, Достоевский, Ницше, Ленин, или Алистер Кроули, или любой другой мыслитель с поврежденными болезнью мозгами.

Однажды клоун, представленный как демограф из Российской академии наук, голосом скопца, оседлавшего белую лошадь, сообщил об итогах Всемирной ассамблеи по вопросам старения. Я говорю клоун, потому что фамилия у него была смешная — Фрикадель. Он сказал, что количество людей в возрасте старше 60 лет к 2050 году достигнет 21 % населения планеты и составит 1 963 000 000. И сказал, что население планеты выросло за последние 100 лет в 4 раза, причем за последние 30 лет в 2 раза, следовательно, ресурсная катастрофа неминуема. Он сообщил, сколько людей жили в античные времена, в Средние века — этот период он красиво назвал «временами Данте», при наполеоновских войнах и в конце XIX века. Ему, я уверен, было радостно торчать в эфире, экать и мычать, подбирая слова и вспоминая числа. Как вскоре выяснилось, Сипа внимательно слушал демографа Фрикаделя. Впрочем, Сипа не от Фрикаделя, от Данте завелся. Он «Божественную комедию» вспомнил и завелся. Он много книг прочитал. Я тоже много книг прочитал, но Сипа читает иначе — как читали Ван Гог, Уильям Блейк, Велимир Хлебников, Джон Кеннеди Тул.

Сипа решил подсчитать, кого больше, мертвых или живых, тех, кто в земле лежит, или тех, кто по ней еще ходит. Сипа задумался, всегда ли мертвых было больше, чем живых, и на сколько. Примерно месяц от потратил на изучение книг по теме, какие обнаружились в тюремной библиотеке. Он делал выписки, чертил таблицы, собирал в столбцы числа, готовился. Когда подготовка была завершена, вежливый Сипа попросил разрешения считать вслух, я разрешил. Сипа считал день, неделю, месяц. Он учитывал среднюю продолжительность жизни в разные времена, делал поправки на разорение Рима вандалами, Великое переселение народов, уничтожение монголами чжурчжэней, киданей и тангутов, гибель Майанского царства в XI веке и гибель Кхмерского царства в XII веке, средневековую европейскую чуму и передёрги с Потерями населения СССР в сталинских лагерях. Он записал промежуточные данные и еще неделю пересчитывал и размышлял.

А я слушал смертную арифметику.

Числа разгуливали по камере, кружились, прилипали к горячей лампочке над дверью, бились о кожух над решкой, сгущались над дальняком — единственным выходом на волю — и утекали с гнилой водой по тюремным трубам прочь из Белого Лебедя. Сипа нараспев шептал числа, плакал над суммами и смеялся над пропорциями, как сказал бы Иммануил Кант, он направлял свой рассудок за пределы своего опыта, и постороннему человеку могло показаться, что у Сипы наблюдается симптоматика шизофрении, смесь первичного и чувственного бреда: грезы, фантазии, фрагментарные непоследовательные идеи, искаженные суждения, последовательно подкрепленные субъективными доказательствами. Но посторонних в камере быть не могло, при надзирателях и на прогулке Сипа молчал, а я терпел и ждал, чем Сипа удивит меня. Он шизофреник, да, он по-другому мир видит, но он провидец в какой-то мере, к тому же слушать бред Сипы приятнее, чем шаги по продолу, звяканье ключей и гнусный скрежет черпака о края алюминиевой кастрюли, баландер, сволочь, скрежещет, сволочь, а у меня жилы тягомотятся.

И Сипа удивил.

Он сказал, что сегодня живых не намного меньше, чем мертвых, причем он — я утверждаю — подсчитал мертвых за всю историю человечества, в том числе неандертальцев, кроманьонцев, племена катакомбной и черняховской культур, хеттов, этрусков, ольмеков и тольтеков, не забыл индейцев Патагонии, готтентотов и прочих ительменов, которых обычно не учитывают, но которые между тем заполняют загробный мир. На протяжении многих тысячелетий количество мертвых и живых было постоянным и соотносилось как 1:10, на одного живого приходилось 10 мертвецов. То есть живых было сравнительно мало, мертвецы поступали в загробный мир постепенно, ангелы и бесы всегда были готовы к приему новичков, не случайно в древних мифах с перевозкой умерших справлялись лодочник Харон, бесперая птица, белый кит, белый крокодил, благое божество Вай или дух места смерти, и в ранних мусульманских источниках нет сведений о том, что возле моста Сират, тонкого, как волос, и острого, как меч Азраила, толпились праведники и грешники.

800 лет назад о лодочниках уже никто не вспоминал, традиция прервалась, покойнику перестали класть под язык монету для оплаты переезда через Стикс, численность населения превысила 200 миллионов, служители загробного мира не успевали сортировать души так быстро, как раньше. Священники задумались, каким образом и где души умерших должны дожидаться своей очереди на пропуск в ад или рай. Существование чистилища, не предусмотренное Священным Писанием и Отцами Церкви, было выявлено католиками в XIII веке. Европейские схоласты заявили, что душа может надолго зависнуть между адом и раем, но в ожидании Страшного суда она может трудиться и совершенствоваться. У души умершего, если он, конечно, не был Синей Бородой или графом Дракулой, появлялся шанс спастись, очиститься от грехов в огне чистилища. В то же самое время — и это не может быть совпадением — на другом конце Старого Света мастер Карма Лингпа записал текст «Бардо Тхёдол», в европейской традиции более известный как «Тибетская книга мертвых». В учении о загробном мире мастер подробно описал буддийское чистилище — состояние смерти и умирания, в котором душа умершего может пребывать очень долго, терпеливо дожидаясь сортировки, вплоть до великого пробуждения. Православные категорически не согласились с католиками, заявили, что никакого чистилища не существует, но тоже озаботились проблемой. В XIII веке они углубили и развили учение о мытарствах. Было раз и навсегда установлено, что православной душе после выхода из тела с 3-го по 9-й день служители загробного мира показывают обители рая, а с 9-го по 40-й — ад. На мытарствах обнажаются страсти и греховные помыслы, за гробом человек остается один на один с ужасом страстей, и бесы предсидят каждому греху[2] и ждут, когда душа перестанет бороться. На мытарстве блуда, например, истязается всякое прелюбодеяние, всякая блудная мысль и мечтание, и от страха душа трепещет, исполненная стыда, на мытарстве убийства душа принимает всякую рану и всякий удар, сделанный когда-то во гневе. Мытарства — это не чистилище, конечно, но суть их, по мнению Сипы, та же — ожидание, стояние в очереди.

В XX веке умерших стало больше в разы при невероятной прежде пропорции 1:2, то есть на каждого живого приходилось всего двое мертвых, причем Сипа — напоминаю — считал всех мертвых со времен человекоподобной обезьяны Люси.

К началу XXI века пропорция изменилась катастрофически. В недоразвитых странах детей нарожали в огромных количествах, а в развитых медицину развили, врачи не дают слабым и больным умирать. Люди живут дольше, изменили структуру питания, старики едят фрукты и пищевые добавки, пьют зеленый чай, ради акульего хряща извели половину акульего поголовья. Едва голод в Африке, землетрясение или ураган, тотчас организуется международная помощь и преодоление последствий. Едва война — на следующий день протесты, санкции, войска ООН, перемирие, разделительные полосы. Сепаратисты, террористы, партизаны, диктаторы способны убить самое большее 150 000 человек в год, то есть менее 0,003 % населения земли.

На каждого живого в 2013-м году приходится 1,4 мертвеца! Хотите не верьте, я Сипе поверил.

Но количество ангелов и бесов со времен Люси не изменилось, с этим, надеюсь, вы согласны? Они запарились мертвецов принимать и переправлять. Скоро, очень скоро весы смерти качнутся, повальной массой начнут умирать старики, новые мертвецы потекут бурными потоками, мертвецов, которые умрут в течение полувека, будет больше, чем всех тех, которые умерли за 1 000 000 лет существования человечества.

Вы спросите, и что с того? Вот и я спросил Сипу. И оказалось, что определение пропорции живые/мертвые лишь подготовка к решению сложнейшей проблемы.

Сипа захотел выяснить, как изменится загробный мир.

Он проверял расчеты, задавал себе и мне коварные вопросы, спорил сам с собой и со мной и наконец объявил, что сделал выдающееся открытие.

Рай и ад переполнены, расширять их никто не собирается, очередь скапливать негде, жизнь продлевать божественным вдохновением хотя бы еще на несколько лет — с этим ангелы смерти категорически не согласны. На оставшиеся места в аду и раю и на перевозку к ним выделена бронь для избранных, желающие попасть в рай или ад должны пройти жесткий конкурс, для обычных людей мест в прежнем загробном мире не осталось.

Сипа заговорил со мной за минуту до конца прогулки. Мы мерили тесное пространство прогулочного двора, полшага не доходя до предела, разворачивались и снова назад-вперед. Я, как всегда, ходил быстро, торопился сделать 10 000 шагов, намотать 3,5–4 км. Сипа, как всегда, старался не отставать. Он заговорил, я был готов слушать.

— Иван Георгиевич, ты представь: 4,5–5 000 000 000 в следующие 50 лет должны умереть. И умрут, никуда не денутся. Не менее 90 000 000 мертвецов в год. В истории человечества никогда еще такого не было. Как они в загробный мир попадут, на чем? А если и попадут, куда их там девать? Рай переполнен, но и в аду мест нет. Смотри, сколько вокруг маньяков, воров, насильников, педофилов всяких и политических деятелей бессовестных. Богатых тоже хуева туча, как говорится, пусти душу в ад, будешь богат. Богатых от ада освобождают в исключительных случаях вроде того, если ты Билл Гейтс и миллиардное состояние раздал убогим в неразвитых странах, и то, на мой взгляд, не факт, потому что Windows — говно, особенно Word, в каждой версии тормозит, лично я за Word в ад бы скинул Билла Гейтса, ты можешь со мной не соглашаться, Иван Георгиевич, я свое мнение высказываю. Короче, переполнен загробный мир.

— Закончить прогулку, — объявил дежурный.

— Да, начальник!!! Спасибо, начальник!!!

— Да, начальник!!! Спасибо, начальник!!!

Мы ткнулись лбами в стену.

Сипа, рискуя получить удар дубинкой, успел шепнуть:

— И что делать, Иван Георгиевич? Не знаешь. И там долгое время не знали. Но все-таки придумали. В загробном мире началась великая стройка. Они строят 3-й Участок.

Дежурный продел дубинку между заведенными за спину руками, надавил, вверх потянул, как на дыбе, голова перевернулась, повел в камеру.

По пути я увидел привычную перевернутую картину: в дежурке пили чай надзиратели, к ним пришли специальные зэки со строгого режима, неполосатые, принесли большой баббитовый чайник кипятка и заварной фаянсовый с чайными пакетиками, печенье принесли, конфеты, сухофрукты и варенье из посылок. Надзиратели отдыхали, зэки прислуживали, разливали чай по кружкам, мазали на хлеб варенье, сахар раскладывали, кто сколько попросит. И никто из них не думал о смерти. А мы с Сипой думали.

Дежурный выдернул дубинку и ударил по шее. Голова будто раскололась, очень больно, у меня мозг поврежден из-за сотрясений. Ударил меня дежурный за то, что глазами зыркал, на лица смотрел, нам нельзя в лица надзирателям смотреть, а почему нельзя, нам не объясняют.

— Еще раз, и в изолятор, понял, блядь?

— Да, начальник!!! Спасибо, начальник!!!

В камере молчали до вечера. Сипа вежливый, он видел, что у меня мозги сотряслись от удара и я вообще ничего не понимаю, и молчал.

Радиоточка мучила больную голову глупой песней. Я перетаптывался в пространстве между шконкой и столом, усталость тянула вниз, тапки не оторвать от пола. Сипа крутился то влево, то вправо, притоптывал, дергал руками. И я не хотел, чтобы руки затекли, поочередно заводил ладони на затылок.

Сипа тронул за плечо, остановил, заглянул в глаза.

— Иван Георгиевич, ты здесь?

— Здесь.

— Вернулся?

— Вернулся.

— Как меня зовут?

— Николай.

— Послушаешь меня?

— Рассказывай, Николай.

— В загробном мире между раем и адом строится 3-й Загробный Участок. Не пересылка, не передержка, не отстойник и не чистилище какое-нибудь временное. Новый постоянный Участок строится. Вот что они придумали.

Я до локтевого хруста сгибал и разгибал руки, дотягивался до стен. И вдруг границы тюремного мира расширились, я не мог уже до них дотянуться.

Я увидел ангелов 1-й триады и бесов. Они собрались на совет.

Серафимы, престолы и херувимы смотрели сверху вниз, потому что сидели на облаке, а бесы снизу вверх, потому что выглядывали из жерла вулкана. С облака и из жерла крылатые и рогатые смотрели, как мертвецы перемещаются в загробный мир на стаях уродливых бесперых птиц, на косяках белых китов, на миллионах белых крокодилов, в сопровождении конной орды духов места смерти. Капитан Харон руководил флотилией 66,6 футовых моторных яхт с патентованными обводами корпуса, с дизельными двигателями общей мощностью 1666 л. с. и крейсерской скоростью 66,6 узла. Также мертвецов доставляли архангелы, власти, начала, господства, силы, ангелы-хранители, бестелесные световые сгустки, черти, шайтаны, дэвы, асуры, шедимы, а также химеры-контрактницы в открытых вагонетках по закрученным, как в аквапарке, рельсам. Когда кто-то невидимый продудел в шофар, между облаком и жерлом сама собой начерталась схема 3-го Загробного Участка. Ангелы и бесы приветствовали схему аплодисментами и свистом. В небесном эфире вперемешку возникли надписи, отдельные слова и числа: «К 2050 году людей старше 60 лет будет 21 % от населения планеты: 1 963 000 000»; «Данте»; «9-й Круг 3-й Пояс»; «3-й Загробный Участок»; «90 миллионов мертвецов в год», «19 — количество башен Московского Кремля без выносной башни Кутафьи». Вспыхнул разноцветной елочной гирляндой год «2013», двойка превратилась в лебедя, единица в гордый фаллос, а тройка — в пышную женскую задницу. Из-за осужденных на ПЖ бесы с ангелами разругались. Бесы не хотели брать в ад всех подряд по тюремным спискам и требовали сортировки, ангелы не хотели пускать ПЖ на 3-й Загробный Участок, они поначалу решили сделать его чем-то вроде дешевого филиала рая. Но бесы взбунтовались, и ангелы сказали, что в таком случае доставкой они не будут заниматься, кому на 3-й Загробный, пусть тех бесы туда доставляют как хотят. Бесы оскорбили ангелов непристойными словами и жестами, нырнули в лаву и вынырнули в тюремном продоле, пошарились по камерам, выдернули старожила Копанца — он 8 лет отсидел на тюремном — и потащили на 3-й Загробный первым поселенцем. Бесы сказали, что первого дотащат, дорогу покажут, а следующего Копанец сам поведет и после мертвецы на 3-м Загробном как-нибудь организуются, будут сами себя обслуживать. Ангелы повозмущались, махнули крылами и, делать нечего, успокоились, согласились, что бесы правы, в общем-то. Если бы существовал серый мир между черным и сияющим, а в сером мире жили существа серые, промежуточные между бесами, архонтами, чертями, асурами, дэвами, шедимами и прочими китайскими и иными демонами, чье имя — легион, и ангелами — вестниками, слугами Единого Бога, со всеми 9 их чинами, то серые были бы обязаны заниматься организацией доставки мертвецов на 3-й Загробный. Но серых существ нет, получается, те, кому на 3-й, пусть сами туда пешедралом топают.

Я услышал, как дежурный торопит врача, торопит смерть констатировать, голос на него повышает, говорит, хватит акт писать, сфотографировал и вали на носилки, уноси, воняет Копанец. Врач сказал дежурному, что, если тот охуеть какой чувствительный, пусть через рукав дышит или увольняется и идет французским парфюмом торговать, тогда полный рабочий день сможет духами прыскаться, чужое говно нюхать не будет, а если заскучает по говну, может иной раз собственное понюхать в домашнем унитазе. Посмеялись. И дежурный смеялся, представил, наверное, как будет парфюмом торговать, а дома свое говно нюхать. Копанца унесли, грохнула этажная решетка, тюрьма затихла.

В обед я снова увидел ангелов и бесов. Баландеры катили по продолу тележки с кастрюлями, черпали баланду, разливали по шлёмкам. Новое видение оказалось коротким. Бесы помогли баландерам прикатить тележки, ангелы обсудили вкус баланды, они выглядывали с облаков, зажав носы, и потому, разговаривая, гнусавили, и голоса у них были не ангельские совсем. Ангелы и бесы захотели приглядеться к полосатым, но приглядываться им было ой как противно, и очень скоро крылатые и рогатые поблекли и исчезли.

Дежурный открыл кормушку.

Я и Сипа по очереди подбежали, сунули шлёмки. Мы не сделали ни единого лишнего движения, у нас не было права на лишние движения. По радио начали было передавать новости, но, как всегда, что-то щелкнуло в радиоточке, и: «Радиотрансляция закончена. Следующее включение завтра во время вечернего приема пищи» — новости на пожизненном не положено слушать.

Мы сели за стол, съели рыбкин капустник — разваренные рыбьи хребты с капустой и картофелинами. Сипа подчистил коркой помятое дно шлёмки.

— Ты надеялся, Иван Георгиевич, умрешь, и тебя автоматически скинут в ад? Зря надеялся. Мало ли кто куда хочет, ад заслужить надо, — сказал он, хотя я с ним своими надеждами не делился. — Тебе при нынешней ситуации ад навряд ли предложат. А рай, сам понимаешь, тебе, извини за резкость, тухлой мандулой по морде отстегался. И что прикажешь делать? Не знаешь. А я повторю, если ты не понял. Они, Иван Георгиевич, для таких, как ты, строят 3-й Загробный Участок. Между адом и раем будет новый полноценный Участок. Ни черти, ни ангелы туда забирать не будут, этот Участок самый ближний, туда не надо плыть, лететь, падать тоже не надо туда, пешком дойдешь. Как ты оцениваешь мое открытие?

Я сказал, что оцениваю высоко.

Сипа заплакал от радости и написал матери письмо. Написал, что зря она думает, что зря его родила, она может гордиться сыном. Сипа попросил мать найти в правом верхнем ящике секретера месячную автобусную карточку за март 2003-го года и прислать, очень нужна карточка, чтобы устроить дальнейшую жизнь. Про карточку я не понял, у каждого психа бывают психические идеи, на то они и психи. И все-таки не удержался, спросил, зачем ему карточка именно за март 2003-го, а если мать найдет какую-нибудь другую? Сипа сказал, что другую нельзя, нужна именно мартовская, ведь в марте школьные каникулы, и он использовал карточку всего лишь до 21 марта, до начала каникул, потом гулял во дворе, ходил в ближний кинотеатр, на баскетбольную площадку, а в музыкальную школу и вообще никуда в автобусе не ездил. Зачем ему именно автобусная карточка, я не спросил, тем более что Сипа убил свою мать, письма к ней надзиратели не принимали, а значит, ни мартовскую автобусную, ни апрельскую троллейбусную, ни какую-либо другую карточку найти в секретере она не могла.

Я поздравил Сипу с открытием, я был рад за парня, а то на 8 Марта он ночью повесился на мокром полотенце и не хрипел ведь, гад, терпел, повис на дужке, очень хотел умереть, но, когда ногами стал дергать, мочу свою повытекшую разгонять, я проснулся, затряс дверные прутья, прибежали дежурные, я хотел им помочь поднять Сипу, сунулся от стены, поймал спиной дубинку, дежурный ударил с замаху, я неделю задыхался, и в легких мокрота хлюпала, прокашляться не мог от боли, сплевывал по чуть-чуть, что само вытекало.

— Почему ты называешь загробную стройку 3-м Участком?

— Если назвать «отделением», будет на больницу похоже или на милицию, «блоком» — на тюрьму, на концлагерь, на квартал в Нью-Йорке. Назовешь «группой», хошь не хошь, а мелькнет мысль про группы в детском саду, про следственные или депутатские группы или группы анонимных алкоголиков, фанатов, девиц-поклонниц или группы крови. А слово «участок» заставляет вспомнить не только участкового, не только садовые, земельные, избирательные участки, но и участки на кладбище. Загробный мир, как ни крути, прежде всего большое кладбище.

Сипа задумался, какое название ангелы и черти дадут 3-му Загробному Участку. Он мог сам придумать название, но не искал поверхностных решений. Он хотел узнать, как новый Участок на самом деле будет поименован в загробном мире. Сипа вспомнил всё, что знает о рае и аде, заказал в библиотеке книги — весьма, впрочем, далекие от сути вопроса, библиотека в Белом Лебеде куцая — и приступил к единственно доступному в камере исследованию, лексически-фонетическому.

Как мне показалось, начал он с ошибочного допущения. Допустил он, что раз такие сложные понятия, как «рай» и «ад», по-русски ничего иного не значат, кроме того, что значат, никоим образом в иных значениях не употребляются, не применяются с приставками, не участвуют в образовании новых слов, следовательно, это слова нерусского происхождения, и на других языках ад и рай называют или теми же словами, или очень похоже.

Я понял, что с такими рассуждениями он ничего толкового не выяснит, ему не хватало знаний. А я все-таки закончил филфак и в помощь Сипе рассказал, что слово «ад» заимствовано из древнегреческого, у греков был άδης или άιδης — известный по мифам аид, в переводе «ужасный». На латыни «ад» — infernus, на древнескандинавских языках — hel, на современном норвежском — helvete, на теперешнем английском — hell, что означает, в общем-то, одно и то же — преисподнюю, место сокрытия, тогда как у поляков «ад» звучит как «peklo», в точном переводе — «смола», а по сути — адское пекло в нашем понимании: жара нестерпимая, плач и скрежет зубовный, серный огонь, смрад, мука вечная. А слово «рай» очень древнее, некоторые ученые считают, что оно происходит из индоевропейского праязыка и в древнерусском языке использовалось задолго до принятия христианства, неведомыми путями попало оно к нам из санскрита и, возможно, было одним из первых человеческих слов еще в те времена, когда все люди говорили на едином праязыке. У древних индийцев было понятие «гау», то есть «богатство, счастье». На греческом «рай» — παραδεισος (paradeisos), на латыни paradisus, на древнеиранском — paridaida (в прямом переводе — «сад», «парк»), близкое авестийское — pairidaeza («то, что обнесено оградой»), созвучные слова имеются во многих современных языках. В древнееврейском тексте Ветхого Завета понятие «рай» как таковое отсутствует, ему соответствуют выражения «сад в Эдеме» и «сад Господень». В Септуагинте παραδεισος — синоним Эдемского сада, в Новом Завете παραδεισος — небесное жилище блаженных и Царство Небесное. На память я процитировал из Книги Бытия: «И насадил Господь Бог рай в Эдеме на востоке и поместил там человека, которого создал». Каждый народ «рай» и «ад» называет по-своему и понимает по-своему, и новый Загробный Участок тоже будет иметь разные названия, Сипа должен искать разные имена и ничего не добьется без нормальной библиотеки, без словарей и доступа в Интернет. Сипа учился на факультете журналистики, эрудиция у него неплохая. Но, конечно, ему повезло иметь такого сокамерника, как я.

Отвлекусь немного, скажу о себе. Я многое знаю, я умный и умею терпеть чужие недостатки. Да, я требую уважения. Но разве сложно уважать меня, если я Сипу терпел почти год? Он кличку получил за сипливый голос. Он говорил, что захрипел и осип в новгородском СИЗО. Он говорил, что в легких и в горле у него поселились черви, изъели голосовые связки наподобие решета, испортили голос. Сипа раз 20–25 в день уходил на дальняк и плевался. Он говорил, что иначе не может, ему необходимо выплевывать червей, а то они расплодятся, проникнут в печень, поползут по венам, и он умрет.

После филологической помощи Сипа напрягся и замолчал. Но через день-другой хождений и обстукивания головы кулаками у него появились контрдоводы. Он заявил, что надо искать русское слово. Да, он будет искать русское слово для именования 3-го Загробного Участка. Так как он является первооткрывателем, русское слово обязаны будут заимствовать другие народы, обязаны будут внести в свои словари и использовать. Infernus, hell, peklo и paradisus они пускай оставят, а новое слово для нового Участка определит Сипа. Наши предки заимствовали слова «рай» и «ад» из чужих языков, теперь другим народам придется пользоваться русским словом, и это справедливо.

— Что нам дано для определения искомого слова? — спросил Сипа.

В настоящее время я сидел в камере Белого Лебедя на пожизненном и знал, что ничего нам не дано, поэтому промолчал.

А Сипа опять удивил.

— 1-е. «Ад» и «рай» — слова, которые в именительном падеже означают то, что означают, и больше ничего другого не означают, следовательно, искомое в именительном падеже также должно иметь единственный смысл и не иметь никакого другого смысла. 2-е. Искомое должно иметь одну гласную, потому что «ад» и «рай» имеют по одной гласной.

Сипа пошел на дальняк выплевывать червей, а когда вернулся, продолжил:

— 3-е. Искомое должно состоять из двух или трех букв. Одна буква не может обозначать искомое, ведь каждая буква несет в себе прежде всего смысл буквы алфавита, что есть противоречие первому условию. Не может искомое состоять из четырех и более букв, так как фонетически это бы подсказывало, что искомое в загробной иерархии стоит выше «рая». Скорее всего искомое состоит из трех букв, тем более что древнерусское «адъ» состояло из трех букв, третья отпала сравнительно недавно, после языковой реформы 1917–1918 годов, когда навсегда выкинули из русского языка ять, фиту, ижицу и ер. Но мы попытаемся определить искомое и среди двухбуквенных слов.

Уел меня Сипа, да. Он умеет думать.

— 4-е. «Ад» начинается с гласной, «рай» имеет гласную посередине. Удобно было бы предположить, что искомое заканчивается на гласную. Однако мы не можем признать такое утверждение истинным. В русском языке крайне ограниченное количество трехбуквенных и ни одно из двухбуквенных существительных не заканчивается на гласную — такие курьезные существительные, как названия нот «до», «ре», «ми», «фа», «ля» и «си», а также устаревшие словесные кальки из английского языка «ли» (мера длины) или «су» (мелкая монета) в расчет не принимаются. То есть мы не будем искусственно сужать поиски, не имея ни единого доказательства в том, что искомое действительно заканчивается на гласную.

5-е. При добавлении к искомому буквы «с» или слога «са» должно получиться слово с новым смыслом. «С» + «ад» — получается «сад», «са» + «рай» — получается «сарай». Легко видеть, что «с» и «са» равноценны, ведь во вновь полученных словах одинаково присутствует слог «са», следовательно, выбор «с» или «са» для добавления является чисто формальным. Почему же именно «с» или «са», а не «к» или «ка», «з» или «за», «л» или «ла» или любые другие буквы и слоги? Да потому что подробный анализ всех других добавлений выявил их невозможность. Конечно, «к»-рай, «упи»-рай, «иг»-рай, «выби»-рай, «запи»-рай, «з»-ад, «н»-ад, «л»-ад и многие-многие другие возможные образования имеют смысл. Но попробуй, Иван Георгиевич, подставить слоги или буквы взаимно. И что получится? «К»-ад, «упи»-ад, «з»-рай, «выби»-ад, «л»-рай, «запи»-ад, «н»-рай, «иг»-ад. Глупость получится! И лишь при добавлении «с» или «са» к словам «ад» и «рай» получаются новые смыслы. Кроме того, правильно будет игнорировать все другие новообразования, кроме существительных, ведь «сад» и «сарай» — существительные, а те же, например, «запирай», «выбирай», «упирай» — глаголы в повелительном наклонении.

6-е. Какие можно назвать слова, которые начинаются с «са» или «с» и содержат 3–5 букв? Этих слов не так много. Исходя из того, что новообразования «сад» и «сарай» являются общеупотребительными, мы к выбору искомого не допустим слова с непонятными простым людям смыслами, ведь определять в 3-й Загробный Участок, так же как и в рай или ад, будут и образованных, и полных неучей. И еще важное: новый Участок образуется в наше время, следовательно, новообразования от искомого не должны быть устаревшими словами — такими, например, как сакля или салоп. Будешь возражать, Иван Георгиевич?

Возражать я не стал, решил дослушать.

— Итак, перечислим найденные существительные: сабля, саван, сага, садок, сажа, сазан, сайра, салат, салки, сало, салон, салют, самбо, самец, самка, санки, сапер, сапог, сатин, сахар, сачок, сбор, свет, свод, сгиб, сгон, серб, сеть, скит, скол, скот, след, слог, слой, слом, слон, слух, смех, смыв, срез, срыв, снег, сноп, соль, сонм, сорт, срам, стог, стол, сток, стон, стук, стул. Удалим следующие слова: сабля, сага, садок, салат, сбор, сгон, скит, скол, скот, слог, слом, смех, стол, сток, стон, стук — потому что «бля», «ага», «док», «лат», «бор», «гон», «кит», «кол», «кот», «лог», «лом», «мех», «тол», «ток», «тон», «тук» сами по себе имеют смысл, а как мы помним, новое слово в именительном падеже не должно ничего означать, кроме себя самого. Удалим свод, срам, стог, потому что «вод», «рам», «тог» — родительные падежи слов «воды», «рамы», «тоги». Также и «сапёр» не подходит: «пёр» — прошедшее время единственного числа глагола «переть». Удалим «саван», потому что если воспринимать на слух, то можно подумать, что речь идет о недостатке ванн: «ван». Также «сало» удалим — можно подумать, что речь не о 3-м Участке, а кто-то снимает трубку и отвечает на телефонный звонок: «алло». И слово «салки» не годится: «алки» — на слух как будто речь идет о каких-то Алках. «Салют» отсекается — если использовать словосочетания «лют небесный» или «лют земной» по аналогии со словосочетаниями «рай небесный» и «рай земной», в разных вариациях может получиться что-нибудь осмысленное, например: «лют небесный ангел», «лют небесный владыка»; кроме того, слово «лют» само по себе имеет смысл — это краткое прилагательное. Слово «след» уберем, потому что типографии практически отказались от «ё», и при чтении некоторых словосочетаний читатели будут сомневаться, не про «лёд» ли идет речь. Удалим слово «сайра», потому что искомое имя 3-го Участка не может встать в один ряд с курьезами русского языка, которые начинаются на «й» — йодом, йогом и йогуртом. «Самка» при отсечении «са» превращается в слуховую аббревиатуру популярной московской газеты «МК». Из-за того, что в России есть город Тула, не допустим в окончательный список слово «стул». И «сатин», и «снег», подумав, вычеркнем, мало ли неграмотных людей, которые думают, что слова «тина» и «нега» могут существовать во множественном числе, ты пойди на рынок, Иван Георгиевич, и посмотри, что на ценниках пишут, в словосочетании «из Марокко» умудряются сделать 5 ошибок. По похожей причине зачеркнем «слон» и «салон». «Свет» уберем, потому что «вет» можно принять за сокращение ветеринарной службы. «Гиб» будет отпугивать людей и восприниматься как «гиблое» место, тот же ад, но для бедняков и неудачников. «Лух» и вовсе оскорбительно, похоже на «лох», категорически отбрасываем «слух», над покойниками и местами их загробного пребывания смеяться нельзя. Остаются: сажа, сазан, самбо, самец, санки, сапог, сахар, сачок, серб, сеть, слой, смыв, сноп, сонм, сорт, срез и срыв. То есть такие варианты остаются: жа, зан, мбо, мец, нки, пог, хар, чок, ерб, еть, лой, мыв, ноп, онм, орт, рез и рыв. Отсечем самые неблагозвучные, используя для выявления устойчивое словосочетание по типу «попасть в ад». «Попасть в мыв», «в ерб», «в еть», «в нки», «в мбо», «в онм», «в орт», «в рез» — безжалостно отсекаем. Останутся: жа, зан, пог, хар, чок, лой, ноп, рыв. Опять согласен, Иван Георгиевич? Полностью или не полностью ты согласен?

И опять я промолчал.

— Возможно и такое соображение. При добавлении «с» или «са» понятия «рай» и «ад» как будто поворачиваются другой стороной, перевертываются: «рай» — «сарай», «ад» — «сад». Но «сарай» слово не русское, а тюркское, по-тюркски оно означает «дворец», то есть при добавлении «с» и «са» реально мы имеем «сад» и «дворец». То есть рай никого не обманывает, лексические обманки присущи аду. И в этом обмане есть коренное отличие: ад — это сад недозволенного наслаждения, ад — это рай для таких, как я. Кроме того, Иван Георгиевич, ты сам говорил, понятия «рай» и «сад» изначально были связаны. У древних иранцев рай — сад, и в Септуагинте рай — Эдемский сад, и у мусульман рай — чудесный оазис с чистой водой и цветущими фруктовыми садами. В дальнейшем я углублю свое исследование и постараюсь доказать связь сада и рая у всех народов мира. 3-й Загробный Участок, безусловно, не похож на ад, его название не должно никого обманывать. В таком случае зададимся вопросом: какие слова можно поставить в ряд с «садом» и «дворцом»? Вернем выбранным словам — жа, зан, пог, чок, лой, ноп и рыв — ранее отнятые у них слоги «са» или «с». «Сажа», «сазан», «сапог», «сачок», «слой», «сноп», «срез», «срыв» никак не встают в ряд с садом и сараем-дворцом. Какое слово у нас осталось? Правильно, осталось единственное — хар. Добавляем «са» и получаем пригодный вариант: «сахар». Действительно, и «сад», и «дворец» предполагают сладкую, приятную жизнь. Вспомни, Иван Георгиевич, устойчивые словосочетания: «райский сад», «роскошный дворец». Получается, новый Участок тоже сулит покойникам лучшую жизнь, сахарную жизнь, сладкую жизнь, что не противоречит высказанным догадкам. Поэтому 3-й Загробный Участок может и должен называться «ХАР», и никак иначе, мы нашли искомое слово. Таким образом, в загробном мире будут теперь «ад», «хар» и «рай». Справедливости ради отметим, что словосочетания по типу «райская жизнь» или «райское наслаждение» со словом «хар» непривычны и неблагозвучны. Также выяснилось, что невозможно употребить словосочетание, аналогичное словосочетанию «пребывает в раю». Но ведь мы не говорим: «пребывает в аду», правда же?! Нам дана подсказка, что некоторые прежние словосочетания неправильны и недопустимы по отношению к 3-му Загробному Участку, потому что это совершенно новый Участок. «Хар» — это не «ад», но и не «рай». И хотя лексически и фонетически «хар» стоит между «адом» и «раем», он потребует новых, пригодных для него уникальных словосочетаний. Я предлагаю несколько: «сдал экзамен в хар», «заслужил хар», «перешел в хар» и «перезагрузился в хар». Последнее выражение, я думаю, понравится ПК-юзерам, то есть большинству населения.

Вскоре после обретения Сипой имени 3-го Загробного Участка экающая по радио девчонка задорно сказала нам, что английским генетикам удалось создать трансгенную мышь, в организме которой в избыточных количествах синтезировались факторы роста кровеносных сосудов. Как факторы могут синтезироваться, я не понял, но в результате исследований английских живодеров в тканях мыши образовалось огромное количество кровеносных капилляров, которые являются идеальной защитой от любых ишемических патологий. Правда, перекройка кровеносной системы привела к забавному побочному эффекту: из-за избытка в коже капилляров мышь стала ярко-розовой.

Потом та же экающая девчонка с прежним задором сказала, что количество осужденных на пожизненный срок заключения растет во всем мире угрожающими темпами, а в России для них в самое ближайшее время придется построить примерно 30 новых тюрем.

И — отрубили радио, в дежурке кто-то прислушался и решил, что нам не стоит волноваться по поводу новых тюрем. Когда радио стихло, я подумал, что живет такая девчонка, ей что мышь розовая, что люди осужденные, даже голос не меняется. А Сипа сказал ей, предупредил в замолкшую радиоточку, чтоб в другой раз, сука мамина, не удивлялась, когда в лифте психованный некрофил заткнет экающий ротик грязным платком, и будет она биться в судорогах и уссытся перед смертью, а он будет выть от удовольствия и грызть ее мертвые щеки. Сипа поклацал зубами, пошел на дальняк, выплюнул червей и переключился на новые расчеты.

Я так и не узнал, собирается он сделать новое открытие, анализируя информацию про розовое будущее человечества, или его взволновала проблема нехватки тюрем и невозможность ее решения из-за нехватки средств, или он продолжил герметическое построение теории 3-го Загробного Участка.

После прогулки по неизвестной причине или вовсе без причины Сипу перевели в другую камеру, а ко мне привели Костю Ганшина. Случилось это 12.07.2012.

Сегодня 8.06.2013.

Ночью я смогу проверить теорию Сипы. Костя Ганшин убьет меня, и я узнаю, существует 3-й Участок или нет.

Или Костя Ганшин узнает. Потому что я не хочу умирать.

4

Витамин открыл вторую дверь, сваренную из толстых стальных прутьев, ступор.

Мы с Костей Ганшиным стояли враскоряку и прижимались к стене, руки назад и вверх, ладони наружу. Я прижимался щекой, Костя Ганшин ухом, он круче голову переворачивает, он моложе, позвоночник у него не такой остеохондрозный. Ну и глаза закрыли, рты пораскрывали до хруста, до боли в ушах. Вы удивитесь, как это мы раскрыли рты, а заболели уши. Не удивляйтесь, попробуйте рот раскрыть, чтоб за ушами треснуло, голову повернуть подбородком на плечо, зажмуриться и замереть хотя бы минут на 10. Ну, что у вас заболело, кроме шеи, глаз и мозгов?

— Первый пошел.

— Да, начальник!!!

Я подбежал, просунул в кормушку руки, повернул вверх ладонями, показал, что ладони пустые, повернулся спиной, опять просунул руки, Витамин надел наручники.

— На исходную.

— Да, начальник!!!

— Второй пошел.

— Да, начальник!!!

Костя Ганшин подбежал, просунул в кормушку руки, показал ладони, повернулся спиной, опять просунул, Витамин надел наручники.

— На исходную.

— Да, начальник!!!

Костя Ганшин хлопнулся о стену.

Витамин вошел в камеру:

— Доклад.

— Здравия желаю, гражданин начальник, докладывает дежурный по камере осужденный Жилин Иван Георгиевич, 1970-го, осужден Петроградским райсудом Санкт-Петербурга 6 марта 2010-го по статьям 105-я часть 2-я, 106-я, 107-я, 150-я, 161-я, 162-я часть 3-я, 167-я, 168-я. В камере всё в порядке, вопросов нет, камера в исправном состоянии!!! — выкрикнул я, не оборачиваясь, вокзальной девушке в колени.

Костя Ганшин, как положено, заорал без команды, команда подается только дежурному по камере.

— Здравия желаю, гражданин начальник, докладывает…

Витамин второго никогда недослушивает до конца, он любит многоточия.

— Заткнись.

Костя Ганшин заткнулся.

Витамин подождал, чтобы мы привыкли к тишине, он любит тихо говорить.

— Я чего говорю. Вы, блядь, соглашайтесь. Соглашайся, Жилин. И ты, маньдюк, соглашайся. Или в морг. — И добавил загадочное: — Буду резать, буду бить, все равно вам здесь не жить. А за меня не волнуйтесь, я без работы не останусь, с вами жопами не поменяюсь.

Витамин каждый день рифмует. Не знаю, с осужденными только или вольных тоже не стесняется. Вот, например, как он комментирует стойку у стены: «к стене встаешь, плешью стену трешь», «ноги шире расставляешь, пиздюлей не получаешь», «к стене встал, веселиться перестал» и совсем глупое: «к стене встал, хуем лампочку достал». Его можно понять, скучно ему.

Витамин потряс пластиковой баночкой, высыпал на стол витамины:

— Пожрите витаминок.

И ушел. Лязгнул решетчатой дверью, засов задвинул.

— Первый пошел.

— Да, начальник!!!

Я подбежал, сунул руки в кормушку.

Витамин снял наручники.

Я отбежал к стене, ткнулся лбом.

— Второй пошел.

— Да, начальник!!!

И с Кости Ганшина он наручники снял.

Зачем он приходил? Почему не подал витамины, как таблетки подают или письма, — в кормушку на деревянной лопатке? Почему он вошел к нам без напарника?

Костя Ганшин встал к стене, хлопнулся щекой, закрыл глаза, разинул рот, шея хрустнула.

Витамин закрыл деревянную дверь, задвинул засов. И свет выключил.

— Спасибо, гражданин начальник!!!

— Спасибо, гражданин начальник!!!

И включил свет.

— Спасибо, гражданин начальник!!!

— Спасибо, гражданин начальник!!!

Витамин потряс ключами, подал знак, что ушел оттуда, откуда хотел уйти, и пошел к этажной решетке.

Чего ему надо? Почему к нам заходил, а больше ни к кому?

Я закрыл рот, открыл глаза, отвалился от стены, вытер ладони о робу. И Костя Ганшин тоже. Но ладони он вытер об уши, он боится, что у него на ушах волосы вырастут, поэтому уши трет.

— Чего он хотел-то? Ты понял, Жилин? Чего мы соглашаться должны?

— Нет, я не понял.

— Ничего не понял?

— Ничего.

— Вообще ничего?

— Ничего.

— И я не понимаю. Ты, говорит, соглашайся и ты соглашайся. Это называется смех детей в Сбербанке.

Костя Ганшин сосчитал витамины, поднял те, что скатились на пол, разделил на равные кучки.

— По 6, одна не делится.

— Бери себе.

— Благодарю.

Костя Ганшин закинул в рот 7 горошин и принялся их грызть, а когда сгрыз, спросил:

— Жилин, какой сегодня день?

— Среда.

— А число какое?

— 8-е.

— Уверен?

— Да, 8-е июня.

— 8-е, говоришь?

— Да. День социальных работников.

— Покажи календарик.

Я показал календарик. 8-е июня было зачеркнуто.

Костя Ганшин знает, я всегда зачеркиваю день после завтрака. Завтрак съеден — день зачеркнут.

Хотя надо бы зачеркивать после ужина или, еще честнее, на следующее утро. Мой 2-й по счету сокамерник, чечен Иса, умер на прогулке. Я видел его календарик, он успел зачеркнуть день своей смерти. Шел дождь. Чечен Иса задрал голову, открыл рот, высунул язык, чтобы поймать чистые вкусные капли. И задохнулся, ноги подкосились, вскинул руку, рванул цепь, упал лбом в мокрый асфальтовый пол, и я упал, разбил губу об его затылок, выматерил мертвого за свою губу разбитую и за впившуюся в запястье сталь и содранную кожу, наручники одни на двоих, живой, как выяснилось, падает на мертвого. Набежали дежурные, думали, я Ису убил, разбирались под дождем, глаза ему мяли, думали, он прикинулся мертвым, на меня орали, чтобы отодвинулся, голову отвернул, глаза закрыл, ноги поджал, руки ладонями на асфальт, не хотели наручники снимать и не снимали долго, пнули под ребра, очень мне надо на прогулке его убивать, я и в камере его мог убить.

Я показал ногтем, что 8-е июня зачеркнуто.

Костя Ганшин наклонился.

Он близорукий, но очки ему не разрешены из-за попытки суицида, а я не хотел ему в руки календарик давать. Не из суеверия, нет, но календарик и без того грязнится, крестики смазываются, края обтрепываются.

Костя Ганшин наклонился и посмотрел на цифру над моим ногтем:

— 8-е сегодня?

— Да.

— 8-е июня?

— День социальных работников.

— Мне по хуй.

Я подумал, убью Костю Ганшина, когда сядем ужинать, на первой ложке. Да, когда он поднесет ко рту первую ложку, тогда убью. Он зачерпнет из миски теплую волглую перловку и будет думать о перловке, о горелом запахе, о том, как раздавит зубами напитавшиеся водой, но еще твердые зерна и хотя бы на время загасит кислоту в гастритном желудке. И мысли будут в его голове проноситься не задерживаясь, десятками в полсекунды. Он загадает, пересолена каша или недосолена, вспомнит, как прошлой осенью расщербатил передний зуб о камешек в такой же каше, попытается по цвету определить, закинули в котел кусок комбижира, или маргарина кусок, или пальмового масла, или топленого из жестяной бочки, просроченного, с плесенью, но не сможет определить по всегдашней малости любого жира, синтетического или натурального, растительного или животного, свежего или гнилого, поварам без разницы, они воруют заподряд, воруют гнилой жир, чтобы назавтра заменить на свежий, воруют дешевый, чтобы назавтра своровать дорогой, Костя Ганшин пожалеет, что давно нет работы, и денег на ларек нет, и посылок нет и приходится жрать вонючую перловку и мучиться от изжоги. И тут я убью его.

А если я не убью его, ночью он убьет меня. Костя Ганшин достал свой календарик и нашел июнь, 8-е, суббота. Календарик у него самый странный из всех, какие я когда-либо видел. И не потому он странный, что издан для участников Международного фестиваля института кинематографии, а потому что на нем сразу два года — 2012-й и 2013-й. На календарике изображен кусок кинопленки и приз — человек в кепке, кожаной куртке, в бриджах и гамашах, а на плече у человека старый киноаппарат на треноге. Внизу надпись: «Посвящается 80-летию Андрея Тарковского», а в правом верхнем углу эпиграф, изречение Тарковского: «Кинематограф обязан не затушевывать реальность, а выявлять ее». Календарик Косте Ганшину привезла мать, а как тот к ней попал, он не знал, не спросил. Судя по разным признакам, мать его такая же психофобная, как и сам Костя Ганшин. Нормальный человек разве прислал бы психбольному сыну-маньяку страннейший календарик сразу на два года? Или я не прав, и она предчувствовала свою смерть и поэтому сознательно искала и нашла двойной календарик? Психи в некоторых вопросах гораздо дальновиднее так называемых нормальных людей.

Они с матерью жили в поселке Коммунар под Петербургом. Он почти что мой земляк, Костя Ганшин. После отчисления с матмеха он работал шашлычником неподалеку от дома, на станции «Павловск», а мать торговала на рынке в мясном павильоне и снабжала сына мясом — обветренным, несвежим, которое уже нельзя продать и которое он вымачивал в уксусе, чтобы отбить запах. Но не подумайте, что я начну рассказывать, как на бойком месте шашлыки расхватывали, торопись мариновать, успевай жарить, маминого мяса Косте Ганшину не хватало, и он наладился убивать приезжавших в Павловский парк питерцев, расчленял трупы, попутно пенетрировал туда-сюда, ел сырую печень, мариновал человечину и делал шашлык. Про шашлык из человечины мне взаправду ничего не известно, может быть, что-то такое и было. Сам Костя Ганшин говорит, что в табличке на двери про него неправду написали. Да, он убивал питерцев и гостей города на Неве, убивал в парке, но без садизма. О точном значении слова «пенетрировал» он у меня спрашивал, но я сказал, что не знаю точного значения, лучше психам лишнего не говорить, у них мозг не как у нас с вами устроен. Объяснишь, он и вспомнит, что давно не имитировал гениталиями и не пенетрировал, потому что он именно пенетрировал, просто не знал, как называется тот приятный для него процесс, который он проделывал с трупами. Костя Ганшин предположил, что это научное слово, которое употребляют вместо «трахался» или «ебался», и заверил меня, что он не псих, чтобы с трупами ебаться. И никаких многоугольников, тем более правильных, он из кишок не выкладывал, следователь наврал. Разматывал, но не выкладывал. Тем более не ел он печень, надкусывал только и пробовал на вкус. И не солил. Во время задержания изъяли солонку, но она случайно в кармане завалялась, он шашлыки посыпал глютаматом натрия, чтобы вкуснее были, в карман положил солонку и забыл. А в деле написали, что всегда был готов к каннибализму, поэтому соль с собой носил, вот вранье голимое, это был глютамат натрия, а не соль. Зимой Костя Ганшин убивал лыжников, летом убивал любителей позагорать и почитать книжку в тишине Павловского парка. Убивал и грабил. Кишки он разматывал из любопытства, он в школе в учебнике биологии прочитал, что у человека общая длина кишок почти 4 метра. В том числе длина тонкой кишки 270 см, а толстой — 120–150 см. Тонкая кишка, в свою очередь, делится на двенадцатиперстную, которую можно вытянуть на 30 см, тощую — на 120 см и подвздошную — на целых 130 см. Толстая кишка включает малоизвестные слепую, ободочную, сигмовидную и всем известную прямую, доставать толстую гораздо труднее, чем тонкую. Самая длинная тонкая кишка, которую размотал Костя Ганшин, была 180 см в длину, толстая — всего 70 см. Обычно тонкие попадались до 120 см, а толстые и вовсе до 30 см. То ли он неправильно разматывал, то ли в учебнике наврали, но никто из убитых не мог похвастаться, что длина его тонкой кишки 270 см, а толстой хотя бы 120 см. А еще Костя Ганшин выяснил, что от роста человека длина кишок не зависит. Он просил следователя указать в деле, что всегда ходил с рулеткой, но следователь про многогранники написал чушь всякую, а про рулетку не написал, всякий согласится, что трудно рассказывать про длину кишок, если следователь требует рассказывать про многогранники.

Хотя Костя Ганшин интересовался кишками, но убивал он якобы с целью ограбления. Прочие мотивы вовсе и не мотивы, а стремление извлечь из мертвого тела пользу, например, выяснить, всю ли правду пишут в школьных учебниках. Или узнать, где именно скапливаются глисты, про которых он прочитал в книжке «Очистись от паразитов», и узнать, зачем воины племени маори, тасанай манубе, древние монголы, красные кхмеры, кочевники боран и фульбе, индейцы мапуче, суматранцы, малинке, мандинго и бомбара и многие другие воины после убийства поедали печень врага. В суде не поверили, а Костя Ганшин, мой земляк-маньяк, всего лишь не хотел, чтобы ценная вещь пропадала без пользы, ведь никто не отрицает, что человеческое тело — ценная вещь и печень тоже ценная вещь.

У Кости Ганшина воспитание такое, семья воспитала в нем бережное отношение к вещам, его мать не выбрасывала старые проездные карточки, использовала как закладки и записывала на них важные телефоны, не выбрасывала пузырьки от духов, клала в шкаф для запаха, хранила корм для рыбок, хотя рыбки сдохли лет 30 назад и в доме Ганшиных их никогда больше не держали.

Костя Ганшин просил суд учесть при вынесении приговора, что он не маньяк, маньяки убивают женщин, а он убивал всех, кто попадался. Я представляю, как судьи веселились.

Но почему-то его за психа не признали, вот что странно. Костя Ганшин психованней, чем Сипа. Тот соседскую семью вырезал, чтобы сдавать их квартиру, своих родителей убил и потом еще человек 20, но тоже вполне расчетливо. А Костя Ганшин так и не понял, что лыжник или любитель позагорать в Павловском парке вряд ли возьмет с собой много денег или что-нибудь ценное, тем более что он убивал приехавших не на дорогой собственной машине, а на демократичной электричке. На станции он выбирал задумчивых одиночек и увязывался за ними, ходил следом, сидел в засаде, ждал удачного момента. Он рассказывал без подробностей, и я не удержался, спросил, как же он после первых нескольких обшаренных трупов не понял, что люди не берут на прогулку деньги. И он ответил, что количество денег не самое важное в его методе грабежа. Главное — количество ограбленных. Если у одного убитого в кармане, условно говоря, 500 рублей, а на пальце золотое кольцо, это называется — любимое выражение Кости — смех детей в Сбербанке. Но если потерпевших 10, то, условно говоря, 500 рублей умножаем на 10, выходит уже 5000 рублей, и в придачу получает Костя Ганшин 10 колец, а это приличный наварчик. По его словам, он мог бы просто грабить, но приходилось убивать, чтобы опознать не могли. Как бы он мог грабить и не убивать, если он целый день торчал на станции и насквозь провонял шашлыками. Ограбленные пошли бы в милицию, дали показания, сказали, что грабитель пах шашлыком, пошли бы на станцию, понюхали воздух, учуяли запах шашлыка, увидели Костю Ганшина и опознали.

Вот такой он, Костя Ганшин, маньяк и лживая скотина. Ты следователю впаривай, но мне-то зачем. Правда состоит в том, что Костя Ганшин убил 18 человек, но никаких 18 колец ему не обломилось. Одно-единственное и то не продал, изъяли при обыске.

Поймать его не могли 14 лет. Почему? Потому что после очередного убийства милиция патрулировала Павловский парк в усиленном режиме, да и оперативники под видом приезжих питерцев загорали и читали книжки или на лыжах катались и чай с вареньем пили из термоса, и психов, состоящих на учете в психдиспансере и ранее заподозренных, на допросы выдергивали, и в засадах сидели даже участковые и те милиционеры, что оперативной работой сроду не занимались, и гаишников привлекали к патрулированию и контрактников ВВ, месяц напрягались всем личным составом, еще месяц напрягались, после надоедало, оперативники начинали думать разное глупое, сомневаться начинали, наверное, это гастролер убийство совершил, гастролер уехал и убивает в другом городе и другом парке, а они дела забросили нераскрытые или думали, вдруг маньяк умер, люди умирают, даже маньяки, или в психушку попал, потому что явный псих убийства совершает, зачем тогда психушки, если в них явных психов не держат, участковые под разными предлогами возвращались в свои уютные кабинеты на участках, патрулирование проводилось реже и реже, засады снимали, город успокаивался. А Костя Ганшин выжидал для верности месяц-другой и опять в парк. Он мог не убивать полгода. Он мог убить красивую девушку и некрасивую тоже, любителя бега трусцой мог, охранника, который шел на работу во дворец, негра-студента он убил из канадо-американского Общества любителей Павловского парка, пожилую участницу VIII Международного фестиваля цветов «Императорский букет» убил и меломана убил, дожидавшегося концерта хора «Петербургские серенады». Девушку мог застрелить из стартового пистолета, бегуна — огреть кирпичом, а негра задушил собачьим поводком. Без удовольствия он убивал, как же, ради денег, как же, поищи дураков тебе верить, Костя Ганшин, ты опасный псих, может быть, самый опасный из тех, кого я видел в тюрьмах и психбольницах.

Какая обидная несправедливость, мать Кости Ганшина хранила проездные карточки на все виды транспорта за все месяцы и годы, а они сыну не нужны, он и не вспоминал о них, а мать Сипы вряд ли такая же мелочная дура, но Сипе нужна школьная карточка за март 2006-го. Я подумал, им хорошо бы поменяться матерями. Но мать Кости Ганшина умерла 1,5 года назад, он перерезал вены стеклами от очков, а Сипа мать убил, не знаю, делал ли он с собой что-нибудь в СИЗО по этому поводу, повеситься он хотел уже на пожизненном и без очевидной причины, если не считать причиной 8 Марта, Международный женский день. Сейчас Костя Ганшин и Сипа при всем желании не могут матерями обменяться. Когда-нибудь раньше могли бы, а сейчас нет. В тюрьме здоровые люди могут запросто сойти с ума. Это я уже про себя говорю.

На обед дали борщ, перловку, кусок черного хлеба с отвалившейся из-за недопека коркой. Если на обед перловка, на ужин будет картошка и рыба жареная пресноводная, самая дешевая — окунь, плотва или частик.

Я ошибся, я не смогу убить Костю Ганшина на первой ложке перловки. Если на обед перловка, на ужин перловку не дадут.

Я убью Костю Ганшина, когда он возьмет рыбу, он всегда начинал с рыбы, если ее давали. Убью, когда он тронет губами пахнущий жженым маслом совсем небольшой кусочек объемом примерно от 20 до 25 см^3, разломит его, лизнет косточку, разгрызет, перетрет зубами, он любил начинать рыбу с косточки, с хребта или с хвоста, если попадались хребет или хвост.

Но случилось неожиданное.

После обеда продол затрясся от беспорядочных хождений, захлопали двери камер, шагов было не сосчитать сколько, и не понять было, чьи это шаги.

Витамин отвалил кормушку:

— Встать к стене, жопы в вазелине!

— Да, начальник!!!

— Да, начальник!!!

«В вазелине» он сказал с ударением на последнем слоге, ради рифмы ему не жаль слово исковеркать.

— Первый на выход пошел!

В камеру я не вернулся.

И Костю Ганшина не убил. Я увидел его на теплоходе, уже мертвым.

5

После обыскной комнаты меня завели в бокс, там стоял в одиночестве, руки за спиной в наручниках. Час стоял или не знаю сколько, забылся.

Наконец-то вывели.

— Доклад.

— Осужденный Жилин Иван Георгиевич, 1970-го, осужден Петроградским райсудом Санкт-Петербурга 6 марта 2010-го по статьям 105-я часть 2-я, 106-я, 107-я, 150-я, 161-я, 162-я часть 3-я, 167-я, 168-я убито 6 человек, срок — пожизненное заключение. Кассационная жалоба оставлена без удовлетворения!!!

— Обернулся.

— Да, начальник!!!

Я повернулся, приподнял голову и широко открыл рот, очень широко, еще шире, чем на выводе из камеры, чтобы без напоминаний, а то схватит за челюсти, потом неделю жрать больно.

Витамин постучал пальцем по нижней губе, оттянул верхнюю и вывернул, ощупал одежду — не старался, в обыскной догола раздевали.

— Ноги показал.

Я попеременно скинул тапки, показал ступни, потеребил пальцами.

— Вперед пошел.

— Да, начальник!!!

Витамин продел дубинку между заведенными за спину руками, вверх потянул, повел по продолу.

Я с 28.05.2010-го так хожу, полных 3 года, но рубцы на запястьях кровоточат, язвят, кожа не хочет привыкать к железу, мучаюсь всякий раз, и мысли глупые, как будут, например, надзиратели безрукого водить, если безрукого на пожизненное посадят, ему наручники на культи не наденешь, но и нескованным водить нельзя, ведь если он на пожизненное сел, то как-то смог убить, и не единожды, — культями или еще как, в Крестах сидел тип с культями, его за ограбление судили, он схватил нож зубами и бабку какую-то напугал, заставил 100 рублей отдать, прокурор 7 лет просил для него, дали 6, но одно дело напугать, другое — убить, вряд ли безрукий может на пожизненное сесть, и безногий тоже вряд ли, зато слепой может. И глухой тоже. И лилипут.

Вдруг я услышал голос Сипы, возле обыскной он выкрикнул свою скороговорку:

— Осужденный Кожинов Николай Юрьевич, 1990-го, осужден Демянским районным судом Новгородской области 17 сентября 2011-го по статьям 105-я часть 2-я, 161-я, 162-я часть 3-я, 167-я, 168-я, 228-я часть 4-я, убито 22 человека, срок — пожизненное заключение. Кассационные жалобы не подавались!!!

И неспокойно стало, я не должен этого слышать. Если бы мы с Сипой в одной камере сидели или хотя бы в соседних, тогда да, но мы в разных камерах, дежурные на выводе нас не сталкивают, выводят в пустой продол.

Потом еще чья-то скороговорка, глуше, дальше, но тоже в продоле. Потом еще кто-то выкрикивал долго, статей ему навешали от души.

И тревога накатила. Хоть бы дубинкой Витамин ткнул побольнее, а то не отпустит тревога.

— Вперед пошел.

— Да, начальник!!!

Дежурный вытянул нужный ключ за широкие бородки, встряхнул, освобождая из связки, вставил в замок на 4 прокрута, замок этажной решетки отщелкнулся, я сделал 7 мелких шагов.

— Вперед, налево, к стене.

— Да, начальник!!!

Я расставил ноги, ткнул лбом стену.

Ключ, 4 прокрута, замок защелкнулся за спиной, ключная связка, ключи в кармане не звякают, сатин глушит.

— Вперед пошел.

— Да, начальник!!!

Лоб от стены, дубинка-дыба.

— В поворот пошел.

— Да, начальник!!!

Свернул в поворот за дежуркой, быстрыми мелкими шагами добрался до двери замнача по режиму.

— Стоять, ждать.

— Да, начальник!!!

Витамин открыл дверь:

— Входи.

— Да, начальник!!!

Я вошел.

— Доклад.

— Осужденный Жилин Иван Георгиевич, 1970-го, осужден Петроградским райсудом Санкт-Петербурга 6 марта 2010-го года по статьям 105-я часть 2-я, 106-я, 107-я, 150-я, 161-я, 162-я часть 3-я, 167-я, 168-я, убито 6 человек, срок — пожизненное заключение. Кассационная жалоба оставлена без удовлетворения!!!

Я бывал в кабинете замнача по режиму, когда Сипа повесился. В тюрьме говорят не повесился, а вздернулся, в чем разница, я не понимаю, но «повесился» никогда не говорят. Я просил не переводить Сипу в другую камеру, обещал следить за ним и впредь суицидов не допускать, зря просил, если просишь, на всякий случай всегда сделают наоборот. Костя Ганшин тоже при мне произвел попытку суицида, но его попытку посчитали мастыркой, ночью он разгрыз вены, полюбовался недолго на кровь и разбудил меня, попросил вызвать врача. Из-за Кости Ганшина меня никуда не водили.

В кабинете гудела лампа дневного света, одна из трех, средняя. Если бы я был замначем по режиму и у меня в кабинете лампа гудела, я бы ее разбил и дневальному или другому придурку, кто за лампы отвечает, в морду бы осколки вмял люминесцентные, нельзя же так, нервы лопаются, это не пустые слова. Живому человеку в тюрьме всё тяжело. Но для меня тяжелее всего самого тяжелого, я понял сейчас, вот эта лампа дневного света гудящая.

— Присаживайтесь, осуждённый.

— Да, начальник!!! Спасибо, начальник!!!

Обратился ко мне не замнач по режиму, а незнакомый майор. И сказал он не «осужденный», как все говорят, с ударением на втором слоге, а «осуждённый». Меж собой надзиратели нас сокращают, чтобы язык не напрягать сложным словом: не осужденные мы, а «осы», или «ПЖ», или «пыжи», но «осы» чаще, чем «пыжи». Откуда он такой взялся? Замнача по режиму в кабинете не было, а были вот этот незнакомый майор и врач, худой парень в белом халате, со стетоскопом на шее, и врача я раньше не видел. Может быть, майор был новым замначем по режиму или еще кем-то, а врач — новым врачом или еще кем-то, они не сказали, я не мог спрашивать, но я хотел спросить, для какой черт знает санитарии и стерильности врачу в табаком провонявшем и никотиновой липкостью в сто слоев запомоенном кабинете понадобился белый халат, вот о чем я хотел их спросить, вот что я хотел знать.

И почему все-таки я осуждённый, а не осужденный? Ведь у слова другой смысл появился, это как гудящая лампа — совсем другая лампа и даже вовсе не лампа по сущности своей, а пытка.

Я сел на табурет. Можно было на стул сесть, тоже в пол вмонтированный и тоже со скобой, чтобы наручники пристегивать, но стул новый, мало ли кому не понравится, я и без отбитых почек еле живу.

— Хорошая новость для вас, Иван Георгиевич.

Они думают, если бы не замкнутые за спиной руки, я бы от слов таких забыл, что я пингвин, и взлетел под потолок черно-серым полосатым вороном и начал каркать от счастья.

Хорошая новость?

Что такое, что за слова, почему он ко мне на «вы» обращается и по имени-отчеству?

И паузу держит, как актер, почему? Может быть, в юности он мечтал стать актером, ездил в Москву, поступал в театральное училище, прошел 1-й тур, на 2-м, на басне срезался, прочитал «Мартышка и очки» баснописца Крылова с выражением, как в школе в 4-м классе читают у доски, сказали ему, подготовьтесь получше и приезжайте на следующий год, а он озлился на жизнь и пошел на вертухая учиться. Или не поступал никуда, постеснялся, а юношеская мечта осталась, и он играет ведущие роли в театральном кружке или в команде Клуба веселых и находчивых, в Федеральной службе исполнения наказаний есть команда «Запретная зона», постоянный участник первой лиги КВН.

Или он ждет, когда я обрадуюсь, размечтаюсь о хорошем, а новость окажется пустышной или гадостной.

Витамин иногда обращается ко мне на «вы», «вам» говорит или «вас», но, когда говорит «вас», обязательно прибавляет «педераст», а если «вам», прибавляет «хером по губам», его такие рифмы веселят: «принес мыло вам, хером по губам» — это когда перед выводом в баню выдал четвертку мыла; «после вас, педераст» — перед камерой, когда возвращал с прогулки. Сдается мне, он с ума сошел, Витамин, нормальный не будет так дурить, побоится, что оскорбится полосатый и нос откусит, однажды уже остался у них без носа сотрудник, на прогулке слышал, дежурные вспоминали безносого, над фамилией его смеялись, потому что в тему фамилия — Хоботков.

— Хорошая новость для вас, Иван Георгиевич, вы и мечтать не могли. Попробуете угадать?

— Нет, начальник, не угадаю.

— О чем вы мечтаете больше всего?

О свидании я не мечтаю, мне не с кем видеться. Пересмотр приговора? Я не мечтаю о пересмотре приговора.

Может быть, майор хочет сказать мне, что депутаты Государственной думы проголосовали за введение смертной казни, приняли закон в 3-м чтении и меня расстреляют? Или нет, майор сказал «для вас хорошая новость», вряд ли смертный приговор — это хорошая новость.

Наверняка кто-то в Белом Лебеде мечтает умереть. Сипа хотел умереть, например. Сипа, как древние римляне, уверен, что Lutum поп omnia finit, со смертью не все кончается. Но пуля горячая, палач стреляет некрасиво — сверху вниз в первый шейный позвонок и чуть наискось в сторону левого уха. Так всегда в России палачи стреляли, чтобы мозги не разлетались и стены не пачкали и лицо целое оставалось, мало ли, обвинят, не того расстрелял, за деньги подменил одного на другого, всегда есть возможность эксгумировать и личность предъявить. Такая смерть мучительная очень, человек дергается, ногами пол пересучивает, кишечник урчит громко, такая смерть никогда не бывает мгновенной, глаза у застреленного не мутнеют часами. Хочу умереть, как чечен Иса, — на воздухе, задрав лицо в небо, поймав ртом дождевые капли. Но Иса намаз совершал и перед едой молился и, когда четки перебирал, губами шевелил, не понимаю, почему Всевышний к себе Ису не забрал после суда или на этапе хотя бы, а целый месяц заставил его мучиться в Белом Лебеде.

Может быть, война началась и полосатых вывезут в тайгу и заставят лес валить и на шахты вывезут добывать урановую руду, и касситерит, и асбест, и еще что-нибудь вредное? С общего режима и со строгого зэков отправят воевать, с особого и тюремного — на тяжелые работы.

Или все-таки расстрел? Попрошу тогда, чтобы на родине похоронили, тогда я согласен. Я хочу, чтобы меня на родине похоронили, на Южном кладбище в Петербурге, это мое единственное настоящее желание. Сижу сейчас усталый, лампой мучаюсь, помню о Косте Ганшине — и через час нет меня, то есть я, безусловно, существую, но лечу бестелесной плазмой по раскаленному серному продолу в ад или, если Сипа не ошибся, шаркаю тапками на 3-й Загробный Участок, в хар перезагружаюсь. А тело мое будет лежать рядом с теми, кого я люблю.

— Хорошая новость. Очень хорошая, Иван Георгиевич.

Ну не все же они сволочи. Вдруг майор из самой Москвы приехал, вдруг он не просто майор, а начальник пресс-службы, лицо у него непрыщавое, выбрит, изо рта не слишком воняет, в юности мог в летное училище поступать, лицо открытое, глаза ясные, морщины на лбу ровные, неужели хороший человек? Говорит «осуждённый», употребляет нормативную лексику. Но держит паузу.

Если хороший человек, зачем паузу держит?

О чем я не мог мечтать?

Я не знаю, ты скажи. Я не слышу, шевели языком. Говори!!!

Пересуд? Помилование? Внеочередное свидание? Пересмотр приговора?

Любой, кто в тюрьме сидит, мечтает о побеге, амнистии, о Чернобыле каком-нибудь поближе, о массовых беспорядках и полном бардаке в стране и во власти. Разного я наслушался, когда в Крестах сидел, когда дожидался комплексной стационарной психолого-психиатрической экспертизы в городской психиатрической больнице № 3 имени Скворцова-Степанова, когда дожидался повторной комплексной стационарной психолого-психиатрической экспертизы в Государственном научном центре социальной и судебной психиатрии имени Сербского. Те, кому светило пожизненное, мечтали, чтоб анархия в России и революция любая, безразлично какая; чтоб секс на свиданиях, когда жена приезжает, если жена не бросила, а если бросила или не было жены, то с невестой секс, а если и невесты нет, то разрешили бы списываться с заочницами, жениться и трахаться после росписи трое суток или без женитьбы разрешили, мало ли в стране дур, желающих испытать острые ощущения с арестантом; чтоб на тюрьму упал Тунгусский метеорит и тюрьма обрушилась, все погибли, кровавая жижа из-под кирпичей, а единственный зэк — тот, кто мечтал об этом, — выжил, плитой придавленного его откопали бы через месяц, пожалели, восхитились жизнестойкостью, присоединили к искусственной почке, вылечили гемодиализом и помиловали президентским указом.

Я представил, на моем месте сидит Сипа и майор задает ему тот же вопрос. Сипа ответил бы честно:

— Мечтаю, чтоб меня тайно продали в США на органы, год кормили из ресторана экологически чистыми продуктами, психоаналитиков приводили для бесед и лучших писателей для интервью и написания биографического бестселлера, позволяли играть в компьютерные игры, смотреть фильмы по выбору, слушать классическую музыку в живом исполнении, приводили бы проституток для снятия сексуального напряжения и гейш для разговоров об искусстве, а подошел срок — вырезали бы все, что хотели, вкололи передоз морфина для счастливой смерти, а маме перечислили сто тысяч долларов и благодарственное письмо написали на американском языке.

Обезьян сказал бы:

— Мечтаю в нашей тюрьме работать. Охранником.

Якут сказал бы:

— Мечтаю, чтоб большая война с китайцами. Они меня живым оставят, потому что у меня глаза узкие. — И добавил бы, он такой, он не испугается, Якут этот: — А ты, начальник, сдохнешь.

Моряк сказал бы:

— Хочу море увидеть. Чтоб водорослями воняло и соль на губах. — И заорал бы, псих ненормальный: — Вижу огни! Вижу топовые и красный бортовой!

Обезьян, чонский якут Василий, который просил его называть Якутом, и Моряк, его имени я не узнал, — мои сокамерники в вагонзаке на этапе из Петербурга в Соликамск, темные люди, жестокие и непонятные, в особенности Обезьян. Зря я Костю Ганшина назвал самым опасным в Белом Лебеде. Коля Ганшин — сынок в рваных колготках по сравнению с Обезьяном. Огромный мужик с бугристой головой, сходящимися на переносице густыми бровями и волосатым горлом. Руки ниже коленей, сутулый, шеи нет, рожа, миллион лет назад придуманная, его в Музее антропологии выставлять в качестве научной реконструкции australopithecus africanus, кто не знает, слово «australis» в переводе с латыни «южный», pithecos — «обезьяна». Он и был южным Обезьяном, но жил не в Африке и не миллион лет назад, а в России в 2013-м году. С Якутом и Моряком нас вместе везли из Петербурга, Обезьяна подсадили в Казани. Мы почти не разговаривали, впереди раздвинуло щупальца чудовище ПЖ, никто из нас не знал, какое оно, прошлый опыт ничего не стоил по сравнению с тюремной вечностью.

Я знаю, о чем я не мог мечтать.

О переводе с тюремного на обычный режим я не мечтал, дни в календарике зачеркивал, но не мечтал, рано мне еще мечтать, рано начнешь мечтать, не доживешь. Неужели перевод на обычный?

Майор взял бумагу со стола — лист со стандартной шапкой шрифтом Times New Roman № 14, ХОДАТАЙСТВО тем же шрифтом, но полужирным и заглавными буквами, потом короткий текст.

— Прочтите и подпишите. Вы просите перевести в колонию-поселение. Мы соглашаемся. Ваше ходатайство и характеристика за весь период отбывания наказания будут направлены в суд. Речь идет о замене неотбытой части наказания более мягким видом наказания, в вашем случае это расконвоирование. Вы должны понимать, это не условно-досрочное освобождение в привычном виде.

Он пододвинул бумагу, но я не мог читать. Слезы в глазах, не вижу ничего. Рванулся бы зеброй черно-серой полосатой и проломился сквозь стены на волю, такие силы внутри почудились.

На поселение прошу перевести? Расконвоирование? Так не бывает. И слово устаревшее, полузабытое. Почему не в привычном виде? Что такое «в привычном виде»? Я не знаю, к чему я привык, а к чему нет. Счастье глюченое, игры затемненного разума. Выключите лампу, я слышу невозможные слова. Ну нельзя же так, выключите, я прошу.

Почему врач сидит в белом халате? Он ждет, я задохнусь от радости, ждет, у меня сердце разорвется?

— Ехать далеко, условия этапа обычные, придется потерпеть. Но по прибытии на место дальнейшего отбытия наказания вас расконвоируют.

Нет, я не мог читать о прибытии и отбытии, слезы мешали и радость. Бывает такая радость, что думать не можешь, не то что читать.

— Подпишете и уйдете на этап, в камеру поднимать не будем. Одежду и обувь вам выдадут.

На этап из Белого Лебедя? Отсюда никто не выходил живым. Никто никогда.

Выключите лампу, пожалуйста, я сейчас заплачу, мне стыдно, я сейчас закричу.

Врач, уйди, не дождешься ты моей смерти, уйди.

Я заплакал.

— Расконвоировать вас решено по соображениям гуманности и учитывая возросшее значение общечеловеческих ценностей и личных свобод и как меру по дальнейшему укреплению отказа от смертной казни и меру по всемирной либерализации пенитенциарных наказаний в соответствии с принятыми нашим государством международными обязательствами. Но, учитывая срок и тяжесть совершенных преступлений, решено расконвоировать вас в спецпоселении, вдали от населенных пунктов. Свидания на спецпоселении, к сожалению, не предусмотрены, прочтите пункт 8.

Я не мог вытереть слезы, я не мог найти пункт 8. На пожизненном свидания разрешены раз в год после отбытия 10 лет на тюремном режиме при условии хорошего поведения, отсутствия замечаний и неукоснительного выполнения правил внутреннего распорядка, но ко мне никто не приедет, некому ко мне ехать.

— Вопросы, просьбы?

— Лампу выключите, гражданин начальник. Я не могу сосредоточиться. Ту, среднюю, гудит очень.

— Я не понял, вы отказываетесь подписывать свое ходатайство, Жилин?

За ужином мне надо убить Костю Ганшина. Он молодой, он псих. А когда человек молодой псих, чаще он сильный, чем слабый. Он возьмет рыбу, разломит, поднесет ко рту, но будет думать не о рыбе и вкусных костях, он будет следить за мной и прикидывать, как он будет убивать меня ночью. Да, он будет осторожен, хитрый молодой псих Костя Ганшин, в свой особенный день 8.06.2013.

Если подпишу, могу Костю Ганшина не убивать.

— Где подписывать?

Не буду читать, скорее на этап, скорее на спецпоселение, определяй, майор, на расконвойку.

Майор кивнул Витамину, чтобы снял с меня наручники.

— Вопросы, просьбы?

Вопросы такие: почему меня выбрали, чем я заслужил счастье, будет меня врач осматривать или нет, перед этапом положено осматривать и давать медицинское заключение. Но я не идиот вопросы задавать. Все наши беды от лишних слов и вопросов, вот так и никак иначе, я когда-нибудь поспорю с вами, если сомневаетесь, и докажу, что я прав.

— Вопросов и просьб нет, гражданин начальник.

Витамин наклонил меня, завозился с ключами, и я близко увидел текст и прочитал в том числе и пункт 8. Удивило «Жилин Иван Георгиевич», заранее впечатанное в текст ходатайства полужирным Times New Roman № 14, а пункт 8 не удивил.

Оставалось подписать, и соткется тогда из бесконечной тюремной пустоты чудо расконвойки, и жизнь разделится на до и после подписи. Майор дарит мне жизнь без звяканья ключей, без Витамина и Кости Ганшина.

За что?

Я отсидел 1588 дней, считая вместе с СИЗО, спецбольницами и этапами, на пожизненном отсидел 1108 дней, мне положено зачеркнуть еще 2544 дня, чтобы перейти на обычный режим, а когда зачеркну все до единого 2544 дня, добавьте 15 лет на обычном режиме минус отсиженное в СИЗО, в спецбольницах и на этапах, это еще 4998 дней, после 25 лет, или после 9131 дня общего срока, который надо считать начиная со 2 февраля 2009-го, я могу подать на условно-досрочное освобождение от отбывания наказания, а если комиссия откажет или комиссия примет положительное решение, а суд откажет, то придется ждать еще 3 года, на пожизненном подавать на УДО разрешено каждые 3 года.

И вдруг — расконвойка, черти на левом плече плачут, ангел жалеет, что поторопился улететь, прикидывает, не вернуться ли к чудесно расконвоированному.

Витамин снял наручники. И руки не выламывал, как обычно. Майор протянул испорченный, исчерканный многими подписями и просто каракулями лист и ручку дал без колпачка.

— Сразу не подписывайте, потренируйтесь, чтобы подпись была типичная. А то приедет комиссия по правам человека, спросят, почему осуждённый Жилин подписался криво, скажут, принуждали его или подписал ходатайство в состоянии аффекта или недееспособен был в момент подписания, не соображал, что делает. Ну, потрясите рукой, напишите что-нибудь или нарисуйте.

Да, руки затекли. Несколько часов в наручниках, руки за спиной, у кого угодно затекут руки, у вас, что ли, не затекут, ради любопытства или по пьяни как-нибудь надели бы наручники и постояли у стены прыгуном-раскорякой.

Я взял ручку. Обычная дешевая ручка, прозрачная, с синей оконцовкой и надписью «Erich Krause» золотой краской, обычные дешевые ручки приносят счастье, я держу самую счастливую в мире ручку. Когда смогу, куплю себе такую, и буду всю жизнь носить с собой, и никогда с ней не расстанусь, и подписываться буду счастливой ручкой и никакой другой не буду подписываться.

Я почеркал на бумаге, закрутил корявую спираль между подписей, цветочков и сисястой голой девкой. Бумага была густо исчерчена. Неужели кто-то еще разминал затекшую руку? Неужели расконвой еще кому-то предложили? Вряд ли. Не может быть. Это майор, он аккуратист, когда подписывается, всегда руку разминает. Должность у него ответственная, ему тоже важно ставить на документе правильную подпись. Да, майор каракули раскалякал, и девку голую он нарисовал, больше некому. Во ФСИНе умственно отсталых не держат, никто не станет одновременно несколько пожизненных освобождать. Я, предположим, на людей без повода не бросаюсь, я убил 6 плохих людей в состоянии сильного нервного потрясения, но остальные полосатые по обе стороны продола сплошь психи, маньяки, террористы и лидеры преступных группировок. Никого на расконвой не отправят. Я бы никого не освобождал, даже Сипу. Может быть, Сипу в первую очередь следовало на пожизненном держать до смерти.

Я подписал ходатайство.

Майор взял у меня «Erich Krause», размашисто и наискось, как и положено начальнику, написал по краю: «Не возражаю». И подписался внизу. И печать тиснул. Круглую печать, не штамп.

Я хотел спросить, почему он один не возражает, почему комиссия по условно-досрочному освобождению меня не будет заслушивать в составе начальника ИК-2 ОИУ-2 ГУФСИН Пермской области, его заместителей, начальника отдела специального учета и врача, вряд ли ходатайство действительно за подписью одного майора неизвестной должности, и круглую печать тоже вот так запросто не ставят, ее по решению комиссии ставят, ее секретарь комиссии ставит, печать в сейфе хранится у начальника ИК-2 ОИУ-2 ГУФСИН Пермской области, а не где-нибудь еще, почему приезжий какой-то майор, веселый и находчивый, ее из сейфа взял, и машет ею, и на столе оставляет ее, а если какой-нибудь псих ему этой печатью в лоб?

И еще несколько вопросов в мозгах застучалось, я захотел майора спросить хотя бы, да кто он такой, откуда у него такая безмерная власть, он же меня этой печатью помиловал, а помиловать может президент РФ по представлению Комиссии по помилованию при Президенте РФ, а он не президент РФ, он майор какой-то приезжий.

Но не задал ни одного вопроса, я же не идиот.

— Поздравляю, Иван Георгиевич, перед вами новая жизнь. Верю, вы твердо встали на путь исправления.

Кто встал, я? Что он мелет, сявка? На тюремном режиме на путь исправления встать нельзя. Можно сдохнуть, как чечен Иса, как Копанец, как Макарский, и в номерной могиле исправиться.

— Вам когда-нибудь был поставлен диагноз по следующим заболеваниям, перечисляю, слушайте внимательно: сифилис, туберкулез, ВИЧ-инфекция, листериоз, лептоспироз, трихинеллез либо иные сходные по анамнезу глистные инвазии, гепатит, брюшной тиф? — прорезался врач.

Я хотел сказать, что про ВИЧ и про болевые ощущения под углом 30° он пусть у Кости Ганшина спросит, а не у меня, но сказал другое:

— Да, гражданин начальник. Гепатит был. Кажется, А. Гепатит А.

Гепатит был и туберкулез диагностировали, у врача моя карта в руках, там написано, читай, чего спрашиваешь. У каждого, кто на пожизненном дольше месяца, еще и воспаление лимфатических узлов, изъязвление желудочно-кишечного тракта, разрастание коркового слоя надпочечников, механические повреждения легких — последствия избиений и постоянного стресса. Инвазий тоже, мне кажется, хватает глистных и сходных по анамнезу.

— А если подумать?

— Нет, гражданин начальник, не было. Гепатита А не было.

Чего-чего, а думать меня за 1108 дней в Белом Лебеде научили.

— Черепно-мозговые травмы имеются?

Разве про травмы спрашивают «имеются»? Ты врач или хер с горы спустился? Надо говорить «были». У меня были травмы, и на моей стриженой голове видны их внешние последствия. Но я сказал:

— Нет, гражданин начальник.

И застыло лицо, и сам застыл, загадал, если не пошевелюсь минуту или две, тогда впереди ждет радость, чем дольше не пошевелюсь, тем лучше жизнь впереди.

Врач повертел карту и положил в стопку таких же, а на чистом бланке написал слова. Я догадался какие: «практически здоров». Раньше я рассказывал тюремным врачам про гастрит, больное сердце, мокроту в легких. Но понял, что им бесполезно рассказывать про то, про что они не спрашивают. Нельзя на здоровье жаловаться, по жалобе лечить не будут, а будут, когда сами захотят, а захотят, если подохнешь скоропостижно, или травма кровавая, или судороги и пена на губах, или упал без сознания.

За окном небо к вечеру. Ужин пропущу, буду гастритом мучиться.

В открытую форточку прогудел далекий тепловоз, грохнули буфера. Машин почему-то не было слышно. Но и тепловоз — это здорово, шумы внешнего мира в камеру не попадают, разве что собачий лай из караулки, и то не каждый день. В колонии есть корпуса строгого режима. В локальных секторах зэков строят поотрядно, переклички устраивают на воздухе утреннюю и вечернюю плюс развод на работу побригадно в дневную смену и в вечернюю, если их выводят на вечернюю смену. А еще по громкой связи объявления, в локальных секторах строятся по объявлениям. Но корпус ПЖ в глубине запрятали, за высокими стенами и оградами, ничего в моей камере не слышно, ничего.

Помню, когда привезли, автозак остановился у ворот, я услышал, как отъехали ворота, потом еще одни, потом вглубь повезли, еще ворота и еще. Дверцу открыли, конвоиры хотели надеть повязку на глаза, но не нашли повязки, разругались меж собой, вытолкнули, я спрыгнул на асфальт: 8 шагов, железные лебеди на воротах, на высокой ограде матовый фонарь и лебедь на нем железный, грязный розовый свет на ступеньке, лебеди на кованом навесе, урна — не лебедь, но дурацкий черный пингвин с красным клювом, коридор с зелеными стенами, лестничная решетка, 6 лестничных подъемов, этажная решетка, продол. Едва спрыгнул, пахнуло особым тюремным запахом, который за несколько часов въедается в одежду, впитывается в кожу, и кровь доносит его до сердца, до самой последней мышцы, до костного мозга. Так пахнет отчаяние — дрянной едой, сырыми до черной плесени кирпичами, прошедшим через гнилые внутренности воздухом, мочой, тряпками грязными, протухлым человеческим жиром.

В автозаках пахнет блевотиной, в вагонзаках бомжовским удушливым потом, селедкой и железнодорожной пылью, а в тюрьме — отчаянием.

Неужели судьба отмотает назад: лестница, пингвин, ступенька, фонарь, автозак? Это же счастье.

Так и случилось.

6

Но сначала отвели в бокс.

В боксе тесно стояли полосатые. Меня впихнули, придавили дверью. Почему так, я не понял, пожизненных больше двух не скапливают, а тут 10 или 12, а нам нельзя быть рядом.

Спиной я согревал железную дверь. Бесполезное занятие, моего тепла и на деревянную не хватит.

— Наручники кончились, — сказал парень с круглой опухолью на лбу.

Я уперся ладонями в дверь, ноги развернул, попробовал плечо освободить, но не смог. Бокс рассчитан на двоих, а тут человек 10 или 12, не сосчитать.

Парень говорил тихо, знал, что слышу, я старался не смотреть ему в глаза, вдруг он выберет меня объектом психотических своих реакций, никогда не смотрите в глаза незнакомым психам и знакомым тоже не смотрите. Кроме опухоли, парня отличал румянец, как будто он не в тюрьме сидел, лоб, щеки, нос бугристый были сплошь покрыты красными пятнами. В тюрьме у арестантов лица серые, зеленые или синюшные, смотря какой внутренний орган не работает, румяных в тюрьме не бывает, разве что болезнь такая — «румяное лицо». В сортировке в Крестах я видел одного такого типа, на исполнительном заседании судья ему сказала, чтоб не волновался, она подумала, он покраснел, потому что волновался, испугалась, что в обморок упадет в зале от волнения и стыда. Тот тип украл скутер у соседа, судья права, ему незачем было волноваться, ну влепят 5 лет или 4 года или условно, если обязуется ущерб возместить и по взаимному примирению сторон, вот если бы он соседа убил и скутер украл, тогда да, ему стоило волноваться.

— Все в наручниках, а ты без, на тебе наручники кончились, — сказал румяный, он заметил, что Витамин не надел мне наручников.

Все, кого я мог видеть, были в наручниках, у румяного тоже руки за спиной.

— Если наручники кончились, почему по двое не цепляют? Почему ты без наручников? Тебе сказали почему?

Я не хотел ничего объяснять, не хотел говорить. Я где-то читал, если ни с кем радостью не делиться, дольше будешь радоваться.

В боксе все молчали, кроме румяного. Тоже радость берегли? Вряд ли. Меня одного отпустили, поэтому Витамин наручники не надел. А их не отпустили, поэтому они в наручниках.

За 1588 дней в тюрьмах и спецбольницах я встретил всего четырех болтунов.

Перед первым судом меня отправили на экспертизу в ПБ № 3 Скворцова-Степанова, и я там полмесяца болтался. Это не ГНЦП Сербского, попроще учреждение, в спецпалате разные люди перемешаны, настоящие больные, косящие, обколотые, залеченные аминазином, галоперидолом, мажептилом, модитеном-депо. Был там бандит из Новосибирска, его называли Леша Паштет, он под психа не косил, говорил, что без закоса получит принудлечение. И вот как-то он сел ко мне на койку и начал рассказывать, почему и каким образом они убили у себя в Новосибирске лидера татарской группировки, как расчленили, повезли за город в хозяйство, где выращивают солодковый корень. Изо рта у Паштета воняло, в тюрьмах у всех, кто много говорит, изо рта воняет, может быть, это следствие, а может быть, причина. Я лежал, он сидел у меня на койке и рассказывал. Я не выдержал и спросил, ну ладно, убили, всякое бывает, но расчленять-то зачем, нельзя было по-другому как-нибудь? Глупость, в общем-то, у бандитов их делами интересоваться, но раздражение пересилило, не сумел промолчать. Я еще не договорил, а уже пожалел. Он вбил себе в грудь кулак, сильно вбил — хрустнули ребра.

— Вот и я им говорю, расчленять зачем, быки? Зачем расчленять?! В Обь спустить налимам на хуй, закопать кротам на хуй, в тайге между сосен бросить кабанам на хуй. Они говорят, в Обь — это камень привязывать, а как привязывать, нечем привязывать, а если не привязывать, он не налимам приплывет на хуй, а к мусорам на хуй. Я говорю, зачем камень, живот вспороть, и не всплывет. Что, говорю, у нас страна маленькая? Россия не Франция и не Германия, говорю. Ты во Франции расчленяй, там земли мало, палец, кроме собственной жопы, некуда спрятать, и речки такие же — яйца не замочишь. А у нас — Обь, у нас — тайга. Ты, Жилин, когда-нибудь в тайге видел труп какой-нибудь, хоть волка, хоть зайца, хоть вороны? Правильно, не видел. А в чем дело, ты знаешь? А в том, что падаль сжирают птицы, грызуны, жуки, муравьи, кабаны. Ты вывези труп в тайгу на хуй и не закапывай, зима или лето, по хуй, мясо обглодают, кости вылижут, разгрызут, на километры в разные стороны растащат. Главное наше преимущество — мы в Сибири живем. Расчленять зачем, быки? Вообще убивать никого не надо. Ништяк, привези живого в тайгу, насади на лом жопой, люби свободу, как чайка воду, опять расстанемся счастливыми, тайга пирует.

И так почти до ночи, пока на укол не увели, рассказывал про убийства и про способы сокрытия трупов, ему пожизненное светило, но он псих был бесспорный, экспертиза не нужна таким. Он рассказывал про тайгу и жуков-трупоедов, сказал, что со школы увлекается биологией и знает жизнь насекомых и животных, охоту не признает, а вот зоопарк даже на ресторан не променяет, сейчас предложили бы на выбор ресторан, голую модель, косяк или зоопарк, он бы выбрал модель, косяк и зоопарк, а ресторан — ну его на хуй. Он рассказал, как однажды летом держал в хозяйстве, где выращивают солодковый корень, женщину в заложницах, выкупа ждал, но женщина умерла, и он ее отнес в тайгу, а закапывать поленился, ну и понаблюдать решил, что будет, взял брезента кусок, одеяло, консервов и прожил возле две недели. Он рассказывал с подробностями, и вроде бы не нужные никому сведения придавали его рассказу документальную убедительность, если бы я был присяжным, мне не понадобились бы материалы следствия, вещественные доказательства и свидетели преступления, я бы признал Паштета виновным лишь на основании его подробной болтовни.

— Чуть завонял труп — и набежал, налетел животный мир. Птицы и грызуны меня боялись, поэтому к трупу в первые дни не вылезали. Зато у насекомых был праздник. Сначала мухи, они первую пробу берут. Какие мухи первые? Светло-серые домовые, крупные синие мясные, других не определил. Эти мухи откладывали яйца в свежее мясо. Когда труп стал портиться на жаре, комнатные и мясные улетели, прилетели падальные: зеленая люцилия с металлическим отливом и серая саркофага, они тоже отложили яйца. Из мушиных яиц на следующее утро вылупились личинки, они жрали мясо, пили трупную жижу, росли и жирели. Личинки могут съесть труп до костей, но другие мертвоеды им не дадут, в природе конкуренция, борьба за существование. Через день пришли жуки-могильщики — черные, с красно-желтыми полосами. Они тоже жрали труп и откладывали в него яйца, из яиц вылупились питающиеся тухлым мясом личинки. Еще через день пришли блестящие жуки-карапузики и хищные стафилины, они пожирали личинок мух и жуков, а заодно и мясную гниль. Дней через 10, когда труп разжижился, выделение газов и зловоние поутихло, мухи улетели. Труп постепенно высыхал, оставшиеся в живых личинки сползли и зарылись в землю, ушли жуки-могильщики, карапузики и стафилины, зато набежали плоские черные силфы, чешуйчатые кожееды, серые троксы и трупные клещики, которые обглодали сухожилия и к концу второй недели вычистили кости до блеска. Через две недели ко мне привыкли вороны, лисы, ежи, они пришли кости жрать. Я ушел, когда череп еще оставался с волосами и крупные кости оставались, через месяц вернулся — нет ничего, ни единой косточки. Медведи труп дожрали, или кабаны, или росомахи.

Паштет несколько раз наблюдал за разложением и исчезновением трупов. Однажды он положил труп возле муравейника и выяснил, что муравьи никому не отдают добычу, уничтожают других насекомых. Муравьев много, облепят живым мехом, неделя всего — и кости обглоданы, муравьи — самые эффективные мертвоеды.

Когда надоело про трупы слушать, я наловчился, едва он присядет ко мне на койку, я ему вопрос про выхухоля или трубкозуба какого-нибудь, вроде того давно думаю о выхухолях и трубкозубах, одного не понимаю, зачем им рожа клизмой? Я его дурил, конечно, я сам с детства биологией увлекаюсь, палеонтологией тоже, вот только зоопарки не люблю, скучно в зоопарках, звери вроде как не совсем живые, вроде как чучела ожившие. Миски в клетках меня бесят, разве так может живой гордый зверь пищу принимать? Так человек может пищу принимать — в камере на пожизненном. Паштет был, в общем-то, нормальным соседом, если на психотических реакциях внимание не акцентировать, кстати, про животный мир он спокойно рассказывал, в грудь себя не бил.

В ГНЦП Сербского меня отправили на повторную экспертизу. В спецпалате у нас самым заметным психом был Кадр, он работал в кино с известным продюсером Сельяновым, съемки организовывал, инвесторов обворовывал и попутно убивал жгучих брюнетов и не мог объяснить, зачем убивал, и потому его в бутырской камере опустили задолго до того, как я его увидел, ну и загасили табуреткой до отслойки сетчатки в правом глазу. Он любил поболтать, но сам с собой. Сидел на койке и бормотал без остановок, отвлекался на еду, врачебный осмотр, уколы, проверки и сон. Впрочем, иногда он и ночью бормотал, и тогда его били. Койки наши стояли рядом, поэтому приходилось слушать. Пример его болтовни: «Более-менее здесь-то как раз знаете вот оно и не так просто здесь уверен после этого никто не будет иметь права осуждать подворуем и скрывать нечего я негативно на нее наступил меня как можно снизойти до меня Сельянов блядь коварная вороватая брак пленки соринку не проверили» — такая вот ботва без пауз и модуляций.

Вот и все болтуны: Сипа, Паштет, Кадр и румяный. Впрочем, Сипу я включил в список условно, потому что он, да, много говорит, но не болтун, по сути, а мыслитель, и мысли у него новые и неожиданные, если за ним записывать, можно издать несколько томов откровений. В России, по разным оценкам, насчитывается 6 % граждан с постоянными психическими расстройствами плюс еще пребывающие в пограничном состоянии или с расстройствами временными, так что собрание откровений Сипы раскупят быстро. И Кадра можно из списка выкинуть, ведь я не понимал, что он говорит. Но даже Кадр лучше, чем молчун Иса. Когда сокамерник молчит, неприятные звуки из продола усиливаются, ключи мало того насквозь мозги пробивают, еще и на дно желудка опускаются и вздрагивают там, мутят желудочный сок кислый, и вот уже бежишь, не помня, как твое имя, блевать на дальняк. Если сокамерник молчит, рано или поздно начнешь сам с собой разговаривать, как Робинзон Крузо.

Я отвлекся на воспоминания, не слушал румяного, а он продолжал в лицо:

— У них наручников на всех не хватает. На прогулку водят этажами, так? 3 этажа, 38 камер на этаже, в каждой 2 человека, но это ничего не значит, выводят по одной камере, дежурят 3 смены, в каждой смене на этаже 6 надзирателей, но это ничего не значит, у каждого свои наручники, номерные, 3 пары у каждого, одни запасные должны быть на всякий случай. В каждой смене наручников 54 пары минус поломанные, утерянные, проданные, домой взятые для садомазосекса. Но им хватало, они думали, вряд ли им больше 50 наручников когда-нибудь понадобится, они лишние не держали, зачем лишние держать? Вывод делай самостоятельно.

Я понял, почему Витамин приходил ко мне в камеру. Он прощаться приходил. С другими не стал прощаться, а ко мне пришел. Потому что меня уведут на этап, на расконвойку, а больше никого не уведут. Вы спросите, зачем Витамину прощаться с полосатым? Откуда мне знать, я надзирателем не работаю.

Я устал стоять, я не хотел говорить, но сделал вид, что хотел бы сделать вывод самостоятельно, но не могу сообразить, ума не хватает. Румяный обрадовался, что я молчу, многие думают, если собеседник молчит, значит, он внимательно слушает и согласен с тем, что сказано.

— Сейчас в боксе 11 человек, все в наручниках, кроме тебя. Ну, понял? Они всех вывозят, поэтому наручников не хватает. Белый Лебедь зачищают. Ну, пораскинь мозгами, ты бы на их месте побоялся держать в городе 250 осужденных на ПЖ? Рано или поздно посадят на ПЖ миллиардера, он свяжется со своими менеджерами, они наймут монахов из Шаолиня, те приедут под видом китайских туристов, подготовятся, разомнутся и расхуячат Белый Лебедь к ебеням пиздячим. Поэтому нас в новую тюрьму везут, посреди тайги, или высоко в горах, или на острове. Выделили участок безлюдный, заповедный, чтоб на 500 километров ни один ниндзя не подкрался.

Он сказал про участок, и я опять вспомнил Сипу, первооткрывателя хара — 3-го Участка Вечной Загробной Жизни. Насколько смог, отклонился от румяного и — увидел Сипу. Вернее сказать, увидел его затылок, опущенное вниз правое плечо и оттопыренное ухо. Так бывает, вспомнишь человека внезапно, и он уже перед тобой. Сначала я сомневался, Сипа ли это. Мало ли лопоухих, а с опущенным правым плечом сейчас все молодые живут — из-за тяжелого школьного портфеля. Детей последние 20 лет нагрузили новыми предметами вроде обеспечения безопасности жизнедеятельности, краеведения, домоводства и основ международной художественной культуры, а старые предметы не сократили. Портфель с учебниками, тетрадями, дополнительными обязательными пособиями на 7 уроков весит 4,5 кг, тяжелее табуретки, да были б у меня дети, я бы пошел в школу и этим портфелем загасил директрису, завуча, учителей, инспектора Минобраза и прочую придурь образованную двуногую, которая детей превращает в вокзальных носильщиков. Любой станет Кадром, если посадить на корточки и портфелем 4,5 кг веса хотя бы 5–6 раз по голове гасануть.

Да, это был Сипа, у него уши особенные, врачи такие называют макаковыми — это научное название, не шуточное, — у них края не завернуты, как обычно, а заострены, как у макаки. Приметные уши у Сипы. Но я не мог его окликнуть, румяный мешал. Захочу окликнуть: «Сипа!» — румяный подумает, я про его голос сказал такое, или подумает, я сказал что-нибудь грубое — «заткнись!», например.

Я научился в тюрьме лишних слов не говорить и зря голос не повышать. Я жив до сих пор потому, что кричу «Да, начальник!!!» и «Спасибо, начальник!!!» и скороговорку свою, а больше ничего не кричу и не болтаю, не суюсь и не совался никогда с советами к арестантам, не делаю резких движений, стараюсь сохранять невозмутимость, как инчучун, могиканин или апач в старых фильмах про индейцев. Но если надо будет убить, я убью. Если опасность почую, я убью, извините, я пока не хочу умирать, подождите, я не решил, когда мне умереть. Но я убью без злобы, как убил бы Костю Ганшина, которого нельзя было не убить. Я бы подловил его на рыбе, ударил в переносицу, наклонил к столу, окрасил хлынувшей из носа кровью картошку и поднесенный уже ко рту жареный кусок с не вынутой еще костью, вдавил горло в край стола, вмял кадык, сломал шею. Представив возможную жестокость, я скрежетнул зубами, сердце застучало. Наверное, на моих внутренних часах высветилось время ужина, время запланированного убийства, вот и застучало сердце, я вспомнил Костю Ганшина, а иначе зачем мне его вспоминать.

— Чего молчишь, ходатайство подписал? — спросил румяный и ответил за меня: — Подписал. Все подписали. Всех вывозят.

И я понял страшное.

Я забыл про ужин, про Костю и его кадык. Румяный — психопат паранойяльный, у него изо рта воняет, но он не дурак.

Это я дурак, поверил в чудо.

Все полосатые ходатайства подписали, даже Сипа. Прав румяный, не хватает наручников. Белый Лебедь увозят куда-то полностью.

Не может быть, чтобы всех на расконвой. Какой Сипе расконвой, ему пуля в первый шейный позвонок уже подарок. Сипа тот еще гаденыш, гёрлфренд подговорила его убить родителей, чтобы жить вместе с ним и квартиру не снимать, он убил мать и отца, и семью соседей Лишиных, и гёрлфренд тоже, ему показалось, так выгоднее, он в своей квартире жил и проституток водил, а соседскую сдавал гастарбайтерам, которых время от времени грабил и убивал, и проституток убивал и их охранников. И ладно бы уличный баклан с неполным средним, Сипа бакалавриат окончил журфака, пока учился, в больнице работал медбратом. Здраво рассуждая, на нем не 22 трупа, а еще дважды по столько, в больнице он не мог не убить кого-нибудь беспомощного, больного или раздетого, а в деле — ни одного эпизода по больнице. Не стану я его окликать.

Счастье мое продлилось 1 час 13 минут примерно: 10 минут в кабинете у майора, пока ходатайство подписывал и на печать смотрел, плюс 3 минуты вывод по коридору, плюс час стояния в душном боксе лицом к румяному психопату.

И кончилось счастье.

А что мешало привстать с табурета, напрячь ноги, прыгнуть к столу, дотянуться до майора и воткнуть «Erich Krause» в его лживый глаз, скорым поворотом нащупать податливую мякоть и продавить до самого зрительного бугра. Ты мне сказку, я тебе стекловидное тело насквозь дырявлю до мозга, мы в расчете, майор.

Ночью, когда уже ноги не держали, начали выводить по списку, проверяли по карточкам, запускали из бокса по лестнице.

Я выбежал к автозаку: 8 шагов, фонарь на высокой ограде, свет от него на ступеньке, железный пингвин.

Конвоиры подхватили меня, с разгону вмяли в автозак, головой в чей-то живот, навалились, закрыли дверь. Кто-то блеванул мне под ноги, хорошо, что не тот, кому я головой в живот, очень хорошо.

Загудели, отъезжая, ворота.

7

В автозаке вспомнил про одежду и ботинки. Майор сказал, выдадут, и наврал. За одно это ему полагается «Erich Krause» в лживый глаз. Из Белого Лебедя — без робы, в тапках, разве можно, ну и что, что июнь, ночью холодно.

Я жалуюсь?

Я не жалуюсь. Простите, сам не знаю, что говорю. Из Белого Лебедя хоть босиком по битому стеклу, хоть в февральскую ночь в сугроб по горло. Живи, майор.

Спасибо, начальник!!!

Автозак ехал и ехал куда-то, и дошло до меня, что в камеру больше не вернусь, и слезы потекли. Пожалел календарики с зачеркнутыми днями. 4 пропали, один при мне, последний, за 2013-й год. 1-й календарик зачеркнут со 2 февраля 2009-го года, в тот день меня закрыли в СИЗО Кресты. В следующих 3-х зачеркнуты все дни, а в 5-м — до 8.06.2013 включительно.

На 1-м календарике я начал зачеркивать дни, само собой, не в 1-й день ареста, у меня тогда и календарика не было, а с середины года, когда стало ясно, что раскрутят на большой срок. Не помню, с какого дня начал зачеркивать дни, но помню, с удовольствием сразу несколько месяцев зачеркнул. Короткое удовольствие, но запомнилось навсегда, потому что с тех пор зараз зачеркивал самое большее 6 дней — это когда накатило в прошлом августе, в изоляторе очнулся.

На 1-м календарике у меня рыжая кошка залезла на уличные часы, украшенные новогодними игрушками, еловыми ветвями и разноцветной гирляндой, на часах 23.55, над кошкой надпись: «Ваша ипотечная компания», под кошкой: «Время покупать квартиру!» Понятный образ — кошку первой пускают в дом новоселы, кошка в дом, радость в нем, смотришь на часы с кошкой, а думаешь про новую квартиру, смотришь на часы, в голове мысль — надо спешить, взять кредит, 5 минут осталось до Нового года, как бы не опоздать, реклама работает, берешь кредит, залезаешь в долги и горбатишься полжизни, пресмыкаешься перед вышестоящими, чтобы не уволили, чтобы зарплату повысили, подхалимничаешь, улыбаешься им и любимчикам ихним и стервам, которые к ним прилипли, ходишь на корпоративные праздники, лизоблюдишь, за столом сидишь со скучными подлецами, встаешь, требуешь тишины и тостами угождаешь, выпить предлагаешь за них, говоришь, повезло вместе работать, танцуешь со стервами и любезничаешь, а ночью зубами скрежещешь и плачешь от бессилия и представляешь, как ты их будешь убивать — непосредственных начальников, саркофагов вонючих, которые тебя в каждодневного раба превратили, генеральных директоров и менеджеров среднего звена, троксов и силфов, которые присвоили твой труд и ум, банкиров-кожеедов, которые кредит выдали под процент невъебенный, страховщиков, клещей трупных, которые мертвечиной живут и мертвечиной дышат. А стервы их, люцилии зеленые, пускай себе живут, дожидаются старости, квасятся квашнями, жиром расплываются. Я смотрел на календарик каждый день, начиная с августа 2009-го года и до 31 декабря, поэтому легко вспомнил телефоны ипотечной компании, по которым люди звонили и договаривались о кредите, адрес офиса, сайт и, само собой, красные цифры 2009, год катастрофы моей жизни.

Задержали меня в Москве, хотел улететь куда-нибудь без визы, билет купил без проблем, а в аэропорту на регистрации подошли милиционеры, унылые, усталые, безжалостные, я тогда не соображал ничего, сейчас бы до Казахстана доехал на фуре, потом в Азербайджан по Каспию с рыбаками или на грузовом пароме, на автобусе через Грузию в Турцию, а в Турции я уже не нужен никому, я ведь не террорист, обычный убийца, хорошим людям никакой от меня опасности. Задержали меня 29 января 2009-го года, но в Кресты привезли 2 февраля. На первом календарике 28 дней в январе не зачеркнуты. 29, 30, 31 января и 1 февраля я отметил точками, эти 4 дня к общему сроку не прибавляются, это промежуточные дни между волей и тюрьмой, потому что арест оформили 2 февраля.

Я хранил календарики бережнее, чем письма.

На кой черт мне письма? Я их наизусть помню, хотя глупые они, пустые по смыслу. Но хранил и письма, потому что разрешено. Я получал письма в 2009-м и в 2010-м годах до июля, накопилось 34 письма: 29 получил, когда в Крестах сидел, в ПБ № 3 Скворцова-Степанова — 1, в ГНЦП Сербского — 2, в Белом Лебеде — 2.

Я заставил себя не думать о 2009-м, вспомнил свой 2-й календарик, на 2010-й год. На нем в углу красный логотип «ЦИН РТИ», точная расшифровка мне неизвестна. Под логотипом спираль стального цвета и перечень продукции столбиком: «Рукава и шланги. Ремни клиновые. Рукава РВД. Техпластины. Ленты конвейерные. Кольца уплотнительные. Сальники, манжеты. Паронит. Стеклоткань. Фторопласт. Капролон. Текстолит. Оргстекло. Набивки. Винипласт. Изолента. Лакоткань. Полиуретан». Я не знаю, что такое «рукава РВД» и «паронит», об остальном догадываюсь.

В январе, феврале и марте 2010-го года я хотел умереть, я сидел в Крестах и очень хотел умереть, если бы я умер до суда, меня бы отдали родителям. Я мечтал, они похоронят меня на Южном кладбище под скучным небом в сырой и холодной земле, но похоронят рядом с теми, кого я люблю. Я мечтал, сгнившее мое мясо через год дожди разбавят до черной водицы и просочат в неосушенное болото на краю территории, еще через год из меня вырастет рогоз, а из тех, кого я люблю, вырастут лилии. Летом на моих острых листьях будут сидеть стрекозы, ветер будет трясти мои бархатные коричневые цветы-сосиски и наклонять их к лилиям, и мы снова будем вместе. А над моими костями — кости в болоте долго гниют, из них через 500 лет что-нибудь вырастет, не раньше — родители поставят габровый памятник, резчик вырежет меня по фотографии, приукрасив немного, родителям понравится: спокойное мудрое лицо, губы тронула горькая улыбка, морщины на лбу ровные, прямые, как у хорошего человека, правый глаз больше левого, как у всех творческих личностей, 1970–2010, «Спи спокойно, любимый сын», или «Мы простили, Господь простит», или «Ошибок сделал много, а жизнь всего одна», или самое обычное «Помним, любим, скорбим». Нет, все-таки «любимый» и «любим» родители постеснялись бы написать, они всегда людей стеснялись, всяких людей, и тех тоже, которые по кладбищу гуляют и на могилы смотрят и обсуждают, кто похоронен, чего добился в жизни, беден или богат, зря развелся и на молодой женился или зря не развелся, жена, дура старая, в могилу свела, рано умер или не рано, мог еще пожить или не мог, никогда не болел, врачи залечили, или сам здоровье угробил, а врачи много раз с того света вытаскивали. Кто этот Жилин Иван Георгиевич, со спокойным мудрым лицом, 1970–2010? Да это тот, кто сделал много ошибок, умер в Крестах, если б не умер, на пожизненное сел, шестерых убил, жаль, но не его, конечно, а жаль, смертную казнь отменили.

Когда в Крестах начал знакомиться с делом, я дело невнимательно читал и для суда ничего не записывал, занимался тем, что придумывал себе эпитафии, я хотел умереть, рассчитывал придумать необычную, хлесткую, пронзительную эпитафию, и Господь смилостивится, освободит от тела и забот, или дьяволу эпитафия понравится, он пошлет чертей, и они схватят когтями мою душу.

После бесед с Сипой понял, какой я дурак раньше был. Загробный мир переполнен. Не нужен я ни Господу, ни дьяволу, ни их слугам. Оставили бы люди в покое, и не нужен тогда я никому ни в каком мире. Рогозом хочу качаться на болоте вместе с любимыми лилиями, самой малости прошу, похороните на Южном кладбище в Петербурге. Но не похоронят, не поймут.

Пропали календарики, и письма пропали. От прошлой жизни осталась фотография и календарик на 2013-й год, больше ничего. Мне разрешили брать из камеры фотографию и один календарик — каждый раз, когда камеру освобождал к досмотру, и на прогулку тоже. Замнач по режиму разрешил, такое у меня в Белом Лебеде было послабление. Как-то раз у стены в глазах потемнело, давление поднялось, я вздрогнул, качнулся, руку опустил, дежурный дубинкой по спине оттянул, пригрозил, если еще раз вот так, он фотографию порвет. Испугался он, что я руку опустил, минутная слабость, потом стыдно стало, вот и сказал глупость. Нет такого дежурного, чтобы фотографию нарочно порвал. Даже Витамин не порвал бы. Кому хочется, чтоб ему нос откусили, никому не хочется, все Хоботкова помнят.

На запасных путях за складами нас дожидались вагонзаки, и не меньше роты спецназовцев ФСИН в камуфляже и масках, и милиционеры местные или контрактники ВВ, в сумерках не разобрать.

— Этап, сесть! Сели, команда была!

Мы сели на корточки, руки за спиной.

Маски были повсюду. Во ФСИН каждый отряд имеет хищное название: «Барс», «Рысь», «Медведь», «Соболь». Сами себя они называют рексы, не знаю почему, может быть, по кличке собачьей. Они представляют себя овчарками или ротвейлерами: догонят, набросятся, вцепятся зубами и до смерти не отпустят. Или от аббревиатуры PC, РКС они РэКСы, возможная этимология: российский спецназ — PC или ЭРЭС, РЭС, Российский Крутой Спецназ — ЭРКАЭС, РЭКАЭС, РЭКС, РЕКС. Или еще проще. Сперва в голове у кого-нибудь вертелась собачья кличка, потом ее стали по буквам расшифровывать. В тюрьмах принято татуировочные аббревиатуры расшифровывать, арестантам нравится такая игра, на коже выколото одно, а подразумевается другое: БАРС — бей актив режь сук, ВИНО — вернись и навсегда останься, ЛОРД — легавым отомстят родные дети или люблю один родимый дом, ПИНГВИН — прости и не грусти виноватого искать не надо, ТИГР — тюрьма — игрушка, СТОН — с тобой одни несчастья, РУБИН — разлука близка и неизбежна, СЕНТЯБРЬ — скажи если нужно то я буду рядом. Но у блатных каждая буква расшифровывается, а у РЕКСов на гласную ни одного прилагательного не могу придумать подходящего, Ебучий разве что. Российский Ебучий Крутой Спецназ.

Первые из рексов, кого я увидел, смеялись, но не над нами. Над кем, над чем? Ну мало ли, весело им, вот и смеялись. Когда ехал этапом из Петербурга в Соликамск, на вокзале в Казани менты — то ли гаишники, то ли из службы спецсопровождения, стояли возле мотоциклов и смеялись над своим товарищем, который задом наперед надел шлем и каким-то образом сумел застегнуться. Что смешного в задом наперед надетом шлеме? Ну если бы товарищ на мотоцикл первый раз сел и от страха шлем надел задом наперед, тогда можно посмеяться. Но смеяться над человеком из-за того, что он по рассеянности шлем задом наперед надел? Да за такой смех надо морды бить до крови. Вы будете смеяться над шлемом, задом наперед надетым? Не будете. И я не буду. А менты в Казани смеялись.

И сейчас на вокзале в Соликамске смеются рексы из пермского областного отряда, или прикомандированные из центра, или сводные какие-нибудь. Они смеются, а я сижу на корточках, дрожу от холода, не могу голову наклонить, потому что дождь хлещет, если за воротник попадет, будет холоднее. Тапки промокли, подошва сломалась еще в Белом Лебеде на лестнице. А они смеются.

От штабеля старых шпал пахло креозотом. Хороший запах — забытый, приятный. И звуки приятные будоражат, не засну сегодня, людей бы увидеть, но это вряд ли, двойное оцепление, людей не подпустят.

В вагонзак набили по 12 человек в камеру. Я зашел предпоследним, занял место посередине. Якут подвинулся — вот так встреча, узнал меня, а я его по имени назвал, он удивился, какая память хорошая, месяц назад его избили в изоляторе, и он теперь имен совсем не помнит никаких и простые слова забывает.

Ночью увезли из Соликамска. Вагонзаки не отстаивали в тупиках, подцепили к маневровому тепловозу, продернули туда-сюда по путям, повесили на хвост проходящему поезду. Час крутили, не дольше, и поезд скорость набрал, колеса застучали, опять комок в горле клокочет и слезы.

Утром подъем не орали, скомандовали вывод на оправку.

Курильщики попросили сигареты. Дали им сигареты. Принесли воду, хлеб, по буханке на троих, и слипшуюся комками соленую мойву. Мойва успокоила, обычный этапный завтрак, жрать нельзя, но это знак нам, что этап самый обычный, хоть и везут полосатых. Внезапную щедрость конвоиров я объяснил тем, что сигареты положены в компенсацию за оставленные в камерах вещи.

День молча ехали, не хотелось говорить.

К ночи успокоились, ожили.

Когда проезжали Пермь, многие поняли, что это Пермь. Но за Пермью не могли понять, куда едем.

Через сутки слух прошел, что в Котласе остановка, кто-то услышал вокзальное объявление. Окна конвой всю дорогу не открывал, даже на несколько сантиметров, закрыты мы были наглухо, вольная жизнь лишь изредка доносилась неразборчивыми звуками. В Котласе ждали ночь, вагонзаки от поезда отцепили, маневровый тепловоз загнали отстаиваться, наутро покрутились, снова сцепка, дальше поехали.

Еще через сутки поняли, что не в Котласе стояли, ошиблись, послышалось.

Гадали, на Инту везут или на Вологду, те, кто бывал и там и там, спорили, где легче, в Вологде или Инте. А где эта Инта? Республика Коми, шесть часов поездом от Воркуты. В Инте холоднее, в Вологде конвой знаменитый. И ладно б, дураки, про сортировку спорили, а то всерьез обсуждали, в каком лесу жить будут. Не нужны мы Вологде, если Соликамску не нужны. И в Инте нас не оставят. В лучшем случае на Печору потащат, в шахте запрут на глубине, или вездеходами в тундру от людей подальше, в середину комариного болота, на зыбкий остров посреди бездонной топи, на острове ограда под высоковольтным напряжением, внешнюю охрану и надзирателей привозят вахтами по 12 часов на вертолетах, а продукты доставляют зимой по льду на целый год, и они хранятся в подземном погребе. По 3-му кругу гадали одно и то же, ничего нового придумать не могли.

А в расконвой уже не верил никто.

Говорили, что и раньше не верили, но врали.

Я спросил, обещал майор кому-нибудь хорошую новость. Оказалось, да, обещал, но не всем.

Якуту майор сказал, что Комиссия по помилованию изучила его дело, изменить условия содержания ранее отбытия 10 лет на тюремном режиме не представляется возможным, но благодаря обществу поддержки пенитенциарных учреждений он сможет участвовать в эксперименте ООН по расконвоированию осужденных. Якуту никогда не предлагали экспериментов, он ездил на моторке по реке Чоне и убивал геологов, вахтовиков и туристов, чтобы они не губили ранимую северную природу, ну и грабил их, а женщин и некоторых мужчин насиловал. Якуту майор не понравился, хитрый очень. И слово «пенитенциарных» он не понял, но почему-то запомнил, хотя многое забыл, врача не вспомнил, например, сказал, не спрашивал у него врач ничего, не было врача, один майор с ним разговаривал. Когда дубинкой по голове бьют, руку не сдерживая, многое забывается.

Седому мужику с бульдожьим носом, который попросил называть его Толя или Толя Слесарь, майор сказал так: «Вам, осуждённый, выпал счастливый билет, и он вдвойне счастливый, потому что его за вас мы вытянули и вам отдаем, а не вы его вытянули и отдаете нам».

С Якутом и Толей Слесарем майор говорил дольше, чем со мной, объяснял сложившиеся обстоятельства, подбирал сравнения, скажем так, образно он с ними говорил. И ссылался на общество социальной поддержки. Мне он ничего не сказал про общество, понимал, что на херню непродуманную не поведусь, у меня высшее университетское образование, а не коррекционное в спецшколе для умственно отсталых, как у Якута. Мне майор втирал без деталей, обобщал про соображения гуманности, всемирную либерализацию, принятые нашим государством международные обязательства. Зато он мне угрожал: «Вы отказываетесь подписывать, Жилин?»

Толя Слесарь нервный, если долго не может слово выговорить, стонет. А Якут спокойный, забудет слово и замолкает, не просит подсказать, забылось слово — кончен разговор, незачем суетиться.

Неужели майор в людях разбирается?

С Толей осторожничал, красиво с ним говорил, Якуту врал, мне угрожал, не боялся меня, будто знал, что заплачу. Опытный, осторожный, поэтому и жив до сих пор, ведь каждому хочется «Erich Krause» воткнуть ему в глаз или нос откусить или палец.

Говорили, говорили, на 5-е сутки камера замолчала, куда-то далеко нас увезли, не о чем уже или не о чем пока что было говорить, все прошедшее ничего не значило, а будущего еще не было ни у кого.

И еще причина, почему молчали. Знакомились на этапе трудно, можно сказать, не знакомились. Якута я раньше видел, он не в счет. Толя Слесарь о себе рассказал, похвастался, что он известная личность, по телевизору о нем говорили в новостях, в Интернете любой поисковик выдает сотни упоминаний. Я про себя не рассказывал, остальные тоже. Люди новые, клапана завинчены, говорить хотелось об одном: пытался ли кто-нибудь отказаться подписывать ходатайство, а если тогда не пытался, если сейчас переиграть, подписал бы или воткнул в глаз майору ручку «Erich Krause». Вот о чем я хотел бы говорить.

Но вряд ли кто-то, кроме меня, заинтересовался маркой одноразовой ручки, полосатые нелюбопытны, живут рефлексами, как грудные младенцы, прислушиваются к урчанию в животе и плачут, если больно, голодно, или чешется, или лежишь неудобно, а перевернуться не получается. На пожизненном сидят себялюбцы, им бы собственные страсти унять, и нет другой цели. В повседневной жизни вы таких вряд ли встречали. Ну и не расстраивайтесь. Многие из тех, кто нас встретил, уже в гробах и урнах.

Впрочем, я не прав.

Сипа прочитал имя и фамилию богатого немца или кто он такой, этот Erich Krause, швед или американец, не важно. Сипа не мог не прочитать надпись золотом на дешевой ручке, спрошу при встрече, он склонен к абстрактным и бесполезным по первому слою наблюдениям, он хоть и опасный гад, но ботвы от него я не слышал, он мудрец.

Я позвал Сипу, прислонился к решетке, крикнул, чтобы отозвался. Но он не услышал или, что вероятнее, ехал в другом вагоне. А конвойный услышал и пошел по вагону, чтобы мне дубинку в морду сунуть, я вовремя притих.

Хлопнула дверь в тамбуре, засов скрежетнул, и на мгновение синий семафорный свет проник в вагон, разломился решетками, упал на лицо. Улыбка распрямила губы. Думаю, это была улыбка.

Везли еще сутки.

И привезли в ночь, в холод.

Рексы забегали, затопали берцами. Вагоны отцепили от состава, загнали на дальние пути, куда объявления с вокзала не доносились.

На рассвете принесли наручники — новые, я таких еще не видел, железо покрыто оранжевым пластиком — и начали выводить. Выкликали не по алфавиту и не по карточкам, а новым списком, и откликаться приказали фамилией, именем, отчеством и годом рождения, а статьи называть не надо было, против фамилии у них в списке статьи не были указаны.

Я подумал, ничего это не значит, везде свои порядки.

Посадили на корточки у пакгаузов.

Как будто воздух стал свежее, чем на станции в Соликамске, или просто холоднее, или после духоты вагонзака так показалось.

Сидели, пока не дождались местных офицеров. Те шумно пришли, с овчарками, проверили расстановку конвойных, попытались спецназом командовать, но они не захотели подчиняться. Местные нас подняли, сбили в пятерки и прогнали на счет. Оказалось, местные пришли с обычными списками — по алфавиту, со статьями.

Пятерки, прогоны, карточки или списки, выкрикнутая скороговоркой статья — привычная практика на этапе. Ничего нового, значит, хуже не будет.

— Этап, встать!

Что может быть хуже Белого Лебедя?

А вдруг хуже будет?

Хотел дальше думать, но бывают мысли, которые будто забором огорожены, высоким забором из колючей проволоки и острых обрезков листовой штамповки, не перелезть.

Шаркая тапками, полосатый строй двинулся к автозакам.

Я высматривал Сипу или Костю Ганшина, но их не увидел, зато увидел Лешу Паштета. Получается, его не признали психом, раскрутили на пожизненное. Вот кого не ожидал увидеть. Не зря я его выделил тогда среди психов, тоже яркий человек, все-таки пожизненное не каждому убийце лепят. И он ко мне на шконку подсаживался и хотел говорить со мной, понимал мою необычность. И он тогда не знал, что мне пожизненное дадут, я не знал, что мы окажемся вместе в полосатой толпе. Мы угадали друг друга.

И снова мысль: какой дурак додумался нас вместе собрать?

До сих пор никого не придушили, вот что необычно. Неповиновение, суицид, попытка побега, мастырки, голодовки — хоть бы что-нибудь. За 6 суток ничего. Сигарет потребовали, сигареты получили, орали, что холодно, про ботинки орали и бушлаты, но не получили ботинок и бушлатов и заткнулись, тихо доехали. Наверное, стресс не закончился от обещания расконвойки. Самый психованный маньяк на время забудет о размотанных кишках, если ему пообещают пожизненное заменить расконвойкой. Но только на время забудет.

Вагонзаками в холодный город привезли 200 полосатых. Очень много для любого города.

Впихнули в сборку, в камеру без окон с мокрым и скользким бетонным полом. И опять теснота, плотно стоим.

Стоим, а не сидим, потому что нет шконок, стола, скамеек, в провинциальной сборке всегда пусто, удача, что дальняк имеется. В углу, за низким приступком, чернела обгаженная дыра, из глубины которой доносился необычный шум, как будто в канализацию накатывались волны.

Первые вошли спокойно, последних конвоиры вминали, и самые неудачливые попали на дальняк, ботинками в дыру, в говно.

И — драка, кого-то уронили, затоптали, не поднялся.

Ну вот, начали правильно себя вести, одного задавили, могли и больше. Мы с Якутом оказались у двери. Он психанул, стукнул по железу: «Убивают! Тормоза откройте! Убивают!» И так несколько раз. Его попросили заткнуться, в том числе и я попросил. В продоле тишина, оборись, никто не прибежит. Ты сам подумай, Якут, кто попрется лишний раз дверь к полосатым открывать, здесь тебе не Белый Лебедь. Витамин или другой дежурный по крикам твоим понимали, дуришь ты или реально убивают. И не боялись нас в Белом Лебеде. Они Салмана Радуева обломали, он у них бегал за баландой, как сявка, и сдох в продоле, как стоял раскорякой, жопа выше головы, так и сдох. И чечен Иса сдох, и его обломали, он гордый был, месяц всего продержался, а говорил, родственники взяли заложников, ведут переговоры на уровне правительства, вот-вот обменяют. Врал дурак Иса, или ему наврали в письме, или через адвоката вранье передали. Витамин сказал, уведомление о смерти родственникам послали, и тишина, обычно нет-нет да и поднимется шум, просят труп выдать, пишут письма в правительство и президенту, а родственники Исы затихарились, будто сами умерли, побоялись рыпаться, умные.

Костю Ганшина не вижу. Обрадовался он, что может СПИДом на этапе заразиться, или раздумал заражаться? Мог и не раздумать, зря, что ли, учился иглу выплевывать.

Одутловатый астматик Махов сказал, что новую тюрьму построили на Кольском полуострове, башню 150 м на 40 этажей, деньги дали финны, норвежцы и «Amnesty International». Башня из суперпрочного монолитного бетона, вместо окон косые извилистые щели, свет проникает, в камере всегда светло, но увидеть волю невозможно. Первые 10 этажей — охрана, караулки, карантин, кухня, топочная, подстанция. Следующие 10 этажей — больница, мастерские, баня, библиотека. С 20-го по 40-й — камеры по спирали закручиваются, одиночки 1x2 м, в них сидят пожизненно, в каждой телевизор со спутниковыми программами, электроплитка и электрический чаныч. А на крыше установлен и гудит круглосуточно гигантский вентилятор, он гоняет воздух по всей тюрьме, сверху донизу и обратно, оттого там не воняет, воздух свежий и похож на кислородный коктейль, который прописывают больным в санаториях, и оттого на прогулки не выводят никогда. Слушали астматика, не перебивали, терпели вздохи и глотание слов, пока про вентилятор не сказал. Но сказал, и поняли, что он прогоны кидает, психует, мечтает о свежем воздухе.

Все мечтали о свежем воздухе.

Когда вошли, камера была холодной, но вскоре мы ее согрели телами, надышали, а вентиляции не было никакой — ни принудительной, ни естественной.

Я вспомнил физическую задачу из старого журнала «Квант» для умных школьников: «Сколько молекул из предсмертного выдоха Юлия Цезаря содержится в каждом вдохе каждого современного человека?» Я забыл подробности, но после несложных вычислений получалось, что в каждом нашем вдохе содержится около 1200 молекул из предсмертного выдоха Юлия Цезаря. Решение наглядно доказывало, насколько малы молекулы и насколько их много. В сборке холодного города каждый вдох был чьим-то выдохом. И ладно бы Юлия Цезаря, а то ведь туберкулезника с открытой формой, с кровохарканием.

Вонь уплотнилась и осела на лице, смешалась с липким потом. Стянули кое-как робы, потолкались. И сразу вопросы, подколы, кто к кому прикоснулся и с какой целью. Первыми оголились татуированные, они любят раздеваться.

Мой 1-й сокамерник в Белом Лебеде, Гоша по кличке Майонез, свою телесную оболочку, за исключением лица, шеи, ладоней и ступней, превратил в галерею татуировок, он их называл одеждой, говорил, что татуированный меньше мерзнет. Больше других мне нравилась у него голая девушка, обнимавшая горлышко бутылки, и старинные стишки времен сталинских пятилеток, наколотые Гошей на малолетке: «Господи спаси сохрани от моря охотского конвоя вологодского хозяина беса пайки недовеса отрядного рогоноса кума хуесоса». Не думаю, что Охотское море и вологодский конвой были хуже Соликамска и Витамина. Для приближения стишка к условиям пожизненного заключения я бы вместо «отрядного рогоноса» наколол «соликамского поноса». Я так привык к картинкам Гоши, что потом смотрел на голый торс чечена Исы и представлял, что бы куда ему наколоть. У меня в память о Крестах на плече наколот могильный холмик с крестом. Татуировщик сказал, что в этой могиле закопаны те, кому я отомстил, все шестеро. Гоша Майонез умер на больнице, вместо него подселили чечена Ису.

Прошло еще время, и не было сил стоять.

По всё кончается. Открылась кормушка, начали выкликать.

Выкликали не по алфавиту и приказали доклад делать без статей, опять у них был новый список. Люди выходили, назывались без статей. Кого-то дубинкой ударили — шумно, с хеком, со зряшным усилием, в Белом Лебеде так не били, там умели бить.

— Геркович, пошел!

Геркович не отозвался.

Зашумели, задвигались, поторкали обморочных, хуями и блядями Герковича поторопили, чтоб отзывался.

— Следующего кричи, начальник!

Но конвоиры уперлись, по списку Геркович, значит, выходит Геркович, остальные после него выходят.

Я слышал эту фамилию. В 2005-м году Геркович был знаменитостью, о нем передачу сделали по телевизору. Он был проституткой в элитном борделе в Ростове-на-Дону и зверски убивал своих клиентов. По телевизору рассказали, какое у него было тяжелое детство, какие деспоты были его родители, заставляли каждый день часами заниматься музыкой, и как он сбегал из дому и не ходил в музыкальную школу. А почему несколько лет не могли связать пропажу элитной педерастии с посещением борделя, не рассказали. Он убивал едва ли не каждого своего клиента, мозгов нет у элитных ростовских педерастов, я не понимаю. И не сказали по телевизору, закрыли бордель или нет, замочили хозяев или нет, а если не замочили, то почему, и каким образом Геркович выжил в СИЗО, почему не отомстили. Вот какие у людей были вопросы, а телевизор втирал про музыкальную школу, скрипку-половинку и утомительное сольфеджио.

— Геркович, мухой прискакал, педераст!

Посмеялась над Герковичем судьба. Я уже догадался, что на выход зовут жмура с дальняка, но не сказал, хотя стоял рядом с открытой кормушкой. Скажешь, заставят тело вытаскивать, вымажешься кровью и говном, потом тебя же и раскрутят на убийство. А что, бывали случаи. Да и педераста таскать, сами понимаете, неправильное занятие для любого зэка, не только для ПЖ.

— Пока Геркович не выйдет, будете потеть и воды не дадим.

Знают, каково в сборке стоять.

Постояли час, кто-то в обморок свалился, кто-то блеванул.

— Воды дайте, воды!

Еще недолго, и сдохнет кто-нибудь. Махов, например.

Поспорили, решили, пускай те тащат, которые на трупе стоят, были и такие, трое устроились на Герковиче. Ну им не возразить, деваться некуда, на педерасте стоят, могли бы и не стоять. Они объяснили, что ноги некуда девать, им сказали, что понимают обстоятельства.

Кое-как приволокли Герковича к дверям.

— Бери, начальник. Устал Геркович, на ногах не стоит. Душно, скоро все подохнем.

Дверь приоткрылась. Герковича выпихнули, снаружи подхватили, в кормушку дубинки просунули, ткнули по рожам, по рукам, кому попало, тому попало, я увернулся. Кормушку не закрыли, я увидел, как тело перевернули окровавленным лицом вниз, ударили дубинкой по и без того проломленному затылку, ударили под коленки, завели руки за спину, надели наручники, глаза помяли, продавили, потащили по продолу. Мы знали, что Геркович умер, и конвоиры догадывались, что умер, но легче наручники надеть, глаза продавить и не думать уже ни о чем. Известный был маньяк Геркович, но затоптали его до смерти в сборной камере на дальняке в неизвестном городе. Но если разобраться, предсказуемая для него смерть. И справедливая.

А я как умру?

По справедливости если, то в больнице, не внезапно. Я хочу перед смертью отдохнуть и написать прощальные письма тем людям, которые про меня забыли. Сейчас я не могу писать, кому захочу, это запрещено, но надеюсь, после смерти мои письма разошлют по адресам. Если в больнице умереть, разошлют, если в камере — нет, никогда. Хотя и в больнице вряд ли кто мертвого ПЖ пожалеет, в тюрьме особые врачи работают, бревна бесчувственные они, а не врачи. Но есть надежда, что медсестра в той смене, когда умру, окажется молодая, верующая, Святых Тайн причащается, душа не каменная, я перед смертью попрошу письма отослать, она пообещает, пожалеет. Я хочу, чтобы те люди, которые про меня забыли, меня вспомнили. Ничего объяснять им не буду и оправдываться тоже — только чтобы вспомнили. И сразу забыли.

Я хочу исчезнуть, как будто меня никогда не было.

— Кожинов, пошел!

Кожинов — это Сипа. Я не ошибся, его макаковые уши видел в боксе в Белом Лебеде.

— Френкель, пошел! Насибуллин, пошел! Раппопорт, пошел! Скачков, пошел! Мурадян, пошел! Мищенко, пошел! Назикян, пошел! Тетерев, пошел! Фахруллаев, пошел! Алиев, пошел!

Полосатые выходили, камера пустела.

Чтобы отвлечься от вони и жажды, я размышлял о смерти Герковича.

Люди запрограммированы на убийство себе подобных с рождения. К такому выводу пришел, например, американский ученый Дэвид Бусс. Все люди способны совершить убийство или самоубийство, если к этому их принудят обстоятельства. Таким образом, его теория опровергает устоявшееся мнение о том, что на убийство людей толкает влияние среды, или тяжелое детство, или музыкальная школа. Профессор Бусс заявил, что во всем виновата эволюция. Тысячи лет назад убийство врага автоматически поднимало социальный статус человека и помогало ему быстрее найти подругу. У безжалостных и хладнокровных убийц было больше шансов на продолжение рода. В ходе эволюции гены убийц вытеснили другие гены, мирные. Но женщины, особенно молодые и неопытные, в сволочей, подлецов тупых, актеров и футболистов до сих пор охотнее влюбляются и, только ожегшись, переключаются на совестливых, умных и заботливых. Согласно исследованиям профессора, 91 % мужчин и 84 % женщин хотя бы раз в жизни всерьез собирались кого-то убить или мечтали об этом. Свои выводы профессор Бусс сделал на основе анализа 375 различных убийств и личных бесед с убийцами.

— Жилин, пошел!

— Да, начальник!

Подошла моя очередь, и я согнулся, как мог низко, руки за спину, голова вниз. Подумал, если согнуться пониже, наручники не наденут. Зачем надевать наручники на того, кто и так неопасный раскоряка.

— Жилин Иван Георгиевич, 1970-го, осужден Петроградским райсудом Санкт-Петербурга 6 марта 2010-го по статьям 105-я…

Быстро ответил, но — по спине дубинкой и хуями обложили, потом еще раз дубинкой, мало им показалось одного раза. За что бьют?

— Сказано было, без статей, гондон!

Голос у меня резкий, если есть желание дубасить, ко мне первому тянутся. Наручники надели — те же, современные, пластик запястья не натирает.

Повели, втолкнули в ярко освещенную большую комнату. Могли бы сказать, чтобы входил, я команды выполняю, но им всегда легче втолкнуть. Кроме контролеров, я увидел лейтенанта и шмонщиц с металлическими линейками. Порядки знакомые, шмонщицы линейками по члену бьют, если встанет. Неприятно, когда на досмотре член встает, стыдно как-то. И не хочешь, а встает, подлость такая неуправляемая.

— Раздевайся догола. Всё на стол клади. Резкие движения буду расценивать как попытку побега. Носки, трусы снимать. Быстрее.

Офицер не орет, если он на каждого орать будет, через месяц, а то и раньше гастрит получит. Шмонщицы молчат. И не только из-за гастрита. По голосу легче понять, боится тебя человек или нет. Женщина всегда мужчину боится, особенно когда железной линейкой бьет по члену.

Стол обит оцинкованным железом, как в морге. Грязь въелась во вмятины, оцинковка стерлась, царапины заржавели.

Босые ноги окоченели на бетонном полу, кости болят. И сердце болит.

Спросят про труп? Если не спросят, значит, им все равно, есть у них трупы или нет, и я еще на полшага к смерти приблизился.

— Залупил!

— Да, начальник!

— Молча.

Чтоб тебя черти в аду заставляли член залупать и больше ничего бы ты не мог делать и думать ни о чем не мог, вот такая тебе вечная пытка.

— Нагнулся! Жопу показал! Присел! Еще! Еще! Рот открыл! Шире!

По голосу я могу отгадать, когда меня боятся. Лейтенант боялся, но не очень.

Я залупил, молча нагнулся, показал, присел, еще раз присел, еще, открыл. Шмонщица с размаху ударила линейкой. Очень больно, слезы. Зачем она бьет, у меня не встал, а она бьет. Молча, сука, бьет, без хеканья, дыхания не слышно, умеет бить, не напрягается.

— Осужденный Жилин, вы можете отказаться от ходатайства, тогда мы вас вернем на прежнее место отбывания срока.

Вот зачем она бьет. Когда мужчина голый стоит, грязный, голодный, с глоткой пересохшей от жажды, а ему еще и линейкой по члену, он ни от чего не откажется, побоится отказываться.

— Осужденный Жилин, вопрос ясен или нет? Вас обратно вернуть?

Это лейтенант меня спрашивает. Сказал «осужденный», а не «осуждённый». Местный лейтенант, не из Москвы, в актерское не поступал, после школы призвали на срочную, попал в конвойные войска, перед дембелем вызвал командир части и предложил мудаку поступить в Академию ФСИН, или Юридический институт ФСИН, или Институт права и экономики ФСИН, получить интересную специальность «юриспруденция» и служить отечеству, экзамены не надо сдавать, только по физподготовке, обучение бесплатное, тот согласился, мудак, и попал в душную комнату со столом, как в морге, специальность у него на грязные голые тела пялиться, в рты и жопы заглядывать и с женщинами общаться такими, которые по члену линейками умеют бить. Чего он от меня хочет? Я замерз. Почему лейтенант будет решать мою судьбу, а не майор хотя бы? Не от чего мне отказываться. От расконвойки? От смерти? Решай за меня. Мне очень холодно. Идешь ты на хуй птичий.

Шмонщица дотянулась, ударила. Ну ты и сука, тебе никто не говорил меня второй раз бить, какая ты сука, чтоб тебе черти в аду линейкой этой били по… Я не знал, куда женщину можно больно линейкой ударить. Нет, по любому месту голому, если ударить линейкой, больно будет. Но чтобы как по члену, чтобы глаза от слез надувались, вроде нет у женщин таких мест. Я подумал, женщин в аду линейкой бить не станут, придумают другую пытку.

— Отвечай, Жилин.

— Спасибо, начальник!

Лейтенант как будто удивился, что я ему спасибо сказал. Наверное, другие спасибо не говорили.

— Одежду отдай, начальник. Холодно.

— Лицом к стене.

— Да, начальник!

Одежду не отдали, поставили в бокс.

В обыскную провели Якута.

Я услышал, как он отказался ехать, потребовал вернуть в Белый Лебедь. Громко отказался, поэтому я услышал. Его били, он выл, но звуки ударов были громче его вытья.

Якута выволокли в коридор, бросили перед этажной решеткой, руки скованы за спиной. Он лежал, голый, на бетонном полу, пока не очнулся. Он встал на четвереньки — синий, безумный, бросился на решетку, боднул.

Хорошо, что я не отказался от ходатайства.

К вечеру отдали одежду.

Вывели во двор и поставили лицом к побитой черной гнилью стене. Я вспомнил, что про труп так и не спросили и на дознание никого не увели.

Неужели смерть скоро?

8

— Справедливо будет устроить пересуд. Не страшный суд, это хлопотно и долго, а пересуд — быстрый, технический, без бюрократии, чтобы хар с самого начала не пустовал. Отбор в ад и рай также пора упорядочить, а то в последнее время конкурс чересчур ужесточили. Я понимаю объективные трудности, но перегибы одобрить не могу. Раньше дал горбушку голодному, покаялся в Прощеное воскресенье, умер в Страстную пятницу — и открыта тебе дорога в рай. Или, наоборот, всю жизнь милостыню подавал, ближних любил и дальних, не закапывал богатства, но тысячу добродетельных дел перевесила детская слезинка — и снисхождения не жди, в ад гремишь костями переломанными, сера сжигает легкие, выплевываешь кровавые пленки на раскаленную сковородку, и в нос шибает горелым мясом. Так раньше было. А сейчас хоть сто детских слезинок, в аду маньякам пробитым мест не хватает, мы с тобой уже обсуждали эту проблему, Иван Георгиевич, за прошедший год ситуация ухудшилась. Часть обитателей рая, учитывая, конечно, сроки пребывания, придется опустить, а из ада кое-кого поднять. Не в сексуальном смысле опустить, а в смысле вниз скинуть, ты меня понимаешь, Иван Георгиевич. Подчеркиваю, необходимо разгрузить ад и рай, старожилы останутся, но те, которые примерно с 80-х годов XX века туда попали, подвергнутся пересортировке и пересмотру приговора. Для пересмотра и пересуда дополнительно потребуются новые ангелы и новые бесы. Новые! Вот что повергает меня в душевную дрожь. Волнуюсь я, Иван Георгиевич.

С тех пор как мы расстались год назад, Сипа занимался совершенствованием теории и практики хара. По мнению Сипы, в 3-й Загробный Участок должны попасть практически все ныне живущие и после пересуда часть недавно умерших.

— Ну что с того, если претендент на адские муки работал в банке завотделом кредитования, ипотекой занимался. Раньше его без лишних вопросов низвергали, цепляли черную душу лапами когтистыми, поплачь, поплачь, злодей, но легче уже не будет. Ипотечные кредиты выдавал? Больше вопросов не имеем. Вам, уважаемый завотделом, предстоит испытать муки мученические, ознакомьтесь с альбомом художника Иеронима Босха, на картинах у него никакого художественного вымысла, не сомневайтесь, ему Главбес лицензию выдавал, опасайтесь подделок. Сейчас иная ситуация. Если претендент не президент банка и не главный бухгалтер, какой ему ад? Не тянет он на ад. Ну что с того, что он каждый день подчиненных унижал, воровал по мелочи, мелким бизнесменам в кредитах отказывал и средним тоже, а они из окон выбрасывались, девчонку-операционистку обманул, пользуясь служебным положением, принудил к сожительству и подлогу, она вены резала, но недорезала, так ведь он бедным родственникам помогал, детей своих любил от всех трех браков и не ругал никогда и денег не жалел, когда просили, а просили они часто, за матерью больной ухаживал и однажды сделал незнакомому человеку на улице искусственное дыхание рот в рот и спас его от смерти. Такого куда? Такого ни в рай, ни в ад, такого направляем в хар. Или еще тебе пример, Иван Георгиевич. Врач проработал всю жизнь в реанимации, людей спасал сотнями, так ведь случалось и деньги брал с больных за якобы отсутствующие медикаменты, оформлял изъятие органов умершего без согласия родственников, карманы чистил у пьяных — не от жадности, конечно, а от злости, что «скорую помощь» пьяные облевывают, и однажды пришел на смену усталый после бурной ночи с новой любовницей и по халатности вместо новокаина вколол подростку преднизолон и сделал импотентом на всю жизнь. Такого в рай нельзя, но и ада он не достоин, его тоже оформляем в хар. Я привел самые простые примеры. А со сложными кто будет разбираться? Нет, Иван Георгиевич, не спорь со мной, без новых ангелов и бесов никак не обойтись.

Как вы уже поняли по монологу, в пересыльной тюрьме мы попали с Сипой в одну камеру. После досмотра и отстойки в боксах нас подержали у стены во дворе и распихали по камерам, ничего страшного не случилось, зря смерть торопил.

Сипа сказал, что не верил в расконвой, но обрадовался, что из Белого Лебедя увезут. Трудно ему жилось с июля 2012 года. В камере, куда его переселили от меня, обитал сокамерник психованный по кличке Гога, его еще до прихода Сипы наказали, радио перестали ему включать. Сипа боялся Гоге про хар рассказывать и вслух подсчеты делать тоже боялся, а молчать, когда говорить хочется, для Сипы пытка. Почему боялся? Гога предупредил, что говорить в камере будет он, а Сипа обязан слушать. Думаю, надзиратели нарочно посадили в одну камеру двух болтунов, хотели проверить, сколько они выдержат вместе, кто кого переговорит и кто от кого вздернется.

Но в ту минуту, когда мы поздоровались, Сипа забыл почти про Гогу и расконвой его как будто не волновал, его не волновали 6 человек на одну шконку в набитой до удушливого предела камере и тесное общество полуголых потных убийц, таких же, как он, наматывателей кишок, расчленителей, киллеров и террористов. На этапе, возбужденный переменой обстановки, он занялся проблемой ангелов и бесов. Настоящих, рабочих бесов, которые выполняют в аду адскую работу. Проблема обострилась с предположением Сипы о новых вакансиях в связи с ускоренным наполнением хара.

Я спросил, почему он говорит о бесах, а не о чертях, ведь всем известно, что в аду черти людей мучают. Когда говорят «чтоб тебя черти взяли», хотят, чтобы человек в ад попал и там его черти оприходовали.

Сипа улыбнулся. Он любил спорить.

— Ты Данте читал, Иван Георгиевич? «Когда не хочешь нашего крюка, ныряй назад в смолу! И зубьев до ста тотчас вонзились грешнику в бока. Пляши, но не показывай макушки, а можешь, так плутуй исподтишка. Так повара следят, чтобы их служки топили мясо вилками в котле и не давали плавать по верхушке». Кто у Данте грешников мучил? Бесы! А Данте для меня высший авторитет.

— Данте и для меня авторитет. Но ты «Божественную комедию» в русском переводе читал, а переводчик запросто мог «чертей» на «бесов» заменить для рифмы. Витамин ради рифмы был готов на потерю смысла и откровенную пошлость. «Затеешь, Жилин, драку, поменяю тебе хуй на сраку». Помнишь? А я и не думал драться, тем более с тобой.

— Я хочу забыть Витамина.

— Извини.

— Не надо извиняться, Иван Георгиевич, но и ты забудь про него, он плохой человек. Я тебя перебил, продолжай.

— Данте мы с тобой в переводе читали. Ты вспомни «Сказку о попе и его работнике Балде» Александра Сергеевича Пушкина: бедненький бес под кобылу подлез, поднатужился, поднапружился, приподнял кобылу, 2 шага шагнул, на 3-м упал, ножки протянул. А речь-то прежде была о чертях, поп задание дает: «Поди-ка сюда, верный мой работник Балда. Слушай, платить обязались черти мне оброк до самой моей смерти». Бес — синоним черта.

— Ты сам себе противоречишь, Иван Георгиевич. Балда взбаламутил море, поговорил со старым бесом, и тот послал к нему внука: «Вынырнул подосланный бесенок, замяукал он, как голодный котенок: „Здравствуй, Балда-мужичок. Какой тебе надобен оброк? Об оброке мы век не слыхали, не было чертям такой печали“». Именно ради рифмы Пушкин перемешивает бесов с чертями, никакие это не синонимы. Витамин формально тоже поэт, как и Пушкин, поэтому поведенческие шаблоны у них схожие.

— Николай, ты вспомнил плохого человека.

— Извини теперь ты, Иван Георгиевич. — Сипа хлопнул себя по губам. — Кстати, чертенята и бесенята — фольклор и неправда, обзывалка старинная, поэтический вымысел, черти и бесы бывают только взрослые, старые или молодые, младенцев чертей и бесов не бывает.

Я вспомнил все, что знал о чертях и бесах. Я не из тех, кто не может принять чужую точку зрения. Приведите убедительные доводы, и я соглашусь, если не прав.

Я рассказал Сипе, что черти — посконно славянская нечисть, фольклорные черти иногда встречаются у развилок дорог и на перекрестках. Бабушка моей первой жены видела черта в окрестностях своего родного села Пирусс Боровичского района Новгородской области, как положено, обликом черного, рогатого и хвостатого. Был он размером с большого кота, сидел на развилке лесных тропинок, сучил сосновый игольник копытцами, показывал длинный красный язык, и закатное солнце в его глазах играло кровавыми проблесками. Кроме того, всем известно, что черти блудят пьяных, вместо рюмки водки суют в руку соленый огурец, в тихом омуте черти водятся, на коже грешников пишут кровью дьяволу записки. Говорят «черт попутал», но также говорят и «бес попутал». Черти покупают души у колдунов и ведьм, провоцируют к самоубийству, запрягают и катаются на самоубийцах, как на лошадях, соблазняют женщин, отчего рождаются упыри, черти вселяются в женщин, отчего те начинают кликушествовать — отсюда известное обзывание «сто чертей», так говорят про стервозных женщин, но также говорят «в нее бес вселился».

— Черт — он всегда черт, его всякий узнает, — сказал Сипа. — А бесы принимают ту личину, какая им выгодна для искушения, могут голой женщиной прикинуться, лже-Иисусом, председателем Конституционного суда, главным редактором таблоидной газеты. И еще: бесам наши мысли известны, они наш мозг контролируют.

— Ну, это ты врешь, Николай. Святые Отцы говорят, что бесы не могут читать мысли людей.

— Могут, Иван Георгиевич, бесам известно в подробностях наше грешное нутро. Святые Отцы давно жили, сейчас бесы другие. Ты о теории эволюции слышал, Иван Георгиевич? Бесы — такие же живые существа, как трясогузки, асцидии или павианы, они подчиняются процессу эволюции, участвуют в естественном отборе, хромосомы свои бесовские перекраивают.

Я вспомнил, что черти — это ангелы, уставшие славить Бога, кажется, в Библии что-то было такое. И у мусульман тоже.

— Черти — падшие ангелы, — сказал я.

— Падшие ангелы — это падшие ангелы, а не черти, — сказал Сипа. — Их сбросили с неба, и они превратились в никчемную нечисть — леших, водяных, русалок, кикимор болотных, банников.

— Кого, чертей сбросили? Или бесов?

— Не путай меня, Иван Георгиевич. Мусульмане, кстати, говорят о единственном ангеле по имени Иблис, который не хотел повиноваться Всевышнему и был сброшен с небес и проклят.

— А как ты объяснишь, почему говорят «черт хромой»?

— Ну, Иван Георгиевич, люди вообще много чего говорят. Не скатывайся на банальности.

Сипа не мог объяснить, а я мог:

— Потому что черти, бывшие ангелы, когда с неба падали 40 дней и 40 ночей, охромели. Я в детстве такое объяснение слышал в пионерлагере «Веселые грачи», в 1979-м. У нас вожатый был, художник с «Ленфильма», он много читал, много знал, участвовал в телепередаче «Что? Где? Когда?» в команде знатоков, получил главный приз, «Хрустальную сову». А еще ему нравилось нас пугать, вот он и рассказывал про чертей и вампиров.

Я хотел рассказать Сипе, как вожатый после отбоя приходил пугать мальчишек чертями и вампирами, присаживался к кому-нибудь самому пугливому на постель и в самый страшный момент просовывал руку под одеяло и хватал пугливого за яйца и тот орал от страха и стыда и плакал, а вожатый говорил, что в жизни надо уметь не бояться, надо уметь бороться с испугами и внезапными страхами и тренировать силу воли, теперь я думаю, он был ненормальный знаток, он был педофил, или латентный педераст, или просто педераст.

Но Сипа не захотел слушать про вожатого. В духоте и тесноте он стал нервным, обычно он меня не перебивал. Хотя кто знает, что теперь для него обычно, все-таки я не наблюдал его 11 месяцев, а в Белом Лебеде и недели хватит, чтобы тебя мама с папой на свидании не узнали.

— Падшие ангелы — это бесы. Другие их названия по Библии: злые духи, нечистые духи, духи злобы, ангелы Сатаны и ангелы змия, враги невидимые. Бесы искушают, бесы работают в аду, мучают грешников. У меня была Библия, я делал выписки. В камеру не подняли, осталась там лежать. Теперь выбросят. Витамин прикажет уборщику выбросить. Нас в его смену вывезли, ему камеру проверять. Вряд ли Витамин до Библии дотронется, она тюрьмой провоняла, и Гога на нее баланду пролил. Витамин брезгливый.

Сипа взвыл, хлопнул себя по губам, разбил до крови. Вот как он не хотел вспоминать Витамина.

Мне надоело спорить с Сипой. Ну ладно бы про 3-й Загробный Участок рассказывал, а то про бесов, унылая тема.

И обед не несли. Полосатые баландеров звали, требовали, чтоб уже шлёмки раздавали, а кто-то предположил, что мы из одноразовой посуды жрать будем, ему не поверили, вспыхнул яростный спор, ни с того ни с сего про амнистию заговорили, хоть уши затыкай, лучше пусть Сипа рассказывает про бесов.

— Мне бесы по душе. Мы с тобой в тюрьме сидим, а в тюрьме черти — сам знаешь кто, — сказал Сипа.

Чертями в тюрьмах называли вонючих, опустившихся зэков. В ГНЦП Сербского чертями называли идиотов и имбецилов, олигофрены уже не были чертями, их называли ибанашками, потому что они повально трахали свои матрасы. Черти пребывали в жорном психозе, чужие миски лизали, объедки подбирали, спитую заварку выпрашивали и пожирали ее килограммами.

Впрочем, «бес» тоже сомнительное слово. В деревнях бесами раньше называли хитрых мужиков, а на психиатрической экспертизе наблатыкавшиеся врачи так называли тех, кто косил под психа. И Гоша Майонез, сделав наколку над печенью, упомянул в стишке «хозяина-беса» — хитрого и жестокого начальника зоны-малолетки. Но, в общем-то, «бес» нестыдное слово. Сомнительное, но нестыдное.

— Иван Георгиевич, вот ты скажи, откуда возьмутся новые бесы?

Сипа миролюбивый, спокойный парень, зачем он убил соседей Лишиных, я не понимаю. Раньше я думал, из-за квартиры. Но теперь думаю, что убить кого-то из-за квартиры слишком просто для Сипы. Может быть, он убил их из-за фамилии? Ему слышалось не Лишины, а Лишние, он их и убил, лишними они ему показались среди людей и нелишними среди мертвых. Я уже говорил, Сипа по-другому на мир смотрит. И родителей убил по неведомой никому, кроме него, причине. И гёрлфренд.

— Откуда, спрашиваю, наберут в загробный мир новых бесов?

Я вот так, с ходу не мог ответить на вопрос Сипы о возникновении бесов новых и старых тоже, и он замолчал, чтобы я думал и не отвлекался. Ему было важно, что я отвечу. Но я ничего умного не придумал.

— Может быть, бесы рождаются от ведьм? Я знаю, черти от ведьм рождаются. Трахнет черт ведьму, через 13 недель рождается чертенок.

— Ведьм трахают ведьмаки. Это такие мужики, у которых борода плохо растет и, в глаз если посмотреть, изображение не как в зеркале, а перевернутое. Повернись-ка к свету.

Сипа наклонился ко мне, я повернул лицо к лампочке под потолком. Сипа сощурился, всмотрелся в мой глаз.

— Ты не ведьмак.

— Что ты там у меня увидел?

— Себя. И лампочку. Посмотри в мой глаз.

Сипа повернулся к свету и отогнул веки. Я посмотрел. На блестящей роговице тусклой точкой желтела лампочка, и я черным фигуристым пятном рисовался. Кажется, изображение не было перевернуто.

Я вспомнил глаза моей школьной подружки десятиклассницы Ирочки Самойловой, вспомнил первый поцелуй. Глаза у нее были закрыты. Когда мы целовались, она закрывала глаза, и я тоже. Потом у меня были женщины, которые целовались с открытыми глазами. Почему я не увидел себя в их глазах?

А мои любимые лилии? Оказывается, я ни разу не смотрел им в глаза с тем вниманием, которое позволяет увидеть отраженный неперевернутый мир. И никогда уже не посмотрю.

— Чертенят не бывает и бесенят, я тебе говорил, Иван Георгиевич, это факт. Сразу взрослые, матерые появляются.

— Среди бесов бывают самцы и самки?

— Не придумывай, Иван Георгиевич, не усложняй. Бесы всегда мужского пола. И черти тоже. Если черт трахнет женщину, родится мальчик-инкуб или девочка-суккуб. Если инкуб ляжет на женщину, родится упырь. А если суккуб ляжет под мужчину, никто не родится. Черти трахаются, а бесы нет.

А действительно, откуда берутся черти и бесы?

Сипа иногда так озадачит, не знаешь, как отвязаться, и думаешь, думаешь над ерундой.

Новые ангелы, понятно, из кого берутся — из святых, умерших в младенчестве детей, из самых праведных праведников. В переводе с греческого «ангел» — «вестник», потому что ангелы являются вестниками Господа и выполняют Его волю. «Всё существующее наполнено безупречными воинами богов», не помню, кто сказал, то ли Фалес, то ли Пифагор, а еще какой-то мудрец клялся сохранять имена ангелов в тайне. В начале VI века от P. X. Псевдо-Дионисий Ареопагит изучил иерархию ангельских существ и определил им 9 ангельских чинов и разделил на 3 триады; в 1-ю триаду попали те, что ближе к Богу: серафимы, херувимы и престолы.

Кого больше, ангелов или чертей и бесов? Вряд ли поровну. Чертей и бесов больше, я по себе знаю. Ангелы — безупречные воины, их не может быть много, безупречных.

— Не торопись сказать, Иван Георгиевич, что бесы получаются из грешников. Грешники попадают в ад и осуждены испытывать адские муки, кому какие положены, а бесы за ними присматривают и добавляют жару. Бесы были всегда и всегда прислуживали дьяволу. У индусов они асуры, у иранцев дэвы, у древних греков демоны, у мусульман шайтаны, у иудеев шедимы, у японцев они, а китайские бесы имеют 11 520 имен. Самые известные бесы — Азазель, Велиар, Вельзевул и Мефистофель.

Сипа изучал Библию, он выяснил, что черти там вообще ни разу не упоминаются, а слово «бесы» использовано для перевода греческого слова «демоны». Бесы служат дьяволу и составляют Царство Тьмы и мучают грешников в аду. Ад и Царство Тьмы — это разные понятия. Кроме того, грешников бесы мучают вовсе не по заданию дьявола, хотя и служат дьяволу, в этом проявляется их двойственная сущность.

— Естественно было бы считать, что раз дьявол радуется грехам человеческим и сам их провоцирует, то наказывает за грехи не дьявол, а Бог. Если бы дьявол наказывал за грехи, тогда зачем нужен Бог? Следовательно, бесы служат если и не напрямую Богу, то и не одному лишь дьяволу, вот так-то, Иван Георгиевич.

Я хотел спать, но на шконке сидели мы с Сипой и астматик Махов, полосатые нам на смену стояли, нам в колени упираясь, ждали, когда час пройдет, мы по часу сидели, потом менялись. Явными чертями были жорный старик вонючий и горбатый парень с обожженным лицом, их не пустили к нарам, отогнали к дальняку, чтобы они там очередь установили и следили, чтобы люди не стояли возле над душой и не мешали, а ждали, когда позовут.

Сипа лишился Библии с выписками и закладками. А я больше не увижу своих зачеркнутых календариков.

На календарике за 2011-й год была изображена бутылка водки «Гжелка» и длинные женские ноги с кусочком синего платья, но без ступней, обрублены по щиколотку, чтобы босоножки не мешали рекламе. Художник оставил верхние красные ремешки, остальное откадрировал, не важно, на высоком каблуке босоножки или на низком. Видны также руки в синих перчатках, средний палец на левой руке бесстыдно отогнут, женщина одергивает платье, развернула ноги коленка на коленку, слегка нагнулась, ноги напряжены, сжаты. Художник представил бутылку как фаллос, пробку расположил чуть выше угадываемой под платьем горячей сжатой вагины, как раз в том месте, до которого предельно проникает член. Что хотел донести до нашего подсознания художник? Божественный фаллос-бутылка, символ космической энергии, разрывает прикрытое сжатой вагиной начало, конец соединяется с началом, водка-сперма оплодотворяет темную бездну и творит мироздание. В древности соитие для мужчины считалось равносильным смерти, а женщина считалась причиной смерти, ведь мужчина отдает женщине свою энергию-сперму и после подарка утрачивает способность к эрекции. До тех пор пока у него вновь не появлялась эрекция, мужчина считался мертвым и отдыхал, не работал, старался не двигаться и молчал, он как будто хоронил сам себя, из-за этого и онанизм приравнивался к самоубийству. На латыни «мать» — «moter», а «смерть» — «mortuus», услышьте созвучное родство. Соитие — новая жизнь, материнство внутри смерти и новорожденная смерть внутри старой жизни. Другой оттенок соития — тоже связанная со смертью потеря сознания. Русское слово «дурь» первоначально означало то, что сейчас мы называем техническим словом «оргазм». Сравним древние русские слова «уд» — «член» и «чудо». В дописьменные времена слов было меньше, ими не разбрасывались. Если «уд» слышится в слове «чудо», то «уд» в какой-то мере должен присутствовать в первоначальном значении слова «чудо». Чудак-человек дуреет от соития и от водки. Неизвестный мне художник наткнулся на точный образ водки: смерть, чудо и дурь. Хороший был календарик, и все дни зачеркнуты. Год 2011-й умер, пропал вместе с бутылкой «Гжелки» и сжатыми коленка к коленке женскими ногами.

Я притулился плечом к стене и задремал, но вскоре клопы поползли по волосам, я отряхнулся и сон отряхнул. Отвык от клопов, в Белом Лебеде насекомых было немного, раз в полгода там обливали камеры хлорофосом. Вряд ли надзиратели искренне заботились о полосатых. Возможно, начальник ИК договорился о покупке бочки хлорофоса с Соликамским химзаводом за дилерский процент, или шефы с завода прислали бочку в порядке шефской помощи, или правозащитники какие-нибудь прислали. Наиболее вероятен первый вариант.

В северном городе клопов не травили.

Куда нас все-таки привезли?

Придет баландер, заору вопрос в кормушку и буду орать, буду повторять вопрос, пока не ответит.

Сипа после завтрака предупредил, чтобы я подготовился выслушать важное сообщение. Но — передумал сообщать, сказал, что дождется бани, хотя бы тело должно быть чистым, если уж мы лишены возможности прочищать мозги при помощи сна или крепкого чая.

В баню нас не повели, баландер сказал, что и не поведут, сказал, нас скоро увезут, никто не знает куда. А еще сказал, что мы в Архангельске, в местном СИЗО.

Архангельск — порт на Белом море. Я давно не был на море.

Сипа не выдержал, важное сообщение просилось наружу, хотело выскочить быстрее через гнилые зубы и расстаться с хозяином. Сипа распрямил плечи, повращал головой, похрустел шеей и сказал:

— Я буду работать в аду.

Он не сказал «я буду бесом», ведь не один я его слышал, но и еще 2–3 соседа, мало ли что они подумают. Скажешь «я буду чертом», чертом и объявят, скажешь «я буду бесом» — прицепятся, на слова разведут, тоже могут быть неприятности. По многим причинам Сипа не хотел попасть в хар, но и в аду жариться не хотел, а достойной для себя считал роль беса, то есть хотел жарить других. И момент, по его мнению, был самый подходящий, в аду срочно требовались новые бесы для пересмотра старых дел.

Открытие Сипы заключалось в том, что новыми бесами становятся не просто самые исключительные злодеи из Адской Книги рекордов, но злодеи образованные и не психи, потому что для бесовской работы нужна трезвая и умная голова, ведь от беса требуется рассматривать дела грешников, и без косяков и сбоев выполнять назначенные им вечные пытки, и следить за температурой очистительного огня. Конечно, в иерархии бесов ему высших должностей не занять, но и он не из последних удальцов будет, душа у Сипы такая же черная, как у Вельзевула или Мефистофеля. По географии больше всего Сипе нравился ад, описанный в «Джатаке»: адская река Вайтарани, наполненная щелочью, кипящая, извергающая гибельное пламя. «Щелочь — это дешево, но чертовски больно», — одобрял Сипа. Нравилось ему и то, что грешники у индусов бегали босыми ногами по раскаленной земле. Но другие муки на берегах Вайтарани он высмеивал. Демоны с мечами, железными палицами и бамбуковыми кольями всего лишь кололи, секли, резали, рубили, превращали в костяную муку, поджаривали, варили, выдавливали кишки и набивали мясом, скальпировали, заставляли жрать собственное говно, пить вместо воды раскаленное олово, сдирали кожу и волочили по острым колючкам. Индийские пытки казались Сипе слишком простыми, если каждый день из грешника выдавливать внутренности, он перестанет переживать, остались у него внутренности или нет, все равно назавтра выдавят. Сипа по опыту знал, человек сильнее мучается в начале пытки, в момент перехода от состояния «мне не больно» в состояние «мне больно». Искусство палача состоит в том, чтобы постепенно усиливать боль и не давать жертве привыкнуть.

Вайтарани, Тартар и озеро Ахерусия, геенна огненная, Страна без возврата царицы Эрешкигаль, семикружный мусульманский ад — зияющее адское болото с переброшенным над ним мостом Сират — и прочие древние ады сегодня лишь исторические памятники, которые дьявол и бесы сохраняют для того же, для чего люди сохраняют пирамиды, Колизей, Тауэр или Кремль. Современный ад выстроен вокруг исторических адов, в чем-то отличается от них, в чем-то сохранил преемственность.

И Сипа рассказал мне, как устроен современный ад:

— Ад — прозрачная зона, которая разделена на 9 режимов. Данте называл их кругами, но это режимы, для людей — особенно для преступников — это слово привычнее, ну и точнее оно. Бесы не сторожат грешников, их незачем сторожить, да и не получится, мертвецы бестелесны. Но это не души. У тех, кто попал в ад, душ нет. Бесы назначают и меняют наказания и принимают жалобы. Убийцам назначают пытки, но вдобавок заставляют убивать таких же убийц. Убийца убивает, и его тоже убивают, причем убийства происходят по скользящему графику. Бесы новые пытки фиксируют, для старых составляют графики. И получается, сегодня ты убийца, завтра тебе хвоста нарежут. Сегодня ты бьешь кого-то по голове утюгом, завтра тебе в горло пару стаканов уксусной эссенции заливают. Забавно, но после долгих-долгих мучений в современном аду разрешено попросить бесов об условно-досрочном переводе в хар или, если наглости хватит, в рай, они рассматривают ходатайство и, если утвердят на бесовской комиссии по УДО, обещают перевести, председатель комиссии Главбес пишет на ходатайстве «не возражаю» и круглую печать ставит. Грешник радуется, бесы его подводят к границе ада, прощаются, выдают справку об освобождении и показывают направление, куда идти, а сами врут, что им нельзя выходить за границу. Грешник со справкой сам должен лазить по темным переходам, катакомбам и ржавым тупикам — он должен сам найти хар или рай, как повезет. Для поисков хара и рая бесы дарят грешнику человеческое тело сроком на 10 000 вздохов, то есть примерно на 412 земных минут, и он лазит, обдирается до костей, спешит. Но ходы запутанные, обманные, сколько по ним ни лазай, назад вернешься. Ад — невидимая, но непроницаемая, замкнутая поверхность, которая не имеет наружной и внутренней сторон. Ад — космическая кожа, бесконечная, как лист Мёбиуса, вывернутая, как бутылка Клейна, космическая кишка, набитая грешниками. Ад конечен, но границ у него нет, он повсюду. Условно-досрочное освобождение в аду — еще одна пытка, больше ничего. И нам, Иван Георгиевич, пообещали расконвойку, чтобы мы помучились. Ты согласен со мной или возразишь?

Не выдержал Сипа, сказал про расконвойку. Он хоть и пытался показать, что забыл тему, но на самом деле страдал очень, отсюда геометрические образы одномерного пространства и одномерной поверхности. Если псих вспомнил про лист Мёбиуса и бутылку Клейна, значит, обострение у него пошло нешуточное.

Сипа не успел дорассказать про ад и не успел объяснить, почему он уверен, что успешно пройдет собеседование и поступит на работу.

— Жилин приготовился! — крикнул жорный черт очередь на дальняк, и как раз очередь была вставать со шконки, и я, стряхнув с одежды клопов, ушел от Сипы.

После дальняка пришлось поговорить с румяным. Вернее, он говорил, а я выслушал несколько догадок о причинах нашей поездки и возможной развязке. Что я могу сделать, если на пути встает человек и начинает со мной говорить. И обойти его нельзя в тесноте и грубить не хочется, мало ли, кто он такой.

Когда я вернулся, возмущенный Сипа — он был возмущен, что я так долго беседовал с румяным, — рассказал про него, какой тот зверь в гиперкубе. Оказалось, румяный болтун и есть тот самый ужасный сосед Сипы Гога Звягинцев. Он требует, чтобы его называли Гогой Звягинцевым, хотя его погоняло в Бутырке было Краснорожий, но на погоняло он не откликается. Сипа пробыл с ним в камере долгих 7 месяцев и поседел от страха.

Сипа показал седые пятна на висках, попросил подтвердить, я подтвердил: всамделишно седые. Хотя нормальный человек на месте Сипы заполучил бы седину, еще когда убивал родителей или семью Лишиных или хотя бы во время ареста. Но разве найдутся нормальные среди полосатых. Полосатые все опасны и ненормальны, даже я, пожизненное дают не за то, что в метро старой больной тете ногу отдавил рифленой подошвой.

Но Краснорожий Гога был по-настоящему страшным человеком. Его посадили за жертвоприношения. Вот кто псих в гиперкубе. Он однажды посетил какую-то секретную секту, и тамошний гуру, едва увидел красную рожу, тотчас прикрыл глаза ладонью, как будто испугался. И сказал гуру, что аура у Краснорожего слабая, а душа еще слабее, сколько бы он ни совершал добрых поступков, как бы праведно он себя ни вел, душа его не сможет наполниться сладостью в Царстве Небесном. Гуру подготавливал его к тому, чтобы Гога Звягинцев передал секте деньги и квартиру, но не рассчитал, хотел обработать новичка в два сеанса, а тот больше не пришел, решил, раз уж без толку ему добрые дела совершать, будет он совершать злые, будет брать все не только от жизни, но и от смерти тоже.

Гога рассказал Сипе про себя. Он с детства увлекался историей и выписал на карточки все когда-либо существовавшие способы жертвоприношений. Много получилось карточек, 934. Гога решил реконструировать жертвоприношения. Например, в вавилонском культе богини Иштар практиковался религиозный гетеризм, девушки приносили в жертву свою девственность, на ступенях храма они отдавались чужестранцам или прихожанам, но чаще их лишали девственности жрецы, используя полированные жадеитовые фаллосы. Гога, соответственно, захотел в честь богини Иштар проломить какой-нибудь девушке плеву подходящим гладким предметом. Он преподавал химию в техническом колледже, фарфоровых ступок для измельчения реактивов и девушек рядом с ним было много. Он долго выбирал, выспрашивал у парней якобы в целях воспитательной социологии, знают ли они девственниц в своих группах, кто кому дает и кто никому не дает, но дважды ошибся. Первой он выбрал самую некрасивую девушку — толстую, с двойным подбородком, с угрями на щеках, неопрятную. Когда Гога сорвал с нее одежду, то увидел, что вокруг сосков у нее растут жесткие черные волосы. И все-таки страхолюдина оказалась недевственницей. Тогда он выбрал тихоню, робкое домашнее существо, и снова вышла осечка. Обеих девчонок он был вынужден убить, ведь они узнали в маньяке своего преподавателя химии. Девственницу в колледже он не нашел и начал коллекцию жертвоприношений с самокастрации. Краснорожий химик Гога отрезал себе ножницами яйца, как отрезали яйца сирийцы в экстазе почитания бога Аттиса, и попал в больницу на несколько месяцев. Из-за обрезанных яиц его заподозрили в сексуальном психозе и убийстве студенток, но изобличить не смогли. Гогу выписали из больницы, и он убил у соседки ребенка-первенца, набрал в баночку свежую кровь, поехал в Москву, пронес кровь в Музей изобразительного искусства на Волхонке и незаметно для служительниц окропил постамент фараона Аменемхета III. В честь Ваала он замуровал в фундамент типового панельного дома обитавшего на стройке бомжа. Он также связал и заколол купленным в сувенирном отделе мексиканским обсидиановым ножом любителя бега трусцой, потому что в жертву Кецалькоатлю ацтеки и майя приносили игроков в хуламу, вот Гоге и понадобился спортсмен, футболиста искать он поленился и убил бегуна. Надо признать, не все жертвоприношения Гоги были кровавыми. По примеру древних кельтов он рубил жертвенные деревья, одаривал речные божества собственным семенем, для чего дрочил с моста в реку, мазался оранжевой краской и славил рождение Кришны, для добрых малоазийских богов убивал светлых кошек, а для злых — черных. На месте каждого жертвоприношения он оставлял карточку. После ареста у него нашли 738 карточек, то есть он совершил 196 жертвоприношений. Следствие вменяло ему 16 трупов, доказали 9.

В первый день Сипа не испугался Гогу. Слушал, слушал болтовню, хотел сам говорить, хотел спорить, но Гога слушать и спорить не умел, не хотел и не разрешал. Дни проходили, и однажды ночью Сипа проснулся, а над ним стоял Гога и читал молитву на непонятном языке, рука напряжена кошачьей лапой и нацелена Сипе в глаза. Сипа отбил удар, оттолкнул Гогу и ломанулся из камеры, затряс решетку, но в ту ночь его не перевели. Гога, благостно улыбаясь, сказал дежурным, что Сипе почудилось, сон плохой приснился, новолуние, обострение. Обстучав дубинками обоих, дежурные ушли. Гога извинился перед Сипой за неудачное жертвоприношение в честь индийской богини смерти Кали. И сказал, что, если бы Сипа знал о культе Кали, он бы не сопротивлялся. У Кали 10 рук. Она держит меч, трезубец, булаву, лук, кривой кинжал, метательный диск, серп, щит и отрубленную голову несчастного терпилы. На шее у нее — ожерелье из черепов, а ногой она попирает своего мужа Шиву. Однажды Кали так развеселилась в смертном танце, что могла бы погубить весь мир, но Шива прикрыл мир своим телом. Роль Сипы состояла в повторении подвига Шивы: изредка для богини Кали необходимо жертвовать тело, иначе мир погибнет. Пообещав повторить жертвоприношение богине смерти ровно через год, Гога лег и заснул. А Сипа до утра боялся глаза закрыть и не шевелился, боялся его разбудить.

Наутро Гога напомнил Сипе, что 21 марта день весеннего равноденствия. В древнем майанском городе Чичен-Ица по ребру пирамиды Кукулькана на землю сползет солнечный змей Кецалькоатль. И еще он сказал, что ошибки быть не может, годовой календарь майя содержал 365,2421 дня, тогда как современная наука определяет продолжительность года в 365,2422 дня, ошибка в одной десятитысячной. Еще майя вычислили, что Солнце, Луна и Венера выстраиваются в один ряд раз в 105 лет, точность потрясает воображение, вряд ли солнечный змей сползет раньше или позже. Гога предупредил, что после омовения в бане Сипа обязан окропить своей кровью солнечный луч, тогда в Мексике Кецалькоатль спустится на землю довольный, а не злой и не натворит бед, несколько литров крови спасут суетно возгордившийся мир. Он так и сказал: «после омовения», «окропить», «суетно возгордившийся». Все дни до 21 марта Гога рассказывал о жертвоприношениях, говорил много и путано и совсем не про древних майя, и Сипа подзабыл про крылатого змея и главную пирамиду Чичен-Ицы. Но вот после очередной бани они вернулись в камеру, и Сипа увидел на полу солнечный луч. От козырька над решкой по сложной траектории отразилось и проникло в камеру блеклое соликамское солнышко. Сипа вспомнил о связи солнечного луча и жертвенной крови, обернулся и увидел Гогу с заточенной ложкой в руке. Гога крикнул таинственное: «Тринкенштулкабенлала. Извержется кровь, аж убьет муж мужа, движется кровь, благоявленый Перун, благодарный в гневе, дай побожиться, бог Перун, молите за мя!» Почему Перун, а не Кецалькоатль? Мексика в больной башке у Гоги или Древняя Русь? Но не время было вопросы задавать, Сипа боролся за жизнь, изрезанными руками отбивал удары и звал дежурного, а Гога рубил его ложкой: «Тринкенштулкабенлала, молите за мя!» А Сипа просил не убивать его. Дежурный открыл дверь и обоих отключил дубинкой, и Сипа принял удар по голове как избавление. И за мгновение до удара порадовался, что Гогу переведут, и он сможет заснуть спокойно.

Я надеюсь, Сипа понял, каково быть жертвой. Лишиных он столовым ножом исколол, от крови паркет вздыбился.

Коварным типом оказался румяный болтун Гога Звягинцев. А тоже интересный человек. Что вы хотите, пожизненное в России получить непросто, пожизненным у нас не разбрасываются. Казахский людоед Джумшид Алиев, чеченский полевой командир Турпал Али Атгериев, любитель перерезать горло пленным солдатам тракторист Тимербулатов — у каждого на счету не один десяток жертв, а получили всего лишь по пятнашке особого режима.

Шлёмки все-таки принесли обычные, алюминиевые, на одноразовую посуду не расщедрились и ложек не дали. На обед налили теплой жижи с кислой капустой, хлеба дали одну буханку на троих, ломали кое-как, чертям на дальняке ничего не досталось. Запивали кислятину водой из ломаного крана в рукомойнике. Потом рыгали, само собой.

Через час после обеда в продоле зашевелились надзиратели, стукнули в дверь, открыли кормушку.

— Приготовиться на выход с вещами!

Ни у кого вещей не было, надзиратели по привычке команды подавали, забыли, кто мы такие и откуда им обломились напрасные с нами хлопоты.

— Жилин, с вещами на выход!

Надели наручники.

Слышно было, как подъехал автозак.

Во двор выбежали, на дождь.

Конвойный тыкал дубинкой в спины, уплотнял.

Последними затолкали меня, Сипу и еще одного, доходного. Доходной боком вбарахтался. Сипа подтянулся, ухватил щепотью чью-то черную спину и не удержался, вытолкнули.

Я не смог ногу внутрь поставить, места не было. Я стоял и ждал удара дубинкой.

Можно перед ударом расслабить мышцы. Если удар несильный, не так больно будет. Но если ждешь сильного удара, напрягись до мелкой дрожи, тогда кости сбережешь, синяк останется надолго и болеть будет, но кости важнее. И еще надо представить или вспомнить боль. Я представил, как трещит, сыпет искрами неисправный выключатель, включишь его, и тебя шибает током, палец отлетает. Вот что я представил. Я ждал сильного удара. И напрягся, чтобы дубинка куснула и отлетела, не прилипла.

Кусай меня, дубинка, кусай, не прилипай.

Автозак подали дурацкий, не на шасси «ГАЗ-2752» хотя бы, чтоб полоса синего цвета и надпись «милиция», вентиляция в крыше над отсеком, трап откидной, утепление на днище — так нет же, кое-как переделанный автобус подали без окон, наглухо обшитый листовым железом, сбоку кроме обычной двери еще одна, решетчатая; внутри клетки, да, но, кроме решеток, ни одного выступа, ни единой трубы, пусто, держаться не за что.

Автобус не хотел принимать меня в себя, не хотел везти, а я не хотел оставаться.

Бейте, но везите, везите куда-нибудь.

Я разогнулся, вцепился в открытую дверь и ждал удара. Конвойный положил дубинку между лопаток — промял твердую саржу, разорвал кожу, раскровавил дряблое обескровленное мясо, ушиб позвоночник, но вряд ли позвонок треснул, кости у меня еще крепкие, еще старость кальций не вымывает. Ткнул под коленки, еще больнее, как электричеством дернуло, ног не чувствую. Сильные руки подхватили и с разгону вмяли в прокуренный полосатый живот, следом навалили Сипу, утрамбовали решеткой. Я отвернул лицо, да так и оставил смятым. Сипа засопел в воротник.

Снова конвоиры навалились на решетку, умяли сапогами.

Еще удары, лишние уже.

Полязгали засовом, замкнули.

Не хватало воздуха. В глазах темные круги. Я захрипел, заработал локтями.

Полосатые всколыхнулись.

Дышать нечем. Вместо дыхания мат, неразборчивый, негромкий, у каждого свой, кто как привык дышать, тот так и матерится.

Долго стояли, не ехали.

Потом поехали и запахло блевотиной. Толкотня, удары. Кто кого облевал, не видно.

На лицо брызнула кровь, чужая, разбили нос локтем, не мне.

Высадили на складских задах, у воды. В воде колыхался пластиковый мусор. Но это было море, я узнал его по запаху. Не примерещилось в сборке, в канализационной трубе бился прибой. Зачерпнуть бы воды в пластиковую бутылку и нюхать, мечтать о море и вспоминать море и всякую свободную воду, какая была в моей жизни.

Нас перекликнули и погнали к причалу.

9

Теплоход был старый, в ржавых потеках и вмятинах, обшивка умялась на ребрах, не скрывала скелет, но из гнилого нутра доносился гул двигателя, теплоход был еще живой. В ноздри клюзов ржавыми четками тянулись напряженные якорные цепи. Якоря не поднимали месяц или год, кто знает, как долго болеет и умирает железо в соленом тумане. На корме под шлюпбалками стояли на пластиковых упорах катера, кое-как укрытые от сырости брезентом. Вместе с угловатыми надстройками катера делали теплоход уродливым, неустойчивым, казалось, только якоря удерживали его, не давали перевернуться и лечь на дно.

Теплоход назывался «Двинск», порт приписки Архангельск, буквы едва читались. Название осталось от его прошлой жизни, а сейчас теплоход никак не называется, ни к чему ему название и порт приписки ни к чему. Нижний ряд иллюминаторов был замазан бежевой краской. Наверное, нам туда.

И трап был старый, с покореженными скобами.

Пятерками начали запускать на теплоход.

Полосатые поднимались по трапу на палубу, пробегали сквозь строй спецназа к распахнутой в трюм двери.

Я пробежал по трапу, споткнулся, плечом в перила, не упал, но тапок соскочил. Удар дубинкой.

— Быстрее пошел!

Рекс метил по голове, смазал, дубинка вкось пошла по уху на ключицу.

Еще удар, встречный, другой рекс бил, наискось по груди, не больно. Бить не умеют.

— Пошел!

У двери, подгоняя, ткнули в спину, и я загремел вниз, ласточкой по продавленным ступенькам, второй тапок потерял.

В трюме еще ударили, в поясницу, последний удар самый больной.

Трюм разделен решетками на большие клетки. В каждой несколько рядов сваренных из стального уголка трехъярусных нар, большая железная бочка с водой у входа и матрасы штабелями — где-то больше, где-то меньше, где-то уже разобрали.

В клетку вела дверь-калитка с навесными замками и засовами. У калитки рекс снял наручники.

— Пошел!

Когда вошел, пахнуло мазутом, понял, что ошибся, не бочка это и не для воды, разрезанный наполовину топливный бак прикреплен к решетке широкими обручами, параша, вот это что. Края острые, зазубренные, могли бы и «болгаркой» обработать, но поленились, или спешили, или нарочно хотели, чтобы полосатые мучились. Мир наполнен идиотами и садюгами, чтоб вам всем в аду на мазутных парашах сидеть с вечным поносом и вечно жопы резать об острые края.

Попал ногой в глубокую рытвину в полу, порезался. Когда-то здесь были перегородки кают или грузовых отсеков, но их снесли, наварили решеток, где захотели, и укрепили нары, а рытвины не стали заделывать.

Лампы провешены в клетках и по проходу тусклыми линиями, в кожухи не забраны, кабель провисает, можно дотянуться. Убийцы и самоубийцы мечтают о таких кабелях. Ну да черт бы с ними, с убийцами, любому нормальному захочется лампочку разбить, мне уже хочется. Или выкрутить ее и в жопу засунуть, не себе, конечно, не знаю пока кому. Или выкрутить и по голове ударить, не знаю пока кого. Лампочка от удара не разобьется, если ее правильно взять и правильно ударить, лампочкой еще легче убить, чем пустой бутылкой, многие об этом не догадываются, а зря.

Из глубины трюма звали, спрашивали не по-русски. Кавказцы, наверное, чечены, ингуши, даги или карачаевцы, они войну любят, на ПЖ их много.

Голоса отражались от голого железа.

Почти все клетки оказались заполнены и закрыты, получалось, этапы пришли не только из Белого Лебедя. Откуда еще? С Огненного? Из Черного Дельфина? Где еще в России сидят ПЖ?

Меня втолкнули в ту клетку, что посвободнее.

Моряк вдавил лицо между прутьев, командовал в проход:

— Лево на градус! Право не ходить! Вижу огни! Вижу топовые и красный бортовой! Выхожу из шлюза!

— Эй, Моряк, скоро поплывем? Скажи, Моряк! — кричали ему, но Моряк слышал только себя.

— Руль вышел из строя. Судно лишено возможности управления! Вижу огни!

Я кивнул Моряку, но он меня не узнал. Он слышал себя и, может быть, море. Увидел море и получил психический стресс, такое случается с не очень здоровыми людьми.

Я взял матрас, положил на шконку.

Втолкнули следующую пятерку, вошедшие взяли матрасы. Кто-то ловкий взял сразу два матраса, разложил на шконке, повалился животом вниз и с удовольствием задергался на мягком. Знаю я таких, в ПБ № 3 Скворцова-Степанова видел — валяются весь день на матрасе и трахают его со строгой периодичностью раз в час с перерывом на обед и укол. Для психа-ибанашки лежать на двух матрасах это как с двумя девушками трахаться одновременно.

Пока что матрас можно было взять и койку выбрать. Но я по опыту знаю, в СИЗО и на пересылках никогда шконок не хватает, всегда зэков набивают в камеры больше положенного.

Шконку выбрал возле иллюминаторов, но на втором ярусе, мало ли кто придет борзой и нервный, с нижней могут попытаться согнать, драться не хочу и словами отгонять не хочу. Знал бы, что мы здесь надолго, на нижней лег, а так — незачем, рано еще устраиваться. Подумал-подумал — и Сипе место занял. Пусть Сипа рядом будет, дорасскажет, как он собрался бесом стать. А то придет Костя Ганшин и ляжет напротив и спросит, какое сегодня число.

Я раскатал матрас. К бочке пойти, что ли, пока следующую пятерку не впустили? После займу место и буду лежать, пока люди не привыкнут, что я там лежу. Когда привыкнут, что мое это место, а не их, тогда можно опять к бочке по нужде или можно пройтись между нар, ноги размять.

Но к бочке не пошел, остался лежать.

Иллюминаторы забраны решеткой, получились решки круглые. Но закрашены изнутри, вот удача. Отскоблю краску и буду смотреть на море.

Следующая пятерка по лестнице скатилась.

Сипа выматерился, я его издали по голосу узнаю сипливому. Загремел по ступенькам, опять выматерился, дубинку поймал, захлебнулся словами.

— Пошел!

Сипу втолкнули в клетку. Он, хотя его полминуты назад ударили, не стал страдать и сгибаться от боли, а схватил матрас. Он быстро ориентируется, Сипа. Я и прежде отмечал в нем природную цепкость, он своего не упустит.

— Николай, иди сюда.

Сипа подошел, задумчивый и скромный. Он поблагодарил меня за место, но был немногословен. Он расстелил матрас, забрался наверх, лег, замер.

Впрочем, задумчивым он оставался, пока не увидел кабель. Он вздрогнул, дотянулся до провисшего провода.

— Иван Георгиевич, о чем они думали, а? Любому захочется вздернуться, мне уже хочется. Куда мы попали?

Сипа ожил, спрыгнул на пол.

Иллюминаторы узкие, но голова вроде пролезет. В тюрьме так: есть окно, пусть самое узкое, обязательно кто-нибудь попробует разбить стекло, сломать решетку, проверить, можно вылезти или нет. А если?..

Да я и сам бы разбил, сломал, проверил.

Сипа примерился. Нет, не пролезть, даже если решетку выломать и стекло разбить.

— Зря ты надеялся, Иван Георгиевич. Не вылезти.

Псих иногда начинает представлять себя другим человеком — думать за него, действовать за него, чувствовать за него. Я не самый худший вариант подобного отождествления, но Сипе лучше остаться Сипой, а мне лучше лишний раз промолчать.

Сипа подошел к параше, пнул, прислушался к гулкому звуку, дотронулся до рваного края.

— Неподъемная. Кто будет выносить, говночист-герой Геракл? Нас в Древнюю Грецию везут? Я хочу бегать по лесной поляне и ловить стрекоз, а меня сунули в вонючий трюм, суки рваные. Да, Иван Георгиевич? Как на параше сидеть, я спрашиваю? А если качка? Можно жопу порезать и яйца отрезать.

Я подумал, хорошее слово — «качка».

— Качка — это хорошо. Если по морю поплывем, счастье.

Сипа согласился:

— И я говорю — хорошо. Попадем в шторм, теплоход выбросит на скалы, корпус треснет пополам. Мы вылезем, доплывем до берега и убежим.

В клетку продолжали вталкивать полосатых, незанятых шконок почти не осталось. Подо мной, на нижней шконке устроился астматик Махов, на соседнем ряду — Аржанов и кабардинец Асланбек, люди серьезные, несуетные, я их на сборке отметил, они жили молча.

А Моряк опять свое:

— Пеленг по левому борту! Командира на мостик!

Из дальней клетки крики:

— Кто такие пришли?

И еще голос:

— Новые, кто пришли? Меня Али зовут. Я из Гудермеса. Нохчи есть?

Нохчами чечены сами себя называют. По-научному если сказать, нохчи — самоназвание. А в тюрьме они чичи, почему, не знаю, наверное, так короче. И все остальные кавказцы, кто воевал, убивал или взрывал, тоже чичи или чечены, по национальностям только они сами себя различают, и те различают еще, кто с ними в одной камере сидит и кому они про свою национальность русским языком рассказали.

Али повторил те же вопросы по-чеченски. И по-русски еще раз, многие чечены по-чеченски не разговаривают, да и диалекты у них такие, что чечен из Хасавюрта может не понять чечена из Бамута.

— Кто пришел? Нохчи есть?

Из разных клеток ответили, а что, мне не разобрать за шумом. Наверное, другие чечены здесь тоже были, не могло их не быть на пожизненном.

Из нашей клетки отозвался улыбчивый паренек:

— Я — Адам Нагиев из Серноводска!

— Салам, Адамчик! — обрадовался Али. — Ты воевал?

— Да, много воевал, 7 лет воевал! Позывной — «Учитель»!

— А у меня «Гамид»!

— Я слышал о тебе, Гамид! Западный фронт?

— И я о тебе слышал, Учитель! Южный фронт?

Вот тебе и паренек. Ему сейчас лет 20, не больше. С детства он воевал, что ли? На пожизненное минимум 1,5–2 года раскручивают, экспертизы время занимают, первичные и повторные, следствие долгое, знакомство с делом — минимум полгода, суд месяцами длится, потом кассации по инстанциям вплоть до Верховного суда, ожидание этапа, этап. Статей у ПЖ всегда несколько, каждая статья, если на круг считать, лишний том, и каждый труп — это том, а то и два. У битцевского маньяка Пичужкина в деле 85 томов. А у меня — 7. Я всех сразу убил, поэтому мало у меня томов. А Пичужкин 15 лет убивал, и трупов у него 48 доказанных и 11 недоказанных против моих 6. Адамчик успел к 20 годам и повоевать, и раскрутиться на пожизненное. Многого добился к 20 годам паренек. Назвали родители сына именем ветхозаветного праотца и выделили его из миллионов двуногих тварей, он вырос и поверил в необычность своей судьбы и вступил на путь борьбы с неверными.

— Кто еще с русскими воевал?

Из клеток кричали по-русски и на других кавказских языках, что воевали, смерть кричали России и русским, как всегда, Аллаха славили и свои нации. В нашей клетке тоже были кавказцы, тот же Асланбек, и еще похожих хватало. Но Асланбек молчал, и похожие молчали. Наверное, не воевали они или на федеральной стороне воевали, в общем, молчали все, кроме Адамчика, который после знакомства с Али начал перекрикиваться с ним и с другими чичами.

Чичи ищут своих, друг к другу липнут. Целуются при встрече, обнимаются. Когда разговаривают, стоят близко, не проплюнуть на просвет. Жрут некрасиво, руки некрасиво за столом держат. Ненавижу.

Впрочем, я всех ненавижу, кто со мной рядом.

В тюрьме чичи, когда встречают своих, радуются, называют имена, общих знакомых, про тейпы свои говорят, предлагают еду, угощают сигаретами, чистую футболку дадут, если нет у кого-то, а у кого-то есть лишняя, поговорят о хорошем, поговорят о плохом и после режут друг друга втихую.

Или подговаривают зарезать.

Меня в Крестах чичи подговаривали зарезать мальчишку лет восемнадцати, худого, очкастого, звали его по-дурацки, Амурчик, полное имя — Амур, другого давно бы отпедерастили с таким именем, но у нас в камере не было отморозков, кроме самих чичей, все осторожные, умные, из-за имени педерастить не будут. Мне чичи не угрожали до поры, уговаривали, обещали разное, я не знал, что делать. Сказал, подумаю, настроюсь. Они сказали, хорошо, ночь и день думай, потом сделаешь, что просят. Ночь не спал, а утром Амура увели. В следующую ночь меня бы придушили, я знаю. Тот, что уговаривал убить, очень переживал, что я не убил Амура. Но — к обеду всех чичей увели. Как назвать такое везение? Я знаю, как назвать. Это чудо. Дурак не поверит, умный поверит. По воде пройти, воду превратить в вино, вознестись на небо — великие чудеса. Но то, что Амура выдернули из камеры, а следом и всех чичей, чудо не меньшее, поверьте, кто умные.

Я — отмеченный чудом человек, и я сознаю свое величие.

И поэтому, если теплоход поплывет, я не удивлюсь.

Только я не удивлюсь в ржавой консервной банке, что она поплыла куда-то.

Где чудеса, там ангелы знаки нам подают. Ну и бесы без дела не сидят, мысли читают, ждут удобного момента. Вздохну сейчас поглубже, а на следующем вздохе «Двинск» перевернется, я илом захлебнусь, почему бы и нет?

В нашу клетку зашли тихие убийцы. И унылые очень. Самые опасные убийцы — унылые, и это не пустые слова.

Скоро глаза привыкнут к теням, и я смогу увидеть лица. Лица всегда важно видеть, тем более в тюрьме. Еще лучше увидеть глаза, но сейчас глаза трудно увидеть, темно очень. И невежливо, и опасно смотреть в глаза, зэки прячут глаза, в глазах биография подробнее, чем на табличке на двери в Белом Лебеде, слабости, ошибки, успехи написаны в глазах таким же полужирным Verdana № 20 или даже № 72. Если бы вы увидели лица моих сокамерников, вы бы поняли: это опасные убийцы. Гуляйте по Москве или по другому большому городу хоть целый день, толкайтесь из толпы в толпу, такие лица вряд ли увидите.

Редко кто готов убить, это вас и спасает. Все хотят, но готовы избранные. Готовы те, у кого на лице уже проступил адский загар.

Если человек готов убить, у него особенное лицо и другие глаза.

В клетку зашла очередная пятерка, у каждого в мутных глазах спокойная страсть. Один задержался глазами на провисшем проводе. Видели провод все, а уставился на него один. Почему? Потому что решился. Полосатые ничего скрыть не могут. Поэтому всё у них важно — слова, жесты, взгляды. Смотрит на провисший провод, значит, мечтает повеситься. Или удавить кого-нибудь и насиловать мертвое тело.

Где-нибудь поблизости поднимает матрас Костя Ганшин или похожий на него пенетратор.

Опасные вокруг люди, очень опасные, я и сам опасный.

Чичи легко получают пожизненное, и энергии в них много, и злость свою они ничем не могут успокоить. Но и у нас в клетке люди интересные, я вижу. Паренек с припухлыми губами, он не кошек душил. А если и кошек, то вместе с хозяевами. Каемка на верхней губе — ломаная, как у дешевого клоуна с новогоднего утренника или как у ангела на ампирных плафонах. Он горло рвать будет зубами, он будет кровь пить, втягивать носом запах смерти и облизывать свои ангельские губы.

Я залез на бочку, оказалось, к борту приварена поперечная решетка, есть куда ногу поставить. Пугал острый, неровно порезанный край, если упасть, поранишься. Но у меня голова не кружится, теплоход вряд ли будет качаться на волнах, а в мусорной гавани волн нет.

В то, что теплоход может выйти из порта, я не верил. Не удивился бы, но не верил. Думал об этом, но не верил. Слишком большой удачей казалось путешествие по морю. Нет, ржавый теплоход без переборок и с полосатыми уродами внутри вряд ли отпустят на волю волн.

Если двигатель заглохнет и волны унесут «Двинск» на мель, рифы разломят корпус, между нар пронесется мощным потоком холодная вода, я выплыву на свободный воздух, выберусь на берег и побегу. Мы с Сипой готовы к побегу. Здесь все готовы к побегу.

Пустая бочка отозвалась гулким низким звоном, неожиданно громким. Похоже на концептуальную музыку.

Через проход от меня, тоже на втором ярусе, но наискосок, лег Толя Слесарь. Он рассматривал решетку на иллюминаторе и держался за сердце. Ни с какой вроде причины он стал мне рассказывать, как погнался за подраненным кабаном по снегу и догнал, хотя никто не верил, что он его догонит, а уже вечер был, не видно ничего, он догнал кабана и пристрелил.

Когда он замолчал, я стал думать об ангельских губах на ампирном плафоне. Я думал, что бесы — это падшие ангелы, иначе и быть не может. Иначе откуда у них власть над пространством, откуда они могут знать наши мысли и внушать нам то, о чем мы без них никогда не думали? Сипа не может стать бесом, не побывав в ангелах, надо ему сказать.

Или не говорить?

Толя Слесарь принюхался к сварным швам, отломил черный ноздреватый пузырек и растер пальцами.

— Торопились.

Толя Слесарь сказал, что работал автослесарем и был классным автослесарем, никогда не халтурил. Толя заплакал и сквозь слезы объяснил, что плачет потому, что сварку делали второпях, к качеству не стремились. Я до поры не понимал, почему он плачет.

Знаю этих автослесарей, машины ремонтируют, а клиентов в яму, там же в мастерской и сверху бетоном, и слоями их, пока яма не заполнится. У нас в Крестах тип сидел, у них в мастерской на Лиговке нашли братскую могилу, то ли 10 трупов, то ли 20. И радовался он, что менты тупые, — нашли одну яму, и обалдели от ужаса, и больше не искали, а таких ям у него было 8. Он не хотел говорить, а говорил. Это случается после допроса. Он говорил, я не хотел слушать. Такой расскажет про ямы, а потом спохватится и ночью придавит, чтоб не настучал следователю за пачку сигарет. Что хорошо, он не мне одному свои истории рассказывал, и его самого через неделю придавили. Скорее всего, он про другое рассказывал, потому что за то, что он мне рассказывал, лично я бы его не стал убивать.

— Плохая сварка. Кого обмануть хотят, меня? Я автослесарем работал.

Толя Слесарь с неожиданной легкостью выломал самый длинный прут в иллюминаторной решетке, вскрикнул от удивления. И обрадовался, повеселел, начал играться прутом, сказал, что теперь есть чем заняться, он будет пруток затачивать и, когда заточит, воткнет в глаз баландеру. Он несколько раз показал, как воткнет в глаз баландеру — сильным ударом снизу вверх с прокрутом. Он почему-то решил, что баланду будут разносить, как в Белом Лебеде, и баландер будет наклоняться и заглядывать в кормушку.

Где он кормушку видел? Калитка с засовами, на засовах навесные замки. Принесут еду, откроют калитку.

— Это не сварка, халтура, переделывать надо.

Толя Слесарь никогда не делал таких сварок, даже когда из училища пришел в стройтрест с 3-м разрядом. И разве сварщику 3-го разряда доверят сваривать решетки для заключенных на ПЖ?

И он тихо сказал, только мне:

— На смерть везут, утопят.

И еще сказал, что не хочет умирать, а придется. Кабан не хотел умирать, боролся за жизнь, а он его догнал и убил, хотя мог бы и не догонять, мясо выбросили, оно оказалось больное, трихинеллезное. Вот почему он про кабана рассказал, кабан тоже не хотел умирать.

Я подумал, что Толя Слесарь мудила конкретный. Не может выбрать, топиться ему или баландеру в глаз прутом тыкать. Ты, пожалуйста, выбери. А то плачет, что топить повезут, но баландера ждет, получается, не верит, что утопят.

— С неверными кто воевал?! Еще воины есть?! — кричали чичи из дальней клетки.

И Али не унимался:

— А педерасты есть?

Вопрос услышали, тихо стало. На пожизненном серьезные люди сидят. Попадаются, конечно, такие, как Геркович или те черти жорные, что на сборке очередью на дальняк заведовали, но остальные не шелупень гнилая, мы между жизнью и смертью живем. Иса тоже был серьезным человеком, он молился, и молчал, и смотрел в вечность. Если бы он дожил до этапа, тоже стал таким, как Али? Или Иса заткнул бы этому Али рот гунявый?

— Пидорасы есть?! Или нет ни одного?!

И вдруг Моряк на весь трюм:

— Оба средний вперед! Побыстрее, повеселее! Слушай установки на приборы! Один гудок!

— Гудок-пидорок, сам отозвался! — обрадовался Али. — Мы спрашивали, ты отозвался. Ты кто такой есть, расскажи про себя.

Моряк ответил, сменив интонацию, голосом вполне вменяемого человека:

— Эй ты, зверь, крови хочешь?

Али заверещал матерными междометиями, а когда успокоился, сказал:

— Ты что, гудок-пидорок? Ты сам-то понял, что сказал? Я чувствую, ты сам крови хочешь, гудок-пидорок.

Полосатые затихли во всех клетках, слушали, что скажет Али, что ответит Моряк.

Моряк хорошо ответил:

— Чувствуют мелочь в кармане и хер в жопе.

Али понял, что проиграл разговор.

— Адамчик, разберись с пидорком, насади на хрящ любви. Сделай его, Учитель!

Адамчик сидел напротив Моряка, поэтому промолчал, не рыпнулся.

Рексы спустили в трюм еще несколько пятерок. Полосатые теснились в проходе, рексы орали на них, рассовывали по клеткам, тыкали дубинками, перебранка Али и Моряка на время прекратилась.

Последним к нам в клетку втолкнули Обезьяна. Он осмотрелся, как положено в новой камере, он никуда не торопился, не делал лишних движений, уверенный в себе australopithecus africanus в камеру зашел. Матрасов не осталось, разобрали. Он пошел между нарами, отыскал свободную койку.

Проход между клетками узкий, при желании из клетки можно дотянуться до противоположных решеток, поэтому рексам опасно было оставаться в трюме, и они ушли, поднялись по лестнице, задраили за собой ведущую на палубу шлюзовую дверь.

Обезьян порыскал глазами, заметил развалившегося на двух матрасах ловкача.

— К качеству сварки не стремились. На соплях сделано. А почему? Давайте думать, давайте разбираться.

Обезьян вырвал у Толи Слесаря прут и воткнул ловкачу под левую лопатку, навалился, провернул, свалил на пол дергающееся в конвульсиях тело и запихнул под шконку. Один матрас Обезьян взял себе, другой отнес к решетке, на то место, где раньше лежал весь штабель.

— Разве так сложно соблюдать порядок? Во всем нужен порядок.

Ловкач подумал, лишние матрасы останутся. Или ничего не подумал. И ошибся.

— Лево полградуса! Внимание, шлюз! Право не ходить! Вижу топовые и красный бортовой! Судно лишено возможности управления! Вижу огни! Рулевое устройство вышло из строя.

Сипа подергал меня за рукав, улыбнулся:

— Нескучно здесь, правда, Иван Георгиевич?

Я не собирался отвечать.

Обезьян вернулся к койке, повалился животом на матрас, с удовольствием подергался на мягком. Из-под койки еще доносились предсмертные хрипы и шорохи. Через полминуты Обезьян храпел. Отличные нервы pithecos имеет. Ну понимаю, убил и сверху лег, но как он умудрился в таком шуме заснуть?

Толя Слесарь выломал еще прут, поднес к глазам, лизнул сварку — и заскулил, заплакал. А потом как заорет на весь трюм:

— На смерть везут!!! Утопят!!! Они нас в море утопят!!!

И Сипа засуетился:

— Загрузили в старый корабль, отвезут на глубину и утопят. Ходатайство подписали, дураки. Не надо было ходатайство подписывать. Порвать надо было и в морду клочки бумажные и в глотку запихнуть. Обманули нас, Иван Георгиевич.

И Моряк:

— Открыть кингстоны!

Диагноз у Сипы — шизофрения приступообразно-прогредиентная. Мне в ГНЦП Сербского поставили другой диагноз, проходной, его всем здоровым ставят, которые больше двух убийств совершили: шизотипическое расстройство. До суда я еще нормальный был, теперь нет.

— Расстреляйте, я не против, похороните в гробу, на кладбище. В землю лечь я согласен, а в воду не хочу.

Сипа спрыгнул со шконки.

— Не хочу! Обманули, суки красножопые! Зачем я ходатайство подписал?

Толя Слесарь бросился к калитке, наотмашь ударил по засову прутом, рванул калитку на себя, пнул несколько раз.

В тесном пространстве психоз заразен. И другие полосатые всколыхнулись — те, кто слышал Толю Слесаря и кто испугался, что повезут топить, и те, кто еще не понял причин шума, но кого захлестнула чужая тревога, сбросила со шконки на пол, толкнула к решеткам.

И чичи обрадовались бунту, и Обезьян, и прежде спокойный Махов задыхался, но орал, требовал воды и лекарств. Зэки переимчивы, и вскоре в трюме не осталось ни одного, кто не верил бы в близкую смерть.

— Не хочу в воду! На кладбище, в гроб! Да лучше я червей не буду выплевывать и от червей сдохну!

— Воды, воды дайте! Стакан воды! Стакан воды и ношпы таблетку! И маалокс! Или фосфалюгель!

Загрохотали берцами рексы, скатились в трюм.

Толе Слесарю врезали прикладом, и всем, кто высунул руки или головы приблизил к решетке, тоже досталось.

Рексы спустились в трюм с автоматами. Почему? Они не из системы ФСИНа? В Соликамске были из ФСИНа, а в Архангельске — другие? У каждого рация и автомат с подствольником и на жилете гранаты с газом. Надзиратели, охранники, конвоиры даже в зону общего режима заходят без оружия, им категорически запрещено входить в камеры, бараки, локалки да просто на территорию с оружием. Все зэки одинаковые на любом режиме. Если увидел на расстоянии протянутой руки автомат или пистолет, хочется его вырвать, убить надзирателя, убежать.

Мне захотелось вырвать автомат, застрелить рексов в трюме, выбежать на палубу, там всех застрелить — и рексов, и матросов, потом по трапу уйти в побег, по ходам портовым запутанным, тело еще не дырявое, 10 000 вздохов бесы любому обещают — маленькая, но жизнь, умру, когда ветер в лицо, в ржавом вонючем трюме не хочу умирать.

Но я не вырвал автомат. И не встал со шконки. Я тоже поверил в смерть в ледяной воде, но я считал произошедшее в последние дни удачей и больше того — счастьем.

Я достал календарик, но не зачеркнул прожитые дни.

— Вижу огонь маневроуказания! Гудок! — скомандовал Моряк.

Теплоход не загудел, конечно. Труднее всего научиться не торопить время и ждать молча, даже когда не знаешь, чего ждешь.

Рексы прошли в конец трюма и встали веером, красиво встали. И их тут же обозвали педерастами.

Думаю, будь Сипа поближе, и он бы что-нибудь сказал рексам. Полосатые всегда о смерти думают, цепляют мысли о смерти ко всем другим мыслям. Поэтому человека с подствольником, который — вот он, рядом, надо на всякий случай назвать педерастом, а вдруг выстрелит, Тогда — кровь, тогда смерть, тогда нескучно.

Почему-то Сипе, и Косте Ганшину, и Гоге Звягинцеву кажется, что смерть нескучная штука. Они на свободе интересовались смертью. Через этот свой интерес попали на пожизненное. Ну кого еще волнует, какая средняя длина у тонкой кишки? Судьи оценивают результат — убийство, людоедство, изнасилование, судьи думают, что маньяки стремятся к некой цели, а маньякам важен процесс и, еще важнее, средство достижения цели, для них средство — это и есть цель. Вот и сейчас они обзывали рексов, думали, пусть хоть секунду, но будет интересно.

А чичи молчали, не хотели умирать в вонючем трюме. На воздухе, я думаю, и они бы поорали, а тут скисли. Хотя спецназовцы их враги. И оружие должно было чичей возбудить. Но чичи трусливые по ходу дела, я знаю, что говорю.

И тут кто-то самый внюхчивый заорал: «Обед!»

Ну и подхватили хором, жрать хотелось даже любителям смерти:

— Обед несите! Обед!

И я во все пересохшее горло:

— Обед! Обед!!!

Но горелой гречкой для меня еще не пахло, нос дважды сломан, поэтому не очень внюхчивый.

Запахло, когда заматерились над головой, на палубе, в открытую дверь хорошо было слышно. Заматерились и стали спускать кастрюлю. Кашу принесли мальчишки-матросы. Втроем они несли 2 кастрюли, тот матрос, что в середине, сгибался от тяжести и на лестнице едва не упал, дернул кастрюли, получил от своих порцию не самых злых хуёв. Следом вошел еще один, с коробкой, споткнулся, уронил, рассыпал пакеты с красными пластиковыми тарелками, сел сверху, треснула пластмасса, этому мы уже хуёв добавили, но тоже без злости.

— Посуда одноразовая, — сказал Толя Слесарь и заплакал.

Как будто утопить с алюминиевыми шлёмками сложнее, чем с одноразовыми пластмассовыми. В архангельской пересылке он чуть ли не требовал одноразовую посуду, рассуждал вместе со всеми, расщедрятся или не расщедрятся, а сейчас ноет.

Толя Слесарь плакал и держался за сердце.

Я встретил одного такого психа в ГНЦП Сербского. Там многие за сердце держались, я тоже, мне галоперидол кололи и мажептил 12 мг дневная доза, 4 под левую лопатку, 4 под правую и по 2 под каждую коленку. Под левую лопатку кололи зря, мучили, и у меня сердце болело, отдавало в плечо. Но тот псих, про которого я рассказываю, за сердце держался всегда, если хоть одна рука была у него свободная, говорил, галоперидол ерунда, от галоперидола не так болит, а у него в сердце пиявка гигантская, он чувствует, как она шевелится в его сердце, сосет кровь и толстеет, и, когда она совсем растолстеет, сердце лопнет, и он умрет. Вскоре он умер. Завыл, захрипел и умер. Унесли его, а потом уборщик, который мыл полы в прозекторской и цитологии, сказал, что точно, пиявка. Сердце разрезали, а в нем пиявка — коричневая, жирная и еще живая. Уборщику не поверил никто. Если бы врач сказал про пиявку, может быть, поверили. Но врач не скажет, ему до нас дела нет. Да и врач наврет, скучно ему каждый день идиотов лечить, он и наврет про пиявку, нас напугает, дома расскажет жене, ей тоже наврет и ее напугает, ему и с женой скучно. У Сипы черви в голосовых связках, у того психа пиявка в сердце. А у меня в мозгу плесень, как на сыре «рокфор», вместо извилин мохнатые зеленые трубки, и воняет мой мозг, как сыр плеснючий, из носа и ушей вонь вытекает наружу, и я ее слышу.

За переборкой загудел второй двигатель, более мощный, железо задрожало. Но загудел коротко, завизжал и затих. Начали ругаться мотористы. Не заводилось у них. Но хотели завести, факт. Конечно, это не повод для радости. Когда корабль стоит у причала, всегда двигатель работает, чтобы свет был и насосы воду откачивали. Ну второй запустить решили, дополнительный, а он сдох.

Весь следующий день топали над головой, стучали молотками, грузили что-то, корпус содрогался.

А ночью теплоход вышел в море.

Я это понял, когда началась качка, настоящая качка от настоящих волн.

Моряк не орал про топовые огни, обалдел от счастья.

Я представляю, как должен радоваться моряк, когда выходит в море. Или, наоборот, не радоваться, а думать о предстоящих трудностях, настраиваться. Моряки знают, что в море труднее, чем на земле.

Качнуло бортовой качкой, и Толя Слесарь блеванул на парашу, подбежать успел, а залезть нет, не в свою очередь не пустили, сказали, чтоб терпел, а он не мог терпеть.

Потом многие блевали. И Моряк тоже.

Еще через день похолодало очень. Или теплоход охладился от волн, или дождь пошел холодный, принесенный циклоном с Северного полюса.

Я вспоминал карту, прикидывал, куда плывем. Мы могли плыть куда угодно. К Мурманску, например, апатиты выкапывать, или на Ямал, или на шельф, на Штокмановское газовое месторождение, на буровую платформу. Хотя вряд ли на Ямал или на платформу. Где нефть и газ, там большие деньги, желающих работать на платформах хватает, нет смысла полосатых пригонять. И вряд ли в Мурманск. Незачем с теплоходом связываться, могли поездом довезти. Скорее всего везут на острова. На Соловки? Не смешите, там курорт, благость, монахи виноград выращивают.

На какие острова нас везут?

Еще через день начался сильный шторм, невозможно на шконке лежать. Хотел спуститься и сесть на пол, но передумал. Теплоход тряхнуло, и из-под нар вывалился труп. Если бы я решил спрыгнуть, мне пришлось бы прыгать на него, а это, согласитесь, неприятно.

Труп переванивал блевотину, глаза у него ввалились, почернели, но не высохли. Обезьян, гад такой, убить убил, а глаза не закрыл. Под свою шконку его засунул, а он к нам перекатился, у нас будет вонять.

Сипа спрыгнул на труп, присел на корточки, ногтем постучал по глазу, подергал веко.

— Никогда не видел, чтоб так долго глаза не высыхали. Это от сырости, Иван Георгиевич? Или от холода?

Пришлось слезть кое-как.

— А мясо мягкое. Не окоченело.

Я оттащил Сипу к иллюминаторам, попробовал отвлечь разговором, он и отвлекся, вспомнил, какую слышал в Белом Лебеде по радио глупость, рассказал мне.

Некий Ян Линдхардт, лютеранский епископ, заявил, что христианский ад не преисподняя, где души грешников горят вечным огнем, а состояние сознания; те, кто призывает сохранить прежние представления об аде, сами не верят в огненную серу и раскаленные сковородки; мы современные люди, но и в Библии нигде не говорится о том, что ад — это место, где человек подвергается вечным мукам без надежды на спасение. Еще епископ сказал, что ад — это то, с чем мы сталкиваемся в жизни, в аду человек испытывает отчаяние и понимает абсурдность происходящего вокруг, то есть побывать в аду возможно при жизни, Господь милосерден, поэтому после смерти никто не обречен на адские муки.

Вполне, на мой взгляд, разумные и свежие мысли, хотя и путаные, или Сипа их путано изложил.

Но Сипа епископа высмеял:

— Лютеранин, еретик. Он может мне объяснить, как быть с Евангелием от Иоанна, где в 16-м стихе III главы сказано: «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего единородного, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную». После смерти у человека раньше было 2 пути: погибель в аду и спасение в раю и жизнь вечная. А сейчас появился еще и 3-й путь — неяркая, но сносная вечная жизнь на 3-м Загробном Участке.

Хорошо, что я Сипу от трупа увел, а то бы он глаза выковырял или еще чего похуже. Пусть себе вещает.

— Христианство без ада — это христианство без Иисуса. Всё, что делал Иисус, делалось Им с целью освободить человека от адских мук. Рай всего лишь несколько раз упоминается в Новом Завете, зато ад 27 раз. За последние 2000 лет рай истрепали, затоптали. Рай стал общедоступным местом, чем-то вроде элитного курорта, на котором понастроили дешевых отелей и торгово-развлекательных центров, и курорт потерял элитный статус. Ад неприятен, страшен. Да, Иван Георгиевич, это так. Никто, кроме меня, не хочет попасть в ад, поэтому еретик-лютеранин и прочие ссыкуны, на него похожие, из страха отрицают, что ад существует.

Сипа сторонник традиционного понимания ада. Но он сам себе противоречит. Говорит, что бесы эволюционируют, загробная жизнь меняется, хвостатые и крылатые начали великую стройку, и при этом не хочет отказаться от серы, сковородок, раскаленных берегов и клизмы с серной кислотой.

Я думаю, ад — это мир, который мы создаем вокруг себя и своих близких и вокруг людей, которые нас знают, и вокруг людей, которые нас не знают, но на которых влияет наше существование. Поэтому мы страдаем, пока живем, и заставляем страдать других.

«Двинск» зарывался носом в штормовое море. Волны били в ржавый борт, и казалось, корпус вот-вот лопнет.

— Иван Георгиевич, мне страшно. Сегодня спать не смогу, буду думать, что мы перевернемся.

— И последние станут первыми.

— Что?

— Трюм станет палубой, а палуба, рубка, столовая, все постройки уйдут под воду. И все, кто сверху, утонут.

— Я видел утопленников, когда в больнице работал. Раздутые такие. Это если в реке утонули или в озере. А если в болоте труп нашли, у него жировоск образуется.

— Не надо про жировоск, Николай, мутит.

— Не буду, не буду. Скажи, Иван Георгиевич, те, что сверху, точно сдохнут?

— Если перевернемся, сдохнут.

— И спецназ? У них специальные жилеты, всплывут.

— Что толку в жилетах, когда вода холодная. Десять минут — и насмерть переохлаждение.

— Ну, ты меня успокоил, Иван Георгиевич.

Я знал, чем Сипу успокоить.

Сипа подошел к иллюминатору и выломал прут. Потом пошел к параше выплевывать червей.

В дальних клетках заорали, как никогда еще не орали. Сначала не понять было, чего они там орут. Но понемногу прояснилось дело. Чичи заставили какого-то слабого человека есть их говно, а когда тот отказался, начали бить и забили до смерти.

Я тоже выломал из иллюминатора прут. Поднялся на шконку, лег, прут положил под руку. Шторм ослаб, можно было лежать и думать. Я вытянул спрятанный в воротнике обломок грифеля, достал из кармана календарик.

На календарике за 2013-й год плохая по композиции фотография: темно-синее небо с фиолетовыми облаками, солнца нет, пасмурно или сумерки, в рваном просвете чертятся силуэты ферм, промышленных башен, укосин, тросов, распорок, цепей. На небе надпись «Подъемное оборудование». Это самый неинтересный из моих календариков. На обороте перечень: «Поставка и ремонт тормозов для подъемных машин. Поставка грузоподъемного оборудования. Выбор и поставка тягловых и грузовых пластинчатых и круглозвенных цепей. Консультативные услуги». Зацепили б меня тросом и утащили на небо темно-синее. Или на цепь подвесили круглозвенную над облаками.

Я понял, почему люди хотят после смерти попасть на небо. Чтобы видеть землю на расстоянии, издали. Или не видеть ее никогда и забыть.

Я зачеркнул дни, которые прожил после Белого Лебедя.

10

В обед раздали воду в пластиковых бутылках, разлили баланду в пластиковые глубокие тарелки, а ложек опять не дали. Сипа, я, да и другие тоже за время плавания приспособились: переливали жижу в сделанные из бутылок высокие стаканы, а гущу ели из тарелок. Из-за качки ели сидя на полу.

Вот и сейчас мы с Сипой положили на пол матрасы, на одном сидим, другой прислонили к борту, чтобы не упираться спинами в ледяное железо.

— Николай, ты сказал, будешь в аду следить за огнем, дела рассматривать, но все-таки специализироваться ты на чем собрался?

— Спасибо за вопрос, Иван Георгиевич. Я уже выбрал свою специализацию. Я буду в аду придумывать пытки. По креативности я не уступлю ни Азазелю, ни Вельзевулу, ну а Мефистофель никогда фантазией не отличался, торгаш, блядь, купи-продай. Моя работа в аду будет самой важной и самой востребованной. Грешникам назначают пытки, но пытают каждый раз по-разному. Согласись, Иван Георгиевич, если тебе 1000 лет каждую минуту в сердце нож втыкать, ты привыкнешь. И бесы следят, чтобы пытка не вошла в привычку. Сегодня раскаленный лом тебе в жопу, завтра — клизму серной кислоты. Согласись, для такого дела фантазия нужна особенная. А бесы устали, приелось, нет уже того азарта. Иногда просят, чтобы грешники сами себе пытки придумывали. Но из этого ерунда получается, сам никто не захочет, чтобы ему кишки на горло наматывали. В аду нужен креативный продюсер. Я про убийства знаю всё, со мной ни один бес не сравнится. Буду придумывать пытки. А мучить меня не будут, чтобы не отвлекать от работы.

Сипа рассказал, как он устроится в аду, как организует рабочее время, кто у него в подчинении будет и кому он будет подчиняться.

Слова летали по трюму, обдирались о ржавое железо, ранились об острые края параши. Из огненной плазмы сгустились имена ада: άδης, άιδης, аид, ужасный, infernus, hel, hell, helvete, преисподняя, место сокрытия, пекло, смола, тьма кромешная, серный огонь, смрад, мука вечная, Вайтарани, геенна огненная, зияющее болото под мостом Сират, Страна Эрешкигаль. Появился демон с головой лошади, за пояс у него были заткнуты трое детей, он размахивал булавой и кривым трезубцем и кричал на меня: «Я отниму твоих детей и жену, сука рваная!», «Я отниму у твоих близких память, о тебе никто никогда не вспомнит, сука красножопая!» Асур, взрезав татуированный живот Гоши Майонеза, достал циррозную его печень, посыпал глютаматом натрия и заставил сожрать. Шедим засунул в рот и в зад связанному по рукам и ногам Витамину 2000 баночек Ирбитского химфармзавода, позвякал возле уха ключной связкой и крикнул: «Доклад!!!» Шайтан загнал чечена Ису на раскаленную сковородку, подлил для легкого пара азотной кислоты и включил караоке-iPod, чечен Иса под музыку танцевал вприсядку обугленными ногами, смотрел на экран и пел, выгоняя русскую народную песню «А как в деревне девки спали» из сожженной кислотой дырявой глотки. Дэв надорвал Косте Ганшину естественные отверстия, отрезал гениталии, попенетрировал ими во все естественные отверстия, потом проткнул Костю Ганшина копьем и попенетрировал теми же гениталиями во вновь образованное отверстие, неестественное уже. Сипа работал рука об руку с дэвами, асурами, шедимами, демонами и шайтанами. При помощи острого ножа и иголки с нитками он превратил Гогу Звягинцева в женщину. Бесы-законники отвлеклись от рассмотрения дел. Они наблюдали за Сипой и аплодировали. Бес-официант на подносе принес Сипе баланду в красной пластиковой тарелке и поклонился в знак уважения. Сипа перелил баланду в сделанный из пластиковой бутылки стакан и выпил ее залпом за здоровье присутствующих, отдал тарелку и стакан бесу-официанту, но тот завертелся и исчез, тарелка и стакан упали на пол.

Матросы унесли пустые кастрюли, рексы прогрохотали берцами, поднялись на палубу, задраили дверь.

Мы с Сипой еще не доели, когда в дальней клетке что-то лопнуло со звоном, что-то грохотнуло тяжелое и кто-то всхлипнул и завыл придавленный. И крепко завоняло оттуда. Параша у них перевернулась, что ли?

Сипа завертел головой.

— Говном потянуло, Иван Георгиевич, не к столу будет сказано.

В дальних клетках заорали, что говно потекло, я понял, что угадал.

— Знаешь, Иван Георгиевич, почему у них параша перевернулась, а не у нас?

— Обручи плохо приварили. Плохие сварщики работали. Толя Слесарь сказал, что плохие. От качки обручи лопнули.

Сипу простое объяснение не устроило, его мозг не принимал простых объяснений.

— А у нас почему параша не перевернулась?

— Сначала у них, потом у нас.

— А почему сначала у них? Не знаешь? Ты подумай.

— Я не знаю, Николай, и думать не хочу. Перевернулась, значит, не повезло им.

— Перевернулась, потому что они в корме, а мы ближе к носу. Сзади всегда больше качает. В автобусе задние сиденья занимают в последнюю очередь, никто не хочет, чтоб мутило.

Вряд ли на корабле и в автобусе качает одинаково. На корабле два вида качки — килевая и бортовая, а в автобусе качает вверх-вниз, такая качка называется вертикальной, ее гасят рессоры, и еще, когда автобус тормозит, на очень короткое время может возникнуть килевая качка, ну и бортовая качка бывает тоже очень редко на плохой дороге при низкой скорости движения. В прошлом году Сипа задавал мне задачу, в которой требовалось определить, возможна ли, а если возможна, то при каких условиях, одновременно килевая и бортовая качка, я задачу не решил, ответ: невозможна ни при каких условиях. Сипа забыл, что задачу мне задавал про качку. Я не стал напоминать.

После недолгой возни и угроз чичи рекрутировали сокамерников толкать бочку, как таран, и разворотили свою клетку, выбили калитку. Чичи торопили рекрутов, грозили забить до смерти, и те старались, с одного удара выбили калитку соседней клетки, покатили бочку к лестнице, но оказалось, проход сужается, бочка застряла. Рекруты надрывались, обдирали руки, ломали ноги, чичи их били прутьями, пробивали головы, робы замызгали кровью, но бочка застряла намертво.

Чичи не успокоились, приказали разбить нары, выломали уголки — прутья короткие, уголки длиннее. По лестнице поднялись к шлюзовой двери, попытались взломать, но не смогли.

Чичи оставили засаду, они хотели схватить рекса или матроса, который вздумает сунуться в трюм, хотели, прикрываясь заложником, выйти на палубу, взять еще заложников, автоматы отобрать, садить очередями по рексам. Они прикидывали варианты, как да что, договорились меж собой, кто будет заложника держать, кто будет ему глаза выкалывать и требования выкрикивать.

Полосатые ломали замки клеток, открывали калитки и заполнили проход, не протолкнуться. Торопились куда-то, без разницы куда, лишь бы из клетки, из зарешеченного пространства выбраться, напирали на тех, кто оказался ближе к лестнице.

Чичи махали прутьями и уголками, что-то отнимали, хотя что можно отнять у полосатого в ржавом пустом трюме — матрас, тарелку пластиковую, бутылку воды? И раздевали они тех, кто послабее, хотя у всех одежда одинаковая.

По обрывкам фраз я понял, что кто-то из чичей — самый авторитетный в духовном смысле — захотел совершить намаз по всем правилам и для него рыскали по клеткам, отнимали воду. А зачем раздевали, я не понял.

— Адамчик?! Где тут у тебя пидорок говорливый?

Али перелез через бочку и, расталкивая полосатых, пробрался к нашей клетке. Недельная щетина придавала ему грозный вид, в руке он держал погнутый окровавленный уголок. Но оказалось, Али не был у чичей главным. Вслед за ним к нашей клетке прошел одноглазый, с изуродованным лицом, с неестественно маленькой головой старый чечен. Он был старше всех, кого я видел на этапе. Одноглазый показал на замок, и Али с размаху ударил уголком по дужке.

— Двумя руками бей, — сказал одноглазый.

Наверное, вот за такие мудрые советы чичи уважают своих стариков.

Али замахнулся и на замахе задел кого-то. Одноглазый обозвал Али по-чеченски, а тот, кого Али задел, обозвал его по-русски. Толпа в проходе колыхнулась, кто-то упал, подрались. Али, одноглазый и еще несколько чичей оказались прижаты к нашей калитке. Одноглазый просунул голову между прутьев, ему показалось, так легче дышать.

Почему-то Сипа первым начал их бить. Он, а не Моряк, который сидел на полу и пил баланду мелкими глотками и чавкал, как ибанашка в ГНЦП Сербского. Кого Моряк хотел обмануть? Лично я давно понял, что никакой он не псих, про топовые огни и красный бортовой ему радостно орать, он и орет, нравятся ему капитанские команды.

Сипа подошел к калитке и прутом ударил тех, до кого смог дотянуться, — одноглазого ударил, Али, еще одного чечена и еще такого же Борзыпиздыгирея с клочковатой бородой. Он бил по рукам, по головам, бородатого ткнул под кадык, сильно ткнул, прут вошел в горло наискось, бородатый всхлипнул, губами запердел, выплюнул кровь и умер. Он еще не упал, а лицо уже успокоилось.

— Сдох! — обрадовался Сипа. — Ты видел, Азазель? Ты видел, Вельзевул?

Вряд ли Азазель и Вельзевул успели увидеть, как Сипа убил чечена. Внезапно он его убил. И очень быстро. Удар получился мастерский. Это умудриться надо тупым прутом горло пробить. Это тренироваться надо. И у такого мастера 22 трупа следствием доказанных? А 222 не хотите? Не следствие, а смех детей в Сбербанке, как сказал бы Костя Ганшин.

— Ты видел, Иван Георгиевич?

— Да, Николай.

— А ты говоришь, не возьмут меня.

Я не говорил, возьмут Сипу креативным продюсером в ад или нет, но с психами, я повторюсь, лучше не спорить.

— Я был не прав.

Чичи пригнали рекрутов, и уже они, сменяясь, сбивали замок, а Сипа их бил. Боюсь ошибиться, но, думаю, ему было безразлично, кого бить.

Среди рекрутов я увидел Костю Ганшина. Но увидел уже мертвым. Убил его не Сипа, кто-то из чичей. Толпа подалась назад, он остался — с проломленной головой, роба кровью пропиталась, а лицо чистое и целое, глаза открыты. Легко дал себя убить.

18.06.2013 — твой особенный день, Костя. Сегодня твой день, а не 8.06.2013. Ты слабый человек, Костя Ганшин. Если бы мы остались в камере 8.06.2013, я бы убил тебя за ужином. Ты прожил лишних 9 дней.

Когда Сипа устал, я тоже стал бить тех, кто хотел залезть к нам в клетку, удачно сломал руку кому-то, наружу выткнулась сломанная кость, пару раз попал по голове. Когда рядом убивают, у самого появляется желание убивать. И если насилуют, хочется присоединиться. И не спорьте, так человек устроен, попытайтесь хоть раз честно посмотреть на жизнь и на смерть и хоть раз честно сказать себе, кто вы такие есть. А не хотите честно, тогда не попадайте в места, где убивают и насилуют, фильмы не смотрите, в которых убивают и насилуют, и книги не читайте, в которых правда написана.

Когда совсем почти прекратились попытки сбить замки, Адамчик заорал по-чеченски. Про него забыли, а он заорал, ветеран геройский.

Чичи застыдились, наверное, что из боя вышли, растолкали рекрутов, просунули уголки в клетку.

— Замки ломайте, — приказал одноглазый, он тоже подошел к клетке, но голову между прутьев больше не совал.

— Дайте размахнуться, — потребовал Али. — Не мешайте, отойдите.

— Эй, Моряк, — позвал Обезьян. — Разберись, надоело.

Моряк допил баланду, вытер руки о робу.

Али с размаху ударил по верхнему замку — и сбил.

Моряк встал возле Обезьяна и, не глядя на него, протянул руку. Обезьян вынул из-под матраса прут.

— Наведи-ка порядок.

Моряк подошел к решетке, неторопливо и расчетливо ударил чича, который активнее других орудовал уголком. Ударил по правой руке, потом по левой, сломал обе. Чич вскрикнул, уронил уголок, отшатнулся от решетки, повалился на спину и завыл так громко, что свои же заткнули рот.

Сипа наотмашь ударил еще одного, сломал нос и глаз выбил.

— Вот вам еще один одноглазый. Начинайте считать.

Это Сипа зря сказал. Не надо над людьми издеваться. Я много похожих ситуаций повидал, знаю, что говорю. Хочешь над кем-нибудь поиздеваться, сначала убей его, иначе будут неприятности.

Чичи били прутами и уголками, но бестолково, мешали друг другу, толкались. Сипа, я и Моряк доставали их чаще, им тесно было уворачиваться.

И другие из нашей клетки втянулись в драку, выломали пруты или вырвали у чичей. Аржанов дрался, Асланбек, Толя Слесарь, даже Махов дрался и звуки издавал воинственные, хотя и задыхался после каждого удара и после каждого крика тоже.

Адамчик подошел к Моряку, ударил в спину. Моряк осел от неожиданной боли. Адамчик замахнулся, чтобы добить, но его остановил Обезьян, отпихнул вглубь клетки, усадил на койку, придавил. Под тяжелыми лапами Адамчик смирился, затих.

Недавно лишившийся глаза чич промокшим насквозь куском саржи зажимал рану, жидкая кровь текла на щеку, на бороду, капала на грудь. Тот, которого ранил Моряк, кусал сломанные руки, проверял, наверное, не перебит ли нерв. Руки у него висели, не слушались.

— Можешь не проверять, оба нерва перебиты. Ампутация обеих рук выше локтя, — сказал ему Сипа. — Я санитаром работал в больнице.

— А мушкетером ты не работал? — спросил Али. — Вы, русские, все такие. Палками драться умеете, железками, лопатками саперными. А стрелять можете в положении лежа по неподвижной мишени с пяти шагов, иначе жертвы среди коров, мирного населения и небоевые потери собственного подразделения. В армии служил? Знаешь, как русских стрелять учат? Наклоняясь вперед, опустись на левое колено и поставь левую руку на землю впереди себя, пальцами вправо, затем, опираясь последовательно на бедро левой ноги и предплечье левой руки, ложись на левый бок и быстро повернись на живот, раскинув ноги слегка в стороны носками наружу, автомат при этом положи цевьем на ладонь левой руки. В собственный хуй может быть попадешь с таким обучением. Или промажешь!

Чичи засмеялись. Не все, конечно, раненые стонали и выли от боли.

Мы устали, чичи устали.

— Ладно, мушкетер, победил, — сказал Али. — Мы тебя не тронем. И гудок-пидорок пусть живет. Мы никого у вас не тронем. Земляка вынем и уйдем. Уйдем, да. Я дверь открою, ты мне не мешай.

Сипа дотянулся, ударил его по руке. Это было слишком даже для Али. Он уронил прут, зарычал, сел на корточки, прикрыл ладонью глаза, вытер слезы. Он ничего не соображал от боли.

Чичи загалдели, опять начали тыкать уголками, а Сипа лупил их по рукам, по головам, и они снова отступили.

— Подожди!

Обезьян схватил Сипу за руку. Я и не заметил, как он подошел.

— Тихо все!

Чичи послушались, затихли.

И Сипа затих.

Обезьян подошел к решетке:

— Главный кто?

Али показал на одноглазого:

— Он старейшина наш.

— Чего тебе надо, старый?

Одноглазый молчал, и все в проходе молчали.

— Я тебя спросил, старый, ты ответь мне. Скажи, чего тебе надо, и прекратим драку.

Одноглазый мотнул головой, не смог выдержать тяжелого африканского взгляда.

— Давай спокойно разберемся, по порядку. Согласен, старый?

Одноглазый считал себя хитрым и мудрым чеченом.

— Согласен. Давай разберемся.

— Я предлагаю разойтись мирно. Просьбы, предложения?

— Земляка хотим обнять. Хотим поговорить, нам есть что вспомнить.

Обезьян показал пальцем на Адамчика:

— Этот зверек, про него говоришь?

— Он друг мой, сын мой, земляк.

— Понимаю. Если бы не этот зверек, ты бы к нам не лез, старый?

— Зачем плохое слово сказал?

— Извини, старый, повторю вопрос в корректной форме. Если бы твой друг, сын и земляк не сидел в нашей клетке, ты бы нам мешал отдыхать после обеда?

Одноглазый понял, что вопрос не простой и надо придумать, как ответить. Но не придумал. И ответил, как проще:

— Нет. Не мешал бы.

Обезьян пошел к нарам, поднял Адамчика за плечо.

— Вот этот сын твой и друг?

— Да.

Одноглазый все еще не понимал, что сейчас сделает Обезьян.

— Я драться не хочу, я мирный человек. Но я хочу спокойно поспать после обеда, а вы лезете, шумите, нехорошо.

Обезьян бодком свалил Адамчика, перевернул лицом в пол, уперся в спину коленом и надавил. С громким хрустом сломался позвоночник.

Одноглазый охнул. Всё произошло слишком быстро.

— Зачем ты так? Зачем?

Адамчик дергался в смертных судорогах, елозил по полу, гремел железом. Зря родители назвали сына именем первого человека. Назвали бы проще, вдруг бы да и жил проще и ой как хорошо бы жил: с неверными не пошел воевать, поехал в Москву, устроился на первое время мерчандайзером в сетевой магазин, любовницу завел, кассир-контролер в том же магазине, старше лет на 15, но зато квартиру не надо оплачивать, по сговору можно покупателям лишние суммы в чеках пробивать за некупленные товары, а товары эти воровать, потом зарегистрировался как индивидуальный предприниматель, на строительном рынке торговал сантехникой, продавщиц нанял и трахал их, когда хотел, и в подсобке и домой водил.

Адамчик затих.

Обезьян запихнул труп под нары.

— Не мешайте людям отдыхать после обеда.

Одноглазый закричал и повторял потом еще долго одно и то же:

— Всех убейте, всех!

Чичи и рекруты теперь не тыкали между решеток, не отвлекались, а били по замку, а мы били их по рукам. Все в нашей клетке поняли, если чичи прорвутся, будет плохо, и разломали шконки, вооружились уголками.

Чичи, даже те, что стояли на лестнице и ждали заложника, отвлеклись на драку и забыли про спецназ.

Внезапно распахнулась шлюзовая дверь. Наверное, смазали маслом запоры и маховики, и они не клацнули, не заскрипели.

Рекс просунул автомат, выпустил короткую очередь.

Чичу, который стоял ближе, снесло голову, тому, который стоял за ним, пули попали в грудь.

Еще очередь, и срикошетившие от потолка пули достали полосатых в проходе.

Полосатые затопали, поспешили укрыться в клетках. И только раненые не испугались выстрелов. Может быть, пули представлялись им избавлением от боли.

Рекс спустился на несколько ступенек, встал поудобнее и выстрелил прицельно.

Полосатые побросали прутья и уголки, легли на пол, забились под уцелевшие нары.

Рекс поменял рожок. Он стрелял, пока в проходе не осталось живых.

И наконец ему с палубы:

— Хватит!

— Борта прострелишь, утонем. Прекращай!

И еще на палубе разговор:

— Они решетки сломали.

— Говорил, сломают, а кто меня слушал? Как всегда, подешевле хотят, побыстрее. И теплоход дали ржавый.

— Это бунт у нас? Как перевести?

— Вроде того. Беспорядки. Но не бунт. Вот выбрались бы на палубу, тогда бунт.

— That's not a riot, but disorders, it's a commonplace, everything is under control.[3]

— Стреляли по людям?

— Да. По ногам.

— They've shot at legs.[4]

— By live cartriges?[5]

— Патроны боевые?

— Боевыми патронами из говна в оболочке из мозгов дубовых. В детстве учат сначала подумать, потом спрашивать! Это не переводи.

— Хорошо, не переведу. Но про патроны что сказать?

— Скажи, я несу ответственность.

— The colonel takes overall responsibility.[6]

Рекс снял с разгрузки газовую гранату:

— Разрешите?

— Давно пора!

Рекс сделал глубокий вдох, бросил гранату. И выбежал на палубу.

Хлопнула шлюзовая дверь.

Трюм заволокло ядовитым туманом. Полосатые уткнулись в матрасы, но все равно дышать было нечем.

Махов забился в истерике:

— Воды дайте! Воды!

Полосатые чихали, терли глаза, корчились от блевоты.

С закрытыми глазами, стараясь не дышать, я подошел к борту, нащупал иллюминатор, ударил прутом, бил, пока стекло не лопнуло. Потом еще несколько раз ударил, вытащил осколок. Времени не было, я торопился, вытаскивал осколки, бил, кровавил руки и — прислонил лицо к рваной дыре, всосал воздух. Лицо стало мокрым от брызг. Но я заставил себя отойти. Надо потерпеть немного, не дышать и глаза не открывать, газ вытечет за борт. Давно надо было разбить иллюминаторы. У меня вчера была такая мысль, но холода испугался и сырости.

Над головой топали, у шлюзовой двери тоже, железки какие-то перебирали и тянули, что-то противно скрипнуло. Они готовились к чему-то там наверху. К чему? По звуку разве поймешь.

Когда я проходил первую КСППЭ в ПБ № 3 имени Скворцова-Степанова, к нам в спецпалату привели парнишку — избитого, в изодранной армейской форме. Он месяц прослужил на срочной и в первом же карауле расстрелял разводящего и дежурную смену. Звали его необычно — Лука. Ему выделили койку рядом со мной, и мы разговаривали до отбоя. Он мне сказал, что у него абсолютный слух. Не такой, как у музыкантов, а по-настоящему абсолютный: саданут очередь на стрельбище, он слышит, сколько пуль вылетело из ствола. Вы скажете, это не такая уж, хер с горы, фантастика, и я соглашусь. Сколько пуль в очереди, опытный боец может определить. Но Лука слышал, какой автомат стреляет быстрее, а какой медленнее. То есть он мог по звуку оценить скорострельность каждого автомата, для справки, у «АКС74У», например, средняя скорострельность 12 выстрелов в секунду. Больше того, Лука мог по звуку определить модель автоматау например, «АКС74У» стреляет или «АКС74УН», а модели эти отличаются тем, что на одной из них укреплен ночной прицел, то есть почти ничем не отличаются. Из ушей у Луки тек гной, он сказал, что абсолютный слух мучит его с детства. Почему я ему поверил? Из окна был виден край железнодорожного моста. Но Лука не смотрел в окно. По стуку колес, по трению о гравий прогибающихся шпал, по цоканью и скрипу крепежных подошв, костылей и шпилек он определял, какой тепловоз идет, груженый или пустой, чем груженный — лесом или углем, или цистерны тащит. Но и этого мало, он определял, какие цистерны идут — с нефтью, мазутом, цементом, кислотой или аммиаком. Ему не надо было в окно смотреть, он слышал. Никакой мистики. Мазут давил равномерно на колеса, цемент прогибал дно и давление смещалось внутрь по ходу движения, цистерны с мазутом были тяжелее, чем цистерны с нефтью, аммиак бултыхался — его недоливали на четверть, чтобы пары не вышибли люк, серную кислоту заливали под обрез, но она тоже бултыхалась, однако с большей амплитудой, чем аммиак. Когда провозили на платформах машины, или трактора, или военную технику, Лука слышал, как ветер скользит по обводам, подвывает на крыльях и фарах, полощет брезент или нетканый текстиль фирмы «Du Pont», тормозит и глохнет на некачественной отечественной военной краске или ласкает импортный аналог матовой «Olive Drab». Ночью его убили. У психов в спецпалатах есть жестокая традиция или игра, как хотите. Называется «проверка», ее устраивают новичкам, но не всем, только слабым, или опущенным, или странным. Нет, все-таки это игра, во врача и пациента. Психи любят играть, но больше всего остального их волнует распределение ролей. Я много раз наблюдал, как они играют, например, в салочки. Сперва спорят, какой считалкой салу выбирать, потом считают и пересчитывают, чуть ли не через час, когда салу все-таки выберут и он с выбором смирится и позволит себе глаза завязать, он, вместо того чтобы салить, сядет на койку и улыбается или не улыбается, просто так сидит с завязанными глазами. И остальные вместо того, чтобы растормошить его и заставить за ними бегать, забывают про салки, начинают своими делами заниматься. Смысл игры «проверка» — поставить диагноз пациенту при помощи испытания. Диагнозов может быть три: годен, мертв, инвалид. Когда и кому пришло в голову ставить диагнозы новичкам, в ПБ № 3 Скворцова-Степанова никто не помнил. Психи помнят то, что их касается напрямую, то есть прежде всего свои фобии, а также состояние мяса, кишок, костей, волос, прыщей, болячек, синяков — всего того, что содержится у них под кожей и на коже. Обычно проверка была всего лишь игрой, хотя и жестокой. «Врачи» заводили «пациента» в туалет, вставали вокруг него, брали за руки и за ноги и подбрасывали к потолку. Потолки невысокие, жертва ударялась о потолок, психи разбегались, жертва падала на пол — на спине синяк, нога вывихнута, рука сломана, ничего страшного.

Когда в середине ночи дежурный и уборщики вошли в туалет, Лука был уже мертв. Он лежал, а вокруг всё было в крови — стены, потолок, пол. На этот раз психи привели новичка в туалет не играть, а убивать. Лука был самым необычным человеком, которого я встретил в своей жизни. Он был человеком далекого прошлого, того грубого века, когда люди боролись за выживание, не знали ремесел и наук, а для познания мира пользовались своими натренированными чувствами. Или инопланетянином он был. Или человеком далекого будущего. Поэтому его убили в первую же ночь в ПБ № 3 Скворцова-Степанова. Могли и раньше убить, в воинской части, где он служил. Но там у него в руках был автомат, а в Скворцова-Степанова он был безоружен. Может быть, он не был человеком, а был ангелом или бесом.

Если бы сейчас Лука был с нами в трюме на теплоходе «Двинск», он бы нам рассказал, что там на палубе затеяли, и мы бы знали, к чему нам готовиться — вооружаться, прятаться или перед смертью жизнь вспоминать.

Моряк подошел к иллюминатору, высунулся наружу, засмеялся от радости.

— Огни прямо по носу! Подвахтенным зайти в дизельный отсек! Форсировать дизеля!

Моряк облизал губы, засмеялся.

— Вода соленая.

«Двинск» пробивал волны, падал и поднимался. Железо у него оказалось хоть и ржавое, но толстое, пули не пробили.

Я лежал на полу, на матрасе. Над головой дрожал провисший кабель. И лампочка дрожала.

11

Двигатели заработали тише и задохнулись, как астматик Махов, то есть не сразу, а около часа еще всхлипывали и кряхтели и наконец заурчали без напряжения, успокоились.

И, расколов голову долгим ржавым скрежетом, упал якорь. Вот еще пытка интересная, надо Сипе сказать, чтобы добавил в адскую коллекцию.

Из иллюминатора сквозило свежим холодом. Я смотрел на пустое море, на низкую серую воду. Берега не видно, горизонт сомкнулся с низкими облаками. Волны, барашки. Примерно плюс 5°, влажно. Температура в трюме на пару градусов выше. Без еды, без теплой одежды я выдержу еще день. Раненые вчера умерли все. И больные умерли. Солнце не заходит, трудно дни считать. Может быть, сегодня они умерли.

Пролетела маленькая чайка. Что это значит? На каком расстоянии от берега чайки летают? И почему она такая маленькая? Следующую я рассмотрел подробнее. Это была серая трехпалая чайка-моевка, я ее определил по крыльям с черной окантовкой и белыми пятнами на концах. Моевки живут за полярным кругом. Мы забрались в вечные холода. Одежда нужна, еда сытная и горячая, иначе смерть.

Заскрипели шлюпбалки, катер плюхнулся на воду, кто-то кого-то выматерил.

Катер спустили, значит, берег рядом. А не видно берега, потому что «Двинск» повернут к нему другим бортом. Иначе зачем катер спускать на воду?

И якорь бросают, когда глубина небольшая. Или все равно, какая глубина? Теплоход «Витязь» Академии наук СССР лет 50 назад встал на якорь на глубине 11 000 м в Марианской впадине в Тихом океане, это мы в школе проходили по природоведению. В учебнике не было написано, сколько минут или часов опускался якорь, пока не достиг дна. Якорная цепь «Двинска» скрежетала минуту, показалось долго. Но если сделать поправку на невыносимость скрежета и, как следствие, замедление субъективного времени, то все-таки не дольше полуминуты. Ускорение свободного падения 9,81 м/с, но падение якоря несвободное, цепь наверняка придерживается каким-то механизмом, иначе она порвется, и скрежет свидетельствует о том, что падение несвободное, скрежет возникает из-за трения одного предмета о другой. Короче, не зная скорости, с которой разматывается цепь, определить глубину невозможно.

Я высунул голову и прислушался к доносившимся с палубы голосам.

— Ну и срач, Аркадий Николаевич. Дверь задраена, а воняет, идешь ты пляшешь, мама дорогая.

— Что-нибудь придумаем.

Я попробовал догадаться, кому принадлежат голоса.

— Была б неделя, они б у меня ржавчину отшкурили до блеска и параши отлизали до блеска. А сегодня высадка, план нельзя менять.

Это ментовской начальник из ФСИНа, высокий чин, командовать привык. Вряд ли майор, скорее подполковник или полковник. Но не генерал. Ментовской генерал может любой план изменить, любую бумажку порвать. А полковник боится, над ним еще начальники сидят, как вороны на ветках, и ждут, когда выгоднее подчиненного обосрать.

— Не волнуйтесь, матросы хлоркой засыплют, вернемся, в порту бичей наймем, отмоют.

А это капитан «Двинска», он матросами командует. Скажет хлоркой залить, зальют, но говно убирать и кровь подтирать туберкулезную дураков нет.

— Нанять кого-то денег стоит. И бичам платить надо.

— В порту разберемся. Из своего кармана платить не буду.

— Команда не обязана трюм драить после зэков. На уборку, очистку, вынос мусора, дезинфекцию должны быть деньги.

— На уборку денег нет в смете. Думали, как в тюрьмах, осужденные сами поддерживают чистоту в камерах. А дезинфекция предстоит плановая, санэпиднадзор будет заниматься, у них свои расчеты.

А это кто вякает? Таких голосов не бывает у начальников. Но смета у него. И деньги. Финансовый директор?

И — женский голос, приятный, молодой, с акцентом, таинственный голос:

— А трупы?

— Трупы сактируем.

— Что такое «сактируем»?

Прибалтийский акцент. Или скандинавский. Северный акцент, да. Южный грубее и угловатее.

— The colonel will draw up a statement on death. I mean he will forge.[7]

Кто это подсказал по-английски? И синоним подобрал точный, ироничный. Наверное, переводчик. Хорошо перевел, но паузы долгие делает, паузы в переводе раздражают. И ладно бы пустые паузы делал или «so» вставлял паразитные, а то экает, тянет.

— Составим акт, комиссию создадим в составе: старший координатор проекта, координатор проекта с российской стороны, капитан теплохода, консультант, врач, вас включим — и достаточно.

— Будете указывать причину смерти?

— Не думаю, что это важно во всех случаях. И вряд ли возможно.

— И все-таки куда их?

— Похороним.

— Трупы хоронят, так. Но где? Могила где у них будет?

— Мы не знаем, сколько у нас трупов. В холодильник все не влезут.

— Врач не разрешит в холодильник, не по назначению использовать не разрешит.

— А если в рейсе матрос умирает, что вы делаете?

— Ну, если в рейсе и при отсутствии опасности инфекционного заражения, применяется двойной чехол фольгированный, проводится спецобработка. Чехлы должны быть у судового врача и химия. Но на одного-двух, не больше. А у вас больше, я правильно понимаю?

— К сожалению, правильно понимаете.

И снова женский голос:

— Похороним на берегу. Итоги подведем после завершения экспериментальной части проекта, у меня есть полномочия. Потери предусмотрены, так. Но причину смерти будем указывать. Во всех случаях.

— Какой процент потерь запланирован?

— Нет, не так. Мы даже приблизительных чисел не планировали. По моральным соображениям, полковник.

Я угадал, чин ментовской — полковник.

— По моим соображениям, моральным или аморальным, я не знаю, но днем раньше, днем позже, все передохнут. К осени никого не останется.

— Будем считать, я этого не слышала.

— Будем считать, я этого не говорил.

И замолчали. Или в сторону отошли.

Высадка? Потери? Координаторы? Проект? Полковник сказал, мы передохнем. Хорошо бы перед смертью согреться.

Надо с Сипой обсудить. Или нет, не надо, вдруг психанет.

Примерно через час открыли шлюзовую дверь. И в мегафон:

— Выходить по одному. Руки за спину, голова вниз, смотреть вниз. Вам выдадут теплую одежду. Вас ждет горячее питание и прогулка. Первый пошел!!!

Чичи первыми полезли по лестнице, я думал, доходягу какого-нибудь вытолкнут на пробу, а они первыми полезли — одноглазый, Али. Замерзли, наверное. Я видел, как от холода люди с ума сходят, холод хуже жары, хуже голода, и это не пустые слова.

С палубы донесся отчаянный крик. Похоже, Али кричал, но я не уверен, может быть, одноглазый. Потом еще крик. И еще.

— Почему они орут, Иван Георгиевич?

— Скоро узнаем.

И снова в мегафон:

— На выходе требую соблюдать тишину. Это приказ. Неповиновение будет строго наказано.

И перестали орать. Дубинкой врезали по голове одному-другому, и тихо стало.

Еще через час трюм опустел. Осталась наша клетка единственная закрытая.

Мы ждали.

Обезьян пнул решетку:

— Открывай, начальник!

— Воды, воды дайте! И ношпы таблетку! — крикнул Махов.

И Обезьян:

— Забыл про нас, начальник?! Выпускай!

И другие орали примерно то же.

Полковник услышал:

— Выходить по одному. Руки за голову, голова вниз, смотреть вниз. Вас ждет горячее питание и прогулка.

— Слышали, не ори! У нас клетка закрыта!

— Клетку откройте!

Рексы не спешили спускаться в трюм, боялись засады.

— Лечь на пол и не шевелиться. У меня приказ: огонь без предупреждения!

Мы легли.

— Молча лежать, руки за спину, глаза закрыты!

На палубе посовещались, но в трюм не полезли.

— Выходить по одному. Неповиновение будет строго наказано. Шаг влево, шаг вправо считаю за побег, огонь открываю без предупреждения! Все поняли?!

И ему в ответ:

— Хули ты вопросы задаешь, начальник, ты молчать сказал, дубовый! Ты выбери — или молчать, или отвечать!

— У нас клетка закрыта!

— Воды дайте!

Обезьян ударил прутом по замку, сбил, открыл клетку.

— Вынуждают нарушать порядок. Я не хочу нарушать, а меня вынуждают.

Я думаю, он ждал, когда чичи уйдут, поэтому замок не ломал. Ну и мы все ждали того же, чего отрицать.

Обезьян пошел к лестнице. Он оказался не так прост, южный pithecos. Я ошибся, недооценил его.

— Начальник, не стреляй! По одному выходим! — И нам: — В очередь, господа. Соблюдаем порядок, не провоцируем.

Обезьян поднялся, и мы услышали окрик:

— Руки протянул!

— Да, начальник!

Мы с Сипой оказались в самом хвосте очереди.

— Ты чего-нибудь понимаешь, Иван Георгиевич?

Я много чего понимал и кое о чем догадывался, но Сипе ничего объяснять не стал. Скоро и без моих догадок будущее прояснится.

На палубе рексы защелкнули у меня на запястьях наручники — стальные, но с большими номерными бирками и с распоркой вместо цепи. И опять у них новая модель. Не с двухзвенной цепью, как обычно, и не литые в одно целое, как в Архангельске надевали, и не на петле. И руки сковали не за спиной, а впереди, но заставили держать на затылке, локти бабочкой. И ножные цепи надели, тоже с биркой. Я изучил наручники, думал, европейского образца, которые открываются стандартным ключом или согнутым стержнем от шариковой ручки, вы такие по фильмам знаете. Но эти наручники были Russian style — для каждой пары свой ключ.

Изучал наручники, а оглянуться забыл.

Оглянулся — и увидел землю: безжизненные диабазовые скалы, серые дресвяные и галечные холмы, грязный проталый снег на дне оврагов. Из высокой седловины сползал в море обессиленный трещинами ледник. Залив раздвигал берег узким корявым треугольником, в его устье отвесные горы сдвигались теснее, мешали ветрам разгуляться. А за спиной была — на поворот головы — бесконечная стылая вода. Я увидел щитовые бараки — один готовый полностью и два недостроенных еще: крыша не перекрыта, нет окон, дыры вместо дверей, возле укрытые пленкой поддоны, упакованные доски, щиты, пластиковая обшивка, рулоны утеплителя, связки пластиковых труб; возле бараков выгородка с летней кухней и скамейки, штабель ящиков и коробок под навесом, еще навес, две перевернутые вверх дном весельные лодки ядовито-розового цвета, растянутые на жердях сети.

Строители в ярких зеленых комбинезонах переносили к берегу сумки, рассаживались в катере. Их торопились увезти, потому что на берег уже высадили 200 полосатых, а это много для любого берега. Полосатые сидели под автоматами, руки над головой, на корточках, пятерками на выровненной площадке перед бараками.

— С трупами осторожнее! — крикнул полковник, и я отвлекся от происходящего на берегу.

В трюм парами спускались рексы, их полковник предупредил.

Почему «с трупами осторожнее», я не понял. Мой совет другой: с живыми осторожнее. Я думаю, полковник сказал «с трупами», а подразумевал живых полосатых, которые, возможно, прикинулись мертвыми и ждут не дождутся, когда смогут рексу воткнуть тупой прут наискось в горло.

Полковник заглянул в трюм, спустился на несколько ступенек.

— А трупов-то, трупов! Идешь ты пляшешь, мама дорогая!

На палубу вывели чича, который спрятался в клетке под матрасами и вместе со всеми не вышел. Ну или сознание потерял, тоже вполне может быть.

— Последний, товарищ полковник. Живых больше нет.

— 216 подняли, по списку — 239. Получается, у нас 23 трупа?

Рекс пихнул чича в спину:

— Этого посчитали, товарищ полковник?

— Ну, 22, какая разница. Многовато, тебе не кажется?

— Давайте перекличку устроим по списку или по карточкам. Если сомневаетесь.

— Ты лучше трупы посчитай. Вдруг еще кто-нибудь оживет.

— Не оживет никто, штыками проверяли.

Чич привык к свету, увидел берег.

— Июнь, блядь, а они в зиму привезли. Снег лежит, блядь, не тает. — И голос сорвал в крике: — Снег не тает! Лето, а у них снег не тает!

Рекс надел наручники и ножные цепи и только после ударил чича ногой в живот — как мяч бьют, удар сильный, а бутса вскользь уходит, ноге не больно, при таком ударе травма ноги исключена. Футболист, наверное, этот рекс, играет за сборную ФСИН.

— Ну, крикни еще.

Чич не то что кричать, дышать не мог. И стоять не мог, упал.

Эвакуированные с берега рабочие поднялись по трапу, прошли в пассажирский салон, матросы помогали им нести сумки.

Теперь у борта «Двинска» стояли 2 катера. На 1-й погрузились 40 рексов, на 2-й 20 рексов и 20 полосатых.

Высадка!

Кроме рексов и полосатых на палубе я увидел гражданских в меховых куртках. Среди них была женщина. Она свесилась через борт и фотографировала, как один за другим спускаются в катер полосатые. Лица сразу не увидел, но по фигуре вроде молодая. Это ее таинственный голос я слышал. Это она хотела похоронить нас на ледяном берегу, и полномочия у нее были.

Удивила меня нездешняя благость на лицах мужчин, и костюмы удивили под куртками, галстуки. Я без тапок на ледяном железе, а они в галстуках, затянуть бы потуже и вздернуть, и пусть висят, дергаются, язык на плечо, и пусть в глотки распахнутые им асуры и дэвы ссут, и пусть висят они так, пока Сипа в ад не попадет и новую пытку им не придумает.

Главным у гражданских был толстяк с подкожным жиром толщиной не менее 3 см и жировыми отложениями на животе толщиной не менее 10 см. Полковник обращался к нему уважительно, происходящее разъяснял, но по большей части междометиями, вводными предложениями и жестами, все военные мычат и руками машут, когда материться нельзя. Возле вертелся переводчик, дополнял разъяснения полковника отсебятиной. И двое благостных — вот самое необычное — снимали высадку на видеокамеры.

Женщина выпрямилась, и я увидел ее лицо — молодое, доброе.

Толстяк наклонился к женщине: — Marta, workers say there's a lot of lemmings gnawing through the packing. Neither foil, nor plastic stop them. Why haven't you thought of the lemmings? You want to say, I am the one who should have thought?[8] Она ответила, но я не услышал. Ее зовут Марта. По-русски — Марфа. Это арамейское имя. Кажется, в переводе «владычица».

А лемминги — похожие на хомячков полярные грызуны. За год лемминг съедает около 50 кг всего, что отыщет: мхи, лишайники, карликовые всякие березки, мусор с помоек тоже съедает, тряпки, бумагу и пакеты, изобретенные «TetraPac». Кормится лемминг целый день и ничем другим не занимается. Раз в 10–12 лет их становится очень много, выражаясь научным языком, популяция даёт вспышку. Но в Арктике особо не обожрешься, не амазонские джунгли, и лемминги мечутся по тундре, поедают ядовитые растения и нападают на крупных животных и даже на людей. Огромные стада леммингов скапливаются на берегах рек и озер, они не могут их перейти, но не могут и остановиться. И тогда лемминги совершают массовое самоубийство — бросаются в воду и тонут. Еще я знаю, что на брокерском сленге «леммингами» называют игроков, которые скупают акции на перегретом рынке или в таком же безумии себе в убыток продают акции после обвала. Дрянной зверек, неблагородный, жорный. Думаю, если положить труп в тундре и поблизости окажутся лемминги, саркофаги, силфы и кожееды могут отдыхать, ни единой жилки им не достанется. Интересно было бы поговорить о леммингах с Лешей Паштетом.

Сипа смотрел на Марту и больше никого и ничего не видел. Я уверен, он берега не видел, бараков, ледника, он не понял, что нас на край земли привезли. Сипа шумно пробовал ноздрями воздух, вдыхал запах женщины, облизывал губы, вытягивал язык трубочкой, шевелил кончиком. И — стянул до коленей брюки. Рекс-футболист вовремя распознал, чем хочет заняться Сипа, и ударил его по рукам. А потом пнул под задницу. После футбольного пинка, надеюсь, Сипа стал импотентом.

Его так и поволокли на катер — со спущенными брюками, скулящего от боли.

Нас с Сипой отправили в последней партии, неполной: 12 полосатых, 20 рексов. И груз лежал на корме.

Катер разогнался, пошел наискосок через залив на бараки. Море у берега пенилось, как на бурной извилистой реке. Море втекало в залив, накатывалось волнами, разбивало ледник. Катер рыскал из стороны в сторону, мощные двигатели едва справлялись с течением и водоворотами.

Примерно в 300 м от берега я заметил полупрозрачный ярко-оранжевый шар, ручки по бокам делали его похожим на морскую мину. Шар болтался на волнах, поднимался, опускался, кружился по широкой спирали.

Катер обдавало брызгами, я промок, и почему-то стало теплее.

На корме лежали небрежно прикрытые брезентом трупы. Если не ошибся полковник, 22. Высунулись на мокрый холод босые ноги, руки сломанные, с пальцами вывернутыми, с кожей, ободранной до костей.

На скамью рядом со мной посадили чича, лицо белое. Он умер, тапки ему были не нужны, и я снял с его мертвых ног тапки, надел на свои живые. Если бы меня рекс-футболист пнул в живот, я бы не умер. Или умер, но не так быстро.

Земля приближалась: диабазовые скалы, крупная галька, причал из сцепленных между собой пластиковых тонких понтонов.

— Приготовиться к высадке. По моей команде начинаем с носовой части. Первый пошел! Да ты головой не верти, пошел!

Я встал, прыгнул на причал, не удержался, упал.

— Встал! Быстрее! Второй пошел! Руки держать на голове! Оружие применяю без предупреждения!

Я поднялся, побежал по дрожащему на волнах ребристому пластику, по щиколотку в ледяной воде. Я бежал и боялся, что поскользнусь и пальцы попадут в щель между понтонами, сломаются, я упаду в море, в меня всадят полрожка горячих пуль и труп добавят на корму, под брезент. И тапки тоже боялся потерять, все ж теплее в тапках, чем босиком.

Я подбежал к выровненной площадке. И другой уже реке показал стволом место.

— На корточки сел! Бабочкой руки, говнюк! Следующий руки бабочкой, за ним сел, голову наклонил, в спину ему смотришь, говнюк!

Последнее приказание не мне, а Сипе.

Полковник приказал выгружать трупы, их вынесли на берег и сложили за скалами, чтобы нам не было видно. И несколько рексов взяли из-под навеса лопаты и пошли копать могилу.

Полярное солнце висело над морем. Прошло несколько часов, как «Двинск» бросил якорь, а солнце на той же высоте висит. Полярный день, ночи не будет.

Сипа, чтобы забыть о холоде, вертел бирку на наручниках.

— У меня 41. А у тебя какой номер, Иван Георгиевич?

Я посмотрел на бирку.

— 77.

— 41 лучше. 4 — это топор, 1 — член. Топором по члену. Кастратом быть хорошо — дрочить не надо и голос оперный.

— Чем тебе 77 хуже?

— 7 — это коса. Коса означает смерть. 2 косы — быстрая смерть. Плохой номер у тебя, Иван Георгиевич, у меня лучше.

Сипа, представив себя кастратом, писклявым голосом, но очень тихо запел из оперы Михаила Ивановича Глинки «Руслан и Людмила»:

— «Благодарю тебя, мой дивный покровитель! На север дальний радостно спешу. Не страшен мне Людмилы похититель, высокий подвиг я свершу! Но горе мне! Вся кровь вскипела! Людмила во власти колдуна. И ревность сердцем овладела! Горе мне! Волшебная сила чары готовит Людмиле моей! Ревность вскипела! Где ты, Людмила, где ненавистный злодей?» — И спокойным голосом, вообще про другое, я не удивился, у него шизоаффективное расстройство личности: — Тапки где надыбал, Иван Георгиевич?

— С трупа снял на катере.

— А я, дурак, не снял. Кости ноют. Я щиплю себя, щиплю, толку никакого. Вот бы подраться хотя бы. Когда прутками дрались, тепло было.

К причалу подошел катер, отдельным рейсом привезли гражданских. Полковник попытался помочь Марте сойти на причал.

— Я сама, я на работе!

Полковник что-то спросил у переводчика, рассмеялся. Ветер сильный, порывами, то слышно, то не слышно.

— Чего он смеется, Иван Георгиевич? Мне мама в детстве говорила, не смейся, плакать будешь. Маме не нравилось, как я смеюсь. — И опять симптоматика шизоаффекта: — Ты на носу сидел, далеко от трупов, как ты дотянулся?

— Чич рядом умер.

— Ну почему рядом со мной никто не умер. Никогда мне не везет.

Я хотел сказать Сипе, что рядом с ним умерло так много людей, что, пожалуй, хватит. Но не сказал, потому что мысли путались от холода. Когда мысли путаются, лучше молчать.

— Ящик ищите с памятками!!!

— Что, товарищ полковник?

— Через плечо на 18 сантиметров без залупы!!!

Полковник подошел ближе и приказал рексам найти ящик с инструкциями и памятками, а сам уселся на скамейке, подставил лицо солнцу.

Рексы суетились, изучали на крышках перечни содержимого, вскрывали крышки, разрезали упаковки, ленты сдирали, рылись в вещах. В одном из ящиков вперемешку с книгами обнаружились топоры. Рекс, ругаясь, выложил топоры и книги из ящика и с самого дна достал то, что искали: запечатанные в полиэтилен пачки брошюр карманного формата.

— На английском, — сказал реке и прочитал: — «THE COLONIST'S WRITTEN RULES».[9]

— Какой пидор шерстяной положил на английском?! Ищите на русском! Как всегда, перепутают хрен с кочерыжкой, никто ничего не знает, никто ни за что не отвечает.

Гражданские остановились на кромке прибоя и дальше не шли, боялись или ждали приглашения.

— Оттуда не доорётесь. Ближе! — Но полковника не услышали, и он включил мегафон: — Идите сюда! — И слов не нашел, чтобы уговорить, помахал рукой, рожу скорчил, приглашая.

Подошли толстяк и Марта, остальные не захотели подходить.

— «Не проснется птичка утром, если солнце не увидит, не проснется, не очнется, звонкой песней не зальется. Ах, Людмила! Не могила взять тебя должна! Милая княжна!» — пропел Сипа, он представлял себя Фаринелли-кастратом.

Полковник рявкнул в мегафон:

— Общее внимание! С вами будет говорить господин Олафсон, старший координатор проекта «Новая Земля»!

Толстяк поправил куртку, кашлянул в кулак, развернул бумагу с подготовленным текстом, взял у полковника мегафон. Вряд ли он волновался. Опытный чиновник, умеет паузу держать.

Полосатые смотрели на толстяка — кто с интересом, кто с привычным недоверием.

И только Али смотрел не на толстяка и даже не на женщину, а на топоры, их лезвия блестели на солнце. С надеждой смотрел.

Полковник подал толстяку мегафон, и тот забубнил по-английски, а переводчик — переводить, но мегафон был один, поэтому переводчику пришлось перекрикивать прибой и усиленный мегафоном английский бубнеж:

— Добрый день, господа! Причины, по которым Организация Объединенных Наций запускает проект «Новая Земля», вам были разъяснены в местах отбывания наказания, а именно: отказ от применения смертной казни и, как следствие, невозможность пожизненного содержания большого количества осужденных. Преступников слишком много, господа, тюрьмы переполнены. Но ситуация небезнадежна. Правительство России предоставило территорию на Северном острове архипелага Новая Земля, а мировое сообщество выделило средства для создания колонии «Новая Земля», или «Terra Nova» — так в международных документах. Отныне вы колонисты и будете жить самостоятельно, без охраны, вам выделено все необходимое для жизни и работы по научно обоснованным нормам, в достаточном количестве: качественные продукты, теплая одежда, разнообразная посуда, средства приготовления пищи, инструменты, спальные принадлежности, средства личной гигиены — нормы разработал российский Институт медико-биологических проблем. Следующая доставка через 4 месяца. Новые колонисты будут прибывать в колонию «Новая Земля» по мере развития проекта, сроки следующей высадки будут зависеть от мониторинга, который предполагается осуществлять с помощью геостационарного спутника.

Переводчика было почти не слышно, полосатые шумели, переспрашивали друг у друга, что происходит.

— Молча стоять и слушать! — заорал полковник. — Всё необходимое вам дали! Господин Олафсон рекомендует избрать совет колонии, назначить кладовщика, поваров, дежурных по кухне, дневальных, ответственных за метеонаблюдения, ответственных за порядок и дисциплину! — И рексу, тише: — Давай сюда.

— Что?

— Блядь, что у тебя в руках, то и давай.

Рекс сорвал с пачки полиэтилен и передал полковнику брошюру.

— На русском нет.

— Ты уже говорил, я уже понял.

Полковник показал брошюру полосатым.

— Изучайте. Каждый, кто хочет жить, читает и учит эту памятку и неукоснительно выполняет то, что в ней написано.

Полосатые зашумели. Они все психи, иногда я не понимаю их реакций. Полковник предложил читать памятку, чего шуметь? Ну и что, что на английском, я переведу.

— Тихо! Кто не хочет жить, а хочет умереть — прыгает в море или ищет белых медведей! — И толстяку, тише: — Пожалуйста, господин Олафсон, отдайте мегафон переводчику и продолжайте. — И совсем тихо: — Вот же мозгоёб на мою голову.

Толстяк нехотя, но отдал мегафон. Теперь он показался мне растерянным. Он съежился, наклонил голову, мегафон и бумага с текстом позволяли ему хоть как-то прикрыться от взглядов. Все-таки он волновался.

Марта навела фотоаппарат на полосатую толпу.

Сипа выглянул из-за моего плеча. Я знал, на кого он смотрит, и знал, чем он займется.

Сипа подпрыгнул на корточках, чтобы получше разглядеть женщину.

Марта направила фотоаппарат на меня, а я смотрел на нее и не понимал, что она здесь делает, ведь у нее такое доброе лицо.

Сипа обрадовался, что тоже может в кадр попасть, и высунул язык. И опустил брюки.

Марта подошла слишком близко, полковник остановил ее, взял под локоть.

Переводчик переводил в мегафон, а толстяк сник, ссутулился, смотрел себе под ноги.

— Наблюдать за вами будут круглосуточно с помощью спутника и буя обратной связи. У вас есть возможность на лодке подплыть к бую, нажать красную кнопку и четко сказать, что вы хотите получить. Например: «У нас закончился растворимый кофе». Или: «Просим прислать акварельные карандаши».

Переводчик переспросил толстяка, тот подтвердил: да, кофе и акварельные карандаши — и показал абзац в тексте. Переводчик прочитал абзац и продолжил:

— Акварельные карандаши — это пример необычной просьбы. Но даже такая просьба может быть выполнена после изучения службы координаторов проекта. Любые разумные просьбы по обеспечению быта, жизнедеятельности, здоровья, духовного развития будут выполнены. Знак того, что ваша просьба принята, зеленый луч. Ослепительно-яркий и мощный зеленый луч. Подробную инструкцию по передаче просьб вы найдете в «Памятке колониста».

Переводчик еще что-то сказал, но я не расслышал, Сипа отвлек.

— Иван Георгиевич, как они со спутника запретят мне отсюда убежать? Может быть, лазером?

Переводчик делал дурацкие паузы, слова тянул, экал, на холоде эканье раздражает, я не могу слушать, как он экает, если бы появилась возможность убить здесь кого-нибудь, я бы первым убил переводчика. Дождался бы, когда он опять экнет и замычит, — и по голове его дурацкой камнем, чтоб мозги его дурацкие брызнули.

— В качестве топлива вам предложено использовать угольные брикеты перфорированные, для приготовления пищи — газовые баллоны. Освещение — при помощи газовых ламп. Внимательно смотрите этикетки на ящиках и читайте инструкции по применению. Продукты в основном полуфабрикатные, частично или полностью готовы к употреблению. Понятными символами отмечены продукты для мусульман, иудеев и вегетарианцев, а также для лиц, соблюдающих какой-либо религиозный пост.

Кто бы мне еще вчера сказал, что в ООН тихие идиоты работают, я бы не поверил. В ГНЦП Сербского их отправьте или в ПБ № 3 Скворцова-Степанова в отделение № 5, там врач Борис Маркович Болдин по новой международной классификации психических расстройств ISN-10 диагноз им поставит: кататоно-нейроидное состояние, отягощенное амнезией и шизофреноподобным психозом — и для скорейшего вылечивания заколет нейролептиками, пропишет: галоперидол по 50 мг 3 раза в день внутримышечно, реланиум 50 мг внутримышечно на ночь, мажептил 3 раза в день 50 мг, аминазин 50 мг 3 раза в день, а также направит на электрошок каждый день в течение недели.

Полосатые остыли на ветру, скорчились, крепко прижали руки к груди в надежде подольше сохранить в теле остатки тепла. Многие с той же целью не раз уже ссали — чтобы организм не тратил тепло на обогрев мочи.

Даже Сипа хотя и продолжал смотреть на Марту, но подтянул брюки, заправил робу.

— Холодно, Иван Георгиевич. Пиписька сморщилась, не дрочится совсем.

Холод ни при чем, надеюсь, после футбольного удара пиписька у него не только сморщится, а почернеет гангреной неоперабельной и отвалится.

— Господин Олафсон обращает ваше внимание на подарки благотворительных организаций: настольные игры, книги, деликатесные продукты, сладости и напитки. Сексуальная разгрузка также предусмотрена при помощи известных средств и в соответствующих формах, — продолжал переводчик.

Сипа дернул за рукав.

— Сексуальная разгрузка? В каких формах, Иван Георгиевич?

— В извращенных.

Надоел мне Сипа, иногда так и хочется кулак сунуть в рот ему, чтобы заткнулся.

Переводчик замолчал, тоже не понял про формы. Он переспросил у толстяка, но и тот не смог объяснить. Они подошли к ящикам, нашли тот, что со средствами сексуальной разгрузки, прочитали перечень содержимого и решили, что сказанного достаточно, в детали вдаваться опасно.

— В будущем проект предусматривает создание мастерских, где вы будете трудиться и получать за свой труд заработную плату. На следующую высадку запланирована поставка станков, швейных машин, слесарного инструмента. А пока благоустраивайте территорию, приведите в порядок 2-й барак, можете достраивать 3-й барак для следующей группы колонистов. Ну и уже сейчас вы можете ловить рыбу!

Толстяк схватился за мегафон, начал объяснять переводчику про рыбу, тот не понял, толстяк еще раз объяснил.

— Важное уточнение господина Олафсона: дальше буя связи заплывать опасно, — крикнул переводчик в мегафон. — Господин Олафсон говорит, разрешено ловить рыбу на расстоянии не более 100 метров от берега. Подробности в «Памятке колониста». И самое главное, внимание! Ровно через 20 лет, то есть начиная с 23 июня 2033 года, каждый сможет обратиться с прошением о помиловании. С учетом вашего поведения в колонии и ранее отбытого срока…

Даже из костного мозга арктический ветер выдул тепло, из самого последнего хряща выдул. Я дрожал, шапку напяливал на уши, втягивал голову в плечи. Вот пытка настоящая, адская, а не огонь, не раскаленная земля и не щелочь кипящая. Босыми ногами в тапках брезентовых поставить на ледяную гальку, посадить на корточки на ветру возле Северного полюса и заставить так сидеть — пытка адская, самая лучшая, надо Сипе сказать, если он сам еще не оценил ее.

Полковник понимал, время обеда давно прошло, еще полчаса неподвижного сидения, и полосатые или начнут валиться на камни и умирать, или бросятся на автоматы. Полковник обходил рексов, напоминал каждому, чтобы не расслаблялись и были готовы ко всему, пошел к причалу напомнить рулевому и мотористу, чтобы не вздумали глушить двигатели.

Толстяк отобрал у переводчика мегафон. Он осмелел, освоился.

— Only 20 years, gentlemen-colonists![10] — И по-русски: — Хорошо! — И улыбку скривил, закивал. — Хорошо!

— Улыбается, а глаза не сощурил. Иностранцы так улыбаются, когда им всё по хуй, — сказал Сипа. — Иван Георгиевич, если камнем пульну ему в рожу, ты меня простишь?

— Я-то при чем, Николай?

— Я за тобой сижу, Иван Георгиевич. Сейчас из-за твоего плеча высовываюсь, а стрелять начнут, инстинктивно пригнусь, и в тебя пули попадут.

Полковник быстрым шагом шел от причала. Эти глупые «Хорошо!» могли спровоцировать полосатых.

— Отбери мегафон у него! — крикнул он переводчику еще издали. — Отбери! Быстро!

Переводчик что-то сказал толстяку, тот отдал мегафон и улыбаться перестал, опять уткнулся в текст.

— Health protection and medical treatment.[11]

Переводчик перевел:

— Необходимые лекарства находятся в аптечках. Группа подобрана таким образом, что среди вас есть профессиональные врачи, санитары. Это… — Переводчик заглянул в текст. — Колонисты Алексанян, Кожинов, Скачков.

Толя Слесарь обрадовался, услышав знакомую фамилию.

— Умер Алексанян! От сердечной недостаточности!

Толя Слесарь зажал в кулаке воображаемый прут и ударом сверху вниз в сердце заколол воображаемую жертву.

Я догадался, Алексанян — это тот ловкач, которого убил Обезьян из-за матраса.

— А Кожинов — маньяк, на нем 22 трупа, — крикнул Толя Слесарь толстяку. — Хочешь, он и тебя вылечит! — И Сипе: — Коля, подтверди, что ты маньяк.

Сипа не любил панибратства.

— Толя, мы с тобой не очень-то знакомы. Ты многого про меня не знаешь. И трупы кто считал? Следователь считал, прокуроры, журналисты. Ты сам знаешь, как они считают. Как будто на тебя ни одного лишнего не повесили.

Переводчик замешкался, не знал, что ответить, наклонился к толстяку, но и тот не знал.

Марта сделала пометку в блокноте. Толстяк отдал ей мегафон.

— Колонист Скачков — санитар. Работал на «скорой помощи».

— Больных насиловал, пользуясь беспомощным состоянием, и убивал, и мертвых опять насиловал. — Толя Слесарь и про Скачкова знал. — Хочешь у него полечиться, дура?

— Это не так!

— Что тебе не так? Не хочешь?

— Нет!

И в самом деле дура. С полосатыми нельзя разговаривать, тем более отвечать на их вопросы. Ты им приказывай, а если они выполняют приказания недостаточно быстро, бей дубинкой по голове.

Марта наклонилась к толстяку, сказала что-то резкое, не сдержалась. Толстяк оскорбился, отобрал у нее мегафон, отдал переводчику.

— I don't understand you, Marta. You are responsible for medical care. That's your mistake. What can I do? Stop the project? If you don't like something, leave the service.[12]

Полосатые почуяли сбой в проекте. Координаторы планировали, что в колонии будут свои врачи и санитары, но отбор провели по протоколам, которые составляются в самом начале следствия со слов задержанного, а таблички, которые на камерах висят в Белом Лебеде и в других тюрьмах для ПЖ, не прочитали. Толпа зашевелилась. Полосатым нравятся непредвиденные обстоятельства. И люди слабые нравятся. Если назвались координаторами, значит, дырки пустые они, не смогли себе работу придумать и должность понятную.

Якут поднял камень.

— Начальник, мы тебя не понимаем, начальник. Какой буй? Какие аптечки?

— Обед неси, пиздобол жирный!

— Горячее питание обещал, начальник! И одежду!

— Подними, начальник, кровь замерзла!

— Тебе трупы нужны, начальник? Будут трупы! Начинай секунды считать!

Полосатые обзывали по-всякому координаторов, рексов и полковника, Марту тоже выматерили.

Все орали, кроме чичей. Они между собой разговаривали, да, но в горло ни разу не заорал ни один.

Почему?

В трюме чичи орали, матерились, а сейчас нет. Что они задумали?

— Босиком на камнях ледяных, ноги не держат! Начальник, встать командуй!

— Воды дайте! Воды! И ношпы хотя бы!

— Команде занять места согласно судовой роли! Отдать швартовы!

— Телевидение уберите, уроды, почему разрешения не спросил, начальник?

— Нарушаешь, начальник! Мы свои права знаем!

И еще кричали разное.

Бросать со скованными руками неудобно, но у Якута получилось, он попал толстяку в живот. Хорошо бросил, метров на 30. Толстяк согнулся пополам и, так и не разогнувшись, убежал к причалу.

Рексы заслонили благостных все еще координаторов, полосатые бросили еще несколько камней, и Сипа тоже бросил, но не попал ни в кого.

— Руки за голову, бабочкой руки держим! Кто руки опустит, стреляю без предупреждения!

Полковник взял у рекса автомат и дал короткую очередь поверх голов.

От скалы к скале метнулось эхо и стихло, увязло в волнах и тучах.

Полосатые притихли.

— Вот так, — сказал полковник, и полосатые поняли, что ничего ему не стоит опустить ствол и потратить оставшиеся в рожке патроны. — Помолчим, послушаем природу.

Помолчали, послушали прибой и шелестящий по гальке дождь.

Марта взяла, у переводчика мегафон. Она не испугалась выстрелов, руки у нее не дрожали.

— На буй обратной связи вы можете обратиться с просьбой о выходе из проекта. Нажмите красную кнопку, назовите фамилию, причины своего решения, и будете отправлены обратно в тюрьму. Извините, но буй решено установить в отдалении от берега, чтобы каждое обращение было обдуманным.

— На воде — потому что на воде хер вы его разобьете, — сказал полковник.

— Это не так, вы ошибаетесь.

— Я не ошибаюсь, Марта. И лучше бы вам меня слушать, а не спорить со мной. Что-нибудь еще хотите сказать колонистам?

— Нет.

— А вы, господин Олафсон?

— I would like to wish the colonists health and good luck.[13]

— Ключи пусть не забудет.

— Не is asking for the keys.[14]

Они еще поговорили о каких-то ключах, сказали мотористу, чтобы поторопился, и тот выгрузил на причал большой металлический чемодан.

Уже когда расселись в катере, толстяк вспомнил о чем-то важном, заволновался, закричал, но я разобрал одно слово: «Lemmings!»[15]

О чем он? Что хотел нам сказать? Почему раньше не сказал, если это важно? А если не важно, зачем кричать? Назначат такого мудака безмозглого старшим координатором такого же мудацкого проекта, он скоординирует 100 % потери, грамоту получит или медаль, пенсию от ООН, дайкири будет пить в собственной вилле с видом на Женевское озеро и ни разу льдом не подавится.

Катер с координаторами пробил волну, отошел от причала.

Рекс расстелил на гальке брезент — тот, которым прежде были прикрыты трупы, — и высыпал из чемодана ключи с номерными оранжевыми бирками.

— 1-е отделение по боевому распорядку, 2-е — погрузка пошла! — скомандовал полковник, и рексы начали отходить к причалу.

Я сдернул шапку полосатую, ненавистную. 1108 дней я торопился надеть ее, если в камеру входил или хотя бы заглядывал дежурный, я стоял в ней у стены прыгуном, я шел в ней по продолу пингвином, я перебирал ее по ободку, когда убивал бесконечное время. И вот бросил под ноги, вдавил в камни, растоптал.

— Ты чего, Иван Георгиевич?

— Радуюсь, Коля.

Подражая мне, Сипа снял шапку, но топтать не стал.

— А чему ты радуешься, Иван Георгиевич?

12

— 1-е отделение, погрузка!

Рексы запрыгивали в катер, направляли автоматы на толпу. Вот и последний сел. На берегу остались только полосатые. Они еще не поняли, что произошло.

Сипа ловил ртом дождь.

Обезьян медленно поворачивал голову, искал на скалах вышки или бетонные колпаки с охранниками или хотя бы колючую проволоку и таблички с черепом и костями, или таблички «Опасно, мины!», или еще какие-нибудь знаки, ограничивающие территорию.

Али молился. Все чичи молились.

Моряк смотрел на катер, на сизый выхлоп над волнами.

— Два двигателя. 500 лошадиных сил каждый, — сказал он мне и всем, кто мог его услышать, и крикнул мотористу и рулевому, которые не могли его услышать: — На полные, рабочий режим! Гудок! Оба полный вперед!

Рулевой бросил катер на волну, пробил ее, под острым углом отошел от берега, не успел вовремя вывернуть руль, катер подпрыгнул, упал с сильным креном, волна перекатилась на корму.

Полковник дунул в мегафон, проверил, попала вода или нет, чтобы зря не орать. Мегафон работал, не хрипел.

— Колонисты, внимание! Вам разрешается снять наручники!

Катер набрал скорость, вышел на курс, прошел мимо оранжевого буя.

Полосатые сидели на корточках, руки бабочкой, ни один не встал. И я не встал.

— По номерам на бирках найдете ключи!

И полковник выключил мегафон.

С теплохода донесся разорванный ветром, задавленный тучами гудок. Серая морось накрыла катер, и он исчез. А теплохода уже давно не было видно.

Полосатые бросились к ключам. И не было ни одного, кто бы отошел в сторону и дожидался, когда кончится толкотня.

Первыми добежали до брезента я, Сипа, Толя Слесарь, Моряк, Обезьян, Якут, Махов, Асланбек, Аржанов — все из последней высадки, потому что мы сидели ближе к берегу.

Вместо того чтобы спокойно пересматривать бирки, Толя Слесарь хватал ключи горстями, и Обезьян ткнул его локтем. Толя Слесарь повалился навзничь, и кто-то другой — не Обезьян — вырвал у него ключи.

Подбежали остальные.

Упал Махов, какой-то чич пинал его и сам упал, Моряк камнем разбил голову.

Асланбек наклонился поднять ключ, ему наступили на руку, надавили что есть силы, сломали пальцы.

Хотя я не взял ни одного ключа и ни на кого не нападал, меня ударили в грудь, пнули в живот — с замаха, но пыром, несильный получился удар.

Аржанов ударил кого-то коленом в лицо, сломал нос, отнял ключ.

Моряк размахивал кулаками, бил по-боксерски, увлекся, забыл, что из-за ключей драка.

Сипа схватил несколько ключей, сунул наобум, вдруг подойдет, понял, что, даже если повезет и он отыщет ключ с биркой «41», без посторонней помощи открыть наручники невозможно: из-за распорки между кольцами заскорузлые неловкие пальцы не могут удержать ключ в замке, и бирка мешает, прочно приделана, просто так не отцепить.

— Иван Георгиевич, помоги мне!

А мне кто поможет? От удара дыхание сбилось, согнулся кишки наизнанку, было бы чем блевать, выблевал.

Гога Звягинцев заметил, что у Сипы слишком много ключей, и ударил, вцепился в руку, укусил, испустил крик восторженный, он нашел свой номер.

Окровавленный брезент мяли десятки ног, в тапках и без, какие уж тут тапки.

Али, перемешивая чеченские слова с матом, командовал своими. Он поставил нескольких в стороне от брезента, приказал не лезть в драку, сказал, они будут сортировщиками.

Чичи отнимали, подбирали ключи и бросали сортировщикам. Али выкрикивал номера, помогал снять наручники. Первым он вытащил из толпы и освободил одноглазого, но тот опять полез драться. Али попытался его остановить, но одноглазый ошалел от крови, снятые наручники использовал как кастет и бил, вдохновенно бил по головам.

Когда несколько чичей освободились, Али скомандовал:

— Бегом к ящикам! Топоры берите!

Одноглазый, услышав про топоры, опомнился.

— За топорами! Быстрее!

Я слышал крики. Но что я мог сделать? Вот если бы руки были свободными. Хотел Сипе сказать, что чичи порубят нас топорами. Но он облизнул натекшую из носа кровь и зарычал, вцепился кому-то в горло. Он ничего не соображал, псих. И никто ничего не соображал, кроме чичей. Дрались все, даже Махов, хотя избили его в кровь, и дышал он, как насос пробитый, но пинался без остановки.

Я до кости разбил наручниками запястья, но не чувствовал боли. Я очень хотел найти ключ, свалил парня вертлявого, хер знает кто такой, расцепил скрюченные его пальцы, отнял ключ и, убедившись, что бирка не та, ударил ключом его, кусающегося, щеку ему разорвал.

Брезент смяли.

Я увидел втоптанный в гальку ключ, но не поднял, на бирке был другой номер. Мой — 77. Плохой номер, 2 косы — это двойная смерть.

От складского навеса бежали вооруженные топорами чичи.

— Бегом! Бегом!

И топот по гальке, тяжелое дыхание. Молча бежали.

Я понял, будут убивать.

Одноглазый с ходу опустил топор на голову парня вертлявого с пораненной мною щекой, он наклонился за ключом, не видел, что топор на него летит. Но в последний момент рука одноглазого скользнула по гладкому топорищу, лезвие свалилось наискось, срезало ухо. Парень упал на спину, зажал ладонью кровавую рану. Одноглазый опять замахнулся, но парень перекатился в сторону, спрятался за валуном.

Чичи стенкой пошли на нас. Рубили не всех подряд, а только тех, кто не сразу отдавал ключи. Чичей оказалось всего-то около 20, но никто им не сопротивлялся.

Вокруг смятого брезента остались 7 зарубленных и забитых, мертвых и умирающих, и еще один полз, оставляя на гальке темный след.

Чичи оттеснили нас к морю, взяли в полукольцо, заставили зайти в воду.

— Ключи! — приказал Али, — Все ключи мне! Быстро! Ключи отдали!

Одноглазый выдернул из толпы первого попавшегося и обухом разбил голову. Полосатый стоял еще, но в углах губ пузырилась кровавая жижа, лоб был рассечен, наружу торчали розовые осколки кости, из ушей и из носа текла густая кровь. Полосатый упал на кромку прибоя, и волна умыла, протащила по камням, оставила.

— Тишина! Тихо все! Молча стоять!

Али поднял руки. Он улыбался.

— Давайте по-хорошему, колонисты! Сначала мы снимаем железо, потом вы, хватит драться!

Из толпы бросили ему ключи.

— Еще бросайте!

Еще бросили.

— Ну-ка, сели. Всем сесть! Ну?!

Мы сели на корточки — в пену сели, в ледяную. Кого-то волна свалила, окунула с головой. И я не удержался на корточках, наглотался соленой воды.

Сортировщики расправили брезент, разложили ключи по порядку и, раскладывая, выкрикивали номера.

Чичи снимали наручники и цепи. А мы смотрели на них и ждали. Чего ждали? Когда они позволят подойти к брезенту? Мы смерти ждали, но страшно было себе признаться. 5–10 минут в холодной воде — это смерть. Кровь и без воды замерзла, сердце стынет, не хочет стучать.

Половину своего отряда Али оставил охранять нас и ключи, остальных послал к навесу. И сам пошел.

Паренек с ангельскими губами, Леша Паштет, Гога Звягинцев, которые раньше всех сняли наручники, гужевались у ящиков. Гога ел персиковый компот из стеклянной банки, паренек примерял теплые куртки, искал свой размер, Леша Паштет вскрыл ящик с парфюмерией, понюхал одеколон, брызнул в рот, надкусил дозатор, сорвал, раскрошил зубами стекло и залил одеколон в горло, выдохнул, выплюнул стекла.

Взмах топора, и банка с компотом разбилась о камни. Гога Звягинцев увернулся от второго удара, на бегу схватил куртку и убежал за бараки. И Леша Паштет убежал. Их не преследовали. А паренек с ангельскими губами поднял руки. Его зарубили.

Всем чичам топоров не хватило, и они вооружились молотками, кухонными ножами, гвоздодерами. Они взламывали ящики, выгребали одежду и продукты. Нужное брали, остальное разбивали, втаптывали в грязь.

А мы на них смотрели — мокрые и почти мертвые.

Одноглазый поддел крышку ящика, наклонился посмотреть, и оттуда ему в лицо выпрыгнули лемминги и разбежались, попрятались под камнями. Одноглазый вскрикнул от неожиданности, а потом засмеялся. В нижних ящиках были прогрызены дыры, внутри разорванные в клочки пластиковые упаковки и бумажная труха, и сами ящики ломались и рассыпались, едва чичи их вынимали из штабеля.

Одноглазый перевернул ящик, вывалил на камни упаковки с лапшой, готовые супы, пачки с соками. Он зубами разорвал пачку, взахлеб сделал несколько глотков и выбросил.

Я смотрел, как он разбивает банки с компотом и бутылки с чем-то вязким — маслом или сиропом. Сипа сидел рядом и отплевывался — то ли червей выплевывал, то ли тоже воды наглотался.

— Вот и спрашиваю я тебя, чему тут радоваться, Иван Георгиевич? Едва согрелись, и опять в холод. Простата — второе сердце мужчины, слышал такое?

Чичи скинули полосатое, переоделись.

Хотели поджечь бараки, но пока что спичек не нашли.

Одноглазый ссал на вываленные из ящика книги и журналы. Чич, которому Сипа выбил глаз, второй их одноглазый, рубил топором тюбики с зубной пастой.

Но наконец-то и для Али ключ нашли, сняли наручники. Он размял запястья, ему подали топор.

— Али, надо всех убить. Или они нас убьют.

— Через 4 месяца солдаты вернутся и спросят, где люди, и нас отвезут в тюрьму. Или расстреляют, здесь законы не действуют. Я думаю, здесь не Россия, другая страна, главный у них не по-русски говорил. Толстый у них главный был, он нерусский.

— Нет, здесь Россия. Кому еще холод нужен и камни пустые. Русские любую землю хапают, им все мало, мало, жадный народ, им даже лед нужен, Северный полюс.

— Лед никому не нужен.

— А я слышал, война будет из-за Северного полюса.

— Надо уходить. Повезет, 4 месяца не будут искать. Толстый сказал, через 4 месяца опять приплывут сюда.

— Я скажу: убить, потом отдохнуть, потом уходить.

Али слушал, что болтают, раздумывал, как поступить. Он подошел к нам, взмахнул топором, проверил, удобно ли будет рубить. Он полюбовался гладким топорищем, блестящим лезвием — прорвавшее морось солнце заиграло на полированной стали.

До нас ему оставалось несколько шагов.

Али перевел взгляд с топора на толпу. Перед ним сидели хоть и в воде, хоть и скованные, но очень опасные люди. И Али пошел к ящикам.

— Лодки на воду! Уходим. Нам здесь делать нечего.

Али ткнул пальцем в несколько чичей, и они побежали к лодкам, перевернули, поволокли к воде.

У Али спрашивали, что еще брать с собой, подали куртку, брюки, шапку, теплые сапоги, теплое белье. Он разделся и стоял голый на ветру, с удовольствием чесал свербящее от грязи тело.

Чичи загружали в лодки продукты и воду.

Пока шла погрузка, Али позвал одноглазого и чичей подобрал, тех, что посильнее. Они посовещались и пошли к нам.

— Выходи, гудок-пидорок, где ты? И тот, кто нашего земляка убил, тоже выходи. И псих, который больше всех махался и глаз выбил человеку. Остальных не трону.

Колонисты скрючились, спрятали лица.

И Али вытащил случайного доходягу.

— Ну?! Я ждать не буду.

Али повалил доходягу на колени, взмахнув топором, тюкнул по шее, отпустил. Доходяга схватился за рану, попытался унять кровь, упал, волна накрыла.

Али попробовал пальцем окровавленное лезвие.

— Это называется, мировое сообщество нам оставило всё необходимое. Красивые топоры привезли, но тупые. Книжки тоже, наверно, правильные, но на английском языке. Дураки международные! — И вспомнил, зачем подошел к толпе: — Кто следующий?

Те, кто сидел с краю, оглядывались, не понимали, кого ищет Али, никто не хотел умирать от тупого топора.

Я нащупал в воде камень, поднял. Слишком тяжелый. Поднял другой.

— Все на меня посмотрели! — приказал Али.

Колонисты подняли головы. Али заметил Сипу и Моряка, они сидели совсем близко. Он показал на Сипу:

— С этого начнем. Потом гудок-пидорок. И орангутанг, который Адамчика убил. — И чичам: — Орангутанга найдите.

Сипу подняли, вытащили из толпы. Али поставил его на колени, взмахнул топором.

Я бросил камень.

И попал.

Али, испугавшись, отскочил, от неожиданности выронил топор.

— Рубите их всех!

Одноглазый рубанул топором кого-то, не выбирая.

Якут бросил в одноглазого камень — и не попал. Двое чичей зашли в воду, но Якут от них отбился, ушел глубже, нырял, доставал камни, бросал.

И полосатые поднялись — молча, все, никто нами не командовал.

— Сидеть! Сели, я сказал!

В Али полетели камни.

Чичей, которые сдуру сунулись за Якутом, повалили и затоптали.

— Сюда, сюда идите! — позвал Али тех, кто грузил лодки.

Чичи побежали на подмогу, но камни их остановили. Если 200 человек бросают в тебя камни, так просто не прорвешься.

— Уходим! — заорал одноглазый, но было поздно.

Камни попали одноглазому в головенку его маленькую, в грудь, в колено. Он опустился на четвереньки и уже не смог подняться. К нему подбежал рослый парень со шрамом через все лицо и прыгнул на спину, наступил на шею, сломал.

Обезьян вышел вперед и бросал валуны, их и поднять было невозможно, а он бросал. Дальше от берега галька становилась мельче, ноги в ней вязли, и один из чичей не успел отскочить, валун проломил ему грудь, он так и остался лежать придавленный, дергался под валуном, ладонями стучал, рот открывал.

Чичи тоже бросали камни и тоже попадали. У них это получалось лучше, чем у скованных, но их было намного меньше.

Али решил схитрить, бросил под ноги топор, показал пустые ладони.

— Чего нам делить, ребята? Мы никому не хотим зла. Просто хотим порыбачить. — И своим крикнул: — Эй, сети берите! Сети забыли.

Но толпа уже поняла свою силу, не остановить.

Али оглянулся. До лодки ему далеко, не успеть. Побежит — догонят и затопчут, как топчут сейчас раненых.

— Вперед! Или умрем!

Али повел чичей в атаку, но под камнями собраться вместе и идти стенкой было невозможно, пришлось идти врассыпную, увертываться, перебегать, прятаться за валунами. Толпа приблизилась, захлестнула, и вот уже каждый махал топором в одиночку.

Сипа убил Али его же тупым топором, раскроил лоб. Он сел на тело, разломал руками треснувший череп и, пуская слюну, надавливал пальцем на мозг, отпускал, опять надавливал.

Обезьян с разбегу прыгал на раненых.

Толя Слесарь убил кого-то и не мог остановиться, лупил камнем мертвого, ослеп от брызжущей в лицо крови.

Нескольким чичам все же удалось вырваться. Подбадривая себя криками, они оттолкнули лодку, сели, веслами отогнали преследователей.

Лодка отошла от берега. Чичи орали, радовались, что живы.

Очнулся чич, которому Моряк разбил голову в самом начале драки. Он вошел в воду, закричал, чтобы его подождали, из лодки закричали ему, чтобы плыл. Он пытался плыть. Ледяная вода обездвиживала, сбивала дыхание. Мы понимали, что он утонет, но все равно бросали камни — так просто, на интерес, как бросают камни дети, чтобы посчитать круги на воде. Далеко он не уплыл, волны подхватили судорожное тело, закрутили, выбросили на берег, измазали пеной.

А до лодки с чичами камни не долетали.

— Подвахтенным зайти в дизельный отсек! Продуть балласт. Дизелями самый полный вперед! — Моряк подбежал к другой лодке, попытался сдвинуть к воде, не смог, закричал, чтобы помогли.

Но гнаться за беглецами никто не захотел. Волны высокие, от воды холодом тянет — ну их, сами сдохнут как-нибудь. Никто Моряку не помог, и он, передохнув, начал увлеченно копаться в загруженных чичами вещах, набил рот арахисом.

Я подошел к брезенту.

Ключи были аккуратно разложены, спасибо сортировщикам и счастливого им пути в ад.

— Всем тихо! Я буду выкрикивать номера. Подходите по одному, показывайте бирки.

Кто-то дурной, с залитым кровью лицом, бросился к ключам, но я схватил его за робу, повернул, ударил кулаком по затылку. Больше никто не наглел, встали вокруг.

Я поднял ключ.

— 1-й у кого?

— У меня, — отозвался Якут.

Подошел, показал бирку, я отдал ключ. Ему помогли снять наручники.

— 2-й у кого?

— У меня! — раненый какой-то, еле стоит.

До 8-го ключей не было, но после опять шли по порядку.

8-й?

Никто не откликнулся, вряд ли не услышал, убили, наверное.

9-й?

— Мне давай! — еще один окровавленный протиснулся.

И так постепенно освобождались. Никто не торопил меня, свой номер не подсказывал, молча ждали, получали ключ и молча уходили.

Тихо было. Изредка беглецы орали нам что-нибудь обидное. Но на них не смотрели, пока лампа не вспыхнула.

Когда они доплыли до оранжевого буя, внутри вспыхнула мощная лампа, свет отразился от мокрых скал, от галечного серого пляжа, от ледника, от лодки, от бараков и заставил всех, кто видел вспышку, унять в глазах оранжевые проблески.

Один из чичей с испугу размахнулся веслом, ударил по бую, весло отскочило от прочного пластика, но чич ударил сильнее, и теперь уже по красной большой кнопке, и разбил ее. Оранжевый свет погас, и в лодке закричали победным криком. Сразу за буем лодку подхватило течение, она понеслась вперед, и можно было не грести. Чичи запели веселую песню про мандарины и девушку Марину, от которой все мужчины хотели откусить половину, наверное, буй показался им похожим на мандарин.

Я подумал, не лучшая песня, чтобы ее в море возле Новой Земли петь. Им бы не веселиться, а соображать, как выжить.

Примерно в 300 м от берега лодка попала в широкий водоворот. Чичи смолкли, налегли на весла. Лодка не слушалась, зарывалась то бортом, то носом. Течение становилось все сильнее. Не знаю, как им, а нам стало ясно, маши или не маши веслами, пой или молчи, а без мотора они не уплывут никуда.

Течение развернуло лодку по волне и потащило на ледник. Бросайте весла, молитесь, четки перебирайте, жизнь вспоминайте, прокляните кого-нибудь, кого еще не прокляли. Веслами махать — не лучший способ истратить последнюю минуту жизни.

Под ледником волны выточили огромную пещеру. В глубине вода закручивалась, вспенивалась и возвращалась на поверхность мутным белым потоком. Чичи гребли, боролись за жизнь, им удалось продержаться несколько секунд, но течение было сильнее. Это была пещера смерти, вход в Аид.

Лодка зарылась кормой в белую воду, высоко задрался ядовито-розовый нос. Чичи закричали, им было страшно там, в пещере под ледником. Так громко не могут кричать люди, разве что оперный певец-уникум из «La Scala» или победитель Зальцбургского фестиваля так может, но в пустом зале, иначе зал оглохнет.

Мокрый ветер поднял последний крик, порвал, принес нам обрывок. Лодка крутанулась в последний раз и пропала под ледником. На поверхности не осталось ничего.

— Без мотора не удрать. Что скажешь, Иван Георгиевич?

Ничего не скажу. Понятно, что не дурак выбрал место для колонии, хороший работник, работу свою выполнил. Не толстый координатор и не Марта — этим ничего нельзя поручить, любое дело провалят.

И вдруг мы увидели в белой воде человека. Одному удалось вынырнуть, он уцепился за лед, подтянулся. Казалось, он выберется, полезет вверх по изрытому трещинами рыхлому льду, но волна оторвала его, проволокла по ледяному краю, содрала одежду, порезала тело и, наигравшись, затянула в Аид.

И вновь море пустое, только буй выпрыгивает из волн — оранжевый выморочный шар, и возле ледника качаются оторванные льдины.

Постепенно сняли наручники и цепи почти все. 37 ключей не понадобилось, эти номера раньше освободились и умерли уже — все, кроме Гоги Звягинцева и Леши Паштета. И 14 неудачников полосатых свои ключи не нашли. Они бродили по пляжу, рылись в гальке, трупы поднимали и под ними смотрели, в воду залезали.

Остальные перебрались к складскому навесу. И каждый спешил набрать побольше продуктов и одежды. У ящиков дрались, конечно, но лениво, еды и одежды было много, за один раз не унести.

Я, как и все, побыстрее снял с себя полосатое и переоделся. Надел комплект термобелья, штаны дутые на бретельках, куртку-непродувайку из очень плотного материала и с теплой подстежкой и утепленные гортексовые сапоги до коленей. Куртки и штаны были двух цветов, синие и красные, выбрал синие, яркое не люблю носить. Из робы забрал календарик и фотографию, которую еще в трюме поместил между двух кусков вырезанного из тарелки пластика. В куртке было много карманов, и я поместил свои драгоценности в самый надежный — внутренний, на липучке.

Колонисты попытались устроить свалку у ящика с одеколоном и другой парфюмерией, но Обезьян отмахнул кулаком самого настойчивого, сломал ребра, и больше с ним никто не захотел связываться. Весь одеколон и жидкость после бритья Обезьян забрал себе. Потом схватились за чай и сигареты, но они были расфасованы в небольшие коробки и пачки, поэтому всем хватило и без драки. Я решил для себя, что впредь буду называть полосатых колонистами, потому что полосатые переоделись, 14 неудачников можно не учитывать. Хотя, конечно, внутри все мы остались полосатыми, нутро и душу не переоденешь.

Я запихнул в пластиковый мешок — в опустевшую упаковку из-под термобелья — то, что можно было спокойно выбрать: каши-концентраты — самые сытные, макароны — какие быстро варятся, бульонные кубики, супы, круг твердого сыра, несколько пакетиков мяса сублимированного, 10 банок орехового масла, 20 банок тушенки, рыбные консервы, сушеную рыбу, две бутыли с соевым маслом, 10 банок фасоли консервированной, 25 луковиц, печенье ломаное из остатков на дне коробки, банку джема, сахар, чай, растворимый кофе, две бутылки тайского рыбного соуса «нам пла» — он полезный и калорийный, баночку с поливитаминами, соль, спички — они оказались в одном ящике с солью, поэтому чичи не смогли их найти. Вещи расхватали быстрее, чем продукты. Я взял аптечку, 5 кусков мыла, полотенце, зубная щетка мне не досталась, а зубную пасту всю порубил топором второй одноглазый чич, люди копались, мазались, но не нашли ни единого целого тюбика. Наверное, плотник был тот чич, умел с топором обращаться.

Одеяло мне досталось грязное. Я опоздал, поэтому подобрал его с земли — испачканное, залитое маслом и кровью, мокрое, оно показалось тяжелым, хотел выбросить, но раздумал, другого не найти.

Я старался брать полезные вещи. Нашел нож и помятый с одного бока котелок, кружку, миску, тарелку пластмассовую, 2 ложки. Но попутно положил в мешок Библию из ящика с религиозными номограммами на крышке, 10 свечей взял и несколько бумажных икон выбрал: Пресвятую Богоматерь Семистрельную — заступницу, Иоанна Кронштадтского, которого за строгость уважаю, Иакова Боровичского — потому что ниоткуда явился и в никуда утратился, и Нила Столобенского, потому что отшельничал и вервием питался, власяницу носил и под веригами пудовыми сгибался. И на всякий случай взял острогу на тонком тросе, с кожаной петлей. К остроге прилагалось описание на нескольких языках. Его тоже взял, чтобы почитать, отвлечься, попробовать улыбнуться. Сунул в мешок ножницы, салфетки с цветочным запахом, альбомчик «Растительный и животный мир Новой Земли» — без этого можно обойтись, но как знать, что пригодится. Книга, шахматы, мячи, ракетки для настольного тенниса, ракетки для бадминтона я отбрасывал в сторону, и других колонистов это барахло не заинтересовало. И пачки с «THE COLONIST'S WRITTEN RULES» тоже отправились в грязь.

Колонисты выносили со склада туго набитые мешки, тюки, коробки.

Шапку я в ящиках не нашел, снял с убитого чича, кровь уже подсохла.

Я повернул скамейку к морю, чтобы не видеть людей, сел и стал смотреть. Говорят, если смотреть на воду, успокаиваешься быстрее. Но успокоиться не получилось. Людей я не видел, но слышал. И взгляду спокойному мешали разбросанные повсюду трупы.

В висках кровь стучала от напряжения. Что делать, как не ошибиться? На противоположном берегу залива, перед ледником, я увидел темный проход между скалами, туда и решил пойти — прочь от крови и людей. И решил не возвращаться. Так хотя бы проживу несколько дней на воле. Буду вдыхать стылый воздух, легкие очищу и умру спокойно.

Какая разница, сколько жить, день или месяц. Я знаю, никакой. И не спорьте, я знаю, а вы нет. Потому что я 1108 дней умирал в Белом Лебеде.

И не умер. Потому что ждал единственной минуты этой невероятной. Я сижу на скамейке без наручников и цепей на краю земли и смотрю на холодный залив, на ледник, на пасмурное небо. Я дождался своей минуты. И хватит с меня.

В ящиках были часы, но я не взял, не нужны. Пусть на часы смотрят те, кто на работу ходит, на свидания, кто детей воспитывает, учится, в тюрьме сидит, в армии служит, из биржи деньги сосет, телевизору командовать собой позволяет, — им важно, какая минута за какой. А у меня теперь собственное время: секунда равна дню, минута — жизни.

Ко мне подошел Сипа, на плече он удерживал внушительных размеров коробку.

— Мало набрал, Иван Георгиевич, люди говорят, нам здесь 4 месяца жить. Тушенку взял, рыбу сушеную, паштет печеночный. А что такое средства сексуальной разгрузки, так и не понял. Искал, искал, а что искал, сам не знаю. Может быть, порножурналы? Сказку вспомнил детскую «Пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что». Вот и мы с тобой, Иван Георгиевич, как в сказке, пришли хуй знает куда, искал я хуй знает что, вместо того чтобы полезных вещей набрать побольше и продуктов и еще одно одеяло пиздануть.

— «Принеси то, не знаю что», — поправил я Сипу, но он не понял.

— Чего принести, Иван Георгиевич? Чего ты не знаешь? Там есть коробка, игры китайские с иероглифами и альбомы с фигней такой квадратиками и кружочками, смотришь на эту фигню — вроде фигня, потом глаза расфокусировал, и видишь занятные картинки. У меня никогда не получалось занятные картинки увидеть. Устроимся, буду тренироваться. Пошли места занимать. Лучше у окна. Или у печки? Лучше у печки.

Я не хотел видеть людей. Я принял решение.

— Думаешь, чеченов перебили, и на всех шконок хватит? И матрасов? И подушек? Ошибаешься, Иван Георгиевич. Пошли драться.

— У них продумано, Николай. Толстый сказал, институт разработал нормы.

— У кого чего продумано? Какой институт? Умному человеку придет в голову нас без охраны оставлять? Миром управляют дураки, это я еще в детстве понял. Извини, Иван Георгиевич, я пойду, иначе опоздаю. Смогу, займу тебе шконку, но не обещаю.

Сипа пошел к ближнему бараку — тому, что был с дверью и окнами. Оттуда доносились ругательства, не один Сипа хотел занять лучшее место.

Окно на боковой стене разбилось, на камни выбросили парня без куртки, в порезанных уже штанах, он попытался встать, но не смог и, дернувшись, затих.

У ближнего барака скопилась толпа: дверь закрыли, внутрь не пускали, орали изнутри, что мест уже нет. Сипа еще успел проскочить, а после никого не пустили. Те, что не успели, пошли посмотреть 2-й барак, недостроенный, но с крышей. Зашли, высунулись из пустых оконных проемов, убедились, что жить там будет трудновато, и вернулись к 1-му, попытались выломать дверь, но она неожиданно открылась, изнутри ткнули гвоздодером, топором ударили, резали и пыряли ножами кого попало, и толпа отступила. Самые сообразительные поспешили воспользоваться хоть каким-то преимуществом, возвратились к навесу и, не разбираясь в содержимом, начали переносить ящики и коробки в недостроенный барак.

Я встал со скамейки, прошел мимо растерзанного склада.

Галечный пляж заканчивался за причалом, путь к леднику преграждали отвесные скользкие скалы, чтобы их обойти, надо было за бараками подняться к большим валунам, потом в гору лезть, сделать крюк по седловине вдоль залива и опять спуститься на берег.

Парень так и лежал под окном. Я его узнал. Вместо уха у него чернела подсохшая рана, одноглазый ударил топором, и щека порвана — это я ключами ткнул. Тогда парню удалось выжить, но, как выяснилось, ненадолго. А вертлявый был, кусался.

Я обошел его, протиснулся по стене.

Из разбитого окна неслась на свежий воздух ругань. Я слышал стоны, удары, рычание даже. Я вспомнил, что где-то поблизости Гога Звягинцев, он переоделся, поел и запросто может обдумывать очередное жертвоприношение. Я не хотел заглядывать в окно. Чего туда смотреть, как за шконки друг друга убивают? Но посмотрел, дурак любопытный. Окно было расположено высоко от земли, я подтянулся, ухватился за обломок рамы.

В проходе между рядами двухъярусных шконок полз колонист с перерезанным горлом. Обезьян вытер нож о его куртку, и что-то сказал, и пальцем погрозил. Я спрыгнул. Ну и что я увидел? А что хотел увидеть? И как мне себя после этого назвать?

У ящиков с продуктами снова возникла драка, покалечили кого-то, но не до смерти, еды действительно было много, нормы правильные, к тому же рассчитывали на 239 человек, а с корабля сошли 216 живых, ключей неразобранных 37 плюс-минус еще 2–3 трупа, в итоге максимум 180 колонистов будут обживать колонию «Новая Земля», продуктов, одежды и спальных принадлежностей им досталось на 25 % больше, чем рассчитано. Но с другой стороны если посмотреть, одеяло я взял грязное, других не было, кто-то 2 забрал или 3. И продуктов тоже испортили уже много. Возможно, нормы составлялись с учетом порчи, но зубную пасту испортили всю и еще чего-нибудь испортили, а могли и бараки поджечь, и чичи нас могли всех убить, и прибой бы барахтал 200 трупов. Все-таки Сипа прав, миром управляют дураки.

Я пошел дальше, и скоро колония скрылась за валунами.

Я прыгал с камня на камень, карабкался по осыпям. Если бы не мешок, шел бы быстрее, но я никуда не спешил.

Из-за спины донесся крик. Я обернулся. Море было далеко внизу. Это как же надо кричать, чтобы я услышал. Опять оперный певец? От чего можно так громко закричать? От боли или от страха. От какой боли? От какого страха?

Я вспомнил самый первый и самый страшный свой страх.

Мне было 5 лет, я жил в 5-этажном доме на 1-м этаже в новом тогда районе с голыми пустыми дворами. В нашем дворе росло единственное дерево. Его привезли уже взрослым на грузовике, выкопали яму посреди футбольной площадки, закидали торфом, полили из шланга. Кому-то не нравилось, что мальчишки гоняют мяч и орут, вот и привезли это дерево. Когда рабочие уехали, мы собрались у дерева и стали думать, как его использовать, раз уж оно растет на нашей футбольной площадке. Мы пошли на помойку и долго рылись в баках, пока не нашли достаточно веревок, чтобы сплести канат и сделать тарзанку. До осени мы катались на тарзанке, а все собаки, домашние и бродячие, ссали на дерево и чесали спины о влажную кору. У нас во дворе была стая бродячих собак — 7 рыжих и 2 серых, одна из рыжих, самая старая, имела кличку Рожа, она была вожаком стаи и матерью остальных рыжих. Мы размышляли, почему собаки приходят ссать на дерево. Наверное, дерево разрушило старые границы, перевернуло их собачий мир, и собаки торопились пометить территорию. А чесались, чтобы заодно и почесаться. Почему бы не почесаться, если пришлось тащиться к дереву и метить его. Я подумал тогда, что и собаки такие же ленивые, как люди. Вот и папа мой тоже. — пойдет в овощной на горке за дынями или за картошкой, а заодно купит в киоске маленькие книжечки со смешными историями про слонов и обезьянок. А просто так пойти за книжечками он не догадывался никогда, только заодно с дынями или картошкой.

К концу лета дерево зазеленело, листья распустились, но тут же и опали, дерево засохло и к весне сбросило кору. И бабушка сказала, что когда она жила в Кескеткене в Средней Азии, там такие деревья сжигали на месте, даже не давали на дрова пилить, ведь когда дерево сбрасывает кору, это страшная болезнь, от которой могут перезаразиться все остальные деревья, до которых ветер донесет заразу. Но других деревьев вокруг не было, голое дерево простояло до следующего лета, высохло и громко звенело, когда по нему ударял мяч. Однажды Борька катался на тарзанке, сук обломился, и Борька упал, сломал руку и ногу, разбил голову, его на «скорой» увезли в больницу, и там он провалялся месяц, а Борькин отец срубил дерево.

Этому Борьке вообще не везло. Когда нам было по 5 лет, мы с ним пытались камнем разломать аккумулятор от «ЗИЛа». Камень был большой, тяжелый, и мы били по очереди. Отрывались черные куски пластмассы, аккумулятор плющился, но никак не хотел разбиваться и показывать свои внутренности, хотя оттуда уже текла вонючая жидкость. В очередной раз я поднял камень, а Борька поправил аккумулятор. Я увидел его руку — и что есть силы ударил по ней камнем. Борька успел одернуть, но по пальцу ему все же попало. Борька заплакал и побежал домой. Я тоже заплакал, а когда пришла Борькина мать, сказал ей, что не нарочно. И она, дура, мне поверила, взрослым трудно поверить, что 5-летний мальчик может сознательно ударить камнем по руке и сплющить палец другому мальчику, который к тому же ничего ему плохого не сделал.

Палец у Борьки зажил, но стал кривым и не сгибался, и Борька похвалялся пальцем и при случае напоминал мне, что я ему на всю жизнь должен. Так продолжалось год. А через год Лизке Мельнициной глаз выбило пулькой, и Борька своим пальцем никого уже не мог удивить. Выбил глаз Толик Шенкман. Из рогатки. Я почти уверен, что нарочно. Он целил ей в лицо и вскрикнул от радости, когда понял, что попал в глаз. Я думаю, этот Толик Шенкман тоже не остановился, как и я, и тоже кого-нибудь убил. Я думаю, он убил кого-нибудь еще раньше, чем я. Потому что, когда Лизка Мельницина упала и стала кататься по земле, он не заплакал, а радовался до тех пор, пока можно было радоваться, пока взрослые не прибежали. Ну а то, что это я сейчас иду по горной седловине на Новой Земле, а не он, ничего не значит. Родители Толика Шенкмана поменяли квартиру и уехали, и больше я его никогда не видел и не слышал о нем. Но ведь не всех убийц судят. И не обо всех по телевизору говорят и в Интернете пишут. И не все убийцы доживают до суда. И не всем дают ПЖ.

В тюрьме я фантазировал, могла ли моя жизнь сложиться иначе. Я вспоминал поступки и слова, прихотью своей менял слова и поступки, мысленно не делал то, что сделал, а делал то, что надо было сделать. Я знакомился с другими людьми и не знакомился с теми, с кем был знаком, я менял профессии, времена, города и даже страны. И каждый раз, распутывая свою жизнь, я убеждался, что в лучшую сторону ничего бы у меня не изменилось. После Борькиного расплющенного пальца моя жизнь не могла сложиться иначе ни при каких обстоятельствах.

13

С седловины бараки были едва видны, и я не боялся случайного взгляда. Да, я не хотел, чтобы меня видели. Обживутся, и от нечего делать кому-нибудь придет в голову мысль поохотиться. А охотиться тут не на кого, и кто-нибудь вспомнит, что видел, как некий колонист ушел в горы, и все обрадуются, на людей интереснее охотиться, чем на зверей или птиц.

Я вытянул руку и закрыл бараки большим пальцем. Раз — и нет их. Мне радостно было, что я ушел от людей.

Дождь перестал, солнце пригрело, лучи пробили и высушили тучи.

Я остановился у подножия светло-серой горы. Снял куртку, открыл солнцу болезненную свою грудь, посиневший от ушибов живот. Я хочу загореть? Почему бы и нет. Лето, солнце светит, буду загорать. Но оказалось, что возле горы солнце как будто не тепло излучает, а холод. Я надел куртку. Сел на камень. И понял, что не гора это, встал побыстрее. Повернутый к солнцу язык ледника присыпался пылью и камешками и выглядел как обычная гора. Но когда я пнул сапогом по краю, обнажился рыхлый лед.

Я обошел язык и поднялся на настоящую гору. И пошел по гребню. Идти было легко, как будто по тропе.

Слева пыталось спрятаться за тучами и дождями бесконечное море, справа, сколько глаз видит, были такие же бесконечные и такие же страшные горы, а впереди выпустил навстречу мне пыльные языки высоченный, приползший из середины острова ледник.

Я опустил мешок и, как в камере Белого Лебедя, поочередно завел ладони на затылок, до локтевого хруста согнул и разогнул руки, вытянул правую, потом левую. Но в камере, в тысячный раз проделав заученное движение, я дотрагивался до стены, а сейчас мир раздвинулся.

Мир был хоть и страшен, но бесконечен.

И я улыбнулся.

Я больше никогда не буду сутулиться в тесном пространстве, никогда не буду стоять жалким раскорякой у стены и ходить пингвином по продолу. Я был почти счастлив.

На склоне я увидел нечто совершенное и неправдоподобное. Среди мхов расцвел колючий цветочек — возле валуна, на солнечной стороне приютился. Я встал перед цветочком на колени, понюхал его, поцеловал, почувствовал губами и щекой. И, извинившись перед ним, откусил от стебля, стал жевать, не замечая колючек, проглотил. Потом откусил и стебель и тоже прожевал и проглотил.

Я полной грудью вдохнул соленый даже на горе воздух, лег, обнял стылый влажный камень.

Солнце скрылось, и сразу стало холодно.

Вокруг все было мерзлое. В бараках теплее, да. Но и в бараках, я знал, холодное тело не отогреть. Мышцы и кости запоминают холод, привыкают к холоду и никакой баней эту память не уничтожить. Доживу до зимы, буду думать, может быть, пойду в колонию. Но не останусь там, наберу мешок перфорированных брикетов и опять уйду.

Я огляделся. Что выбрать для жизни, горы или морской берег?

В горы идти не хотелось. В расщелинах легче спрятаться от ветра и дождя и тихо там. А на берегу прибой шумит и одежда будет всегда сырая. Но меня тянуло на простор.

И я спустился к морю.

Из трещины в леднике вытекала речка — неширокая, но глубокая и быстрая.

Я хотел подняться вверх по течению, но камни были скользкие, и лед между камней дырявый, рушился, едва наступишь.

Пить захотелось. Наклониться не смог, слишком высоко.

Нашел низкое место, достал котелок, черпанул воды.

Вода была такая холодная, что я ее целовал и лизал, а не пил, хватал понемногу губами, лакал, как зверь. Зубы у меня больные, чуть что холодное, и боль в череп ударяет, виски потом болят и глаза.

Вода оказалась мутной и невкусной и пахла битыми камнями, я не мог ее пить. А тюремную пил. Но разве тюремная вода вкуснее — ржавая, хлорная, тонкой прерывистой струей сочащаяся из старого латунного крана, или я привык к ней за 1108 дней? Если привык, буду отвыкать.

Выбрал валун поплоще, встал на него, снял куртку и перекинул через речку. Потом шапку, мешок. Звякнуло что-то, как будто разбилось. Вроде стекла не брал, а все равно надо было аккуратнее бросать. Улыбнулся новой заботе: у меня появилась собственность.

Снял штаны и сапоги. Перекинул. Белье если снять, не докину, легкое, надо мочить, а зачем мочить, если могу в белье в воду залезть.

Представил, что там, за речкой, — настоящая воля. И полез.

Ледяная вода схватила за ноги, поволокла. Я упал, ударился локтем, на четвереньках выбрался обратно на валун.

И захрипел, затрясся в ознобе. Бывает, задрожишь — ни руку не поднять, ни попрыгать. Это смертная дрожь. Измученное тело само знает последнее лекарство и лечит им, чтобы не перестало биться сердце.

Холодно, очень холодно.

И совсем я ослабел.

А мешок перебросил. И одежду. Хочу или не хочу, надо перебираться.

Решившись, я вошел в воду. На этот раз не торопился. Упаду, и другой попытки не будет, умру.

Я нажал ладонями на сердце. Вот так, вот так, еще шаг. Всё, перешел.

Я снял мокрое белье, надел штаны, носки, сапоги. Достал полотенце, растерся, полотенце пригодилось. Вот и тепло мне.

Пока растирался, увидел железку. Пошел, посмотрел. В скальной щели вместе с топляком и пластиковым мусором застрял проржавевший, но еще сохранивший остатки защитной краски сигарообразный поплавок от гидросамолета — с острым уступом на днище. Я выдернул его, нашел заводское клеймо, стер камешком ржавчину. Поплавку я обрадовался. Давний знакомый мой, у нас в летном училище был одноместный гидросамолет — старый, без мотора, его использовали для тренировок, мы по секундомеру залезали и вылезали из кабины: подбежал, левой ногой на поплавок, колпак открыл, отодвинул, подтянулся, правой ногой в кабину, сел, колпак задвинул. Я затолкал поплавок обратно в щель. Пусть лежит там, это его могила.

Между морем и отвесными скалами протянулась узкая галечная кромка. Конечно, во время прилива волны заливали ее. И во время шторма тоже.

Я не мог решиться, идти дальше или нет. Что, если кромка тянется на километры? Я пойду, буду искать подъем или бухту с пещерой, жаль будет возвращаться, пойду вперед, уйду далеко и не успею вернуться, прилив начнется или шторм, и я погибну.

Море работало, не уставало, каждой волной рушило, перекатывало камни, уносило стертую пыль. А вдруг море разумно? Но ума у него не хватает на все морское пространство, поэтому люди до сих пор об этом не догадались. Если я прав, тогда здесь, у Новой Земли, море умное и деятельное, да. И совсем глупое и бездельное оно там, где обволакивает пляжных лентяев. Вы скажете, в теплых морях тоже случаются шторма и огромные волны ломают теплоходы и смывают острова. А я скажу, что знал психов, у которых ума не хватало на 1-й класс коррекционной школы, а они ломали парты и краны срывали в школьном туалете и устраивали потоп. Умным я признаю море, которое работает, подтачивает ледники, накапливает в себе холод, и этот холод в конце концов спасет землю от глобального потепления. Надо Сипу спросить, что он думает об умном море. Или нет, не надо.

Я представил, что сейчас выйдет из-за скалы Сипа. Да я умру от страха, сердце разорвется.

Вот же, сам себя напугал. Ты еще про белых медведей вспомни, Жилин, и оглядывайся на каждый шаг, от каждой тени шарахайся.

Я шел по влажной кромке и уже сомневался, может быть, в горах теплее, чем на море.

Подул сильный ветер, я поднял капюшон, чтобы уши не надуло, и рукавом прикрыл лицо.

Я перелез через высокий утес и уперся в ледяную стену. Задрал голову и увидел, в каком месте на камни наполз ледник и где лед победил камень. Ледяная стена уходила в море, о нее разбивались волны. Дальше пути не было.

Я дотянулся до ледяной стены, надавил ладонью, потер. Лед запах пылью. Хоть и расширился мой мир, но это была тюрьма. Тот, кто выбрал место для колонии, знал, что далеко мне не уйти.

Темный проход, который я видел от бараков, оказался тупиком, краем колонии «Новая Земля», я назвал его Край Моего Мира. И в гору отсюда было невозможно подняться, на многие метры в высоту камни прикрывала осыпь, наступил, и вязли сапоги, осыпь оживала, стаскивала вниз.

Я вернулся к речке, перешел через присыпанный песчаной пылью сугроб, попрыгал по камням, попетлял по расщелине — и увидел скальный навес, грот. Не пещера, но место сухое, и солнце заглядывает. На всем пути от колонии я не встретил лучшего приюта.

Я вытряхнул из мешка продукты, вещи, поставил на плоский камень иконы. Потом вынул из кармана фотографию и календарик, освободил от пластика.

С фотографии улыбалась мне молодая женщина и трое маленьких детей улыбались, две девочки и мальчик. Они были так далеко от меня, что я начал сомневаться, знал ли я их когда-нибудь. Знали они меня, или я один из сотен и тысяч незнакомцев, которых мы видим каждый день, которые появляются и исчезают, и мы не знаем, кто они, и где ночуют, и по каким телефонам звонят, и сколько лет дышат, и на какую работу ходят, и в каких морях купались.

Я повернул фотографию к иконам, к морю, к продуктам. Получилось, я показал, как устроился на новом месте.

— Посмотрите, как тут? Прохладно? Подождите, костерчик разведу и согреемся.

Я еще несколько минут смотрел на фотографию. Они меня знали когда-то, но сейчас не узнали.

Я потер ладонью горло, но прогнать вставший в горле комок не сумел. И заплакал. Некрасиво, в голос. Простите меня, мои любимые лилии.

Небо стало серым, но у самого горизонта, где оно сходилось с морем, зеленела чистая полоска.

Я натаскал с берега мокрый топляк, пусть сушится. Потом набрал в щелях застрявшие ветки и куски дерева, там они были сухие.

Ветер с моря поутих, но оставался таким же влажным и холодным.

Я выложил в гроте очаг и разжег костер. Дым поднялся, повис над головой. И я успокоился. Дым оказался сладким, а дрова прогорали до легчайшего светло-желтого пепла.

Я стал носить камни, сложил стенку. Если отгородиться, будет и теплее, и безопаснее. Когда я достаточно навалил камней, то понял, что привык к камере и делаю себе камеру. Я не привык спать на воле, без охраны мне было страшно.

Вода в море стала черной, как слитое из двигателя масло. Нескучная здесь природа, не однообразная.

Пока бродил и носил камни, проголодался. Вскипятил воду, залил лапшу. Ничего вкуснее я не ел с 02.03.2010, в тот день я получил последнюю передачу.

Нет, умирать мне пока незачем. Жить захотелось.

Вот так человек устроен, поел лапши копеечной — и уже не плачет, и кажется ему, будто мир подобрел.

Я собрал еще веток, разжег большой костер на полгрота. Когда он прогорел, я смахнул пепел, набросал сухих водорослей, лег на теплый камень спиной к стене, лицом к очагу, укрылся одеялом и заснул.

Когда проснулся, моросил дождь. Хорошо, что продукты и одежду спрятал в мешок. Решил, что всегда буду перед сном так делать.

Я сумел разжечь костер, согрелся. Пошарил в мешке, нашел луковицу, разгрыз. Луковица была не горькой, а сладкой. То ли сорт такой, то ли подмерз у них лук.

Я пошел к устью речки и стал смотреть на воду, но ничего живого не увидел — ни рыбки, ни жучка, ни даже водорослей.

А птицы летали. Можно было подкрасться и бросить камнем. Но камнем попасть трудно без тренировки. А если корягой? Я нашел подходящую и бросил в пролетавшую чайку. Не докинул. Чайка даже не испугалась.

Солнце по-прежнему висело у горизонта и не закатывалось.

Я принес к гроту бревно, поставил вертикально и укрепил камнями. И сделал первую зарубку. Отныне я не буду зачеркивать дни в календарике. Я буду отмечать прожитые дни. А бревно назову Календарным Столбом.

Я решил, что дни буду отмечать так: если спать захотелось, значит, день прошел, проснулся — новый день начался. 1108 дней я ложился в 22.00 и вставал в 6.00. И ни в какое другое время не ложился и не вставал. Должен был выработаться условный рефлекс. Или, скорее всего, за 3 года он превратился в безусловный.

Через день дождь кончился. Над головой нависла синяя небесная тяжесть, но она не давила, а как будто втягивала меня в себя. И море заметалось у берегов, всхолмило горизонт. Волны были не выше, чем вчера. Но море с такой силой наваливалось на гальку, что отступало мутным и на десятки метров от берега было мутным. Море вздулось и вспухло. Казалось, оно получше смочит берега и распрямится, и зальет всю видимую землю вместе с горами и ледниками.

А на следующий день случилось страшное.

Я проснулся оттого, что котелок с остатками супа перекатился по камням.

Я вскрикнул спросонья. И увидел леммингов. Они были повсюду — возились в котелке, бегали возле икон и фотографии, мельтешили у сапог. Сообразив, что меня разбудили не люди, а лемминги, я немного успокоился. Но потом, схватив мешок, закричал уже по-настоящему: мешок отяжелел и шевелился.

Я высыпал содержимое на камни. Вместе с попорченными продуктами и бумажной трухой высыпались лемминги, не сосчитать сколько. Продукты, кроме консервных банок, были уничтожены. И поливитамины они сожрали, и лук, и салфетки с цветочным запахом. Даже подсолнечное масло пролилось, они прогрызли в пластиковых бутылях дыры.

Какой же я дурак беспечный, я ведь знал про них — что съедают в год 50 кг каждый, что мусор жрут. Я их видел возле бараков, видел, как они из ящика выпрыгнули одноглазому в рожу. И координатор толстый кричал: «Lemmings!»

Я заплакал. Но уже не из-за продуктов. От обиды заплакал на себя, что дураком живу. Я вытряхнул леммингов из пакета, а мог бы их есть дней 10 или даже 20. Их было штук 40–50. Варил бы и ел штуки по 2 в день.

А что теперь?..

14

В тот день не переставая шел дождь. Ветер сбивал капли в струи, закручивал, разносил куда вздумается, бил струями скалы, ледник, море. От дождя нельзя было укрыться. Ветер задувал воду под камни, вода текла из щелей и трещин. Грот вымок до самого дальнего угла. Темно было. Но я уже знал, что охотиться надо именно в такие дни.

Я пролежал в засаде несколько часов на вершине скалы, и мне удалось подбить кайру. Их было 4, я не знал, в какую бросать камень. Трудно решиться, когда от выбора зависит жизнь. Я следил за кайрами, какая резвее, какая моложе, какая больше и жирнее. Сначала они казались мне одинаковыми, но я наблюдал, запоминал, сравнивал, клички им дал: Нимфа, Чита, Хрю, Гоу-гоу — и выбрал самую ленивую, Хрю, она всего лишь раз взмахнула крыльями и с места не сошла, лапу поднимала только правую, а остальные кайры обе лапы поднимали, ходили, перьями потряхивали, перелетали даже и, главное отличие, разговаривали меж собой, а с ней не разговаривали, и Хрю молчала. Обязательно ли резвый человек разговорчив, а ленивый человек молчалив? Может ли быть ленивый болтлив или разговорчивость предполагает ту или иную степень резвости? А если предположения эти верны для людей, то верны ли для кайр? Или у кайр всё наоборот?

Я бросил камень — и попал. Вы не поверите, но в момент броска я знал, что попаду, знал, что Хрю опоздает, не взлетит.

Я попал ей по лапкам. Взлететь она не смогла, но попыталась упасть с обрыва. Хотела утонуть в море назло врагу. Но я ее догнал, едва сам не упал метров с 50, схватил, перерезал горло, напился теплой крови.

Это была первая добытая мной кайра. Чайки-моевки, крачки, пуночки — местные воробьи, кулики-чернозобики, совы, бургомистры — их убивал. Но кайра — настоящая промысловая птица, полярный гусь. Убить бы их штук 100, можно зиму пережить.

Но про 100 штук мечты пустые, головокружение после победы. Не видел я здесь 100 кайр. И никаких птиц не видел больше 10 в одном месте, даже пуночек. Но я спускался к гроту и мечтал. Хорошо мечтается, когда в руках тяжелая добыча.

И дождь перестал. И солнце на радость. Столько удач сегодня, отмечу победный день на Календарном Столбе длинной чертой, как праздник. 14.08.2013 года, 53-й День Моей Свободы — Праздник Удачной Охоты.

Вот и грот, дом мой.

Пока шел, на солнце подсушился топляк.

Я набрал воды в котелок, разжег в очаге костер.

Фотография на прежнем месте, в надежном пластике, иконы в каменных нишах: Пресвятая Богоматерь Семистрельная стрелами защищает мою душу, Иоанн Кронштадтский строго за мной приглядывает, Иаков Боровичский о мимолетности и бренности всего сущего напоминает, Нил Столобенский недоволен, что я дичью буду брюхо насыщать, а не водорослями.

Порядок в гроте у меня, жить можно.

Я бросил в кипящую воду подобранные на берегу и промытые от песка комки свежих водорослей, пусть варятся, а я пока Хрю начну ощипывать. Я пробовал намазывать птиц глиной и зарывать в горячие угли. Про такой способ я в детстве читал в книге «Лесные робинзоны». Но перья не отваливались вместе с глиной, как было обещано автором, а отваливались вместе с мясом, и сок вскипал, разрушал глину, грязнил, портил драгоценную еду. Или глина на Новой Земле не та, или в книге наврано, но ощипывать перья хоть и муторная работа, зато мясо целее.

Ощиплю Хрю и насажу на вертел — у меня припасена острая палка твердого дерева, коричневого цвета, я ее искал несколько дней — такую, чтобы не вспыхивала от жара углей. Обычный топляк белый, мягкий, легкий, морская вода настаивает дерево, промывает, добирается до сердцевины, отбирает силу, оставляет ломкий скелет. На берег море выносит ветки, обломки досок, бочки разломанные с рваными ржавыми обручами, ящики с железными ржавыми лентами, 8 бревен я нашел, вырыл из песка, выбил из скальных трещин.

Не знаю, почему я смог ее убить. Может быть, не ленивая она была, а больная. Если больная, внутренности нельзя есть, а остальное можно. Проварить как следует, все микробы сдохнут. А внутренности нельзя. Попадаются такие глисты в печени, почках и языке, которые и после многих часов варки не умирают, даже в колбасе не умирают, перемолотые и паром обожженные. Внутренности не буду есть. И язык не буду.

Или она старая? Почему с ней никто не разговаривал? А может быть, Хрю — самец-импотент? Я вспомнил, что звери игнорируют и изгоняют из стаи импотентов. Слоны могут заботиться о безногом или безхоботном сородиче, но неспособного к продолжению рода гонят бивнями прочь. Изгнанные львы-импотенты становятся людоедами, быки-импотенты траву не жрут, а затаптывают и пожирают мелкую живность и охотятся на птиц, антилопы-импотенты не могут жить вне стада и погибают.

Моя Хрю — импотент. Я ее съем вместе с внутренностями. И язык съем.

Я стал мычать песенку, которой радио мучило мою больную голову в камере Белого Лебедя в последний день 8.06.2013 года. «Знай свой шесток, милый, милый! Ты слишком хилый, милый, милый! Найди товарища, тогда ты справишься!» 14.08.2013 года голова не болела, а песенка — хер бы с ней, привязалась и привязалась.

И вдруг за спиной хрустнул песок. Не так, как хрустит под ветром, легким звуком усыпляющим, а тяжелым, тревожным звуком.

Я замолчал. От страха губы задрожали.

Хрустнул или показалось?

Я заставил себя обернуться.

Совсем близко от меня стоял Сипа. Лицо разбито, порезы на лбу и под шкиперской редкой бородкой. Глаза в черных впадинах, глубокие и страшные.

— Вот ты где, Иван Георгиевич. А я подумал, куда это ты пропал. Подумал, убили тебя. А потом подумал, за что тебя убивать, если ты в бараки не совался. Ты давно ушел. Сейчас бы тебя могли убить ни за что, а тогда не могли. А сейчас бы убили.

Я не мог скрыть своего страха. Отвык от людей, разучился скрывать.

Сипа едва-едва скосил глаз. Я догадался: на нож смотрит, а нож лежит рядом с Хрю.

— Здравствуй, Иван Георгиевич.

И острога прислонена к камню в глубине грота. Сипа стоит к ней ближе, чем я.

— Чего молчишь?

Да, я молчал. Страх не отпускал. Начну говорить, а голос задрожит, он поймет, что не просто боюсь я его, не осторожничаю на всякий случай, а боюсь по-настоящему. Поймет и набросится.

Он нарочно не шумел, подкрадывался. Я последний его шаг услышал, а до этого он тихо шел.

— Ты меня испугался?

Ну, Жилин, ответь твердым голосом.

— Кого еще бояться, если не тебя, Николай.

— А в тюрьме почему не боялся?

— Там охрана была. И ты знал, в случае чего, в изолятор посадят, а в изоляторе плохо. Ты не хотел в изолятор. Ты же не псих, Николай.

— Психов на пожизненно не сажают. Их в больницах лечат.

Как же, не псих он. Это у меня шизотипическое расстройство ерундовое, а у него шизофрения приступообразно-прогредиентная, сам хвастался.

Я пошевелил ногами, вроде слушаются. И встал к тушке. 1-й шаг, 2-й. Ну еще движение, не бойся, Жилин. 3-й шаг. Всё. Я взял нож. Поспешнее, чем хотел.

— Ты чего нож-то схватил, Иван Георгиевич?

Я заострил и без того острую палку, насадил Хрю и приладил на камнях над углями.

А нож так и оставил в руке, не положил.

— Не смотри ты на меня так, Иван Георгиевич. На воле не хочешь со мной общаться? В тюрьме хотел, а на воле не хочешь?

— Мы на воле?

— А ты еще не понял?

У Сипы был сильно рассечен лоб. Сильнее, чем сначала показалось.

— Лоб завяжи.

— Нельзя, подсушиваю, чтоб не загнило. На мне любая ранка гниет, если не сушить. И черви заводятся, ты знаешь.

Сипа смотрел на Хрю. Я ошибся. Он и раньше не на нож смотрел, а на добычу мою. Ноздри у него раздувались. Он высунул язык и шевелил кончиком. Я вспомнил, как он смотрел на Марту. Вот так же смотрел. Еще немного, и штаны снимет. По-моему, он совсем сбрендил.

— Ты чего пришел?

— Такие вопросы разве задают гостям?

— Непрошеным задают.

— Я не знаю, что ответить.

— Подумай.

Надо прекращать глупый разговор. Никогда не загоняйте психа в угол, иначе он вас загрызет или сам удавится. Сипа — загрызет. Надо успокоить его, подсказать ответ.

— Скучно тебе стало, поэтому пришел?

— Ну да. Мне с тобой всегда было интересно общаться, Иван Георгиевич. А в колонии я от скуки чуть не умер.

— По-моему, ты чуть не умер от удара острым предметом. Глубокая резаная рана на лбу, как пишут в протоколах.

Опять неправильные слова сказал. Вот язык, лишь бы ляпнуть.

— Ты мне не рад?

Я не ответил.

— А я рад тебе, Иван Георгиевич.

Сипа сделал шаг к котелку, принюхался к водорослям, но мяса ему хотелось больше. Он не мог не смотреть на Хрю.

— Смех такой: продукты мыши сожрали. Даже лук. Видел, бегают такие — крысы, мыши, не знаю.

— Лемминги. На хомяков похожи.

— Ну, они. Как ни спрячь жратву, хоть камнями завали, по-любому сгрызут вместе с упаковкой. А потом фольгой обсераются и полиэтиленом, смех такой. Иван Георгиевич, пригласи в гости, я хорошо буду себя вести.

— Сегодня хорошо, а завтра кишки на шею намотаешь.

— Не намотаю. Зачем мне это надо?

— Не знаю, зачем ты людей убивал.

— Дурак был. Но кишки никогда не наматывал, честное слово. Меня всегда интересовали мозги. Ты знаешь, Иван Георгиевич, каков средний вес человеческого мозга?

— Началось.

— Что?

— Ничего, рассказывай.

— В том-то и дело, что все знают средний вес мозга — 1400 граммов, но у людей такие разные мозги, что говорить о среднем весе — полнейшая глупость. Например, у великого писателя Ивана Сергеевича Тургенева мозг весил 2012 граммов, а у великого писателя Анатоля Франса — 1017 граммов, что на 50,5 % меньше. Но разве можно утверждать, что Анатоль Франс писал на 50,5 % хуже? У женщин мозг в среднем меньше на 100 граммов, или на 7 %. Но разве можно утверждать, что женщины на 7 % глупее мужчин? Да они минимум на 50 % глупее. Вес мозга также зависит от национальности. На последнем месте находятся французы, японцы и аборигены австралийские. А первые места делят монголы, буряты и немцы. Но можно ли сказать, что монголы умнее французов? А вот это неизвестно, никто исследований не проводил. Кроме того, вес частей мозга гораздо важнее общего веса. Общий вес вообще ни на что не влияет. А вес отдельных частей очень даже влияет. Например, вес гипофиза около 1 грамма, но гипофиз отвечает за выделение гормонов, в том числе таких важных, как фолликуло-стимулирующий, ответственный за овуляцию у женщин и спермообразование у мужчин, и лютеинизирующий, который отвечает за производство тестостерона. Чем больше гипофиз, тем больше гормонов. Если у тебя гипофиз 1,5 грамма, то теоретически у тебя должны быть яйца, как у слона. Мозг я поизучал бы. Но мозг умного человека, не дурака какого-нибудь.

Я повернул Хрю над углями. С румяной корочки потек жир.

— Жир течет, Иван Георгиевич.

Сипа надул щеки и хлопнул по ним кулаками. Опять надул и опять хлопнул.

Все-таки с такими привычками про человека можно уверенно сказать: псих. Только у психов такие привычки. У обычных людей какие привычки? Ну там, покурить после обеда, ногти кусать, волосы теребить, в зубах ковыряться, чмокать, кусаться во время оргазма. А Сипа надувает щеки и хлопает кулаками, слюна на метр вылетает, не отойдешь вовремя, всего слюнями вымажет. И ладно бы просто стучал и плевался, а то он после обстукивания всегда предлагает решить задачу.

— Тебе задача, Иван Георгиевич.

Ну я же знаю, кто такой Сипа.

— Дело в Африке. Очень жарко. У змей от жары кожа лопается. А на берегу реки Замбези стоят 3 миссионера и 3 людоеда из племени людоедов. Известно, что людоеды нападают, если они в большинстве. Миссионеры про это знают и покамест не дергаются и дружески с ними общаются, покурить дают, слово Божие пытаются донести до людоедов и на путь истинный наставить. Но всем им необходимо переправиться на другой берег на лодке. А лодка вмещает двух человек. И только один миссионер и один людоед умеют грести. Условия понятны? Вопрос: как миссионерам удалось переправиться и остаться в живых?

Сипа не дурак. Он псих, но не дурак. Он всегда задает задачу в тему. Но в чем тема? Скорее всего лодка — вот тема. Одну лодку затянуло под ледник, другая осталась, и на ней колонисты ловят рыбу. Или они построили большую лодку и решили уплыть, а он пришел ко мне, чтобы посоветоваться, плыть ему или нет.

— Ну, решишь?

— Решу.

Я нашел 6 черных камешков и 6 белых — это людоеды и миссионеры. Прочертил на песке две параллельные черты — это река. Взял щепку — это лодка. Наглядно получилось.

— Ну, решай. Если решишь, я тебя обрадую хорошей новостью. А если не решишь, огорчу плохой.

Сипа уверен, что решение задач из книжек по занимательной математике влияет на жизнь. То есть, решая заданные Сипой задачи, надо ясно представлять, решишь правильно задачу или не решишь, Сипа все равно скажет то, что скажет, потому что сам он задачу уже решил или ответ прочитал в книжке и жизнь после этого уже изменилась. Не понятно? Я тоже не сразу понял.

Я расставил камешки вдоль черты и стал решать задачу про переправу через Замбези.

По здравому смыслу умелый миссионер должен был первым делом сесть за весла и переправить людоеда, который не умеет грести. Потом заставить умелого людоеда переправить просто людоеда. Умелый людоед возвращается один, и мы его высаживаем. Теперь на тот берег умелый миссионер везет просто миссионера. Если он оставит его на том берегу, его съедят. Поэтому надо миссионера высадить, а одного людоеда вернуть назад.

Сипе весело смотреть, какой я неуч, не могу решить простую задачу.

— Зачем человеку алгебра дана? Чтобы голову не ломать. Ты взял белые камни и черные, это правильно, но ты не выделил тех, кто грести умеет, это грубая ошибка. Для умелого людоеда возьми большой черный камень, а для умелого миссионера — большой белый.

Я заменил камни, взял палку, чтобы на песке записывать ходы.

Итак, сначала переправляются умелый людоед УЛ и 1-й людоед Л1, УЛ возвращается. 2-м ходом переправляются УЛ и 2-й людоед Л2, УЛ возвращается. 3-м ходом переправляется умелый миссионер УМ и 1-й миссионер M1, а возвращаются УМ и Л1. 4-м ходом переправляются УЛ и 2-й миссионер М2, а возвращается кто?

— Ну, подскажи, Николай.

Сипа взял у меня палку и продолжил решение:

— 4-м ходом переправляются умелый людоед УЛ и умелый миссионер УМ, а возвращается умелый миссионер УМ и 2-й людоед Л2. 5-й ход — самый важный. Переправляются умелый миссионер УМ и 3-й миссионер МЗ, а возвращается умелый людоед УЛ! Обычно до этого никто недодумывается. Ну, дальше легко. 6-м ходом переправляются умелый людоед УЛ и людоед Л2. Умелый людоед УЛ возвращается и 7-м ходом забирает последнего оставшегося людоеда ЛЗ. Дай пожрать, Иван Георгиевич.

— Мы договаривались, проиграю — расскажешь плохое.

— Я тебе и рассказываю: жрать хочу. Очень плохая новость.

— У вас еды было хоть обожрись.

— Лемминги, казнь новоземельская по типу казней египетских.

— А консервы? Тушенка, сардины, фасоль консервированная? Лемминги не могли железо прогрызть.

— Мне ничего не досталось.

— Вообще ничего?

— Ну, почти.

— А что ты жрал?

— Ты думаешь, трупы? Нет, зря ты так думаешь, Иван Георгиевич.

— Трупы? Какие?

— Ну те, после высадки. С корабля которых привезли, тех спецназ похоронил, а остальные так и валялись на берегу, птицы на них сидели, рожи им клевали. Большие такие птицы, клювы крюками. Я наблюдал. Они сначала глаза склевали, потом губы, потом горла, потом щеки и нос, а уши не клевали почему-то. Однажды пришел, смотрю, у одного штаны стянуты и ляжка отрублена. Понятно, не птицы отрубили, а люди голодные. Но ты знаешь, Иван Георгиевич, я не людоед. По необходимости разве что кусочек могу съесть. Иногда.

Я представил, как колонисты собирают трупы на берегу и разрывают могилу. И дерутся за мякоть — кому охота кости глодать и кожу жевать волосатую. А что, нормально, не отравишься, на холоде труп не портится, мясо свежее.

— Я думал, ты про лодку расскажешь.

— При чем тут лодка?

Сипа втянул носом воздух.

— А дым сладкий какой! Иван Георгиевич, дай пожрать. Если б мне предложили на выбор бабу или жареное мясо, я б выбрал, конечно, бабу. Но знаешь, что б я с ней сделал? Зажарил и съел.

Сипа засмеялся, а я нет, я слишком хорошо его знал.

Вот почему он задал мне задачу про переправу через Замбези. Тема: людоеды.

Я отрезал кусок птичьего бока, обжигаясь, положил в миску, протянул Сипе. Он схватил мясо, откусил, набил рот. Шумно ел, слезы из глаз.

Зачем он пришел? Трупы кончились?

— Когда у вас лемминги продукты сожрали?

— Сразу.

Выходит, 50 дней они трупы ели. И съели. Трупов было примерно 60, с учетом высыхания и поклёва птицами примерно 3500 кг мяса, костей, волос и говна. По 400 г в день каждому, если поровну делить. Но вряд ли они поровну делили.

— Поел, и умирать не надо. Спасибо тебе, Иван Георгиевич.

Сипа заплакал.

— Сколько ни живи, а жизни всегда будет мало. Так мне в детстве бабушка говорила. Тогда я ее не понимал.

Сипа вытер слезы.

— Могу поспорить с твоей бабушкой. Дай еще кусочек, Иван Георгиевич.

Я отрезал ему еще кусок.

— Я могу хоть в эту минуту умереть — остановлю дыхание, как древний грек. А знаешь, почему не умираю? Страшно мне. Что, если бесы не возьмут на работу? Я с виду безобидный, на маньяка не похож. Со мной поговорить надо, тесты какие-нибудь дать текстовые или игровые. А в загробном мире сейчас очереди километровые. А в очереди какой разговор, какие тесты? Имя, год рождения, вероисповедание, смертными грехами грешил, богатство закапывал? Да? Нет? Следующий пошел! Вот построят 3-й Участок, очереди уменьшатся, тогда и умру. А пока что мне нельзя умирать.

Я собрал в кучу топляк, раздул огонь.

— А ты почему не умираешь, Иван Георгиевич?

Я ответил не сразу, но, решив, что Сипе можно сказать, показал на фотографию.

— Из-за них.

— Они у тебя умерли, Иван Георгиевич. Быстрей окочуришься, быстрее с ними встретишься на том свете.

— Как же я с ними встречусь, Николай, они в раю.

— Да, не подумал. И что делать думаешь?

— Если люди рядом похоронены, они могут встретиться. Можно попросить что-то вроде свидания.

— В загробном мире попросить?

— Да. Один раз хотя бы.

— То есть ты хочешь, чтобы тебя рядом с ними похоронили?

Сипа посмотрел на голые мокрые камни, на ледяное море.

— Да, Иван Георгиевич, тебе нельзя здесь умирать. Есть такое выражение «Богом забытое место». Мы находимся в Богом забытом месте. А раз Бог забыл про это место, следовательно, Он отсюда души не забирает. Бесы могут забрать, а Бог нет.

Я поворошил костерок.

— Сейчас прогорит, угли сдвинем и ляжем спать на теплое.

— Спасибо тебе, Иван Георгиевич.

Сипа посмотрел на фотографию, поклонился ей, вежливо улыбнулся:

— И вам спасибо, приютили гостя. — И мне, потише: — Иван Георгиевич, представь меня.

— Как тебя представить?

— Ну, не знаю. Николай Кожинов, товарищ, вместе охотимся, скажи. И рыбачим.

— Мы с тобой не охотились. А рыбы здесь нет.

— Будем охотиться. И рыбу найдем. Я речку переходил, чуть не утонул, глубокая. Если есть речка, то и рыба там водится. Хоть мальки какие. Или снетки, например. Или уклейки. А если рыбы нет, жуков-плавунцов поймаем и ручейников соберем. В насекомых протеина много.

Сипа вышел из грота.

— На столб не ссать, это календарь! — предупредил я его.

— Календарь? Робинзон Крузо rules!

Сипа провел пальцем по зарубкам.

— Сколько дней мы не виделись?

— 53.

— Давно. А зачем ты дни считаешь, Иван Георгиевич?

— Это моя жизнь, будни и праздники. Я не считаю дни, а фиксирую. Дни я считал в Белом Лебеде и в календарике зачеркивал.

— В колонии люди дни считают, потому что ждут, когда 4 месяца кончатся и к нам международные придурки приедут.

— Им здесь не нравится? Обратно хотят?

— Кое-кто хочет.

— В Белый Лебедь?

— Куда угодно.

Я не поверил Сипе. Пусть здесь холодно и сыро и еды нормальной нет, трупы есть приходится, но в Белый Лебедь возвращаться? Что может быть хуже Белого Лебедя?

Я подумал, что мог бы трупы есть. Соль, перец, лавровый лист, уксус, соус «нам пла». Смотря как приготовить. Если постараться, вкусно получится. И плохого в этом ничего нет. В Индии живут люди, которые пьют мочу и едят умерших, и закон их не преследует, потому что у них религия такая. Поедание — это похороны у них. И в колонии «Новая Земля» поедание трупов вполне можно упорядочить, раз так получилось, и люди вынуждены выживать, и никто им не помогает выжить. В истории много примеров, когда люди ели трупы по жестокой необходимости и не становились после этого маньяками и общественное мнение их не осуждало. Например, когда поляки сидели в Московском Кремле в осаде с 1611-го года по 1613-й, то полные 2 года ели человечину, трупы солили в чанах, но не как звери набрасывались и зубами мясо рвали, а отдавали на кухню, специальный совет определял ежедневную норму, повара готовили и подавали в столовой в глиняных мисках.

Костер догорел. Можно было ложиться спать.

— К бую пробовали плавать?

— Кнопка сломана.

— А починить?

— Не до того, Иван Георгиевич. Ну кто этим заниматься будет?

— А сигнал подать пробовали?

— На спутник?

— Да.

— На геостационарный?

— Костры можно зажечь или крупными буквами написать SOS.

— Я говорю, не до того. Не нужны мы никому, Иван Георгиевич.

— Ну и слава богу. И мне никто не нужен.

И мы замолчали.

Хотел я его спросить, но решил, что завтра. Мысль вертелась нехорошая про трупы и леммингов. Они у меня мясо сублимированное сожрали, кубики бульонные, сыр. Они вообще все сожрали, что не в железе было спрятано. Они оленя могут сожрать живого и охотника, если стая большая прет, а олень или охотник на пути им попался. А трупы почему им не понравились? Почему лемминги не сожрали трупы? Почему оставили колонистам по 400 граммов в день каждому? Сипа не сказал впрямую, что он трупы ел. Наоборот, он сказал, что не людоед. Тогда что он ел? И почему он раньше ушел?

Я поворочался, заставил себя не думать про Сипу и обглоданные трупы, а думал про удачную охоту, вспоминал импотента Хрю, Гоу-Гоу, которая расхаживала по скале, как по подиуму, Нимфу, молодую и вертлявую, Читу, глупую, говорливую и резвую. И заснул.

Когда я проснулся, фотографии на камне не было.

Я выбежал из грота.

Сипа стоял на четвереньках, дергался и стонал, рука в штаны запущена, изо рта язык трубочкой.

Я пнул его в живот, кулаком двинул в ухо, чтобы оглох, если еще не оглох от онанизма своего шизоидного. И в зубы кулак вмял — чтобы язык откусил свой мерзкий.

Сипа упал на спину, заскулил.

Я поднял фотографию, вытер — не рукавом, нет — губами. И защитил пластиком, спрятал в карман.

— Прости меня, Иван Георгиевич, прости, больше не буду!

Я его бил и руку не сдерживал. И ведь иконы положил ликами вниз, застеснялся, гад такой. Он давился словами, звал меня по имени, плевался, хрипел. Я не убил его, устал, сил не хватило убить. Я ноги еле передвигаю, на охоту вышел, думал, если не добуду хотя бы чайку, лягу в гроте и уже не встану, умру.

Я подумал, отдохну и убью этого придурка. И съем. Мясо молодое, 23 года. И нет у него никаких червей ни в горле, нигде. Это фобия у него шизоидная.

15

На следующий день произошедшее забылось. Я наказал Сипу, он признал, что наказал я его за дело. Еще и благодарил, что в живых оставил и не покалечил.

Мы сварили обглоданные кости кайры с водорослями, выпили бульон и пошли охотиться. Я каждый день охотился, иначе не выжить.

Мы пошли по берегу к скалам, которые я назвал Птичьими, потому что возле них я чаще видел птиц.

В руке я держал острогу и нож с собой взял. А Сипа вооружился толстой палкой, он ее назвал «дубина самоанского вождя».

Сначала мы шли как охотники ходят — озирались, прислушивались, пригибались даже. Сипе первому надоело. Он начал отставать, изучал выброшенный морем мусор.

Топляка было мало, я почти весь собрал от речки до ледника, а нового не прибавлялось. Море выбрасывало обрывки пакетов, лавсановые и джутовые мешки и пластиковые бутылки — мятые, сплющенные, дырявые.

Примерно через час заметили чайку-моевку. Она прохаживалась по кромке прибоя. Наверное, поела недавно рыбы. Море не штормило, летай себе, пикируй, хватай, нам бы так.

Сипа подкрался поближе, бросил палку. Метко бросил, палка попала в то место, где полсекунды назад была моевка. Но она успела взлететь.

Знакомая история. Сколько раз я вот так кидал, пока не научился попадать. Надо не в птицу кидать, а туда, куда она взлетит. А куда она взлетит, попробуй угадай.

— В человека легче попасть.

Сипа хлопнул себя палкой по лбу и замер в неудобной позе. Сейчас скажет что-нибудь мудрое.

— Давай, Иван Георгиевич, одновременно бросать с разных сторон. Подкрадемся и одновременно бросим.

— Зачем?

— Что — зачем? Набьем чаек и навялим про запас.

Я не о том хотел спросить, но психов лучше вообще ни о чем не спрашивать, а если спросил сдуру, то не переспрашивай хотя бы.

— Я люблю вяленое мясо. Темное такое, солененькое, с красным перцем.

— Не получается вялить. Мясо водянистое. Я убил пару, ощипал, повесил. Провисело неделю, подтухло и мягким стало, как глина, но не высохло. Гадость.

— Выбросил?

— Промыл в морской воде, сварил и съел.

— Ничего не случилось?

— Понос. Как всегда.

Сипа скорбно покачал головой.

— А покрупнее такие, тоже тощие, как называются?

— Крачки.

— С ними что не так?

— Мясо пожестче, но тоже не сохнет. И черви, которых ты боишься, и в моевках, и в крачках.

— Размер?

Я показал размер: полногтя.

— Где они у них, в кишках?

— И в мясе тоже. Когда вялишь, на третий день вылезают.

— Как в грибах. Нанижешь на нитку, повесишь сушиться, и черви сыплются. Грибы сохнут, сжимаются, червям тесно, они и вылезают.

— Нет, в мясе по-другому. Сначала червей нет, а на третий день — вот они.

— Откуда?

— Ниоткуда. Личинки уже в мясе. Развиваются в червей.

— А личинки откуда?

— Из рыбы.

— И в кишках личинки, и в мясе?

— Да.

— И когда птица живая, личинки в червей не развиваются?

— Нет.

— Интуитивно чую антинаучность твоих догадок, Иван Георгиевич.

— Это не догадки, факт.

— Хорошо, я согласен. Не будем на чаек охотиться. Маленькие они, пускай летают. Будем других пернатых бить. Вчера вкусная была птица, жирная.

— Это кайра. Их мало и сидят высоко.

— Но ты ее поймал.

— Да. Одну поймал.

— Если птицы летают, значит, они яйца откладывают. Будем яйца собирать.

— Какие яйца, Николай? Осень скоро. Или зима. Сразу зима, без осени.

— Якут сказал, зимой здесь все время ночь и мороз 50 градусов.

— Откуда он знает? Он в Сибири жил.

— Здесь тоже Сибирь, только хуже. Потому что в Сибири люди живут, а здесь не живут.

Сипа подобрал несколько мелких ракушек, разломил ногтями, понюхал и швырнул в волну.

— Это когда совсем будем с голоду подыхать.

На Птичьих скалах птиц не было. Зато Сипа нашел женские часы-штамповку.

— Женские. Дешевые. Студенческие. «Water resistance». Наглая рекламная ложь.

Сипа погладил часы, поцеловал в тыльный никель, туда, где они соприкасались с кожей.

— Ремешок надорван и застежки нет. Хозяйка-студентка порвала и выбросила не жалея.

И он нежно пожевал ремешок.

— Или школьница. Когда с родителями в круизе стояла на палубе, задела за перила, застежка отломалась, часики упали в воду.

Сипа соскреб со стекла зеленый налет.

— Хозяйка потеряла часики в 10 часов 12 минут 25 февраля 2005 года. Иван Георгиевич, ты что делал в это время?

— Откуда я помню.

— И я не помню. Но в 10 часов 12 минут 25 февраля 2005 года я еще не был убийцей. Вот бы в то время вернуться. Ненадолго. На минуту. Ты б что сделал, если б вернулся на минуту в 25 февраля 2005 года?

— Не знаю. Поздоровался бы с родными, обнял.

— Ты не хитри. Я дату назвал, а не место. Почему ты решил, что вернешься в то место, где твои родные собрались. Они не знали, что ты вернешься на минуту 25 февраля 2005 года, и своими делами занимаются — на работе работают, в школе учатся, в супермаркете тележку катят.

— В детском саду во дворе гуляют, если погода хорошая. А если плохая, в игровой комнате играют.

— Ну, я и говорю, вряд ли ты за минуту кого-нибудь увидишь. Ты вообще можешь попасть в другой город. Согласен?

— Согласен.

— Ну и что ты сделаешь за одну минуту, Иван Георгиевич?

— Ничего. Я не успею ничего сделать.

— А я успею. Спроси, что.

— Что ты успеешь, Николай?

— Я успею умереть. Удивил?

— Удивил.

— Если бы я умер в 10 часов 12 минут 25 февраля 2005 года, я бы не стал убийцей и горя никому не принес. И мама ходила бы ко мне на могилу и вспоминала, какой я был хороший парень, и плакала, что умер молодым, что не уберегла.

Сипа радостно вскрикнул и побежал. Он издалека увидел, что море выбросило на камни презерватив и женскую прокладку.

— Ну, не ожидал. И рядом лежат. Так странно.

Сипа посмотрел на море, в солнечную сейчас даль, помахал рукой кому-то там вдали. И улыбнулся, положил находки в карман.

— Буду коллекцию собирать. Вымою, просушу и разложу, где ветра нет.

Мы дошли до тупика, до Края Моего Мира. Вчерашний шторм набросал в скальные карманы много мусора.

— Иван Георгиевич, смотри, надписей сколько.

Сипа наклонился к размокшей коробке.

— «TRS Asia's Finest Foods BOILED CHICK PEAS in brine». Смешно?

— Нет.

— «INGREDIENTS: chick peas, salt, water».

Вслух произнеси: chick peas. Ну? «Chick» — цыпленок по-английски, и он «peas». Ссыт он, короче.

— «Ссать» по-английски «to piss», на слух похоже на «реасе» — по-английски «мир». A «chick peas» — это горох азиатский, у нас его называют «нут».

Сипа поднял фольгированную пачку.

— «СУП КУРЯЧИЙ 3 ВЕРМIШЕЛЛЮ». Опять у них про куриц. Но это уже про настоящих куриц и написано по-украински. Смешно тебе, Иван Георгиевич?

— Не очень, Николай.

— Давай мешки соберем и коробки всякие, и надписи будем читать вслух, и смеяться будем. Спроси, зачем?

— Зачем?

— В 30-е годы XX века диетологи утверждали, что три минуты искреннего здорового смеха заменяют стакан сметаны. Потом, правда, это утверждение было научно оспорено и осмеяно. Но ведь не просто так диетологи про сметану утверждали, наверное, были на то основания. Пусть не стакан, граммов 50 хотя бы, в нашей ситуации неплохая прибавка к рациону.

На Краю Моего Мира было холодно и страшно, и птиц не было ни одной ни в море, ни на скалах, ни на в небе, ни на льду тем более. Мы повернули обратно.

— Пойдем рыбу ловить? Я альбомчик полистал, написано, здесь водится голец. А голец — это семейство лососевых, красная рыба.

— Голец водится на Южном острове и на юге Северного. А мы вряд ли на юге, нас на север запихнули, и не просто на север, а на крайний север Северного острова.

— Иван Георгиевич, тебе кто-нибудь говорил, что ты по жизни пессимистом шагаешь?

Через час мы дошли до речки и поднялись выше по течению, до ледяного ущелья. И остановились у неширокой заводи. Сипа смотрел в воду. Я был готов ударить острогой.

— Жди, не шевелись, Иван Георгиевич. Голец семейства лососевых смотрит на нас из воды, он должен забыть, что мы двигались, он должен быть уверен, что мы камни.

Я не шевелился, в голове ни единой мысли, ругательства.

Вдруг между камнями мелькнула тень.

— Я говорил, полно гольца. Вот тебе красная рыба, бей!

Но тени мелькали, а рыбы я не видел. Наугад ткнул, не попал.

Сипа встал на колени, нагнулся, попытался схватить тень — раз, другой. После нескольких попыток ему удалось поймать кого-то скользкого.

— Зацапал вроде.

Сипа разжал пальцы, чтобы посмотреть, кого он вытащил из воды, и закричал от страха и гадливости: он поймал большую светло-серую многоножку. Он отбросил ее подальше, поторопился отмыть руку от слизи.

— Ты видел, Иван Георгиевич. Это не рыба. Вот тебе настоящая гадость. Ты посмотри на нее внимательнее. Она шевелится, гадина скользкая. Чайки лучше, даже червивые. Ты посмотри, посмотри!

Я не хотел смотреть на многоножку. Пока стояли и не шевелились, я заметил выше по течению разбросанные железки и пошел к ним.

Это были обломки самолета: еще один поплавок, покореженная лопасть винта, элерон.

Солнечный свет наискось, от вершины к подножию, пробивал ущелье, дрожал у ледяных поверхностей, колыхался слабыми зеленоватыми переливами.

В полупрозрачном теле ледника что-то темнело.

Я подошел вплотную к ледовой стене, залез метров на 20 вверх и увидел во льду самолет: бортовой номер «33» на защитного цвета железе и красную звезду в черной окантовке.

И Сипа залез.

— 33 — это две жопы. С таким номером катастрофа неминуема. Что, собственно, и подтверждает наша находка.

Я подобрал обломок стальной стойки, попытался долбить лед. Но стойка проржавела насквозь, сломалась.

— Иван Георгиевич, у меня идея. Давай достанем его и улетим. Но обязательно номер исправим. Мне нравится номер 18. Знаешь, почему?

— 1 — это член.

— Правильно. А 8?

— Не знаю.

— 8 — символ бесконечности, 1 — это член. Получается бесконечный такой член, который мы покажем с высоты.

— Кому покажем?

— Всем. С высоты. Ты согласен?

— Да.

По пути к гроту Сипа болтал ни о чем и смеялся.

— На шмоне контролерша эта, ты помнишь ее, дура. Мы разделись, а у меня встал. Она говорит: «Ты кому свой член показываешь?» Я говорю: «Всем, кто на него смотрит». А у нее железная линейка. И она этой линейкой — хуяк, с оттяжечкой. Я говорю: «Чем я виноват, у меня физиология!» А она: «Перед шмоном дрочить надо». А я: «У меня от онанизма грусть. Ты лучше таблеток дай от секса, дура!» А она меня линейкой не плашмя, а ребром. А я: «Зубами надежнее, дура. Кусай!»

Шмонщица с Сипой не разговаривала, и он ничего ей не говорил, а если бы сказал, то она ему и в самом деле член бы оторвала. Но пусть болтает, мне что.

Почти у самого грота Сипа нашел расколотый олений череп с рогами, мокрый еще, море недавно принесло.

— Иван Георгиевич, давай сделаем страшный шлем. Я надену на голову и врагов буду пугать. Спроси, каких?

— Не спрошу.

Сипа болтал, я думал о самолете. На воздухе железо проржавело, а во льду выглядело как новое. Надо проверить, отбить лед, поцарапать чем-нибудь борт. И мотор хорошо бы проверить. И бензобак.

— Ты меня не слушаешь, Иван Георгиевич. Ты летчик, ты о самолете мечтаешь. Если б я нашел машину «скорой помощи», я бы о ней мечтал, потому что я санитар. А ты — летчик, хуль тебе про «скорую помощь» думать.

Никакой я не летчик. Полетная практика начиналась в 4-м семестре, а я до 4-го недоучился. И было это 25 лет назад.

Мы еще около часа собирали топляк, потом пошли в грот. После леммингового погрома я почти месяц ел консервы, пока не научился бить птиц. У меня осталось 2 банки фасоли, я их припрятал на крайний случай. Сегодня не добыли ничего, придется их съесть.

Я отметил на Календарном Столбе сегодняшний день 15.08.2013 года длинной чертой.

— Сегодня какой у тебя праздник, Иван Георгиевич?

— День Консервированной Фасоли.

— У тебя консервы остались?

— Последние 2 банки.

— Тогда надо назвать праздник Последний День Консервированной Фасоли — по типу Последний День Помпеи, Последнее Танго в Париже, Последний Бойскаут Брюс Уиллис, Последний Самурай Том Круз.

Чем бы его отвлечь, чтобы не болтал?

— Николай, ты изучи альбомчик. Примечания читай, а не только на картинки пялься.

Николай раскрыл «Растительный и животный мир Новой Земли».

— «Насекомых известно на Новой Земле 128 видов. Жуков 9, ложносетчатокрылых 1, сетчатокрылых 3, перепончатокрылых 25, бабочек 11, двукрылых 67, щетинкохвостых 15. Паукообразных 41 вид».

— Николай, вслух не надо.

— А ты знаешь, Иван Георгиевич, что пауки — это не насекомые?

— Николай!

— Извини, ты прав, иногда полезно помолчать. Но только иногда.

Вскоре мы сидели у костра. На камне рядом с огнем подогревались 2 открытые банки. Пахло фасолью в томатном соусе. Сипа сидел счастливый, умиротворенный, на голову он себе приспособил череп с рогами, самое время спросить его о жизни в колонии. И почему лемминги трупы не съели, я тоже хотел у него спросить.

— Николай, расскажи, куда консервы делись. Ты себе в коробку много чего положил — тушенку, паштет печеночный.

— Обезьян заставил сдать в общак. Когда люди стали орать, что мышами продукты сожраты, началась паника. Обезьян собрал всех и объявил чрезвычайное положение. Заставил принести консервы. Один дурак начал возмущаться, Обезьян его убил.

— А ты принес?

— Все принесли. Ну, кто-то схитрил, половину отдал, половину спрятал. Хитрых потом убили.

— И кто эти консервы ел?

— Ты подожди перебивать, послушай. Набили мешков 50, подвесили в бараке под потолок, караульных поставили следить, чтобы лемминги не пролезли. От страха мозги помутнели, мы боялись, что они железо прогрызть могут. Установили смены, разводящих, караульному было запрещено сидеть, спать, есть, пить, курить, отправлять естественные надобности, как в настоящем карауле, в том числе дрочить нельзя было, хотя, я считаю, это надобность неестественная. Обезьян ходил, проверял. Один мужик принес табурет и сел, а Обезьян пришел проверять — и убил его, повалил, встал на грудь, ногой притопнул, подпрыгнул, смех такой.

— Вы Обезьяна старшим выбрали?

— Никто его не выбирал. Он себя объявил начальником колонии. Сказал, порядок нужен, дураки вроде меня поверили. А он войну начал против 2-го барака. Сказал, еды не хватит на 4 месяца, надо отобрать.

— Отобрали?

— Отобрали. А толку? Обезьян нормально жрать давал только совету колонии. В совете 12 человек, все злые, с топорами ходят. Меня не приняли. Толя Слесарь, Асланбек, Моряк, Аржанов — тоже побоку. Даже Якута не взяли, а он злой, ты знаешь. Зато Гога Звягинцев — заместитель Обезьяна, а Леша Паштет — начальник караула. Знаешь Лешу Паштета? Вот кто маньяк, я раньше и не знал, что такие бывают. Посадит человека жопой на лом, сядет рядом на скамейку и смотрит. Тот орет, руками себя за волосы хватает, язык синий на плечо вываливает, кишки из горла наружу, а Леша Паштет с ним разговаривает, спрашивает про ощущения, на часы смотрит и время в тетрадке фиксирует, как научный сотрудник института медицинских проблем. День сидит, другой, никуда не уходит, а еду ему приносят.

— Какой он начальник караула, если на одном месте сидит?

— К нему с докладами приходят, он приказы отдает в письменном виде. Обезьян ему разрешил сидя командовать. Обезьян только его боится, больше никого.

— А с консервами что?

— Обезьян лично распоряжается, выдает каждому на неделю банку тушенки, или банку паштета, или 2 банки фасоли и сахар 1,5 кг кусковой или песок, еще чай, кофе растворимый, сигареты, соль. Сказал, кому мало, мышей ловите и жрите.

— Ну и ловили бы.

— Они не дуры. Жратва закончилась, они ушли.

Это точно, мои лемминги тоже пожрали и ушли, больше я их не видел.

— Чего же ты ел?

— Разное. Водоросли. Чай спитой. Кофе. Сахара съедал 200 граммов в день.

— А птиц ловил?

— Нет. Народу много, а птицы пугливые. Прилетали трупы клевать, но в самом начале, потом не прилетали.

— А 2-й барак трупы ел?

— Нет. Ну чего ты пристал с этими трупами? Не было никаких трупов, Иван Георгиевич, в том-то и дело.

— Как это? Куда они делись?

— Вот слушай. Дня через 2 после того, как мы отдали консервы в общак, сидел я на берегу и сосал сахар и возникла у меня идея сварить мясца. Когда голимый сахар жрешь, вот такие идеи дикие возникают. И что ты думаешь? Опоздал! Лемминги, смех такой, трупы обглодали. Лежит, представь, мертвое тело, рожу птицы склевали, но и внутри мяса нет, под одеждой — кости обглоданные дочиста и разгрызенные, костный мозг вылизан и высосан, одним словом, вместо трупа — труха костная и говно горошками, как у мышей.

— Так вы трупы не ели?

— Не успели. Кто-то отрубил одну ляжку — и все.

— А буй? Я бы к бую сплавал все-таки.

— Я же тебе сказал, Иван Георгиевич, кнопка сломана, ничего не получилось. И на обратном пути лодка перевернулась, 3 героя утонули. И самое удивительное, лодку прибило к берегу, а трупы унесло. Потом искали, по скалам лазили, хотели пустить на жаркое, но не нашли. Течение сильное.

Мы поели, сдвинули угли.

— Николай, а все-таки 2-й барак что ел? Вы же у них консервы отобрали.

— Про 2-й барак не спрашивай, пошли они к черту.

Легли спать.

— Иван Георгиевич, я тебе еще не рассказал кое-что.

— Ну, расскажи.

— Я когда в карауле стоял, украл банку тушенки. И меня поймали.

— Избили?

— Меня хотели сожрать. Гога Звягинцев нож принес, чтобы горло перерезать, и ведро принес, чтобы туда кровь слить, топор о камень заточил, чтобы тело мое разделать. А я сбежал, отбился. Подумал, пойду по берегу на Северный полюс, хуже не будет. Хуже колонии «Новая Земля» ничего нет, Иван Георгиевич. В Белом Лебеде было спокойнее. Даже в одной камере с Гогой Звягинцевым было спокойнее.

Сипа замолчал.

Я лежал и думал, верить ему или нет. Почему он сразу не сказал, что лемминги трупы сожрали. И если колонисты не ели трупы и его не съели, а только хотели съесть, следовательно, они не людоеды. Тогда зачем он мне задал задачу про миссионеров и людоедов?

16

Через неделю появились птицы. То есть они и раньше летали, но теперь их стало больше, они собирались в стаи, носились над морем, сидели на скалах и ждали чего-то.

Наша с Сипой голодовка закончилась, мы били птиц камнями и палками. На крачек, моевок и пуночек силы не тратили, били гусей-гуменников и казарок, которых я прежде не видел, кайры не попадались, зато Сипа подбил гагу-гребенушку, лебедя и 12 куликов. Дичь не вялили, а придумали прятать в ледяном погребе возле самолета. Мы выбрали укромное место под ледяным сводом, и вырезали во льду яму размером примерно 0,5 м × 0,5 м × 2 м, и прикрыли сверху ледяной плитой. Поначалу волновались, не пророют ли лемминги ходы во льду, не доберутся ли до наших запасов. Но на ледник они не совались: или лед грызть не умели, или зубы у них болели от холодного, как у меня.

У нас набралось столько еды, что мы в сытости могли прожить оставшиеся 45 дней до приезда координаторов, а если экономить, то и до весны.

Солнце хоть и опустилось пониже, но на ночь еще не пряталось. Теперь мы различали утро и вечер. Утром индевели лишайники и на лужах появлялась ледяная корочка, а к вечеру иней и лед таяли.

Еще через неделю птицы пропали. Не все сразу, первыми — гуси, лебеди, гаги и казарки. Потом кулики. Мы переключились на бургомистров и поморников, хотя мясо у них было совсем невкусным, не сравнить с гусями и даже с казарками. В конце концов заготовили 56 крачек, моевок, пуночек и еще одну мелкую птицу, которую мы определили как лапландского подорожника.

Но и крачки, моевки, пуночки и подорожники улетели. На Новой Земле все птицы оказались перелетными. И в стаи они собирались и ждали друг друга, чтобы вовремя сорваться отсюда и вместе улететь куда подальше, на Средиземное море или в Африку.

Охотничий сезон закончился, и, чтобы занять время, мы начали вырубать изо льда самолет. Нам захотелось узнать, какой у него был груз, мы фантазировали, что летчики торопились доставить на полярную станцию спирт, водку, коньяк и шампанское, банки с черной икрой и балыком осетровых рыб для встречи Нового года. Мы спорили, лопнули бутылки с шампанским или при температуре во льду меньше минус 3° лопаются лишь бутылки с водой. И еще мы хотели отрыть самолет, чтобы добраться до бензобаков, сделать керосинку и готовить на ней еду.

Мы мерзли. Топляка почти не осталось. Мы экономили и уже не жгли перед сном большой костер, чтобы заснуть на теплых камнях. Мы вообще перестали разводить костер для обогрева. И мы теперь варили мясо, а не жарили, жарка нам казалось расточительством, слишком много уходило дров.

Становилось холоднее и холоднее. На речном берегу появилась тонкая полоска ледяного припая. И она не таяла.

Настал день, когда и снег шел и не таял. Он выбелил горы — пока что неумело, неровными полосами, с пропусками и черными пятнами. Прошелся по первому разу, прогрунтовал. Скоро доделает набело, очень скоро.

Бензобак у нашего «18», бывшего «33», оказался дырявым. И нам расхотелось откапывать кабину и салон. Мы больше не ходили в ледяное ущелье, с утра до вечера искали топляк. Сипа все чаще заводил разговор о том, стоит ли фиксировать дни, и ругал григорианский календарь. Я понимал, очень скоро Календарный Столб придется скормить огню.

А море каждый день металось и холмилось и нехорошо дышало — хрипло, редко. Но главным звуком стал шорох льдин. Льдины нарастали у берега, отламывались, уплывали. Течение в заливе стало видимым. Оно безо всякой натуги вытягивало льдины на стремнину, кружило, спорило со встречным ветром и побеждало его. Ветер дул вязкий, сильный, но течение было сильнее. На Краю Моего Мира оно было Дежурным Безжалостным Витамином.

Мы сожгли Календарный Столб.

И настал день, когда у нас осталось несколько веток и кусок толстого джутового каната.

Ветер не прекращался. На него можно было облокачиваться, как на стену, и не падать. После получаса борьбы с ним мы прятались за валун или протискивались в скальную щель и отдыхали. Мы упорно ходили по берегу и искали топляк. И ничего не находили.

Сипа набрал лавсановых мешков и пластиковых бутылок. Раньше я ему не позволял жечь в гроте пластмассу, говорил, что тепла не будет, дым один, но мы так замерзли, что я решил попробовать. Все-таки XXI век. Пластиковые дрова? Почему бы и нет! Чистого воздуха полно вокруг, беды не будет, если мы его немного загрязним. В больших городах машины выхлопы выпускают, и заводы небо коптят, и миллионы людей пердят, и миллионы тонн мусора на свалках гниют, а люди живут, дышат чем-то. А у нас чистота нетронутая, мы всего лишь сожжем 10 пластиковых 1,5-литровых бутылок и лавсановый мешок. Неужели нам нечем будет дышать?

Сам я не нашел ни ветки. Я шел, смотрел под ноги. Потом голову задрал на скалы. Глупая мысль: вдруг увижу угольную жилу. На Шпицбергене уголь добывают, почему бы и на Новой Земле ему не быть.

И вдруг удар, скрежет. На море льдина лопнула, надломилась и повернула к берегу, разогналась, выползла на камни. Если бы мы вовремя не отбежали, льдина могла сбить, сломать ноги.

— Страшно-то как, Иван Георгиевич. Пойдем домой. А завтра ветер перестанет.

И мы спрятались в гроте.

На своде изморозь прикрывала толстый слой копоти — в очаге было сожжено немало дров. Но сегодня очаг был не теплее изморози, мокрый пепел осел, превратился в светло-желтую мерзлую кашицу.

Я накинул на плечи одеяло, скрючился, боялся пошевелиться, отсыревшая одежда забирала тепло, и термобелье не спасало. Хотелось спать, но ни я, ни Сипа от холода не могли уснуть. И мы боялись уснуть, боялись не проснуться.

В консервных банках припасены были водоросли, в котелке несколько горстей ракушек, на разделочном плоском камне стояла бутыль с рыбным соусом — я собирался варить деликатесный морской суп.

И в погребе лежало 324 тушки, ощипанные и выпотрошенные.

А тепло добыть было неоткуда.

Сипа положил в очаг ветки, кусок каната, а сверху пластиковые бутылки и лавсановый мешок. И поджег. От дыма стало трудно дышать, но вроде потеплело.

Я не знаю, спали мы или сознание потеряли. И что нас спасло, не знаю. Может быть, поменялся ветер и выдул из грота ядовитый дым.

Я выполз и вытащил Сипу. На снег, под ледяную морось.

И опять забылся.

А когда открыл глаза, увидел его замерзшим. Он удобно лежал, голова на камне, на лице стылая счастливая улыбка.

Я встал, начал его трясти, по щекам бил, тормошил, обстукивал податливое тело.

— Просыпайся, Николай, замерзаем.

Но я думал, он уже замерз. А улыбается, потому что ему предложили игровой тест на должность беса.

Я ударил его побольнее, но улыбку не согнал. Схватил за ноги, отволок к речке и сбросил под уклон, хотел в воду окунуть, вдруг очнется, вдруг бесы еще не приняли окончательное решение и он в ожидании мается в ржавом адском продоле.

Сипа перекатился, ударился головой. И ожил, вздрогнул, ногой дернул. Я спустился к нему и пнул в бок.

Он взмахнул руками.

— Вставай, Николай.

Он встал на четвереньки.

— Встать!

Я ударил его сапогом в живот, и он повалился на камни, закричал, надеюсь, от боли. Хорошо, если он боль чувствует.

— Ты чего дерешься, Иван Георгиевич?! Это я, Сипа. Колька я! Николай!

— Вижу.

— Ну и чего тогда дерешься? Я ничего плохого не делал, а ты дерешься.

— Здесь умрем. Надо в колонию идти.

Сипа сам встал на ноги и бодрым голосом, как будто не проходил только что игровой тест в аду:

— Здесь спокойно умрем, а там нас убьют и сожрут.

— Здесь умрем.

— Говорю тебе, Иван Георгиевич, и там умрем, но в муках. А я мучиться не хочу.

Надо было его успокоить. Я не собирался прийти в колонию сказать Обезьяну «здравия желаю, господин начальник, покорнейше прошу разрешить проживание на любых условиях и заранее благодарен». Там не было еды, если бы мы принесли свою, нас бы ограбили и убили. К тому же Сипу, если он не врал, хотели сожрать. Скорее всего, Гога Звягинцев хотел убить его не ради еды, а пожелал устроить жертвоприношение в честь Тора, Одина и Фрейра, которых в древности почитали normanni, люди из Вестфольда и Хордаланда, которые жили не так уж далеко от Новой Земли.

— Мы в колонии уголь своруем. Угля там много, брикеты жаркие. Принесем сюда и продержимся до высадки. 42 дня осталось.

С моря дул ледяной и влажный ветер. От него было не спрятаться. От него лица у нас заледенели, влага проникла в трещинки на губах и замерзла, губы полопались, потекла кровь на подбородок и тоже замерзла.

Сипа соскреб с лица ледышки, сунул в рот, пожевал, выплюнул.

— А вдруг повезет, Иван Георгиевич. Придем, а там нет никого, поубивали друг друга. Или осталось человек 5, и мы их убьем. Выберем себе лучшие шконки у печки и отдохнем в тепле. А потом выдолбим самолет и улетим. Пойдем проверим, как там наши птички, и двинем в колонию.

Я спрятал во внутренний карман фотографию и Семистрельную, взял острогу и нож, и мы пошли.

Речка еще справлялась с холодом, а заводь замерзла. Мы видели, как мелькают подо льдом тени многоножек.

За месяц мы продолбили в леднике пещерку, освободили часть борта, основание крыла, хвост полностью и подрылись под бензобак. В сложенном из камней ящике мы собрали отдельные части — поплавки, обломки винта, элерон. Здесь же сделали погреб. На ледяную плиту Сипа положил олений череп — на случай, если снегом занесет.

Я оттер от изморози номер. Прежний «33» Сипа аккуратно переправил в новый «18» — процарапал ножом дюраль, зачернил углем.

В ущелье было темно. Без солнца зеленоватые переливы в теле ледника потухли.

— Ну что, Иван Георгиевич, полезли?

— Догола разденемся или в белье?

— Догола.

Мы разделись, связали одежду в один большой тюк и перекинули его через речку. Я острогу кинул. И мы полезли в воду.

И вскоре на другом берегу молотили кулаками друг друга, согревались.

Мы прошли знакомым путем по гребню, пересекли седловину. Наверху было очень холодно, брови, бороды и края шапок обметало инеем. Но едва обогнули залив, увидели освещенные солнцем бараки.

— У них солнце, Иван Георгиевич, а у тебя холод.

Я только сейчас понял, что жил на северной стороне, рядом с ледником. Не лучшее выбрал место, но мне не из чего было выбирать.

— Иван Георгиевич, я боюсь. Иди ты первым.

И в колонии берег обледенел, но скалы укрывали территорию от ветра, и солнце пригревало. Мы расстегнули куртки.

Иней стаял. Я вытер мокрое лицо. Захотелось спать. Мы больше суток не спали.

Знобило как будто. Или нет. Я пожалел, что не взял с собой аспирин.

Мы решили сразу не спускаться к складу, а понаблюдать, что происходит в колонии.

А происходило там вот что.

На очищенной от валунов площадке возле 1-го барака, за выгородкой летней кухни пили кофе Обезьян и члены совета колонии. Они сидели в пластиковых креслах за большим, накрытым белой скатертью столом, возле пышущей жаром чугунной печки. Некоторые из них были побриты, другие отпустили окладистые бородки. Куртки чистые, сапоги начищены гуталином, блестят. Возле себя каждый усадил резиновую женщину. Резина попорчена, у красавиц ампутированы конечности и даже головы, но трудности остались позади, дыры заклеены заплатками, женщины надуты до комфортной мягкости.

Возле Обезьяна сидели пышная зрелая женщина без ампутаций и заплаток и девушка с маленькой грудью, похожая на Барби, с чужими ногами вместо рук. Сипа сказал, что это жена и дочка Обезьяна. Жена сидела голая, а дочку Обезьян приодел в голубой дождевик и самодельную юбку и на голову надел щегольскую кепку. Жену Обезьян обнимал, иногда лапал за груди, шарил между ног, а на дочку прикрикивал, чтобы не строила глазки членам совета.

Сипа сказал, что это и есть те самые средства сексуальной разгрузки. В ящиках было 200 женщин, по одной на каждого колониста, но лемминги их попортили, потому что резина вкусно пахла — как пахнет жвачка «Juicy Fruit» клубничная. Кстати, ящик «Juicy Fruit» лемминги тоже сожрали.

Прислуживали начальству Якут, Толя Слесарь и еще несколько колонистов из 1-го барака, они разливали кипяток по кружкам, раскладывали на розетки джем и галеты, накладывали кофе и сахар, кто сколько попросит. За спиной у Обезьяна стояли охранники, все — с топорами.

Леша Паштет кофе не пил и за столом не сидел. Он разговаривал с привязанным к железной бочке голым человеком. Человек выкрикивал матерные междометия, а может быть, и осмысленные слова, из-за прибоя не было слышно. Леша Паштет изредка смотрел на часы и фиксировал время в блокноте.

Сипа предположил, что в бочке лемминги, а в крышке дырка. Леша Паштет давно требовал поймать ему 10–15 леммингов и за каждого обещал награду. Он придумал казнь: человек сидит голый на бочке, а голодные лемминги вгрызаются в его жопу, жрут изнутри и из горла вылезают. Само по себе использование бочки с дыркой не ново, но обычно в бочку сажают крыс, которые вылезают у человека из живота и убегают. Лемминги же реально могут человека выжрать изнутри, они не успокоятся и не убегут, пока не сожрут последнюю жилку. Еще Сипа сказал, что он бы на месте Леши Паштета человека не раздевал, а, наоборот, одел в комбинезон и куртку застегнул поплотнее, тогда лемминги и костей бы не оставили.

На холоде кофе быстро остывал. Обезьян вылил остатки на землю, щелкнул пальцами, потребовал повторить. В чайнике не осталось кипятка, и Толя Слесарь получил пендаль от охранника и побежал наливать воду.

Несколько членов совета ушли греться в барак, остальные кемарили у стола, забавлялись с женщинами, играли в настольный хоккей.

Обезьян обнял жену, поцеловал в губы и что-то сказал ей, показал пальцем на 2-й барак, засмеялся.

2-й барак так и недостроили, рамы не вставили, заложили оконные проемы камнями, а вместо двери натянули полог, сшитый из нескольких кусков упаковочной пленки. Зато вокруг 2-го барака построили каменную стену с неширокими воротами, а у ворот — сколоченная из сандвич-панелей башня с гнездом наверху и лестницей, подобие караульной вышки. В гнезде стоял охранник, над головой у него висело на проволоке несколько десятков пустых консервных банок — тревожная сигнализация.

Двор перед бараком разделили каменными стенками на 4 сектора, но внутренние стенки были невысокими, они лишь обозначали пределы, которые запрещалось переступать.

Я смотрел на чужую жизнь, и мне было интересно. Еще вчера я думал, что не хочу видеть людей, и злился на Сипу, когда он болтал, чесался, рожи корчил и червей выплевывал. Я мечтал остаться один, но вот увидел бывших полосатых, таких же, как я, убийц и негодяев, и захотелось узнать, чем они живут и почему до сих пор живут, поговорить, поспорить, удивиться, выругаться. Мне захотелось сидеть за столом и пить кофе, или играть в настольный хоккей, или даже охранником стоять за спиной у Обезьяна. Еще больше захотелось проткнуть Обезьяна острогой и Лешу Паштета проткнуть. И Гогу Звягинцева, возможно, пока что я его не видел. Человек — общественное животное и любопытное. Я оказался таким же слабым, как и все, я скучал без стада.

Сипа уткнулся в камень. Он не смотрел на 2-й барак, ему было страшно.

В секторах гуляли колонисты, в каждом человек по 25, ходили назад-вперед, разворачивались, головами вертели, смотрели на вышку. Куртки у них были замызганные и рваные. И лица худые, черные от морозного ветра и грязи. Я узнал Моряка, Махова и парня со шрамом — того, который убил одноглазого.

— Николай, чем они провинились?

— Куртки у них красные.

— Ну и что?

— Потише, Иван Георгиевич, услышат.

— Прибой шумит, не услышат.

И точно ведь, колонисты 2-го барака были в красных куртках и штанах, а Обезьян, члены совета, колонисты 1-го барака, охранники — все одеты в синее. И не подумаешь, что это так важно. Сам-то я был в синем. И Сипа тоже.

— Николай, а мы с тобой в синем.

— Переодеть недолго.

Из 1-го барака вышел Гога Звягинцев, подошел к Обезьяну, тот посмотрел на часы, допил кофе.

Гога Звягинцев пощелкал пальцами — дал знак охраннику на вышке.

Охранник потряс баночной гирляндой.

Колонисты 2-го барака знали, что если охранник потянулся к проволоке и посмотрел в сторону 1-го барака, то будет трясти банками, но все равно вздрогнули от грохота, некоторые вскрикнули даже.

— Закончить прогулку! 4-й сектор на месте, остальные — приготовились к игре!

К вышке подошли Обезьян, Гога Звягинцев и несколько охранников. Обезьян и Гога Звягинцев забрались наверх.

— Приветствую вас, господа!

Я думал, вразнобой отзовутся или промолчат, а они дружным хором:

— Здравия желаем, господин начальник колонии!

— Готовы к игре?

— Да, господин начальник колонии!

Обезьян поднял руку.

И тихо, только прибой и голый человек на бочке кричит безумный:

— Последний — мертвый, господа!

Колонисты 4-го сектора остались стоять, а остальные 3 сектора побежали. Я никогда не видел такого страшного бега. Это и не бег был, а драка на бегу. Люди хватали друг друга за куртки и за волосы, сбивали с ног, толкались, пинались, размахивали кулаками и орали так громко, что, если бы мы с Сипой сейчас заорали, нас никто бы не услышал.

Какой-то доходяга резво стартовал, но его оттерли к внутренней стенке, ударили по голове, он упал. О него спотыкались, падали возле, топтали.

— Мухой срыгнули, твари! — орал Гога Звягинцев. — Последний — мертвый!

Колонисты скопились возле полога, они торопились зайти в барак. Никто не хотел быть последним, никто не хотел умирать.

— Последний — мертвый! Такой у нас порядок, господа!

Полог сорвали, почти все колонисты сумели протолкнуться в барак, но драка продолжалась и внутри, в тамбуре.

Колонисты 4-го сектора не вмешивались, ждали, кто окажется последним. Среди тех, кто ждал, был парень со шрамом.

— Шрам! — окликнул его Гога Звягинцев и сбросил веревку.

Шрам привязал к веревке ведро, и Гога Звягинцев поднял ведро на вышку.

Доходяге сломали ноги. Он полз к бараку, но снаружи уже никого не было.

Колонисты 4-го сектора смотрели на доходягу как на кусок мяса. И по их лицам я понял, что это мясо им не очень нравится.

Вот почему Сипа мне задал задачу про миссионеров и людоедов. Вот почему не хотел ничего рассказывать про 2-й барак. Он прав. Лучше вернуться и спокойно умереть на Краю Моего Мира. Мне расхотелось жить в стаде. Я не хочу пить кофе, играть в хоккей, охранником не хочу стоять на вышке. Я даже пастухом быть не хочу. Будьте вы все прокляты, люди.

Драка в тамбуре прекратилась.

Доходяга вполз на порог, но его пнули, постарались попасть по голове, и попали, он приподнялся на локтях и упал, повернул окровавленное лицо к солнцу, в последний раз посмотрел на небо.

Шрам скрестил руки над головой: дело сделано.

— Господин начальник, разрешите прирезать, он сейчас сдохнет!

Обезьян кивнул Гоге Звягинцеву, тот положил в ведро нож и опустил в сектор.

Колонисты приподняли доходягу, подставили ведро. Шрам перерезал горло — умело, кровь не брызгала, а лилась ровной струей.

Мне надоело смотреть. Я помог Сипе подняться, и мы спустились к окраине лагеря.

Мы обошли большой валун, вышли к большому кострищу. Здесь ветра не было совсем, природа расположила валуны уютным полукругом.

Сипа понюхал воздух:

— Шашлычками пахнет.

Он сделал несколько шагов, и новый запах заставил его скривиться:

— И падалью.

Я наклонился к кострищу. Толстый слой угольного шлака был еще теплым. Мы поворошили шлак, расстегнули куртки, пустили к телу тепло.

Повсюду были разбросаны обглоданные кости, челюсти, расколотые черепа. В отдельную кучу свалены скальпы, вываренная в котле кожа, челюсти. И высоким штабелем были сложены угольные брикеты.

— Это кухня. Они не сразу придут. Сначала тело разделают, потом замаринуют, посолят, посуду подготовят для супа, воды нальют. Сюда повара приходят, остальных из 2-го барака не выпускают. Обед ближе к вечеру.

Я подошел к штабелю. Мешков не нашел, только большой пластиковый пакет и еще один, поменьше и ручки рваные. Зря мы не взяли с собой мешки.

Я набил пакеты. А поднять не смог, тяжело.

— Помогай. Берем и уходим.

— Давай полежим минуту, Иван Георгиевич.

Я прислонился спиной к нагретому солнцем и костром валуну, тепло притянуло.

— Пойдем, а то и нас поджарят.

— Пойдем. Ну, встали и ушли.

Но мы не ушли.

— Не спать, Николай. Досчитаем до 50 — и подъем.

— Да, Иван Георгиевич, нам спать нельзя. Досчитаем до 100 — и на холод.

Я изо всех сил старался не заснуть, взял на ладонь горячий уголек, но сон был сильнее боли. Я закрыл глаза, безвольной щекой почувствовал теплый камень.

Прошло всего несколько секунд, или мне так показалось.

Я услышал близкие шаги, открыл глаза.

Сипа охнул, встал на четвереньки, быстро перебирая руками и ногами, добрался до валуна, полез зачем-то на него и — оглянулся.

— Иван Георгиевич, вставай!

Я не мог встать. Тело ослабло. Или заболел. Как понять, от холода дрожу или знобит.

— Не слышишь, Иван Георгиевич?

Я слышал, но встать не мог.

Сипа спрыгнул с валуна, пошел прочь.

И вернулся.

— Иван Георгиевич, просыпайся, я прошу тебя, я не хочу умирать.

К кострищу в сопровождении охранников пришли Шрам и еще 2 повара 4-го сектора. Они принесли котлы, миски, дубину мясо мягчить и молоток кости ломать, крючки для вытаскивания костного мозга, соль, ведро с кровью и пустое и труп доходяги, без одежды уже, руки и ноги связаны, на трубу подвесили и принесли.

Сипа ошибся, повара не стали разделывать труп во дворе, а принесли на кухню.

— Шире шаг, твари!

Повара положили труп и — увидели у валуна меня и Сипу. Шрам первым обрадовался. Он подошел, сбил с ног. Сипа ткнул его острогой, но промазал. Мы оба очень устали, и тепло разморило. Подоспевшие повара свалили Сипу, ударили по голове дубиной. И мне досталось по уху. И связали нас.

Охранники стояли в стороне. Оба туповатые, не знали, что им делать.

— Куртки синие.

— Ну и что?

— Из нашего барака.

— Хуй-то, наши сюда не ходят.

— Надо посмотреть, кто такие.

— И дальше?

— Ты дубового не включай. Как я могу сказать, что дальше, если я не знаю, кто они такие?

— Ну, пойди и посмотри.

— Ну и пойду, — И поварам: — Прекратить! 10 шагов назад, твари!

Повара и Шрам отошли.

Охранники схватили нас за волосы, вгляделись в лица.

— Вот этот — Сипа. Второго не узнаю.

— За Сипу 5 банок тушенки премия. А за этого сколько?

— Как я могу сказать, сколько за него банок, если я не знаю, кто это?

— Ты старший, ты должен знать.

— Короче, обоих тащим к Обезьяну.

— Тяжело, позови кого-нибудь.

— Чего тебе тяжело?

Старший охранник пнул меня:

— Вставай.

— Не встанет он. И Сипа в отключке. Крикни на вышку.

Подошел Шрам, поклонился.

— Отдайте их нам, господа охранники.

— Заткнись, людоед хуев. Десять шагов назад отошел!

— Виноват, господа охранники.

Повара сложили горкой брикеты, сунули под них растопку, укрепили подставки для котлов. Шрам перевернул труп поудобнее, подрезал шею, лоб, снял скальп.

В глазах у меня бесновались кровавые крабы.

Но нет, я не сейчас умру.

И скальп Шрам снял не с меня, а с трупа, на его голом красном черепе — блеск разожженного костра.

Шрам распоряжался приготовлениями, распределял обязанности:

— Башар, притуши костер, пепел летит. Евген, разделываем, не стоим.

Евген подержал ноги, а Шрам надрезал кожу от паха к левому бедру на пупок, отогнул, подрезал жир на животе, еще дважды взмахнул ножом — и вывалил в ведро внутренности.

Башар высыпал в котел специи.

Старший охранник крикнул, чтоб кого-нибудь прислали в помощь. Охранник на вышке потряс банками. Долго тряс. Скучно ему стоять целый день, а тут развлечение.

На помощь пришли Якут и еще колонист в синей куртке. Взялись, поволокли к Обезьяну.

— Господин начальник колонии, разрешите обратиться? Старший наряда охраны Саша Краснодеревщик.

— Докладывайте, Саша.

— На территории кухни 2-го барака обнаружены колонист Сипа и неизвестный. Сипа оказал сопротивление.

Саша Краснодеревщик показал острогу.

— Вот этим тыкал.

И показал, как Сипа ткнул Шрама.

— Вот так.

Обезьян достал из коробки несколько флаконов с одеколоном, зубами сорвал дозаторы и разлил по кружкам — себе, членам совета и старшему наряда.

— За поимку опасного преступника наряд награждается говяжьей тушенкой в количестве 5 банок. Благодарю за службу!

— Служу колонии «Новая Земля»!

— Предлагаю выпить за Константина Викторовича! — заорал Гога Звягинцев.

За Обезьяна выпили стоя.

— Кого мы поймали, господа? Мы поймали колониста Кожинова по кличке Сипа, разыскиваемого за воровство продуктов. Мы думали, он сдох, а он себе друга нашел. Кто этот друг? Какую имеет репутацию? Чем прославился?

Старший наряда понятия не имел:

— Не знаю, господин начальник колонии. Прикажете пытать?

А Якут меня узнал, фамилию вспомнил. И вступился:

— Это Жилин. Давай к нам оттащу, подлечим его.

Обезьян улыбнулся Якуту:

— Тебя спрашивали, косоглазый? Еще рот откроешь без разрешения, зубами подавишься.

Гога Звягинцев перевернул Сипу лицом к солнцу.

— Попался, крыса.

Сипа был без сознания. Члены совета начали его пинать, но он ничего не чувствовал, поэтому недолго пинали.

Обезьян наклонился ко мне, взял за волосы, посмотрел в глаза.

— Жилин, да. Ушел от общества и жил дикарем. 2,5 месяца продержался. Опасный человек, хитрый. Ты за что сидел?

Я не хотел отвечать.

— За что он сидел, кто знает?

— За убийство, — сказал Гога Звягинцев.

Обезьяну были нужны подробности.

— Все за убийство, за что еще пыжей паяют? Но одни люди подчиняются порядку, живут по законам общества, а другие уходят. Кто он такой? Кто-нибудь может сказать, кто он такой?!

И Гога Звягинцев:

— Я слышал, как он отзывался в продоле. На нем 6 убитых.

— А на тебе 8. Но я тебе в глаза смотрю, у тебя очко сжимается от страха, а он… у него не сжимается.

Я закрыл глаза, но Обезьян ударил по лицу, заставил смотреть.

— Какие ему статьи навешали?

— Обычные, как всем: 105-я, с особой жестокостью, 150-я, 161-я. Но вроде он 107-ю тоже называл.

— В состоянии сильного душевного волнения? Убивал, значит, и волновался. У меня такой статьи нет, но я тоже волнуюсь, когда убиваю. А кто не волнуется, хотя бы слегка? — И Саше Краснодеревщику приказ: — Во 2-ю категорию его. Какой сектор сегодня обедает?

— 4-й, господин начальник колонии, — подсказал старший наряда.

— Ну, тогда определи его в 3-й. Пускай пару деньков голодным побегает. Я правильно рассуждаю?

— Так точно, господин начальник колонии!

Саша Краснодеревщик схватил меня за волосы, но Якут его оттолкнул.

— Ты, Обезьян, совсем оборзел. Жилина за что?

Обезьян обернулся к членам совета:

— Что скажете, господа?

— Смирно встал, шапку снял!

Но Якут не снял шапку.

— Мы с ним по этапу ехали вместе. И на корабле он с нами в одной клетке сидел. И дрался. Храбрый парень.

Обезьян пнул Сипу.

— Он тоже дрался. И Моряк дрался. Ну и что? Это было в нашей прежней жизни, в темнице, когда мы еще не обрели свободу и не сняли оков. А после что они для общества сделали? Для порядка в нашем новом доме?

— Якут, тебе сказали, шапку сними, — нудил Гога Звягинцев. — Я шапку снимаю перед господином начальником колонии, а он не снимает. Нагните его раком, урода.

— Так мы никогда порядка не добьемся. — И членам совета: — Чего уставились? Сами хотите побегать?

Члены совета набросились на Якута, Гога Звягинцев ударил его камнем по голове, он упал, его попинали, как только что пинали Сипу, связали руки. Обезьян поставил ногу ему на грудь, надавил, хрустнули ребра, изо рта потекла кровь.

— От диссидентов будем избавляться. Члены совета не против?

— Нет, господин начальник колонии. Справедливое решение, Константин Викторович.

— Итак, колонист 1-й категории Якут… Как его фамилия?

Члены совета фамилии не знали.

— Якут, как твоя фамилия?

Якут не стал отвечать или не мог.

— За неуважение к начальнику колонии и членам совета колонии переводится во 2-ю категорию. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

— А Сипу куда, Константин Викторович?

— Леша! — окликнул Обезьян Лешу Паштета. — Тебе экземпляр нужен?

Леша Паштет не обернулся, он был занят голым человеком на бочке.

— Нет пока.

И хорошо, что не обернулся. А вдруг меня бы узнал, я не знаю, что бы он сделал. Но догадываюсь.

— Всех в 3-й сектор!

Охранники приоткрыли ворота. Меня, Сипу и Якута втолкнули во двор.

— Дежурный! Раздевай их.

Колонист с повязкой на рукаве поспешил через пустой двор к воротам. Он стащил с меня сапоги, куртку расстегнул, штаны снял. И перекинул синее через ворота. Потом он схватил меня за ноги и поволок к бараку.

Внутри было темно и тепло, даже жарко. Меня положили на шконку, и я уснул.

17

Проснулся в поту. Темнота непривычная. Какое-то время вспоминал, где я и что со мной, почему вокруг люди, и свистит на печке вскипевший чайник, и пахнет блевотиной, бомжовским потом и мочой. Я в тюрьме? На этапе? Почему темно?

Вспоминал и не мог вспомнить.

Я сел на шконку. Хотел спросить, где я, но увидел Сипу. Он сидел напротив. Лицо опухло от побоев, глаз затек, не открывается.

— Согрелся, Иван Георгиевич?

И я вспомнил.

— Говорил тебе, лучше на холоде умереть, чем в тепле. В аду мне холодно не будет.

Я кивнул, и от боли в глазах потемнело, вчера здорово меня били, головой лучше не шевелить. И мутило очень.

Подошел Шрам с охапкой одежды.

— Привет, ребята. Мстить будете?

Я на него не злился, зачем мне ему мстить. Человек с ума сошел от голода, я что, не понимаю.

— Нет.

И Сипа тоже его простил.

— Пошел на хуй.

Шрам успокоился, повеселел даже:

— Одевайтесь, прогулка скоро.

Мы оделись в красное. Одежда была грязной, в крови, из дыр наружу торчал синтепух. Но сапоги я надел свои — вчера принесли со двора, поставили у шконки, не украли.

— Готовы побегать?

Сипа знал законы 2-го барака, поэтому спросил:

— Мы в каком секторе?

— В 3-м.

— А обедает какой?

— 1-й. Вставайте, разомнитесь.

Распахнули полог, стало светлее. И воздух посвежел.

И со свежего воздуха — крик:

— 2-й барак, на прогулку выходи!

Колонисты побежали во двор.

Охранник на вышке курил сигарету и орал между затяжками:

— Шевелитесь, каннибалы! По секторам разобрались!

И почему-то глупое:

— Concerto grosso! Presto! Кто не в своем секторе, каннибалы?!

Музыкант, что ли? Или меломан? Или такой же псих, как Моряк?

Мы с Сипой выбрались из барака, я споткнулся на пороге, ступенька была сломана, не упал, но как будто еще раз по уху дубиной.

— Где 3-й сектор?!

Я увидел Якута. Он нам показал, где 3-й сектор. Через минуту мы вместе шагали вперед-назад в отведенном нам пространстве.

— За нарушение сектора — смерть!

А вот и Гога Звягинцев на вышке.

— Шевелитесь! Не останавливаться! Кто остановился — последний! А последний, значит…

Гога Звягинцев сделал паузу, взмахнул рукой, он хотел быть похожим на Обезьяна.

— Мертвый!!! — хором отозвались колонисты.

Ноги отказывались ходить после вчерашних побоев, но останавливаться было нельзя, пришлось подчиняться общему ритму.

— Сегодня жрет 1-й сектор, — сказал Сипа. — Получается, мы будем голодать 3 дня.

Он ошибся, пришлось возразить:

— 2 дня.

— Ну да. Сегодня 1-й сектор, завтра 2-й, послезавтра наш. Дотерпим как-нибудь. Хотя тощий труп на 25 ртов — это смех такой. В лучшем случае 70 килограммов живого веса минус скальп, ногти, челюсти, тазовые кости, говно в кишках — человек на 30 % состоит из того, что даже на бульон не годится.

— Людей есть нельзя. Старинный закон, — сказал Якут. — В старину люди ели людей и жили, как звери, без ума, а когда перестали, ум появился, научились делать ружья, и патроны, и моторы для лодок. Я людей есть не буду.

— Сегодня не будешь, — согласился Сипа. — Никто тебе не даст! И завтра тоже.

Речь у Якута изменилась, он не заикался и слова не забывал, как на этапе и в трюме. Наверное, он вернулся в привычный холодный климат и поэтому выздоровел.

Сипу кто-то толкнул в спину.

— Сипа, придурок, шевели ногами!

Сипу толкнул Махов, он пришаркивал позади и из-за одышки никак не мог примериться, наступал на пятки.

— Сипа, ты ходить умеешь? Или не умеешь?

Сипа прибавил шагу, но Махов не успокаивался, ворчал:

— Вот ты мудаёб! Был колонистом 1-й категории. Меня Обезьян сразу во 2-ю перевел, а чем я хуже тебя? Другой бы радовался. Синие чай пьют, ракушки едят, водоросли, банка тушенки раз в неделю, они в «последний-мертвый» не играют. Мог бы стать членом совета. Они тушенку едят каждый день, одеколон пьют, на резиновых бабах женились, сосутся с ними, беседуют. У Обезьяна жена и дочка. Дочка целка, он ее замуж выдать хочет, но пока не решил, за кого. Мог бы ты на ней жениться.

— Да заткнись ты, силы береги. Целка не целка. Ты хоть помнишь, что это такое? Я не помню. И бабы у них не бабы, а баллоны резиновые. Это психом надо быть, чтоб на баллонах жениться.

На вышку залез Обезьян. Охранник поспешно затушил сигарету, встал смирно.

— Здравствуйте, господа колонисты 2-й категории.

Колонисты ответили хором, старались:

— Здравия желаем, господин начальник колонии!!!

— Проголодались, господа?

— Так точно, господин начальник колонии!!!

— Ну, погуляйте еще минутку. Сегодня обедает 1-й сектор.

— Шевелитесь, каннибалы! Не останавливаться!

Но колонисты замедлили ходьбу, никто не хотел оказаться у дальнего края сектора и потерять драгоценные секунды.

— Зря ты меня из пещеры вытащил, Иван Георгиевич. Лежал бы замороженный, твердый, меня бы лемминги грызли, а я бы ничего не чувствовал, потому что был уже в аду, и придумывал пытки, и дожидался, когда эта маньячины неандертальские ко мне попадут. Я терпеливый, я дождусь.

Колонисты считали секунды, топтались на месте и уже начинали пихаться, прикидывали, откуда и как будут бежать, чтобы быстрее оказаться в бараке. И все смотрели на Обезьяна.

А Сипа про другое думал. И меня отвлекал дурью своей.

— Иван Георгиевич, зачем тянуть? Я им прямо сейчас пытки придумаю. Зацени, Иван Георгиевич. Отрезаем дно у пластиковой бутылки, засовываем Обезьяну в дыхательное горло и кладем несколько скользких многоножек. Они по бутылке аккуратно вползают в горло, Обезьян задыхается, они ползут глубже и глубже, и заползают в легкие на самое дно, и шевелятся там. Вынимаем бутылку, он пытается выкашлять их, а они не выкашливаются, он задыхается от слизи, глаза вываливаются, и кровь течет вместо слез. Иван Георгиевич, знаешь, на кого Обезьян смотрит? На тебя и на меня. А спроси, почему?

— Почему?

— Потому что только я и ты на него не смотрим.

— Нет.

— Нет? С чем ты не согласен, Иван Георгиевич?

— Я не смотрю на Обезьяна. А ты на него смотришь. Иначе откуда ты узнал, что он смотрит на меня и на тебя?

— Убедительно, Иван Георгиевич. Умный ты. А Обезьян дурак, не понимает, с кем связался.

Обезьян и в самом деле смотрел на меня. А я на него не смотрел, я не боялся услышать страшную команду.

— Не буду я ему в дыхательное горло совать многоножек. Лучше я его сожру. Не всего, конечно, другим оставлю. Но прошу позволить мне начать. Хочу начать, пока он целый и живой еще. Глаза посолю и высосу, уши сырыми съем, я хрящиками люблю хрустеть.

И банки затряслись, до чего же звук противный.

— Закончить прогулку! 1-й сектор на месте, остальные приготовились к игре!

— Последний — мертвый, господа!

Колонисты побежали из секторов, устроили свалку возле порога.

— Мухой срыгнули, каннибалы! Последний — мертвый!

Сипа вовсю размахивал кулаками у порога, а я еще не вышел из сектора. Сипа обернулся, чтобы посмотреть, где я, и пропустил сильный удар.

Махов прорвался в тамбур, он задыхался, рычал, укусил кого-то, упал.

Меня откинули в сторону, на межсекторную стенку, я ударился головой и на несколько секунд ослеп от боли, но Сипа успел меня схватить, протащил на порог, втолкнул в тамбур, прижал к стене, а сам схватился за вешалку, не оторвешь. Хотя на дворе оставались еще несколько колонистов, в тамбуре отчаянно дрались, прорывались в барак. И не важно было, кто вошел в барак последним, важно, кто окажется слабее. Кого-то толкнули на печку. Моряка били по голове чайником, кипятком обварили, он упал, но дополз до шконки и, прежде чем потерять сознание, успел в нее вцепиться.

А Махову не повезло. В кровь избитого, его выбросили во двор. Он с разбегу вломился в стоящих в тамбуре колонистов, но его опять выбросили. Он задыхался, никак не мог сделать полный вдох, пинал кого-то по ногам, и его пинали — те, кто в тесноте сумел дотянуться. Он споткнулся о ступеньку и ушиб колено и, смирившись, сел у порога и заплакал, как истеричный ребенок, громко всхлипывая и прихлебывая воздух.

— Кто сегодня проиграл, господа?

— Махов! — крикнули Обезьяну из барака.

Обезьян поднял руку.

— Колонист 2-й категории Махов объявляется мертвым.

Повара 1-го сектора подошли к Махову, сняли с него куртку, стянули сапоги. Он сначала не сопротивлялся, а потом, взвизгнув, оттолкнул повара, и его ударили по голове, пнули, стянули штаны.

В тамбуре было по-прежнему тесно. После драки колонисты уже не спешили внутрь, остались посмотреть на приготовления. Всем было интересно, ведь на месте Махова мог оказаться каждый. Мы с Сипой стояли близко у выхода и видели всё.

Голого Махова положили на спину, связали ему руки и ноги.

— Воды дайте, гадёныши.

Махов задыхался.

— Воды!

У печки, в шаге от выхода стоял бачок с водой. Может быть, кто-то и хотел бы дать смертнику воды, но страшно было выйти из тамбура во двор, никто не знал, как среагирует на это Обезьян, охранники, да и колонисты 1-го сектора вдруг потребуют добавить им на обед еще одного. Если бы я вышел. Обезьян вполне мог устроить колонистам 1-го сектора праздничный обед. Я боялся выйти, да.

— Напиться дайте. Прошу. Пожалуйста. Стакан воды.

Махов заплакал, завыл, заскулил.

Охранник перебросил через ворота обрезок металлической трубы.

— Водички!

Повара продели в петли трубу и на раз-два подняли, как охотники поднимают убитого кабана.

— Подождите!

Сипа подбежал к бачку, схватил первый попавшийся стакан, немытый, с окурками на дне, вытряхнул, налил воды. Стараясь не расплескать, он вышел во двор, поднес Махову стакан, наклонил.

— Пей.

Махов пил, а Сипа наклонял стакан, следил, чтобы удобнее было пить.

Повара ждали. Трубу не осмелились опустить, но и не уходили.

Вода в стакане кончилась. Махов захрипел, он хотел что-то сказать Сипе.

— 1-й сектор, хотите без обеда остаться?

Принесли ведро, перерезали горло.

Сипа вернулся в тамбур, поставил пустой стакан на бачок.

— Что скажешь, Иван Георгиевич?

А что я мог сказать?

18

В бараке полутьма, свет проникает через откинутый дверной полог и через щели в заделанных камнями оконных проемах. Жарко растоплена чугунная печь с эмалированными боками. На печи чайник и кружки с водой.

Я, Сипа, Якут и Моряк сидели возле и молчали. Я думал, что дальше-то, и не мог придумать что. Остальные тоже грустили.

Волынец, колонист из 1-го сектора, вскипятил воду в кружке и, громко прихлебывая, пил.

— Пить охота. Пью, пью, не напиться.

— Пересолили? — спросил Моряк.

— Что?

— Бульон.

— Бульон — да. И перца бухнули. А мясо нормально.

— Как вообще-то?

— Что?

— Махов вкусный был?

— Мякоти мало, одни жилы. И кровь жидкая. Хотели колбасу сделать, не получилось. Не затвердела.

— И что?

— По кружкам и выпили. Сгустки ложками.

— Пересолили?

— Что?

— Кровь.

— Каждый сам солил.

— Я бы кровь не стал есть.

— А что?

— Я бы вылил.

— Так бы и вылил?

— У него кровь больная. Лейкоз или гемобластоз что-то вроде, он говорил. Теперь и вы заболеете.

— Чем?

— Чем-нибудь. На выбор.

— Что такое лейкоз?

— Проплыли. Красный сигнал на клотике.

— Моряк, а ты вроде дружил с Маховым?

— Тут подружишься, как же. Два протяжных гудка, один короткий, и друг из тебя кровяную колбасу сделает.

— Ты в своем секторе дружи.

— Артрасчеты, наверх! По местам стоять к артиллерийской атаке!

К печке подошел Шрам, попросил разрешения и подсел к нам.

— Вы не злитесь на меня, парни?

— Тебе сказали, не злимся.

— Я от голода. Увидел, еще двое лежат, обрадовался. Первая мысль: сегодня мяса нажрусь, пока горлом не вылезет.

Шрам замолк. И другие молчали. Долго, может быть, час. Сипа сходил, червей выплюнул, остальные сидели и молчали.

— Бунтовать собираетесь? — спросил Шрам.

Сипа насторожился.

— Тебе чего надо?

— Нет? Ну и правильно. Мы уже пробовали. Моряк, скажи им.

— Да, — сказал Моряк, — Пробовали.

— Обезьян скомандовал: «Последний — мертвый», а мы на месте стоим, все 4 сектора. И не бежим. Говорим ему, не будем больше бегать. А он улыбается. Хорошо, говорит, идите в барак. Но тот сектор, который сегодня жрать собрался, свою очередь пропускает, следующая кормежка через 4 дня. Ну и тот сектор, который должен был жрать, на нас накинулся. Обезьян им топоры бросил, прутья, ну они убили нескольких, остальных в барак загнали. А Обезьян говорит: «У нас был трудный день, устроим праздник. Сегодня все сектора будут обедать». Вот и весь бунт. 4 дня можно голодать, а 8 — никто не согласится. 8 — это смерть.

— Я буду бунтовать. Потому что я не людоед. Иван Георгиевич расскажет о наших планах.

Я еще не придумал ничего, а Сипа влез. Что рассказывать? Но и промолчать нельзя.

— Скажем Обезьяну, что хотим плыть на буй связи. Потребуем ускорить доставку продуктов, пусть на вертолетах везут или самолетами, на парашютах сбрасывают.

Волынец допил кипяток, опять налил в кружку воды и поставил кипятиться.

— Буй сломан, — сказал Шрам.

— Починим, — сказал я.

Но Шрам мне не поверил. Он видел, как плавали чинить, и не починили, утонули. А я не видел, пришел неизвестно откуда и фантазирую.

— Вряд ли. И Обезьян не разрешит буй чинить. Сейчас у него власть. А привезут продукты, он и дня не проживет.

— Починим не починим, завтра не будем в глупые игры играть. Встанем и будем стоять, — сказал Якут.

Шрам покосился на Волынца.

— Заложат дежурному, он к старшему охраннику пойдет, и нас вне очереди на жаркое. Так бывало. Скажи, Моряк.

— Бывало.

Волынец потянулся, как будто спать захотел, и пошел к выходу.

— Эй, Волынец, кипяток забыл, — окликнул его Шрам. — Договаривались на печке не оставлять.

Волынец устроил на лице улыбку и вернулся.

— Забыл.

Шрам вдарил ему в подвздошье, повалил на пол.

— Заложить хотел?

Волынец промычал, что не хотел. Шрам подождал, когда он отдышится, и помог подняться, посадил на шконку, принес кружку с кипятком.

— На голову вылить?

— Не надо. Не пойду я никуда. Мне-то что, я сегодня пожрал. Со 2-м сектором разбирайтесь.

Шрам отдал ему кружку.

— Да, завтра их очередь. Моряк, ты из 2-го сектора. Бунтовать будешь?

— Буду.

Шрам вышел на середину барака.

— Тихо, народ! Слушай сюда. Пацаны у нас появились толковые. Они могут буй починить. Жилин — инженер по автоматическим системам связи. Починят и попросят срочно прислать продукты. Для этого надо отказаться играть в «последний-мертвый».

Я встал рядом со Шрамом.

— Мы починим кнопку.

— Обезьян тебя убьет, — сказал Волынец.

— Мы с Николаем Кожиновым нашли самолет. Старый, но мы его сможем отремонтировать. Я предложу Обезьяну обмен. Мы ему покажем, где самолет, а он разрешит сплавать к бую и попросить продукты. Все получится, помогите нам.

Колонисты молчали. Слишком много информации, слишком важное решение надо принять.

Моряк сказал за всех:

— Оба дизеля на ход! Дернули весело, под шум винтов, ребята!

И колонисты разом начали спорить, повскакивали со шконок, подошли. Меня спрашивали, убеждали, кто-то, зажав уши ладонями, кричал от страха или от дури психической.

До ночи спорили. И ночью тоже.

А утром молчали. И я ни в чем не был уверен.

Прогулка началась как обычно, разве что мороз вдарил: минус 14° на градуснике и ветер. Колонисты ходили по секторам, толкались, смотрели на Обезьяна.

— Закончить прогулку! 2-й сектор на месте, остальные приготовились к игре!

— Последний — мертвый, господа!

Колонисты дернулись по привычке. Мне показалось, что они побегут в барак и всё повторится. Но толпа, всколыхнувшись, замерла. Колонисты смотрели теперь не на Обезьяна, а на меня. А я стоял спокойно, выпрямив спину.

— Мухой срыгнули, твари! Последний — мертвый!

Охранник еще не понял, что происходит. Обезьян соображал быстрее, спустился вниз.

— Опять бунт. И не надоело вам, господа? — И охраннику: — Тревогу бей!

Затряслись банки.

По тревоге подбежали охранники и члены совета — с топорами, молотками и щитами, сделанными из самых разных материалов: досок, консервных банок, кастрюльных крышек. Обезьяну принесли кувалду.

Охранник на вышке продолжал греметь банками.

— Последний — мертвый! А кто стоит и не бегает — тоже мертвый. Срыгнули, твари! Господин начальник колонии, разрешите…

Якут бросил камень, разбил ему голову.

— Аплодисменты Якуту!

Обезьян похлопал. И Гога Звягинцев тоже.

— Отличный бросок. Спасибо тебе. Надоел шум, в голове звенит. Итак, чего вы хотите, господа, я слушаю.

Я подошел к воротам. Обезьян стоял за спинами членов совета, прятался от камней осторожный pithecos.

— Мы предлагаем сделку. Ты нам разрешаешь сплавать на буй связи и попросить еды, а мы тебе…

— Мне ничего не надо, у меня все есть. И в сделки с бунтовщиками я не вступаю.

Обезьян корчил шутовские рожи членам совета и охранникам. Те улыбались, делали вид, что смешно им. Обезьян жестами показывал, что он сделает с бунтовщиками. Наверное, он подбадривал свое войско. Или себя.

— Хватит кривляться.

Обезьян и мне рожу скорчил.

На вышку поднялись охранник и Лёша Паштет, в руках у него я заметил самодельный лук и колчан со стрелами. Охранник прикрывал своего начальника щитом.

— Мы нашли самолет. Гидросамолет. Он в хорошем состоянии, можно отремонтировать, — сказал я.

Саша Краснодеревщик засмеялся. Но больше никто не смеялся.

— Ты согласен. Обезьян?

— Самолет — это здорово, господин Жилин.

Обезьян подошел вплотную к воротам. Я услышал его дыхание.

Охранники прикрылись щитами, выставили перед собой топоры и молотки.

Но и красные вооружились камнями, палками, чугунными печными конфорками.

— Соглашайся, Обезьян, — сказал я. — Или мы выйдем и убьем вас всех.

Я услышал за спиной голос Сипы:

— В щиты не кидать, бейте по ногам.

Соображает Сипа, надо его похвалить, он любит, когда я его хвалю.

Лёша Паштет натянул лук, прицелился.

Обезьян поднял кувалду.

— На штурм!

Охранники открыли ворота, в них полетели камни. Охранник-меломан упал с перебитыми ногами. Остальные отступили.

Якут попал камнем в Лешу Паштета, тот ни разу не успел выстрелить. Охранник на вышке не знал, что ему делать, раненого начальника держать или щитом его прикрывать. Он бросил и щит, и начальника, спасаясь от камней, спрыгнул с вышки, сломал ноги.

А Лёша Паштет упал во двор. На него навалились, придавили. Шрам крикнул, чтобы не убивали, помучили, как он людей мучил. Но кто тут слушать будет. Передали топор, Моряк отрубил голову, отфутболил за ворота.

Не успел я пообщаться с Лешей Паштетом. Оно и к лучшему. Когда Обезьян решал, что со мной делать, Леша Паштет не обернулся. Но если бы обернулся и узнал приятеля по первичной экспертизе в 5-м отделении ПБ № 3 имени Скворцова-Степанова, он захотел бы мне рассказать про особенности поведения насекомых-мертвоедов в условиях Новой Земли. Он бы меня посадил на бочку голой жопой, и я бы слушал о рационе питания сетчатокрылых, перепончатокрылых и щетинкохвостых, а также о привычках леммингов, которые в сутки съедают пищи в 2 раза больше собственного веса, спят всего час, в остальное время жрут и срут. Я бы его слушал, а лемминги меня жрали по кусочку. Интересно, они жрут всё подряд, или сначала выбирают самые вкусные кусочки, или, наоборот, сначала невкусные, а потом вкусные? И какие кусочки у меня самые вкусные?

— Вы что, психи? — заорал Обезьян. — Прекратить! Я согласен, плывите!

— Прикажи всем отойти на 50 метров.

— Уйдите к бараку! — приказал Обезьян охранникам и членам совета. — И раненых унесите!

И через минуту:

— Ушли, выходите!

Мы вышли за ворота. Синие стояли возле 1-го барака. И Обезьян стоял. Без кувалды.

— Лодку к причалу!

Мы толпой пошли к морю. По пути Моряк еще раз пнул голову Лёши Паштета. Метил в синих, но не попал, голова перелетела через стол и откатилась к летней кухне.

— Принесите инструменты — отвертки, ключи! И веревки нужны. Я попрошу продукты для всех нас! — крикнул я синим, не Гоге Звягинцеву, конечно, а тем, кого знал, — Толе Слесарю, Аржанову, Асланбеку. — Толя, поехали с нами, поможешь!

Толя Слесарь убежал в барак и вернулся с ремонтным чемоданчиком.

Прошли мимо бочки. Голый человек умер, переломился в пояснице. Я думал, тело будет шевелиться, потому что лемминги внутри. Но тело не шевелилось. Наверное, Лёше Паштету поймали не 10–15 леммингов, а 5 или даже одного. Если в теле 2 лемминга, шевелений может и не быть или будут, но на глаз не заметные.

Обезьян собрал вокруг себя членов совета и охранников и успокаивал их, в чем-то убеждал, рожи корчил, и по его жестам можно было догадаться, что он уверен в гибели лодки и скорой победе над бунтовщиками.

Сипа смотрел на волны, на болтающийся вдали буй. Я знал, о чем он думал. Если посмотреть на бушующее море, а потом на Обезьяна, pithecos покажется обычным психом с ПЖ, не страшнее Кости Ганшина и Гоши Майонеза. Неужели до буя всего 300 метров? Враньё, минимум 500. Или это только при минус 14° кажется, что 500, а при плюсовой температуре — 300?

Я достал из кармана фотографию, вынул из пластика, поцеловал, прошептал те слова, которые всегда шепчу, когда целую изображения любимых лилий, и снова укрыл ее.

Мы протащили лодку вдоль причала, подбадривая себя криками, пробили волну и следующую пробили, запрыгнули на откате — и море само утащило от берега.

К бую поплыли я, Сипа, Моряк и Толя Слесарь с ремонтным чемоданчиком.

Якут, Шрам и Волынец остались, они обошли колонистов 2-го барака, предупредили, чтобы не расслаблялись и были готовы к нападению.

Сипа и Моряк взяли весла, выгребли по волне, обогнули притянутые течением льдины — припайные или обрушившиеся с ледника, в любом случае они могли пробить днище.

Я сидел на носу, Толя Слесарь на корме. Он открыл чемоданчик и вынул отвертку и чехол с поворотными ключами, наверное, проверил, все ли взял. Мог бы и на берегу проверить. Но что вы хотите, на ПЖ вот такие люди сидят — которые ничего предусмотреть не могут и не хотят, живут одной минутой и свое будущее не ценят и чужое.

Брызги замерзали на лету, били в лицо, отскакивали от куртки, попадали за воротник и скапливались там, слипались коркой.

Сипа отодрал от дна примерзшие подошвы сапог и сообщил мне об этом, но слова употребил матерные, и я не понял, о чем он, пока у самого сапоги не примерзли.

Я до крови прикусил губу, ненадолго унял дрожь. Мне доставалось больше брызг, куртка обледенела и не раздувалась уже ветром, а застыла хрустящим колоколом.

Буй подмигнул мощной оранжевой вспышкой. Свет пробил ледяную пыль над волнами, отразился от скал, от ледника.

Мне показалось, что я увидел, как по-звериному вспыхнули глаза Обезьяна и он унял проблеск ладонью, отвернулся от моря и больше не следил за лодкой.

А еще я увидел, что красные замерзли на ветру и превратились из бунтовщиков в прежнюю голодную и запуганную толпу. Синие окружили Якута, встали между ним и толпой. Шрам и Волынец попытались спрятаться в толпе, но их вытолкнули.

Я пожалел, что мы с Сипой поехали вместе. Но что теперь гадать. Мы ничего не могли сделать, пока не вернемся. А вернуться мы могли только после того, как вспыхнет зеленый луч.

Лодка приближалась к бую, он то пропадает за волнами, то вдруг выпрыгивает совсем рядом.

Я увидел гнездо, где была разбитая чичами кнопка, заледеневшие контакты и провод. Оказывается, для связи с координаторами надо было нажать большую кнопку — с кулак размером, причем не мой кулак, а Обезьяна. Я хотел сказать Толе Слесарю, что пусть прыгает, я подам инструменты, но он меня опередил — передал отвертку и поворотные ключи с заостренными рукоятками. И веревку.

Я рассовал инструменты по карманам. Ну ладно, попробую.

Ветер срывал с волн пену, бросал на нас, и пена застывала серыми потеками на куртках, шапках и сапогах.

Я держал наготове веревку и, как только лодка коснулась бортом буя, прыгнул на него, продернул веревку через обе ручки и завязал узел. Потом вычистил гнездо от осколков пластмассы и ото льда, вправил контакты, надавил отверткой.

— С просьбой обращается колонист Жилин Иван Георгиевич. У нас закончились продукты. Еды нет никакой. Мы голодаем. — И еще раз: — Колонист Жилин Иван Георгиевич просит о помощи. Люди умирают от голода. Нужна срочная помощь.

Волны обжигали напряженные руки. Онемелые пальцы не чувствовали, как до самых сухожилий распарывает их веревка. Не удержавшись, я соскользнул с буя, ударился головой о подводную станину, наглотался воды.

Я схватился левой рукой за борт, а правой продолжал сжимать отвертку. Вода смыла кровь, обнажила рану на лбу. Я дотронулся рукавом, защипало еще больше.

Моряк и Сипа перевалили меня через борт.

И меня вывернуло — на куртку, под ноги, я даже не нагнулся.

Лодку понесло за буй.

Огромные волны накатывались на ледник, разбивали о него блуждающие льдины, затягивали в подводную пещеру, закручивали, обволакивали пеной и проглатывали навсегда.

Сипа и Моряк навалились на весла, выгребли подальше от страшного водоворота и по широкой дуге возвратились к бую.

— Теперь я! — закричал Толя Слесарь.

Я не возражал. Все-таки я в английской филологии специализировался, а он машины ремонтировал.

Толя Слесарь перебрался на буй, уцепился за ручку и нажал отверткой на контакт.

— Жратвы дайте, мы с голоду подыхаем. Сволочи! Что вы с нами делаете?! Мы просим прислать продукты. У нас ничего нет, мы умираем.

В буй ударилась льдина, оторвала Толю Слесаря, он с головой ушел в воду и пропал на несколько долгих секунд. Но он вынырнул, схватился за веревку, снова залез на буй. Он содрал заклепки, снял кнопочную накладку, вырвал провода и соединил их напрямую. Он орал от холода, он рычал, но работал.

— Вы слышите меня, ответьте! Дайте зеленый луч! Ответьте нам!

Толя Слесарь со всей силы ударил отверткой по контактам и прыгнул в лодку.

Мы поняли, зеленого луча не будет.

Сипа и Моряк гребли, а берег не приближался. Так продолжалось, может быть, полчаса, может быть, час. И вот, когда они уже не могли поднять обледенелые весла, волны сами понемногу стали нас выгонять прочь из моря и выгнали, поволокли вдоль берега.

Я сделал ошибку, что взял Сипу с собой. Он мог остаться, и кто знает, Якут, Шрам и Волынец остались бы живы. Уже после их смерти я узнал, что произошло.

Обезьян оказался хорошим организатором. Вернее сказать, вожаком. 1 000 000 лет назад, во времена первых homo erectus, он бы правил миром.

19

Едва мы отплыли, члены совета окружили Якута, встали между ним и красными. Волынец и Шрам попытались спрятаться в толпе, но их вытолкнули, и охранники заставили их встать на колени.

Обезьян подошел к толпе очень близко. Он знал, что сейчас может делать с красными всё, что захочет.

— Господа! Я предлагаю вам вернуться в барак и натопить печь. Хватит уже на холоде стоять.

Толпа загудела, но Обезьян знал, чем успокоить.

— Сегодня был трудный день. Поэтому я решил устроить для вас праздник. Сегодня обедают все сектора! 1-й, 2-й, 3-й и 4-й!

Охранники отрубили головы Шраму и Волынцу. А Гога Звягинцев ударил Якута острогой — в спину, под левую лопатку.

— Аккуратнее! Когда в сердце бьешь, быстрее кровь выпускай. Тебе только мясо портить. — И обратился к красным: — Повар есть?

Повар нашелся. Обезьян дал ему нож, и он перерезал Якуту горло.

Кровавый теплый ручеек добрался до сапог Обезьяна, и он сделал шаг в сторону, чтобы не испачкаться.

— Итак, мы имеем 3 трупа. Обед для 3-х секторов обеспечен. Но вы спросите, а как же 4-й? Кто еще умрет сегодня, чтобы и 4-й сектор пообедал?

Красные замерли.

Обезьян наслаждался паузой.

— А умрет… последний. Последний — мертвый, господа!

Кто-то, сообразив быстрее, бросился к бараку. За ним побежали остальные, спотыкались о камни, падали, топтали упавших.

— Мухой, твари! Последний — мертвый!

Красные ворвались во двор, побежали, перепрыгивая через стенки секторов, и на пороге устроили привычную драку.

Охранники принесли с берега трупы Шрама, Волынца и Якута, бросили их во дворе и закрыли ворота. Один охранник залез на вышку, остальные пошли греться.

Колонисты 2-й категории были готовы играть в «последний-мертвый» все оставшиеся 40 дней до приезда координаторов, но не могли решить, какой сектор обедает завтра. Кто-то предлагал начать сначала, с 1-го сектора. Кто-то был за сохранение прежнего графика, но с учетом того, что 2-й сектор, который должен был обедать сегодня, пообедал вне своей очереди, поэтому обедает завтра. Послали дежурного, просили узнать, что думает господин начальник колонии. Обезьян приказал соблюдать прежний график, но назавтра объявил обед 3-му сектору, потому что 2-й сектор сам виноват, что пропустил обед, — не надо было бунтовать.

20

Первыми из лодки спрыгнули Сипа и Моряк, помогли Толе Слесарю и мне.

Обмороженные ноги не держали. Я сел на камни, но и сидеть не смог, завалился на спину. Из глаз выкатились слезы и застыли на замерзших щеках.

Обезьян как будто не заметил, что мы приплыли. Он думал, мы ему не опасны.

Члены совета и охранники стояли рядом с Обезьяном, их было человек 12. Обычные синие колонисты расположились у барака. Их было столько же. Разобравшись с красными, Обезьян принялся за синих.

— Ну а с вами что делать? Почему спасибо никто не сказал? Да если б не я, эта дикая толпа разорила бы наш дом, они бы всю еду сожрали! Хотите с голоду подохнуть? Или кто-нибудь хочет сыграть в «последний-мертвый»? Может быть, ты хочешь, Аржанов? Или ты, Асланбек?

Я протер глаза и близко увидел лицо Обезьяна. Он наклонился ко мне, оскалил гнилые зубы.

Я сказал ему:

— Еда будет. Нам обещали, привезут много еды.

Подошли Аржанов и Асланбек.

— На место встали!

— Он сказал, еду привезут.

— Врет!

— Жилин, еду привезут? — спросил Асланбек.

— Нам обещали.

— Когда?

— Скоро. Обещали, что скоро.

Обезьян скорчил рожу:

— Не верьте ему, он врет. Если просьба колониста принята, должен зажечься зеленый луч. Не было зеленого луча! — И голосом победившего в эволюционной цепочке australopithecus africanus: — Он «THE COLONIST'S WRITTEN RULES» не читал. А мы читали, перевели с английского, не поленились. И порядок навели в колонии.

— Мы самолет нашли! — заорал Сипа.

И Толя Слесарь:

— Можем починить. Инструменты есть, материал найдем.

И я не сдавался:

— Нам ответил диспетчер, этого достаточно. Они пришлют продукты.

— Иди-ка сюда, — позвал Обезьян Сашу Краснодеревщика. — Убей его.

Но Саша не пошел меня убивать, сделал вид, что замерз и не слышит.

Обезьян пнул меня в голову и поднял топор, но Аржанов схватил его за руку.

— Отвали, Обезьян, пусть расскажет про самолет.

— Почему так со мной разговариваешь?

— Потому что надоел ты мне.

— Ну, извини, надоел так надоел. Но Жилин опять врет. Но даже если он не врет. Это какой самолет, «боинг»? Со стюардессами и напитками? What do you like to drink, mister?

— Гидросамолет, в хорошем состоянии. Летающая лодка «СССР-Н-275» выпуска 1935-го года, экипаж 6 человек.

— А нас 29, — сказал Обезьян.

— Да, Жилин. И во 2-м бараке не меньше 100, — сказал Аржанов.

— 2-й барак не считай, они будут счастливы, если мы улетим.

— Не поместимся в самолет, Жилин.

Я еще плохо держался на ногах, но встал.

— Я всё рассчитал. Сделаем большую баржу, прицепим к самолету.

Обезьян широко раскрыл рот, захлопнул, поклацал зубами. Клацать у него громко получалось, зубы крепкие.

— Говори, говори, Жилин. Прицепим и что?

— И полетим.

Во время разговора Обезьян незаметно зашел Аржанову за спину, замахнулся топором. Аржанов ушел от прямого удара, но топор порвал рукав куртки, раскровавил плечо. Аржанов выхватил из-за пояса нож, ударил снизу вверх, под грудь, но Обезьян успел увернуться и снова занес топор над головой. Аржанов рискованно поднырнул под руку, ребром ладони выбил топор. Обезьян ударил сапогом между ног. Аржанов согнулся от боли, выронил нож, опустился на колени — и схватил Обезьяна за ноги, и оба, сцепившись, упали на камни.

— Бей их! — прохрипел Аржанов.

Асланбек, а потом и другие колонисты набросились на охранников и членов совета. Вооружены были все, поэтому сразу появились трупы.

В прыжке Сипа сбил с ног охранника и начал избивать, и я знал, что теперь он забьет его до смерти. Толя Слесарь рубился отверткой, Моряк бил веслом. Я тоже хотел драться, но не мог. Хоть и не со всей силы ударил меня Обезьян, но не встать, и кровавые крабы в глазах. Подождите, я сейчас, я встану, дерусь я весело.

Ни Обезьян, ни Аржанов не могли одолеть друг друга.

— Хватит. Хочешь улететь? Хочешь?! Мешать не буду.

Обезьян прокусил Аржанову рукав — в том месте, где было порвано топором, оторвал кусок куртки вместе с мясом. И выплюнул из окровавленного рта то, что откусил.

Аржанов сел на камни, замотал головой, прогоняя боль.

Обезьян прыгнул к топору, издал победный клич, который уже во времена homo erectus был древним. Толя Слесарь подошел к нему со спины и всадил в шею отвертку. Обезьян захрипел, ушел в сторону, схватился рукой за отвертку, но выдернуть не смог, остановился, постоял спокойно и упал навзничь.

И драка прекратилась.

Саша Краснодеревщик убежал за барак, другие охранники остались, бросили топоры.

— Мы сдаемся!

Их оттеснили к морю. Гога Звягинцев, последний из оставшихся членов совета, не захотел лезть в воду, и Моряк его зарубил.

Охранники стояли по колено в воде, и волны вымывали гальку у них из-под ног. Мы могли бы до них не дотрагиваться. Могли подождать, пока они сами умрут. Мы смотрели на них, они смотрели на нас. Они не дрожали, их грела близкая смерть.

— Что с ними делать? — спросил Аржанов.

— Бортовые к пуску — товсь! Артрасчеты на палубу, пеленг прежний, залповым, огонь! — сказал Моряк, поднял камень, но не бросил.

И Аржанов ждал, что скажу я.

— Позови 2-й барак. Пусть решат.

Аржанов вошел в воду и одного за другим зарубил всех.

— Зачем время терять? Ясно, что они решат.

И пошел в барак греться и руку перевязывать.

А мы добили раненых.

21

Сипа подошел к столу, набил рот печеньем. Он жевал и смотрел на женщин Обезьяна. Они ему не нравились. Он полез под юбку к дочке, засунул палец, вынул, вытер о резиновую кожу.

— Она блядь, Иван Георгиевич. Маленькая такая, до костей испорченная блядь.

Я, Сипа, Толя Слесарь, Моряк, Аржанов, Асланбек собирались идти во 2-й барак. В драке выжили еще 5 синих, но мы решили большой толпой не ходить, а составить авторитетную делегацию.

— Бабу возьму, — сказал Аржанов.

Он взял жену Обезьяна, а Сипе посоветовал по-дружески:

— Себе дочку бери, если хочешь.

— Не хочу. То же самое, что онанизм. А от онанизма у меня грусть.

Аржанов взял жену и дочку Обезьяна и с ними в обнимку пошел к воротам.

— Они нас недолюбливают вообще-то. Увидят — синие приперлись, захотят напасть и сожрать. А я им покажу баб и скажу: «Теперь у нас все будет общее — и женщины, и жратва». Скажу: «Жорево и порево — это очень здорево». Простые и знакомые слова помогают в таких ситуациях.

Сипа остался на берегу. Он подошел к кромке прибоя и вывел веткой на мокром песке: «S», «П», «Г», «И», «Т», «Л», «Д», «М», «О», «Е», потом зачеркнул и написал снова, изменив шрифт: «S», «П», «Г», «И», «Т», «Л», «Д», «М», «О», «Е». И еще другим шрифтом: «S», «П», «Г», «И», «Т», «Л», «Д», «М», «О», «Е».

— Николай!

— Я догоню, Иван Георгиевич, шрифт выбираю.

Какой шрифт, зачем? Я не спросил его, конечно.

Мы прошли полпути ко 2-му бараку, и внезапно Аржанов остановился.

— Плохо, что жратва общая. Обезьян был прав. Нельзя 2-й барак выпускать. Их 100 человек. Набросятся, сожрут продукты.

— Как ты их не выпустишь? Они Обезьяна боялись, а тебя бояться не будут, — сказал Асланбек.

— Его не будут. А Толю Слесаря будут, — сказал Моряк.

— Почему меня будут бояться? — не понял Толя Слесарь, и Моряк ему объяснил:

— Ты Обезьяна убил. Значит, ты круче. Если его боялись, значит, тебя будут еще больше бояться.

— Мыслишь вроде правильно. Не знаю, как возразить, — сказал Толя Слесарь.

Моряк отобрал у Аржанова дочку Обезьяна и вручил Толе Слесарю.

— А ты не возражай, иди вперед.

— Нет, постой, — сказал Аржанов. — Будут продукты, тогда и выпустим. — И спросил меня: — Когда, говоришь, к нам приплывут?

Я хотел признаться, но позже, когда ворота откроем.

— Ну, Жилин? Ты самого главного не сказал. И ты, Моряк, чего молчишь? Толя, когда продукты привезут?

— Ну, как тебе сказать.

— Завтра? Через неделю?

— Мы наврали.

— Как это «наврали»?

— Кнопка сломана, не починить. Не будет продуктов.

Асланбек спросил очень тихо:

— Зачем вы наврали?

И Аржанов:

— Зачем наврали, понятно. Не наврали, мертвые бы валялись. Они валялись, а не Обезьян.

— Но что нам делать? — Асланбек как будто голос потерял. — Про самолет тоже наврали?

— Про самолет — правда, — сказал я.

Но на слово Асланбек и Аржанов мне уже не верили.

Охранник увидел нас с вышки и сообразил наконец, что его тоже будут убивать. Он спустился и убежал за валуны, в горы. Почему раньше не убежал, не понимаю. Таких тормозов сонных в ПБ № 3 Скворцова-Степанова называли вурдалаками.

Подошли к воротам. Асланбек опять шепотом:

— Жилин, их 100 человек. Давай еще немного подумаем.

И Аржанов:

— Слушайте меня. На берегу 16 трупов и 3 в бараке. Мы скажем, что игра в «последний-мертвый» отменяется, Обезьян убит и мы будем выдавать каждый день по одному трупу на всех. Сегодня у них уже есть 4 трупа, а завтра мы дадим им труп Обезьяна. И специй подкинем, уксуса, соли. Я думаю, они обрадуются. Как тебе мой план, Жилин?

— Кто их охранять будет?

— Зачем их охранять?

— Если не охранять, они сломают ворота и выйдут.

— Да, не подумал.

— Поэтому лучше их выпустить.

— Лучше выпустить, да.

— Сколько у нас осталось продуктов?

Мне надо было это знать. Но я не надеялся, что они каждый день банки считают. Обезьян жрал от пуза, и члены совета тоже. Вряд ли остальные знали, сколько у них чего осталось.

— Все продукты в ящике, на замке, ключ у Обезьяна.

Если продуктов мало, придется 2-му бараку трупы жрать. Толя Слесарь станет новым Обезьяном, назначит новый совет колонии.

— Можно ракушки есть, водоросли. И рыбу будем ловить. Вы хоть раз сети закинули?

Я говорил прежним голосом, но Аржанову показалось, что я закричал. Нервничает, знакомое состояние. Я когда нервничаю, тоже хочу тишины.

— Чего кричишь? У нас мяса много. 23 трупа! Их надо разделать. Сегодня пожрем, как динозавры, что останется, засолим. Всем хватит, и нам, и 2-му бараку.

— Мы заготовили 324 птичьи тушки. Хранятся во льду.

Я не сказал, что половина тушек — пуночки, крачки и моевки.

— Дичь — это вкусно, — сказал Асланбек. — Вкуснее, чем люди.

— А ты не пробовал, — напомнил ему Аржанов, — вдруг люди понравятся. И между прочим, ты подели 324 птички на 105 человек и на 40 дней.

Асланбек расшвырял гальку, щепкой написал на песке числа.

— В столбик не делится, — сказал он.

— На 105 рыл не делится ни в столбик, ни на калькуляторе. Получается 0,01 в день. И не страуса 0,01, а местной тощей чайки.

И все-таки я придумал, что им сказать:

— Людей есть нельзя, можно заболеть их болезнями. Потому что болезни животных к человеку редко когда передаются, а болезни человека к человеку — сами знаете, стоит чихнуть — и грипп, после романтического поцелуя — триппер. А вы хотите мясом инфицированным живот набивать. Махов лейкозом болел, у него кровь не свертывалась. А у меня, например, изъязвление желудочно-кишечного тракта и разрастание коркового слоя надпочечников.

— Охуеть, — сказал Толя Слесарь.

— А если туберкулез непролеченный, мы туберкулезом заболеем, — сказал Асланбек.

— Мы же не сырое есть будем, — возразил Аржанов, но, кажется, и ему расхотелось быть людоедом.

И я решил больше не вилять, а сказать, что думаю:

— Мертвых надо похоронить. Иначе всё повторится. Рано или поздно кто-то окажется последним и мертвым.

— Жилин прав. Водорослями полезно питаться, в них йода много, — сказал Асланбек.

— Йод в аптечке лежит, возьми пузырек и выпей, — сказал Толя Слесарь.

— Я буду людей жрать, но в самом крайнем случае, когда с ума сойду от голода, — сказал Аржанов.

— А как мы поймем, что ты с ума сошел, а не просто так людей жрешь? — спросил Асланбек.

— Ты спроси, как моя фамилия. Если я отвечу: Аржанов, значит, ум еще здоровый. Если отвечу: Поль Маккартни или Ким Чен Ир, значит, берегись, я за себя не отвечаю.

Мы открыли ворота. Толя Слесарь вошел во двор и поднял дочку Обезьяна, как флаг поднимают, и помахал.

— Вижу огни, бортовые и топовые! Всем построиться на палубе к поднятию флага! — заорал Моряк.

Откинулся полог. Самые смелые обитатели 2-го барака увидели, что на вышке нет охранника, и вышли во двор. И нас увидели, и открытые ворота у нас за спиной.

Встреча завершилась мирно. Все 4 сектора отогрелись у печки, пообедали, они были сытыми и поэтому благодушными. Толя Слесарь сказал, что он убил Обезьяна. Я сказал, что теперь продукты будут общими и мы распределим их поровну. Аржанов пригласил посмотреть на мертвых охранников и членов совета, и мы все вместе вышли за ворота.

И увидели нечто удивительное.

На берегу Сипа выложил из трупов, камней и мусора огромные буквы.

Мы прочитали, что у него получилось: «SOS ГОЛОД ПО…»

И мы бросились ему помогать и выложили окончание: «…МОГИТЕ».

Сипа сорвал со стола белую скатерть.

— Алё, космос! Как слышите меня, приём!

Он бегал между буквами и размахивал скатертью.

— Смотри на меня, космос! Я здесь!

И остановился, задрал голову в небо.

— Смотрите на меня, суки гуманные!

22

Назавтра мы убрали трупы из надписи «SOS ГОЛОД ПОМОГИТЕ» и похоронили на пригорке, набросали сверху валуны и гальку. Там же похоронили кости и черепа с кухни 2-го барака. Возник спор, хоронить или нет мусорную кучу, которая образовалась во дворе 2-го барака, в ней среди прочего мусора были обломки разгрызенных костей и кожа недожеванная. Сипа сказал, в Израиле после теракта ортодоксальные евреи ходят с пластиковыми пакетами и собирают пинцетами куски мяса и кишок и кровь губками собирают. Стали вспоминать, были среди сожранных евреи или нет, и не вспомнили, а Сипу едва не побили, чтобы хуйней всякой не отвлекал. Голосованием решили кучу перенести подальше и закопать, но могилой ее не считать. А над галечным курганом установили дощатый крест.

Сипа занялся надписью. Он дополнил пропуски ящиками и завернутыми в тряпки камнями и каждый день подновлял, чистил от изморози, сметал песок и клочки водорослей. Он подолгу бродил среди букв и размышлял о чем-то своём психическом.

Мы постепенно обживались, установили кое-какие несложные правила, учились решать вопросы без убийств, и это, поверьте, было самым трудным.

Я начал с того, что за выгородкой летней кухни, в безветренном месте разложил на брезенте и подсчитал оставшиеся продукты: консервы — 734 банки тушенки говяжьей и свиной, 581 банку фасоли, 119 банок рыбных консервов — сардины, минтай, бычки, путассу и сом пресноводный, 17 мешков сахара-песка стандартных лавсановых по 25 кг, 34 банки 0,5-литровые растворимого кофе и 85 банок 200-грамовых чая черного и зеленого, 38 пачек 1-килограммовых соли мелкого и крупного помола, 53 стеклянные баночки черного перца молотого и горошком, тайский рыбный соус — 1 бутылка 0,5-литровая, уксус спиртовой — 27 бутылок 0,5-литровых, 2 неполные упаковки поливитаминов в стеклянных баночках — 238 штук, «Маринад для стейка» — 18 пакетиков, «Маринад для птицы» — 45 пакетиков, 324 птичьи тушки, ощипанные и выпотрошенные, в самодельном железном ящике, принесенные из нашего с Силой ледника, ну и по мелочи деликатесы Обезьяна: 5 банок металлических круглых с печеньем, полбанки арахисового масла, 12 банок 850-граммовых компота-ассорти, 5-литровая банка джема гуайявого начатая, но почти полная, 38 бутылок 1-литровых сиропа вишневого, 3 килограмма смеси сухофруктов в целлофановых пакетах по 1 килограмму, не понятно, как сбереженные от леммингов.

Я сел за стол, взял калькулятор и открыл «THE COLONIST'S WRITTEN RULES», в этой дебильной брошюре была идиотская по сути, но по форме правильная таблица суточных рационов. Я хотел выяснить, хватит ли нам продуктов до приезда координаторов, или мы умрем. Я начертил в тетрадке такую же таблицу, списал с банок и с мешка с сахаром количество килокалорий в 100 г продукта, подсчитал на калькуляторе и записал, сколько и чего достанется каждому. Я учел, что координаторами у нас толстяк-придурок и не слишком большого ума Марта, они запросто могут проваландаться с подготовкой и опоздать, поэтому рассчитал рацион не на 40, а на 45 дней.

После чего я собрал колонистов.

— Сегодня всем понятно, что международные гуманоиды нам в ближайшее время не помогут. Я делал расчеты, исходя из того, что до следующей высадки осталось 40 дней, прибавил 5 дней на неорганизованность или сильный шторм и… о совсем плохом варианте пока думать не будем. Вопрос: сможем ли мы прожить 45 дней и не жрать друг друга? Ответ: сможем.

Колонисты закричали от радости — я не преувеличиваю, так и было. Но радость быстро закончилась, все захотели узнать подробности.

— В пересчете на каждого получается приблизительно 7 банок тушенки, 5,5 банки фасоли, 1 банка рыбных консервов, 4 килограмма сахара, 2 баночки поливитаминов, 3 условные птичьи тушки, условные — потому что птицы разные, ну и немного деликатесов по праздникам. В день — 480 килокалорий плюс горячий чай или кофе. Это означает жестокий голод, но не смерть. Чтобы превратить жестокий голод хотя бы в голод штрафного изолятора, я предлагаю организовать общую кухню и каждый день контролировать выделяемые для питания продукты. Предлагаю не кусовничать по углам и под одеялами, а каждый день нормально питаться за столом, по режиму. Также повара будут готовить для всех супы из ракушек и водорослей. Попробуем приманивать и ловить леммингов. Они где-то рядом, и они зимой не спят. И рыбу попробуем ловить. Хорошая новость для курильщиков. Сигарет очень много, по 4 блока каждому, сигареты леммингам не понравились. Но я не сторонник курения, с куревом разбирайтесь сами.

Колонисты приняли мои расчеты. И только Сипа стал спорить, сказал, что оценка пищи по количеству калорий устарела еще 100 лет назад, калории — лишь одна характеристика, энергетическая, и количество калорий диетологи определяют глупо — сжигают 1000 г продукта в муфельной печи и засекают, сколько тепла выделилось. А прежде всего необходимо выяснить, сколько в продукте жиров насыщенных и мононенасыщенных и полиненасыщенных, а также белков и углеводов, а также холестерина, кальция, железа, натрия. Еще он сказал, что надо учитывать, сколько энергии тратит организм на переваривание того или иного продукта, часто бывает, что более калорийный продукт приносит организму меньше энергии, чем менее калорийный, например, если сравнить жир свиной внутренний и сушеные помидоры, то эффективное количество килокалорий в сушеных помидорах больше. И Сипу прогнали надпись подновлять, слишком умный и до хуя борзой.

А я продолжил:

— Сейчас мы распределим обязанности. Нам нужны: повара, дежурные по кухне, смотрящие за продуктами, истопники, дневальные. Кроме того, каждый обязан ежедневно отрабатывать смену на сборе ракушек и водорослей. Мастера под руководством Толи Слесаря будут работать на разборке самолета. А строители переделают 2-й барак под ангар. Скоро вдарит мороз минус 25°, поэтому уже сейчас ночами мы должны по частям переносить самолет в ангар, переноской будут заниматься все, кроме больных и раненых.

Колонисты поддержали и эти планы.

— Ответственным за рыбную ловлю предлагаю назначить Моряка.

— Почему меня?

— Ты подумай хотя бы полминуты, а потом спрашивай.

И еще возникли вопросы и предложения, но идиотские, если честно, и я перешел от материальной части нашего существования к духовной.

— Мы построим часовню, — сказал я. — Конечно, можно в бараке угол выделить, но лучше отдельное здание.

— И мечеть построим, — сказал Асланбек.

Толе Слесарю идея строительства мечети не понравилась.

— Сдурел? Сколько вас тут? Ты один?

Оказалось, шестеро. Но Толю Слесаря цифра не убедила.

— Еды нет, не фиг силы зря тратить.

— А часовню строить — не зря силы тратить?

— Может, вам и минарет из камней сложить, чтоб ты оттуда по утрам завывал?

— Сейчас нас шестеро, потом еще привезут. А про минарет ты свои слова обратно возьми. Знаешь, как бывает, за одно слово иной раз человеку глаз на жопу натягивают.

— Хочешь строить минарет, строй, но мы тебе помогать не будем. И строй его подальше от бараков. А то ты залезешь на него, начнешь выть, и он рухнет мне на голову.

— Если тебе на голову рухнет минарет, значит, тебе послано справедливое возмездие.

— За что?

— За то, что ты против мечети!

— Я не против мечети, но ты сам ее строй. И учти, если еще чичей привезут, придется их убить.

— Ты чего мыслями скачешь? Ты не путай разное! И не одни чичи мусульмане, мы тут не чичи. И чичи разные бывают. Ты одних знал, а я других.

— Ты тех же самых знал, которых камнями по башке.

— Нет, и других тоже! Нормальных знал!

— Я про вольную жизнь не говорю, а на пожизненном все чичи одинаковые — опасные.

— А ты безопасный, да? Ты людей резал из-за денег!

— А ты не резал? Или резал, но не из-за денег? Или резал, а потом в благотворительный фонд деньги посылал?

Асланбек не придумал, что ответить, поэтому полез драться, едва разняли.

Сипа стоял возле своих букв и размышлял, задрав голову. Он понял что-то важное и улыбался своему открытию.

— Они нас не видят!

И подбежал ко мне.

— Иван Георгиевич, они не видят надпись, поэтому не плывут к нам. Нет никакого спутника.

На лице у меня тоже появилась улыбка. Такие улыбки называют непроизвольными. Или глупыми.

— Как мы раньше не догадались, Николай?! Они за нами не следят. Понадеялись, что никуда не денемся, и на спутнике сэкономили. Нас не видят. Нам не надо ждать ночи.

Я оставил тетрадку раскрытой, по водорослям и ракушкам после расчеты закончу. Самолет — вот что сейчас главное. Самолет — это цель. Пока мы будем стремиться к цели, будем жить.

— В лагере остаются дежурные и больные. Начнем прямо сейчас.

И мы поднялись в горы.

Мы несли топоры, лопаты, ломы, самодельные носилки из обрезков стальных труб и двух слоев 15-мм фанеры, брезент для волокуш и мешков, молотки, отвертки, плоскогубцы, ножницы и прочее, что могло понадобиться для освобождения самолета из ледяной могилы, разборки и переноски. Ветра не было, но на седловине выпало много снега. Мы понимали, что обратно пойдем с грузом, и протаптывали широкую тропу. Каждые несколько шагов мы останавливались, отдыхали, но никто не сказал, что надоело надрываться и он дальше не пойдет.

Мы растянулись по берегу речки, и, когда последние еще переходили ее по льду, передние уже увидели бортовой номер «18» и кричали задним, что видят самолет.

Сипа объяснил скрытый смысл номера, и его идея всем понравилась. Он для смеха надел на голову олений череп с рогами, стал прыгать и кричать по-оленьи и показал, что и как он будет показывать всему миру с высоты. Размеры предъявленного «1» колонистов не впечатлили, и многие предложили для показа свои «1». Самый внушительный «1» показал повар Евген, его и назначили ответственным за демонстрацию всему миру «18», а Сипе и остальным посоветовали не позориться.

Мы еще немного передохнули после трудного пути и начали работать.

Через неделю мы разобрали самолет и перетащили по частям. Самой тяжелой частью оказался мотор. Корпус и плоскости мы под руководством Толи Слесаря развинтили и расклепали, он сказал, что новые заклепки найдем из чего сделать. А мотор разобрать на месте не получилось, Толя Слесарь побоялся, что мы что-нибудь повредим внутри или потеряем при переноске. Он сказал, что надо нести целиком и уже в ангаре промывать болты уксусом, снимать ржавчину, и счищать затвердевшую смазку, и очень осторожно развинчивать.

Мы сделали тали — сплели канаты и вырезали из дерева колеса, Толя Слесарь освободил мотор от внешних креплений и распорок, просунул канаты, перекинул через колеса, сказал, чтобы тянули, а он будет страховать. Мы долго возились, но в конце концов вытащили мотор и положили на носилки. Когда несли через речку, лед под ногами трещал, из трещин вытекала вода и замерзала толстыми натеками.

Во 2-м бараке сломали перегородки, убрали шконки. Сколотили верстак и большой стол, расстелили сшитое из обрывков брезента полотнище и на нем разложили части «СССР-Н-275»: расклепанный полностью фюзеляж, фонарь, поплавки, кожухи, плоскости, бензобак, элероны, рычаги управления с коробками. Безнадежно поврежденные и проржавевшие части мы сложили отдельно, чтобы по ним сделать копии.

Окончание переноски и открытие ангара мы решили отметить праздничным обедом. Помимо обычного супа из водорослей и ракушек и тюри из фасоли и тушенки, Евген и Башар сделали из вишневого сиропа и тех же водорослей желейный десерт.

К кухне выстроилась очередь. Евген и Башар каждому наливали тюрю на четверть кружки, супа полную миску и тарелку желе. День был солнечный, припекало, и колонисты не уходили в барак, как обычно, а рассаживались за уличными столами.

Никто сначала и не заметил, что в конец очереди пристроились Саша Краснодеревщик и тот охранник-вурдалак, который сбежал с вышки. Никто не видел, откуда они пришли, да их сразу и не узнали. В изорванной одежде, лица до черноты обморожены, они ничего не соображали от голода. Ну разве что в очередь встать сообразили, вперед всех не полезли.

Когда подошла их очередь, Евген налил Саше Краснодеревщику супа. А Башар налил вурдалаку. Оба взяли миски и тут же выпили, хотя суп был очень горячий. Им налили еще, и они сели у печки и ели уже спокойнее. Я свою тюрю отдал Саше Краснодеревщику, а Моряк — вурдалаку. Но я свою уже съел до половины, а Моряк нетронутую отдал.

42 дня мы прожили в трудах и, не считая нескольких незначительных происшествий, спокойно. Самые слабые умерли, и раненые не все выжили, но не от голода. Охранник-вурдалак умер, потому что у него загнили обмороженные ноги. А Саша Краснодеревщик почти и не болел. Он оказался хорошим мастером, именно он нашел материал для заклепок — сообразил вынуть прутки из настольного хоккея.

На 47-й день закончились продукты, даже чай и кофе. Это был 127-й день после высадки. Очень трудный день, но мы его пережили.

В 136-й день после высадки я работал в мастерской, возился с бензобаком — шкурил дыру, обрабатывал напильником, чтобы Толя Слесарь смог наклепать заплатку, сварки у нас не было и клея никакого, заплатка — единственный способ. Я услышал крики и вышел посмотреть, почему орут, давно так не орали.

И увидел теплоход с российской трубой и сторожевик на воздушной подушке. Теплоход встал на якорь, а сторожевик продолжал идти к берегу.

23

На градуснике минус 12°. Мерзлый пар поднимается от больного, хрипящего моря, ветер гонит его против волн, и от этого кажется, что пришел в движение и весь остальной мир.

Мы замерзли.

Какую одежду ни надень, а если жира под кожей нет и стоишь на одном месте, замерзнешь насмерть и при плюс 12°, я знаю, что говорю.

Мы стоим на берегу и замерзли, окоченели, но уйти в барак и обнять печку не можем. Мы хотим, чтобы координаторы видели, что мы стоим и ждем на морозе и не уходим. И поторопились хотя бы немного. Потому что мы неделю голодаем по-настоящему, с обмороками и галлюцинациями. Рыбу мы так и не поймали, леммингов тоже. Едим суп из водорослей и ракушек и больше ничего. Мы по-прежнему работаем — мастера в ангаре, повара на кухне, истопники и дневальные в бараках. Но если раньше люди умирали от болезней или от ран, то неделю уже умирают без видимых причин — шел и умер, лег и умер, сел за стол и умер, стоял за верстаком и умер. От голода, может быть, или потому, что устали ждать.

Мы прожили на Новой Земле 136 дней. Из архангельской пересылки вывели и посадили на «Двинск» 239 полосатых. На «Двинске» умерли 22 и еще 1 на катере. После драки с чичами добавилось 38 трупов. После уничтожения Обезьяна и его режима нас было 105. Мы прожили 48 дней без убийств, но от болезней, ран и от голода умерли 16. Нас осталось 89.

Мы стоим и думаем о еде. Нам не хватает еды. Мы думаем о ящиках и коробках, которые выгрузят из трюмов сторожевика. В них — здесь каждый мечтает о своем — тушенка, перловка, рис, лапша, масло. Мы надеемся, что сможем защитить еду от леммингов. Мы выстроили погреба, но сомневаемся, надежные ли они, ведь они пустые, у нас не было возможности проверить, способны лемминги прогрызть ходы в толстой каменной кладке или зубы обломают. Мы заранее выбрали комиссию по учету, нормированию и распределению еды, я — председатель, мне доверяют. Мы смотрим на сторожевик и думаем только о еде.

Но я знаю, очень скоро возникнет еще одна мысль, и она станет главной. Мы будем думать о том, что с нами сделают.

Вдруг никакой еды нам не привезли, а приехали надеть наручники и отправить в Белый Лебедь? Вдруг они закрыли проект «Новая Земля», или «Terra Nova», как нашу колонию называют в международных документах?

Да, они могут закрыть проект. Я не думаю, что 150 трупов, 63 % потерь, это положительный результат 4-месячного эксперимента. Деньги потрачены зря, ребята, ничего у вас не получилось, вы правильное место выбрали для ПЖ, никто не смог отсюда сбежать, но и жить здесь оказалось невозможно.

Мы не хотим обратно в тюрьму. На Новой Земле у нас есть цель, есть надежда, и называется она «СССР-Н-275», и номер у нашей надежды — «18»: «1» — это член, «8» — бесконечность. Поэтому я надеюсь и молюсь, что вы, ребята, наврали своему начальству, что все идет по плану, экспериментальная часть проекта завершена успешно, колония «Новая Земля» — свершившийся факт. Приглашайте журналистов, берите у нас интервью, подавайте документы на Нобелевскую премию мира. А я вам обещаю, что до весны мы сделаем самолет и улетим и вы увидите в небе наш номер «18».

Со сторожевика высадился спецназ. Нынешние рексы были не в российской, а в натовской черной форме. Это была десантная операция: сторожевик подошел не к причалу, а с разгону выехал подушкой на дальнюю оконечность пляжа. С борта сбросили штурмовые трапы, сержанты выкрикивали команды, торопили рексов, и те прыгали в волны, по грудь проваливаясь в ледяную воду.

Подняв над головами «М-16», рексы выбрались на берег, побежали зигзагами, заняли круговую оборону. Осмотревшись и получив новый приказ, они перебежали ближе к баракам и на новой линии остановились. На месте бывшей кухни 2-го барака они разбили лагерь: установили большие палатки, обтянули их сверху утепляющей пленкой, вбили метровые штыри и для надежности поверх обычных веревок обвязали альпинистскими тросами.

Мы замерзли, но стояли и смотрели на US-marines. Мы поняли, что это US-marines, по английской речи, по нашивкам на рукавах и по тому энтузиазму, с которым гражданин US выполняет даже самую глупую работу и говорит про нее гордо it's my job,[16] если за эту работу ему платят больше $70 000 в год без учета налогов, обеспечили полную страховку, включая услуги стоматолога, и пообещали пенсию на 20 % выше прожиточного уровня в штате Нью-Джерси.

Со сторожевика вытянули грузовой трап и закрепили на берегу. US-рексы сгрузили и затащили в палатки печи с длинными блестящими дымоходами, выставили вокруг лагеря красные металлические флажки с запретительными надписями и, отступив на несколько метров, сплошной полосой поставили номерные желтые мины, натянули сигнальные струны, подсоединили к датчикам и к пульту дистанционного подрыва, настроили на нужное натяжение, установили направление взрывной волны. Они смонтировали приземистую металлическую вышку и подняли на нее станковый пулемет, подкатили походную кухню и растянули над ней тент. Они собрали из пары десятков ячеек понтон-причал из непонятного нам, мягкого на вид материала и спустили его на воду.

Один из US-рексов зашел за ограждение, поставил мину, включил датчик, вернулся. По команде офицера он набрал на пульте соответствующий номер, нажал кнопку.

Мина взорвалась, и в нашу сторону веером полетела каменная крошка.

Офицер вышел за ограждение, помахал нам руками, поулыбался, покивал, другими жестами дурацкими показал, что мина была взорвана в качестве демонстрации силы.

А от теплохода, подпрыгивая на волнах, к берегу неслись катера.

С катеров на понтон высадились строители в ярких зеленых куртках с меховыми воротниками. Они выгрузили обернутые в полиэтилен конструкции, распаковали и начали собирать жилые капсулы.

И самые терпеливые из нас поняли, что сегодня мы еды от них не дождемся.

Мастера ушли в ангар, повара — варить суп из водорослей и ракушек, сборщики водорослей и ракушек — осматривать обнажившийся на время отлива пляж. Остальные колонисты ушли в барак греться.

И только Сипа остался. Он сел на корточки у красных флажков. Среди военных ему примерещилась настоящая, а не резиновая женщина.

На следующий день ничего не изменилось. Мы прождали до вечера и не выдержали, толпой подошли к красным флажкам, выдернули их и — остановились. Мы заранее решили, что за флажки я зайду один.

Я сделал еще несколько шагов, подошел к минам.

По команде офицера пулеметчик дал над нашими головами очередь, пули ушли в сторону ледника.

Никто не испугался и не ушел, голодных не так просто испугать.

Тогда пулеметчик коротко выстрелил по валунам возле 2-го барака. Пули срикошетили, зарылись в гальку. Эффектно, но опять не испугал.

— You are not allowed to go beyond the signal flags. The next disembarkation is delayed. Maybe, for a week. The project's coordinators will be able to listen to you after the disembarkation. I'm not empowered to settle your questions. My duty is to safeguard the workers and the building site.[17]

Офицер нервничал. Его и меня разделяли только желтые сигнальные мины. Я мог поднять камень и убить его, мог перепрыгнуть мины и убить его.

— Report to the command that our food came to an end a week ago. People are impaired, became emaciated. 9 colonists have died during this week. There's going to be no one left in a week.[18]

— You must transmit your requests to the communication buoy.[19]

— Ты дурак, да? Твой буй сломан, он ни дня не работал. Люди умирают!

Я ненавидел его и потому кричал по-русски.

Офицер понимал, наверное, что толпа за спиной у подошедшего к минам колониста ждет хороших новостей и, когда колонист возвратится ни с чем, они бросятся вперед. И тогда придется стрелять и убить их всех.

— Give us some food.[20]

— Yes, of course. Move 100 meters from here and wait. We'll get the food for you.[21]

Я жестом приказал толпе отойти. Офицер удивился: колонисты послушно отошли, а вырванные флажки воткнули на место.

Снежные тучи прилипли к морю. Стало совсем темно.

Через час US-рексы принесли нам и оставили за минным ограждением несколько коробок с солдатскими пайками. К одной из коробок была прибита записка, в которой офицер сообщил, что он связался со штабом, в настоящее время координаторы проекта готовят следующую высадку, которая состоится примерно через месяц, но ему разрешили передать нам 850 кг различных продуктов.

Мы прожили этот месяц. И никто больше не умер.

24

— Turn back, I'm going to handcuff you.[22]

Я подошел к минному ограждению, повернулся, завел за спину руки. Офицер надел на меня наручники и помог переступить через мины.

3-й барак был уже достроен, и складской навес возле него заполнен доверху ящиками и коробками.

Несмотря на мороз, разговаривать со мной координаторы решили на воздухе. Из барака вынесли стол и несколько стульев.

— Здравствуйте, Иван Георгиевич, прошу вас.

— Здравствуйте.

Это со мной Марта поздоровалась и пригласила сесть за стол. Остальные даже не кивнули.

Остальные — это знакомые мне толстяк и переводчик и незнакомый парень в штатском, крепкий, стрижка короткая, даже под шапкой видно, виски косые, по виду — полицейский.

Колонисты собрались у 2-го барака, метрах в 50 от флажков, ближе не разрешили подходить. Они смотрели, как меня усаживают за стол и я передаю координаторам проекта список необходимых вещей, и волновались, конечно. Если нам дадут, что мы просим, весной мы улетим отсюда.

Марта изучала список, разрешенное помечала плюсами, неразрешенное вычеркивала. Когда она ставила плюс, полицейский теребил переводчика, и тот объяснял, что именно она разрешает к передаче. И несколько раз полицейский вычеркивал разрешенное Мартой.

— Зачем вам керосиновые лампы, Иван Георгиевич? Разве газовые плохие?

Я готовился к вопросу, поэтому ответил уверенно:

— Газовые плохо работают при минусовой температуре. Когда наступит полярная ночь, а она наступит очень скоро, нам придется выходить с лампами на улицу.

Ну же, соглашайся, мотор нашей мечты работает на керосине.

Марта не согласилась, мое объяснение ее не убедило.

— Газовая лампа ярче.

— Вот именно. Газовая лампа горит ярче и жарче, чем керосиновая. Стекло нагревается и лопается на морозе. Сейчас лопается, при минус 15°, а что будет при минус 50°?!

— Ну хорошо, так.

Марта поставила плюс против графы «керосиновые лампы, запасные фитили и керосин в канистрах».

Я не мог скрыть радостной улыбки, не мог, и все тут. Надо было срочно перевести разговор на другое, а то полицейский вычеркнет керосин.

— Разрешите вопрос?

— Пожалуйста, спрашивайте.

— Мы выложили на берегу SOS. Почему вы нам не помогли?

— Надо было поджечь что-нибудь. Не костер, конечно, а барак, например. Тогда бы мы поняли, что произошло что-то серьезное.

Я не понял ее.

— К сожалению, мы понадеялись на буй связи. А спутник проводит слежение в инфракрасном спектре. Мы видим, где вы зажигаете костры, куда вы уходите, а вот надписи на берегу — не видим. И мертвых не видим, это очень большая наша ошибка.

— Let him explain,[23] — потребовал полицейский.

Он разложил на столе крупномасштабную карту залива и колонии. На карте красными пятнами, линиями и точками были обозначены перемещения колонистов. Вне лагеря красные линии тянулись по седловине и заканчивались пятном на берегу речки и пятном у грота. Мои с Сипой хождения от грота до ледника и вылазки за птицами на скалы также были отражены беспорядочными линиями.

— Что вы делали так далеко от лагеря, Иван Георгиевич?

— Мы били птиц. Когда был голод, мы ходили туда и охотились.

— На скалах, на берегу — это понятно. Но почему так много колонистов и так много времени проводили на берегу ручья?

— Мы ловили рыбу.

— They've fished.[24]

— It's not true,[25] — сказал полицейский.

— Наши экологи, когда выбирали место для колонии, тщательно исследовали территорию. Пресноводной рыбы здесь нет. Немного южнее — да, водится голец. Здесь — нет, слишком холодно. К тому же этот ручей рождается из ледника, он слишком короток, рыбе в нем нечего делать.

— Ну, это не совсем рыба. Скользкие такие многоножки, не знаю, как они называются.

— И вы их ели?

— Да. Варили. Жарить невозможно, а варить — неплохая уха получается.

Марта открыла какую-то подшивку, полистала.

— Да, щетинковые черви, очень редкий вид. — И полицейскому: — Do you know what they've eaten? Chaetopods![26]

И толстяк встрял, надоело ему молчать:

— So what?! Marta, don't try to put yourself in these people's place. We don't understand them, they don't understand us.[27]

Марта наклонилась ко мне и сказала очень тихо, дала понять, что это разговор только между нами:

— Я работаю на проект, так, но не буду скрывать, всегда была его противницей. Вы долго ели червей?

— Недели две.

И толстяк опять:

— Ask, how many colonists have survived.[28]

— В июне высадились 239 человек. Сколько вас осталось?

— Cannot count from cosmos?[29]

Полицейский разозлился, стул отбросил.

— Dammit! Why don't you speak English, if you understand everything?[30]

— He обращайте внимания, Иван Георгиевич. Он нервничает. Мы наделали ошибок, начальство нас не хвалит, мягко говоря. Ну, что я вам рассказываю. Вы, наверное, поняли, что мы многое не предусмотрели.

— Мертвых вы не видите, это понятно. Но почему не можете сосчитать живых?

— Печки мешают. Они горячие, возле них людей не видно. Система слежения устаревшая. Экономили, смету сжимали, вы понимаете.

— Нас 89.

Марта записала число, показала полицейскому.

— Мы готовы высадить 36 человек. Они из Албании, мусульмане. Я была против мусульман, предупреждала о большой вероятности конфликта. Я предлагала…

Слова, которые она уже сказала и могла сказать еще, не имели никакого значения. Что произойдет в колонии «Новая Земля» после высадки албанцев, не мог предсказать никто, даже я.

— Я хочу попросить у вас прощения. Я понимаю, так нельзя. Ни с кем нельзя так поступать, даже с такими людьми, как вы, — сказала Марта.

Я сделал серьезное лицо, головой покачал — ну, как вы это делаете, когда хотите показать, что согласны и все такое. И я сказал, что пусть она себя не терзает, я не стою того, чтобы из-за меня терзаться. Ну и поблагодарил, конечно, за заботу и понимание, за сочувствие тоже поблагодарил, тепло с ней попрощался. И с толстяком тоже попрощался, и с полицейским. В списке необходимых нам вещей были два настольных хоккея, сварочный аппарат, дрель, набор надфилей и ножовка по металлу.

Мой совет: никогда не торопитесь просить прощения у таких людей, как я.

25

Я прошел вдоль строя новых колонистов. Перед тем как раздать ключи, я хотел с ними обо всем договориться. Старожилы стояли чуть поодаль и готовы были помочь новичкам освободиться от наручников. Ну и убить их всех были готовы, если что не так.

Я сказал по-английски. Кто не понял, тем перевели.

— Winter, 50 degrees frost and polar night will come soon. We are all criminals. And somebody will feel it difficult to live here after prison. There are no laws here, and the only punishment is death. Could it seem strange to you, but the «Novaya Zemlya» colonists have died only of diseases during 78 days. Let's do it so that there would be no deaths at all. If psychological problems arise, you should try to overcome yourself and understand other people. Our psychiatrist Mr. Kozhinov will help each of you to get accustomed to the place.[31]

Сипа церемонно поклонился. Кажется, он действительно поверил, что может решать психологические проблемы. Я решил его поддержать, тем более что английский он знал плохо.

— Trust him, he's a murderer too, he has 22 corpses, but we all respect him, and the main thing is that we are not afraid of him. Our life is settled, we have learnt to solve the most difficult problems. If you let me, I'll ask our standard questions. So, who is condemned for a murder of more than 5 people?[32]

На албанский переводил такой же скованный наручниками парень. Едва он успел договорить, весь строй сделал шаг вперед. Новые колонисты улыбались. Им смешно было, что они все оказались одинаково страшными убийцами.

Но я не улыбался. Улыбки не всегда помогают, если разговариваешь с убийцами.

— There is no sense to ask the remaining questions. Let's talk of the urgent affairs. There are also muslims among us, there are six of them.[33]

— Aslanbek is an old-timer, let's entrust him the mosque-building. Who's for this?[34]

Новые колонисты бурно одобрили постройку мечети.

— I'll pronounce the names in order. Everyone who hears his number, comes up to me. One by one! Don't hurry! Take off your handcuffs and… we invite you to the celebratory dinner.[35]

26

И напоследок вам полярная идиллия.

Над колонией — широкая лента северного сияния.

С моря дует лютый ветер, попадает под ледяные заломы и воет оттуда голодным зверем, ну или просто воет, потому что сравнение неточное, в колонии мы зверей не видели, pithecos не в счет.

Бараки до крыш занесены снегом, отрыты только входные двери. Но дорожки между бараками расчищены, от двери до двери протянуты веревки. Иначе нельзя, заблудишься. А по веревке можно в гости пойти к друзьям в другой барак в любое время. Пойти, конечно, согнувшись, и никак иначе. И если не держать перед собой фанерный щиток, снежная крупка обдерет лицо до крови.

У берега лед встал, но дальше в море по-прежнему беснуются волны. Но волны не подбрасывают буй, потому что он установлен на металлической вышке на пригорке возле могилы первых поселенцев. На вышке сделана удобная лестница, и всякий желающий может в любое время подняться и попросить у диспетчера акварельные карандаши.

В ангаре шумит укрепленный на стенде мотор. Фюзеляж самолета собран, заканчивается работа по монтажу элеронов, ими уже можно управлять из кабины. Я каждый день изучаю управление, я готов взлететь, я не подведу. Посадку я не могу отработать, но, главное, я уверен, это взлететь.

Но мы не только работаем, но и отдыхаем. В 1-м бараке оборудован бар. Спиртное нам не присылают, конечно, но бражку варим, напиваемся. Пьяные колонисты веселятся с надувными женщинами, пьют забористый коктейль «Лемминг», горланят песни и играют в настольный хоккей. Чтобы не было эксцессов, за порядком наблюдает трезвый и потому злой охранник. Он похлопывает по ладони пружиной от эспандера и ждет, кто бы что нарушил.

Один из колонистов, до поры обнимавшийся с женщиной, прижигает ей сигаретой сосок — ему показалось, что женщина ведет себя чересчур развязно и заглядывается на других колонистов. Женщина обмякает и сдувается.

К колонисту, не торопясь, подходит охранник, наклоняет головой к стойке, трижды оттягивает пружиной по спине и записывает фамилию в журнал нарушений.

Асланбек и Аржанов играют в наперстки. Асланбек знает, что Аржанов его обманет, но ему каждый раз любопытно, под каким наперстком прячется шарик.

Сипа читает «Сказания о дьяволе». Он увлечен, книга у него в руках как живая: бесы и их главарь пляшут на страницах, картинки с пытками взаправду пугают, и грешники натурально орут.

Албанцы и другие мусульмане молятся в мечети, их молитвы материализуются и через дымоход улетают в звездное небо.

Мы с Моряком молимся в церкви. На одной из стен напротив иконостаса я укрепил фотографию любимых лилий, стою рядом, получается, пришел помолиться вместе с семьей. Толя Слесарь плачет перед иконой. Молитвы православных тоже легко попадают на небо, смешиваются с материализованными молитвами мусульман, и уже не понять, кто что попросил у Бога.

И все-таки главная наша молитва — о самолете. Мы планируем закончить самолет к весне и начать строительство баржи. Она будет похожа на Ковчег, в который мы все поместимся и поплывем, а может быть, и полетим искать Теплую Землю.

Я представляю это так. Ну и вы тоже представьте.

Фасадная стена ангара падает, и на пляж сползает самолет. Он привязан толстым тросом к Ковчегу, в который погрузились колонисты. Оба мотора запущены, но не тянут, свистят, рыгают черным дымом. Но с неба спускаются ангелы, а из-под ледника выныривают бесы, и с их совместной помощью самолет взлетает. Элероны поворачиваются. Самолет поднимается под облака. Трос натягивается. Ковчег отрывается от Новой Земли и летит.

27

Катера ревели двигателями, чтобы волны не выбросили их на берег. На каждом катере висели скрученные ветром флаги — российский и USA.

Вдали выморочными тенями чертились военный корабль и пассажирский лайнер круизного праздничного вида.

US-рексы обеспечивали высадку новых колонистов. Каждого из lifer[36] вел конвоир, удерживая на обжимающей затылок длинной рогатке. Они были одеты в оранжевые комбинезоны, руки и ноги в цепях. Новых колонистов высадили много, человек 300, a US-рексов еще больше.

Толстяк-координатор начал речь, но конвоиры поторопились освободить life imprisonments от рогаток. Они не хотели никого слушать, бросали в толстяка, Марту и US-рексов камни и ссали в их сторону.

Координаторы передали мне коробки с ключами, а сами сбежали. Спустившийся дождь, ругательства и камни прогнали их с Новой Земли.

Мы с Сипой улыбались новым колонистам. Это он сказал, что американцам надо улыбаться, иначе они не понимают.

Lifer еще держали строй.

— The main thing is: do not despond. Our life is settled, we have learnt to solve the most difficult problems. If you let me, I'll ask our standard questions. So, who is condemned for a murder of more than 5 people?[37]

Строй стоял неподвижно.

— I request for an answer.[38]

Из задней шеренги протолкнулся вперед огромный негр.

— Give me the keys, you motherfucker. My name is Sewing Dude. My number is 163.[39]

— We'll give out the keys in order, starting from the first number.[40]

— You go fuck yourself, since now you won't be able to solve problems because such problem's sprung up that you can't solve, and the problem is me and those who are with me. If you wanna live, you'll suck me off every day and say 'thank you'. Because if you, Mr. Sewing Dude, won't I'll sew your johnson to your tongue and thrust the keys, you're not giving to me, into your ass.[41]

Вперед протолкнулись еще около 50 негров. Sewing Dude приказал, и они пошли к брезенту, на котором Асланбек и Аржанов разложили ключи.

Lifer освободили себя организованно и быстро. Они вооружились камнями и своими же цепями. Sewing Dude выстроил их стенкой и повел на нас.

Я понял, секунда, другая, и я опять буду убивать и меня будут убивать.

Но и секунды не прошло, a Sewing Dude уже убил Моряка, а потом Сашу Краснодеревщика. И Сипа убил этого Хуя Бычьего Заштопанного, и мы не узнали, почему он так себя назвал, может быть, на сленге это еще что-нибудь значило, но я не знаю американского сленга.

Мы дрались, убивали, но врагов было слишком много.

Мы отошли к 1-му бараку, попытались там закрыться, но lifer подожгли барак.

Колонисты выпрыгивали из окон, убегали, lifer гнались за теми, кто убегал, и добивали.

А на берег с катеров высаживались US-рексы. И прицельно бил пулемет.

У бараков, на берегу, у складского навеса, у валунов — повсюду лежали трупы.

US-рексы рассредоточились. Они искали живых, докладывали по рации, обнаружено движение или нет, и открывали огонь.

Меня пырнули ножом в живот, но неглубоко. Я перевязал рану и пошел к речке, к гроту.

Там уже прятались Толя Слесарь и Аржанов. Потом подошел Сипа.

28

Аржанов не спит, дежурит, смотрит на море. Голова его перевязана порванным бельем, на виске выступила кровь. Наподобие зонтика он держит над собой рваный дюралевый лист — из тех, что мы не взяли, когда разбирали самолет. Зонтик нужен, чтобы не засек спутник. Мы почему-то решили, что нас выслеживает спутник и от его лучей можно отгородиться. Наверное, так оно и есть.

Аржанов будит Толю Слесаря. У него сломана рука, и он держит ее на перевязи. Сипе тоже голову пробили, кровь еще течет у него, никак не остановить, и червей он перестал выплевывать, думаю, это плохой признак.

Ну а меня в живот пырнули, я уже говорил. Думал, неглубоко, оказалось, средне.

Мы не спим больше суток. Потому что мороз. Я вообще не понимаю, почему мы до сих пор не умерли. Хотя бы кто-нибудь один должен был умереть. Но все живы, даже Сипа.

— Николай, не спать!

Он не отвечает, и я нажимаю пальцем на его рану.

— Чего ты, Иван Георгиевич?

— Пора. Спецназ ушел.

— А корабли?

— Нет.

— Больше нельзя ждать, умрем.

— А я б еще здесь пожил. Спокойно так было. Если б костер можно было жечь, да еды побольше и антибиотиков каких-нибудь подлечиться…

— Ты всегда убежать хотел. Давай пробовать.

— Иван Георгиевич, я все думаю, смех такой. Зря я Махову воды принес перед смертью.

— Почему зря? Сделал доброе дело.

— Теперь я в ад не попаду. Какой-нибудь бес припомнит, что я доброе дело сделал, и отправят меня на 3-й Участок.

Я последнюю фразу не слышал, ушел вперед, чтобы другие не задерживались.

Возле галечного кургана появилось несколько новых могильных холмов.

Мы проходим мимо обгорелых развалин 1-го барака. Можно не прикрываться дюралем, головешек вокруг много, горячие еще. Но мы продолжаем держать свои зонтики, лучше перестраховаться.

Ангар уцелел.

А наша мечта «СССР-Н-275»?

Мы открываем ворота. И видим самолет.

Мы заходим в ангар, отбрасываем зонтики.

Я подхожу к самолету, стучу по баку.

— Топливо слили? — спрашивает Аржанов, а мог бы и не спрашивать.

Я заглядываю в кабину.

— И проводку оборвали, приборы не работают.

Толя Слесарь:

— Фюзеляж прострелили.

Аржанов идет в мастерскую и вытаскивает из-под станка спрятанную там канистру.

Мы находим еду, греемся на пожарище и работаем еще сутки — ремонтируем самолет и готовим взлетную полосу, от ангара до моря убираем крупные камни.

От волнения и предчувствия развязки время становится дискретным, теряет слитность. И я тороплю время, я больше не боюсь его испугать, пусть останавливается.

Ревет мотор. Я вывожу самолет на полосу. Сипа залезает в кабину стрелка, Аржанов садится на место штурмана, а Толя Слесарь уходит в салон.

Мы не кричим от радости, еще рано.

Самолет медленно сползает к морю и замирает у самой береговой кромки, потому что заглох мотор.

Мы не плачем и матом не ругаем нашу мечту, еще рано.

— Садитесь, вторая попытка.

И вдруг Сипа:

— Иван Георгиевич, я что сообразил: самоубийцы обязательно в ад попадают. Налил Махову воды или нет, но если я самоубийца — прямая мне дорога в ад.

Сипа улыбается своему открытию.

— Да ты и так в ад попадешь, не волнуйся.

— Нет, могу в рай попасть, вот я что сообразил. Всем известно, первым в рай попал разбойник. Ты Библию невнимательно читал, Иван Георгиевич.

— Ты не разбойник, ты маньяк.

На корабле оживает пулемет, расшвыривает гальку позади самолета.

Мотор стучит, всхлипывает и начинает мерно урчать.

Пулеметная очередь пробивает фюзеляж, несколько пуль попадает в плоскости. Мелкие осколки стекла кровавят Сипе лицо.

— Иван Георгиевич, я вылезу.

Сипа вытирает от крови лицо, вываливается на поплавок, отбегает, я вижу его в боковое стекло.

— Прощай, Иван Георгиевич.

— Прощай.

Сипа, пригнувшись от пуль, бежит к валунам.

Самолет не остановить, он пробивает волну, выруливает на открытую воду и, разгоняясь, идет прямо на корабль.

— Вдоль волн держи, перевернет!

Аржанов работает рулем, пропускает накативший по борту вал.

Волнение сильное, волны заливают иллюминаторы.

Господи, как хорошо!

Самолет разгоняется. Поплавки со скрежетом уходят в консоли крыльев. Острое днище разрезает верхушку волны, проседая, самолет подскакивает, возвращается на воду, снова подскакивает и — задирает нос.

Пули дырявят фюзеляж, сбивают элерон.

Сипа выходит на срез скалы. Что он видит? Я вам скажу что: далеко внизу, вылизывая лед, бьется море, а над морем летит самолет.

Сипа закрывает ладонями лицо и прыгает. Сначала он скользит по гладкому склону, потом, как на трамплине, его подкидывает на острой полке, он разбивается об утес, у самой воды грязнит кровью лед. Мертвое тело падает в белый пенистый водоворот, и течение уносит его в ледяную могилу под ледником.

Я выравниваю самолет, увеличиваю скорость, отпускаю штурвал, зову товарищей, но они не отвечают. И я сам не слышу своего голоса.

Самолет уходит в облака, я больше ничего не вижу. Становится очень жарко, я горю изнутри, и сердце останавливается.

И я понимаю, что Сипа ошибся, никакого 3-го Загробного Участка нет, я отправляюсь на мучения в геенну огненную, где мучимые поражаются мечом любви. Почему я уже все знаю про меч любви? Потому что он приготовлен для меня.

Мое мучение будет сильнее всякого мучения, которое может придумать человек. Потому что мучение — это раскаяние, вот такой ответ. Почему так, а не иначе?

Не знаю.

Как говорил Сипа, задача не имеет решения. Но имеет ответ.

Я не могу исчезнуть без следа, что-то обязательно останется.

Примечания

1

«Джоан была придурковатой девушкой, изучавшей в дурдоме патафизику. И ночами напролет сидела она с пробиркой для анализов в полном одиночестве» (англ., из песни «Beatles»).

2

Это старое словосочетание очень понравилось Сипе, оно означает «сидят перед каждым, грехом». Сипа вычитал его в советских времен книге «Краткий словарь атеиста» и забавлялся, прибавляя к глаголам предлоги. И вот что у него получалось, например: «всижу тюрьме», «устою стене», «насел дальняку», «передбрился бане». В новых словосочетаниях ему открывались новые смыслы.

3

Это не бунт, беспорядки, обычное дело, всё под контролем (англ.)

4

По ногам стреляли (англ.)

5

Боевыми патронами? (англ.)

6

Полковник берет на себя ответственность (англ.)

7

Полковник составит акт о смерти. Я имею в виду, что он его сфабрикует (англ.)

8

Марта, рабочие говорят, леммингов много, в упаковках дыры прогрызают и в ящиках, ни фольга, ни пластик не спасают. Почему вы не подумали о леммингах? Хотите сказать, я должен был думать о леммингах? (англ.)

9

«Памятка колониста» (англ.)

10

Всего лишь 20 лет, господа колонисты! (англ.)

11

Охрана здоровья и лечение (англ.)

12

Я вас не понимаю, Марта. Вы отвечаете за медицинскую помощь. Это ваша ошибка. А я что могу сделать? Остановить проект? Что-то не нравится, увольняйтесь (англ.)

13

Я бы хотел пожелать колонистам здоровья и удачи (англ.)

14

Он спросил про ключи. (англ.)

15

Лемминги! (англ.)

16

Это моя работа (англ.)

17

Вам нельзя заходить за флажки. Следующая высадка откладывается. Может быть, на неделю. Координаторы проекта смогут вас выслушать после проведения высадки. Я не уполномочен решать ваши вопросы. Моя задача — обеспечить охрану рабочих и строительной площадки (англ.)

18

Сообщите начальству, что неделю назад у нас полностью закончились продукты. Люди ослаблены, истощены. За эту неделю умерли 9 колонистов. Через неделю не останется никого (англ.)

19

Свои просьбы вы должны передавать на буй связи (англ.)

20

Дайте нам немного еды (англ.)

21

Да, конечно. Отойдите на 100 метров и ждите. Мы соберем вам еду (англ.)

22

Повернитесь спиной, я надену вам наручники (англ.)

23

Пусть он объяснит (англ.)

24

Они ловили рыбу (англ.)

25

Это неправда (англ.)

26

Вы знаете, что они ели? Щетинковых червей! (англ.)

27

Ну и что? Марта, не пытайтесь поставить себя на место этих людей. Мы их не понимаем, они нас не понимают (англ.)

28

Спросите, сколько колонистов осталось в живых (англ.)

29

Из космоса не сосчитать? (англ.)

30

Какого черта вы не говорите по-английски, если все понимаете?! (англ.)

31

Скоро зима, морозы 50 градусов, полярная ночь. Все мы преступники. И кому-то будет сложно здесь жить после тюрьмы. Здесь нет законов, наказание одно — смерть. Но как бы вам ни показалось странным, вот уже 78 дней, как колонисты «Новой Земли» умирают только от болезней. Давайте сделаем так, чтобы смертей вообще не было. Если возникнут психологические проблемы, попытайтесь преодолеть себя и понять других людей. Наш психиатр, господин Кожинов, поможет каждому освоиться (англ.)

32

Верьте ему, он тоже убийца, на нем — 22 трупа, но мы все его уважаем, и, главное, мы его не боимся. Жизнь у нас налажена, мы научились решать самые трудные проблемы. Если позволите, я задам наши обычные вопросы. Итак, кто осужден за убийство более 5 человек? (англ.)

33

Остальные вопросы задавать бессмысленно. Поговорим о неотложных делах. Среди нас тоже есть мусульмане, их шестеро (англ.)

34

На правах старожила поручим господину Асланбеку организовать строительство мечети. Кто «за»? (англ.)

35

Я буду называть номера по порядку. Каждый, кто услышит свой номер, подходит ко мне. По одному! Не торопитесь! Снимайте наручники и… мы приглашаем вас на праздничный обед! (англ.)

36

Осужденные на ПЖ (англ.)

37

Главное, не отчаиваться. Жизнь у нас налажена, мы научились решать самые трудные проблемы. Если позволите, я задам наши обычные вопросы. Итак, кто осужден за убийство более 5 человек? (англ.)

38

Я прошу ответить (англ.)

39

Ты, мать твою, давай ключи. Меня зовут Sewing Dude. Мой номер — 163 (англ.)

40

Ключи будем раздавать по порядку, начиная с первого номера (англ.)

41

Ты, в рот тебя после жопы, теперь не сможешь решать проблемы, потому что появилась проблема, которую ты не сможешь решить, эта проблема — я и те, кто со мной. Если хочешь жить, будешь отсасывать у меня каждый день и говорить спасибо, мистер Sewing Dude. Потому что, если не будешь отсасывать, я пришью твой член к твоему языку, а в жопу засуну ключи, которые ты мне сейчас не отдаешь! (англ.)

Content

Ариф Алиев
Новая Земля

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Примечания