Александр Звягинцев

Швейцарские горки

Все события в романе вымышлены, хотя действительность такова, что некоторые из них могли произойти.

Все совпадения случайны

Пролог

Quem di diligunt, adolescens moritur

Любимцы богов умирают молодыми[1]

Следственные действия в ночное время не допускаются. За исключением случаев, не терпящих отлагательства[2].

С бабьим летом вдруг накатили грусть и тоска.

В ослепительном солнце, режущей глаза пылающей осенней листве, теплом воздухе ясно чувствовался какой-то обман. Ибо все это великолепие было мимолетно. Уже чернели свинцовые тучи на горизонте, и северный ветер в любое мгновение готов был разнести в клочья всю эту прощальную красу. Медлил он только от сознания собственной силы, торжество которой неминуемо…

Каждую ночь вдруг стали донимать кошмары, спасаясь от которых, Ледников вскакивал в постели облитый мерзким холодным потом, с колотящимся сердцем, вытаращенными глазами, абсолютно не помня причин и смысла явившегося ужаса.

Он пытался убедить себя, что это всего лишь физиология — реакция организма на приближение долгих месяцев холодов и непроглядной тьмы. Но уговоры не помогали. Ибо ясно ощущалось — неведомые пока несчастья, как снеговые тучи на горизонте, уже налились чернотой, и свирепый ветер вот-вот обрушит их на город.

Все случилось ночью.

Ледников очередной раз выдрал себя из трясины кошмара и открыл глаза. Голова, руки были совершенно мокрыми, сердце трепетало. Прошлепав босыми ногами в ванную, вытерся полотенцем и влез в халат. Не могло быть речи о том, чтобы снова ложиться в мятую влажную постель без всякой надежды заснуть.

Чтобы чем-то занять себя, он включил компьютер, вяло плюхнулся в тину Интернета. И на одном из западных сайтов его глаза сами безошибочно выбрали короткую новость…

Вечером в пригороде Берна в автомобильной катастрофе погибла русская сотрудница американского фонда…

Словно испугавшийся ребенок, он смежил веки. Голова наполнилась оглушительной пустотой. В ней ничего не было — ни мыслей, ни чувств. Просто пустота, безнадежная и бесконечная.

Когда Ледников открыл глаза, они сразу остановились на том, чего он не хотел бы видеть ни за что на свете.

..Anna Razumovskaja…

Анетта… Его Анетта… Единственная женщина на свете, которая могла сказать ему: «Мальчуган, неужели ты так и не понял? Мы будем вместе всегда. Что бы ни случилось».

И она имела на это полное право. Они действительно всегда возвращались друг к другу Что бы ни случилось.

Все началось еще в университете. И сразу стало ясно, что это ничуть не похоже на бессмысленные студенческие перепихивания, которые случались тогда не раз. Случались и тут же забывались. С Разумовской было совсем другое.

Правда, уже после университета, когда началась другая жизнь, с новыми искусами и возможностями, случилась дурацкая история, они разругались вдрызг, и Анетта прыгнула назло ему замуж за офицера-разведчика. Он был лет на пятнадцать старше их, принадлежал совсем к другому поколению и жил совсем в ином мире. Менять свою «шляхетскую» фамилию она, правда, не стала. Потом она уехала с избранником в Америку. Там родила сына, училась на каких-то хитрых курсах, чуть ли не в Стэнфорде, и стала профессиональным политологом, специалистом по распространению демократии на постсоветском пространстве со всеми вытекающими последствиями.

По возвращении в Москву ее супруг сразу ушел из органов, очевидно, тут сыграла свою роль экзотическая в его кругах карьера жены. А блистательная, расторопная Анетта тем временем стала сначала вторым, а потом и первым человеком в российском отделении одного из самых серьезных западных некоммерческих фондов.

Кто его знает, как Разумовская жила со своим доблестным мужем-разведчиком за океаном, но Ледникову она сама позвонила сразу после возвращения в Россию.

Произошла странная встреча. Они неловко улыбались, о чем-то бессмысленно говорили и больше всего боялись коснуться друг друга. Ибо понимали, случится первое прикосновение, и сразу же станет ясно, осталось ли все по-прежнему или… Прикосновение состоялось, и выяснилось, что ничего не изменилось. Ледникову хорошо запомнилось только, как его рука не узнала прежде тонкую талию Анетты — она вдруг оказалась несколько раздавшейся вширь. Последствия беременности и родов, сообразил он потом.

Ледников просто сидел, отвернувшись от компьютера, смотрел в темную яму окна и вспоминал прошлое. Их прошлое. Он вспоминал его с горечью и нежностью. Это было то, что останется с ним навсегда, что уже никто и никогда у него не отнимет.

Он решил выключить компьютер, но механически залез сначала в почту. Там обнаружились несколько писем. Так же автоматически он щелкнул по последнему…

«Мальчуган, здравствуй! Ты удивлен? Да, это я, твоя Анетта. Как редко я тебе пишу… Кажется, пишу тебе первый раз в жизни. Странное чувство, какое-то совсем виртуальное… Я тут наткнулась на очень интересный материал и сразу подумала о тебе. Здесь и страсти, и предательство, и гигантские деньги, и государственные тайны, и международный шпионаж… В общем, черт знает что наворочено! Можно сделать сенсационную книгу-расследование. Станешь у меня мировой знаменитостью. Как видишь, я всегда с тобой. Не грусти, я рядом».

Ледников снова и снова читал коротенький текст, и сердце бухало о его ребра, потом удары гулко отдавались в голове.

Судя по времени, Анетта написала письмо прямо перед катастрофой.

Он подошел к окну. Было полнолуние. Двор заливал мертвенный свет. Холодный ветер шевелил облетевшие с кленов листья, и они были похожи на отрубленные ладони.

Вдруг вспомнилось, как Разумовская напомнила ему по какому-то забытому поводу библейское: «Продай одежду свою и купи меч».

Глава 1

Тurpе senex miles

Грустное зрелище — старый солдат

Следователь действует, учитывая степень осведомленности допрашиваемого, его нравственно-психологические характеристики.

К месту встречи — небольшому скверику за зоопарком на Большой Грузинской — он добрался даже быстрее, чем рассчитывал. Так что у него был десяток минут, чтобы осмотреть парад монументов известного скульптора, выставленных прямо на улице перед расположенной тут же мастерской.

Памятники, стоявшие на тротуаре без постаментов производили потустороннее впечатление. В одном ряду высились клоуны, святые, царственные особы, герои разных эпох, аллегорические фигуры, пешие и конные, неправдоподобно громадные и тяжелые.

А рядом несся привычный московский поток машин. Курили, хихикали, беспрерывно плевались, оглядывались вокруг жадными, злыми глазами низкорослые, как на подбор, студенты техникума, занимавшего половину действующей церкви, расположенной тут же.

В церкви вдруг протяжно ударили колокола, величаво и печально запел хор.

Ледников подумал, что вся эта фантасмагорическая композиция как нельзя лучше подходит к встрече, на которую он прибыл.

Кинув последний взгляд на огромные глыбы сапог и гигантскую саблю фигуры, изображавшей, судя по всему, императора-освободителя Александра II, он вернулся в скверик. И сразу увидел в самом центре его перед крошечным по сравнению с только что виденными изваяниями памятником Шота Руставели человека, который и назначил ему здесь встречу.

На мужчине был короткий светлый плащ с поднятым воротником, тонкий серый свитер и сияющие темно-малиновые туфли «Inspector». На голове у него красовалась узкополая шляпа в мелкую клетку, под которой виднелись седые виски.

В общем, он выглядел как истинный «tough guy», крутой парень, с рекламы этак тридцатилетней давности. Такие мужики в возрасте, с хорошими, заработанными честным трудом деньгами и сохранившие силы были тогда любимыми персонажами американских рекламщиков. Рядом с ними на фотографиях обычно вились несколько молоденьких девиц, готовых на все. Реклама была обращена именно к таким мужикам в самом соку, с солидным банковским счетом, трудами и боями, заслужившими право наслаждаться жизнью. С тех пор мир сильно изменился, и главным объектом рекламных плакатов стали совсем молодые ребята, которые не считали нужным долго париться, прежде чем получить право тратить деньги. Они не знали им цену и были убеждены, что имеют право владеть всем, что нужно, прямо сейчас. И, разумеется, реклама стала работать только с ними, а крутые парни с седыми висками резко вышли из моды.

Мужчина, не вынимая рук из карманов плаща, негромко сказал:

— Это я звонил вам.

Он не протянул Ледникову руку. Что было вполне естественно. Потому что звали его Георгий Олегович Альмезов и он был мужем Разумовской.

— Давайте пройдемся, — предложил Георгий Олегович.

Они не торопясь двинулись по асфальтовой дорожке под пламенеющими и уже роняющими листья кленами. Ледников молчал. В конце-концов, это Альмезов позвонил ему, вот пусть и объясняет, ради чего и что ему нужно.

Разумовская практически никогда и ничего не говорила о муже. Ледников даже не представлял, знал ли Георгий Олегович о его, Ледникова, существовании вообще. Впрочем, наверное, знал. Все-таки разведчик как-никак. Какие чувства испытывает к нему этот человек? Кто его знает… По идее должен ненавидеть. Но, с другой стороны, если он все это время терпел их отношения с Разумовской, значит, относился к их связи довольно легко… Может, и у него самого был роман на стороне — и ему было не до жены… А может, любил ее так, что прощал все…

Сам Ледников к Георгию Олеговичу никаких чувств не испытывал. Разумовская как-то сказала, что он необыкновенно близок с сыном, который в отце просто души не чает, и потому она никогда не бросит мужа. Ведь это будет означать потерю сына. Ледников принял это к сведению и только. Как и то, что Георгий Олегович чрезвычайно порядочный и ответственный человек. Во всяком случае так его рекомендовала Анетта.

— Мы с вами понимаем, что Аня просто не могла стать жертвой автокатастрофы, — негромко сказал Георгий Олегович, глядя на свои замечательные туфли. — Просто не могла. Значит, с ней что-то случилось.

Ледников молчал. Аня… Сам он никогда не звал Разумовскую так. Даже в мыслях. Как-то сразу придумалось — Анетта. И никак иначе. Аня — это кто-то другой. Так что у каждого из них была своя Разумовская.

А что касается автокатастрофы, то тут Георгий Олегович был совершенно прав. Разумовская как-то сказала: «Если со мной что-то случится, то только не в машине. Если бы я жила в машине, то жила бы вечно!» У нее были все основания говорить так. Она водила машину лет с четырнадцати и чувствовала себя с ней одним целым. При этом никогда не лихачила, была за рулем холодна, как лед, и расчетлива, как автопилот. К другим водителям на дороге, особенно в Москве, она относилась как к своре одичавших псов, от которых можно ждать чего угодно и главное — держаться от них на расстоянии. Ее машина была всегда в полном порядке, а в Берне, где бывала довольно часто, она пользовалась услугами одной и той же прокатной фирмы, считалась там постоянным и привилегированным клиентом. Невозможно представить, что швейцарцы подсунули ей неисправную машину. Разве что намеренно. Но тогда выходит, что катастрофа была не случайной…

То есть авария по вине самой Разумовской исключена абсолютно. Тем более на улицах Берна с его идеальными дорогами, где водители послушно стоят на светофорах даже ночью, когда на улицах нет никого, включая полицию.

— Вы не согласны? — Георгий Олегович остановился и пристально посмотрел на Ледникова. Смотрел спокойно, серьезно.

Молчать было невежливо. Ледников прокашлялся и хрипло спросил:

— Несчастный случай вы полностью исключаете? Может быть, все-таки какая-ни-будь чудовищная, трагическая случайность?

Этот вопрос Ледников сам постоянно задавал себе и знал, что на него нет ответа.

— Я поверю в это, если буду располагать стопроцентными доказательствами. Но пока их у меня нет. Пока все выглядит так, словно там, в Берне, хотят, чтобы все было забыто как можно быстрее, — сказал Георгий Олегович.

Швейцарские власти и впрямь действовали чрезвычайно оперативно. Никаких вопросов, никаких проблем, никаких лишних процедур. Тело Разумовской тут же отправили в Москву.

— Судя по тому, что вы завтра летите в Берн, вы тоже не верите в трагическую случайность, — без каких-либо сомнений заключил Георгий Олегович.

Ага, значит он уже в курсе его поездки… Впрочем, это неудивительно для человека работавшего в разведке.

— Я обратился к вам потому, что не могу сам сделать это.

— Что — это? — решил уточнить Ледников.

— Не могу отправиться туда сам. В Берне мне и шагу не дадут ступить… А во-вторых, я не могу сейчас оставить сына одного. Он очень тяжело переживает… Единственное, что я могу сейчас предпринять, — это помочь вам разобраться, — совершенно по-служебному, словно они были на оперативном совещании, проинформировал его Альмезов.

— Каким образом?

— Я могу снабдить вас информацией.

Информацией… Ну что ж, информация вещь полезная.

— Может быть, вы знаете, зачем она летала в Швейцарию? — задал Ледников первый вопрос, который должен был в такой ситуации задать даже начинающий опер. — По делам своего фонда?

— А вы что — не в курсе? — недоверчиво спросил Альмезов.

— Нет, — без всякого выражения сказал Ледников.

И это была чистая правда. Разумовская, обожавшая лезть в дела Ледникова, в свои собственные его допускала неохотно. Во-первых, терпеть не могла чьих бы то ни было советов. А во-вторых, знала, что Ледников деятельность ее фонда, мягко говоря, не одобряет, потому как считает, что эта самая деятельность направлена против интересов России. На что Анетта объявила, что просто они смотрят на данные интересы по-разному. У нее об этих самых интересах свое представление. И еще неизвестно, кто прав — она или он? Кстати, Альмезов, судя по некоторым обрывкам фраз Разумовской, к деятельности фонда тоже относился с большим подозрением. Тут они с Ледниковым, пожалуй, были союзниками. Правда, на Разумовскую это не действовало.

— Она летала не по делам фонда, — сказал Альмезов. — Она отправилась туда, чтобы поддержать свою школьную подругу Женю Абрамову. Вы про нее тоже ничего не слышали?

— Так, кое-что…

Ага, вот оно значит как. Женя Абрамова, одноклассница Анетты, дочь бывшего министра атомной энергетики Всеволода Андреевича Абрамова. Несколько лет назад вышла замуж за швейцарского гражданина и с тех пор живет в пригороде Берна, где владеет небольшой, но вполне процветающей фирмой, разводящей собак редких пород.

— Может, объясните, что значит поддержать? — уже нетерпеливее спросил Ледников.

— С этой самой Женей что-то случилось?

— Случилось, — кивнул Альмезов. — Вдруг по непонятным причинам были арестованы счета фирмы. И ее личные счета тоже. Стало нечем платить служащим, ветеринарам и поставщикам. Впечатлительной Жене начали мерещиться трупы ее уникальных щенков, погибших от голода и болезней. В панике она стала названивать в Москву отцу. Однако он вылететь в Швейцарию срочно не смог — лежал в больнице. Лежит до сих пор. И когда врачи ему позволят вылететь, неизвестно.

Альмезов сделал паузу, словно ожидая новых вопросов, но Ледников ни о чем спрашивать его не собирался — профессионал сам знает, что нужно и можно говорить.

— Всеволод Андреевич Абрамов очень любит свою дочь. Можно сказать любит как-то болезненно… Ему все время кажется, что ей что-то угрожает…

— Это его проблемы, — сухо сказал Ледников, подумавший, что вся эта кисельная история со щенками, скорее всего, отношения к смерти Анетты не имеет.

— Разумеется. И когда Женя узнала, что отец прилететь не может, она стала умолять о помощи Аню…

— Почему именно ее?

— Видите ли, Женя еще со школьного детства считала ее кем-то вроде старшей сестры, которая очень многое может. Хотя они ровесницы. К тому же Аня бывала в Берне по делам фонда, у них там филиал. Женя посчитала, что у нее есть там какие-то связи… И Аня бросилась ее выручать.

— Понятно, — рассеянно сказал Ледников.

— Да, но ведь у этой самой Жени есть еще швейцарский муж. Он что не в состоянии помочь своей жене?

— Они развелись несколько лет назад.

— Бывает, — пожал плечами Ледников.

Георгий Олегович вдруг остановился. Ледников, погруженный в свои мысли, даже не сразу заметил этого и прошел несколько шагов вперед. Наконец, обернулся. Георгий Олегович стоял, сложив руки за спиной, и внимательно смотрел на него. Потом он решительно подошел к Ледникову вплотную и сказал:

— Валентин Константинович, я хочу, чтобы вы поверили — я не питаю к вам никаких враждебных чувств. И не собираюсь за что-либо мстить.

— Ну, любить вам меня тоже не за что, — глядя ему прямо в глаза, сказал Ледников.

— А я ничего и не говорил вам на сей счет. Но и мстить мне вам не за что. Если вы опасаетесь именно этого…

Ледников молча смотрел на него. Месть — штука заковыристая и часто логике не поддающаяся, подумал он. Но говорить ничего не стал.

— Жизнь сложилась так, а не иначе, — с усилием сказал Альмезов. — И делить нам уже нечего…

На мгновение он прикрыл глаза, а потом продолжил:

— Я хочу одного — чтобы те, кто виновен в смерти Ани, понесли наказание. Иначе я не смогу жить, не смогу глядеть в глаза сыну… Вы хотите того же. Значит, мы можем помочь друг другу.

Глава 2

Peractis peragendis

Исполнив то, что следует исполнить

Не всякий способ решения следственных задач может рассматриваться как правомерный и разрешенный в уголовном процессе.

Ты ему веришь? — спросил отец. — Сам же говоришь, что любить ему тебя не за что.

— А за что ненавидеть? — поинтересовался Ледников.

Отец задумчиво посмотрел на него.

— Ты не понимаешь?

— Я хочу сказать теперь, когда…

— Ненависть такое чувство, у которого зачастую нет разумного объяснения. А уж месть и вовсе не поддается осмыслению. Месть — дело людское.

У Ледникова старшего было худое моложавое лицо с иронически опущенными уголками губ, очень короткая стрижка, называемая французской. Иногда, когда его что-то забирало всерьез, он буквально преображался и превращался в энергичного, жесткого мужика, который кого надо возьмет за глотку, а кого надо и за круглую попку. И тогда становилось понятно, почему он был в свое время одним из самых молодых заместителей генерального прокурора.

Его блестящая карьера оборвалась ровно в шестьдесят лет. Отец легко мог стать сенатором, депутатом, вице-президентом в крупной компании, но почему-то предпочел стать свободным от всяких обязательств пенсионером. Сказал, что очень хочется не торопясь, с чувством и толком написать еще несколько книг, материалы к которым он собирал всю жизнь.

Как-то неожиданно и стремительно у него развилась болезнь суставов правой ноги, ему стало трудно ходить. Все чаще он стал прибегать к палке. На самом деле это была шикарная трость с серебряным набалдашником. Врачи предлагали операции, тяжелые тренировки, чтобы двигаться лучше, но отец отказался. Сказал: зачем мучить себя и других?

Теперь он писал книги — об истории прокуратуры и российских прокурорах, описывая разные интересные и таинственные дела из прошлого. В последнее время они делали это вдвоем — отец давал сюжеты и фактуру, а сын придавал им литературную форму.

— Так что мы знаем про товарища Альмезова? — поинтересовался отец.

Ледников сообщил все, что ему было известно. Много времени это не заняло. Георгий Олегович Альмезов был профессиональным разведчиком и работал под дипломатическим прикрытием. После того, как Разумовская стала сотрудничать с американским фондом, его сразу отозвали на родину — слишком это плохо совмещалось с его служебной деятельностью. Вернувшись в Москву, он официально уволился со службы, хотя кто его знает, какие там были договоренности. Через какое-то время он устроился на работу — заместителем директора по вопросам безопасности в какое-то научно-исследовательское объединение. По той информации, что случайно доходила до Ледникова, человеком Альмезов был порядочным, ответственным и настроенным весьма патриотически. Западница Разумовская даже с усмешкой называла его «последним пионером Советского Союза».

— Все это может быть и так, — задумчиво сказал отец. — Но мы должны помнить, что бывших разведчиков не бывает. И что у разведчика может быть задание, о котором никому не известно. За исключением того человека, который это задание давал. Так что… И не забывай — все-таки любить ему тебя не за что. А не любить есть за что. К тому же смерть близких часто меняет психику людей. И он вполне может убедить себя, что ты тоже виноват в ее гибели.

— Я? Каким же образом?

— Какая ему разница! — Отец с силой ударил тростью в пол. — Ему не понадобятся доказательства… А то ты не знаешь, как это бывает.

— Думаешь, он хочет меня там подставить?

— А ты такой вариант исключаешь?

Ледников подумал, повертел в руках чашку с чаем.

— Ну, не знаю… Допустим. Но зачем все так сложно? Он мог бы попробовать разобраться со мной и тут. Если ему этого так хочется.

— Ты забываешь — он профессиональный разведчик. Человек, умеющий разыгрывать сложные партии. Долгоиграющие, запутанные, с неясными посторонними целями.

— Ну, например?

Ледников вдруг понял, что не хочет соглашаться с подозрениями отца. То ли потому, что Альмезов ему понравился, то ли еще почему…

— Во-первых, он хочет использовать тебя для расследования обстоятельств ее гибели, — гнул свое отец. — А во-вторых, если он решил отомстить тебе, то ему это надо сделать так, чтобы самому остаться в стороне. Ведь у него есть сын, он не может рисковать собой. Он должен быть вне подозрений. Может случиться так, что ты разберешься, в чем там дело, а потом… От тебя просто постараются избавиться.

Ледников согласно кивнул — может случиться и такое.

— Я буду осторожен.

— Не просто осторожен, а более чем, — сурово произнес отец. И настойчиво повторил: — Более чем!

— Я понимаю.

— Когда ты летишь?

— Завтра.

— Кто-нибудь еще в курсе? Тебе есть, к кому там обратиться за помощью?

Ледников покачал головой.

— Я позвонил, правда, этой самой Жене Абрамовой, к которой летала Разумовская. Она сказала, что будет на месте. Но сам понимаешь, какая от нее может быть помощь… В лучшем случае какая-нибудь информация.

— Понятно. Не густо.

Отец даже не пытался отговорить Ледни-кова от поездки, он сразу понял, что это бессмысленно. К тому же он хорошо знал, почему Ледников туда летит. Потому что и сам повел бы себя так же.

— Кстати, если то, что случилось, не несчастный случай, — отец аккуратно подбирал слова, чтобы не сказать что-то грубое о смерти Разумовской, — это может быть и провокация.

— А цель?

— Цель может выясниться позже, когда придет нужда. Смерть всегда очень сильный аргумент. Особенно в наше время. К тому же ее можно истолковывать как тебе угодно и выгодно. Поэтому тебе надо всегда иметь в виду этот вариант, когда будешь в Берне. Будь готов к любому повороту сюжета.

— Всегда готов.

Отец побарабанил пальцами по столу. Взгляд его стал жестким и серьезным.

— Я все-таки хочу тебя еще раз спросить: для чего ты отправляешься в Швейцарию?

Ледников посмотрел ему в глаза также серьезно.

— Я хочу установить правду. У меня есть серьезные основания сомневаться в том, что это был несчастный случай. Судя по ее последнему письму, в Швейцарии она нашла какие-то тайные материалы, видимо, очень опасные… Она хотела, чтобы я сделал из этого сенсационную книгу. Получается, что она влезла в эту историю и ради меня тоже.

Он никогда не мог даже подумать, что останется без Разумовской. И теперь, когда это случилось, не знал, что будет отныне с его жизнью. Но точно знал другое — если смерть ее не случайность, он найдет тех, кто отнял у нее жизнь. Чего бы это ни стоило. И какая разница, что будет потом.

— Хорошо. Допустим. А потом? Что ты будешь делать потом? — спросил отец. Он словно читал мысли Ледникова. — Что ты будешь делать, если окажется, что это был не несчастный случай?

Ответ на этот вопрос Ледников знал хорошо.

— Я буду искать того, кто ее убил.

— Понятно, — не удивился отец. — А потом? Если ты его найдешь?

Ледников пожал плечами.

— Всему свое время. Там видно будет.

— Но ты не судья и не палач, — строго выговорил отец. — Если ты собираешься мстить, то…

— Там видно будет, — упрямо повторил Ледников и добавил: — Ты же сам сказал, что «месть — дело людское».

Глава 3

Cum morair, medium solvar et inter opus

Пусть смерть настигнет меня среди трупов

В процессе поиска следователь постоянно создает мысленные модели криминальной ситуации.

Он прошел регистрацию, паспортный контроль и устроился в ожидании посадки в самолет с бокалом виски в пустом баре. Вытянув ноги, прикрыл глаза, чтобы никого не видеть. Он не то чтобы устал в последние дни, нет, он просто словно одеревенел. Вдруг обнаружил, что ему и двигаться-то тяжело. Да и не хочется. Все представлялось теперь бессмысленным.

Вспомнились предупреждения отца: никто не может сказать, что движет товарищем Альмезовым теперь, после гибели Анетты. Никто не знает, что творится у него в мозгах, какая тяжесть лежит на его душе. И вообще — осталась ли его душа здоровой, в целости и сохранности? Может быть, у него психика поехала? И какая роль отведена в планах отставного разведчика, обманутого мужа и придавленного горем вдовца, некоему гражданину Ледникову? Если товарищ Альмезов решил мстить, никакие доказательства ему не понадобятся, никакие резоны не убедят.

Кто-то отодвинул стул и устроился за его столиком. Ледников с раздражением открыл глаза и увидел спокойное, сосредоточенное лицо товарища Альмезова Георгия Олеговича. Интересно, как он оказался здесь, уже за границей паспортного контроля? Впрочем, какая разница.

— Здравствуйте, Валентин Константинович, — без всякого выражения сказал Альмезов.

Ледников хмуро кивнул.

— Вы что, следите за мной? Какого черта!.. Послушайте, чем меньше вы будете меня наставлять и инструктировать, тем будет лучше. Я не ваш подчиненный! И не исполнитель ваших заданий!

Альмезов ничуть не смутился. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Если я за кем-то следил, то не за вами. Просто я подготовил для вас кое-какие материалы, которые позволят вам лучше ориентироваться в ситуации. А она, боюсь, очень не простая.

Альмезов достал из кармана черную флэшку и положил ее на столик перед Ледниковым.

Ледников молча сунул флэшку в карман, и тут как раз объявили посадку на рейс в Цюрих.

— До свидания, — вставая, сухо кивнул Ледников.

— Успехов, — сказал Альмезов.

Уходя, Ледников краем глаза заметил, что Альмезов задумчиво смотрит ему вслед.

После взлета он полез в карман за платком, и пальцы его наткнулись на какой-то холодный скользкий предмет. Он даже не сразу понял, что это такое. Потом сообразил — флэшка, которую ему вручил Альмезов. Он зачем-то повертел ее в руках. Флэшка как флэшка. Дешевая, всего-то на половину гигабайта. Хотя кто его знает, что там внутри. Сегодня любую пуговицу можно напичкать черт знает чем. Опять почему-то вспомнились слова отца, что если Альмезов, у которого крыша отъехала от горя и ненависти, решил отомстить, то угадать, что он затеял, будет невозможно. Ледников даже знал, как это бывает. Был свидетелем.

Это случилось несколько лет назад, когда он еще работал следователем прокуратуры. Примчался оперативник Сережа Прядко, с которым они раскрутили к тому времени уже немало дел, и потащил на место происшествия — взрыв в охраняемом гаражном комплексе. Руководство взволновано — вдруг терроризм?

Ехать было недалеко.

У гаражей уже работали криминалисты и врачи «скорой помощи». На земле в луже крови лежал человек с черным обугленным лицом. У него были по локоть оторваны обе руки. Невозможно было понять, жив он или мертв.

— Живой, но… шансов почти нет, — покачал головой врач.

— Что-то взорвалось у него прямо в руках, — доложил эксперт. — Взрыв был граммов так на пятьдесят в тротиловом эквиваленте. Как он еще жив остался, не понимаю! Башку должно было снести напрочь. Повезло мужику.

Ледников еще раз взглянул на обугленный обрубок — если такое считать везением…

Прядко уже выяснил, что потерпевший — владелец одного из гаражей Кирилл Селиверстов. Причем в свой гараж он, судя по всему, даже не вошел — дверь была заперта. Это же подтвердил один из охранников, видевший, как Селиверстов, не открывая дверь, зашел за угол гаража. А через минуту грохнул взрыв.

— С собой он, что ли, бандуру принес? — хмыкнул Прядко.

— Или тут нашел, — пожал плечами Ледников.

Пока врачи в больнице спасали Селиверстову жизнь, эксперты установили, что в руках у него взорвалась коробка с видеокассетой, от которой практически ничего не осталось — только крохотные куски пластмассы. Прядко, опер азартный и упертый, неустанно таскал Ледникову информацию.

Так как тридцатипятилетний Селиверстов, как выяснилось, служил в коммерческой фирме, начали отрабатывать версию, связанную с его профессиональной деятельностью. И ничего явно подозрительного не нашли. Сам он никаких финансовых вопросов не решал, и вообще от него в фирме мало что зависело.

— Я с владельцем говорил, — доложил Прядко. — Он прямо сказал, что если хотели бы наехать на фирму, то имели бы дело лично с ним.

— Ну и какие предложения? — устало поинтересовался Ледников, на котором, как обычно, в то время висел еще десяток неоконченных дел.

— Надо, пока он сам не заговорил, поработать с семьей.

— А он сам все-таки сможет заговорить?

— Врачи говорят, что теперь шансы есть, хотя… Хотя рук нет, грудная клетка обожжена, от глаз ничего не осталось, еле-еле слышит…

— Да, повезло мужику, — вспомнил Ледников слова эксперта. — А что у него за семья?

— Семья — одно название. Развелся он месяц назад.

— Характерами не сошлись? Или были другие причины?

— Откуда я знаю?

— А я вот хочу это знать, — назидательно сказал Ледников. — Причем от тебя.

— Слушаюсь, товарищ начальник! — Прядко тут же умчался.

Убитая горем бывшая жена рассказала, что Селиверстов очень изменился за пару месяцев до развода, но она на это не обращала особого внимания, потому что была занята ребенком — родившаяся год назад девочка все время болела. А потом Селиверстов заявил, что уходит. Причем решительно настоял на официальном разводе. Причем — немедленно. Жестко сказал: «Чтобы у тебя не было иллюзий, что я вернусь».

— Видимо, у него кто-то появился, — подвел итог услышанному Ледников.

Прядко, зажмурив глаза, потянулся.

— Что характерно, я и сам до этого дошел.

— Иди ты! Ну, ты даешь!

— Да-да, товарищ начальник. Не ты один у нас такой умный.

— И кто она, эта разрушительница семьи?

— Ищу.

— Давай. И без женщины не возвращайся.

Прядко вернулся без женщины, но зато со смышленым парнишкой, который не только видел у гаражей мужика, звонившего по мобильнику, но и ясно слышал, как он сказал: «Кассета будет лежать на крыше твоего гаража, завернутая в пакет». Парнишка оказался настолько смышленым, что запомнил марку машины, цвет и последние цифры номера. Да еще помог составить фоторобот звонившего. Для Прядко этого было, по его собственному выражению, выше крыши.

Он заявился через день, сел напротив и уставился на Ледникова, который молча ждал, когда Прядко начнет колоться. Наконец, Прядко сказал:

— Я нашел похожую машину.

— Кто бы сомневался.

— И владелец очень даже похож на фоторобот.

— Ну и кто это?

Прядко вздохнул.

— Подполковник.

— Настоящий?

— Еще какой. Сотрудник отдела координации и анализа одного из управлений МВД…

Прядко сколотил удрученную физиономию и закончил:

— Гладыш Николай Николаевич.

Ледников тоже немедленно впал в задумчивость — ничего себе поворот сюжета!

— Может быть, совпадение?

— Может, — послушно согласился Прядко.

— Только еще я нашел женщину Селиверстова. Ту, из-за которой он бросил семью. Ее зовут Нина Владимировна. Фамилия — Гладыш.

Ледников удивленно посмотрел на хитрую физиономию Прядко.

— Не может быть.

— Да-да, — подтвердил тот. — Жена подполковника Гладыша.

И нетерпеливо спросил:

— Будем брать товарища подполковника?

— Успеешь, куда он денется. Ты же понимаешь, что ошибки тут быть не должно. Так что давай еще покопаем. Пройдись по родственникам, знакомым, сослуживцам…

Прядко, как обычно, обернулся быстрым соколом. Уже через пару дней Ледников знал всю диспозицию.

Подполковник Гладыш был совершенно сумасшедшим мужем и отцом. Нину, жену свою, он отбил восемь лет назад у какого-то сослуживца, который с горя подался в далекие края. От первого брака у нее уже был сын, а через два года родился второй. Гладыш обожал обоих. С женой он буквально нянчился — возил на работу, забирал, сам делал все по дому. Он открыто гордился своей ненаглядной, даже в присутствии посторонних зачастую просто не мог отвести от нее страстного взгляда, смущая не только других, но и ее тоже. Но полгода назад влюбленный подполковник с недоумением заметил, что жена вдруг внезапно исчезает с работы, а ее мобильник в это время почему-то отключается. Жена в ответ на расспросы устало улыбалась: «Ты что ревнуешь?» Однако и на работе ее исчезновения среди бела дня тоже заметили.

О том, что творится что-то необычное, заметили и в фирме, где трудился Кирилл Селиверстов. У него тоже начались регулярные отъезды в неизвестном направлении, появилась непривычная мрачная задумчивость, время от времени вырывались помимо воли странные фразы: пора что-то менять, начать другую жизнь…

А потом их, Селиверстова и Нину Гладыш, кто-то увидел вдвоем.

— Они, конечно, скрывались, как могли, встречались только в рабочее время, но, сам понимаешь…

Прядко почесал щеку, вздохнул.

— К тому же Селиверстов решил, что хватит скрываться. Намерения у него были, судя по всему, самые серьезные. Он хотел, чтобы Нина Гладыш стала его женой. Он для того и разводился.

— А у нее такие намерения были?

— А она, как я понимаю, уходить от мужа не собиралась. Да и зачем? Мужик растит ее детей, что родного, что неродного, готов носить на руках, с карьерой все в порядке, глядишь, в генералы выбьется… Ее все устраивало, но тут Селиверстов пошел буквально в разнос — уходи от мужа и все тут. Я думаю, Гладыш все узнал, ну и…

Ледникову уже было ясно, что так все и было, он просто чувствовал это. Интуиция его, если срабатывала, то практически не ошибалась.

— Он мужик-то неплохой, Гладыш этот, — задумчиво сказал Прядко. — Я наводил справки. Десантник в прошлом…

— Значит, и бомбу сделать может при нужде, — сказал Ледников.

— Да понятно тут все, — махнул рукой Прядко, как бы отодвигая в сторону сантименты. — Брать надо!.. Одного не пойму — зачем ей, этой самой Нине, все это было нужно? Было у бабы все, а теперь что? От любовника — слепой обгорелый обрубок, муж в тюрьму на долгие годы сядет…

— Ты ее саму-то видел? — поинтересовался Ледников.

— Так, посмотрел со стороны. Из любопытства.

— Ну и как? Роковая женщина?

— Честно? Не в моем вкусе. Только чувствуется в ней что-то… Какая-то она, понимаешь, неуловимая.

— В смысле?

— Ну, на первый взгляд, тихая, спокойная, а потом вдруг начинает казаться, что способна она на многое.

— И всюду страсти роковые, и от судеб защиты нет?

— Сам придумал?

— Пушкин. Заключительные строки поэмы «Цыганы».

— Класс! — одобрил Прядко.

— А ты думал. Слушай, ты приведи-ка ее ко мне, сию, как выражаются французы, la femme fatale.

— А не опасаешься?

— Чего?

— Что она того — произведет на тебя сильное впечатление? За бомбой не полезешь? — заулыбался Прядко.

— На тебя же не произвела, — отмахнулся Ледников.

— Так то я! А ты у нас впечатлительный. С женщинами у тебя всегда все очень запущено…

— Ладно, разговорился, — проворчал Ледников. — Свободен.

Ледников не стал говорить Прядко, что он задумал лишить его лавров победителя в расследовании покушения в гаражном комплексе.

Прирожденный оперативник, Прядко углядел в Нине Гладыш самое главное — неуловимость. Это была не очень высокая, но стройная женщина со светлыми распадающимися волосами и непроглядно темными за падающей на лоб челкой глазами. На первый взгляд ее лицо могло показаться просто правильным, но будто стертым, невыразительным. И вдруг буквально тут же, улыбнувшись чему-то своему, она превращалась в загадочно-прекрасную женщину, в глазах ясно угадывалась затаенная страстность. И мужчине невольно хотелось этой женщине понравиться. Ибо скользящая по губам усмешка обещала очень многое.

— Нина Владимировна, — сказал Ледников, аккуратно подбирая слова, — у нас есть все основания считать, что взрыв, во время которого пострадал Кирилл Селиверст-вов, организовал ваш муж Николай Гладыш. Мы могли бы арестовать его хоть сегодня…

— Господи, и за что мне это все, — устало, с искренним непониманием произнесла женщина.

— Что именно?

Но она словно не услышала Ледникова и продолжила говорить о чем-то своем, давно наболевшем.

— Подруги крутят романы и — ничего. Все с рук сходит. Отвлеклась, побаловалась — и домой. А я как проклятая — каждый раз такая история закручивается, что хоть вой! Ведь и с ним, Николаем, так же было. Думала, так, интрижка, романчик, ни к чему не обязывает, а он впился в меня насмерть и пока от мужа не увел, не успокоился…

Она покачала головой.

— И с Кириллом тоже сначала ничего серьезного не было — баловство одно, развлечение на скорую руку. А потом и он туда же — уходи от мужа и все. Куда уходи? У меня двое детей! Да и не хочу я с мужем разводиться. А Кирилл как с цепи сорвался! Сам развелся, мне ничего не сказав, планы стал на наше общее будущее строить… Я уже прятаться от него стала, на звонки не отвечала. Так он заявил, что сам встретится с Николаем и все ему объяснит по-мужски. Бред! Я уже просто не знала, что делать…

— Видимо, Бог наделил вас способностью вызывать в людях глубокие чувства.

— Да? А меня он спросил — нужно мне это?

Ледников не стал объяснять ей, что Бог не спрашивает чьего-либо разрешения. У него иные резоны.

— По-моему, вы сразу догадались, что взрыв устроил ваш муж, — сказал он.

— Догадывалась. Но старалась не думать.

— То есть вы с ним об этом не говорили?

— Нет, конечно.

— Ну и как вы живете после этого?

Она непонимающе посмотрела на него.

— Нормально. Делаем вид, что ничего не случилось. Что ничего не было.

Ледников ясно видел, что женщина действительно способна все забыть и жить так, словно ничего и не было. И уверена, что слепой обрубок, оставшийся от здорового красивого мужика, полного надежд и страсти, не имеет к ней никакого отношения…

Ледников вздохнул.

— Нина Владимировна, вам надо убедить мужа прийти к нам и во всем признаться. Иначе мы придем за ним сами. Я кое-что узнал о нем. Он приличный человек, но… Видимо, буквально ослеплен страстью, которую вы ему внушаете. У него чистое прошлое, прекрасная репутация, есть государственные награды… В случае явки с повинной все это будет учтено. Да и Селиверстов все-таки остался жив. Хороший адвокат способен многого добиться при таком раскладе. Срок может быть вполне терпимый. К тому же чистосердечное признание значительно облегчит его участь… И потом, судя по всему, если вы его дождетесь, он вам все простит.

— Он уже простил, — грустно улыбнулась женщина.

Гладыш пришел на следующий день. Написал явку с повинной, из которой следовало, что он решил убрать Селиверстова вовсе не из ревности, а потому, что тот преследовал его жену своими гнусными домоганиями. И что его жена была только ни в чем не повинной жертвой, которую он должен был спасти от преследований… Сам он это придумал или ему подсказал хороший юрист, Ледников уточнять не стал. Срок за покушение на убийство и незаконное изготовление самодельного взрывного устройства Гладыш получил минимальный. Из колонии, как рассказал однажды Прядко, писал жене письма, полные любви и страсти. Чуть ли не каждый день. А как вела себя она в это время, Ледников не интересовался. Хотя его не удивило бы ничего — ни известие, что она закрутила новый роман, ни сообщение, что она живет только семьей и ждет мужа…

Остается надеяться, что Олег Георгиевич Альмезов лучше владеет собой и не способен на те же подвиги, что безумно влюбленный в свою жену подполковник Гладыш.

Глава 4

Sibi bene facit qui facit amico

Кто помогает другу, тот помогает себе

Мысленно воссоздавая событие преступления, следователь должен допускать самые разные варианты поведения преступника.

До Берна он решил добираться на поезде и потому отправился к железнодорожному терминалу, расположенному прямо в аэропорту. Там он приобрел Swiss Pass, специальный билет для иностранцев, по которому можно ездить на чем угодно — поезде, троллейбусе, автобусе — и сразу сел в вагон, потому что до отхода поезда оставалось несколько минут.

Поезд незаметно тронулся, за окном замелькали нереально красивые швейцарские виды. Ледников прикрыл глаза…

В Берне был уже поздний вечер. Устроившись в гостинице «Bellevue», Ледников позвонил в Москву. Он знал, что отец будет ждать его звонка.

— Я устроился, — сообщил он, глядя в окно на нервно пульсирующую рекламу ресторана «Casino» на другой стороне улицы.

— Будь очень осторожен. Тебе надо было взять какое-нибудь командировочное удостоверение на всякий случай.

— Взял. Я тут как специальный корреспондент популярного еженедельника, занимающийся подготовкой материала о русских эмигрантах.

— Это хорошо.

— Наверное. Только вряд ли спасет в случае заварухи.

— Что ты имеешь в виду? — насторожился отец.

— Ничего конкретного. Извини, это была неудачная шутка. Больше не буду.

— Чем собираешься заняться?

— Тут, как ты понимаешь, есть мини-бар, и я намерен изучить его содержимое. А потом познакомиться с ним поближе.

— Не увлекайся.

— Торжественно клянусь. А потом завалюсь спать, сегодня уже поздно что-либо делать.

— Позвони завтра, я постараюсь раздобыть какую-нибудь информацию.

— Договорились.

Изучать содержимое мини-бара Ледников даже не стал. У него осталась бутылка Chivas regal, приобретенная еще в самолете. И этого было вполне достаточно. Однако он сначала занялся делом — набрав телефон госпожи Абрамовой, он сухо представился и сказал, что будет у нее завтра утром. Говорил он тоном строгого следователя, и госпожа Абрамова, на которую это явно произвело впечатление, обещала никуда не отлучаться.

Разбудил Ледникова стук в дверь. Накинув гостиничный халат, он подошел к двери и, прежде чем открыть, на всякий случай спросил по-немецки:

— Was ist los?

— Именем революции — откройте! — гаркнул вдруг за дверью чей-то наглый голос. — К вам ЧК! У нас мандат.

Шутить так в швейцарской гостинице мог только один человек. Он и стоял в коридоре.

Юрка Иноземцев, дворовое прозвище Немец, лучший друг детства. Когда-то он важно объяснил Ледникову, что старинный род их идет от некоего рыцаря-иноземца, который вышел из варяжской земли и поступил на службу к князю московскому. Немец поразил тогда каким-то особым, удивительным взглядом на мир, с которым до этого Ледникову приходилось сталкиваться только в книгах. Но Немец был вполне реальным, дерзким, до крайности самоуверенным доказательством того, что мир этот с его законами вовсе не пропал бесследно, не развеян во прахе и тьме времен и с такими наследниками, как Немец, продержится еще долго. С юности у Немца было множество подруг, но почти не было друзей. Ледников был один из очень немногих. А может, и единственный.

Учился Немец, знавший три языка, в МГИМО. После крушения социализма от-куда-то объявилось множество его родственников, всякие там ветви, колена, роды, в том числе и за границей, так что после института он убыл на государственную службу прямо в город Париж. Но служить ему довелось недолго. Из-за нескольких скандалов, порожденных слишком вольным поведением и демонстративными связями с недобитыми родственниками, он плюнул на госслужбу, получил при содействии «графьев», «светлейших» и кузенов вид на жительство во Франции и занялся антикварным бизнесом. Началось все с огромной коллекции, которую ему оставил некий дальний родственник, как нарочно, наследник одной из самых славных российских дворянских фамилий.

Когда на ее основе Немец открыл салон «Третий Рим» к нему потянулись и другие эмигранты. Многие отдавали старинные вещи совершенно бесплатно — лишь бы не пропали, потому как их офранцузившимся потомкам они были совершенно без надобности.

Но на самом же деле «Третий Рим» был для Иноземцева только прикрытием. В условиях свободного мира в нем окончательно возобладал авантюрист и искатель приключений, высокомерно убежденный в своем превосходстве над всеми и в праве вертеть чужими судьбами. Правда, авантюрист с принципиально патриотическими убеждениями. Против своего любезного отечества Немец, несмотря на прозвище, никогда не работал.

Немец специализировался на новых русских эмигрантах, которые обосновались в Париже и на Лазурном берегу. Он собирал на них досье, выяснял связи, истоки и способы обогащения. Среди его «подопечных» был весь набор постсоветских нуворишей. Сам он приобрел среди них славу человека, для которого в Париже все двери открыты. Несколько раз на предоставлении конфиденциальной информации он заработал очень хорошие деньги и был теперь вполне обеспеченным человеком.

Российские спецслужбы, мимо которых не прошли его таланты, предложили ему сотрудничество — великосветские и деловые связи делали его весьма ценным источником информации. Он не нашел весомых причин им отказать. Но с улыбкой поставил в известность, что поддерживает связи и с людьми из французской контрразведки.

В общем, Немец представлял из себя некую спецслужбу из одного человека с неограниченной сферой деятельности и неясными никому, кроме него самого, полномочиями. Помощь он мог оказать любую. Если находил это нужным.

Несмотря на привычные шуточки, Немец смотрел на Ледникова своими прозрачнохолодными глазами совершенно серьезно. Он словно не изменился со школьных времен — такой же худой, стремительный, гибкий, словно стальной трос, скрученный из множества прочных отдельных нитей. Никого не боящийся, ничего не стесняющийся, но при этом холодно рассудочный, непрерывно считающий варианты, словно запущенный компьютер. Единственный теперь человек, которому Ледников мог доверять абсолютно, от которого можно было ничего не скрывать.

Увидев на подоконнике початую бутылку Chivas regal, Немец немедленно оценил размер нанесенного содержимому ущерба.

— Ну что ж, сто пятьдесят грамм на ночь — это терпимо. Если, конечно, данная бутылка первая…

— Единственная, — успокоил его Ледников.

— Уходить в запой, как ты знаешь, не в моих правилах и пить «с горя» тоже.

— И правильно, — похвалил Немец, все так же пристально разглядывая Ледникова.

С Разумовской он был знаком, но вполне шапочно. Хотя, разумеется, прекрасно знал, кем она была для Ледникова. И лучше кого-либо понимал, в каком он теперь состоянии.

— Немец, ты же был в Марокко? Как ты здесь-то оказался?

— У тебя телефоны молчали, я позвонил твоему отцу, он сказал, что ты улетел в Берн. Я сел на самолет… Из аэропорта еще раз позвонил твоему отцу, он сказал, что ты остановился в «Bellevue». Ну да это все ерунда. Давай сразу перейдем к делам. Какие у нас планы?

— У нас?

— Слушай, ты думаешь, я прилетел, чтобы посмотреть на тебя? — с изумлением уставился на него Немец. — Именно у нас. Ну, я слушаю.

— Я хочу знать, что произошло на самом деле. Потому что в несчастный случай я не верю.

— А потом?

— Ты прямо как отец, — невольно усмехнулся Ледников. — Потом видно будет.

Немец посмотрел на него с подозрением.

— Да не смотри ты на меня так, никого я душить своими руками не собираюсь. Боюсь, что я слишком отравлен юридическими догматами, чтобы просто взять и отомстить, как это должен сделать нормальный мужик.

— Отомстить можно по-разному, — назидательно сказал Немец. — Не обязательно пачкать свои руки.

— Эх, ты, интриган чертов! Тебе бы все козни строить.

— Каждому свое, — не стал спорить Немец.

Но Ледников-то знал, что Немцу приходилось попадать в разные переделки, в том числе и те, где интриги и козни уже и не работали. И тогда Немец без всяких колебаний ума и угрызений совести брал в руки первую же подвернувшуюся дубину. Желательно, поувесистее.

— Ладно, пошли, позавтракаем, там и поговорим подробнее, — нетерпеливо заторопился Немец.

— Дай хоть умыться, — притормозил его Ледников.

Присутствие Немца, как всегда, действовало успокоительно. С этим не пропадешь.

Приняв сначала обжигающе горячий, а потом нестерпимо холодный душ, он растерся махровым полотенцем, причесался, внимательно посмотрел на себя в зеркало. Вид был удовлетворительный. Так что пора было заняться делом. Заниматься бессмысленным самокопанием и философическими раздумьями о том, что такое месть и не лучше ли от нее отказаться, потому что исправить уже ничего нельзя, он не намерен.

Конечно, простить врага своего проще всего. Проявить бездонное русское великодушие. Но если уж и прощать, то — кого-то конкретно, а не всех мерзавцев скопом. Установив сначала, что вот этот виноват и виноват в том-то. А потом уж думать, что дальше. Но если ты не докопался до правды, не установил виновного, значит, и прощать ты не имеешь права. Потому что тогда ты просто бесхребетная, равнодушная дрянь, о которую можно и нужно вытирать ноги. Ты сначала найди врага, установи его вину, а потом уж подумай, можно ли его прощать и зачем… Как это сделал бы, между прочим, тот же Немец, усмехнулся Ледников.

За бокалом свежевыжатого сока Ледников рассказал Немцу о том, зачем приезжала в Берн Разумовская, о своих встречах с Альмезовым.

— Думаешь, ему стоит доверять? — озадаченно спросил Немец.

Ледников невольно улыбнулся про себя — отец и Немец думают одинаково. Хотя люди совершенно разные. Но думать они умеют. Что означает — сие обстоятельство нельзя не принимать во внимание.

— Итак, наши действия? — поинтересовался Немец.

— Я отправляюсь к госпоже Абрамовой…

— А что она из себя представляет?

Ледников пожал плечами.

— Я только знал о ее существовании, как она знала о моем. Мы ни разу не встречались. Не знаю, что Разумовская говорила ей обо мне… А вот про госпожу Абрамову она говорила, что у нее талант вызывать у людей желание помочь ей.

— Ого! Это уже не талант даже, а дар божий! Причем весьма завидный. Так что будь осторожен…

— В смысле? — не понял Ледников.

— В том самом смысле. Знаешь, что говорит про тебя Клер?

Клер, жена Немца, была очаровательной парижанкой, трогательной и деловитой одновременно.

— Женщины чувствуют в месье Ледникове мужчину, который готов их понять. И может понять. Это очень важно для женщины, — продекламировал с ухмылкой Немец. — Месье Ледников к женщинам очень добр и снисходителен.

— Она мне льстит, а может, и заблуждается, — отмахнулся Ледников и посмотрел в окно, откуда открывался умиротворяющий покой берно-альпийской идиллии, вокруг — врезающиеся в голубое небо каменные исполины и несущаяся с головокружительных высот студено-хрустальная Аара.

— О-о-о…, друг мой, Клер в таких вещах провести невозможно. Ладно, довольно об этом. Я тоже нанесу несколько визитов — тут есть люди, с которыми мне приходилось иметь дела и которые многое знают. Постараюсь навести справки об аварии. Что да как было на самом деле… И включи, наконец, телефон.\

Глава 5

Est quadam prodire tenus, si non datur ultra

Следует продвинуться хоть немного, если нельзя зайти далеко

Следователь всегда должен учитывать опасность оказаться в плену типовых версий, привычных житейских аналогий.

Госпожа Абрамова жила в Остер-мундигене в небольшом двухэтажном доме за невысокой зеленой изгородью на окраине Берна. Ледников отправился туда на такси без предварительного звонка, чтобы она не могла отговориться от встречи. Позвонил по телефону, уже стоя у калитки.

Она долго не брала трубку. Так долго, что мужчина, подстригавший кусты во дворе напротив, видимо, сосед, несколько раз внимательно посмотрел в сторону Ледникова. Сейчас еще полицию вызовет, подумал он. У швейцарцев это любимое занятие — в полицию звонят по любому поводу. Тут нет слова стукач, а есть выражение «сознательный гражданин».

Наконец, она ответила. Естественно, по-немецки. Голос звучал испуганно. Господи, чего она-то боится?

— Здравствуйте, Женя. Это Валентин Ледников.

Она молчала.

— Я стою у вашей калитки… Откройте, пожалуйста, нам надо поговорить.

Спустя какое-то время, дверь дома распахнулась, и госпожа Абрамова с телефоном в руке вышла на крыльцо. Через изгородь ее было хорошо видно. Высокая темноволосая женщина в очень дорогих, судя по количеству дыр, джинсах. Вот только лица ее было почти не разглядеть. Оно было слишком бледным как на плохой фотографии. Но что-то в нем показалось Ледникову хорошо знакомым, словно они уже виделись где-то…

Потом она торопливо подошла к калитке, распахнула ее и шагнула в сторону.

— Здравствуйте, — тихо сказала она. — Проходите.

Молча прошли в дом. Она провела Ледни-кова в гостиную, занимавшую весь первый этаж, показала на светлый кожаный диван, сама нервно прошлась по комнате, потом встала у окна. Кого же она так напоминает?

— Вы давно… в Берне? — по-прежнему не глядя на него, спросила она.

Ледникову не раз приходилось в своей следственной практике сталкиваться с людьми в таком состоянии. Обычно это были близкие или родные жертв, которые чувствовали себя виновными в случившемся. Хотя всего-навсего они просто оказались на пути равнодушной судьбы. Ледников всегда выделял таких людей и доверял их показаниям.

— Я прилетел вчера, но это неважно. Женя, я хотел бы, чтобы вы рассказали мне все об Анне. Решительно все.

Ледников решил, что называть Разумовскую по фамилии или Анеттой в данной ситуации как-то неуместно. Лучше строго и нейтрально — Анна.

— Мне надо знать, чем она здесь занималась, с кем встречалась, о чем с вами говорила…

— Да-да, конечно, но… Боже мой, я чувствую себя виноватой во всем! — в отчаянии воскликнула Женя. — Вы знаете, я не просила ее приехать. Она сама, сама предложила! Наверное, я не должна была соглашаться, но вы же знаете, какая она была решительная и непреклонная.

— Женя, я ни в чем вас не обвиняю, — по возможности мягко сказал Ледников. Но получилось холодно и официально. — Просто я хочу узнать правду о том, что произошло.

— Да-да. Вы лучше спрашивайте — так мне будет легче.

— Значит, Анна прилетела не только потому, что вы ее об этом просили?

— Я не просила, только рассказала ей по телефону, что тут творится и что папа прилететь пока не может. Она сказала, что ей все равно надо в Швейцарию по своим делам.

Ну, что ж, на Разумовскую очень похоже — она не любила уговаривать, предпочитала ставить людей перед фактами.

— Так что же все-таки произошло с вашими счетами? — по следовательской привычке резко переменил тему Ледников. — Вам удалось выяснить, почему их заблокировали?

Женя покачала головой.

— В банке только сообщили, что это было сделано по распоряжению следственного судьи Уве Штюрмера.

Следственный судья во многих кантонах Швейцарии, вспомнил Ледников, принимает решение об ограничительных мерах на стадии предварительного следствия. Таких, как арест, обыск… Значит, идет какое-то следствие, в зону внимания которого почему-то попала Женя Абрамова.

— В офисе судьи, куда мы обратились с Анечкой, сказали, что сделали это в рамках какого-то секретного расследования.

— Какого именно расследования? Расследования чего?

— Нам так и не сообщили.

— А вам лично никаких претензий, обвинений не предъявляли?

Женя виновато пожала плечами.

— Нет.

Какая-то сумрачная история, подумал Ледников. Но как может быть с ней связана смерть Разумовской?.. Арест счетов Жени вполне может оказаться случайностью или даже ошибкой. Или следственный судья мог просто перестраховаться.

— Вы сказали, Анна прилетела еще и по каким-то своим делам. Не знаете, каким именно? Она ничего не говорила на сей счет?

— Нет, конечно. Вы же знаете, она в них никого не посвящает. Единственное… Во время нашего последнего разговора по телефону я случайно слышала, она договаривалась о встрече с кем-то, кого она называла Элис. Они говорили по-английски. Может быть, она как раз ехала от этой самой Элис, когда… это случилось?

А вот это уже было интересно.

— Почему вы так решили?

— Когда она сказала мне по телефону, что выезжает и скоро будет, я услышала женский голос, сказавший по-английски что-то вроде: «We'll discuss it tomorrow once more…»

— «Мы обсудим это завтра еще раз…» — задумчиво повторил Ледников.

Женя согласно кивнула. Она почему-то упорно старалась не смотреть на Ледникова. Интересно почему? Впрочем, ясно почему — чувствует себя виноватой.

— Когда Аня прилетела сюда, я как-то сразу успокоилась. Рядом с ней ничего не страшно. Я сказала об этом и папе, и Руслану Несторовичу.

— А кто это? — насторожился Ледников.

— Руслан Несторович Сухоцкий — старый папин друг и компаньон. Он давно живет в Америке. Он папин друг еще по институту, меня знает с самого рождения… Он позвонил сразу, когда все это случилось со счетами, сказал, что при первой же возможности прилетит сюда и постарается помочь. Он звонит мне часто, чуть ли не каждый день. Но сразу предупредил, что снять все вопросы может только папа, и ему все-таки надо обязательно приехать сюда.

— А что именно вы сказали ему про Анну?

— Я сказала ему, что с Анечкой мне гораздо спокойнее и что отец теперь может не волноваться за меня.

— И ЧТО ОН?

— Он спросил, кто такая Аня. Я рассказала.

— А он? — продолжал давить Ледников.

— Сказал, что очень рад тому, что у меня есть такая замечательная подруга. Знаете, я ему и про вас рассказала, — смутившись, сказала Женя.

Ледников удивленно посмотрел на нее.

— Он как раз звонил вчера вечером, — торопливо стала объяснять Женя. — Сразу после вашего звонка. Очень взволнованный. И я, чтобы его успокоить, рассказала, что приехал друг Ани, который работал в прокуратуре и потому может мне помочь.

— Понятно, — без всякого восторга проронил Ледников. Он бы предпочел, чтобы о его приезде знало как можно меньше людей. А уж в Америке тем более.

Женя его настороженность сразу заметила. Она вообще, судя по всему, очень чутко реагировала на собеседника.

— Но вы можете не беспокоиться. Я не собираюсь донимать вас и мешать вам. Это я просто сказала Руслану Несторовичу, чтобы он не волновался за меня слишком сильно.

И тут Ледников понял, кого Женя ему так напоминает. Ну, конечно, Нину Гладыш! Роковую женщину, измученную своей способностью влюблять мужчин до желания убить соперника. Тот же тип — ничего особенного, на первый взгляд, и в то же время ясно ощущаемая неуловимость, сулящая нечто неожиданное… Разумовская, правда, говорила, что Женя просто беззащитная и не приспособленная к жизни, совсем не схожая характером с безгранично уверенным в себе, пробивным, как танк, отцом. Разумовская в людях разбиралась, но что-то от роковой Гладыш в беззащитной Жене все-таки было.

— Скажите, а Анна жила у вас?

— Нет, в гостинице, но два раза мне удалось уговорить ее переночевать у меня.

— От нее ничего не осталось? Может быть, какие-то бумаги, документы…

— Она же была такой аккуратисткой. После нее в комнате можно было не убираться — никаких следов.

Ледников задумчиво обвел глазами комнату. На столике у окна лежал закрытый ноутбук.

— Женя, а вашим компьютером она не пользовалась?

— Да, как раз когда она первый раз осталась на ночь. Сказала, что ей надо найти кое-что в интернете.

— Вы не помните, какой это был день?

— Кажется, одиннадцатое…

— Я посмотрю компьютер с вашего разрешения?

Женя посмотрела на него непонимающе.

— Я хочу посмотреть, какую информацию она искала, — терпеливо объяснил Ледников.

— Это может быть важно.

— Пожалуйста, конечно.

Через журнал посещений он открыл список сайтов, на которые заходили с этого компьютера две недели назад. Он был совсем невелик. Все сайты были найдены через Google. Значит, искали какую-то конкретную информацию…

— Вы часто пользуетесь интернетом? — поинтересовался он у Жени.

— Очень редко. В основном почтой. Ну, иногда захожу на российские сайты. А в тот день я в интернет вообще не заглядывала — у меня страшно болела голова.

Ледников почувствовал необходимость остаться одному.

— Вы не сделаете кофе? — повернулся он к Жене.

Она молча кивнула и вышла.

Итак, что Разумовская могла искать? Что ее интересовало? Выяснилось это очень скоро. На всех сайтах она смотрела материалы, связанные с заявлениями сенатора Генриха Фрая по делу семейства Винеров, отца и двух его сыновей. Сенатор обвинял швейцарские власти в том, что они отказываются назвать причины, по которым был уничтожен архив Винеров, — их подозревали в контрабанде ядерными технологиями со странами-изгоя-ми. История была действительно непонятная…

Вернулась Женя с чашечкой кофе на подносе.

— Женя, вы знаете, как добраться до места, где погибла Анна?

— Вы хотите туда поехать?

— Да.

— Это за городом, совсем недалеко, если на машине. Берн вообще небольшой город.

— Да уж не Москва.

— Давайте я вас отвезу, — неожиданно предложила Женя.

— Ну, если это вас не затруднит…

Ледников предпочел бы отправиться туда в одиночестве, но и отказываться смысла не было.

— Я только оденусь и выключу свет, — сказала Женя.

Она вернулась через минуту. На ней была короткая кожаная куртка с тисненой надписью на спине. Вместе с драными джинсами она составляла ансамбль, который как-то не вязался с образом безответной жертвы, которой ему до встречи представлялась Женя.

Когда выехали на улицу, Ледников заметил, что сосед напротив по-прежнему сосредоточенно возится со своей изгородью. На повороте Ледников оглянулся. Теперь мужчина говорил по телефону, глядя им вслед. Наверное, все-таки решил настучать в полицию о подозрительном субъекте.

Надо сказать, Женя вела свой «фольксваген-гольф» неожиданно уверенно. За рулем она словно переменилась. Ледникову вдруг на мгновение даже показалось, что он едет с Разумовской, которая в машине всегда чувствовала себя не меньше, чем царицей.

— Меня водить машину учила Аня, — словно угадав его мысли, сказала Женя. — Она объяснила мне, что машину надо чувствовать, а главное — не бояться. И тогда она тебя примет.

Глава 6

Locus delicti

Место преступления

Повторный следственный осмотр места преступления проводится в случаях, когда первоначальный осмотр был проведен недобросовестно.

Ехать, как оказалось, надо было минут двадцать.

Берн закончился уже минут через пять, за окном замелькали привычные швейцарские красоты, а Ледников погрузился в мысли, что сейчас он окажется на месте, где погибла Разумовская. В голове по-чему-то нескончаемо крутилось знаменитое восклицание из Мольера «Ти l'as voulu, Georges Dandin!»

Ты этого хотел, Жорж Данден!.. Но не для того, чтобы хлюпать носом и вздыхать. На месте преступления надо работать. Внимательно, сосредоточенно, дотошно, стараясь ничего не упустить. Конечно, времени прошло слишком много, там уже и следов никаких, возможно, не осталось, но тогда надо попытаться представить себе картину события, проиграть ее шаг за шагом…

Машина резко затормозила.

— Это там, — тихо сказала Женя. — Вот на этом повороте… Я подожду вас здесь.

Она очень деликатная, отметил Ледников, понимает, что ему хочется побыть одному. Но говорить ничего не стал.

Он выбрался из машины, осмотрелся. И без того не слишком широкое шоссе огибало высоченную гору. С другой стороны был крутой обрыв, падение с которого практически не оставляло шансов на жизнь. И Разумовская, конечно, это понимала. Пара промчавшихся мимо него машин резко сбрасывала на повороте скорость. Надо будет потом самому сесть за руль и посмотреть, что видно из машины…

Сзади раздалось шипение тормозящих шин. Ледников обернулся. В двух шагах от него стоял полицейский автомобиль. Из него вылезли двое полицейских. Один остался у машины, а второй медленно подошел к Лед-никову. Руку он держал на кобуре, и это означало, что разговор будет невеселым. Полицейский, долговязый, нескладный блондин с холодными глазами, буркнул:

— Документы.

— А в чем дело? — миролюбиво поинтересовался Ледников.

— Документы! — пропустив его вопрос мимо ушей, еще раз повторил блондин. Уже грубовато. И демонстративно расстегнул кобуру.

— Я что-то нарушил? — еще более дружелюбно спросил Ледников.

— Делайте, что вам сказали, — уже совсем грубо оборвал его долговязый. — И не задавайте лишних вопросов. Вам же будет лучше.

Что-то случилось со швейцарской полицией, подумал Ледников, обычно она ведет себя куда дружелюбнее. И вдруг вспомнил, как пару лет назад они с Немцем, заехав в Швейцарию по каким-то его делам, потешались над замечательной историей, о которой шумели все газеты.

Двое безработных из Германии, бывшие граждане России, наслышанные о дружелюбии швейцарской полиции, по сравнению с которой германская просто гестапо, отправились в страну часов и банкиров на охоту. Особо не мудрили. Взяли напрокат машину, наклеили на нее надпись «Police», прицепили на крыше проблесковые маячки. Потом приобрели сине-серую униформу, в магазине игрушек полицейские бляхи и отправились на дело — устраивать засады на дорогах между Базелем, Цюрихом и Люцерном. Они высматривали машины с немецкими, бельгийскими, голландскими и люксембургскими номерами, которые явно превышали установленный на швейцарских автострадах лимит скорости в 120 километров, и бросались за ними в погоню. Прижав нарушителя к обочине, требовали уплатить штраф строго в соответствии со швейцарскими тарифами, а они тут весьма ощутимые. Но при этом были весьма любезны — если у нарушителя не было требуемой суммы наличными, предлагали проехать в их сопровождении до ближайшего банкомата. Работали только с иностранцами потому, что те не знали, что швейцарская полиция не имеет полномочий на получение штрафов, а лишь выписывает квитанции. И потому им даже в голову не приходило, что их просто грабят на большой дороге.

Ледников знал, как работает его мозг в критических ситуациях. Он вдруг включает самые странные ассоциации, в которых, как потом выясняется, был глубокий смысл. Вот и сейчас, после того как совсем не к месту вспомнилась забавная история про лже-по-лицейских, в голове возник совсем простой вопрос: этот долговязый, он точно полицейский? Как-то подозрительно он себя ведет.

Надо проверить мужичка. Например, спровоцировать скандал…

Долговязый, словно догадавшись, о чем он подумал, сказал:

— Проводится контртеррористическая операция. Поэтому будьте благоразумны и делайте, что вам говорят.

Ну, разумеется, контртеррористическая операция! Куда нынче без нее! Даже в тишайшей Швейцарии. И тут Федеральная криминальная полиция срочно создала элитный спецотряд под названием «Tigris», причем втайне от всех. И это притом, что полиция в Швейцарии — ведение кантонов, а федеральный центр, по большому счету, не имеет права создавать на местах свои собственные, подчиненные только ему, полицейские подразделения для выполнения подобных задач. По швейцарской Конституции центр обязан обеспечивать только внешнюю безопасность. Кантоны уже несколько раз отвергали идею создания вооруженной федеральной полиции. У каждого из них есть свои отряды элитной полиции для осуществления специальных программ. В Цюрихе такой отряд называется «Diamant», а в Берне, кажется, «Enzian». Таким образом «Tigris» становится их прямым конкурентом. Кстати, дислоцируется он на территории военной части именно в кантоне Берна… Может быть, это их выпустили на учебную охоту? Тогда связываться с ними, конечно, опасно. А с другой стороны, вряд ли им нужен ненужный шум, учитывая натянутые отношения с властями кантона… Нет, вряд ли это «Tigris» или «Enzian», не похоже…

— У меня нет документов, — пожал плечами Ледников. — Я не взял их с собой.

Документов при нем действительно не было — они остались в куртке, которую он бросил на заднее сиденье машины. Сказать об этом? Но тут возникает вопрос: он нужен этим людям один или вместе с Женей? Он бросил взгляд в ее сторону и увидел, что она, высунувшись из машины, внимательно наблюдает за всем происходящим.

— Тогда вы поедете с нами, — безапелляционно заявил долговязый.

— Чего ради! И вообще, что происходит?

Ледников решил, что пора несколько обострить ситуацию, чтобы понять, насколько серьезно настроены долговязый и его напарник. Если будет ясно, что очень серьезно, тон можно будет и сбавить.

— У вас нет никаких оснований меня задерживать. Вы что — гестапо?

Как он и рассчитывал, гестапо произвело впечатление.

— Сейчас я тебе покажу гестапо! — прошипел долговязый и вытянул из кобуры пистолет. — Руки за голову и на колени! На колени, я сказал!

— Это унижение моего человеческого достоинства, — гордо сказал Ледников. — Я буду на вас жаловаться.

Долговязый демонстративно плюнул.

— Я забью твою жалобу в твою поганую глотку, понял!

Ледников подумал, что пора снизить градус общения. Долговязый то ли слишком нервный, то ли просто тупое животное. Оба варианта не сулили ничего хорошего. Пожалуй, лучше всего увести их от Жени. Во-пер-вых, для ее безопасности, а во-вторых, она сможет обратиться в полицию в случае чего… В случае чего? В случае, если ему не удастся избавиться от этих двух придурков. Вот только как это сделать?

В этот момент он услышал, как взревел мотор, а потом увидел, что серебристый «гольф» Жени летит прямо на них с долговязым. Тот обернулся, выпучил глаза, а потом инстинктивно бросился в сторону, почему-то пригнувшись. «Гольф», круто развернулся, сбив долговязого с ног, и остановился рядом с оцепеневшим от неожиданности Ледниковым. Заодно он прикрыл его от второго полицейского. Дверь машины распахнулась, Ледников увидел удивительно спокойное лицо Жени, только глаза ее сузились от напряжения.

Он нырнул в машину и быстро захлопнул дверь. Женя тут же рванула с места, причем бросила «гольф» прямо на полицейскую машину. Напарник долговязого покатился по дороге, хотя «гольф» его не задел, пролетев мимо в паре сантиметров.

Женя гнала машину в сторону Берна, а Ледников с изумлением смотрел на ее четкий профиль. Вдруг пришла в голову мысль, что он бы не удивился, если такое совершила Разумовская, это было бы как раз в ее духе. Но то была Разумовская…

— Где это вы научились таким штукам? — спросил он.

— Это Аня… — хрипловатым от напряжения голосом ответила Женя. — Я же вам сказала, что это она учила меня водить машину, еще в Москве.

— Понятно.

— Погони нет? — поинтересовалась Женя.

Ледников обернулся.

— Нет. Как вы догадались, что это не полиция?

— Никак. Я об этом даже не думала.

Женя вдруг резко затормозила. Она вдруг как-то вся осела, словно мышцы ее мгновенно одрябли. У нее даже лицо осунулось. Видимо, боевые подвиги не были ее привычным занятием.

— Я передохну, — словно извиняясь, сказала она.

Она опять выглядела беспомощной и испуганной. Перемена случилась буквально на глазах.

— Давайте я поведу машину, — сказал Ледников и открыл дверцу.

Женя послушно передвинулась на его место, а он сел за руль.

Какое-то время ехали молча.

— Значит, это была не полиция? — спросила Женя. — Тогда кто же? И что им от нас было надо?

— От меня, — поправил ее Ледников. — Вы их не интересовали. О вас они не сказали ни слова.

Он потом повторил это еще раз, чтобы успокоить Женю. Во-первых, это была правда. А во-вторых, зачем пугать ее еще и наездами неведомых лже-полицейских? Ей и так досталось в последнее время.

Когда они уже подъехали к ее дому, позвонил Немец и сказал, что нужно срочно встречаться. Голос у него был серьезный, он даже ни разу не отпустил какой-нибудь своей обычной шуточки.

— Мне надо ехать, — сказал Ледников.

Женя замерла от неожиданности, потом молча кивнула, и Ледникову показалось, что губы ее дрогнули.

— Я вам оставлю свой телефон на всякий случай.

Теперь ему показалось, что в ее глазах блеснули слезы.

— У вас что тут, в Швейцарии, никого нет?

Женя чуть заметно покачала головой.

— Может быть, вам вернуться в Москву? Хотя бы на время?

— Знаете, я уехала из Москвы, потому что у меня не было сил жить там. Я буквально умирала от ужаса, боялась выйти на улицу… Боялась всего — людей, их лиц, голосов, доносившихся в окно, даже телефонных звонков… Врачи говорили, что это нервный срыв, который нужно пережить. И вот тогда папа предложил мне переехать сюда.

— А здесь, значит, не страшно?

— Не настолько.

— Ну что ж, хорошо, когда есть возможность перебраться в Швейцарию.

Ледников вылез из машины. У дома напротив никого на сей раз не было.

— Женя, а кто живет в этом доме? — спросил он.

— Сейчас никто. Я слышала случайно, что хозяева уехали за границу.

— А я утром видел человека, который подстригал изгородь.

— Видимо, они договорились с кем-то, что он будет следить за порядком. В Швейцарии нельзя по-другому.

— Ну да. Эти мне швейцарцы… Вам сейчас следует отдохнуть. Всего доброго.

Через пару шагов ему почему-то захотелось обернуться, но он заставил себя не делать этого.

Глава 7

Ignorantia non est argumentum

Отрицание не есть доказательство

Целью инсценировки на месте преступления может быть стремление избежать позорной огласки или желание подставить другое лицо.

Офис мэтра Александра Арендта, известного бернского адвоката, в который Ледникова привел Немец, производил странное для Швейцарии впечатление. В углу висели православные иконы, на стенах хорошо знакомые Ледникову портреты российских юристов, правоведов и совершенно незнакомые портреты священнослужителей тоже явно российских…

Да и сам хозяин, невысокий узкоплечий мужичок с окладистой бородой, стриженный под горшок, наряженный в какой-то старинного покроя сюртук, больше походил на героя пьес драматурга Островского, живописавшего нравы купеческого Замоскворечья XIX века, чем на современного европейского крючкотвора.

Как объяснил по дороге Немец, мэтр Арендт был потомком российских эмигрантов и глубоко верующим православным человеком. Сам Немец познакомился с ним во время нудной тяжбы по наследству умершего в изгнании русского князя, который вопреки воле своих оевропеившихся наследников завещал кое-какие хранившиеся у него реликвии именно Немцу. Но с условием, что он сохранит их и, когда сочтет возможным, передаст в какой-нибудь российский музей. И потому именно Арендта с его связями в полиции Немец попросил узнать все, что можно, об аварии, в которой погибла Анетта.

Ледников же в нескольких словах рассказал Немцу о том, что случилось на месте гибели Разумовской. Свои впечатления о неожиданном поведении Жени, которая по сути спасла его, он опустил. Немец выслушал его молча, потом хладнокровно сделал вывод:

— Значит, тебя ведут. Интересно, от самой Москвы или сели на хвост уже здесь?

Ледников рассказал о садовнике с телефоном из дома напротив. Немец присвистнул.

— Значит, пасут ее… А ты подвернулся под РУКУ.

— Черт его знает. Но, похоже, им был нужен именно я.

— А на кой?

— Отвезли бы в тихое место и провели интенсивный допрос.

— Думаешь, сразу не шлепнули бы?

— Кто их знает.

— Из всего этого следуют три вещи. Первая — ты сел на хвост людям, которые этого боятся. Надо выяснять — кто они. Второе — тебе надо быть осторожнее и внимательнее. Ты что, не заметил слежку? Или просто не думал о ней?

— Да нет, я вроде бы оглядывался. Эти ряженые полицейские появились неожиданно.

— Значит, вас отследили профессионально. Могли просто прицепить к машине маячок и наблюдать, куда вы направляетесь.

— Могли.

— И третье — все очень серьезно, — жестко сказал Немец. — Поэтому поменьше чувств.

— Рад знакомству, — сказал Арендт, выйдя из-за стола.

У мэтра были немного выпуклые умные глаза, остро поблескивающие из-под закрывавшей весь лоб темной копны волос, и глухой, невыразительный голос.

— Очень жаль, что случилось наше знакомство по столь печальному поводу.

Мэтр говорил как мафиозный босс старой школы — негромко и как бы нехотя, чтобы слушателю приходилось все время напрягать слух, боясь пропустить смысл сказанного.

— Что же касается обстоятельств интересующего вас происшествия… Видите ли, я поинтересовался им сразу, как только мне стало об этом известно…

— Александр Павлович старается помогать по возможности соотечественникам, попавшим здесь в затруднительное положение, — объяснил Немец неожиданный интерес Арендта к не имевшему к нему никакого отношения событию.

— Сейчас это стало делать весьма затруднительно, ибо количество соотечественников, оказывающихся в Швейцарии, растет как на дрожжах. И большинству, особенно людям состоятельным, никакая помощь совершенно не требуется. Чувствуют они себя тут весьма привольно, — блеснул глазами Арендт. — Но когда я узнал, что погибла русская женщина, то… Для Швейцарии это случай совершенно необычный. В общем, я попросил своего близкого друга из подразделения полиции, которое вело это расследование, рассказать о происшедшем — важно поднял указательный палец Арендт.

— И что? Расследование, на ваш взгляд, велось добросовестно? — сразу взял быка за рога Ледников. — Полиция не проявляла желания просто прекратить производство по делу как можно быстрее, объявив несчастным случаем?

Арендт покачал головой.

— Нет, никаких злых умыслов я не усмотрел. Правда, как мне показалось, не было и чрезвычайного усердия. Было желание поскорее закончить с ним. Но тут швейцарцев можно было понять. Российская подданная, при этом сотрудница американского фонда — сочетание, нечасто встречающееся и потенциально чреватое никому не нужными осложнениями. За таким сочетанием вполне могут оказаться некие службы, связываться с которыми ни у кого нет большой охоты.

— И, тем не менее, полиция уверена, что это был несчастный случай?

Арендт развел руками.

— А вы с ней согласны? — напирал Ледников.

— Я считаю, что если это не трагический случай, то очень ловко и с большим профессиональным умением подстроенное покушение, — четко сформулировал Арендт. — Автомобиль госпожи Разумовской столкнулся с грузовиком в том самом месте, где у нее не было шанса остаться в живых, — там буквально пропасть с одной стороны…

— Это был именно грузовик? — уточнил Немец.

— Да, судя по следам колес.

— Итак, — решил подвести некий итог Немец, — либо несчастный случай, либо очень грамотно подготовленное покушение?

Арендт согласно склонил голову.

— Именно так. Совершенно очевидно — чтобы подстроить все надлежащим образом, надо было долго следить за госпожой Разумовской.

— Почему ты так решил? — не унимался Немец.

— Потому что надо было точно знать, когда она окажется именно в этом месте, — нетерпеливо опередил мэтра Ледников. — Надо было держать грузовик наготове именно там, надо было дать ему точно просчитанную команду, когда выскакивать навстречу… Автомобиль на хорошей скорости проскакивает этот поворот буквально за несколько секунд. Стоило выехать навстречу чуть раньше или чуть позже, и у нее появлялся шанс увернуться и выскочить на обочину…

Арендт посопел носом.

— Похоже, вы знаете не меньше, чем я… Но установить что-либо точнее теперь уже вряд ли возможно. Грузовик не нашли, вполне вероятно его уже и нет давно…

— Значит, надо искать основания для покушения, — сказал Немец.

— Если оно все-таки было, — еще раз со швейцарской педантичностью уточнил Арендт.

Ледников решил, что пора менять тему разговора — на этой поляне искать уже было нечего.

— Скажите, Александр Павлович, а что за скандал случился с сенатором Генрихом Фраем? Там еще фигурирует семейство неких Винеров…

Арендт с интересом посмотрел на него. Но спрашивать ничего не стал.

— Некоторое время назад были арестованы два сына инженера Винера, живущего ныне, кстати, в Париже.

— И за что? — тут же отозвался Немец, как старый боевой конь, вскинувший голову при слове Париж.

— Насколько мне известно, из компетентных органов Малайзии поступили сведения, что братья занимаются поставками оборудования для ядерных программ нескольких стран…

— Небось, так называемых изгоев, — фыркнул Немец.

— Для них, супостатов, — растянул в усмешке губы Арендт. — Так вот следствие ведется в великой тайне и под покровом секретности. Что там конкретно, никто не знает. Есть все основания предполагать, что именно на этом деле «сгорел» бывший Генеральный прокурор Крошахер, который пытался слишком глубоко копать. Да и еще он весьма активно помогал русским в исполнении международных следственных поручений. Его позицию не очень одобрял главный руководитель федерального органа юстиции Грохер, считая, «что он балансирует на краю пропасти». Думаю, что здесь важно подчеркнуть еще одно обстоятельство — точку зрения Грохера не разделяют некоторые из его подчиненных, непосредственно занимающихся вопросами экстрадиции и оказанием международной следственной помощи. В частности, Биат Дрей и Кельман Нисс. Я их знаю давно — это высокие профессионалы и глубоко порядочные люди, честно исполняющие свой долг.

— Ну, а чем сейчас занимается бывший Генеральный прокурор? Может, есть смысл с ним пообщаться? — поинтересовался Ледников.

— Крошахер ни с кем не встречается. Он дистанцировался от суеты мирской, построил себе домик в горах и пишет там картины, которые, кстати, на вернисажах имеют большой успех.

— А Глохер? — не унимался Ледников.

— У Глохера пока все нормально. Он богатый человек. Состоит в руководстве популистской партии. Сориентирован на американцев. Правда, с председателем Верховного суда не ладит и перспективы удержаться в своем кресле весьма смутные. Рано или поздно пресса и до него доберется, но пока от нее все по возможности скрывают. Общественность, журналисты стали об этом потихоньку забывать. Глядишь, скоро и вовсе забыли бы… Но тут возник сенатор Фрай, который стал требовать, чтобы стране рассказали правду. Больше того, объявил, что располагает некими сведениями, которые он может придать огласке и которые выставят швейцарское государство в весьма щекотливом виде. И главное, он требует, чтобы ему дали возможность ознакомиться с архивом и досье Винеров, которые были изъяты при аресте.

— А ему не дают?

— Разумеется. Во всех государствах ядер-ные дела всегда окутаны мраком, который намеренно усугубляют спецслужбы.

Уже на улице Немец озабоченно сказал:

— Как бы Александр Павлович не надулся. Он мужик хороший, но любит чувствовать себя главным. А ты…

— Что я? — не понял Ледников.

— Ты его, мой милый, просто допрашивал, не объясняя, что к чему. И это выглядело даже не слишком вежливо.

— Ну, извини.

— Но дело даже не в этом. Александр Павлович любит все знать. И особенно знать больше других. А ты держал его в неведении…

Ледников остановился.

— Ты ему доверяешь абсолютно?

Пару секунд подумав, Немец твердо сказал:

— Во всяком случае, пока у меня не было оснований в нем сомневаться. Кстати, ты его недооцениваешь. Из твоих вопросов он может сделать далеко идущие выводы. Он мужик хваткий. Ладно, а мне ты можешь объяснить, на кой тебе сдались все эти прокуроры, министры, сенаторы и судьи?

— Как оказалось, сенатором и скандалом с Винерами интересовалась Разумовская, а Кро-шахер и Грохер от этого дела тоже не стояли в стороне. Обрати внимание и на то, что Председатель Верховного суда конфликтует с Гро-хером. И это тоже немаловажно. От его позиции в нашем деле может зависеть многое…

— Думаешь, это может быть как-то связано с аварией? Что-то сомнительно…

— Не знаю пока. Но мелочей в таких делах не бывает. Это азы следственной работы — выяснять, что творится вокруг, с кем человек встречался, кем интересовался… Кстати, есть еще один персонаж, которым надо заняться. Причем в первую очередь. Надо попытаться выяснить, кто такая некая госпожа Элис, которая была последней, с кем встречалась Разумовская перед аварией.

— И откуда дровишки? В смысле информация?

— От Евгении Всеволодовны Абрамовой.

— Ого! Звучит внушительно. Значит, Элис… И это все, что нам известно?

— Она сотрудница фонда, в котором работала Разумовская. К тому же, видимо, она американка.

— Это уже кое-что.

Глава 8

Latet anguis in herba

В траве скрывается змея

При инсценировке преступник мыслит рефлексивно — стремится оказать влияние на следователя, направить его по ложному пути.

Немцу понадобилось на все про все полчаса. Несколько звонков по мобильнику, которые он сделал за столиком первого попавшегося бара, и он бодро, по-солдатски доложил. Элис Грюнвальд — руководитель восточно-европейского департамента фонда. Назначена на эту должность совсем недавно. В настоящее время действительно пребывает в Берне. Телефоны такие-то.

— Ну, и что мы будем с этой дамой делать? — поинтересовался Немец. — Установим слежку?

— Ну, так уж сразу, — попридержал его Ледников. — Может, она вообще тут ни при чем, просто коллега… Для начала надо спокойно поговорить.

— И в качестве кого мы к ней заявимся? Как горячие поклонники демократии и защитники прав человека?

— У меня есть удостоверение специального корреспондента известного российского журнала. Допустим, журнал поручил мне заняться расследованием этого дела…

— А кто тогда я?

— Ты?.. Ну, ты будешь представителем редакции в Западной Европе. И заодно моим переводчиком. Устраивает?

— Ну, если ничего лучше ты предложить не можешь… Тогда я звоню, шеф.

Госпожа Грюнвальд согласилась встретиться, причем немедленно, потому что смерть госпожи Разумовской потрясла ее. Так что она ждет господина Ледникова с переводчиком в офисе фонда и охотно ответит на все интересующие его вопросы.

До офиса фонда было минут десять ходьбы.

— Так все-таки чего мы хотим добиться от этой самой мадам? — не унимался Немец.

— Нам надо попытаться установить, имеет ли она какое-то отношение к аварии.

— И как мы это сделаем?

— Я буду грязным, скандальным журналистом, который готов ради сенсации на все, — усмехнулся Ледников. — В том числе и придумать эту самую сенсацию. И буду задавать ей всякие подлые вопросы, провоцируя ее. Может, удастся вывести ее из себя, заставить нервничать. А ты будешь внимательно следить за реакцией мадам. Если она причастна, то она как-то выдаст себя.

— Жаль, мы мало про нее знаем, — озабоченно сказал Немец. — Может, позвонить госпоже Абрамовой?

— Зачем?

— Глядишь, она еще что-нибудь вспомнит. Обычное дело — люди многое вспоминают не сразу, а вдогонку.

— Да ты, брат, прямо сыщик, — усмехнулся Ледников. — Но все, что можно, я из госпожи Абрамовой уже вытащил.

Госпожа Грюнвальд больше всего походила на пожилую учительницу. Приземистая полноватая женщина с короткой прической, широким простоватым лицом и ласковыми всепонимающими глазами. На Ледникова с Немцем она смотрела с чуть снисходительной улыбкой, словно заранее знала все, что они ей скажут. Выслушав вопрос, она не торопилась с ответом, держа многозначительную паузу, во время которой собеседник невольно начинал чувствовать себя то ли недалеким, то ли в чем-то виноватым.

Сначала она долго рассказывала, каким ценным сотрудником была госпожа Разумовская, которую ей удобнее называть просто Анна. Как она верила в идеалы, которые защищает и продвигает их фонд, в котором они, кстати, живут, словно одна большая семья, и как потрясены все сотрудники фонда случившимся…

Когда Ледников с нарочитой резкостью и даже хамовато сказал, что в России есть люди, которые считают случившееся не несчастьем, а покушением, госпожа Грюнвальд горестно посмотрела на него с искренним изумлением и укором. Полиция очень тщательно расследовала дело, и нет никаких оснований сомневаться в ее выводах! Как можно не доверять швейцарской полиции?

На вопрос, о чем шла речь во время их последнего разговора с Разумовской, последовал четкий ответ: обсуждали новые проекты фонда в молодых государствах на постсоветском пространстве. У Анны были очень интересные предложения на сей счет. Она вообще была очень креативным и инициативным работником.

Разговор постоянно увязал в ее пространных рассуждениях о замечательных достоинствах госпожи Разумовской. Ледникову ни разу не удалось ни сбить госпожу Грюнвальд с толка, ни заставить хотя бы разволноваться. Владела собой она очень хорошо.

Единственно, что она себе позволяла — легкое, тактичное изумление грубыми вопросами и инсинуациями, на которые постоянно намекал господин Ледников на своем не очень хорошем английском языке. Поэтому она даже пару раз переводила свой ласковопокровительственный взор на Немца и уточняла, правильно ли она поняла вопрос господина Ледникова… Например, когда Ледников сказал, что она была последняя, кто видел госпожу Разумовскую живой, знала, когда она едет, и могла знать, куда она едет… «А зачем мне это знать? Анна вовсе не должна была мне докладывать о своих передвижениях по городу. У нас демократичная организация, в которой работают свободные люди…»

«Но разве вы не поссорились тогда? — провоцировал ее Ледников. — Есть свидетели, которые слышали, как вы сказали, что разговор еще не окончен и вы продолжите его завтра. Причем вы говорили это раздраженно…»

Госпожа Грюнвальд выдержала хорошую паузу и спокойно пояснила, что она вообще практически никогда не говорит раздраженно с кем бы то ни было. И упомянутые свидетели либо заблуждаются, либо вводят в заблуждение господина Ледникова…

Что касается скандала с заявлениями сенатора Фрая о досье семейства Винеров, то госпожа Грюнвальд ничего сказать об этом не может. Что-то она по сему поводу читала, но все это никак не касается ее работы. Так что интерес Анны к этому делу для нее большая новость. Они с ней об этом не говорили. Ничего не слышала госпожа Грюнвальд и о русской подруге Анны.

Когда они вышли из офиса, Немец покачал головой.

— Слушай, я словно в детство вернулся — чувствовал себя как в кабинете директора школы. Это госпожа Грюнвальд — вылитая наша Мария Степановна. Помнишь ее?

Ледников молча кивнул. Потом спросил:

— Ну и какие впечатления?

— Впечатления? Тетенька — типичная идейная американка, свято верящая, что Америка — это белый град на зеленом холме. И всем народам надлежит только склонить голову перед его великолепием и совершенством. Склонить и трепетно внимать исходящим из-за стен сего града истинам и поучениям. Я таких господ из-за океана насмотрелся по самое не могу… Те, что помоложе, носят майки с надписью «А ты можешь похвастаться тем, что ты американец?» Что касается наших дел… Ничего особенно подозрительного, честно говоря, я не заметил.

Они вошли в одну из бесчисленных и бесконечных бернских аркад, в которой скрывалась тьма разных магазинчиков, ресторанов и кафе. Очень скоро нашли (совсем недалеко от гостиницы) уютное учреждение под названием «Kornhaus keller», что в переводе на русский означает «Дом пшеницы в подвале», заказали местное пиво «Кардинал» с отбивными и в ожидании по русскому обычаю пустились в философствование. Первым начал Немец:

— Тетенька Грюнвальд умеет молчать. И понимает, что молчание — это власть. Человек, который молчит, производит впечатление знающего если не все, то многое… В нем, в молчащем, есть тайна. Когда один молчит, а другой ждет, что он скажет, молчащий выглядит главнее. Его слова потом начинают звучать как указание, подведение итогов или даже приказ. Но что важно — я говорю не о молчунах от природы, я говорю о молчащих сознательно.

— Это все знает любой опер или следователь. Поэтому все они обожают, когда приводят задержанного или арестованного, уткнуться в бумаги или что-то писать. Вопрос в другом.

— Ну?

— Эта тетенька владеет своим умением от природы или ее этому научили?.. Мне показалось, что она была готова к нашим вопросам и заранее отрепетировала ответы. Надо бы узнать про нее побольше…

Возник официант с подносом, который сначала принес пиво, а затем сочные отбивные. Они погрузились в еду. Но наслаждаться ею пришлось недолго — зазвонил телефон Ледникова. Это была Женя Абрамова. После первых же слов стало ясно, что она пребывает в каком-то странном состоянии. Ее практически не было слышно, голос прерывался звуками, напоминавшими рыдания. Единственное, что удалось разобрать Ледникову, — это слова «они угрожают» и «я не знаю»…

Она ни о чем не просила, но было ясно, что оставлять ее в таком состоянии нельзя.

— Женя, попробуйте успокоиться, — устало сказал Ледников. — Я скоро приеду.

Немец посмотрел на него вопросительно.

— Ей угрожают, она бьется в истерике.

— Кто угрожает-то?

— А черт его знает! Надо съездить. Думаю, это все не просто так.

Немец, словно что-то прикинув про себя, покладисто согласился:

— Надо, так надо.

Глава 9

Acrid it in puncto, quod non speratur in anno

В один миг случается то, на что не надеешься годами

При расследовании убийств, прежде всего, выявляются свидетели, способные дать показания об отношениях потерпевшего и убийцы до преступления.

Она сидела на крыльце, обхватив колени руками. Калитка была распахнута. Когда Ледников с Немцем подошли, она испугано взглянула на них и не смогла ничего сказать — ее била неудержимая дрожь.

Наконец, она смогла выдавить из себя несколько слов.

— Там… они… посылка…

Потом затравленно кивнула головой в сторону дома.

— Мы взглянем, что там? — тихо спросил Ледников. — Хорошо?

Женя только еще сильнее сжала руками колени.

Переглянувшись, Ледников и Немец вошли в дом. Внутри было тихо и пусто. Только на столе в гостиной действительно стояла картонная коробка. Раскрытая.

— Она ее открывала, значит бомбы там нет, — сказал Немец.

— Бомбы? — недоверчиво переспросил Ледников. — Думаешь, кому-то нужно ее взрывать?

— А чего она тогда так перепугалась?

— Сейчас посмотрим.

Ледников заглянул в ящик и невольно отшатнулся. На дне коробки лежали два хорошеньких щенка. Вернее, их трупы. У обоих на шее был обрывок веревки. Мало того, с садистским расчетом их положили валетом. Щенки были трогательно беззащитны, и потому смотреть на их умерщвленные тела было просто невыносимо.

— И что это значит? — задумчиво сказал Немец, на которого содержимое ящика тоже произвело впечатление. — Причем здесь собаки?

Ледников вспомнил, что он не рассказывал Немцу, чем занимается Женя.

— Судя по всему, это щенки из ее питомника?

— Питомника?

— Да, она владеет фирмой, которая разводит щенков редких пород.

— Ага… То есть это предупреждение?

— Или угроза.

Ледников внимательно осмотрел коробку.

— Ничего нет. Никаких записок… Только адрес на крышке. Обрати внимание: слово улица написано вроде бы по-немецки, но с ошибкой — не StraBe, a Strase…

— То есть писал не швейцарец, — сразу сообразил Немец.

— Похоже.

Ледников закрыл коробку.

— Надо куда-то это деть, чтобы она больше этого не видела… Закопать в саду, что ли? Только это надо сделать так, чтобы соседи не видели, — вспомнил он мужика из дома напротив. — А то сразу сообщат куда надо.

Но сначала надо было что-то сделать с Женей. После долгих уговоров ее удалось завести в дом, заставить выпить рюмку обнаруженного на кухне коньяка. Через какое-то время нервная дрожь чуть утихла и выяснилось, что произошло.

Это случилось, когда прилетела Разумовская. Раздался звонок по телефону. Мужской голос, говоривший по-русски, но с каким-то нарочитым восточным акцентом, требовал, чтобы Женя немедленно расплатилась с одним из поставщиков, которому она на самом деле была должна. Но заплатить надо не фирме, а им — посредникам. Разумовская сказала, что надо немедленно звонить на фирму, с которой Женя уже достаточно давно вела дела. Там от звонка с угрозами, естественно, отказались, но вежливо выразили надежду, что госпожа Абрамова в ближайшие дни найдет возможность вернуть кредит… Больше звонков не было.

И вот сегодня, буквально через несколько минут после ухода Ледникова, снова позвонили и тот же омерзительный голос сказал, что их терпение подошло к концу. Они знают, что Женя звонила на фирму и что там от всего, разумеется, отказались. Но это ничего не значит — надо платить. К тому же теперь к сумме прибавились штрафы. Женя жалобно сказала, что у нее нет таких денег. У нее сейчас вообще нет денег. Ей ответили: а ты папочку попроси, у него денег много, он поможет… Женя, будучи в полуобморочном состоянии, сказала, что отец в Москве и приехать не может. Это твои с папой трудности, услышала она в ответ. А потом голос многообещающе сообщил, что скоро Женя получит доказательство того, что с ней не шутят. И уже скоро посыльный доставил эту коробку…

Что было потом, когда она ее вскрыла, Женя вспомнить уже не могла — ей просто стало плохо. Она хотела сразу позвонить в Москву отцу, но даже не смогла набрать номер. А потом решила позвонить Ледникову, потому что больше ей звонить в Берне некому. Позвонив, она выбралась на крыльцо и стала ждать, поняв, что к телефону она все равно подойти уже не сможет…

— Как-то все слишком глупо, — скорчил недоуменную физиономию Немец. — Не станет нормальная швейцарская фирма заниматься рэкетом в духе тамбовских братков…

— Фирма не будет, — согласился Ледников. — Значит, есть кто-то другой. И он знает о ваших, Женя, долгах.

— И потом, что за деньги, прости господи! — не мог успокоиться Немец. — Гроши за собачий корм.

— Ты же понимаешь, что стоит начать, неминуемо последует и продолжение.

Женя слушала их испуганно.

— Вы не представлете, кто это может быть? — спросил Ледников.

Но она только сжалась в комок.

— Заметь, — повернулся Ледников к Немцу, — они узнали, что она звонила на фирму буквально в тот же момент.

— И что это значит? Что они все-таки как-то связаны с фирмой?

— Скорее, что ее телефон прослушивают.

— Но зачем? Чего они этим добиваются?

— Чего-то добиваются…

И тут Женя отчаянно разрыдалась. Пришлось снова ее успокаивать. На какое-то время она затихла в кресле. Ледников и Немец переглянулись и вышли на кухню.

— Оставлять ее одну в таком состоянии нельзя, — негромко сказал Немец. — Еще один звонок с восточным акцентом, и она просто не выдержит, с ума сойдет.

Ледников рассеянно кивнул, думая о чем-то своем.

— Одна она тут с ума сойдет, — настойчиво повторил Немец.

— Хочешь сказать, что кому-то придется с ней остаться?

— Не кому-то, а тебе. Не мне же! Утром я за тобой заеду. Если что — звони.

— Надеюсь, на сегодня программа исчерпана.

Проводив Немца до калитки, он какое-то время постоял в небольшом дворике, глядя на чужое небо над головой. Уже стемнело, становилось ощутимо прохладно. В доме напротив не горело ни одного окна. Тишина была удивительная. Хорошо бы убедить Женю отправиться спать, а самому подвести некоторые итоги по поводу увиденного и услышанного.

Женю он нашел на кухне, она готовила кофе. Ледников остановился в двери, глядя на нее. Женя обернулась и неожиданно улыбнулась. Но улыбка эта выглядела виноватой.

— Спасибо, — тихо сказала она.

— За что?

— Спасибо, что согласились побыть со мной. Одна я бы не выдержала.

— У вас что тут действительно нет никого? Вам некому позвонить?

— Действительно. От наших я держусь подальше. Швейцарцы… Они вообще с чужими сближаться не любят.

— А ваш бывший муж?

— Я не могу его видеть.

— А он? Может, он вас по-прежнему любит и мечтает помочь… Такое бывает между бывшими супругами.

— Бывает. Но здесь другой случай. Он куда-то пропал, и я даже не знаю, где он сейчас находится.

— Может быть, вам вернуться в Москву? Все-таки у вас там отец, у которого весьма солидные возможности…

Женя покачала головой.

— Все дело во мне самой. И в Москве мне будет так же плохо, как и здесь. А может, еще хуже, потому что безнадежнее. Я всегда была одинока и никогда не могла сходиться с людьми. Страдала из-за этого, переживала, но ничего не могла поделать. Аня была моей единственной подругой. Наверное, она меня жалела…

Женя разлила кофе по чашкам, протянула одну Ледникову, сама подошла к окну. Она стояла с чашкой кофе в руке и смотрела в тьму за стеклом. Видимо, это была ее привычная поза. Высокая, красивая, ухоженная молодая женщина, глядя на которую нельзя было представить, что она измучена комплексами и страхами.

— Наверное, вы скажете, что есть еще мужчины…

Ледников ничего такого говорить не собирался — не хватало еще ему разбираться в чужих романах и любовных историях. Но Женю его молчание не остановило.

— В студенческие годы у меня была пара каких-то бессмысленных романчиков… Все вокруг постоянно разбивались на парочки, ну и я тоже решила соответствовать… А потом, уже после института случилась эта история… Появился человек, очень хороший, порядочный и интересный, с которым все вроде бы было серьезно, но и как-то странно, ущербно. Что-то у нас никак не выходило, не складывалось… Я, разумеется, думала, что дело во мне, в моих комплексах и холодности, за которую я всегда пряталась. И вдруг выяснилось, что он… импотент. Представляете себе? Какой-то врожденный порок, неизлечимый.

А я уж чего только не напридумывала по поводу того, почему у нас ничего не получается…

Ледников молчал, зачем-то скребя ложечкой по дну чашки.

— Ну вот. А потом он закончил жизнь самоубийством… Повесился. Оставил записку, в которой просил у меня прощения. Его несчастная мать меня возненавидела. Она внушила себе, что это я довела его до самоубийства. По-моему, она даже не знала, что с ним…

— Так часто бывает. Родители или ничего не знают о проблемах своих детей, или не знают, что с этим делать.

— Наверное. Но эта женщина, его мать, она стала меня преследовать. Это стало смыслом ее жизни. Мне кажется, она сошла с ума от горя. Она звонила мне домой, на работу, моим родителям… Потом писала жалобы в прокуратуру — обвинила меня в доведении ее сына до самоубийства. Меня стали допрашивать. Представляете эти разговоры у следователя?

— Легко.

— Ну да, вы же знаете, как это бывает.

— Я сам допрашивал.

— Но мне не очень повезло со следователем. На вас он был мало похож. Такой противный, грубый, с ухмылками. Его больше всего интересовали подробности… После этого я и уехала. Вернуться в Москву и постоянно жить в ожидании очередной встречи с этой несчастной женщиной… Я не смогу.

Женя повернулась к Ледникову лицом. Лицо у ее было красивое. Даже чуть великоватый нос не портил его, а придавал некую породистость.

— Вас, наверное, удивляет моя откровенность?

Ледников пожал плечами. А сам подумал, что Клэр, жена Немца, видимо, все-таки была права, говоря, что женщины почему-то видят в нем понимающего их мужчину. Только вот откуда они это взяли?

— Просто мы довольно часто с Аней говорили о вас и ваших отношениях. Поэтому у меня ощущение, что мы с вами давно и хорошо знакомы. Знаете, я никак не могла понять, почему вы с ней не вместе. Вернее, понимала, что есть причины, но…

Ледников допил кофе, поставил чашку на стол. Что он мог сказать? Ведь жизнь все равно не объяснишь вот так за чашкой кофе. Особенно если для тебя самого она загадка.

— Извините, — прикусила губу Женя. — Я лезу не в свои дела, и вообще вы не должны мне ничего объяснять. Хотя мне кажется, я вас понимала.

— В смысле? — удивился Ледников.

— Ну, когда Аня удивлялась, что вы так легко ушли из прокуратуры, сломали замечательную карьеру, я думала про себя, что понимаю, почему вы это сделали…

— Честно говоря, я и сам это не очень хорошо понимал.

— Просто это стало невыносимым. И уже не оставалось другого выхода.

— Ну, может быть, — не стал спорить Ледников.

— Извините, — смутилась Женя. — Это не мое дело.

— Да просто это было уже давно. Так давно, что нет смысла вспоминать.

Вспоминать давно улегшиеся страсти у него действительно не было никакого желания. Удивительно только, что Разумовская посвятила во все сложности его личной жизни Женю. На нее это было не похоже. Видимо, все-таки они были по-настоящему близки. Он демонстративно взглянул на часы.

— Поздно уже. Мне кажется, есть смысл лечь спать.

— Да-да, конечно. Спальни наверху.

— У вас их много? — уточнил он.

— Две. В одной ночевала Анна. Вы можете лечь там.

— Нет… Я лягу здесь внизу. Тут мне будет спокойнее.

— Вы думаете, что-то может случиться?

— Не знаю. Надеюсь, что нет. Но лучше мне лечь здесь. Я все равно вряд ли усну — очень плохо сплю на новом месте. Так что не хочется вас беспокоить.

Женя принесла сверху пару подушек и плед. Пожелала спокойной ночи и поднялась к себе.

Глава 10

Nullum sine auctoramento malum est

Нет зла без выгоды

Сведения, полученные в ходе допроса, не могут быть приняты следователем на веру, сколь убедительными они бы ни казались.

Ледников сбросил туфли и растянулся на диване. Почему-то решил не раздеваться на всякий случай. Хотя что еще могло произойти?

Мозг продолжал работать, складывая воедино впечатления от всего происшедшего, в том числе и с ним, от всего увиденного и услышанного. Профессионально и методично, он потрошил память, обрабатывал всплывающую информацию, привычно выстраивая версии. И никаких чувств — они только мешают.

Итак, что это были за люди, пытавшиеся его задержать? Кто они? Кто их послал? Может, именно они и подстроили аварию Разумовской. Значит это был преступный умысел. Тогда надо понять, кто за этим может стоять.

Наезд на Женю выглядит таким демонстративно грубым, садистским и в то же время мелким — и по деньгам тоже — что трудно соединить его как-то со всем остальным — Разумовской, Грюнвальд, американскими фондами, швейцарскими судьями… Может, действительно, какие-то российские бандиты решили банально подоить свою соотечественницу? Подобно тому, как китайские триады вымогают деньги у китайских же диаспор? И тогда это обычный криминал, вписать в который произошедшее с Разумовской очень трудно. С другой стороны, ему приходилось сталкиваться с делами, когда известные люди, причастные к государственным тайнам, или бизнесмены, ворочающие миллионами, случайно становились жертвами заурядного бандитского нападения… Или вообще жертвой потерявшего работу гастарбайтера или мучающегося от ломки наркомана? Но если тут такой случай, тогда не надо ломать голову, а надо просто иметь под рукой оружие или кирпич, на худой случай.

Но оставим в стороне простые объяснения. Перейдем к более сложным.

Если на Разумовскую все-таки покушались, это могло быть связано либо с ее профессиональной деятельностью вообще, либо с ее нынешней поездкой в Берн.

Начнем с последнего. Она прилетела в Берн, чтобы как-то помочь своей подруге, у которой арестовали счета. И кому могла тут помешать? Помешать настолько, что люди пошли на убийство. Причем изощренное и хорошо подготовленное по исполнению. Женя Абрамова, судя по всему, стала жертвой шантажа неведомых вымогателей. Можно допустить, что приезд Разумовской мог сильно помешать планам шантажистов. Одно дело шантажировать слабую Женю, а другое столкнуться с таким человеком, как Разумовская. Но представить себе, что из-за этого ее решили убрать? Подготовили убийство, рискуя тем, что в случае малейшего промаха делом может заняться полиция? Верится с трудом. Опять же исходя из масштабов шантажа.

Так что страдания и драмы Жени Абрамовой это, скорее всего, отдельная тема, к смерти Разумовской отношения не имеющая. Правда, так и остается неясной причина, по которой были арестованы счета Жени. В принципе это, конечно, надо выяснить. Хотя какая разница, к чему решил придраться швейцарский судья?

А что касается страданий госпожи Абрамовой, то это не твоя забота, дорогой товарищ, зло подумал Ледников. У тебя другая миссия, и будь добр — не отвлекайся. Если девушка не хочет ехать в Москву сама, пусть убеждает отца срочно приехать и спасти ее от злодеев. Если господин бывший министр очень постарается, его выпустят. И хватит об этом! Лучше подумай о себе — ведь тебя тоже пасут. Нет. Так нельзя, одно событие отрывать от другого. Все это звенья одной цепи. И третьего здесь не дано.

Перейдем к профессиональной деятельности Разумовской. Официально Гуманитарный некоммерческий фонд со штаб-кварти-рой в Бостоне, российское отделение которого возглавляла Разумовская, нес идеи свободы и уважения прав личности по всему миру. А на самом деле с помощью грантов, всяческих курсов, лекций, семинаров и прочих совместных радений формировал в «недоразвитых» странах группы людей, свято убежденных, что их непутевые государства должны стать безопасной и послушной частью цивилизованного мира. Разумовская участвовала в «бархатных революциях» в Сербии, Грузии, Украине. На баррикадах она не геройствовала, занималась аналитикой и консультациями в тихих уютных офисах. Однако по ее рекомендациям выдавались или не выдавались деньги, а это уже заведомо вик-тимная ситуация. Распоряжалась деньгами она и в своем филиале. Значит, ноги могут расти и оттуда. И то, что госпожа Грюнвальд похожа на добродушного школьного директора, ничего не значит.

И, наконец, интерес Разумовской к сенатору, который поднял шум вокруг исчезнувшего досье каких-то контрабандистов ядерными технологиями… Тут совсем другая опера. Видимо, как раз здесь скрыта тайна ее последнего письма? И это тот самый материал, на основе которого он, Ледников, мог сделать по мысли Разумовской сенсационную книгу-расследование. Она старалась ради него. Хотя и знала, что контрабанда ядерными технологиями штука серьезная, здесь люди не шутят. Ни те, кто занимается контрабандой, ни те, кто с ними борется. Значит, прежде всего, нужно увидеться с сенатором, который должен быть тоже заинтересован в том, чтобы виновные в гибели Разумовской были установлены. Потому что если дело в контрабанде, доблестный сенатор может оказаться следующим.

Он все-таки заснул. Вернее, провалился в забытье, из которого его вернули какие-то звуки, доносившиеся с кухни. Свет там не горел. Видимо, Жене понадобилось что-то, но она, боясь разбудить его, осторожно возилась в темноте.

Ледников подождал некоторое время, а потом сообразил, что Жене может быть плохо и она ищет лекарство. Ледников протянул руку и включил настольную лампу, стоявшую в изголовье.

— Женя, да включите вы свет! Я не сплю, — громко сказал он.

Но из кухни теперь не доносилось ни звука. Что за черт! Неужели ей опять плохо? А может, ему просто померещилось?

Ледников, вздохнул, поднялся и отправился на кухню. Дверь была закрыта. Он распахнул ее и в это же мгновение получил страшный удар в лицо.

Когда сознание вернулось к нему, он обнаружил, что сидит на полу гостиной, прислонившись спиной к дивану, и руки у него связаны за спиной.

В глаза ему бьет свет от включенной люстры, а прямо перед ним на стуле сидит какой-то человек в джинсовом костюме, бейсболке надвинутой на глаза и темных очках. На ногах у него, естественно, были кроссовки. В общем, до боли знакомый персонаж из лихих девяностых годов — типичный бандюган, каких сейчас уже не часто встретишь и в Москве, а уж в бюргерском Берне он и вовсе выглядел как страшный сон. Сейчас раскроет пасть и скажет: «Ну чо, фраер, в натуре…»

Но бандюган, увидев, что Ледников пришел в себя, весело спросил:

— Ты кто?

Послать этого весельчака подальше? Да нет, лучше попробовать поговорить.

— Майор службы внешней разведки России, — не моргнув глазом, выпалил Ледников.

— Еще вопросы есть?

Видимо, такого ответа весельчак не ожидал. Поэтому недоверчиво хмыкнул:

— Джеймс Бонд, значит?

— Хуже. Майор Пронин. А ты кто?

— Ну, тогда я Джеймс Бонд. Похож?

— Не очень. Тебе чего тут надо?

— Мне? Да уже ничего.

И тут откуда-то сверху раздался срывающийся голос:

— Уходите или я выстрелю!

Ледников поднял глаза. На лестнице стояла Женя. На ней был короткий халатик, открывавший во всей красе ее ноги, показавшиеся сидящему на полу Ледникову необыкновенно длинными. В руках у нее был пистолет. Держала она его обеими руками вполне грамотно, словно ее учили этому.

Бандюган миролюбиво поднял руки.

— Все-все, ухожу. Давайте без глупостей, мы же все-таки русские люди. Мне уже действительно ничего не надо.

— Но для чего-то ты приперся? — спросил Ледников.

— Меня попросили оставить записку, что счетчик стучит и долг растет. Вон я ее на столе положил. А на кухню я зашел водички попить. И тут ты, майор, зачем-то проснулся. А не проснулся бы, я бы так же тихо и ушел. Итак, расходимся… Девушка, вы все-таки с пушкой-то поосторожнее, а то руки у вас дрожат. Пальнете и в своего ненаглядного майора попадете. Будете потом всю жизнь по нему слезы лить…

Меля всю эту ерунду, веселый бандюган слез со стула и с поднятыми руками попятился к двери.

— Эй, — остановил его Ледников. — Скажи там своим, что с деньгами они ошиблись. Нет у нее денег. Счета арестованы.

— Слушаюсь, товарищ майор! Будет сделано. Только если денег нет, надо искать. У папы попросить. Папа-то у нее есть?

С этими словами развеселый бандюган исчез за дверью.

Женя бросилась к Ледникову. Опустилась на колени, легко притронулась теплыми пальцами к его лицу в том месте, где оно болело. Она смотрела на Ледникова с жалостью и тревогой. Хо-рюш защитник, подумал он про себя. Непонятно, как выясняется, кто кого защищает.

— Руки мне развяжите, — хрипло сказал он.

— Да-да, простите, я сейчас.

Как оказалось, веселый налетчик связал Ледникова кухонным полотенцем, да так туго, что затянутые узлы в конце-концов пришлось резать ножом. Так что вся эта унизительная возня длилась довольно долго.

Освободив руки, Ледников спросил:

— Вы что, смогли бы выстрелить?

— Не знаю, — честно призналась Женя.

Ледников все так же сидел на полу, а она стояла перед ним на коленях. Под легким халатом на ней как будто ничего не было… У нее была небольшая, словно две половинки яблока, грудь. Ох уж это мужицкое естество, подумал он, ничто его не останавливает, так и прет.

Ледников встал, подошел к столу. Там действительно лежал листок бумаги, на котором печатными каракулями было выведено: «Все спалим! Ищи деньги, коза! Позвоним».

Он обернулся. Женя сидела на полу, обхватив колени руками. Точно так же она сидела на крыльце, когда он увидел ее в первый раз.

— И все-таки вам надо обратиться в полицию. Или уехать. Я не смогу быть с вами все время.

Женя прикусила задрожавшую iy6y, а потом разрыдалась. Ледников вздохнул. Опять утешать? Уговаривать уехать? Сколько можно!

Но она на сей раз справилась с собой достаточно быстро. Встала, запахнула халат, который ничего не закрывал, пробормотала свое уже привычное «Извините!» и быстро поднялась к себе.

О том, чтобы заснуть, не было и речи, Ледников промаялся до утра, придя к твердому выводу: надо, наконец, объяснить Жене, что он не может быть при ней сторожем, у него совсем иные проблемы, и потому ей, наконец, надо на что-то решиться. Невозможно больше сидеть в доме, дрожа от страха и ничего не предпринимая.

Но объяснять ничего не пришлось. Утром Женя сообщила, что звонил отец, он наконец получил согласие врачей на выезд в Швейцарию и уже взял билет на самолет. Будет в Берне вечером. Выглядела она уже довольно спокойной. Ну и слава богу.

Тут же позвонил Немец и доложил, что уже договорился о встрече с сенатором Фраем. Тот ждет их через час. Легенда та же: Ледников — журналист, занимающийся расследованием гибели гражданки России, а он, Немец, представитель журнала в Европе.

— Знаешь, а господин сенатор ничуть не удивился моему звонку, — добавил Немец. — Мне кажется, он с ней встречался…

Глава 11

Scire nefas

Знать не дозволено

Следователю необходимо учитывать, что у каждого человека имеются свои специфические особенности восприятия окружающего мира.

Сенатор Фрай прибыл на встречу на велосипеде. На ногах у него красовались красные кеды. Длинные рыжеватые волосы, такого же цвета усы и бородка, делали его похожим на знаменитый автопортрет Альбрехта Дюрера. Довершали образ джинсы и военного образца куртка.

Ледников и Немец ждали его в небольшом кафе. За это время Ледников успел рассказать Немцу о ночном инциденте и поделиться версиями, которые его одолевали. Когда сенатор стал припарковывать свое транспортное средство, Немец с усмешкой спросил:

— Ты можешь себе представить российского сенатора в таком виде? Без «мерседеса», охранников и костюма от Гуччи?

— Им еще рано быть такими, не доросли. Может, лет через сто-двести они разовьются до такого состояния… Он, видимо, из «зеленых»?

— Фрай? Да, начинал он с экологического движения. Для швейцарцев это святое.

— Давай поменяемся ролями, — предложил Ледников. — Ты веди допрос, а я буду наблюдать.

— Давай, — не раздумывая, согласился Немец. Роль следователя ему страшно нравилась.

Сенатор вошел в кафе, остановился в дверях. Немец простецки помахал ему рукой. Сенатор сделал ручкой в ответ, сказал что-то человеку за стойкой и подошел к их столику Вблизи сенатор не выглядел так молодо, как со стороны. Его умное лицо бороздили глубокие морщины. А глаза смотрели серьезно и внимательно.

— Мне жаль, господа, что наше рандеву случилось по столь печальному поводу. Я встречался с госпожой Разумовской буквально за несколько часов до ее ужасной гибели. Она была весьма эффектной женщиной. И при этом очень умной. Мне очень жаль, что с ней произошло это несчастье.

— Вы знаете, у нас есть сомнения на сей счет, — многозначительно сказал Немец.

— Сомнения какого рода? — не понял сенатор.

— Есть основания думать, что это было не просто несчастье, а несчастье очень грамотно подстроенное, — сообщил Немец и многозначительно покивал головой.

Сенатор удивленно посмотрел сначала на Немца, а потом на Ледникова, словно проверяя, не ослышался ли он.

— И насколько серьезны эти основания? — с явным недоверием спросил он.

— Достаточно. Достаточно серьезны, — продолжил в том же духе Немец. — А поскольку вы встречались с госпожой Разумовской незадолго до гибели и, насколько мы понимаем, обсуждали весьма непростые темы, то это может иметь какое-то отношение и к вам…

Какое-то время сенатор осмыслял услышанное.

— То есть вы хотите сказать, что и мне может угрожать нечто подобное?

— Пока мы этого не знаем, — туманно сказал Немец. — Но считаем своим долгом сообщить вам о своих предположениях.

Ледников про себя подивился, где это Немец нахватался всех этих следовательских приемчиков и ухваток? Запугать собеседника туманными намеками — первое дело. Но сенатор, видимо, не зря носил красные кеды. Он не испугался туманных намеков. И только весело расхохотался.

— Уверяю вас, это слишком смелое предположение! Во всяком случае, для Швейцарии. Нет-нет, это из области фантастики!

— Значит, после разговора с вами госпожа Разумовская поехала еще куда-то? — резко спросил Ледников, решив, что пора повернуть разговор в нужную сторону.

— Да. Насколько я понял, она поехала на встречу со своими коллегами из этого американского фонда, в который ее занесло.

— Вам что-то не нравится в этом фонде? — заметил его презрительную гримасу Немец.

— Видите ли, сейчас я занимаюсь вопросом о существовании в Европе тайных тюрем ЦРУ. И у меня есть основания считать, что подобные фонды выполняют еще и тайные поручения американских спецслужб. Эти люди ведут себя в Европе так, словно им все позволено.

— А с госпожой Разумовской вы обсуждали эту проблему?

— Мы ее касались, но и только. Ее интересовала история с пропавшим досье семьи Винеров. Причем не столько сам факт пропажи досье, сколько деятельность этого семейства по поставкам ядерных технологий в страны-изгои, как выражаются ее американские коллеги.

— Можно поинтересоваться, что вы ей сообщили на сей счет?

— К сожалению, ничего особого ценного и важного, — как бы извиняясь, сказал сенатор.

— Понимаете, меня, как гражданина Швейцарии и сенатора, больше интересует другое. Как могло случиться, что была уничтожена компьютерная база данных и архив документов по конрабандным сделкам, совершенным Винерами?

— А они все-таки уничтожены, а не пропали, как утверждали раньше? — тут же продемонстрировал свою осведомленность Немец.

— В том-то и дело!

— И кто же принял такое решение?

— Именно это я сейчас и пытаюсь выяснить! Мой знакомый господин Келлер, который расследует дело Винеров, сам был поражен этим обстоятельством, потому в результате дело фактически развалилось. И теперь его могут просто прекратить. А госпожа Разумовская интересовалась самими сделками… Причем у меня сложилось впечатление, что она была довольно информирована на сей счет. Я даже поинтересовался, кто ее источники?

— И что она ответила?

— Сказала, что эти источники в Москве. Причем, как она выразилась, информация получена из первых рук…

— Скажите, насколько ваш разговор с ней был откровенен?

— Насколько это возможно при первой встрече… Мы договорились обмениваться информацией и дальше.

— Вас не могли подслушивать? — вмешался Ледников.

— Подслушивать? Мне это и в голову не приходило!

— А где вы разговаривали?

— В моем рабочем кабинете. Простите, но мне надо ехать на важную встречу. Примите еще раз мои соболезнования. Если я понадоблюсь вам еще, готов к общению.

Когда сенатор Фрай убыл на своем замечательном велосипеде, Немец спросил:

— Ну, как?

— Ты просто гигант следственной работы.

— Да ладно. Как впечатления со стороны?

— По-моему, приличный мужик. России бы таких депутатов…

— Ты же сам сказал — лет через двести. Какие будут указания?

— Я думаю, мне надо ехать в аэропорт.

— В Москву собрался?

— Нет, через два часа из Москвы в Цюрих для спасения своей дочери прилетает господин Абрамов. Я хочу задать ему пару вопросов. Уверен, информацию из первых рук, которую упоминал Фрай, Разумовская получила именно от него. Они встречались в Москве перед ее отлетом. Ну ладно… Мне пора. Я и так уже опаздываю.

— Я тебе там нужен? Или я только помешаю вашему интиму?

— Думаю, что действительно лучше мне поехать туда одному.

К прилету самолета из Москвы он чуть не опоздал. Влетел в зал, когда пассажиры уже разъезжались. Но Женя была еще тут. Она стояла посреди зала, а высоченный седовласый экс-министр смотрел на нее влажными от навернувшихся слез глазами.

Отец и дочь были так поглощены встречей, что даже не заметили, как к ним подошли трое полицейских. Они окружили Абрамова, а потом из-за их спин вынырнул молодой человек в штатском. Он что-то сказал, потом вынул из папки лист бумаги и показал Абрамову. Тот растерянно поглядел на ничего не понимающую Женю.

Пожав плечами, Абрамов вернул после внимательного изучения бумагу молодому человеку, обнял дочь, поцеловал ее в лоб и что-то настойчиво ей сказал. Затем, опустив голову, он как-то сразу ссутулился и молча в сопровождении полицейских направился к выходу.

Женя, словно окаменев, смотрела ему в след.

Проснувшись, сначала припомни и пойми свой сон. Кажется, это Конфуций… Ну и что же сон сей значит? Ледников на мгновение прикрыл глаза, чтобы сосредоточиться. А значит это только одно — Абрамова здесь ждали. Причем давно, раз уж подготовили все документы на задержание. Знали, когда он прилетит, каким рейсом. То есть вполне может быть, что его вели с самой Москвы…

А еще это значит, что вполне могут следить и за Женей. Следить до сих пор. Так что если подойти к ней прямо сейчас, можно засветиться и сразу привлечь к себе ненужное внимание каких-то серьезных людей или организаций. Потому что на задержание таких лиц, как Абрамов, решаются не в один момент.

Пока он прикидывал, как ему разумнее поступить, рядом с Женей возник моложавый мужчина с гладко зачесанными назад длинными, но уже редеющими волосами. Он был в светлом пальто с поднятым воротником, поверх которого пижонски развевался длинный темный шарф.

— Женечка, простите ради Бога за опоздание! — по-русски воскликнул мужчина. — А где же Всеволод Андреевич? Куда он подевался?

Глаза Жени наполнились слезами, губы жалко и некрасиво задергались.

— Они его арестовали, — в отчаянии прошептала она.

— Арестовали? — поразился мужчина. — Кто? Кто мог это сделать? Да где он?

— Его увели… Туда… — беспомощно лепетала Женя.

— Это была полиция?

— Полиция.

— Но что они сказали?

— Они показали ему какой-то документ…

— Какой документ, Женечка! — взорвался мужчина. — Какой к черту может быть документ! Откуда? Чей?

— Я не знаю, — в отчаянии прошептала Женя. — Я не знаю, Руслан Несторович! Не знаю!

Руслан Несторович решительно взял ее под руку.

— Давайте, Женечка, я отвезу вас домой. А по дороге позвоним адвокату и свяжемся с посольством.

Осторожно, словно больную, он повел ее к выходу. Все это выглядело весьма трогательно. Даже слишком, почему-то подумал Ледников.

Он набрал номер Немца.

— Его задержали.

— Кого? — не понял сразу Немец.

— Абрамова.

— Когда?

— Прямо в аэропорту.

— Ничего себе швейцарское гостеприимство!

— Его ждали. Трое полицейских и какой-то бойкий молодой человек в штатском с документами в руках.

— Ты представляешь, какой это скандал? И на каком уровне должно было приниматься решение, учитывая его статус бывшего министра?

— Представляю.

— Это прямой вызов нашему дорогому отечеству. Ты можешь себе представить такое во времена, когда еще был Советский Союз? Да, скоро тут начнется настоящий цирк — нагрянут тучи журналистов, официальных лиц, тайных агентов. Интересная ситуация намечается. Ты где? В гостинице? Я скоро буду.

Глава 12

Ne moremur!

He будем медлить!

Следователь должен учитывать, что репродукция (восстановление) прошлого, никогда не может быть полностью адекватным отпечатком происшедшего.

В номере Ледников сначала включил компьютер и ознакомился с содержимым флэшки, которую ему вручил в Москве Альмезов. Потом отправился в душ.

Стоя под обжигающими, а потом ледяными струями, он думал о том, что Альмезов вручил ему свое послание с какой-то вполне определенной целью. Какой?

Собственно, это было досье на Всеволода Андреевича Абрамова, человека яркого, сильного и… весьма неоднозначного.

Более чем успешный советский ученый-атомщик, он был еще и неплохим организатором, что в научной среде большая редкость. Сам он себя считал деятелем уровня Королева и Курчатова, не меньше. Когда Советского Союза не стало, он возглавлял могучее научно-производственное объединение «Импульс». Пришедшие в России к власти младореформаторы повернулись к науке обратной стороной коленок. «Импульс», как и все подобные учреждения, оказался без поддержки государства и был обречен на медленное угасание в бедности, переходящей в нищету. Именно тогда замученные нуждой работники атомных станций организовывали голодные марши на Москву.

Но Всеволод Андреевич хиреть вместе с другими не собирался, а тем более ходить с протянутой рукой. Он посчитал, что человек с его мозгами должен уметь жить и в новых условиях развития экономики. У него под рукой были редчайшие научные разработки и великолепные академические умы, нужно было только найти на них покупателя, грубо говоря. В стране денег тогда не было. Они были за океаном. Там же, за океаном проживал его старый друг и сокурсник по институту Руслан Сухоцкий. Вместе с ним Абрамов создал несколько фирм, которые стали выполнять заказы американских компаний, опираясь на мозги и гигантские возможности ученых «Импульса». Деньги за выполнение этих заказов позволили сохранить «Импульс», выжить в условиях, когда другие подобные учреждения, рассчитывавшие по советской привычке на помощь государства, вымирали как громадные и неповоротливые динозавры на морозе.

Здесь Альмезов сделал особое примечание. Ни в коем случае нельзя думать, что Абрамов мог торговать государственными секретами или делать что-то, идущее в разрез с интересами России. Он — искренний государственник и патриот. Другое дело, что самонадеянность и упрямство его не знают границ. Его убежденность, что он такой же выдающийся бизнесмен и капиталист, как и ученый, была чрезмерной. Все-таки он не знал в достаточной степени, как устроен современный рынок и какие там есть подводные камни.

При этом он не скрывал, что «Импульс», впрочем, как и другие научно-исслсдоватсль-ские учреждения в России были вынуждены использовать счета в западных банках в период хаоса. «Чтобы деньги не пропали безвозвратно в недееспособной тогда российской финансовой системе», как он сам выражался.

Пошли слухи, что деньги с этих счетов используются на личные цели. Абрамову даже пришлось давать на сей счет объяснения в российской прокуратуре. Объяснения были приняты к сведению.

Однако его способность вести свой «Импульс» по рыночному морю была замечена, и его назначили министром. Для многих неожиданно. На новом посту он работал в своем стиле — бурно, много, самоуверенно и не обращая внимания на обиженных и недовольных его активностью, не думая о том, что у него есть достаточно недоброжелателей. В том числе и заграничных. Через какое-то время возник скандал — в Америке фирмы, созданные Абрамовым и сотрудничавшие с «Импульсом», обвинили в присвоении денег, выделенных Министерством энергетики США на помощь России в утилизации ядерных отходов. Появились разоблачительные материалы в прессе, зарубежной и российской. Абрамов от всего высокомерно отмахивался, объясняя происками завистников и политическим заказом. Американцы задержали Сухоцкого, но довольно быстро выпустили. Абрамов торжествовал, но какой-то осадок от истории остался. Прошло время, наверху случились перемены, и с поста министра его все-та-ки сняли — то ли из-за пресловутых обвинений, то ли по каким-то иным причинам. Он вернулся в «Импульс» научным руководителем. Разумеется, отставка вызвала новую волну компромата, его опять приглашали в прокуратуру, но потихоньку все стихло и его оставили в покое.

В дверь номера громко постучали. Ледников выключил воду, завернулся в полотенце и открыл. Это был Немец.

Он ворвался в номер, завалился в кресло и уставился на Ледникова бешеными, азартными глазами.

— Ты чего такой возбужденный?

Немец сделал удивленное лицо.

— А ты не понимаешь, какая большая игра теперь тут начнется! Милый мой, за ней будет следить весь мир! Тут такие ставки задействованы!

— Слушай, я здесь совсем по другому поводу, — нарочито жестко сказал Ледников. — Спасать бывшего господина министра есть кому и без меня. За ним целое государство стоит.

Но обижаться на Немца не было смысла — он летел на запах грандиозного скандала, как акула на кровь, бессознательно, повинуясь могучему инстинкту, заложенному в него природой.

— Это не моя проблема, — отрезал Ледников. — Мне надо, конечно, задать несколько вопросов господину Абрамову относительно Разумовской, но и только. А что касается скандала на весь мир, то, надеюсь, люди, которые его выпускали из страны, понимали, что делают. А если не понимали, пусть теперь сами кашу расхлебывают.

— Ладно, только не делай вид, что тебя не удивляют эти совпадения. Сначала Разумовская, которая приехала выручать тихую девушку Женю, попадет под грузовик. Папашу, который приезжает спасать все ту же тихую девушку, арестовывают в аэропорту. Причем ясно, что его тут ждали. То есть его вели еще в Москве!

— Жаль только, в Москве этого никто не заметил, — отмахнулся Ледников.

И тут же подумал, что, пожалуй, был один человек, который о чем-то догадывался. А фамилия этого человека — Альмезов. И подозревая что-то, он вручил Ледникову флэшку с информацией об Абрамове.

Пока Ледников переодевался, Немец беспрерывно говорил по телефону — сообщал об аресте Абрамова каким-то своим бесчисленным партнерам и агентам.

— Как торговля? — поинтересовался Ледников. — Много наторговал мертвых душ?

Немец осклабился.

— Друг мой, я не торгую, я обмениваюсь информацией. Завтра эти люди поделятся со мной. На сем стоим.

— Да ради бога! — отмахнулся Ледников.

Еще не хватало читать Немцу мораль!

С таким же успехом можно было читать ее кошке. Вернее, кошке ее можно было читать с гораздо большим успехом.

Именно в этот момент позвонила Женя и едва слышным голосом сообщила, что папу арестовали. Потом она говорила что-то еще — жалкое, бессмысленное, неразборчивое. Ледников терпеливо слушал. А потом она вдруг просто положила трубку.

Немец смотрел на него молча, но явно ожидая объяснений.

— Это опять Женя, она опять в полном трансе…

— Могу себе представить! Столько времени ждала отца как ангела-избавителя, а его хватают прямо у трапа самолета и волокут в швейцарское узилище.

— Все равно с ней надо встретиться. Узнать, что все-таки произошло. И потом, она единственная, кого допустят к Абрамову в тюрьму. И кто может узнать у него, о чем они говорили с Разумовской в Москве… Съезжу к ней завтра с утра.

Немец слушал его вполне сочувственно. Даже согласно кивал головой, причем без всяких своих обычных язвительных замечаний.

— И вот еще что. Информационный гвалт, который поднимется через день-другой вокруг ареста Абрамова, можно использовать.

— Как именно?

— Нам нужно будет вписать в него смерть Разумовской.

На сей раз Немец удивленно потрепал кончик своего носа. И уставился на Ледникова, ожидая разъяснений.

— Надо выдвинуть версию, что катастрофа не была случайной, а связана с арестом Абрамова. И тогда полиция вынуждена будет вернуться к расследованию. Нам останется только подбрасывать ей время от времени нужную информацию и направлять по нужному следу.

— Ну вот, можешь же, когда захочешь, — одобрил план Немец. — Это уже профессиональный подход к делу. Когда начнем?

— Начнем согласно всем законам ведения информационных войн — немедленно. Завтра поднимется первый вал по аресту Абрамова. Пару дней газеты будут захлебываться в нем. А потом возникнет нужда в новых поворотах сюжета. И вот тут мы и вступим. На этой стадии они съедят все…

Немец азартно помотал головой.

— Знаешь, что я думаю? Будет лучше, если мы начнем в Париже. Во-первых, просто у меня там связи и в газетах, и на телевидении, которых здесь, как ты понимаешь, нет. А во-вторых, французы будут посмелее в догадках и выводах. Швейцарцам не удастся тогда отмолчаться. Вот только для этого мне надо будет смотаться в Париж на пару дней. Ты тут как один? Протянешь?

— Попробую.

Глава 13

Clavus clavo pellitur

Клин клином вышибают

Идеальные следы преступления (психологические мотивы, зрительные образы, зарубки в памяти) недоступны для следователя. Но их можно раскрыть, используя специальные приемы.

Встретиться с Женей на следующий день не удалось. Мужской голос сказал по телефону, что госпожа Абрамова плохо себя чувствует, не может подойти к телефону и потому просит не беспокоить ее больше. Судя по всему, это был голос господина Сухоцкого. Видимо, теперь есть кому о ней заботиться. Ну что ж, это развязывает руки.

Немец улетел в Париж, и Ледников занялся тем, что несколько часов следил то по телевизору, то по Интернету за грандиозным скандалом, разразившимся вокруг задержания Абрамова. Новости сменяли одна другую чуть ли не ежеминутно.

Итак, господина Абрамова задержали, поставив его в известность о том, что это сделано по запросу министерства юстиции… США. «Ордер на арест выдан судом Западного округа штата Пенсильвания. Там в отношении господина Абрамова ведется расследование по различным имущественным преступлениям», — сообщил взволнованным журналистам представитель Федерального департамента юстиции и полиции. О каких именно преступлениях идет речь, чиновник не уточнил. Ему также было неизвестно, связано ли блокирование банковских счетов дочери господина Абрамова с обвинениями, выдвинутыми в отношении ее отца. Америка добивается экстрадиции бывшего министра…

Тут же посыпались разъяснения и догадки по поводу инкриминируемых экс-министру преступлений — его подозревают в финансовых злоупотреблениях, связанных с деятельностью нескольких фирм, зарегистрированных им в США.

Экс-министра доставили в следственный изолятор кантона Берн, где он был помещен, в камеру, мало чем отличающуюся от «номера в трехзвездном отеле». Так выразились сотрудники российского посольства в Швейцарии. Представителям посольства удалось установить контакт с Федеральным департаментом юстиции и полиции Швейцарии. «Мы получили разрешение на встречу с господином Абрамовым, сейчас определяется дата свидания», — сообщили они.

Разумеется, страшная буча поднялась по этому поводу в России. Абрамов был и остается носителем государственных секретов самого высокого уровня, его выдача иностранному государству может причинить колоссальный ущерб интересам России. Да что интересам! Безопасность государства под угрозой! Особенно горячились, как это и положено, депутаты. Они не понимали, как можно было выпустить Абрамова за границу. А самые горячие заявили, что в сложившейся ситуации российские спецслужбы должны подумать о физическом устранении экс-министра, потому что если его выдадут США, из него там выбьют все российские секреты. Американцы умеют это делать. И потому, требовали самые азартные депутаты, надо поручить спецслужбам физически уничтожить бывшего министра, если будет принято решение выдать его американцам.

После этой жути Ледников решил перевести дух. В это время как раз позвонил мэтр Александр Арендт и предложил встретиться, дабы обсудить последние события. «Мне кажется, у нас есть, что сказать друг другу», — многозначительно пообещал он.

— Знаете, что рассказал мне один из сотрудников следственного судьи Штюрмера? Да-да, того самого, что наложил арест на счета госпожи Евгении Абрамовой. Вчера Штюрмеру позвонили, он достаточно настороженно выслушал сообщение, положил трубку, а потом, несколько озабоченно произнес всего одну фразу: «Значит он едет». В это время бывший министр Абрамов уже летел в Берн. А потом произошли известные вам события…

Арендт многозначительно смежил веки, давая Ледникову оценить важность сообщенной информации.

Они брели по старинной бернской улочке, невольно жмурясь от солнца, бившего прямо в глаза. Выходит, этот самый Штюрмер имеет своих информаторов и как-то уж больно ревностно, а может, даже и заинтересованно взялся за это дело, расхлебывать которое прилетела Разумовская.

— Александр Павлович, а что он собственно такое, этот самый Штюрмер? Он что, способен вести самостоятельную игру на таком опасном и высоком уровне?

— Что такое герр Уве Штюрмер? Он давно готовится идти в политику. И правильно сделает — юрист из него дурной. И не потому, что он глуп или необразован. Наоборот, он не глуп, решителен и способен на неординарные поступки. Но это как раз и делает его опасным на этом посту. Дело в том, что в своих действиях герр Штюрмер порой руководствуется не правом, а пытается подогнать требования закона под выгодные для него политические соображения. То есть все время высчитывает? А какими будут последствия? Ну, например. Он в своих решениях, если ему это выгодно, может сослаться на решения ПАСЕ — Парламентской ассамблеи Совета Европы, выводы которой, как известно, отражают всего лишь частное мнение политиков и носят рекомендательный, а не обязательный характер.

— Это еще означает, что он управляем. Нужно только направить его в нужную сторону.

— Верно. Достаточно намекнуть ему, что этого хочет начальство или что тут есть политическая выгода, и он тут же прикидывает, как это можно устроить.

— Не замарачиваясь, как говорят сегодня в России, вопросами права и морали.

— Во всяком случае, не считая их непреодолимыми преградами. И к тому же быть политиком — значит принадлежать к какой-то партии или хотя бы к какому-то направлению. Штюрмер, в отличие от некоторых его коллег, поставил не те политические силы в Швейцарии, которые ориентированы на Америку. Ну, знаете, атлантическая солидарность и все такое… К тому же имеет место быть предубеждение ко всему русскому. Русские хотят подчинить цивилизованную Европу, вернуть империю — ну, сами знаете.

— Знакомо.

— Увы. Ну да черт с ним, с этим Штюрмером! — брезгливо отмахнулся Арендт. — Скажите, на ваш взгляд, как теперь будут действовать российские власти?

Ледников вздохнул. Кто же знает?

— Ведь нельзя допустить экстрадиции господина Абрамова в США? — горячо воскликнул Арендт. — Это будет страшный удар по репутации России. И потом там явно будут выбивать из него сведения, содержащие государственную тайну…

— Ну, вот наши депутаты и предлагают организовать его похищение из следственного изолятора, усмехнулся Ледников. — Или еще проще — физически уничтожить. Отравить, допустим. С помощью наших агентов.

— Я спрашиваю серьезно, господин Ледников, — насупился Арендт.

— Ну, если серьезно… Есть, на мой взгляд, два варианта. Первый — доказывать вздорность и неправомерность обвинений, которые ему предъявляют американцы. Но, сами понимаете, это путь долгий и не слишком перспективный. Наверняка, американцы хорошо приготовились к такому развитию событий. Тем более, что у себя дома они могли подготовить любой набор обвинений… И есть вариант более короткий и брутальный.

— Какой же?

— Возбудить в отношении того же господина Абрамова конкретное уголовное дело в России и требовать его выдачи для проведения расследования на родине.

— Что — специально для этого придумать дело на человека? — изумился Арендт. — Это уже, знаете, сталинщина чистой воды!

— Она же ежовщина и бериевщина, — засмеялся Ледников. — Все не так ужасно. Видите ли, в России в свое время уже было возбуждено уголовное дело, связанное с финансовыми делами объединения, которое возглавлял господин Абрамов до того, как стал министром… Я не знаю точно, прекращено оно или нет. А вы же знаете, что такое прекращенное уголовное дело — оно в любой момент может быть возобновлено… Вдруг. В силу самых разных причин. В таком случае Россия может требовать выдачи Абрамова для проведения расследования в рамках этого дела.

— Вы опять шутите?

— На сей раз — нет. Давайте говорить как политики и юристы, а не как праведники и моралисты. Уголовное расследование, связанное с его деятельностью в качестве руководителя объединения, нужно проводить в России, верно? А потому правомерно требовать его экстрадиции именно в Россию.

— Это логично. Но…

— Как юристы, мы с вами понимаем, что обстоятельства дела, связанные с российским ходатайством об экстрадиции, создадут серьезную конкуренцию тем обстоятельствам, по которым требуют выдачи Абрамова США. Согласно международной практике, особое внимание в таких случаях обращается на гражданство преследуемого, на место совершения деяний, время поступления запроса.

— Но у Швейцарии есть с США двусторонний договор об экстрадиции, — как истинный юрист засомневался Арендт.

— Но мы вместе со швейцарцами ратифицировали Европейскую конвенцию по вопросам выдачи. Тут, конечно, коллизия, но у России, тем не менее, будут хорошие шансы получить господина экс-министра обратно. Тем более, если он согласится на экстрадицию в Россию.

— Я это понимаю. Судя по всему, господин Абрамов может сменить швейцарскую тюрьму только либо на американскую, либо на отечественную… Какой ужасный выбор!

— Все будет зависеть от доброй воли швейцарцев и самого господина Абрамова. Если он сам согласится на выдачу в США, то вернуть его будет практически невозможно. Все в его руках.

Но Арендт, кажется, его совершенно не слушал.

— Неужели Россия пойдет на это? И возбудит дело персонально против господина Абрамова? Может быть, именно поэтому позавчера прилетал сюда заместитель Генерального прокурора России, курирующий вопросы международного сотрудничества, чтобы довести до сведения своих швейцарских коллег эти аргументы? Вообще он здесь довольно частый гость, и его хорошо знают и в Генеральной прокуратуре, и в федеральном ведомстве юстиции, да и в адвокатской среде.

— Зачем сюда прилетал замгенпрокурора мне неизвестно, но я очень хорошо знаю одно, что наше с вами отечество, Александр Павлович, сурово. Особенно сурово оно почему-то к своим детям. И, прежде всего, к детям благодарным и почтительным. Ну, а в России, как вы знаете, все может случиться. Дела как возбуждаются, так и прекращаются… Вдруг. А если дело вдруг дойдет до суда, то суд может принять самые разные решения.

— И все же я не завидую господину экс-ми-нистру. Чтобы вернуться на родину, ему предстоит признать себя преступником…

— Ну, не преувеличивайте. Преступником человека может признать только суд. Зато в душе своей он свободен думать все, что угодно. А душа русского человека не просто широка, она — бескрайняя. Впрочем, давайте не будем решать за него. Господин Абрамов человек сильный и непростой.

Распрощавшись с Арендтом, Ледников решил еще попытаться позвонить Жене — возникли вопросы, которые было необходимо ей задать. Например, встречалась ли Разумовская перед отлетом в Берн с Абрамовым в Москве? Если встречалась, то о чем они говорили? Он вдруг понял, что это может быть очень важно.

На сей раз Женя сама взяла трубку и сказала, что будет ждать его.

По дороге, преодолевая бесконечные бернские подъемы и спуски, Ледников восстановил в памяти еще один документ, который он обнаружил на флэшке Альмезова.

Это была запись разговора сотрудника прокуратуры с известным ученым профессором Ладыченко, работавшим с Абрамовым в «Импульсе»…

— Вы давно знаете Всеволода Андреевича Абрамова?

— Моя жизнь сложилась так, что все 37 лет после окончания вуза я работал в области использования атомной энергии. Я проводил исследования и защищал диссертации в трех институтах, только потом пришел в «Импульс». Это было пятнадцать лет назад. Разумеется, я был знаком со многими его специалистами и раньше — с кем-то вместе учился, с кем-то встречался на конференциях, совещаниях, командировках, кого-то знал заочно — по статьям и отчетам. О профессоре Абрамове я много слышал до нашего знакомства, ведь это один из самых известных работников в отрасли.

— И что же вы слышали?

— Многое. Как всякий неординарный человек он вызывал противоречивые чувства, и его деятельность оценивалась по-разному. Но звания и награды, которых он был удостоен, давали только за какие-то серьезные заслуги. А при назначении министром такой отрасли, как наша, просвечивали не только всю деятельность кандидата, но и всех его родственников…

— Обвинения, выдвинутые в свое время против него в США, касаются его деятельности на посту директора института, а не министра.

— Но это означает, что они относятся не к государственному служащему, свобода которого ограничена законом и которому запрещено заниматься бизнесом, а просто к должностному лицу. К тому же в России тогда еще не было закона о государственной службе, который содержал бы эти ограничения. Кажется, еще не было даже соответствующего нормативного документа, утвержденного постановлением правительства. В те времена еще многих законов не было. Да и какое дело зарубежной прокуратуре до нарушений российского законодательства!..

— Основное обвинение, как утверждают газеты, состоит в том, что в те годы гражданин Абрамов учредил в США несколько фирм, открыл счета в западных банках и через них похитил миллионы долларов. Эти миллионы предназначались Министерством энергетики США для повышения безопасности российских АЭС и утилизации атомных подводных лодок. Вы с этим не согласны?

— Полагаю, российские журналисты так же, как и их читатели, не имеют понятия о сути американских законов, о процедурах получения в США государственных заказов, о принятой там отчетности по использованию бюджетных средств и тому подобных вещах, на которых основаны обвинения.

— А вам они знакомы?

— Общая же схема американской помощи известна и не изменилась со времен еще Первой мировой войны… Тогда в русском языке даже появилось выражение «американская помощь». Суть ее проста. Американское государство выделяет деньги своих налогоплательщиков своим же национальным фирмам, а продукция этих фирм направляется за рубеж в виде помощи. Это дает сильный толчок собственной промышленности, спасает от перепроизводства товаров, безработицы…

— Давайте вернемся в день сегодняшний.

— Пожалуйста. Если фирма научная, то ее продукцией являются результаты НИОКР — научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ. Они существуют в форме научных отчетов, экспертных заключений, проектных материалов… В США организовать подобную фирму может любой человек, выполнив условия тамошнего законодательства. Это самое легкое.

— А что самое трудное?

— Самое трудное — получить заказы на работу. Для этого надо гарантировать качество, установить приемлемую цену, но самое главное другое…

— Что же?

— Зарекомендовать себя. Заработать репутацию. Поэтому, как правило, правительственные заказы получают крупные известные лаборатории — так в США называют исследовательские институты. Не знаю деталей, но сомневаюсь, чтобы фирмы, соучредителем которых был Абрамов, получала прямые заказы Министерства энергетики США. Очень сомневаюсь… Практически это невозможно.

— Вы так думаете. А ведь министерство или другая организация могли пойти на такой заказ с вполне определенной целью.

— Какой же? Я что-то вас не понимаю…

— Ну, знаете, так можно втянуть человека в какую-то историю, можно подставить… А можно использовать такой заказ как взятку, например…

— Знаете, я как-то не думал в таком направлении… Я не работник спецслужб, я ученый. Так вот, если исключить ваши варианты, то, скорее всего, ситуация складывалась таким образом. Фирмы, которые возглавлял Абрамов, некие американские лаборатории привлекали в качестве субподрядчиков. Они, эти фирмы, уже в свою очередь заключали договоры с российскими специалистами из того же «Импульса». Может быть, и из других российских институтов.

— А значит, американцы получали рабочие места у себя в стране… А вместе с ними еще профессиональную информацию о состоянии российских атомных объектов. Ведь речь в заказах шла о повышении их безопасности, конкретных проектах по совершенствованию их эксплуатации…

— Вся эта информация, убежден, не была секретной, а только открытой.

— Вы в этом уверены?

— Иначе соответствующие службы Минатома тут же перекрыли бы эту деятельность! Насколько я знаю, заказы касались открытой, а не секретной части работ «Импульса». И потом сами наши ученые не стали бы раскрывать секреты.

— Вы так думаете?

— Убежден. Я знаю этих людей.

— Хорошо. Итак, господин Абрамов смог привлечь к оплате работы специалистов своего института зарубежные средства…

— А вы знаете, как тогда выплачивалась зарплата бюджетникам? Какой она вообще была? Сколько стоил один доллар? Сколько институтов тогда развалилось и исчезло? А сколько выживало, сдавая в аренду площади, оборудование, а иногда и мозги в аренду? А «Импульс» сохранился. Сохранился как ведущее научно-производственное объединение отрасли!

— А сколько получал господин Абрамов за эти подвиги?

— Не знаю. Не могу сказать… Но думаю, сам он, его партнеры и менеджеры должны были получать немалые деньги. Я думаю, это справедливо — им удалось сделать то, что не смогли другие. Если бы не они, американские деньги вообще бы не попали в Россию. Тут все зависит от взгляда. Кому-то 30–50 процентов от прибыли за менеджмент покажутся оплатой слишком высокой, а кому-то вполне разумной и справедливой.

Глава 14

Quae nocent, docent

Что нам вредит, то нас и учит

О самооговоре могут свидетельствовать: эмоциональная возбужденность, навязчивые уверения в честности признания, схематичность, заученность показаний.

Ледников довольно быстро добрался до Остермундигена. Вышел из машины на соседней улице и решил дойти до дома Жени пешком. Свернув за угол он огляделся. За домом после ареста Абрамова мог следить не только приходящий к соседу напротив таинственный садовник, но и полиция. Тут могли дежурить и журналисты, слетевшиеся на скандал, а могли маячить и агенты спецслужб, причем и иностранных, и российских.

От перекрестка до дома Жени было метров шестьдесят. Никого не было видно, но по обеим сторонам улицы стояло несколько машин, из которых вполне могло вестись наблюдение. Подумав немного, Ледников решил зайти с тыла — там можно было перемахнуть через ограду незаметно. Получилось, на его взгляд, стремительно и элегантно. Осталось так же незаметно войти в сам дом. К счастью, дверь была открыта, так что стучать не пришлось.

Женю он нашел в большой комнате. Она лежала на диване, укрывшись пледом. Увидев Ледникова, она даже не пошевелилась. Просто продолжала лежать и смотреть на него глазами, в которых застыл ужас. Кажется, она даже не удивилась его неожиданному появлению. Наконец, с трудом выговорила:

— Это я во всем виновата.

А потом уже заторопилась, заговорила быстро, взахлеб:

— Аня меня предупреждала, а я… Я не поверила. Нет, это неправда! Я просто не захотела поверить. Мне так хотелось, чтобы отец приехал и со всем разобрался, что я не захотела задуматься… Это я, все я!

Женя вдруг откинула плед и вскочила на ноги. Нервно прошлась по комнате, потом села, обхватив себя руками за плечи.

— Какая я дура!

— Женя вы можете объяснить, что случилось? — подчеркнуто рассудительно спросил Ледников. — Когда она вас предупреждала? О чем?

Женя посмотрела на него затравленными глазами.

— Она сказала: позвони отцу и скажи, что ему сейчас сюда не надо ехать.

— Когда? Когда она это сказала?

— Когда звонила последний раз… Помните, я вам рассказывала…

— Это когда рядом с ней была женщина, говорившая по-английски?

Женя закрыла глаза и кивнула.

— А почему? Почему ему не надо было ехать? Она не объяснила?

— Нет, она спешила. Я подумала тогда, что когда она приедет, мы поговорим об этом. А она не приехала… И я… Понимаете, я не то чтобы забыла, а просто не хотела об этом думать… Боялась. Нет, я уговорила себя, что она сказала это, потому что была уверена — решит все проблемы сама. А теперь мне кажется… Она подозревала, что может случиться с отцом. И хотела, чтобы я его предупредила. А я…

Она еще словно договаривала что-то про себя, когда раздался звонок.

— Вы кого-то ждете?

— Я?.. Ах, да! Это Руслан Несторович, он обещал что-то узнать про папу! Я сейчас!

Она метнулась к двери и выскочила во двор. Вот оно значит как, подумал Ледников.

Разумовская знала, что Абрамову в Берне что-то грозит. Знала или подозревала? Тут есть разница. И вот еще что важно — когда она предупреждала Женю, рядом с ней была женщина, с которой она говорила по-английски. То есть эта женщина могла все слышать. Или могла сама сообщить Разумовской об опасности. То есть она могла быть врагом или союзником… Кстати, и Альмезов, видимо, подозревал, что случившееся с Разумовской может быть как-то связано с делом Абрамова. Иначе зачем бы он подсовывал досье на него?

Господин Сухоцкий, который что-то темпераментно объяснял Жене, увидев Ледникова, пришел в явное недоумение, которое он даже не пытался скрыть. Какое-то время они молча смотрели друг на друга.

— Женя, представьте меня вашему гостю, — обернулся Сухоцкий к Жене.

— Простите, Руслан Несторович, я как-то забыла, что вы не знакомы. Валентин Константинович Ледников — друг Ани Разумовской. Близкий друг.

Сухоцкий протянул Ледникову руку и негромко сказал:

— Примите мои соболезнования, Валентин Константинович. То, что случилось, это ужасная трагедия. Ужасная! Госпожа Разумовская так много сделала для Жени, когда она осталась тут одна, и вдруг эта катастрофа…

— Валентин Константинович считает, что авария могла быть не случайной, — сказала Женя. Но было видно, что теперь все ее мысли заняты арестом отца.

— Не случайной? — поразился Сухоцкий. — То есть вы хотите сказать, что это было покушение?

— Просто в этой истории есть какие-то непонятные мне моменты, — уклончиво ответил Ледников. — Меня это не устраивает.

— Странно… Но ведь полиция, кажется, все установила? Разве нет?

— Иногда появляются новые обстоятельства, — уклончиво ответил Ледников. — Извините, мне надо идти.

— А что же вы собираетесь предпринять, если ваши подозрения подтвердятся?

— Ну, можно будет заставить полицию вернуться к расследованию, — нехотя объяснил Ледников.

— Заставить? Но как?

— Пока еще не знаю. Мне пора. Да и вам с Женей нужно многое обсудить.

Что-то раздражало Ледникова в господине Сухоцком. Что именно? Почему? Но думать об этом не хотелось.

Глава 15

Contra spem spero

Надеюсь вопреки надежде

Достижению целей может способствовать внезапность следственного действия для лиц, не заинтересованных в установлении истины.

На мгновение открылось крохотное окошко в двери, и на пол плюхнул бумажный пакет, а потом литровая пластиковая бутылка с водой. Окошко тут же захлопнулось, и в камере снова установилась мертвая тишина.

Ледников встал с кровати. Это был, как всегда, стандартный пакет из Макдональдса с бигмаком и картошкой. Еда была еще теплой, так что брали ее где-то совсем близко. Поесть, конечно, не мешало, но если он выберется отсюда, то съесть бигмак по собственной воле он уже не сможет, даже умирая от голода.

Дожевывая картошку, подумал: интересно, он еще в Швейцарии или уже в какой-нибудь Польше, в которую его могли переправить, пока он пребывал в отключке?

В который раз вспомнил, как все случилось. Да, собственно, никак! Шел себе по пустынной бернской улочке к машине, беспечно не обращая внимания ни на что вокруг, потом что-то кольнуло в спину, потемнело в глазах, ушла земля из-под ног…

Очнулся уже здесь — без документов, телефона и часов. Так что определить, сколько времени он пребывал в бессознательном состоянии, точно было невозможно. Но потому как туман в голове рассеялся довольно быстро, можно было предположить, что дозу усыпляющего ему вкатили не слишком большую. Удивительно было другое — когда он шел по улице, то не слышал сзади никаких шагов. Это значит, что в него стреляли с расстояния в несколько метров.

Первое время он валялся на кровати в какой-то полудреме, напряженно ожидая худшего. Но ничего не происходило. Никто не появлялся. Только вдруг открывалось окошко в двери, и падал на пол нехитрый набор из Макдональдса. По прикидкам Ледникова выходило, что в камере он пребывает дня три.

Спать он уже не мог, до того, чтобы психовать и биться головой в дверь, еще не дошел, поэтому оставалось размышлять, кто его сюда законопатил, с какой целью и что с ним теперь будет.

Разумеется, прежде всего хотелось найти ответ на простенький вопрос: кто? Однако тут как раз логика особых плодов не приносила. Из всех, с кем он сталкивался в Берне, больше всего на людей, склонным к радикальным методам — таким, как похищение, — походили вымогатели с восточным акцентом, шантажировавшие Женю. Однако такие вряд ли поместили бы его в специально оборудованную камеру — они просто бы затащили его в какую-нибудь квартиру, приковали наручниками к батарее и заклеили рот, чтобы не орал.

А тут специально приспособленное помещение — небольшое — три метра на три. Судя по отсутствию окон и явственно ощущаемой сырости, находилось оно где-то в подвале. Деревянная кровать, застеленная пледом, в углу пластмассовая тумба биотуалета. Плафон на потолке, глазок телекамеры, выключатель на стене. И все. Из-за массивной двери с окошком не долетало ни звука. Абсолютная тишина все время, днем и ночью, свидетельствовавшая о том, что над звукоизоляцией трудились профи.

Все это говорило о том, что подвал был специально оборудован именно для содержания в нем заключенных. И сделали это люди, у которых были средства. Которым такое помещение требовалось постоянно.

Пожалуй, так могли выглядеть камеры тайных тюрем ЦРУ, против которых ведет борьбу сенатор Фрай. Теперь уже ни для кого не секрет, что существует целая сеть подобных заведений в Европе, где сотрудники ЦРУ допрашивают заключенных, причастных, по их мнению, к террористической деятельности. Допросы проводятся так называемым «агрессивным методом», то есть попросту говоря с помощью пыток, которые позволяли развязать язык кому угодно. Как признавались сами церэушники, «агрессивные методы были применены лишь к горстке самых ярых террористов планеты», но поди установи, насколько велика эта самая горстка. Скорее всего, настолько, что всунуть в нее еще одного подозреваемого ничего не стоит… Тем более, что применение пыток было одобрено в США на высшем уровне. Потому и пытали от души, с фантазией, ничего не опасаясь. Не давали спать, изводили невыносимым шумом, заставляли стоять неподвижно до изнеможения, погружали на долгое время голову в воду, банально избивали, заставляли передвигаться на четвереньках, надев на шею ошейник, как собаку, оставляли на долгое время совершенно голыми, нагревали камеры до изнурительной жары, а потом тут же охлаждали… Ну и еще много чего.

В общем, ребята не стеснялись. Тем более, что чувствовали себя прикрытыми на самом верху — вице-президент выступил в защиту «нестандартных методов», потому как они доказали свою результативность и позволили получить важную для безопасности страны информацию. Правда, на Ледникове пока «нестандартных методов» не отрабатывали. Пока?

Но на кой черт он сдался ЦРУ? Он, конечно, встречался с сенатором Фраем, но что с того? Сенатор нападает на эту контору открыто, он входит в специальную комиссию Совета Европы, ее доклад публиковался… Подумаешь, он что-то там сказал на сей счет Ледникову! Из-за этого устраивать похищение?

И все-таки зачем-то его сюда упекли! То ли он чего-то накопал, сам точно не зная, чего именно, то ли просто мешает кому-то одним своим присутствием в Берне… Значит ли это, что он мешает тому же, кому мешала Разумовская?

Тут он ясно почувствовал, что пора остановиться в своих бесчисленных вопросах и предположениях. «Валя, тормози, а то я забуду, как зовут мою маму!» — говорил ему в таких случаях опер Серега Прядко, с которым они раскрутили не один десяток дел, когда Ледников был следователем по особо важным делам. Прядко не выносил, когда Ледников начинал грузить его версиями и сомнениями. «Ты мне ставь задачу, — объяснял он. — И я ее выполню. Ты меня знаешь. А от этих твоих версий с психологией у меня голова кружится. Я нюх от них теряю».

Свое последнее дело в качестве следователя Ледников тоже расследовал вместе с Прядко…

Глава 16

Me mortuo terra miscetur igni

А после моей смерти пусть земля смешается с огнем

При допросе лиц, знавших убитого, прежде всего, устанавливаются его образ жизни, связи, знакомства, особенности поведения.

Ехали на место преступления вместе, и Сережа загружал Ледникова имеющейся информацией.

В отделе вневедомственной охраны районного отдела милиции два офицера учинили перестрелку. Один убит на месте, другой в тяжелейшем состоянии в больнице. И вообще это была самая настоящая дуэль из-за женщины. Причем женщина служит там же в звании капитана…

У Прядко блестели глаза в предчувствии интересного дела, а Ледников, уже серьезно размышлявший об уходе в отставку, только вздохнул. Дуэль в райотделе милиции! Из-за женщины в погонах капитана. Господи, помилуй!

На месте уже работали медэксперты и криминалисты. «Дуэлянт» в наличии был только один, убитый. Он лежал в офицерской курилке на полу ногами к выходу, лицом вниз. Рядом валялся пистолет, а чуть дальше мобильник.

Ледников принялся опрашивать свидетелей, а Прядко, тихо шепнув ему: «Я с людьми пообщаюсь, у меня тут знакомые есть», — пропал в коридорах райотдела. В плане «общения с людьми» Сергей был совершенный гений, ему почему-то рассказывали то, что скрывали от других.

Первой обнаружила «дуэлянтов» молодая женщина по фамилии Мотылева, служившая в отделе инспектором. Она уже отошла от испуга и рассказывала с удовольствием, чувствуя себя героиней. В райотделе шел ремонт, рабочие очищали от старой краски стены в коридоре и вдруг услышали три выстрела в офицерской курилке, куда рядовой состав обычно не ходит. Перед этим в курилку зашли капитан Живилло и лейтенант Бушманов. Рабочие растерянно глядели друг на друга, когда из своего кабинета вылетела Мотылева. Она была назначена наблюдать за ремонтом и почему-то решила, что рабочие замкнули проводку. Когда Мотылева вбежала в курилку, Бушманов уже лежал на полу, а рядом сидел Живилло. Он стонал и зажимал рукой окровавленное плечо.

— Значит, рана была не смертельной? — уточнил Ледников.

— Крови было много, а так он даже начальнику, когда тот прибежал, показал свой мобильный, — успокоила его Мотылева.

— Это еще зачем?

— А там эсэмэска была.

— Как интересно! И какого же содержания?

— Сейчас точно скажу, слово в слово. «Последний наш разговор сегодня. Виктор».

— Виктор, я так понимаю, это лейтенант Бушманов?

— А вы откуда знаете?

— Догадался.

— А он еще и сказал что-то, — уже в открытую кокетничая, сообщила Мотылева.

— И такая внимательная женщина, как вы, разумеется, запомнила, что именно, — продолжал разыгрывать из себя галантного кавалера Ледников.

— Разумеется. «Он свое обещание выполнил». Вот, слово в слово.

— Побольше бы таких свидетелей, у нас бы все дела были раскрыты, — по возможности обольстительно улыбнулся Ледников.

Инспектор Мотылева многозначительно хихикнула.

Вечером они подводили предварительные итоги расследования. Как выяснил расторопный Прядко, капитан и лейтенант любили Вику Пешкову, королеву красоты райотдела.

— Ты ее видел? Что, действительно королева?

— Для здешних мужиков — да. Но не для тебя. Для тебя, Валентин, она из другой оперы, — туманно проинформировал Прядко.

— Больно много ты обо мне знаешь.

— А чего тут знать. Я что Анну Юрьевну Разумовскую не видел? — пожал плечами Прядко. — Вика рядом с ней — продавщица. Анна Юрьевна — покупательница с платиновой карточкой, а Пешкова, повторяю, продавщица. Вот так.

Ледников только головой помотал от столь смелого сравнения.

— Но мужиков рядом с ней, с Викой, всегда много было. Только мужей официально было трое, а баба-то она не старая. От последнего мужа, которого она от живой жены увела, у нее сын. Женщина она — пробивная, сильная. С мужем знаешь, где познакомилась? В тюрьме…

— Сидела, что ли?

— Нет, работала там. Она, когда в Москву приехала за счастьем, устроилась надзирательницей, рядовой надзирательницей, хотя у нее диплом учительницы физкультуры. Но уже скоро Вика стала лейтенантом и получила офицерскую должность. Ну, поработала, познакомилась с мужем будущим. Он опером был и — в тюрьму к своим подопечным часто захаживал. А потом она перевелась во вневедомственную охрану. Да как — стала командиром «группы захвата».

— Это которая выезжает на место, если сработала сигнализация?

— Ну да. Вот там она с Живилло и сошлась. Причем у него тоже семья, дочки… И началась между ними любовь. И какая! Несколько лет длилась. Их даже называли потом — два влюбленных капитана.

— А муж? Который опер?

— А муж объелся груш. Он ей верил, хотя вокруг все знали, что происходит. Правда, потом все-таки прозрел, и они развелись. Ну, Вика тут же стала Живилло душить — женись. Бросай жену свою и женись. А у того что-то заколодило. И чувства вдруг остыли.

Не бог весть какая оригинальная история, подумал Ледников.

— В общем, она ему поставила ультиматум — или расписываемся, или расстаемся. Ну, Живилло подумал и решил, что можно и расстаться. И вся их любовь как бы осталась в прошлом, стали друзьями. А тут вдруг в отдел перевели лейтенанта Бушманова. И завязался у молодого холостого лейтенанта с разведенной Викой бурный роман. Прямо на глазах у Живилло.

— И Живилло вдруг обнаружил, что ему это обидно, — вздохнул Ледников.

— Точно. Оказалось, смотреть на любовь Вики и Бушманова спокойно, он не в состоянии. Корежить его от этого стало.

— Теперь говорят — колбасить, — усмехнулся Ледников.

— Ну, заколбасило, — не стал спорить Прядко. — Да так, что ни для кого это тайной не было. Все это видели.

— Ладно, с этими корсиканскими страстями все понятно. Картину преступления мы имеем?

— Вполне.

И Прядко тут же рассказал, как нарисовалось дело со слов очевидцев и самого Живилло. Ледников знал, что он любит развернуться, и потому всегда предоставлял ему возможность посолировать.

Итак, утром после ночного дежурства лейтенант Бушманов сдавал табельное оружие только что заступившему на дежурство капитану Живилло. Причем, как утверждают очевидцы, процесс проходил совершенно мирно, с взаимными шуточками. Потом был развод, после которого Живилло и Бушманов и отправились в злополучную курилку. Бушманов уже без оружия, Живилло при табельном пистолете. И потом раздались выстрелы.

Как успел рассказать Живилло до того, как его отвезли в больницу, случилось следующее. Бушманов после развода сказал Живилло, что надо поговорить без свидетелей… Едва они вошли в курилку, Бушманов прошипел: «Я тебя предупреждал, сука! Если не оставишь Вику, башку отвинчу! Ну, вот и получай!» Живилло решил, что сейчас начнется драка, поднял руки, чтобы защищаться, но Бушманов просто выдернул у него из кобуры пистолет и выстрелил. Стрелял он с двух шагов, целился прямо в сердце, но Живилло успел присесть, и пуля попала в плечо. Живилло упал. Лежа на полу и обливаясь кровью, он в ужасе ждал, что Бушманов его добьет. Тот смотрел на него безумными глазами, а потом вдруг поднял руку с пистолетом и дважды выстрелил в себя. Видимо, хотел в голову, но руки у него тряслись, и он первый раз попал себе в шею, а второй — под челюсть. После второго выстрела — упал.

— А если бы разговор состоялся без оружия, я так понимаю, Бушманов бы Живилло накостылял…

— Ну да. Живилло он хилый такой, дерганный, а Бушманов парень был здоровый, спортсмен. Поэтому все и боялись, что он не выдержит и как-нибудь сопернику по рогам надает. Тем более, что Живилло в последнее время сам напрашивался.

— Ну и зачем Бушманов стрелял? В Живилло, если он мог ему просто в лоб дать? В себя, если не убил того?

— Стрелял в состоянии аффекта. Живилло его довел до беспамятства. Он всем рассказывал, что Вика все равно его баба, а Бушманова называл козленком на два дня. Бушманов был парень довольно стеснительный, говорить с Живилло не решался, поэтому слал ему эсэмэски. Мол, оставь Вику в покое… Живилло их всему райотделу показывал со смехом. Особенно предпоследнюю — «Если она не будет моей, то и твоей тоже!»

— Свихнулись они с этими эсэмэсками, уже нормально поговорить не могут.

— Это точно. Но для нас, сыщиков, тут большое удобство — следы остаются. В общем, дошел парень до точки… А в себя стрелял, когда увидел, что убил офицера при исполнении, и понял, что ему теперь грозит…

— Ну, во-первых, не убил, — остудил Сережу Ледников. — А во-вторых… Смотри — в левой руке, на которую он упал, у него была барсетка. То есть рука была занята. Берем правую руку. Она была откинута в сторону. Кисть застыла в полусогнутом состоянии, что вроде бы подтверждает, что перед смертью он держал в руке…

— Пистолет, который выскользнул при падении, — поспешил закончить мысль Ледникова нетерпеливый Прядко.

Ледников поднял указательный палец.

— Но рядом с пистолетом валялся мобильник… Причем мобильник его, Бушманова. Он что — правой рукой держал и пистолет, из которого стрелял, и телефон вместе? При этом он выхватил этой же рукой пистолет из кобуры Живилло?

Прядко задумчиво почесал где-то за ухом.

— Ну, мобильник мог выпасть из кармана.

— Мог, — не стал спорить Ледников.

Тем более, тут позвонила Разумовская.

С улыбкой глядя на Прядко, Ледников не удержался и спросил: «Слушай, а у тебя есть платиновая карта?.. Несколько… Да так, пришла в голову одна странная мысль…»

Прядко хмыкнул и посмотрел на Ледникова победоносно. Тот поднял обе руки вверх.

— Ладно, на сегодня все. Давай дождемся результатов экспертизы. Мне почему-то кажется, что в них будет много интересного.

Получив результаты экспертизы, Ледников вызвал Прядко, и они отправились в больницу. Живилло не выглядел ни страдающим, ни удрученным. Скорее даже умиротворенным, как человек, у которого свалилась с плеч долго мучившая его забота. Сказал, что пуля скользнула по ключице, важных органов не задела, операция была легкой и скоро его выпишут. При этом он глядел в потолок и улыбался.

— Все понятно, капитан, — остановил его Прядко. — Теперь давай к делам перейдем.

В машине, после того как Прядко ознакомился с заключением экспертов, Ледников сказал ему, чтобы он в его присутствии поговорил с Живилло, а он какое-то время понаблюдает со стороны.

— Мы люди свои, так что давай по-честному, чтобы зря время не тратить, — предложил Прядко. — Поговорим как капитан с капитаном.

— Пожалуйста, я готов, — чуть ли не весело сказал Живилло. — Только должен предупредить, что у меня уже был адвокат и объяснил мне, что говорить.

— Быстрый ты! — удивился Прядко.

— Так я же понимаю — ситуация непростая…

— Тогда поехали. Значит, так. Медэкспер-ты установили, что Бушманов скончался от второго выстрела под подбородок. Первый выстрел смертельным не был — пуля практически только пропорола кожу.

— Ну да, правильно. Убил он себя вторым.

— Идем дальше. Дактилоскопическая экспертиза установила, что на пистолете четко отпечаталась ладонь Бушманова. Кисть его руки находилась в полусогнутом состоянии, что подтверждает — в ней был пистолет…

Живилло кивнул.

— Но вот рядом с пистолетом лежал его мобильник. Другая рука была тоже занята бар-сеткой… Что же он в одной руке и пистолет, и мобильник держал?

Живилло пожал плечами.

— Может, он у него в кармане был? А когда он свалился — выпал…

— Я вот тоже так товарищу следователю сказал, — кивнул Прядко в сторону Ледникова. — Но вот далыне-то, капитан, что-то у нас не складывается… Ты же знаешь, что первая пуля из ствола всегда выходит со следами оружейного масла?

— Да?

— Да. Так вот эксперты установили, что «масляная» пуля была первой. Мало того, она была пущена не спереди, а сзади… Понимаешь, капитан, что это значит? А может значить только одно — первый выстрел был сделан в Бушманова, когда он входил в курилку, человеком, который находился сзади него.

Живилло ничего не ответил. Просто лежал, уставившись в потолок.

— Мало того, экспертиза установила, что первый патрон был загнан в патронник заранее, задолго до выстрела. Понимаешь, капитан? К стрельбе готовились… И вот еще. Вчера пришел человек, который покупал для тебя сим-карту, с которой ты слал себе угрозы якобы от Бушманова, а потом показывал их все в отделе…

Ледников смотрел на Живилло и никак не мог понять, что тот переживает теперь, когда стало очевидно, что никакой «дуэли между ментами» не было. А было хладнокровно спланированное и осуществленное убийство соперника в любви к женщине… Он, этот самый Живилло, вовсе не был уверенным и умеющим держать себя в руках мужиком. Наоборот, его считали истериком, склонным зачастую паниковать без всякого повода. А тут лежит и чуть ли не доволен, что его уличили в убийстве, за которое ему придется платить по полной.

— Ну что, капитан, сам расскажешь или как? — спросил его Ледников.

Живилло вздохнул.

— Витьку, конечно, жалко. Он мужик был неплохой, но вот не повезло ему — мы так из-за нее сцепились, что уже не расцепить было по-хорошему. Не смог бы я терпеть, что они живут рядом и от счастья аж светятся…

— Так ты же сам на ней жениться не захотел!

— Сам. Я ведь и свел их сам. Мы с ней разошлись уже тогда, а Витька в нее сразу влюбился, только сказать боялся, как пацан. А я ему и предложил: «Давай скажу ей?» Он перепугался. А я думаю, пусть Вика немножко с меня на другого переключится, а то больно уж переживает наше расставание… В общем, подошел к ней по старой памяти и говорю: «Есть у нас человек, который в тебя влюбился без памяти, а сказать боится». Ну, посмеялись. А потом смотрю — у них такое началось. Я был уверен, что ничего у них серьезного быть не может, Витька-то был младше нее… А она на меня вдруг как на пустое место стала смотреть… И почувствовал я, что не могу я это вытерпеть. Выше моих сил. Ну и придумал… теракт… Стал себе эсэмэски с угрозами слать и всему отделу их показывать. А на самом-то деле между нами с Витькой никаких ссор не было. Он вообще говорил мне, что никогда не забудет, что это я его с ней вроде как свел….

В общем, выбрал я день и момент, когда он точно без оружия будет. Понимал, что мне надо стрелять быстро — если я начну у него на глазах пистолет доставать да передергивать затвор, он может меня успеть скрутить, потому что мужик здоровый… Так что загнал заранее патрон… А когда он свой пистолет сдал, сказал, что надо поговорить… «Пошли, — говорю, — в курилку, там никого нет». Идем по коридору, я смотрю у него на левой руке барсетка болтается… Надо, думаю, и правую руку чем-то занять, чтобы он ничего не успел… Только в дверь вошли, я говорю: «Слышал, у тебя мобильник новый? Вика подарила? Покажешь?» Он мобильник вынимает, чтобы похвастаться, как она его любит, я тут же и выстрелил, попал в шею… Он упал, лежит, смотрит на меня, ничего не соображая… А я говорю: «Она моя и всегда только моей будет!» Он что-то замычал, типа — возражает, я наклонился и выстрелил второй раз под подбородок. Потом в плечо себе выстрелил. А пистолет Витьке в руку вложил и сжал его кисть, чтобы отпечатки на рукоятке остались. Я вообще-то хотел сам в коридор выйти позвать, но у меня вдруг голова закружилась, и я рядом с ним грохнулся… Очнулся, а его лицо от моего в полуметре, смотрит он на меня… Я еще подумал: вот так, Витя, не мог я ее тебе уступить, не мог…

— Ну, будешь чистосердечное писать? — деловито спросил Прядко.

— Чистосердечно я вам все рассказал, — засмеялся Живилло. — А писать мне адвокат пока запретил. Скажет написать — напишу.

— Ты чего такой радостный, а, капитан? — удивился Прядко. — Ты хоть понимаешь, что тебя теперь ждет?

— А я такой вариант, что следствие обо всем дознается, просчитывал… Мне больше восьми лет не дадут — у меня смягчающие обстоятельства, двое детей малолетних. Служба безупречная. Сидеть буду на милицейской зоне, там за хорошее поведение на поселение быстро переведут… Так что годика через три буду на свободе.

— А если Вика за это время еще кого-нибудь найдет? — поинтересовался Ледников.

— Нет, теперь не найдет, теперь она знает, что за это бывает.

Живилло вдруг весело подмигнул им. Господи, он действительно чувствовал себя чуть ли не счастливым, во всяком случае, человеком, который сделал то, что должен был сделать.

Потом у Ледникова был еще последний разговор с Викторией Пешковой. Постаревшая и подурневшая женщина, которую уже никто не смог бы назвать «королевой красоты», в полном отчаянии не могла понять, в чем она провинилась перед Богом и за что ей такие испытания. Вдруг с ужасом сказала, что в отделе поговаривают, что дело постараются как-то замять, тем более, у Живилло генерал знакомый есть. Отмазать Живилло совсем, конечно, не удастся, но срок ему дадут небольшой, а там и досрочное освобождение получит… «Я, знаете, чего больше всего боюсь? Что он опять ко мне заявится и начнет свои права предъявлять. Не вынесу я больше этого…»

А скоро Ледников уволился из прокуратуры. Ему приказали дело Живилло передать другому следователю для окончания расследования, а самому переключиться на новые дела…

То ли это была последняя капля, то ли просто повод, которого он уже давно ждал.

Какую выволочку ему устроила тогда Разумовская! «Ты хоть понимаешь, какую карьеру мог сделать? Ты же был самым молодым следователем по особо важным делам!» — зло выговаривала она. А когда он стал объяснять, что не может больше заниматься отцеубийцами, малолетними психами и маньяками, только рукой махнула: «Наверное, ты думаешь, что мне все нравится из того, чем я занимаюсь? Далеко не все, мальчуган! Но я уже взрослая тетя и понимаю, что можно делать, а что нельзя. Есть вещи, которые надо терпеть, и взрослый человек их терпит. А ты как ребенок. Попробовал, не получилось — убежал».

Когда Ледников по случаю подался в журналистику, Анетта принялась всячески его раскручивать. У нее были возможности. Он только успевал отбиваться от звонков из зарубежных корпунктов, приглашений на телевидение, заказов из модных журналов, совершенно ему неинтересных.

В результате она махнула на него рукой: «Что поделаешь, мальчуган, будем ждать, когда ты повзрослеешь и станешь настоящим мужчиной — который зарабатывает деньги и имеет власть. Но ты должен помнить — я не могу любить лузера и киттера. Мне этого моя шляхетская гордость не позволяет». — «Значит, я, по-твоему, лузер и киттер? То есть неудачник и тот самый тип, который бросил бороться? — перевел он ее американизмы на русский язык. — Тогда давай расстанемся!» — «Еще чего! Размечтался! — отрезала Анетта. И коварно ухмыльнувшись сказала: — Я согласна и дальше также мучиться, поскольку твердо уверена в том, что рано или поздно ты все равно выбьешься в люди!»

Глава 17

Aut viam inveniam, aut faciam

Найду дорогу, или проложу ее себе сам

Практика показывает: чем умнее и образованнее человек, тем проще расколоть его на допросе.

В смутных воспоминаниях проходили часы. Иногда накатывало бешенство от ощущения собственного бессилия. Как он мог так глупо попасться! Ведь знал, что его ведут и отслеживают. Как можно было быть таким беспечным после истории с лжеполицейскими на месте гибели Анетты! Хорошо тогда Женя выручила, а то бы сидел здесь уже черт знает сколько!

Но психовать было бесполезно. В нынешней ситуации он мог только думать и ждать. Вспомнил разговор перед отлетом с отцом. Тот напомнил тогда:

— Поляки вот сейчас засуетились. Мол, якобы скоро будет раскрыта таинственная гибель главы польского эмигрантского правительства Владислава Сикорского!

— Это во время войны? — без особого интереса спросил Ледников. Ему было не до того.

— В 1943 году.

— Я эту историю, честно говоря, помню очень смутно.

— Сикорский возвращался в Англию из Египта накануне высадки там войск союзников. В Гибралтаре, на английской военной базе, была промежуточная посадка, после которой его самолет, американский бомбардировщик «Либерэйтор», взял курс на Лондон. По британским данным, погода стояла хорошая, но вскоре после взлета внезапно остановились два из четырех двигателя. Самолет упал в море. Из 17 человек на его борту выжил только один летчик. Англичане тогда провели расследование, которое никаких результатов не дало. Версию о теракте никто не рассматривал. Сикорского похоронили в Англии.

— Ну и? — уже грубовато спросил Ледников. — Зачем ты мне это сегодня рассказываешь?

Отец словно не заметил его тона.

— А в 1969 году вдруг очень понадобилось повторное расследование. Оказалось, английские джентльмены уже не исключают возможности теракта. И разумеется, причастности НКВД к катастрофе. Но так как никаких доказательств не было, большого шума не получилось. Останки Сикорского в 1993 году, уже в постсоветские времена, в саркофаге перенесли на родину, в Краков. И вот вдруг теперь полякам понадобилась эксгумация останков Сикорского.

— Основания для нового расследования были?

— Видишь ли, в Гибралтаре в 1943 году работал знаменитый советский разведчик Ким Филби… Польские паны вдруг поняли, что именно ему и могли поручить исполнение «акции»… Ну и понесли прочий бездоказательный политический вздор. Вокруг гибели Сикорского всегда было много слухов. Мол, его убили еще на берегу, а в разбившийся самолет подкинули труп. Еще 15 человек, включая дочь Сикорского Софию, убили для создания правдивой легенды. Еще говорили, что в краковском саркофаге лежат останки другого человека. Была еще версия: убийство санкционировал Лондон, чтобы устранить в лице Сикорского серьезную проблему — своими действиями он угрожал развалить антигитлеровскую коалицию. Между прочим, англичане засекретили свои архивы после гибели Сикорского на 50 лет. А в 1993 году продлили «секретность» еще на столько же… Кстати, в самой Польше многие убеждены, что это дело рук англичан. Но нынешним властям нужен именно «русский след». Ради этого сегодня все и затевается… Пришло время.

— Понятно, — вздохнул Ледников. История, надо признаться, показалась ему слишком далекой от всего, что волновало его теперь. Слава богу, она подошла к концу.

Отец проницательно посмотрел на него.

— Я рассказал тебе это не потому, что на меня напала старческая болтливость. А чтобы ты помнил — даже случайную смерть можно использовать для вполне конкретных политических целей. Если таковые имеются. Поэтому подумай, не могла ли смерть Разумовской кому-то понадобиться и для этих целей.

Ледников смял пустой пакет из-под картошки и вдруг почувствовал, что пальцы его сжали какой-то твердый шарик на самом его дне. Он уже хотел посмотреть, что это, когда вспомнил про телекамеру. Пожалуй, разобраться с содержимым пакета лучше так, чтобы наблюдавшие за ним ничего не заметили. Для этого надо было встать под самый глазок, но лучше было сделать это не сразу.

Он несколько раз показательно прошелся по камере — четыре шага в одну сторону, четыре в другую — потом буквально прижался к стене и быстро достал шарик из пакета. Это был плотно скатанный промасленный обрывок газеты размером в ладонь. С одной стороны реклама какой-то газонокосилки, с другой фотография — групповой снимок.

Снимок был довольно мелкий, да и план слишком общий, но одного человека на фотографии Ледников узнал сразу — это был господин Абрамов собственной персоной. Еще трое мужчин рядом с ним были совершенно незнакомы, а вот женщина чуть сбоку и сзади от них… Ну, конечно, приземистая фигура, светлые волосы, снисходительная улыбка… Это несомненно была госпожа Элис Грюнвальд.

Фотография была оборвана и подписи под ней не оказалось, так что понять, где, когда и по какому поводу сделали снимок, было невозможно.

Ледников смял обрывок и сунул в карман, благо его не раздели догола с целью морального давления. Теперь можно было завалиться на кровать, уставиться в потолок и попытаться осмыслить случившееся. Тем более, что ничего другого делать он не мог.

Что же у нас получается? Кто-то дает знать Ледникову, что между Абрамовым и Грюнвальд существует какая-то связь. Во всяком случае — знакомство. Но зачем это знать ему, Ледникову? Он-то занимался делом Разумовской… Значит, Разумовская каким-то образом вписана в историю с Абрамовым, в которой замешана Грюнвальд… Как? Господи, да весьма просто! Если представить себе, что Абрамова заманивали в Берн, наехав на его дочь, то появление Разумовской смешало все карты и остановило игру. И потому ее надо было убрать, чтобы не мешала… Когда ее удалили, давление на Женю и отца стало еще более сильным.

Ледников вскочил и заметался по камере. Все складывается. Все складывается! Вот только возникает вопрос: а кто же это переправил ему фотографию? Этот кто-то не только знает, где Ледников находится, как его тут содержат, но и знает, чем он вообще занимается в Берне, с кем встречается… Но знать это может только тот, кто его сюда за-казематил. Следовательно… Следовательно, это может быть просто провокация. Ему подкидывают дезинформацию, чтобы направить по нужному им, этим провокаторам, следу. Однако какого дьявола тебя куда-то направлять, усмехнулся он про себя, если ты заперт в этой барокамере!

Глава 18

Gladiator in arena capit consilium

Гладиатор принимает решение прямо на арене

Следователь не должен полностью не доверять показаниям подозреваемых.

Абсолютно ложных показаний не бывает. Искажаются лишь отдельные факты.

Он в возбуждении метался по камере, когда дверь вдруг неслышно открылась. Пожалуй, Ледников даже не сразу это заметил. Просто неожиданно понял, что дверь чуть распахнута. И замер. Ну вот, мелькнула мысль, сейчас все начнется. Посмотрим, кто же к нам пожалует в гости… И с какими подарками.

Но ничего не начиналось. В камеру как будто никто и не собирался входить. Прошло какое-то время, и Ледников решил, что ждать бессмысленно, пора рискнуть. В конце концов, если бы ему хотели влепить пулю в затылок, то давно бы это сделали. Судя по всему, идет какая-то более сложная игра.

Он выглянул наружу и увидел узкий и короткий коридор, в конце которого стоял стол с двумя работающими мониторами. За столом сидел человек, уронив голову на грудь. Видимо, заснул на посту.

Ледников, осторожно ступая, подошел к столу, примериваясь, как ударить сидящего, если тот вдруг проснется. Но человек, молодой мужчина в темной униформе, не спал. Судя по всему, он пребывал в глубокой отключке. Ледников почувствовал сладковатый запах хлороформа.

Пора было выбираться, чтобы не пристроиться подремать рядом с неудачливым охранником. Краем глаза он заметил, что на одном из мониторов была его камера, а на другом пустынный незнакомый дворик, окруженный металлической оградой. Рядом с этим монитором лежали его, Ледникова, бумажник, телефон и часы. Неведомый спаситель был чертовски предусмотрителен.

Прямо напротив поста охранника была тесная винтовая лестница. Ледников поднялся по ней и увидел приоткрытую дверь. За ней виднелся тот самый дворик, что он видел на мониторе. По-прежнему пустынный. Ледников огляделся. Дом, в подвале которого находилась его камера, оказался совсем небольшим одноэтажным строением. Входная дверь в него располагалась с противоположной стороны. Она была заперта. Конечно, было бы любопытно узнать, что там внутри, но пора было покидать сию таинственную обитель, пока не явились друзья заснувшего охранника. Вряд ли с ними удастся разойтись так же мирно…

И в это же мгновение калитка распахнулась. В ней появился человек. Ледников метнулся за угол. Человек, шедший к дому, что-то насвистывал. Одет он был в куртку и джинсы. Но Ледников узнал его сразу.

Это был Джеймс Бонд — разбитной разбойник, который ночью влез в дом Жени, чтобы напомнить о выкупе. От его удара у Ледникова пару дней ныла челюсть. Это уже было интересно.

Бонд, по-прежнему что-то насвистывая, к счастью, направился к двери, ведущей в дом. Ледников наконец распознал мелодию, это был марш сталинских времен «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью», звучавший в данной ситуации совершенно дико. Бонд открыл дверь, и в этот момент Ледников, неслышно вынырнув из-за угла, со всем удовольствием от избытка накопившихся за время сидения в камере чувств, вломил ему чуть ниже затылка подобранным с земли булыжником. Бить прямо по затылку не стал, чтобы не убить ненароком.

Бонд ухнул головой вперед прямо в открывшуюся дверь. Ледников перешагнул через него, подхватил неподвижное тело под мышки и отволок в комнату. Потом закрыл распахнутую дверь, быстро обыскал нежданного гостя, нашел сзади за ремнем пистолет, сунул себе в карман.

Только тут он осмотрелся. Помещение не выглядело жилым. Стол, пара стульев… Впрочем, оглядываться было некогда — Бонд оказался весьма живуч и уже начал подавать признаки жизни. Ледников взгромоздил его на стул, выдернул из джинсов Бонда ремень и туго перетянул руки за спиной. Было ясно, что с таким человеком шутить себе дороже.

А Бонд быстро приходил в себя. Он открыл глаза, потряс головой, подергал руками… Осознав, в каком положении находится, нашел глазами Ледникова, стоявшего чуть сбоку и внимательно наблюдавшего за его телодвижениями.

— А-а… — понимающе протянул он. — Это ты, майор? Ну, здорово.

Не дождавшись ответа, доброжелательно осведомился:

— Ты как из подвала-то выбрался?

— Военная тайна, — отмахнулся Ледников.

— Во как. Ну, ты даешь! Честно говоря, не ожидал. А охранника ты что — замочил?

— Усыпил.

— Гуманно. И как же ты его усыпил?

— Гипнозом.

— Ну, дела! Вас что теперь там и этому учат?

Бонд явно тянул время за этими пустыми разговорами — ему надо было окончательно прийти в себя и решить, что в его неожиданном положении делать. Пусть очухается немного, решил Ледников. Впрочем, времени на это не было, и он решил сразу перейти к делам. Но Бонд его опередил.

— Слышь, майор, ты, конечно, молоток, что сам выбрался. Поздравляю! Но делал бы ты ноги отсюда, пока живой. За мной дикие албанские мужики едут. Сейчас они будут здесь, и тогда…

— А поговорить? — усмехнулся Ледников.

— На кой? Спасайся, майор. И бабу свою, которая тебя тогда с пушкой защищала, забирай.

— Она не моя, — зачем-то стал оправдываться Ледников.

— Ну да! — покрутил головой Бонд. — А давай заложимся? Я что хочешь поставлю на то, что она твоя. Она в тебя влюблена, как кошка. Что я тогда ночью не видел! Да она за тебя на что угодно готова. Я в таких вещах не ошибаюсь.

— Ладно, закончили, — оборвал его Ледников. — Теперь будешь отвечать на мои вопросы.

— Вот, значит, как. Не хочешь про любовь говорить. Жаль… А если я отвечать не буду? Что, пытать станешь? Но ведь ты, майор, следователь, а не палач.

— А ты откуда знаешь?

— У нас принято серьезно с клиентами работать.

— Понятно. Так вот, ты, я вижу, мужик тертый и умный, значит должен понять — мне нужна информация. Пытать тебя я не буду, а вот прострелить тебе ненароком колено из твоего собственного пистолета могу.

Ледников вынул пистолет и показал его Бонду.

— Станешь безногим калекой на всю жизнь. Тебе это надо?

— Да нет, мне это ни к чему. У меня, знаешь, большие планы на жизнь.

— Тогда давай, Джеймс Бонд, отвечай на вопросы — коротко и правдиво.

— Какой я тебе Джеймс Бонд? Мы же русские люди, майор, православные.

— И зовут тебя — Федя, — усмехнулся Ледников.

— Чего сразу Федя? — обиделся Бонд. — Зовут меня Харитон Савельич. У нас в деревне все или Харитоны, или Савельичи…

— Время тянешь? Ждешь, когда ваши подъедут?

Ледников осуждающе покачал головой и взвел курок. Джеймс Бонд тут же замолк.

— Шутки кончились, — сухо проинформировал его Ледников. — А теперь заткнись и слушай. Десять дней назад в пригороде погибла женщина, русская… Полиция утверждает, что она попала в автомобильную аварию. Я не верю.

Бонд скроил понимающе-сочувственную физиономию.

— Так у тебя, майор, и с этой что-то было? Ну, ты даешь! Что ни баба — твоя. Может, секретом поделишься — чем ты их берешь?

Ледников вздохнул:

— Все-таки человеческого языка ты не понимаешь. Последний раз спрашиваю: ты к этому делу отношение имел?

Бонд задумчиво облизал губы.

— Ну? — поднял пистолет Ледников.

— Я — нет.

— Тогда кто?

— Не знаю. У меня было задание работать с той, что собак разводит.

— Что значит работать?

— Да что угодно! Надо было запугать ее. Вот я ее и пугал. Как мог. Звонил с кавказским акцентом, деньги вымогал. Щенков несчастных душил и в посылке ей отправлял…

Но на днях прошла команда — пока оставить в покое. Не трогать. Что-то там у командования нашего переменилось.

— Значит, у кого-то другого из ваших было задание работать с той женщиной, которая погибла в катастрофе?

— Не знаю, — уперся Бонд. — Я в чужие дела не суюсь. И с чего ты вообще решил, что тут наши работали?

— С того, что вижу — темнишь ты.

— Ну да, ты же следователь. А для следователя самое милое дело — повесить все на того, кто подвернулся под руку. Я не говорю того, чего не знаю. А что знаю — скажу. Вот, например, насчет тебя приказ тоже переменился.

— Ну да?

— Первый приказ был — посадить тебя в подвал, чтобы не крутился под ногами, но не трогать.

— И на сколько дней?

— Об этом речи не было. На сколько понадобится. А вчера прошел новый приказ по твою душу — убрать.

— Значит, ты для этого и прибыл? Убирать?

— Какая тебе разница — кто бы тебя кончил? — даже не стал отпираться Бонд. — Главное, майор, что на тебя объявлена охота… Большая. Я бы на твоем месте делал ноги и прямо в аэропорт. Да, меня можешь и не развязывать, я своих албанских бандюков дождусь.

— И вы тут же за мной в аэропорт — поохотиться.

— Я же тебе не сказал, в какой именно аэропорт отправляться, раз. А два — езжай отсюда в Италию, Германию, Францию… Выбирай на вкус. Про тебя я ни слова им ни слова не скажу Ну, знаешь, упал, очнулся — гипс… Больше ничего не помню.

— Ладно, с аэропортом я сам разберусь. А теперь быстро — что за организация за тобой стоит?

— Ох, майор-майор! Мало тебе приключений и трупов?

— Я жду.

На лице Джеймса Бонда вдруг заиграла блудливая улыбка.

— Это кто же к нам пожаловал? — вдруг радостно заулыбался он. — Неужто сам Алтын проснулся?

Ничего не понимая, Ледников обернулся. В двери стоял охранник из подвала. В руках у него был пистолет.

— Ну, майор, власть переменилась, — засмеялся Бонд. — Сдавайся на милость победителей.

В этот момент грохнул выстрел, и пуля взвизгнула прямо над его головой.

— Алтын, козел албанский, ты куда палишь? — заорал он. — С ума, что ли, сошел?

Но охранник вряд ли услышал этот крик. Вид у него был совершенно безумный — страшно бледное лицо, белые глаза, идиотски приоткрытый рот, мокрые волосы прилипли ко лбу. К тому же его буквально мотало из стороны в сторону. Он явно не понимал, куда стреляет.

Когда он снова поднял пистолет и направил его в их сторону, Джеймс Бонд наклонился набок, оттолкнулся ногами и повалился на пол вместе со стулом. Ледников тут же нырнул вслед за ним. Охранник выстрелил, и прикрывавший Ледникова от выстрелов Джеймс Бонд судорожно дернулся.

— Ну, тварь, попал все-таки, — пробормотал он. А потом заорал: — Майор, что ты лежишь, как тюлень! Стреляй! Стреляй, майор, пока он нас тут обоих не положил! Стреляй, родной!

Ледников потянулся за пистолетом, который он зачем-то сунул сзади за ремень. Дурацкое пижонство!.. В руке надо держать в таких случаях!

Тут снова грохнули три выстрела подряд. Ледников чуть приподнял голову и увидел, что охранник, как-то странно загребая ногами, идет в их сторону. Вдруг он остановил свой взгляд на Ледникове и, мотая головой, стал медленно поднимать пистолет, который держал в опущенных руках.

Ждать смысла не было. Ледников, не вставая, выстрелил раз, потом другой. Охранник замер на месте, потом свалился лицом вперед. С расстояния в пару шагов промахнуться трудно, даже если ты лежишь на полу.

Охранник лежал буквально в метре от затихшего Джеймса Бонда. И струйка крови, весело вихляя, побежала от одного к другому.

Ледников встал, отшвырнул ногой в сторону пистолет охранника, потом подошел к Джеймсу Бонду склонился над ним. Тот лежал неподвижно. Потом вдруг глаза его открылись, и он чуть слышно, но внятно прошептал:

— Серега Мальцев стрельбу закончил.

Глава 19

Cave, ne quidquam incipias, quod post poeniteat

Так поступай, чтоб после не жалеть

При подготовке к допросу следователю необходимо определить конкретное лицо, которое должно быть допрошено первым.

Ты понимаешь, что выбрался чудом? — сурово спросил Немец. — Тебя должны были просто пристрелить в этом подвале.

— Это я понимаю. Я не понимаю только две вещи: кто открыл дверь в камеру, где я сидел, и с кем мы имеем дело. Не успел из этого Сереги Мальцева выудить.

С тех пор, как Ледников выбрался из подвальной камеры, куда его упрятали, прошло часов восемь. И выбрался он действительно чудом. Ведь после того, как Серега Мальцев закончил свои земные дела, к калитке дома подкатил серебристый джип и выбравшиеся из него двое крепких мужиков принялись выгружать какие-то пакеты. Собственно, это Ледникова и спасло тогда. Если бы мужики направились прямо в дом, ему пришлось бы вступить в перестрелку, и черт его знает, чем бы это все закончилось. А так он успел, согнувшись в три погибели, выскользнуть из дома, шмыгнуть за угол и перемахнуть через изгородь. И тем самым избежать «огневого контакта», как пишут в инструкциях.

Он оглянулся, лишь отбежав метров так на шестьдесят. Со стороны был обычный одноэтажный дом на отшибе крохотной деревушки, каких полно в пригородах Берна. Невозможно было даже представить, что там творится в его подвалах.

К счастью, рядом были железнодорожные пути, и по ним он довольно быстро добрался до станции. Как выяснилось из расписания, до Берна было пятнадцать минут езды. Телефон еще работал, и Ледников сразу позвонил Немцу. Тот немедленно покрыл его матом совсем не на французский манер, а потом сообщил, что ждет его под часами. На самом деле это означало, что рандеву состоится возле «Корнхаус келлера» неподалеку от конторы мэтра Арендта, где они пили «Кардинал» и ели сочные швейцарские отбивные. Об этой немудреной шпионской хитрости они договорились в первый же день.

Хмуро выслушав недолгий рассказ Ледникова, Немец сказал, что в гостиницу ему идти, разумеется, не стоит. Пусть поживет пока в небольшой квартирке, которая как раз Арендту принадлежит и ключи от которой мэтр любезно предоставил Немцу.

— Что бы я без тебя делал! — не удержался Ледников.

— Это даже представить страшно, — тут же отозвался Немец.

Когда Ледников привел себя в порядок, Немец приступил к делам серьезным.

— Я надеюсь, ты уже сегодня вдоволь настрелялся и набегался, пора поработать головой. Тем более, что наверняка в своем узилище ты только и делал, что слагал версии и разрабатывал планы.

— Ты слишком хорошо обо мне думаешь.

— Ну, не прибедняйся, тебе это не идет. А знаешь, что мне сдается?

— Ну?

— Так вот мне сдается, что, как выражаются твои бывшие коллеги, дела Разумовской и Абрамова надо объединять в одно.

— Нет, положительно мундир и погоны будут тебе к лицу.

— Только эполеты!

— Договорились, — отмахнулся Ледников.

— Итак, что мы имеем. Какая-то таинственная, но решительная и, судя по всему, мощная организация, в которой трудился мой покойный друг Серега Мальцев, начинает шантажировать и запугивать госпожу Евгению Абрамову с целью вымогания у нее денег.

— Ишь, каким суконным языком ты заговорил, — покачал головой Немец.

— Протокольным. Он хоть и суконный, но зато без ненужных эмоций. Судя по тому, что Серега Мальцев назвал охранника «албанским козлом» это вполне может быть албанская мафия…

— Или просто албанский наемник.

— Возможно. Хотя албанцы предпочитают работать вместе, а не в одиночку. Идем дальше. Шантаж выглядит весьма странно и подозрительно.

— Почему?

— Серьезная организация занимается сущей ерундой — вымогает довольно жалкие деньги у разводящей щенков женщины? У которой, к тому же, арестованы ее невеликие счета?.. Что из этого следует?

— Что целью шантажа являются не деньги.

— Правильно. Что тогда?

— Погоди, — остановил его Немец. — Тут есть еще один момент, который выплыл наружу, пока ты загорал в подвале. Журналисты, как ты сам понимаешь, после ареста Абрамова плотно насели на судью Штюрмера, и наш доблестный судья заявил, что поводом для ареста счетов госпожи Абрамовой стал тот факт, что на них регулярно поступали деньги из Америки, а это свидетельствует только об одном — деньги «отмываются» здесь, в Швейцарии. Именно этот подозрительный факт послужил поводом к возбуждению дела по статье 315 бис УК Швейцарии, предусматривающей ответственность за отмывание денег, и заставил швейцарцев арестовать счета. Сразу возникает туча вопросов. А что такого страшного в поступлении денег из Америки? Почему оперативные службы, следствие, а затем и судья так активно вдруг заинтересовались не бог весть какими счетами госпожи Абрамовой? И это в Швейцарии с ее банковской тайной! С миллиардами, которые непрерывно со всего мира текут в местные банки!

— Значит, их навели на эти счета, — подвел итог Ледников. — Или порекомендовали ими поинтересоваться. Может быть, это были те же американцы, которые возбудились против Абрамова у себя в США. Они скорей всего и сообщили Штюрмеру о его приезде.

— Ну, а какая может быть связь между швейцарским судьей и албанскими вымогателями? Представить себе, что они заодно? Я, конечно, наделен фантазией, но тут, пожалуй, перебор.

— А ты помнишь, что сказал о Штюрмере твой друг мэтр Арендт?

— Что он балуется политикой? — сразу сообразил Немец.

— Вот-вот. Значит, Штюрмеру могли намекнуть, что политически целесообразно обратить особое внимание на дело, по которому проходит дочь бывшего русского министра с подозрительными деньгами. Целесообразно и выгодно для будущей политической карьеры. А про Серегу Мальцева с дружками он может просто ничего не знать. Его просто использовали.

— Ну и кого, по твоему мнению, представляют эти фигуры умолчания или кто за этим стоит?

— Да кто угодно. Может, даже его однопартийны. Ведь до того, как он стал судьей, он был в руководстве партии. Причем партии достаточно популярной в Швейцарии, руководитель которой через свою дочь очень крепко завязан на американцев. И ты, надеюсь, догадываешься о ком идет речь…

— А что, пожалуй! Итак, на госпожу Абрамову давят с двух сторон — отдельные представители швейцарский юстиции и лихие разбойники. Она в отчаянии, и тут ей на помощь появляется Разумовская… Появляется в самый ненужный момент, когда госпожа Абрамова уже сломлена, и тогда…

Немец задумчиво засвистел какой-то французский мотивчик.

— Но чего ради все это затевалось? Если не ради денег, то…

— Ради того, чтобы выманить сюда отца госпожи Абрамовой, который готов на все ради любимой дочери, — закончил за него Ледников. — А кому может быть нужен бывший министр атомной энергетики России? Наверное, тому, кто сразу потребовал его экстрадиции… Нашим американским друзьям. Вопрос — зачем? Причем делалось все по накатанной схеме. Запрос, как и полагается в таких случаях, шел через Министерство юстиции, но еще раньше об этом узнал Штюрмер… Ты понимаешь?

— Чего тут не понять! — фыркнул Немец.

— Кстати, а что там с Абрамовым? А то я в своем подвале отстал от жизни.

— С господином экс-министром случилось ровно то, что ты предрекал мэтру Арендту. Он, кстати, просил передать тебе, что оценил глубину и точность твоих соображений.

— Значит, против него возбуждено уголовное дело в России? И родина тоже потребовала его экстрадиции…

— Все-то ты знаешь! Но тогда ответь мне, что мы можем сделать против американского Министерства юстиции, прокуратуры и, разумеется, ЦРУ? Мы собираемся разобраться с ними? Мне просто интересно.

— Когда я был следователем, один хороший и тебе давно известный опер Серега Прядко как-то сказал мне, когда я мучился сомнениями и тягостными раздумьями по поводу одного необычного преступления, мудрую вещь… Он сказал, что все-таки преступник всегда есть — конкретный и реальный. Тот, кто воткнул нож или нажал на курок. Или тот, кто дал приказ это сделать. Так что не надо винить весь мир и обстоятельства. И даже когда кажется, что истину вообще установить невозможно, искать ее все равно надо. И люди всегда ее будут искать, потому что не могут согласиться, что ее нет вообще. Ибо тогда жизнь просто бардак, а люди — плохие клоуны или безмозглые мартышки.

— Экие у вас там в органах философы водятся! — хмыкнул Немец.

— И вывод из всего этого Серега делал простой. «Если есть убитый, значит, есть и конкретный убийца. И найти его наше с тобой дело», — сказал он мне тогда.

— А ты что?

— А я запомнил.

Немец опять засвистел привязавшийся мотивчик.

— Хорошо. Но союзники нам в этом деле не помешают, я думаю. Причем союзники серьезные, с реальными возможностями.

— И ты знаешь, где они водятся?

— Я даже знаю, что они хотят с тобой встретиться и обсудить вопросы сотрудничества.

Ледников посмотрел на него с изумлением. На что Немец ответил совершенно невинным, младенчески чистым взором.

Глава 20

Lupus non mordet lupum

Волк волка не убивает

В ходе допроса первыми целесообразно задавать вопросы по фактам, которые не могут быть опровергнуты допрашиваемым.

Езда, прямо как в Киеве — то вверх, то вниз, — ни к кому особенно не обращаясь, по-русски сказал водитель. Это был неприметный светловолосый мужчина лет сорока, который вел себя подчеркнуто вежливо, но не заискивающе. Типичный водитель-охранник-порученец. Представился он Матвеем.

Ледников только рассеянно кивнул в ответ. Немец тоже не горел желанием вступать в разговоры. Ну, а Матвей, похоже, и не ожидал от них никакого ответа. Дальше катили по средневековым бернским закоулкам молча.

Ледников, естественно, пытался представить себе, о чем пойдет разговор с человеком, к которому его вез Немец. А что за комбинации крутил в голове сам Немец, кроме него, не знал никто. После того, как он сообщил, что есть люди, которые могут помочь, выудить из него удалось немного.

Встретиться предложил человек, которого, как оказалось, зовут как самого знаменитого российского миллиардера Роман Аркадьевич. А фимилия у него и того пуще — Гриб. Так вот Роман Аркадьевич Гриб, пояснил Немец, представляет в Париже российские спецслужбы. Какие именно, в каком именно качестве и звании, Немец не знает. И знать не желает — лишние знания — это лишние трудности. Но иметь дело с Грибом можно. Сам он, Немец, имеет уже не один год. Когда-то Гриб вышел на него в Париже и предложил необременительную форму сотрудничества на благо отечества — делиться взаимообразно любопытной информацией. Немец, как истинный русский патриот, возражать не стал. Но сразу предупредил, что он водит знакомство еще и с французскими спецслужбами и отказываться от него не намерен. Гриб сказал, что в этом нет ничего предосудительного и помешать их сотрудничеству сие обстоятельство не может. На том и поладили. С тех пор они плодотворно обменивались взаимовыгодной информацией.

— Дело иметь с ним можно, — заключил Немец. — Мужик он неплохой, но и расслабляться с ним не стоит. Если понадобится — откусит все что можно. Надо всегда иметь в виду, что у него есть своя главная игра, в которую он никого не посвящает. И игра эта очень и очень непростая, с множеством тайных целей и смыслов. А самая большая тайна, знаешь какая? Какой результат считается победным…

— Ну, у тебя-то тоже своя игра.

— Разумеется. И вовсе не всегда мы с ним играем по одним правилам. Но когда он сказал, что хочет срочно с тобой встретиться, я посчитал, что сделать это не только можно, но и полезно. Возможности у него есть. И на свой страх пригласил его в Берн. Ты не возражаешь?

— Ну, возражать, как я понимаю, уже поздно, — не стал спорить Ледников.

Предубеждений против спецслужб у него не было, тем более, что приходилось в прошлом работать вместе. Люди как люди. В абсолютном большинстве старательные и самоотверженные. Есть даже и талантливые. Главное, не забывать, что у этих ребят всегда второе или третье дно, тайные расчеты, в которые тебя все равно не посвятят. Все это надо знать и не обижаться, а просто учитывать. Тем более, что по части знания некоторых тайных дел и операций он мог им дать сто очков вперед.

Словом, поехали. Машину за ними Гриб прислал прямо к подъезду. Немец, то ли дурачась, то ли всерьез, стал предлагать Ледникову надеть «симпатичный паричок» — а вдруг люди, упрятавшие его в подвал, разыскивают его по всему Берну. Ледников отмахнулся. Сейчас, после ареста Абрамова, о котором шумит весь мир, в этом средневековом городке шныряет столько агентов и журналистов, что вычислить его быстро среди них весьма затруднительно. Особенно, если не знать, где искать.

Водитель-охранник-порученец Матвей, присланный Грибом, все-таки немного покатал их по бернским пригоркам, проверяя, нет ли слежки, и, наконец, доставил к небольшой вилле на окраине. Улочка практически не отличалась от той, на которой жила Женя…

Ледников подумал, что, конечно, надо было бы давно связаться с ней…

Товарищ Гриб ждал их в небольшой комнате с задернутыми шторами.

Именно товарищ — назвать его господином язык не поворачивался. А похож он был больше всего на великого актера Леонова — лысый, весь округлый медвежонок Винни Пух. Совсем нестрашный.

— Роман Аркадьевич, у вас как тэт-а-тэт намечается? — поинтересовался Немец, изображая из себя тактичного джентльмена.

— Нет, никаких тэт-а-тэтов не будет, — сразу вмешался Ледников. — Разговаривать будем втроем.

— А кто против? Кто против-то? — удивился Гриб. И добавил укоризненно: — Юрий, за кого вы меня тут выдаете? Разумеется, нам с Валентином Константиновичем скрывать от вас нечего. И в голову не приходит.

— Тогда я тут посижу, — благожелательно протянул Немец, валясь в кресло, стоявшее в углу. — Послушаю, подумаю…

Ледников и Гриб устроились на стульях у стола.

— Так, с чего начнем? — потер пухлые ладошки Гриб.

— С ваших полномочий, — сурово сказал Ледников.

Гриб от неожиданности даже ладошки опустил.

— Что вы имеете в виду?

— Насколько я понимаю, вы хотите мне что-то предложить. Вы делаете это по поручению соответствующих органов и вашего руководства или в порядке частной инициативы?

Немец засмеялся в своем углу.

— Что, Роман Аркадьевич, это вам не мной крутить? Я-то человек безответный, забитый, а с этим господином такие штуки не проходят. Новая генерация!

Гриб посуровел.

— Валентин Константинович, — чуть ли не официально обратился он к Ледникову, — если вас так интересует эта проблема, я вам все, конечно, объясню. Но сначала мне хотелось бы поговорить о ситуации, в которой мы все оказались.

— Мы? — демонстративно переспросил Ледников.

— Да — мы. Мы ведь с вами граждане России.

— Кто бы спорил.

— Вы представляете себе последствия выдачи экс-министра атомной энергетики американцам? — у Гриба было суровое, даже насупленное лицо. — Вы знаете, зачем это им нужно? Зачем затеяна вся эта операция? Операция, в которой задействованы такие силы?

Ледников, конечно, многое себе представлял, но решил дать собеседнику высказаться. Правило, которому он всегда следовал неукоснительно. А в запутанных ситуациях тем более. И потому осведомился:

— Что вы имеете в виду, говоря о силах, которые за этим стоят?

— А вы думаете, несколько миллионов долларов, в хищении которых американцы обвиняют Абрамова, это и есть подлинная причина, по которой министр юстиции США подписывает документы о экстрадиции!?.. Эти жалкие миллионы в Америке — уровень городской полиции. Да и то если городишко небольшой.

— Пожалуй. Однако это ситуацию не меняет. Кто бы ни расследовал дело, экстрадицию все равно будет требовать Министерство юстиции США, — вежливо согласился Ледников. — Поэтому, хочу узнать — что же из этого следует?

— Допустим, но дело совсем в ином. Могу вам напомнить. Абрамов, будучи министром, добивался возрождения атомной энергетики в России. Искал для этого средства. Например, еще с советских времен существовало соглашение с Ираном, в котором предусматривалось создание там исследовательского реактора. И Абрамов искал возможности эти заказы выполнить, чтобы с их помощью спасти отрасль. Он договаривался с Китаем, Индией… Он здорово раздражал всем этим американцев. А вы знаете, как они обходятся с непослушными и несговорчивыми?

— Представляю.

— Их устраняют. Убирают с дороги, — решил все-таки уточнить Гриб. — И, между прочим, за его отставкой явно торчали американские уши.

— Допустим. Но это все было в прошлом. Вы хотите сказать, что сейчас, когда Абрамов уже не министр, они хотят его додавить? Зачем? — сделав удивленное лицо, начал блефовать Ледников, желая выудить дополнительную информацию, подтверждающую одну из его основных версий происходящего. — Показать, что бывает с теми, кто был против них? Воля ваша, но это слишком похоже на художественный вымысел.

— Но для чего тогда они делают это именно сегодня! — спокойно возразил Гриб. — Возможно вы и правы… Но может быть, есть у них и иная цель. Зачем-то он им понадобился именно сегодня. История с американскими претензиями к нему давняя и, казалось, давно забытая. В Швейцарии он бывал до этого — и не возникало никаких проблем. И вдруг! Арест! И запрос американской прокуратуры заранее готов, и швейцарцы днем и ночью бдят… Вам это не кажется подозрительным?

— Кажется. Но цель?

— Валентин Константинович, а вы хорошо подумали над той фотографией, что вам прислали в подвал? Зачем вам ее прислали?

— Больше всего я размышлял о том, кто ее прислал?

— Теперь поняли?

— Очевидно — вы.

— Ну, не я лично. Такие подвиги мне уже не по летам. Но это наш человек вычислил, куда вас запрятали, передал вам фотографию для того, чтобы вы не скучали, а думали на досуге. А потом, когда представилась возможность, отключил охранника и открыл дверь вашей камеры.

— Уж не Матвей ли это был?

— Неважно, — ушел от ответа Гриб.

И Ледников понял, что догадался правильно.

— Как видите, один раз мы уже вас выручили, — многозначительно намекнул Гриб.

— А я-то голову ломал, что это за благодетель у меня объявился? То есть вы ведете меня уже давно? Уж не с Москвы ли?

Ледников вопросительно посмотрел на Немца — не с твоей ли помощью, любезный друг? Тот, все поняв, покачал головой — я тут не при делах.

— Юрий ничего не знал, — перехватил его взгляд Гриб. — Просто я в свое время служил вместе с Георгием Олеговичем Альмезовым. И дружу до сих пор. Поэтому для меня то, что случилось с его супругой, как вы понимаете, совсем небезразлично. И это он попросил меня помогать вам.

Вот, значит, как, подумал Ледников. А ты все боялся, не хочет ли Альмезов тебя подставить…

— Знаете, Георгий не может простить себе, что не разгадал, какая операция затеяна с невольным участием дочери Абрамова. Он говорит, что не должен был отпускать Аню в Берн. Должен был догадаться, насколько это опасно. Как порядочный человек, он во всем винит себя.

Благородный, вспомнил Ледников, благородный человек… Это у писателя Довлатова сказано — благородный человек воспринимает любое несчастье как расплату за собственные грехи. Он винит лишь себя, какое бы горе его ни постигло. И теперь Георгий Олегович мучается от мысли, что он не остановил Разумовскую, не догадался, чем может обернуться ее поездка в Берн. Он будет страдать из-за этого всю оставшуюся жизнь, потому что конца его страданиям быть уже не может. Эту вину он себе не забудет и не простит. Но стоит ли его жалеть за это?

— Ох уж эти мне русские люди на rendezvous! — не вынес своего столь затянувшегося молчания Немец. — Хлебом не корми — дай по душам поговорить. Давайте оставим в покое страдания незнакомого мне благородного мужа. Revenons a nos moutons! Вернемся к нашим баранам, как говорят у нас в Париже.

Роман Аркадьевич, я вас не узнаю! Нам надо перетереть две темы — так, кажется, говорят теперь в Москве? Вот и давайте тереть. Тема первая — кто виноват в смерти Разумовской? Тема вторая — Роман Аркадьевич хочет предложить Валентину Константиновичу совместные действия. С какой темы начнем?

— С первой, — нетерпящим обсуждения тоном сказал Ледников. — И вот, что я сразу хочу спросить. Вы, дорогой Роман Аркадьевич, насколько я понял, связываете убийство Разумовской с арестом Абрамова. И только. А может быть, тут другая история? Например, связанная с братьями Винерами. Разумовская очень активно интересовалась ими. Почему вы не допускаете такой версии?

Гриб разочарованно вздохнул:

— Вижу, не верите вы мне. Ну да ладно. А что касается Винеров… Это все одна история. Понимаете одна! Папаша Винер, инженер по образованию, давно крутился на мировом черном ядерном рынке. Торговал технологиями, оборудованием, находил специалистов для монтажа. Сыновья, тоже инженеры, пошли по его следам. Продавали конструкции газовых центрифуг для обогащения урана, конденсаторы, акселераторы, электронные комплектующие… В общем, все подряд. А потом на них въттттло ЦРУ…

— Это когда о них поступили сведения из Малайзии? — вспомнил Ледников.

— Да нет. В том-то и дело, что гораздо раньше. И люди из ЦРУ решили сыграть с ними в любимую игру… Им предложили по-прежнему поставлять оборудование, но перед этим «обрабатывать надлежащим образом». То есть делать так, чтобы оно не работало на месте. Винеры согласились. А что им оставалось делать? Идти в тюрьму? К тому же церэуш-ники платили им за работу наличными.

— Американская классика, — подвел итог Немец. — У них все правосудие стоит на сделках с преступниками. Продай своих — и мы тебе все простим. Даже подкинем деньжат.

Немец был прав. Американцы всегда убеждены, что человека можно купить. Коронный прием — прижать члена какой-нибудь банды и предложить ему работать на себя за хорошие деньги и будущее прощение. И в разведке у них те же ухватки. Последняя история из этой серии — арест в Нью-Йорке четырех американских мусульман, которые готовили серию терактов. В частности хотели взорвать синагогу, Еврейский культурный центр и сбить военный самолет, который доставлял грузы в Иран или Афганистан. Молодые люди жили неподалеку от Нью-Йорка и горели желанием хоть чем-то помочь братьям по вере, сражающимся с неверными. Но один из них стал информатором, — его просто купили, как и братьев Винеров. Именно он вывел своих подельников на другого агента спецслужб, который продал им пластиковую взрывчатку и ракетный комплекс типа «земля-воздух». Но это были муляжи и неисправное оружие, которое не могло принести никакого вреда.

Вооруженные таким образом «террористы» отправились на операцию. Под бдительным присмотром американских спецслужб. Они заложили взрывное устройство сначала под припаркованным у синагоги автомобилем. Повторили операцию у Еврейского культурного центра. Затем собирались отъехать на безопасное расстояние и привести бомбы в действие с помощью звонка по мобильному телефону. Их задержали эффектно — в самый последний момент перед взрывом. Один уже собирался звонить. Триумф спецслужб был полный!..

А потом вдруг выяснилось, что среди бомб были не только муляжи, но и настоящие. Один из террористов просто решил усилить заряд и достал настоящую взрывчатку, о чем информатор не знал. Блестящая операция лишь благодаря случаю не обернулась трагедией и страшным конфузом. Все висело на грани. Потому что спецслужбы до самого последнего момента решали — брать террористов до звонка или после…

Гриб прокашлялся и продолжил свой рассказ про Винеров.

— Братья работали на ЦРУ, но скоро поняли, что нельзя поставлять заказчикам все время только испорченное оборудование — они достаточно скоро все поймут и сразу отвинтят братьям их швейцарские головы. Поэтому какое-то оборудование они обрабатывали надлежащим образом, а какое-то и нет… Все это раскрылось, как раз после сигналов из Малайзии. Как выяснилось, о том, что братья то ли двойные, то ли тройные агенты, ни швейцарцы, ни европейцы не знали. Американцы не сочли нужным поставить их в известность. А когда братьев арестовали, американцы и потребовали уничтожить все досье на них. Якобы, чтобы не стала известной секретная информация. А на самом деле, чтобы не открылось, как они сами облажались с Винерами… Вот, собственно, еще и для этого им потребовался Абрамов — чтобы с его помощью доказать: это не их собственные агенты у них под носом торговали ядерными технологиями, это все русские наделали…

— А он что, мог бы это подтвердить?

— А куда он денется, если окажется в американской тюрьме? Если ему вкатят уколы «правды», которые подавляют психику? Если ему скажут, что с его дочкой может случиться что-то нехорошее?

Гриб скорбно помолчал, давая Ледникову подумать.

— Собственно, это только немногое, что они смогут из него выбить. Вы же понимаете, какой информацией обладает бывший министр атомной энергетики.

— А та фотография, которую Матвей передал мне, где рядом с Абрамовым госпожа Грюнвальд? Что она означает? Честно говоря, я не успел сообразить.

— А вы у Юрия вон спросите, — кивнул Гриб на Немца. — Он вам все объяснит.

Немец тут же с удовольствием все, что знал, объяснил. Ведь его хлебом не корми, только дай предъявить свою немыслемую осведомленность по всем вопросам. Элис Грюнвальд вовсе не специалист в области прав человека и демократических свобод, ее специальность — ядерное оружие, расщепляющиеся материалы, национальная безопасность США. И Россия в аспекте именно этих вопросов ее интересовала. Она — специалист в области ядерных проблем на территории постсоветского пространства, нераспространения оружия массового уничтожения и контроля над вооружениями. Ранее она была засекреченным помощником министра энергетики США по всем этим вопросам, отвечая за сотрудничество с Россией. Фотография, на которой она рядом с Абрамовым, из тех времен. Они тогда были и партнерами, и конкурентами, и противниками.

— Как вы понимаете, она не могла тогда не сотрудничать самым тесным образом с ЦРУ, — грустно сказал Гриб. — А ее появление здесь накануне операции с арестом Абрамова тоже не тянет на случайность.

Его не собьешь, подумал Ледников про Гриба. Тверд в своих суждениях. Кремень… Он так и будет гнуть свое, доказывать, что смерть Разумовской прямо связана с Абрамовым.

— А люди, которые меня задержали?

— Это группа албанских наемников, которых американцы используют для всяких сомнительных дел, в которых им не хочется светиться самим.

— Ну, Серега Мальцев на албанца совсем не похож…

— Бывший офицер-десантник Сергей Савельевич Мальцев, против которого было возбуждено уголовное дело, уже несколько лет скрывается от российского правосудия за границей… Здесь его и завербовали. По натуре своей он авантюрист, искатель приключений на свою собственную задницу. Его придали албанцам, потому что надлежало работать с русскими — Евгенией Абрамовой, Аней, с вами… Кстати, этих албанцев вы уже можете не опасаться.

— Вот как?

— Они не смогли выбраться из подвала, где вас задержали. Там случайно позакрывались все двери, — грустно сказал Гриб. — А стены там такие, что не выберешься. Звукоизоляция тоже очень качественная.

Гриб многозначительно посмотрел на Ледникова. Что ж, сие сообщение действительно радовало. Теперь можно было сменить тему.

— Кажется, вам что-то было нужно от меня?

— Да, Валентин Константинович, я намерен просить вас помочь нам вернуть господина Абрамова на родину.

— Вот как? — изумленно поднял брови Ледников. — Занятно. Но что я могу тут сделать?

— Вы, как юрист, прекрасно понимаете, что теперь решение швейцарцев о его экстрадиции во многом зависит от него самого. Если он согласится на экстрадицию в Америку, его отправят туда. Если согласится на экстрадицию в Россию, то…

— Хорошо-хорошо, это я понимаю. Я не понимаю, причем здесь я? И что я могу тут сделать? Я с господином Абрамовым даже не знаком.

— Господин Абрамов очень любит свою дочь. Ради нее он готов на все. Она может уговорить его согласиться на экстрадицию в Москву…

— Допустим. Очень может быть. Но я-то тут причем?

Гриб посмотрел на Ледникова печальными глазами. И сказал:

— Вы можете сделать так, чтобы она уговорила его.

— Я? С чего вы это взяли?

— Давайте будем говорить прямо, Валентин Константинович. Дочь господина Абрамова давно влюблена в вас… И она не сможет вам отказать, если вы попросите ее это сделать.

Ледников в искреннем изумлении уставился на Гриба, который смотрел на него с какой-то непередаваемой грустью во взоре. А потом ни с того, ни с сего вспомнилась дурашливая усмешка Сереги Мальцева: «А давай заложимся? Я что хочешь поставлю на то, что она твоя. Да она за тебя на что угодно готова. Я в таких вещах не ошибаюсь…» Бред какой-то!

— Да кто вам эту чушь внушил?

— Да вот Юрий, лучший ваш друг, рассказал, — смиренно признался Гриб. И кивнул на Немца.

А тот лишь покаянно потупился, когда Ледников повернулся к нему.

Глава 21

Non volet in buccas tuas assa columba

Жареный голубь сам тебе в рот не залетит

Лжесвидетельствующий всегда знает, какие именно факты могут его изобличить.

Ну, я! — орал Немец. — Я сказал Грибу! И что с того? Подумаешь, государственный секрет! Тайна за семью печатями!

— И за сколько ты меня своему Грибу продал? Что в обмен получил? Много мертвых душ?

— Да пошел ты! — отмахнулся Немец. — Продали его!

— Во всяком случае, мог бы сначала мне все рассказать, шпион хренов!

— Когда? Если ты в это время в подвале сидел? Я узнал все в Париже. Пришел в редакцию, чтобы материал о Разумовской пристроить, как мы с тобой договаривались… А там дым коромыслом — ребята копают все, что связано с Абрамовым и его арестом. Ну, разумеется, и про дочку его в Швейцарии всю информацию собрали. И оказалось, что ее бывший швейцарский муж живет сейчас в Сен-Дени. Они попытались с ним поговорить по телефону, но он отказался. А я взял и поехал к нему. Это, считай, тот же Париж.

— Зачем? Зачем ты к нему поперся?

Немец закатил глаза.

— Интуиция подсказала! В общем, поехал. Ну, Сен-Дени, сам знаешь что такое. Стадион «Стад де Франс», усыпальница французских королей и тучи африканских иммигрантов и выходцев из заморских колоний. Вот там он и поселился. И работает в местной школе, среди тамошней шпаны. Я сначала не мог понять, что его, мирного швейцарского буржуя, туда занесло? А когда нашел, поговорил с ним, понял. Наша Женя, как поется в романсах, разбила ему сердце. Разнесла вдребезги его здоровье. Ну и мозги в придачу. Он же не знал, что такое русская женщина, которая одному отдана, но любит при этом другого…

Ледников вздохнул — что с этого проходимца взять. Ничего святого.

— Сам понимаешь, это оказалось выше его разумения, — продолжал насмехаться над швейцарцем Немец. — И значительно выше. Он-то считал, что раз они теперь муж и жена, то никаких секретов друг от друга быть не может. И с самыми добрыми чувствами и намерениями залез в ее дневник в компьютере — вдруг у нее есть какие-то проблемы, в которых она ему стесняется признаться… А он узнает — и поможет. Денег там даст, купит газонокосилку, к врачу сводит. Одно слово — швейцарец. Ну и выяснил, что проблема есть. Оказывается, его любимая жена с юных лет влюблена в любовника своей лучшей подруги… Мало того, собственно, этой любовью, которую она от всех, даже от этой самой лучшей подруги скрывает, она и живет! Это смысл ее жизни!.. Ну, благонамеренные швейцарские мозги не выдержали создавшегося напряжения, и товарищ решил бежать из страны. Поступок, кстати, вполне русский — брошу все, запущу себе бороду… Обращусь в живой труп. Видимо, заразился от жены русским отношением к жизни.

Немец развел руками.

— Вот, собственно, и все. Я даже не знал, стоит ли тебе это вообще рассказывать? На кой черт нагружать тебя еще этими жестокими романсами?

— Зато тут же рассказал своему Грибу!

— Да не тут же. Я искал какие-то концы по Разумовской, а Гриб человек сведущий. К тому же у них организация солидная, агентов всяких тьма, вдруг помощь понадобится. В разговоре случайно выяснилось, что ему, как и всем его коллегам, поставлена задача содействовать возвращению Абрамова на родину. Любыми путями. Про Женю, про то, что она может тут помочь, он сам догадался, не знал только, как к ней подступиться.

— А ты научил!

— Милый мой, мне самому явиться к тебе с таким предложением показалось диковато… Кто я такой? Да и как?! Ты сгинул куда-то. Где тебя искать? А тут Гриб. Сам понимаешь, за ним держава как-никак. Значит, большие возможности. Он, конечно, и сам рассчитывает на этом висты собрать, но сие желание нормально и непредосудительно.

— Так висты или держава? Что важнее?

— Ледников, давай без чрезмерных эмоций! — уже без усмешек сказал Немец. — Тебя же не просят совратить невинную девицу и заманить в западню ее добродетельного папашу!

— Тоже мне нашли графа Орлова и княжну Тараканову! — фыркнул Ледников.

— Так будьте любезны, граф! Соответствуйте!

Немец возбужденно прошелся по комнате.

— Валя, ведь если за задержанием Абрамова стоят церэушники, игра идет серьезная. Мне в Париже тоже об этом говорили. Очень компетентные и влиятельные люди. Они опасаются, что дело пахнет керосином. С одной стороны, после провалов 11 сентября, оружием массового поражения в Ираке, которого не оказалось, пытками в тюрьмах, разоблачением Винеров ЦРУ нужна какая-то большая победа. И тут Абрамов — хороший куш. Но это не все. В Париже люди убеждены, что за этим — новая война. Им нужен серьезный повод для нападения на Иран. Повод, который можно ткнуть в нос всему миру, и Абрамов, если с ним хорошо поработать, этот повод даст. Они заставят его признаться в том, что можно будет предъявить всему миру как объяснение войны. Вот о чем идет речь! И висты, которые хочет заработать Гриб, при таком раскладе мелочь! О них вспоминать — чистоплюйство!.. Так что думайте, ваше сиятельство, думайте!

— Не надо меня, ваше благородие, агитировать за советскую власть, — отмахнулся Ледников. — Я и сам про Абрамова точно так же думаю… Но явиться к Жене, на которую столько свалилось, и убеждать ее нажать на отца, пользуясь тем, что она в своих несчастьях придумала себе какого-то несуществующего героя и верит в него… Подло это как-то, мерзко.

— Ну да… Как вы не понимаете, что это так же подло, как прибить старика или ребенка! — усмехнулся Немец. — Лев Толстой, «Война и мир». Литературщина все это Ледников. А у нас тут операция спецслужб, которые методы не выбирают. Разденут догола, нацепят ошейник, поставят раком и сунут мордой в унитаз, если понадобится… А то ты не знаешь!

Немец махнул рукой:

— Ладно, не собираюсь на тебя давить. Тем более, что не ведаю, какие между тобой и Женей отношения. Теперь…

— Какие были отношения, такие и остались. То есть никакие, — сурово ответил Ледников.

Тоже еще нашелся читатель человеческих душ!

Немец прищурился.

— Уверен?

На лице его вдруг появилось то же блуд-ливо-понимающее выражение, с каким Серега Мальцев убеждал Ледникова, что Женя его баба. На мгновение Ледников поразился этому неожиданному сходству.

— Между прочим, Женю еще найти надо, — многозначительно сказал Немец.

— В смысле?

— Куда-то она скрылась. Телефон не отвечает, в доме не появляется. Вполне может быть, что спряталась от журналистов. Или спрятали… Ребята не шутят. Тут играют всерьез. Они тоже понимают, что от Жени сейчас многое зависит. Гриб со своими агентами ее ищет, но… Берн, конечно, городишко маленький, но если не знать, где искать… Ладно, у меня есть ощущение, что тебе надо побыть одному. Так что удаляюсь, ваше сиятельство!

Когда Немец умчался, Ледников решил, что неплохо было бы выпить хотя бы кофе. Крохотная кухня выглядела вполне обжитой, а в холодильнике даже было что перекусить. На одной из полок нашелся смолотый кофе. Он запустил кофеварку, и уже через минуту комнату наполнил дразнящий и в то же время успокаивающий аромат. Он словно напоминал, что жизнь продолжается, несмотря ни на что, продолжается прежним порядком и будет продолжаться, что бы ни случилось с тобой…

Мысли были расслабляющие, совершенно неуместные, и тут же, словно в подтверждение этого, зазвонил мобильник. Это мог быть только Немец.

— Ледников, эти суки нас опередили! — зло прошипел он. — Они все предусмотрели. Пока мы с тобой «Войну и мир» вспоминали!

— Ты можешь сказать, что случилось?

— Включи там ноутбук и посмотри новости. А потом поработай головой. Я буду через час. Надеюсь, ты к этому времени уже соберешься с мыслями. Пока.

Из всей его рваной и злой речи было ясно одно — что-то случилось с Женей. Судя по всему, другие нашли ее раньше…

Он включил ноутбук, вышел в Интернет. Вот сейчас откроется новостной сайт и он наверняка увидит Женю. Вернее, ее фотографию. На дворе век визуальной подачи информации, и первым делом люди ищут не смысл, а картинку. И потому информацион-щики подают, прежде всего остального, ее.

Не очень новый компьютер мучительно тормозил, подвисал, но, наконец, запустился и открыл новостной сайт.

С экрана на него смотрела Разумовская.

Взгляд у нее был укоризненно-насмешли-вый: ты еще не забыл обо мне, мальчуган? Это была какая-то незнакомая фотография, раньше он ее никогда не видел.

Потом он пробежал текст, открыл еще несколько сайтов. Информация везде была одна и та же. Немец был прав — их опередили. Хуже того — сделали, как детей. Украли идею и вывернули в противоположную сторону.

А сообщалось в новостях вот что. В связи с арестом экс-министра Абрамова и событиями вокруг его экстрадиции возникает закономерное сомнение в том, что швейцарская полиция достаточно серьезно и обстоятельно провела расследование недавней гибели российской гражданки и сотрудницы американского фонда Анны Разумовской. Полиция поторопилась объявить случившееся несчастным случаем, что сегодня представляется в лучшем случае поспешным…

Вот такие были новости.

Собственно, это как раз было то, что они собирались вбросить в прессу с Немцем. Но неведомые игроки изящно подхватили их идею и обыграли по-своему.

Дальше утверждалось, что настойчивость, с которой российская сторона требует возвращения Абрамова, то обстоятельство, что она пошла даже на возбуждение уголовного дела против него в России, означает, что министр располагает секретами, раскрытия которых КГБ не может допустить. И дело тут не только в оборонных секретах, но и поставках ядерных технологий другим странам…

Какой изящный поворот, подумал Ледников. И продолжил захватывающее чтение.

Госпожа Разумовская тоже интересовалась черным рынком ядерных технологий, она была подругой дочери экс-министра, то есть вполне могла через него ознакомиться с некоторыми секретами в данной области. Более того, ее коллега по фонду, госпожа Элис Грюнвальд, свидетельствует, что накануне своей гибели Анна Разумовская призналась, что за ней идет слежка, ей угрожают. И судя по всему, это были российские спецслужбы, которые боятся, что всплывут факты их неблаговидной деятельности в торговле ядерными секретами со странами-изгоями.

Поэтому версия, что авария, в которой погибла госпожа Разумовская, была подстроена российскими спецслужбами и должна быть расследована самым тщательным образом. И если подтвердится, что за ней действительно стоят российские спецслужбы, швейцарские власти, которые сейчас решают трудный вопрос, куда экстрадировать бывшего российского министра, должны сделать выводы. Зная, что случилось с Анной Разумовской, нетрудно представить, что ждет бывшего министра в России…

Вспомнились слова отца: смерть всегда очень сильный аргумент, особенно в наше время. К тому же ее можно истолковывать как тебе угодно. И все это может выясниться позже, когда придет нужда. Вот она и пришла. И смерть Разумовской показалась кому-то вполне уместным аргументом в торговле вокруг Абрамова.

Немец был зол чуть ли не до бешенства и лязганья зубами, а потому настроен весьма решительно.

— Давай завалимся к этой бабе, и пусть она объяснит, откуда у нее все эти сведения про КГБ! И почему она нам ничего не сказала? Шпионка чертова!

Ледников спорить не стал.

— Давай.

Немец страшно не любил, когда ему переходили дорогу. Его это оскорбляло и доводило до бешенства. А здесь кто-то спутал все их расчеты поднять шум вокруг действий полиции в деле Разумовской, чтобы подтолкнуть их на новое расследование. Так что, пожалуй, стоило помочь ему несколько спустить пар. Хотя по большому счету, какие укоры они могли предъявить госпоже Грюнвальд? При встрече она сказала им то, что сочла нужным. И потом, если разобраться хладнокровно, она на самом-то деле помогла — теперь швейцарская полиция вынуждена будет вернуться к делу Разумовской. А именно этого они и рассчитывали добиться, затевая свою акцию во французской прессе. В конце концов, какая разница, что станет поводом для нового расследования — происки КГБ или интриги ЦРУ? Конечно, можно из любопытства посмотреть в ласковые, все понимающие глаза госпожи Грюнвальд, но и только. Никакого иного эффекта ждать от встречи не стоило. Если мадам играет в столь серьезные игры, то она знает, что делает. И пустыми разговорами: как вам не стыдно, мадам! Имейте совесть! — ее не проймешь.

Но Немец был так взведен, что проще было поехать, чем отговаривать его.

В фонде их ждала новость — госпожа Грюнвальд не сможет принять господ журналистов, потому как срочно вылетела в Вашингтон. По обстоятельствам личного плана. Вежливый и деловитый сотрудник с сожалением развел руками — у госпожи Грюнвальд тяжело болен отец, вполне вероятно, что ее внезапный отъезд вызван именно этим.

Они вышли на улицу, сели в машину.

— Ну и что теперь? — выдохнул Немец. — Есть идеи?

Идеи у Ледникова были. Во всяком случае, одна точно. Но он не успел ее выложить. Потому что в дверях фонда показалась госпожа Грюнвальд собственной персоной. Вот только задать ей хотя бы пару вопросов вряд ли было возможно, потому что ее окружали трое озабоченных мужиков, на лбу которых так и читалось — охрана.

— Они ее охраняют или конвоируют? — полюбопытствовал Немец.

— А черт их разберет!

Выполнив все ритуальные процедуры с открыванием дверцы, осмотром окрестностей и прикрыванием клиента своими телами, охранники-конвоиры усадили госпожу Грюнвальд в просторный джип.

— Посмотрим, куда лежит их путь, — решительно сказал Немец, трогая следом. — А вдруг они привезут нас в какое-нибудь любопытное местечко…

Ледников возражать не стал. Чем черт не шутит!

Берн город небольшой и уже очень скоро стало ясно, что госпожу Грюнвальд везут именно в аэропорт.

— Черт, она действительно улетает, — разочарованно сказал Немец.

— Видимо, мавр сделал свое дело, — отозвался Ледников. — Ну, и какие идеи? Штурмовать аэропорт? Вступить в битву с тремя профессионально подготовленными мордоворотами, чтобы заглянуть в честные глаза мадам?

Немец не успел послать его куда подальше вместе с дурацкой иронией только потому, что зазвонил мобильник. Это был некто иной, как Роман Аркадьевич Гриб собственной персоной. Он сказал, что не надо заниматься глупостями, то есть никому не нужной погоней за госпожой Грюнвальд. А надо встретиться и серьезно поговорить, ибо есть новости. Причем крайне важные.

— Откуда он знает, что мы за ней следим? — удивился Немец, отключив телефон.

— Ну, у них есть много способов. Они могли тоже следить за Грюнвальд, могли следить за нами, могли прицепить на твою машину маячок… Впрочем, какая нам разница. Меня интересует совсем другое — нет ли в заявлениях госпожи Грюнвальд доли истины? Вот это вопрос действительно любопытный.

Немец спорить не стал. Но через минуту осторожно осведомился:

— А ты это допускаешь?

Ледников неопределенно пожал плечами.

— Если мыслить логически, то вряд ли это правда. Но…

— Что?

— Ты же сам толковал мне, что тот же Гриб всегда ведет свою игру и по своим правилам. И главное, мы не знаем, что в этой игре считается победой. А сейчас в игре не только Гриб, но и куча других людей… Причем куда поважнее, чем он, и с куда более серьезными полномочиями. А смерть в нашем нынешнем гуманном и политкорректном мире очень ценный политический и информационный ресурс.

— Думаешь, что и наши могут его использовать?

— Вполне. Например, заявить, что Разумовскую убрали американцы потому, что она узнала тайны ЦРУ, связанные с братьями Винерами. Или убрали ее потому, что она противодействовала приезду Абрамова в Берн. А потому выдать Абрамова американцам, значит, отдать его в лапы убийц Разумовской.

— Для дезинформации звучит даже слишком логично…

— Еще бы! Милый мой, мы имеем дело с людьми, которые умеют разыгрывать очень сложные партии, причем долгосрочные, протяженные во времени. С ложными целями и ложными жертвами. Причем они умеют не только использовать и предугадывать ситуации, но и моделировать их, и создавать…

— Не думаешь же ты, что Грюнвальд была права, когда утверждала, что Разумовскую действительно убрали наши, чтобы потом обвинить в этом американцев?

— Не надо думать, что всякое решение утверждается на высоком государственном уровне. В любой конторе есть люди, которые заняты своей карьерой и готовы пойти на многое, если им покажется, что успех обеспечен… В надежде, что победителей не судят. И не наказывают.

— Как-то уж слишком цинично…

— Слишком цинично в таких делах не аргумент. Тут оперируют другими понятиями.

— Я знаю, но… Не верится мне как-то.

— Да и мне не хочется верить. Но всякую версию надо обдумать.

Немец включил радио, и на них обрушился шквал новостей.

Бывший глава российского Министерства атомной энергетики, задержанный в Швейцарии по запросу американских властей, пока отказался от процедуры упрощенной экстрадиции в США.

Одновременно он заявил, что готов предстать перед судом в США. «Я воспользуюсь своим правом предстать перед американским судом как свободный человек, чтобы доказать свою невиновность, — заявил он. — Я готов сделать все, чтобы очистить мое имя от ложных обвинений. Я готов для участия в честном судебном процессе в США. Но я должен быть уверен, что американским спецслужбам будет запрещено контактировать со мной во время моего пребывания в США и предпринимать какие-то действия против меня».

Подозрительным выглядит то обстоятельство, что дочь господина Абрамова Евгения, проживающая в Швейцарии, уже несколько дней не отвечает на телефонные звонки. Нет ее и в ее собственном доме. Некоторые эксперты высказывают мнение, что Евгению могли задержать российские агенты с целью оказания давления на господина Абрамова.

В пользу последнего мнения говорят и новые обстоятельства гибели российской гражданки Анны Разумовской, ставшие известными в последние дни. Госпожа Разумовская была близкой подругой госпожи Евгении Абрамовой, хорошо знала господина Абрамова…

Сотрудники американского фонда, где работала госпожа Разумовская, рассказывают, что в последнее время она стала объектом пристального внимания российских спецслужб. Видимо, это связано с ее интересом к ядерному черному рынку, о котором ей многое мог рассказать господин Абрамов…

— Да-а, — протянул Немец. — Ребята сработали грамотно. Телега покатилась, причем под гору. И попробуй ее теперь останови.

Глава 22

Nucleum qui esse vult, frangit nucem

Кто хочет съесть орех, должен разбить скорлупу

Даже «слабые» доказательства вины обретают силу при совокупном их предъявлении.

Валентин Константинович, надеюсь, вы понимаете, что все это брехня? Хорошо просчитанная дезинформация!

Гриб выглядел взволнованным и откровенно расстроенным.

— Как вы могли в такое поверить! — удрученно воскликнул он. Потом обернулся к Немцу и беспомощно всплеснул руками.

— Юрий, ну вы-то, человек разумный, объясните своему другу!

— Я объяснял, — уклончиво сказал Немец.

— Нет, ну как же так можно! Опытный человек, и… Я понимаю, вы крайне удручены тем, что случилось с Аней Разумовской, но нельзя же верить в такую грубую и откровенную провокацию!

Ледников молчал. Они брели втроем по узкой бернской улице, по которой ходили трамваи. Дома были украшены бесчисленными флагами с гербами, на окнах красовались корзиночки с цветами… Неторопливо, с достоинством идущие люди выглядели отрешенными от дел и забот мирских. Вот прошли мимо молодая женщина в куртке с капюшоном, отороченным мехом, и девушка в короткой майке с мужчиной в шортах. Продефилировали дама в пальто с лисьим воротником и какие-то вальяжные мужчины в деловых костюмах.

Сделав небольшой крюк, они оказались на Юнкергассе возле небольшого ухоженного домика, в котором, как поведал Гриб, во время Второй мировой войны находилась резидентура американцев. Тогда здесь работал Аллен Даллес. Затем они повернули обратно и, пройдя мимо отеля «Bellevue», подошли к парламенту. Выйдя на площадь, они увидели как прямо перед ними из-под земли вырывались многочисленные струи танцующего фонтана, вокруг резвилась молодежь, не обращая никакого внимания ни на них, ни на проходящих мимо чопорных парламентариев. Как всегда в Швейцарии, вдруг начинало казаться, что все это только декорации и ничего реального и серьезного тут происходить не может.

Ледников внимательно наблюдал за Грибом, пытаясь понять — он действительно так разгорячился или играет?

Еще по дороге он решил, что будет полезно несколько расшевелить любезного Романа Аркадьевича, сделав вид, что он поверил в заявления Грюнвальд. Может быть, тогда Гриб в запале выложит какую-то дополнительную информацию. Знает-то он значительно больше, чем говорит. Вернее, считает нужным сказать.

И вот теперь он никак не мог понять — где Гриб наигрывает свое изумление и расстройство, а где действительно взволнован тем, что задуманная им операция может сорваться, если Ледников поверит заявлениям Грюнвальд и откажется встречаться с Женей и говорить с ней об ее отце.

Да Гриб был еще тот фрукт. Хотя в природе грибы, как известно, не принадлежат ни к овощам, ни к фруктам, они вообще составляют свой особый класс. И это, как теперь убедился Ледников, было именно так.

— В конце концов, она была нашим человеком, — уже раздраженно сказал Гриб и строго добавил: — Но это только между нами.

— В каком это смысле «нашим человеком»? — насмешливо хмыкнул Ледников.

— В том самом. А то вы не догадывались!

Интересно, о чем именно я должен был догадываться, подумал Ледников. И понял, что обманывает себя, потому что на самом деле сразу понял, о чем толкует Гриб. А толкует он о том, что Разумовская каким-то манером была связана с российскими спецслужбами. Всего-навсего…

Только следи за своим лицом, убеждал он себя. Держи физиономию. Иначе Гриб поймет, что на самом деле ты ничего не знал о Разумовской, ровным счетом ничего. А с другой стороны, какая, к черту, разница, что там решит этот самый Гриб!

— Так, господа-товарищи, — многозначительно протянул Немец. И внимательно посмотрел на Ледникова, а потом на Гриба. — Вот, значит, как!

Да, вот так, грустно улыбнулся про себя Ледников. Вот такой она была, его Анетта. И теперь многое становится ясным. Например, почему ее доблестный муж-разведчик не возражал против ее учебы на хитрых американских курсах и ее работы в фондах с двойным дном… Видимо, получил разрешение у своего начальства. И работали они вместе. Именно через него она, судя по всему, передавала информацию. Потому она всегда и сразу пресекала вопросы об отношениях с мужем…

— Она что, была штатным сотрудником? — не мог успокоиться Немец. Ему надо было выяснить все до конца.

— Это теперь уже не имеет никакого значения, — отрезал Гриб. — Она была прекрасным человеком и хорошо знала свое дело. Это главное.

Потом он тяжело вздохнул и добавил:

— Видимо, тут, в Берне, ее вычислили. Кстати, вчера в Берн из Италии прилетел некий господин Доусон. Его прозвище в ЦРУ

— «Безумный изобретатель». Он большой затейник и любитель всевозможных трюков, представлений и необычных ходов. Винеры, между прочим, его придумка и его подопечные. А Анна ими очень интересовалась…

— И что визит сего господина значит? — поинтересовался Немец. — Этого самого изобретателя?

Гриб многозначительно помолчал, а потом удрученно доложил:

— Я думаю, разработанная им операция, целью которой был Абрамов, вступает в завершающую фазу.

— Господи, — вздохнул Немец, — Роман Аркадьевич, где вас научили так выражаться! От этих ваших суконных фраз жить не хочется…

— Я думаю, Грюнвальд стала уже им туг не нужна, — не обращая внимания на стоны Немца, продолжил Гриб. — Она все-таки больше консультант и эксперт, чем разведчик. Поэтому ее отправили домой, чтобы не путалась под ногами. Теперь все возьмет в свои руки «Изобретатель».

Так незаметно они дошли до одного из бесчисленных бернских мостов, с которого открывался прекрасный вид на горы. Среди зелени, как грибы, краснели крыши домов. Каменный парапет был такой низкий, что ничего не стоило свалиться, перегнувшись чуть посильнее. Правда, он был довольно широкий. Настолько, что на нем уселась, вытянув ноги, девушка в куртке солдатского цвета, и принялась что-то изучать в своем ноутбуке.

— И ты действительно ничего не знал? Ни о чем не догадывался? — спросил у Ледникова Немец, как только их покинул Гриб.

Ледников молчал.

— Она за столько лет ни разу не проговорилась? — продолжал удивляться Немец, глядя на своего друга искренне изумленными глазами. — Не намекнула даже?

— Нет, — устало отмахнулся Ледников. — Я? Я всегда боялся другого — что она может работать на них. Об этом я пытался пару раз с ней говорить… Но она только смеялась: «Я, конечно, западница с головы до ног, но шпионить против родины? Это не для меня».

— Эк у вас все было заверчено и закручено! Ты боишься, что она работает на американцев… А она, втайне от тебя, работает на наших… Интересная у вас была жизнь!

— Да уж какая была, — угрюмо сказал Ледников.

— Ладно, не обижайся. Просто я сам поражен до глубины души. Анна Юрьевна Разумовская, конечно, была человеком незаурядным. Ведь американцы, наверняка, всегда следили за ней, учитывая, кто у нее муж. И столько лет она себя не выдала, не засветилась…

— И все-таки, зачем им Абрамов? Почему именно сейчас он им так понадобился?

— С его помощью можно решить какие-то свои проблемы.

— Ну, например?

— Например, оправдать семейку Винеров. Снять с них подозрения в работе на этих самых изгоев.

— Каким образом?

— Добыв от Абрамова показания, что за получением ядерных секретов странами-изгоями стоят не агенты ЦРУ Винеры, а проклятые русские…

— Ну, что ж, учитывая все последние проколы и провалы цэрэушников, желание вполне даже понятное.

— И потом Иран. Им нужен повод для атаки на Иран. Настоящий повод, железобетонный. Тут пузырьки с порошком, которые они всем показывали перед войной с Ираком, не пройдут. А если Абрамов скажет нужное, это как раз будет железобетон.

Немец оперся о нагревшийся на солнце каменный парапет и уставился на холодные воды стремительно несущейся реки Аары. Потом обернулся, и перевел свой всепонимаю-щий взгляд на Ледникова.

— Ты мудр, друг мой. Но давай подумаем о чем-то, более близком. Вот этот самый тип по кличке «Безумный изобретатель»… Вряд ли он хуже товарища Гриба понимает, какую роль может сыграть Женя в выборе отца, по чью сторону Атлантического океана ему отправиться.

— Наверное.

— Но, честно говоря, меня больше занимает другой момент. Понимает ли он, какую роль можешь сыграть тут ты, мой друг? То есть, знает ли он то, что узнал, к своему несчастью, бывший швейцарский муж Жени?..

Ледников пожал плечами. Но Немец продолжал гнуть свое.

— А если знает, что он решит предпринять в связи с этим? Предпринять в отношении тебя, мой беспечный друг! Я бы на их месте очень этим озаботился. А на твоем очень сильно поберегся. Потому что второй раз в подвал тебя сажать не будут. А к примеру, просто сбросят вот с такого моста Благо их в Берне до чертовой матери…

Глава 23

Periculum in тога

Опасность в промедлении

Следователю необходимо убедить человека в том, что ему выгодно дать показания.

Для этого надо создать впечатление, что у него нет другого выхода.

Иногда маленькой девочке в голубом матросском костюмчике становилось скучно или грустно возиться в своей комнате с куклами и цветными карандашами. Тогда она садилась на трехколесный велосипед и, старательно распахнув дверь как можно шире, въезжала в большую комнату, где было полно взрослых людей. Увертываясь от тянувшихся к ней со всех сторон рук, девочка сосредоточенно пробиралась в тот угол, где среди чужих лиц светилось лицо мамы.

Она подхватывала девочку на руки, усаживала на колени и говорила уже только с ней, как будто вокруг не было чужих. И девочке уже не было грустно и не хотелось плакать. Потом ее относили спать, и она легко и счастливо засыпала под гомон голосов и музыку за стеной.

Но бывали и другие ночи, когда от шума за стеной ей вдруг становилось одиноко и страшно, а глаза набухали горячими слезами. Сначала она куталась с головой в одеяло, а потом, отбросив его, садилась в кровати и громко звала маму, заходясь в плаче от неясного страха. И ей мерещилось, что мамы нет там, за стеной, что там только чужие, страшные люди и никто не отзовется на ее зов. Но еще страшнее будет, если они услышат и придут, а мамы среди них не будет.

Она сидела одна в темноте, уставившись на закрытую дверь, а в окне за ее спиной высилась глухая серая стена соседнего дома с единственным всегда черным окном под самой крышей. Это черное окно вызывало у девочки необъяснимый ужас. Что-то страшное копилось, возбухало и клокотало за ним, грозя всякий миг вылиться наружу. Девочка захлебывалась слезами, а ужас подползал сзади, выгибал ей спину и запрокидывал голову. Она судорожно, до боли изгибалась, спасаясь от его прикосновения, и каждый звук в комнате казался ей звуком его приближения.

И вдруг стремительно распахивалась дверь, и в комнату в потоке слепящего света врывалась мама в тонком шелестящем платье. Девочка протягивала к ней руки и принималась рыдать еще отчаяннее, но уже не от страха, а от обиды, что та не приходила так долго.

Она с улыбкой шептала ей что-то, а девочка только прижималась к ней все сильнее, и голова ее кружилась от терпкого запаха духов. И все ее страхи пропадали безвозвратно.

Потом девочка выросла, и никогда уже не довелось ей испытать успокоения столь полного и ясного. Потому что всегда оставалось что-то, чего забыть она не могла. К тому же она узнала, что ничто в жизни не проходит бесследно, и на место одной боли, даже если она не возвращается, приходит другая.

Мама умерла в больнице, когда девочка только пошла в школу. Умерла потому, что в ходе какой-то пустяковой операции ей занесли инфекцию. Девочка осталась с отцом и перенесла на него, вечно занятого и куда-то бегущего, всю свою любовь. Когда в их доме появилась другая женщина, любовь эта стала еще отчаяннее, потому что девочка невольно начала ревновать, а ревность взвинчивает чувства порой до болезни.

После ареста отца она прожила два кошмарных дня. Все это время ее изводили звонками и чудовищными вопросами журналисты. Она уже не могла слушать новости, в которых отца подозревали в каких-то бесконечных преступлениях. Вдобавок она сама изводила себя упреками в том, что все произошло из-за нее — и страшная смерть Ани, и арест отца. Когда Ледников перестал отвечать на ее звонки, а по телевизору она услышала, что несколько российских депутатов считают необходимым физическое уничтожение отца, с ней случился глубочайший нервный срыв. Это был настоящий припадок.

К счастью, рядом был Сухоцкий. Он привез врача, сделавшего ей успокоительный укол. Женя была в таком состоянии, что возражать просто не могла — она не понимала, что происходит, а лекарства, которые прописал ей врач, подавили в ней всякое желание что-либо решать самой.

Когда ей стало чуть лучше, она решила выйти на свежий воздух. На улице к ней подошел мужчина в старомодных очках и по-английски сказал, что он друг Валентина Константиновича Ледникова и госпожи Разумовской. Так как Валентину Константиновичу угрожает опасность, он был вынужден на время покинуть Берн. Но очень просил, чтобы его друзья позаботились о ее, Жени, безопасности. Сейчас они просто отвезут ее в один дом, где она проживет несколько дней в безопасности. Тут же рядом очутилась машина, в которую Женя послушно села.

В доме, куда ее отвезли, было два этажа. Женю поселили на втором. На первом, объяснил господин Доусон, так представился мужчина в старомодных очках, будет охрана и сиделка, которая всегда сможет помочь, если Женя почувствует себя плохо. Он забрал у нее мобильный телефон, чтобы ее не беспокоили журналисты. По телевизору, который был в комнате, транслировались только развлекательные и научные программы, никаких новостей. Это сделано специально, объяснил господин Доусон. Обо всем, что действительно важно и нужно, то есть обо всем, что касается господина Абрамова, он будет рассказывать ей сам.

Еще Доусон сказал, что он американец, доктор психологии, приехал в Берн на симпозиум. С госпожой Разумовской они знакомы очень давно. А пока ей лучше принять лекарство…

Женя заснула, а когда проснулась, увидела Доусона — он сидел в кресле и сочувственно смотрел на нее.

— Что с папой? — спросила Женя. — Вам удалось что-то узнать?

Доусон кивнул.

— Сейчас я вам все расскажу.

Тут он замялся, словно не знал, с чего начать.

Женя с помертвевшим от дурных предчувствий лицом следила за ним.

— Ваш отец чувствует себя нормально. Во всяком случае, так говорят адвокаты, которым разрешают с ним встречаться. Пока к нему никого, кроме них, не пускают. Но, вероятно, уже скоро вы сможете с ним увидеться. Но проблема не в этом…

— А в чем? Что-то случилось?

— Видите ли, Женя… Вы разрешите мне так вас называть?

Женя торопливо кивнула в ответ.

— Так вот, дело в том, что в России против вашего отца возбудили уголовное дело.

— Уголовное дело? — ничего не понимая, переспросила Женя. — Но почему? С какой стати?

— Представьте себе! Признаться, я этого, например, представить себе не мог. Хотя госпожа Разумовская много рассказывала о том, что творится в России… С другой стороны, после призывов российских депутатов физически уничтожить его, вряд ли чему-то следует удивляться.

— За что? Его в чем-то обвиняют? Разве он в чем-то виноват!?.. — Женя изо всех сил сжала пальцами виски.

— Видимо, там готовы на все, лишь бы добиться его экстрадиции в Россию. Ради этого они обвинят его в чем угодно! Представляете, что его ждет там, если швейцарцы выдадут его России? Камера в Лефортовской тюрьме, этот, как его, Басманный суд, а потом…

— Господи, но что же делать?

— Есть только один выход.

— Какой?

— Ваш отец должен дать свое согласие на упрощенную экстрадицию в Америку.

— В Америку? Но ведь это американцы потребовали его ареста! Ведь это все из-за них, из-за американцев! Это они все начали! Это они хотят его уничтожить! Они хотят посадить его в тюрьму.

— Женя, вспомните друга и партнера вашего отца господина Сухоцкого. Он что — сидит в тюрьме? А ведь ему предъявляли те же претензии, что и вашему отцу? Но американский суд во всем разобрался и полностью оправдал Сухоцкого. Я уверен, что точно также оправдают и вашего отца, уверяю вас! Потому что суд в Америке — это действительно суд. Поэтому и сам господин Абрамов заявил, что готов предстать перед американским судом в любой момент и уверен, что защитит там свое доброе имя.

— А он что, это действительно сказал?

— Да, передал через его адвоката Яна Гитера. Об этом вчера написали все газеты.

— А про Россию он ничего не сказал?

— Разумеется, сказал. Вот газета…

Женя взяла газету. Невидящими глазами уставилась в полосу. Прошло какое-то время, прежде чем она смогла прочитать подчеркнутый текст.

Что касается возбуждения уголовного дела в России и требования его экстрадиции на родину, то доктор Абрамов ясно дал понять, что он поедет в Россию только как свободный человек. Поэтому он ждет, что Россия откажется от его уголовного преследования и снимет свои требования экстрадиции…

Адвокат господина Абрамова Ян Гитер уверен, что отношение его клиента к экстрадиции в США будет зависеть от действий российской стороны. «В Россию он намерен вернуться только как честный человек, но не как преступник или подозреваемый», — передает его слова адвокат.

— И что же теперь делать?

Женя растерянно смотрела на Доусона. Тот улыбнулся.

— Вы же прекрасно понимаете, что в России уже не откажутся от уголовного преследования вашего отца. Раз они возбудили против него уголовное дело, то взять и просто прекратить его они не могут. Это будет саморазоблачение. К тому же в России, как вы знаете, у вашего отца много врагов и недоб-рожелатей. Причем весьма могущественных. В отличие от Америки… И потом. Я не хотел вам говорить, но… Он собирается объявить голодовку. С его здоровьем это очень опасно!

— Бедный папа! Мой бедный папа…

Доусон тактично помолчал, давая ей время как-то прийти в себя.

— Женя, я понимаю, в каком трудном положении вы оказались. Но вам надо не просто принять решение, вам еще надо при этом сохранить себя. Вы потрясены, ваш организм на пределе, а психика уже с трудом выдерживает нагрузку. Вам нужно беречь себя, потому что только так вы сможете помочь своему отцу… Если и вы заболеете, его положение станет и вовсе отчаянным. Самое опасное для вас сейчас — изводить себя сомнениями, страхами, упреками в свой адрес. Повторяю: ваша потрясенная психика может не выдержать.

— А что же мне делать? Не думать?

— Нет, надо просто принять решение.

— Какое?

— Это ваше дело. Но если вам интересно мое мнение… Видите ли, я не только слежу за тем, что происходит вокруг вашего отца, я еще и хорошо знаю Россию. Дело в том, что моя мать — русская.

— Да?

— Представьте себе, так что мы с вами в какой-то мере соотечественники. Так вот, убежден, если ваш отец согласится вернуться туда в качестве обвиняемого, его не ждет там ничего хорошего. Думаю, вы тоже прекрасно это понимаете. В Америке вы сможете быть рядом с ним, там его ждет непредвзятый судебный процесс, его будут защищать блестящие адвокаты… К тому же американское правосудие зиждется на прецедентах. А прецедент у вас перед глазами — господин Сухоцкий. Любой адвокат вам скажет, что ситуация для вашего отца весьма благоприятная.

Женя молчала. Доусон грустно улыбнулся.

— Я повторяюсь, но мне хочется, чтобы вы поняли положение.

— Вы не очень похожи на врача, — вдруг сказала Женя.

Доусон посмотрел на нее изучающе.

— А вы наблюдательны. Я действительно не действующий врач, а доктор психологии. Это разные вещи. И вам сейчас нужны не лекарства… Вам нужно, чтобы ситуация с вашим отцом благополучно разрешилась. Вам нужно снять с себя этот груз.

— А… — Женя запнулась. — А Валентин Константинович когда вернется?

— Господин Ледников? К сожалению, не могу сказать ничего определенного. Но, уезжая, он сказал: просто объясни ей ситуацию. Я вам ее объяснил. Выбор за вами. В ближайшие дни вам разрешат встретиться с вашим отцом, и вам нужно будет что-то сказать ему. Подумайте.

Безмерная усталость и отчаяние навалились на Женю и погребли под собою.

Глава 24

Dura necessitas

Суровая необходимость

Задержание подозреваемого производится в целях воспрепятствования его попыткам помешать установлению истины.

Кроме женщины, в доме еще трое. Два охранника и какая-то девка — вроде медсестры или сиделки. Охранники — здоровые амбалы. Судя по разговорам, не американцы. По-моему, албанцы. Итак, наша цель — войти в дом, договориться полюбовно с охраной, забрать женщину и отвезти в ее собственный дом. Если договориться с охраной полюбовно не удастся, придется их вырубить. А так как я уверен, что договориться не удастся, то буду отключать их сразу, без долгих разговоров. Медсестра не в счет.

Матвей склонил голову к одному плечу, потом к другому, как боец перед схваткой. Лицо его не выражало ничего. Только абсолютное спокойствие.

Накануне позвонил Гриб и сказал, что Матвей нашел Женю. Она находится в частном доме под охраной. Сказать, в каком состоянии она находится, никто не может. Кто знает, что ей наговорили Сухоцкий и Изобретатель, которых видели выходящими из дома. Судя по всему, здорово обрабатывают. Надо вырвать ее из их лап. Ни о каком насильственном похищении речи быть не может — это только повредит делу. Надо убедить ее вернуться домой. А сделать это может только Ледников. Скоро подъедет Матвей и всю подготовительную часть возьмет на себя. Ледникову надо будет только поговорить с Женей…

И вот теперь Матвей объяснял Ледникову с Немцем диспозицию предстоящего набега.

— Мы идем в дом все? — поинтересовался Немец.

— Нет, зачем? Я и со мной Валентин Константинович. Я обеспечиваю условия и безопасность переговоров, он их непосредственно ведет.

— А вы уверены, что справитесь с этими… албанцами? Может, мне стоит пойти с вами?

Матвей без всякого сомнения покачал головой.

— Ну, если это не Бэтмен с Суперменом, я их сам сделаю. А если это Бэтмен с Суперменом, то вряд ли вы сможете мне помочь… Вы будете ждать нас в машине. А если что-то пойдет не так и мы там застрянем, сообщите руководству. Нужно, чтобы оно все время было в курсе. И сразу приняло ответные меры.

Ледников посмотрел на совершенно спокойное лицо Матвея, его ловкую фигуру, словно заведенную изнутри на какую-то страшно тугую пружину, и решительно сказал:

— Все разумно. Надо двигать. Знать бы еще, как с ней разговаривать…

— Увидишь, сразу поймешь, — успокоил его Немец.

Ледников не стал спорить. Он чувствовал себя довольно неприятно в малопочтенной роли некоей фигуры, которую направляют в ту или иную сторону, отводят ту или иную роль. В своей следовательской и журналистской работе он привык к другому, к полной самостоятельности. Но в нынешней ситуации у него не оставалось выбора, этот чертов Гриб выстроил все так, что не соглашаться с ним было глупо.

— Так, приступаем, — деловито сказал Матвей и расстегнул молнию большой дорожной сумки, которая у него была с собой. Оттуда он извлек серо-синюю куртку, на рукаве которой красовался шеврон с надписью «Post» и такого же цвета фуражку военного образца с эмблемой почтового рожка.

Приговаривая «Это он, ваш швейцарский почтальон!», он облачился в куртку и водрузил на голову фуражку. Потом достал из сумки довольно объемную картонную коробку, обклеенную скотчем, и молодцевато сказал:

— Ihre Wertpaket, bitte!

— Посылка, значит, — усмехнулся Немец. — А вы уверены, что именно так выглядит швейцарский почтальон? Корпоративный цвет швейцарской почты — желтый. У швейцарцев этот цвет ассоциируется с надежностью, — наставительно сказал он. Его раздражало, что Матвей ведет себя как главный, он такого не переносил.

— Для доставки почты они нанимают и всякие мелкие транспортные фирмы, у которых нет особой униформы, — невозмутимо объяснил Матвей.

— А зачем этот маскарад вообще? — поинтересовался Ледников.

— У них перед входом камера наблюдения. Довольно примитивная, с узким полем обзора. Я в своей фуражке и ящиком в руках стану прямо перед ней, закрою им весь обзор. Вы встанете в нескольких шагах сбоку, чтобы они вас не видели. Фуражка классная — на албанцев произведет неизгладимое впечатление. Ну и коробка подействует — они ребята жадные. Один из них откроет дверь, я суну ему в руки коробку. Он ее возьмет. Ну а с коробкой в руках он как младенец. Я отключу его без шума, чтобы второй ничего не заподозрил…

Ледников вдруг вспомнил про двух аферистов из России, которые на швейцарских дорогах грабили иностранцев, нарядившись в полицейских, и подмигнул Матвею:

— Фуражкой-то в магазине игрушек обзавелись?

Тот засмеялся.

— Точно. Там еще бляха с рожком была. Я и ее хотел нацепить.

— Ну, вперед, сыны Отечества? — осведомился Немец. И сам ответил: — С Богом!

В машине Матвей вдруг задумчиво сказал:

— А ведь Серегу Мальцева я знал. Мы с ним одно училище заканчивали и потом пересекались… Он из-за бабы пропал. Их у него было — вагон и маленькая тележка, а потом вдруг попалась тварь, и… Пропал казак, пропал для всего казацкого рода! Всего ей было мало, а он из кожи лез — доказывал, что все для нее может сделать.

— Ну и что он, танк что ли продал? — хмыкнул Немец.

— Да нет. Его один бизнесмен попросил помочь с конкурентами, которые на него сильно наехали, разобраться. Ну, Серега и разобрался. Те дураки пушки достали, ему пришлось отработать по полной… В результате два трупа и трое покалеченных. Бизнесмен от него отрекся, от следствия откупился, и вдруг оказалось, что это Серега вымогал деньги у честных предпринимателей. А все знали, что ему деньги на эту сучку нужны. Ее, кстати, тоже потом купили, и она показала, мол, он хвастался ей, что скоро у них денег будет немерено…

Матвей вздохнул.

— В общем, его взяли, и когда он понял, какой срок ему отпустят, сбежал… Вроде бы на Украину сначала, потом в Турцию, а потом попал в наемники… И главное, в бабе той, из-за которой он пропал, ничего особенного не было. Она о нем и не вспомнила никогда. Погубила мужика и забыла.

Еще одна Нина Гладыш, подумал Ледников. Ничего особенного, а мужики с ума сходят и жизни свои ради них калечат. Но все дело в том, что ничего особенного в них не видят другие, а те, обреченные, вдруг увидели…

— Остановимся на углу, — сказал Матвей.

— Дальше мы пойдем вдвоем вон к тому красному дому. Ждите нас здесь.

— Сколько? — осведомился Немец.

— Мне понадобится несколько минут. А сколько уйдет на переговоры с женщиной…

Немец посмотрел на Ледникова.

— Ты уже знаешь, что скажешь?

— Знаю, — отмахнулся Ледников.

Хотя ничего такого он не знал. Даже не думал об этом. Что-нибудь придет в голову, когда он ее увидит.

Они вылезли из машины.

— Работаем, как договорились, — сказал Матвей, подбросив в руках коробку. — Вы ждете моего сигнала. Держитесь в метрах пяти позади меня. И не вмешивайтесь, пока я жив. Запомните — пока я живой, не вмешивайтесь. Ну если буду неживой, то уж действуйте на свое усмотрение.

Он двинулся вперед, Ледников чуть подождал и двинулся следом.

Дом отделяла от улицы металлическая ограда в человеческий рост, увитая плющом.

Матвей остановился прямо у калитки, обернулся. Ледников прислонился к ограде. Сквозь листья он мог видеть чистенький дворик и входную дверь дома.

Матвей позвонил и наклонился поближе к глазку камеры, чтобы в доме могли разглядеть его великолепную фуражку.

Через несколько секунд дверь распахнулась, и на пороге появились два молодых мужика в темных галстуках и синих рубашках. Видимо, в доме они дохли от скуки, и появление почтальона стало для них каким-то развлечением.

— Post! — прокричал Матвей. — Ihre Wertpaket, bitte!

Мужчины переглянулись. Потом тот из них, что держал в руке телефон, пошел к калитке, а второй, с бритой головой, остался у двери, следя за происходящим.

Матвей таким образом оказывался в самой невыгодной ситуации — у него просто не оставалось времени добраться до второго после того, как он уложит первого.

Распахнув калитку, мужик с телефоном на ломаном немецком языке стал объяснять, что они не ждут никакой посылки. Матвей стал тыкать пальцем в адрес и говорить, что таскаться взад-вперед с тяжелым ящиком он не намерен. Больше того, ему придется сообщить в полицию, что по этому адресу отказались принять посылку. Потому что это выглядит подозрительно.

Конечно, реальный швейцарский почтальон вряд ли стал бы себя вести таким образом, подумал Ледников. Но эти двое, судя по всему, никогда с реальным швейцарским почтальоном не сталкивались и не представляли себе, что это такое.

Тот, что с телефоном, обернулся и сказал что-то бритоголовому. Язык был совершенно не знакомым, Ледников разобрал только слово «полиция». Услышав его, бритоголовый сбежал со ступенек и направился к Матвею. Лицо его не сулило ничего хорошего. Но, видимо, он сообразил, что лучше всего не поднимать шума. А может, и знал, что для настоящего швейцарца настучать в полицию самое разлюбезное дело. А визит полицейских явно не входил в их планы.

Изучив адрес на коробке, бритоголовый, который был то ли главнее, то ли умнее, что-то буркнул своему напарнику, и тот, наконец, взял коробку в руки. Матвей тут же объявил, что нужно расписаться в получении, достал какой-то блокнот, ручку и сунул их в руки бритоголовому. Тому ничего не оставалось, как приняться царапать ручкой по бумаге.

Его Матвей уложил молниеносным ударом по горлу. А того, что стоял с телефоном и коробкой в руках, вырубил страшным ударом по печени. Мужик постоял какое-то время с выпученными от боли глазами. Но боль, как всегда от удара в печень, накатывала все сильнее. Сначала он выронил коробку, потом телефон, сам бухнулся на колени, а затем уже головой в землю.

Матвей мигом скрутил охранникам руки за спину, достал пару наручников, и через секунду они лежали, уже прикованные спиной друг к другу. Потом он оттащил их волоком от калитки, выглянул, помахал рукой Ледникову, а сам направился к входной двери.

Ледников подошел к калитке, когда Матвей уже распахнул дверь. И тут же грохнул выстрел. Матвей споткнулся, потом схватился за ногу и осел на пол.

Рядом с ним возникла молодая женщина с пистолетом в руках. Она встала над ним и приставила пистолет к голове. Видимо, это была та самая девица, которую Матвей посчитал медсестрой.

Добраться до нее не было никакой возможности. Можно было только на мгновение отвлечь ее в надежде, что Матвей еще в состоянии этим воспользоваться.

И Ледников проорал вдруг выплывшие из глубин подсознания слова:

— Hande hoch! Polizai!

Девица, прищурившись, повернула голову в его сторону. Матвею этого хватило. Завалившись на бок, он въехал ей, что есть сил, здоровой ногой прямо по колену.

Она свалилась прямо на него, пистолет отлетел в сторону.

Ледников в несколько прыжков добрался до них и схватил пистолет. Матвей, видимо, на секунду потерявший сознание от боли, пришел в себя и отпихнул от себя так называемую медсестру. Та, застонав, на четвереньках отползла к стене, мотая головой.

— Чертовы бабы! — выругался Матвей. — Никак не могу привыкнуть, что их в нашем деле теперь все больше. Рука на них не поднимается, а они, суки, пользуются!.. Дайте мне пушку, а то они, сучки эти, страшно живучие… Вы давайте наверх, к женщине. Только постарайтесь там побыстрее переговоры закончить… — Он поморщился от боли. — А то нам уходить надо — нашумели, как новички. Как бы полиция не заявилась.

Матвей взял пистолет, который ему протянул Ледников, и направил на девицу, которая, сидя на полу, смотрела на них, зло закусив губу. Она уже явно очухалась.

— Сиди, не дергайся, — предупредил ее Матвей. — Я тебе по ногам стрелять не буду!

Взбежав по лестнице, Ледников оказался перед запертой дверью.

— Женя, откройте, это я, — негромко сказал он.

Дверь распахнулась, и он увидел ее лицо. Она стояла, держась обеими руками за дверь, будто боясь упасть.

И вдруг, не веря самому себе, в ее лице он увидел печальную красоту, которую не видел до сих пор и, видимо, не видели другие. Мелькнула странная мысль, что нечто такое же, недоступное иным, видели в погубивших их женщинах Серега Мальцев, Кирилл Селиверстов, подполковник Гладыш…

Внизу вдруг послышался какой-то шум, а потом грохнул выстрел.

Глава 25

Abiit, non obiit

Ушел, но не сгинул

При задержании подозреваемого нужно принять меры по предупреждению сопротивления, бегства или совершения самоубийства.

Как заявил известный российский депутат, швейцарские власти, которые сейчас решают вопрос об экстрадиции, должны отдавать себе отчет в том, что в США к носителю государственной тайны, каким является экс-министр Абрамов, могут быть применены пытки и психотропные средства.

«Не признавая себя виновным ни по одному из выдвинутых обвинений и не имея других возможностей протеста против заключения под стражу, господин Абрамов готов объявить голодовку», — заявил адвокат Ян Титер.

Председатель объединенного комитета начальников штабов США считает, что военный удар по Ирану в рамках пресечения ядерной программы Тегерана не исключен…

Если Израиль нападет на Иран с целью прекращения его ядерной программы, это будет «полной катастрофой». Такое мнение выразил президент Франции…

Женя выключила телевизор. С тех пор, как она вернулась домой, она только и делала, что бросалась к каждому выпуску новостей, хотя в них бесконечно и тягостно повторяли на все лады лишь то, что она уже знала. Иногда она ловила себя на мысли, что так до сих пор и не верит, что все это говорится про ее отца. Какое отношение он, никогда не унывающий, всегда победительный, уверенный в своей правоте, имеет отношение к запутавшемуся в обвинениях человеку, на которого ведут охоту сразу две огромные страны? Вокруг которого столько самых грязных слухов? Которому угрожают тюрьмой, пытками?

Когда несколько лет назад в Америке разразился скандал с Сухоцким и ему предъявили какие-то обвинения, в суть которых Женя не вникала, отцу многие советовали выступить с заявлением, в котором бы он решительно отделил себя от Сухоцкого, переложил всю ответственность за возможные сомнительные сделки на него. Отец об этом даже ни на секунду не задумался, сказал, что не будет прятаться за спиной другого человека и вообще верит в порядочность Сухоцкого. Могли быть ошибки, сказал он, но не сознательные махинации и злоупотребления.

Когда она рассказывала об этом Ледникову, тот только хмурился в ответ. Сухоцкий после того, как Ледников увез ее домой, почему-то не появлялся и даже не звонил. Адвокаты отца, с которыми она связывалась, говорили, что они добиваются разрешения на свидание, которое вот-вот будет получено, и рассказывали, что содержат его в хорошей камере, похожей на номер скромной гостиницы, и что чувствует он себя неплохо. Просит ее не переживать, потому что скоро все разрешится.

С Ледниковым все тоже не складывалось — он выглядел необычно раздраженным, отводил глаза в сторону, когда она спрашивала его о чем-либо. Женя пыталась понять, что она сделала не так и в чем виновата перед ним, но ответа не находила.

Тогда в доме, куда ее отвезли люди Доусона, все было иначе. Когда она, услышав его голос, открыла дверь и увидела его, ей показалось, что он смотрит на нее не просто с сочувствием, но даже с нежностью. Но тут внизу грохнул выстрел.

— Оставайтесь здесь, — приказал он и стал осторожно спускаться по лестнице, видимо, не зная, кто стрелял. Секунду поколебавшись, она стала бесшумно спускаться следом. Он этого даже не заметил.

В коридоре на полу сидел мужчина с пистолетом в руках, а в метре от него лежала София, медсестра, которая делала Жене уколы. Руки ее были беспомощно раскинуты, а на светлом ворсе коврала темнели пятна крови.

— Матвей, что произошло? — торопливо спросил Ледников.

Мужчина, которого Ледников назвал Матвеем, скривился.

— Дура неугомонная, — покачал он головой.

— Едва очухалась, тут же бросилась на меня, как кошка. Только я на секунду глаза прикрыл… Я и выстрелить не успел — она мне в руку вцепилась.

— Но я слышал выстрел!

— Это я случайно на курок нажал, когда она мне в руку вцепилась. Сильная, гадюка! Но я ее успокоил… Пришлось нос сломать, вот кровища и натекла. Дура чертова, маньячка! Да вы не беспокойтесь, девушка, — сказал он, увидев Женю, беззвучно застывшую за спиной Ледникова. — Живая она, я ее не убивал. Скоро очухается.

Ледников обернулся, увидев Женю, укоризненно покачал головой.

— Женя, я же вам сказал, ждите меня наверху!

— Придется вам мне помогать, — недовольно пробурчал Матвей. — А то нога онемела…

— Надо перетянуть ногу, крови много, — решительно сказал Ледников и метнулся на кухню.

Женя растерянно смотрела на Матвея и мертво застывшее тело Софии.

Матвей, словно извиняясь, пожал плечами.

— Нехорошо получилось, да кто ж знал, что она…

Тут вернулся Ледников с двумя кухонными полотенцами, которыми он быстро перетянул Матвею раненую ногу выше колена. Потом помог ему подняться, подставил плечо под его руку, и они направились к выходу. У двери Ледников обернулся к застывшей Жене, и она, как зачарованная, пошла следом. Во дворе увидела двух скованных охранников на земле. Один из них обжег ее взглядом, полным боли и злобы.

И еще она помнит, что ни разу не спросила Ледникова, что случилось, куда они направляются и почему. Просто молча шла следом. И так и не спросила до сих пор, словно боялась чего-то.

Наверное, она задремала, потому что стук в дверь вырвал ее из какого-то сумрачного небытия.

В дверях стоял Ледников и с тревогой смотрел на нее. Взгляд его остановился на неработающем телевизоре.

— А я, кажется, заснула, — поправляя волосы, с вымученной улыбкой быстро проговорила Женя.

Ледников молча кивнул. Потом он крепко взял ее обеими руками за плечи и тихо сказал:

— Женя! Дело в том, что Всеволод Андреевич…

— Что с ним?

— Он умер.

Глава 26

Infectis rebus

He совершив должного

Проводя обыск, следователь может психологически воздействовать на подозреваемого.

Поехали к Арендту, — торопил Немец. — У него какие-то новости есть. Ты, кстати, чего такой кислый? Случилось чего?

— А тебе все мало? — огрызнулся Ледников. — Хочется добавить?

— Да нет уж, довольно, — покачал головой Немец. — Какая судьба! Он даже не узнал, что швейцарцы отказали американцам и решили экстрадировать его в Россию… Не дожил несколько часов.

Ледников ничего не сказал, ибо говорить было просто нечего. В конце концов, они даже не знали, обрадовало бы это известие Абрамова или нет.

— Как Женя? — уже в машине спросил Немец.

— Попробуй себе представить. Если она уверена, что это из-за нее погибли отец и ближайшая подруга.

— Ну, я думаю, это не совсем так. Тут все было гораздо сложнее.

— Наверное, но… Человек благородный во всем винит себя.

— Это хорошо, — рассеянно сказал Немец. — С благородными людьми приятно иметь дело — знаешь, чего они не могут себе позволить. Кстати, наш друг Гриб просто убит горем.

— Что так?

— Что! Вся его блестяще задуманная операция теперь никому не нужна.

И Женя теперь тоже никому не нужна, подумал Ледников. Никому…

Они уже подъезжали к конторе Арендта, когда Немец вдруг задумчиво сообщил:

— Слушай, а ведь нас, кажется пасут… Вот тот белый фургон с рекламой пиццы, я его уже не первый раз засекаю.

— Кому мы теперь нужны? — отмахнулся Ледников. — Игра сыграна, трупы убраны, гости разъезжаются с дачи…

Но потом все же обернулся. За ними и впрямь тащился белый фургон.

— Сыграна, говоришь, — прищурился Немец. — А может быть, мы просто не в курсе, что стоит на кону? И еще не все карты вскрыты?

Он был, конечно, прав.

Мэтр Арендт выглядел озабоченным и, пожалуй, озадаченным. Швейцарские власти по его словам так засекретили любую информацию, касающуюся смерти Абрамова, что и ему не удалось узнать что-либо наверняка…

— Швейцарцев можно понять, — не удивился Немец и деловито обрисовал ситуацию.

— Смерть Абрамова в швейцарском узилище — для них это худший вариант. Из всех. Теперь вся вина ложится на них. Немудрено, что они боятся даже слово сказать. Так что сейчас начнутся информационные битвы. И у американцев тут явное преимущество. У них куда больше шансов выглядеть незапятнанными и непричастными.

— Вы, Юрий, вероятно, имеете в виду тех российских депутатов, которые предлагали физически уничтожить господина Абрамова? — спросил Арендт.

— Именно их… Эти бойцы, конечно, внесли свою лепту. Просто логика на стороне американцев. Согласитесь, им смерть Абрамова была ни к чему. Она сломала им всю игру. Конечно, при известной ловкости мысли на труп можно списать многое. Практически все. Он же уже возражать не будет. Припишут ему что угодно — иди, друг милый, опровергай. Но все равно живой он был им куда нужнее.

Арендт засопел.

— Дорогой метр. Результаты вскрытия известны? — обратился Ледников к Арендту, чтобы переменить направление разговора.

Мэтр отвечать не спешил. Наконец, сказал:

— Остановка сердца. А причина? Потребуется еще несколько экспертиз, это займет несколько дней. Но…

— Что? — насторожился Ледников. Было понятно, что Арендт подошел к самому важному.

— Дело в том, что остановка сердца стала следствием сильнейшего анафилактического шока.

— Анафилактического шока? — переспросил Ледников.

— А что это за штука такая? — решил уточнить Немец.

— Аллергическая реакция.

— Он что-то съел?

— Нет, — покачал головой Арендт. — Причиной шока стало лекарство…

— Которое ему прописал тюремный врач? — быстро спросил Ледников.

Арендт опять покачал головой.

— Нет. Господин Абрамов попросил это лекарство сам. Он сказал, что принимает его много лет, и оно ему всегда помогает. На самом деле, принимать его господину Абрамову было категорически противопоказано. Особенно в его состоянии. Но он сам попросил…

Арендт посмотрел на Ледникова и Немца неморгающими глазами, давая им время самим сделать соответствующие выводы.

— Самоубийство, — не колебался Немец.

— Или несчастный случай, — не стал торопиться с выводами Ледников.

Арендт согласно прикрыл глаза.

— То есть просто убийство мы теперь исключаем? — решил уточнить Немец.

— Раз он попросил лекарство сам, то… — Ледников потер лоб.

— И что теперь? — не унимался Немец.

— Теперь швейцарцы будут устанавливать, знал ли Абрамов, что ему нельзя принимать это лекарство. Предупреждали ли его об этом врачи в Москве? Долгая история.

Арендт опять согласно кивнул.

— Вопрос: что им выгоднее? — спросил Немец и сам поспешил с ответом: — Совершенно очевидно, что несчастный случай. Самоубийство вызывает массу неприятных вопросов.

— Тем более, что есть даже статья — доведение до самоубийства, — напомнил Ледников.

Арендт демонстративно прокашлялся, требуя внимания.

— Есть еще один момент. Сегодня адвокаты господина Абрамова должны передать его дочери конверт с посланием лично для нее. Возможно, там хранится разгадка…

Немец повернулся к Ледникову и развел руками.

— Все возвращается на круги своя. Опять ваш выход, сударь!

— Ну что, прямо к ней? — открыв дверь машины, бодро спросил Немец.

Ледников, не зная, что ответить, бесцельно посмотрел по сторонам. Во время последнего разговора, когда он сообщил Жене о смерти отца, она выглядела совершенно подавленной. Выведывать у нее, что написал в предсмертной записке отец, честно говоря, не хотелось. Немец, конечно, прав, тянуть нечего. Но он отдавал себе отчет, что его отношение к Жене уже не укладывается в рамки простого делового знакомства. И понимание этого вовсе не радовало Ледникова. Ладно, это она могла напридумывать про него какой-то фантастический любовный роман, имевший мало отношения к действительности, но ему-то зачем осложнять себе жизнь?

В метрах тридцати от них стоял тяжелый квадратный «мерседесовский» пикап песочного цвета из тех, на которых перевозят деньги. Рядом переминался с ноги на ногу, покуривая, долговязый инкассатор в униформе. Одновременно он что-то говорил по телефону. Закончив разговор, инкассатор нырнул в свой броневик.

— Так мы едем? — нетерпеливо спросил Немец, плюхаясь на сиденье.

И тут Ледников вспомнил: этот инкассатор — есть тот самый долговязый гад, который прицепился к нему, когда он ездил с Женей на место гибели Разумовской… Только тогда он работал под полицейского.

Броневик, стремительно набирая скорость, двинулся в их сторону. Человек за рулем спокойно смотрел прямо на Ледникова.

К счастью, Немец еще не успел захлопнуть дверь машины.

— Немец, прыгай из машины! — проорал Ледников. — Прыгай, тебе говорят!

Немец уставился на него непонимающими глазами.

Броневик был уже в нескольких метрах, когда Немец наконец вывалился боком в открытую дверь и покатился по асфальту. Сам Ледников одним скачком скрылся за стволом могучего платана и в тот же миг услышал скрежещущий звук, с которым бронированный монстр превратил машину Немца в смятую банку из-под пива.

Немец, который уже все понял, не дожидаясь, пока проклятый броневик сдаст назад и снова наберет ход, мигом взлетел по ступенькам, которые вели к входной двери какого-то странного особняка и прижался к стене. Там его на броневике было не достать.

Ледников стоял за деревом и думал, что делать, если эта долговязая сволочь выйдет из своего катафалка. Будь у него пистолет…

Однако эти гады внутри броневика, видимо, слишком спешили. Машина мигом подала назад, развернулась и скрылась за ближайшим поворотом.

Немец спустился по ступенькам, потирая ушибленное колено. Посмотрел на то, что осталось от машины, в которой он еще несколько секунд назад рассиживал, и уставился на Ледникова.

— А кто-то убеждал меня, что гости уже разъехались, — задумчиво произнес он.

Надо сказать без всякого упрека. Разве что с некоторым удивлением.

Глава 27

Nemo peccat invitus

Никто не грешит против своей воли

Весьма эффективный прием — демонстрация большей осведомленности следователя, чем это есть на самом деле. У подозреваемого складывается ощущение, что сопротивление бесполезно.

Они как раз сворачивали на улицу, где жила Женя, когда возле ее дома остановился серебристый «опель». Немец сразу притормозил и бросил быстрый вопросительный взгляд на Ледникова.

Из «опеля» торопливо выбрался человек в светлом пальто и длинном черном шарфе. Это был Сухоцкий.

— Сам господин Сухоцкий, — многозначительно сказал Немец. — Интересно, с какими намерениями?

В дверях дома показалась Женя. Она открыла калитку, впустила Сухоцкого. И они пошли к дому. Уже на ступенях Сухоцкий обнял ее за плечи, и они скрылись в доме.

Ледников вдруг понял, что увиденное его неприятно кольнуло.

— И что же мы имеем? — поинтересовался Немец. — Что ему тут надо?

— Ну, друг семьи как-никак, — нехотя сказал Ледников. Пускаться в объяснения у него не было никакого желания.

— Вот именно как-никак! — скривился Немец. — Есть предложение… Мы проникаем в дом без предупреждения и пытаемся услышать, что этот дядя говорит.

— Подслушать, — поправил его Ледников.

— Вот именно. Тем более, видишь, они даже дверь не закрыли. Входи — гостем будешь.

Дверь в дом действительно осталась приоткрытой.

— У меня есть предчувствие, что мы услышим много интересного, — заключил Немец.

— И полезного.

Из прихожей они действительно могли слышать все, что говорилось в большой комнате. Ледникову даже была видна часть комнаты. Женя сидела в кресле, опустив голову, а Сухоцкий ходил по комнате, то появляясь в поле зрения Ледникова, то пропадая.

— …разве вы сможете жить здесь? Жить и знать, что сюда подло заманили отца, что здесь его довели до смерти?

— Но вернуться в Россию, где его объявили преступником… — не поднимая головы, едва слышно сказала Женя.

— Это тоже невозможно. Да и зачем? Что вам делать в России? Там сейчас новая семья Всеволода Андреевича начнет хапать все, что от него осталось. Начнется дележ имущества по-советски. Вы не представляете, через что вам придется там пройти!

— И куда мне деваться?

— Давайте уедем… Вместе…

— Вместе? — поразилась Женя. — Но куда? Когда?

— Прямо сейчас. А куда? Да куда угодно! Хотите в Париж. Через три часа мы будем там, и все, что вам пришлось тут пережить, будет позади! А потом мы можем отправиться еще куда-нибудь. И со временем все, что здесь творилось, забудется, как кошмарный сон!

Немец, глядя на Ледникова, удивленно приподнял брови.

Сухоцкий остановился прямо перед Женей, закрыв ее своей спиной от Ледникова.

— Женечка, дорогая! Подумайте, что вас здесь держит? Я сделаю для вас все!

Женя что-то негромко ответила.

— Какие обязательства! — вскричал в ответ Сухоцкий. — Какие у вас могут быть обязательства перед этим человеком? Неужели вы думаете, что что-то для него значите? Вы были только нужны ему для каких-то темных закулисных дел. Я уверен, он причастен ко всему, что случилось с Всеволодом Андреевичем. Это и его рук дело!

Немец поднял палец, а потом несколько раз ткнул им в сторону Ледникова: мол, речь о тебе, друг милый!

Ледников согласно прикрыл глаза — обо мне, обо мне…

Вдруг Сухоцкий опустился на колени перед Женей, схватил ее за руки и, задыхаясь, словно бредя, прерывисто заговорил:

— Дорогая моя, неужели вы не видите, что я люблю вас? Люблю давно, страстно, безнадежно! Еще с тех пор, когда вы были тоненькой, нескладной девушкой! Я не мог никому об этом сказать! Никому не мог в этом признаться. Тем более, Всеволоду Андреевичу, для которого я был учеником и другом… Но вы, вы всегда были моей мечтой, самой страстной, самой заветной! Я перенес все муки молчания и невозможности признаться в своих чувствах, ваше замужество… О, как я страдал! Вы не можете себе даже представить моих страданий и унижений!

Сухоцкий уткнулся Жене в колени, потом принялся целовать ее руки. Она смотрела на него с изумлением и страхом.

— Вы ничего не знали, не видели!.. О, я научился скрывать свои чувства! Я таился от всех. И все ради вас. Но сегодня нам уже ничто не может помешать. Давайте уедем, и вы увидите, как я люблю вас!

Стоя на коленях, Сухоцкий все сильнее и сильнее прижимался головой к ногам Жени.

— О, сколько я мечтал о таком мгновении!.. Когда я смогу приникнуть к вам, обнять, прижаться…

На лице Жени был уже написан откровенный ужас. Она тщетно пыталась сильнее вжаться в спинку кресла, отдирала от себя пальцы обезумевшего Сухоцкого …

Ледников шагнул в комнату, несколько раз громко хлопнул в ладоши, неприятно насмешливым голосом произнес:

— Вставайте, господин Сухоцкий. Пора нам с вами объясниться.

Сухоцкий испуганно вздрогнул, потом замер. Наконец, он медленно оторвал голову от колен Жени и так же медленно повернул ее в сторону Ледникова.

— Давайте-давайте, — поторопил его Ледников. — В таком положении разговаривать неудобно.

Сухоцкий опустил голову и не спеша поднялся. Запахнув пальто, он молча сел в кресло. Видимо, ему было тяжело говорить.

Немец не стал входить в комнату, а остался стоять в проеме двери, облокотившись плечом о косяк.

— Давайте на время отвлечемся от любовных порывов, — с еле заметной усмешкой сказал Ледников. — У нас будет еще время к ним вернуться. Меня интересует другое — ваше участие в убийстве госпожи Разумовской и аресте господина Абрамова.

Сухоцкий молчал, все еще тяжело и порывисто дыша.

— Ну, что ж, я понимаю, вам сейчас говорить трудно, после этаких-то любовных сцен отдышаться надо. Ну, дышите, я подожду, — улыбнулся Ледников.

Он достал из кармана ручку и что-то записал прямо на лежащей на столе газете. Потом положил ручку на стол и повернулся к Сухоцкому.

— Ну, пришли в себя? Не совсем? Тогда, послушайте пока меня… Я изложу диспозицию, чтобы вам было понятно — отмолчаться вам вряд ли удастся. Чтобы не выглядеть сумасшедшим, который разговаривает сам с собой, я буду излагать эту историю присутствующему здесь моему товарищу, — кивнул он на Немца. — К тому же, я думаю, он в силу бойкости характера и живости мысли будет задавать мне наводящие вопросы.

Ледников постоял перед Сухоцким, разглядывая его с высоты своего роста, а потом удрученно сообщил Немцу:

— Это моя ошибка, что мы не занимались господином Сухоцким вплотную сразу. А зря. Каюсь. Ну-с, начнем с самого начала. С золотых студенческих лет…

Поступив на физический факультет университета, Руслан Сухоцкий, приехавший в столицу из Ростова, стал учеником Всеволода Андреевича Абрамова, хотя разница в возрасте между ними была совсем не велика — каких-то десять лет. А со временем они и вовсе стали людьми одного поколения. У студента Сухоцкого не было большого таланта ученого, зато была хватка, предприимчивость и умение решать вопросы. Абрамов его за эти качества, которыми и сам был не обделен, весьма ценил. Талантливых студентов на факультете было немало, способных быть организаторами в науке — единицы.

Сухоцкий часто бывал в доме Абрамова, хорошо знал его семью, — Ледников быстро взглянул на Женю, смотревшую прямо перед собой, но тут же отвел глаза. И уже демонстративно обращаясь к Немцу продолжил:

— Свои личные вопросы господин Сухоцкий, который всегда был неравнодушен к материальной стороне жизни, задумал решить весьма древним способом — жениться на деньгах. Объектом стала восточная женщина, отец которой считался одним из самых удачливых подпольных коммерсантов. Но ему здорово не повезло — самого коммерсанта вы-ловила-таки милиция, имущество его было частью конфисковано, а частью досталось наследникам и родственникам мужского пола. Жена, как это часто бывает с восточными женщинами, стала стремительно полнеть и стареть… Изящный, всегда следивший за собой господин Сухоцкий стал просто стесняться появляться с ней на людях. Жена платила ему грандиозными скандалами. В «Импульсе», куда его перетащил работать Абрамов, все тоже было непросто…

— Чего так? — подыграл Немец.

— Ну, в советские времена главными людьми там считались гении и таланты. Так что подвизавшийся на организационно-финансовом поприще Руслан Сухоцкий с обидой чувствовал себя порой человеком второго сорта. Хотя товарищ Абрамов, успокаивая своего заместителя, и говорил, что без него он был бы как без рук.

В общем, по совокупности всех этих обстоятельств на заре перестройки господин Сухоцкий при первой же возможности уехал в Америку к своей немалой досаде вынужден был сделать это вместе с женой. Правда, на новом месте его супруга буквально сгорела от какой-то непонятной болезни, которая за несколько месяцев высушила ее до состояния мумии.

— Вот так вот! — удивился Немец.

— Представь себе. Смерть выглядела очень подозрительной, и подозрение пало, как всегда в таких историях, прежде всего, на мужа. Полиция даже провела расследование, но оно ничего не установило. А горевать Руслану Несторовичу было некогда. Перемены в России открыли и перед ним искусительные перспективы. Вместе с господином Абрамовым, который тогда искал любую возможность спасти свой любимый «Импульс» от разорения, а работавших в нем гениев от нищеты, он организовал в Америке фирмы, которые использовали неисчерпаемые творческие ресурсы «Импульса». Ему удалось заключить несколько очень выгодных контрактов. И Руслан Сухоцкий, наконец, стал весьма обеспеченным человеком. После того, как Всеволод Андреевич Абрамов был назначен министром и согласно закону прекратил коммерческую деятельность, Сухоцкий и вовсе практически занял главную роль в их совместных компаниях. «Импульс» опять прочно стал на ноги.

— И что потом? — спросил Немец.

— Видишь ли, наш дорогой мэтр Арендт по моей просьбе узнал, что все-таки послужило формальным толчком к аресту счетов присутствующей здесь госпожи Абрамовой.

— Насколько я помню, речь шла о каких-то сомнительных переводах…

— Правильно. А откуда?

— Неужели из Штатов?

— Представь себе. А от кого?

— Неужели? — вполне натурально ахнул Немец.

— Вот именно. От фирмы, среди учредителей которой числится господин Сухоцкий … Я тогда не придал этому особого значения, думая, что деньги всего лишь повод. Но! Повод может быть случайный, подвернувшийся, а может быть и намеренно, сознательно подстроенный. Судье Штюрмеру понадобился повод для ареста счетов госпожи Абрамовой — и он тут же появился. В самый нужный момент. Причем деньги поступали от фирмы, буквально за пару дней до этого созданной. Словно специально.

— Любопытно, — согласился Немец. — Но может быть и простое совпадение.

— Может, — согласился Ледников. — Но ты понимаешь, в американской судьбе господина Сухоцкого был крутой перелом. Он ведь поначалу никак не мог там устроиться. Потому как ученый он, как мы говорили, невыдающийся. Администратор? Ну, в Америке менеджеров без него хватает. В общем, ситуация у него там поначалу складывалась аховая. И тут еще подозрительная смерть жены, с которой они собачились каждый день, потому что уже давно ненавидели друг друга. Он попадает под следствие… Казалось бы, все вообще катится к черту. Эмигрант, которого подозревают в убийстве! Кому он там нужен?

— Действительно.

— И вдруг все чудесным образом меняется. Подозрения снимаются подчистую. Его фирмочки, которые никому не были там нужны, вдруг начинают заключать контракты, для которых, прежде всего, нужна солидная репутация или серьезные поручители. Наш сведущий товарищ Альмезов в своем досье пишет: создавалось впечатление, будто двери перед ними кто-то благожелательно распахивал.

Немец помолчал, якобы обдумывая услышанное.

— Если я тебя правильно понял, ты думаешь…

— А давай на минуту допустим одну простую вещь.

— Какую?

— Что жена господина Сухоцкого все-таки была убита. Например, ну… Отравлена.

— А прикончил ее…

— Вот именно. Хотя в данном случае причина ее смерти особого значения не имеет. Главное — есть событие, к которому можно прицепиться, и человек, которого к этому событию привязать. А остальное дело техники. Жесткий прессинг, конкретная работа с фигурантом, где кнут сменяет пряник — и очень скоро клиент верит в то, чего может быть и не было. Он в панике, и тут появляется некто, кто говорит, что у него два выхода — тюрьма или сотрудничество. Все это азбука спецслужб, банальная схема, по которой работает весь мир — мы закрываем глаза на твои шалости, но ты начинаешь работать на нас. Мы не только все прощаем, но и помогаем тебе.

— Погоди, а зачем же они тогда его арестовывали?

— Для правдоподобия. Чтобы не возникло впечатления, будто началась охота лично на Всеволода Андреевича Абрамова. Причем началась с помощью того же Сухоцкого. Он воспользовался безграничным самомнением господина Абрамова, считавшего себя великим предпринимателем, и подставил его, специально напутав что-то с налогами. Дело возбудили, но быстро спустили на тормозах. Только вовсе не забыли. Его просто отложили. Видишь ли, друг мой, уголовное дело — это такая хитрая штука, которую можно в любой нужный момент вызвать к жизни. Оно как пузырь воздуха на дне болота. Вдруг или в нужный кому-то момент вырывается на поверхность и лопается. Вот дело против Всеволода Андреевича Абрамова и всплыло сегодня. По воле господина, именуемого в ЦРУ «Безумным изобретателем»…

Ледников опять остановился перед Сухоц-ким.

— Ну, что скажете, Руслан Несторович? Не желаете что-то добавить, уточнить?

— А что именно вас интересует? — неожиданно спокойно спросил Сухоцкий. — Хотя я могу и сам догадаться. Вы хотите знать, имею ли я отношение к убийству госпожи Разумовской? Вы же прибыли сюда для этого? Найти и покарать. Для юриста, каковым вы являетесь, желание странное — быть и следователем, и судьей, и экзекутором…

— Зато я не юрист, — насмешливо сообщил Немец. — И мои представления о преступлении и наказании не укладываются в рамки законности. Они — шире. Причем значительно шире.

— Ах да, господин Иноземцев, вы же русский. Из тех, кто слишком широк и кого Достоевский с удовольствием бы сузил…

— Не отвлекайтесь, Сухоцкий, — строго прервал его Ледников, как это делал сотни раз, будучи следователем.

— Ну, пожалуйста, — не стал обижаться Сухоцкий. — Все было примерно так, как вы описали, но и не так. Дьявол, как известно, кроется в деталях… Так вот. Всеволод Андреевич Абрамов был не только моим учителем, покровителем, но и, если хотите, идеалом и идолом одновременно. Образцом для подражания. Мне нравилось в нем все. В том числе и жена…

Женя выпрямилась в кресле и с недоумением уставилась на Сухоцкого. Тот печально улыбнулся ей в ответ.

— Это была изумительная женщина, волнующая… Особенно, надо признать, на фоне моей собственной супруги. Но это была не любовь, это было восхищение, которое потом переросло в тягостный неотступный вопрос: почему одному человеку все, а тебе ничего? Этот вопрос поселился во мне и стал жрать меня изнутри, меняя мое отношение к идолу. И смерть его жены ничего уже не изменила. В Америку я уехал в том числе и потому, что хотел сбросить с себя это завистливое наваждение, которое разрушало меня… В России я был обречен быть всегда у него на подхвате, а в Америке у меня появлялись шансы.

Сухоцкий помолчал.

— И я был прав. Бизнесмен из меня вьттттел покруче… Всеволод Андреевич был слишком самонадеян, порывист и обременен чудовищными обязательствами перед страной, «Импульсом» и тамошними гениями, которые привыкли жить за пазухой у государства и удовлетворять за его счет свое научное любопытство. Да, и тут возникло новое обстоятельство. Евгения Всеволодовна… Как-то раз с ней произошло обыкновенное чудо — гадкий неловкий утенок обратился в царевну-лебедь, очень похожую на мать… Я тогда увидел ее, она как раз кончала школу, и был просто поражен. Причем в самое сердце. Поражен еще и потому, что понимал — она для меня недостижима. Не только из-за разницы в возрасте. Между нами стоял ее отец — Всеволод Андреевич Абрамов, к тому времени уже министр. Он никогда не позволил бы мне даже приблизиться к ней. Он — крупный государственный деятель, она царевна, а я какой-то сомнительный американский делец с неопрятной, ворчливой и толстой женой, у которой вдруг стали густеть усы, и она стараясь привести себя в порядок, стала пить какую-то гадость…

— Вы хотите сказать, что к смерти ее не причастны, а она ушла из жизни по собственной глупости?

— Вы же все знаете… Поэтому какая разница как она ушла из жизни. Главное то, что было потом… А потом… потом все было именно так или почти так, как вы описали…

— И все же… Кто с вами работал?

— Он представился мистером Доусоном… Благодаря ему, меня освободили из-под стражи, а потом и дела наших фирм пошли в гору. С нами заключали контракты, о которых раньше нельзя было и мечтать…

— Но это было еще до того, как Абрамов стал министром?

— Да.

— А ваш арест за махинации с деньгами, которые выделило американское государство? И суд потом?

— Для меня самого это был удар грома.

— Абрамов уже был министром?

— Был. Разумеется, он передал свои акции в управление своей второй жене, но…

— Но это был удар и по нему?

Сухоцкий кивнул:

— В значительной степени.

— Когда вы поняли, что контракты, которые вам предоставили, ваш арест, суд, освобождение — это все звенья одной операции, целью которой был Всеволод Андреевич Абрамов?

— В какой-то момент…

— И что вы решили делать? Сдавать своего учителя и покровителя дальше?

— Я решил жить. И увидеть, что будет дальше. К тому же Женя… Мои чувства к ней превратились уже в какое-то наваждение, каждая встреча оборачивалась мучительным восторгом…

Ледников бросил быстрый взгляд на Женю. Она слушала, прикрыв глаза.

— Видите ли, я видел, что Всеволод Андреевич стал целью каких-то серьезных игр, которые затеял Доусон. Я мог отказаться в них участвовать, но тогда меня просто уничтожили бы, а операция «министр Абрамов» все равно продолжалась бы. Участвуя же в ней, я мог все-таки чем-то помочь и ему, и Жене. Это был очень серьезный довод. Для меня.

— То есть, заманивая Абрамова в Берн, шантажируя его дочь, натравливая на нее ка-ких-то бандитов, вы на самом деле помогали им?

— Так получается. А что касается бандитов, то это была не моя идея. Я считал, что достаточно ареста счетов Жени, но Доусон приказал Грюнвальд усилить нажим. Я этого даже не знал…

— А про Разумовскую вы тоже ничего не знали?

— Я только сообщил Доусону, что из-за нее приезд Всеволода Андреевича может быть отложен. Он пришел в ярость. Но дело было не только в этом. Они что-то про нее узнали.

— Что именно?

— Во-первых, что она ведет какую-то сложную игру. А во-вторых, она раздобыла информацию про дела семейства Винеров, которых курировали Грюнвальд и Доусон. Им это грозило большими неприятностями.

Сухоцкий задумчиво покачал головой.

— Я думаю, они решили, что госпожу Разумовскую надо остановить. Могу честно сказать — со мной они не советовались на сей счет.

— И кому они поручили остановить ее?

— У них тут была для выполнения подобных дел группа албанских бандитов, от которых при случае всегда можно было избавиться. Там еще был какой-то русский. Но они, по-моему, все теперь на том свете. И та женщина, которая была за рулем грузовика. Насколько я осведомлен, с ней расправился кто-то из ваших…

Ледников и Немец переглянулись.

— Боюсь, что не из наших, — покачал головой Ледников. — Когда мы уходили, она была жива… Скорее всего ее просто добили свои, то есть ваши…

Сухоцкий не стал спорить. Видимо, он знал кое-что о нравах людей, с которыми имел дело.

— Ну, меня бы это не удивило. Это страшные люди… Но, кстати, Грюнвальд с самого начала была против радикальных мер, и я был уверен, что все пройдет мирно, без всяких жертв. Но Доусон… Это он устроил так, что ее отозвали в Вашингтон. Мне кажется, еще и потому, что Доусон решил, что операция «министр Абрамов» приближается к благополучному концу, и не хотел ни с кем делиться лаврами победителя.

— А почему он решил избавиться от господина Ледникова? — поинтересовался Немец.

Сухоцкий вдруг засмеялся.

— А вот это уже была моя частная инициатива! — с вызовом сказал он. — Представляете себе, что я пережил, когда я узнал, что Женя давно и страстно в него влюблена? Больше того, будучи каким-то боком причастным к тому, что случилось с ее подругой Разумовской, я убрал своими руками непреодолимую преграду, что была между ними… Какая насмешка судьбы! Я чуть с ума не сошел… И решил убрать его. Нет, не убить. Хотя, конечно, можно было бы натравить на вас, господин Ледников, Доусона с его албанскими головорезами… Но я убедил Доусона, что нам не нужны никакие убийства и аварии. И решили просто изолировать господина Ледникова на то время, что нужно на проведение операции по аресту Всеволода Андреевича… За это время я рассчитывал убедить Женю улететь вслед за отцом в Америку.

Все эти откровения Сухоцкого удивили Ледникова и Немца, они переглянулись еще раз и насторожились.

— Но он бежал, — хмыкнул Немец и посмотрел по сторонам.

— К несчастью. Тогда нам пришлось изолировать Женю, потому что было ясно, как он может повлиять на нее. Тем более, рядом с ним появились люди из российских спецслужб… Но вы ее выкрали.

— Я бы сказал — освободили, — поправил его Немец.

— Ну, освободили, — вяло согласился Сухоцкий. — Доусону к тому времени было уже все равно — он узнал, что Всеволод Андреевич покончил с собой. Вся его блестяще задуманная операция оказалась пшиком. Столько лет работы и усилий пошли прахом, потому что никто не мог представить себе, что Всеволод Андреевич может избрать такой выход. Я был уверен, что он будет сражаться…

Сухоцкий весь как-то обмяк, видимо, на него накатилась усталость после всего пережитого. И сразу стало заметно, что он уже далеко не молод.

Ледников подошел к окну и внимательно посмотрел на улицу, которая хорошо просматривалась сквозь низкую ограду.

— Значит, все это вы сделали из-за безумной любви? Предали и продали учителя и друга, участвовали в убийстве женщины, которая вам мешала, вели охоту за мной и моим другом… И все из-за страсти, которая вас обуревала много лет?

Сухоцкий поднял голову и посмотрел на Женю. Потом повернулся к Ледникову.

— Я понимаю, для вас это смешно — любить всю жизнь одну женщину и быть готовым ради нее на все. У вас-то все по другому — в каждом городе по женщине. В Париже одна, в Лондоне другая, в Москве третья, в Берне, как выясняется, четвертая…

Женя вздрогнула.

— Давайте вернемся лучше к вашим подвигам, господин Сухоцкий, — прервал его Ледников. — Вы должны понимать, что за буйные страсти и их последствия надо расплачиваться… Человек, не способный справиться со страстями, должен быть готов к такому развитию событий.

— Ну и что, вы меня прямо тут расстреляете? — с вызовом спросил Сухоцкий. — Или повесите? Или задушите? Давайте, убивайте прямо здесь!

Сухоцкий гордо выпрямился. Видимо, у него началось истерическое возбуждение, которое он еще и всячески наигрывал.

Ледников равнодушно отмахнулся, опять подошел к окну и снова осмотрел улицу.

— Перестаньте паясничать, — устало сказал он. — Никто вас тут убивать не собирается. Много чести… Идите, куда хотите. Надеюсь, вы понимаете, что к Евгении Всеволодовне вам теперь лучше не приближаться. Вам надо просто уйти из ее жизни. Так что идите, но помните, что всю вашу исповедь я записал…

Ледников взял ручку, лежавшую на столе, и показал Сухоцкому.

— Здесь, кроме диктофона, еще и видеокамера. Так что все, что вы тут наговорили, зафиксировано.

— Ну да, — скривил губы Сухоцкий. — Я же забыл, с кем имею дело…

— А зря. Я вот не забыл, с кем имею дело.

— И что вы будете делать с этой записью?

— А вам это не нужно знать. Вам надо знать, что такая запись существует, и вести себя соответствующим образом. Так что идите.

Сухоцкий тяжело поднялся. Он хотел сказать что-то Жене, но та закрыла уши руками и отвернулась.

— Ну, что ж… — скривил губы Сухоцкий. — Прощайте, Женечка. Прощайте… Видит Бог, я этого не хотел.

Он двинулся к двери, глядя себе под ноги. Немец пропустил его молча.

Потом удивленно посмотрел на Ледникова и направился к окну.

— Ну, ладно, душить — это, конечно, слишком. А вот по мордасам надавать можно было. И вообще все это очень подозрительно…

— Что именно?

— Все! Чего он тут раскукарекался перед нами? Выложил все. Даже то, о чем его не спрашивали… И чего это он так трагически попрощался с Женей? Что-то тут не то, — отрезал Немец и внимательно посмотрел в окно.

Ледников тоже выглянул во двор через его плечо.

Сухоцкий шел по дорожке к калитке. Подойдя, он открыл ее, но выходить на улицу почему-то не спешил. И тут же стало ясно почему. В нее протиснулись трое здоровенных мужиков в черных бейсболках, вид которых не оставлял сомнений в том, чем они зарабатывают на хлеб.

— Ну, сука, — прошипел Немец. — Теперь ясно, чего он тут тянул время и выворачивался… Знал, что все здесь вместе с нами и похоронит.

Сухоцкий махнул рукой в сторону дома и повелительно сказал что-то тяжело и равнодушно смотревшим на него громилам…

— Дверь, Ледников, запираем дверь! — отскочив от окна, прокричал Немец. — Женя, идите наверх и вызывайте полицию! Надо забаррикадировать вход, чтобы они не пролезли… Ледников, ты что стоишь? Я им свою башку просто так не отдам!

— У меня наверху пистолет, — быстро сказала Женя. Она как-будто пришла в себя и снова стала решительной и собранной, как тогда, на дороге, когда она спасла Ледникова от бандитов, нарядившихся полицейскими.

— Женечка, вы умница, — возликовал Немец. — Тащите его сюда, нам надо продержаться до появления полиции…

А Ледников все смотрел в окно. Там творилось что-то непонятное. Громилы вовсе не спешили бросаться на штурм дома. Они молча окружили Сухоцкого и один из тех, что оказался сзади, быстро рубанул его ребром ладони по шее. Сухоцкий упал, потом вдруг попытался приподняться, пополз в сторону… Двое громил завернули ему руки за спину и поволокли на улицу, как мешок. Ноги Сухоцкого бессильно волочились по земле.

— Немец, погляди, — негромко сказал Ледников.

Немец подскочил к нему и прильнул к окну.

Сухоцкого подтащили к фургону, стоявшему на улице, как бревно, сунули туда головой вперед… Через секунду улица была пуста и выглядела, как всегда, тихой и сонной.

— Думаю, что все неприятности у него впереди, — сказал Ледников.

— Да, товарищ, судя по всему, перестал представлять для коллег ценность, — покачал головой Немец. — И завидовать тут нечему…

— Он должен был знать правила этой игры, — отвернулся от окна Ледников. — Сам выбрал этот путь. Нужно было представлять, куда он может завести.

На лестнице появилась Женя с пистолетом в руке.

— Там замок в ящике заело, — извинилась она. — Никак не могла открыть…

— Ничего страшного, — бодро откликнулся Немец. — Фейерверк отменяется.

Женя смотрела на них непонимающе, не зная, что делать с пистолетом. Ледников подошел к ней и аккуратно забрал пистолет.

— Все кончено, — негромко сказал он. — Они уехали.

— Ужас, — потерянно сказала она. — Это все какой-то бред!

Ледников внимательно посмотрел на нее. Она ответила ему спокойным, ясным взглядом.

— Неужели вы ни о чем не догадывались? — спросил он. — Никогда?

— Нет, — покачала она головой, не отводя глаз. — Даже не могла себе представить! Ведь он был папин друг…

— Эх, Евгения Всеволодовна, классику надо читать, — наставительно, с укоризной сказал подошедший Немец. И с удовольствием процитировал: «Простите, madame, вы ошибаетесь: я женщина. И виноват в этом — знаете кто? Друг и сосед папы…» Иван Алексеевич Бунин, рассказ «Легкое дыхание», признание совсем еще юной гимназистки очаровательной Оли Мещерской. Вот вам и друг папы! Тоже, знаете, был весьма элегантный мужчина.

Глава 28

Urbi defuit orbis

Где замыкается круг

Следователь самостоятельно принимает все решения о направлении следствия и несет полную ответственность за проведение следственных действий.

А в Москве уже шел снег.

Его крупные хлопья метались, гонимые порывами ветра, между застывшими прямо на промерзающей земле скульптурами у скверика на Тишинке. И все эти владыки и страдальцы, поэты и узники, мыслители и красавицы, клоуны и чудовища покорно подставляли себя накрывающему их снегу.

— Вот, собственно, и все, — сказал Ледников.

Георгий Олегович Альмезов молча кивнул. Было трудно понять, стало ли для него все, что рассказал Ледников новостью. А может, он все уже знал по своим каналам, от того же Гриба, например?

— Что стало с Сухоцким, я точно не знаю. Но уверен — ничего хорошего. Бежать ему некуда. Может быть, его тело найдут где-нибудь… со временем…

— Или уже не найдут никогда, — негромко сказал Альмезов, явно думая о чем-то другом.

Может быть, он думал об оставшихся в стороне Грюнвальд и «Безумном изобретателе»? Но спрашивать его об этом Ледников не стал — захочет, скажет.

— Спасибо, — решительно, словно что-то уяснив про себя, сказал Альмезов.

Ледников зябко передернул плечами.

— Да, вот флэшка, которую вы мне давали. Я переписал на нее признания Сухоцкого. Может, вам понадобится.

Альмезов молча кивнул.

— Ну, мне пора, — сказал Ледников.

Альмезов ничего не ответил. Но когда Ледников уже собрался уходить, вдруг доброжелательно осведомился:

— Валентин Константинович, а вам не кажется, что вы чересчур доверчиво отнеслись к откровениям господина Сухоцкого?

Ледников посмотрел на него вопросительно.

— Что вы имеете в виду?

— То, что роль сего господина в случившемся куда значительнее… Уверяю вас, он вовсе не был только послушным орудием в руках того же Доусона.

Нельзя сказать, что Ледникова очень удивили слова Альмезова. Во-первых, он вовсе не принял откровения Сухоцкого за истину в последней инстанции. А во-вторых, он прекрасно понимал, что у Альмезова есть свои заключения на сей счет. Причем основанные на информации, которой он пока делиться не спешил.

— У вас есть серьезные основания так считать? — задумчиво спросил Ледников.

— Есть.

— Любопытно, — сказал Ледников.

Он думал о том, что слова Альмезова лишь подтверждали его давние подозрения, что тот был вовсе не единственным действующим лицом в Бернской операции. Любопытно все-таки, какую именно роль ему, Ледникову, отвели Альмезов и другие уполномоченные товарищи, умеющие разыгрывать длинные партии? Кем он был в их хитроумных схемах и диспозициях? Подсадной уткой? Болваном, которого используют втемную? Просто случайным партнером, которому нельзя доверить многое?

Дело тут было не в обиде. Отец с самого начала предупредил его, с кем он имеет дело, и у него не было оснований заблуждаться на сей счет. Интересно все-таки, что они с Немцем не разгадали там, в Берне?

— Вы считаете, что Сухоцкий вел игру? Принимал решения? — спросил Ледников.

Альмезову надо было подыграть. Теперь Ледников ясно видел — Альмезову нужно продемонстрировать, что он сделал не меньше Ледникова, а может, и больше. Что отомстил за смерть Разумовской именно он. И сознавать это, как видел Ледников, было для него особенно важно. Необходимо.

— Но ведь операция против Абрамова началась еще несколько лет назад причем именно с ареста Сухоцкого? Он что, и арест свой подстроил сам?

— Нет, разумеется. Тогдашнее дело с арестом было придумано, чтобы попридержать министра Абрамова, развившего слишком бурную деятельность в ядерной отрасли, которую американцы уже считали практически разрушенной и готовились взять под свою плотную опеку. В тюрьме Сухоцкого завербовал Доусон именно с прицелом на министра Абрамова. Правда, когда Абрамов быть министром перестал, интерес к нему у американцев несколько угас… Однако сама идея выманить его из страны и экстрадировать в США, чтобы добиться нужных показаний, пришла в голову именно Сухоцкого. Он предложил ее Доусону. Тот лишь ухватился за нее в расчете, что показания Абрамова могут стать козырной картой в подготовке нападения на Иран.

— Значит, Сухоцкий просто выслуживался перед Доусоном?

— Да нет. Сей господин умеет мыслить системно. Конечно, он планировал таким образом заполучить объект своей давней страсти — Женю Абрамову. Ведь она, разумеется, последовала бы за отцом… В Америке Сухоцкий намеревался стать ее единственной надеждой и опорой. Со всеми вытекающими последствиями. Однако страсть эта была вовсе не бескорыстной. Заполучив Женю, он планировал стать практически владельцем фирм, которые они создавали с Абрамовым.

— А может быть, Доусону нужны были показания Абрамова, снимавшие бы подозрения с Винеров, скандал с которыми до сих пор продолжается.

— Возможно. Хотя провал Винеров как двойных агентов в последнее время уже не очень заботил Доусона — их досье уничтожено, скандал потихоньку затих. А вот нужный рассказ русского экс-министра о ядерной программе Ирана — это уже серьезно. Это товар, за который дорого заплатила бы не только Америка, но и Израиль. Тут у Доусона открывались весьма интересные перспективы…

Альмезов говорил увлеченно, как говорят настоящие профессионалы своего дела, все в нем знающие, понимающие, умеющие.

— Но откуда у Сухоцкого связи с албанскими бандитами? Это уж совсем не его епархия.

— Его вывел на них Доусон. В последнее время они очень практикуют такую тактику. Чтобы не рисковать своими агентами, не подставлять их, они нанимают частное вооруженное формирование. Это может быть и вполне серьезная фирма, как британская Erinys или американская Blackwater, в которых служат тысячи человек со всего мира, в том числе и из России. А может быть, и что называется, бандформирование, сколоченное по этническому принципу… Этих албанцев Доусон использовал и раньше.

— У вас есть доказательства, что команды им отдавал именно Сухоцкий?

Альмезов кивнул.

— Удалось проследить цепочку, по которой он переводил деньги на счета командира группы.

— Значит, Доусон был просто наблюдателем?

— Разумеется, нет. Организовать историю с арестом Абрамова и его экстрадицией Сухоцкий не мог. Здесь действовал Доусон.

— Но он не мог себе представить, что Абрамов покончит с собой…

— Да. В таких случаях они всегда жалуются, что от этих русских не знаешь чего ждать.

Снег заметно густел, уже глушил звуки огромного города. Ледников искоса глянул на Альмезова. У того было напряженное лицо. Ну, что ж, пусть как булгаковский Пилат утешается мыслью, что он что-то сделал, дабы отомстить. Может быть, это поможет ему преодолеть гложущее чувство вины перед памятью Разумовской, которую он мог удержать от поездки в Берн… Мог, но не удержал.

— Всего доброго, — сказал Ледников.

Он сказал это совершенно искренне, потому что видел перед собой страдающего человека.

Альмезов чуть помедлил и протянул ему руку. Ледников пожал ее и направился к машине.

— Валентин Константинович!

Ледников обернулся.

— Если мне потребуется что-то… уточнить, я могу с вами связаться?

— Да, конечно.

— Кстати, передайте привет Жене, — вдруг сказал Альмезов.

Снег уже густо покрывал его голову и плечи, и он вдруг стал странно похож на статуи, застывшие неподалеку.

Ледников шел к машине и думал, что не может представить себе, что предпримет Альмезов теперь. Да и захочет ли предпринять. Но если захочет, то он действительно готов ему помочь. А сам он пока займется тем, чего от него хотела Разумовская — он напишет книгу о том, что произошло. Ему есть, что сказать. Пока это все, что он может сделать.

— Он постарел, — сказала Женя, дожидавшаяся его в машине.

Они вместе решили, что лучше ей с Альмезовым сейчас не встречаться. Зачем? Как выясняется, он и так многое знал про них. Но только многое, потому что все, что случилось между ними, не знали до сих пор они и сами.

Снег валил все гуще, залепляя стекла машины. Уже через минуту они оказались словно отъединены от всего мира. И будто не было никого вокруг, кроме них двоих.

И тут раздался тягучий и глухой в снежной мгле удар колокола, потом другой.

Они выехали на Садовое кольцо и наглухо застряли в приводящей в отчаяние московской пробке. Ледников автоматически включил радио. Нагнетающий тревогу женский голос передавал новости.

Эксперты американской разведки подозревают Иран в намерении производить ядерное оружие… Согласно последним оценкам ЦРУ, Иран может обзавестись ядерным арсеналом в срок от трех до десяти лет… Правительство Швейцарии разрешило Федеральному ведомству судебных следователей ознакомиться только с ограниченным количеством документов в связи с делом Винеров.

Как пишет швейцарская «Basler Zeitung», судебные следователи, получившие разрешение от федеральною правительства на ознакомление с некоторыми документами, касающимися дела Винеров, вскрыв предварительно опечатанные ими сейфы, были очень удивлены, не обнаружив там многих интересующих их документов. Они были заменены пустыми папками. В частности, без ведома следователей из сейфа были изъяты досье, содержание сведения о создании атомной бомбы, а также о сотрудничестве Винеров с американскими секретными службами. Дело об исчезновении данных актов является егце и потому неприятным, поскольку Винеры в оправдание вменяемым им криминальным деянием сами ссылаются на их сотрудничество с ЦРУ. Федеральный суд пока воздерживается от комментариев действий Федерального правительства.

Если бы Абрамов все-таки оказался там, подумал Ледников, все могло быть еще хуже. Гораздо хуже.

Женя положила ладонь на руку Ледникова и чуть сжала пальцы. Она смотрела на него спокойно, понимая, что с ним происходит, и готовая быть рядом, что бы ни произошло. Это был тот взгляд женщины, которого всегда ждет мужчина.

Примечания

1

В названиях глав использованы известные латинские выражения.

2

Здесь и далее использованы рекомендации из учебно-методического пособия для следователей «Следственные действия: психология, тактика, технология».

Content

Александр Звягинцев
Швейцарские горки

Пролог Quem di diligunt, adolescens moritur Любимцы богов умирают молодыми

Глава 1 Тurpе senex miles Грустное зрелище — старый солдат

Глава 2 Peractis peragendis Исполнив то, что следует исполнить

Глава 3 Cum morair, medium solvar et inter opus Пусть смерть настигнет меня среди трупов

Глава 4 Sibi bene facit qui facit amico Кто помогает другу, тот помогает себе

Глава 5 Est quadam prodire tenus, si non datur ultra Следует продвинуться хоть немного, если нельзя зайти далеко

Глава 6 Locus delicti Место преступления

Глава 7 Ignorantia non est argumentum Отрицание не есть доказательство

Глава 8 Latet anguis in herba В траве скрывается змея

Глава 9 Acrid it in puncto, quod non speratur in anno В один миг случается то, на что не надеешься годами

Глава 10 Nullum sine auctoramento malum est Нет зла без выгоды

Глава 11 Scire nefas Знать не дозволено

Глава 12 Ne moremur! He будем медлить!

Глава 13 Clavus clavo pellitur Клин клином вышибают

Глава 14 Quae nocent, docent Что нам вредит, то нас и учит

Глава 15 Contra spem spero Надеюсь вопреки надежде

Глава 16 Me mortuo terra miscetur igni А после моей смерти пусть земля смешается с огнем

Глава 17 Aut viam inveniam, aut faciam Найду дорогу, или проложу ее себе сам

Глава 18 Gladiator in arena capit consilium Гладиатор принимает решение прямо на арене

Глава 19 Cave, ne quidquam incipias, quod post poeniteat Так поступай, чтоб после не жалеть

Глава 20 Lupus non mordet lupum Волк волка не убивает

Глава 21 Non volet in buccas tuas assa columba Жареный голубь сам тебе в рот не залетит

Глава 22 Nucleum qui esse vult, frangit nucem Кто хочет съесть орех, должен разбить скорлупу

Глава 23 Periculum in тога Опасность в промедлении

Глава 24 Dura necessitas Суровая необходимость

Глава 25 Abiit, non obiit Ушел, но не сгинул

Глава 26 Infectis rebus He совершив должного

Глава 27 Nemo peccat invitus Никто не грешит против своей воли

Глава 28 Urbi defuit orbis Где замыкается круг

Примечания