Олег Козинкин

Мы — единственная в мире страна, где есть не только могила Неизвестного солдата, но и могила Неизвестного Верховного главнокомандующего.

В.М. Молотов

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

(вступление в книгу непрофессионального историка)

Перед вами «очередная» книга о 22 июня, о «причинах катастрофы». Но, если вы «и так все знаете» и вопросов у вас нет, можете смело ее закрывать, даже не читая. Различные книги «о 22 июня», в которых разные авторы обилием цифр пытаются объяснить, «почему произошло то, что произошло», регулярно выходят в различных издательствах, так что, похоже, искать «причины трагедии 22 июня» уже как-то и неловко.

Возможно, эта книга не станет для читателя откровением, и даже покажется неинтересной — ведь «столько книг написано на эту тему». Но в данной книге вас не поразят соотношением сторон на 22 июня, сколько у кого было танков и самолетов или толщиной брони танков, номерами частей, куда и какой мехкорпус выдвинулся и почему он был разгромлен и т. п. Никакой особой «разгадки 1941 года» здесь тоже не будет. Эта книга не о причинах трагедии «разгрома Красной армии», случившейся после 22 июня. Эта книга о причинах, приведших к трагедии начала войны, о людях, своими действиями или бездействием создавших эти «причины», о том, как «выполняли» свои должностные обязанности и приказы из Москвы некоторые командиры Красной армии и как это повлияло на начало войны.

Большинство книг «о 22 июня» вам расскажут о том, как действовали командиры после начала Войны: эти, мол, ошибки и привели к трагедии и разгрому в начале лета 1941-го. И это будут вполне добротные и правдивые исследования. Но эта книга говорит о том, как действовали эти же командиры не после 22 июня, а до. Ведь по версии большинства историков наши генералы делали все «по уставу» и «как положено» выполняли свои обязанности до начала войны, и в точности — все приказы Москвы. А тот же генерал армии Д.Г. Павлов даже слишком точно выполнял (вплоть до запятой) все приказы Москвы перед 22 июня. А после 22 июня они вроде как бы просто действовали по ситуации, и если что и профукали, то исключительно в силу своей «общей некомпетентности» или «страха перед тираном Сталиным». И расстреляли их исключительно потому, что «тиран» решил «сделать их козлами отпущения», самое большее — за ошибки, допущенные ими после 22 июня. Но в этой книге будет рассмотрено другое — насколько добросовестно выполнялись должностные обязанности и Устав нашими военными именно перед 22 июня.

У каждого подвига есть имя героя, но и у каждого поражения и трагедии есть «авторы». Причины и «авторы» трагедии 22 июня известны уже 70 лет — они названы были еще в 1941-м. Однако за последние полвека и эти причины, и эти «авторы» всячески замалчивались, начиная еще с советских времен, практически сразу после смерти Сталина, поскольку «авторы трагедии 22 июня» были успешно реабилитированы. А коль скоро «авторы» невиновны, то и сделанное ими для трагедии 22 июня следует игнорировать, что и делали все эти годы историки и исследователи. Виновник «трагедии 22 июня» был назван еще на XX съезде КПСС — И.В. Сталин. А разве может спорить с «решениями партии» советский историк времен «эпохи Брежнева-Горбачева», да и современный историк тоже? Вот и не спорят. Так проще…

Виновников страшных поражений лета 1941-го расстреливали тогда же, по итогам проведенного расследования: кого сразу в лето-осень 1941-го, а кого и после войны находило советское правосудие. Речь идет о наших военачальниках. О генералах Красной армии. Некоторых генералов арестовывали еще в мае 1941 года, до нападения Гитлера на СССР — так называемое «Дело Героев». За «повышенную аварийность» в частях было арестовано командование ВВС — Рычаговы и Смушкевичи. Этих расстреливали уже, когда вермахт рвался к самой Москве -28 октября 1941 года. Других брали в первые дни войны — уже 24 июня арестовывали авиационное командование западных округов. И многих расстреляли только в феврале 1942-го. Доступа к делам этих командиров, разумеется, нет и не предвидится. Но реабилитировали большинство этих «героев» еще до XX съезда… Командование Западного особого военного округа (в Белоруссии) было арестовано 4 июля и расстреляно уже через три недели следствия, 22 июля 1941-го. А всего за время и после войны расстреляли едва ли не сотню генералов разного положения, причем основная масса этих «репрессированных» была расстреляна именно «за 22 июня» — около 70 генералов, из них полсотни в начале Великой Отечественной войны. Для сравнения: в боях, в плену и от болезней погибло около 400 советских генералов. Так что данная книга ни в коей мере не пытается бросить тень на честно погибших за Родину офицеров. Речь пойдет о тех, кто предал, и о том, как они «выполняли» приказы Москвы и свои должностные обязанности перед 22 июня.

Когда этих людей арестовывали и ставили к стенке, ни у кого не возникало сомнений в том, что именно они несут ответственность за разгром Красной армии, за напрасную гибель сотен тысяч солдат и офицеров и миллионов простых граждан СССР. За уничтоженную и разрушенную Украину и Белоруссию, за Кавказ и Сталинград, куда докатился вермахт после поражений 1941 и 1942 годов. За умирающий на протяжении 900 дней Ленинград, сотни других городов и тысячи сел, сожженных войной. Но после хрущевской «реабилитации» эти люди стали чуть ли не героями. И только в наши годы снова был поднят вопрос о степени вины генералов за «трагедию 22 июня» и о том, в какой мере они несут ответственность за поражения начального периода войны.

Первым эту непростую тему спустя долгие годы советского, а потом и «демократического» умалчивания серьезно затронул в своих работах исследователь Ю.И. Мухин, а следом за ним — исследователь истории войны и Сталина А.Б. Мартиросян. Однако в постоянно появляющихся новых работах других историков (как профессиональных, так и не слишком) виновным в трагедии начала войны опять называется только один человек — Сталин. Самое большее — добавят вскользь, что и военные несут «некоторую ответственность». Но «главный виновник», конечно же, Сталин, поскольку «он был тиран и деспот», его «все боялись» и «без его воли ничего не происходило»! Сталин и «разведке не верил» (которая ничего конкретного не сообщала), и «не дал привести войска в боевую готовность заранее», и «заставил» генералов оставить перед 22 июня в «спящих» казармах солдат, и т. д., и т. п. Командиры, таким образом, если и виноваты, то исключительно потому, что были «туповатыми конниками» и «безынициативными трусами» — боялись тирана. Ну, может, еще им «военного опыта» не хватало. Но в этом тоже виноват Сталин — кто, как не он, назначал таких негодных командиров, расстреляв самых лучших в 1937-м?

Существующая вот уже скоро 40 лет основная догма о начале ВОВ, рожденная «решениями XX съезда» и «воспоминаниями» маршала Жукова, гласит: трагедия 22 июня произошла потому, что Сталин, «боявшийся» Гитлера (и одновременно — «веривший» ему!) запретил генералам приводить войска западных округов в боевую готовность перед 22 июня, благодаря чему в итоге бойцы Красной армии встретили войну спящими в своих казармах. Однако опубликованные на сегодняшний день документы НКО и ГШ последних мирных дней, мемуары многочисленных участников тех событий (от маршалов до рядовых командиров) позволяют утверждать: более чем за неделю до 22 июня нарком обороны СССР С.К. Тимошенко и начальник Генштаба Г.К. Жуков по прямому указанию главы Правительства СССР И.В. Сталина подписали и отправили в западные округа директивы и приказы о приведении в полную боевую готовность войск этих округов! Руководством СССР в лице Сталина и командованием Красной армии были приняты все необходимые меры и выполнены все возможные мероприятия для отражения неизбежной агрессии гитлеровской Германии! Была известна и точная дата нападения — 22 июня, которая также сообщалась командованию западных округов!

Однако произошло обратное. Удар вермахта был нанесен по армии, практически не готовой к нападению и тем более не находящейся в боевой готовности! Командиры частей, генералы на уровне комкоров узнавали о начале войны из выступления В.М. Молотова 22 июня в 12.00. В момент нападения, в 3–30 утра, личный состав спал в казармах в городах у границы. Техника и вооружение оставались на полигонах, а части и аэродромы — без зенитного прикрытия и т. д., и. т. п…

Почему это произошло, кто виноват в случившемся, какую ответственность несут должностные лица Красной армии за срыв приказов и директив Москвы по приведению армии в полную боевую готовность, попытается рассказать эта книга. Посвятить же ее хотелось бы своим дедам, чьих отцов «расказачивали» еще в Гражданскую, но которые осенью и зимой 1941 года, когда от Красной армии остались одни ошметки, ушли добровольцами на войну и сгинули в августовских степях 1942 под Сталинградом. Нашим дедам и бабушкам, ютившимся в землянках после войны, перед которыми, мы, молодые олухи, начитавшиеся «ГУЛАГов», умничали в конце 80-х, защищая «великих разоблачителей» от дедовского мата и обвиняя Сталина в том, что произошло в июне 1941 года. Дедов уже нет, и извиниться за глупость своей молодости не перед кем.

Сразу оговорюсь, я не историк, «новых гипотез» не сочиняю и ничего «нового» доказывать не собираюсь. Эта книга всего лишь попытка показать, что вина «отдельных генералов» в трагедии начала войны вполне очевидна и что байки маршалов о том, что «злодей Сталин» им не давал приводить в боевую готовность войска на границе, — не более чем ложь. Однако я не берусь утверждать, что только одна причина — вина генералитета, является главной причиной в трагедии 22 июня. Причин всегда несколько, но в этой книге рассматриваться будет только одна, наиболее все же важная — приводились войска на границе, в западных округах, в боевую готовность или нет.

Данное «сочинение» состоит из анализа давно (и недавно) официально опубликованных документов начала войны, анализа книг некоторых авторов и мемуаров известных маршалов, а также «показаний» генералов, связанных с началом войны. При этом не ищите здесь, например, механизм заговора и предательства наших генералов, что своими действиями или бездействием организовали поражение Красной армии в начале войны. Не ищите «мотив». Здесь будет показано только то, как отдельные генералы «выполняли» свои должностные обязанности — командование западных округов получало из Москвы указания о приведении войск в боевую готовность, но не выполнили их. А уж сделали ли они это осознанно или по «разгильдяйству извечному русскому», пускай читающий сам свои выводы, отличные от показанных здесь, сделает.

Появившиеся сначала в Интернете пару лет назад, а потом, после замечаний читателей-критиков, профессиональных военных-штабистов и профессиональных историков, эти переработанные тексты и составили эту книгу. Возможно также, что данная книга покажется излишне долгой и перенасыщенной документами и цитатами — когда в Интернете появлялись отдельные короткие главы-статьи, то приходилось подробно отвечать на вопросы критиков и эти ответы также вошли в эту книгу.

Хочется выразить особую благодарность военному историку, полковнику Внешней разведки КГБ СССР Арсену Бениковичу Мартиросяну, полковнику ГРУ Мильчакову Сергею за помощь в работе над этой книгой, а также Норченко Игорю Кирилловичу, без помощи которого эта книга могла и не появиться. Спасибо многим единомышленникам, а также многим безымянным критикам моих статей в Интернете, на форумах, благодаря которым была создана эта книга — моя попытка доказать сомневающимся свою правоту.

О ДИРЕКТИВЕ № 1 от 21.06.1941 г. и «БОЕВОЙ ГОТОВНОСТИ»

(приводились ли войска западных округов в «достаточную» боевую готовность к 22 июня; когда же приводили войска в боевую готовность на самом деле — в ночь на 22 июня, как утверждает маршал Жуков, или было как-то по-другому; флот и «боевая готовность»)

ЧАСТЬ I

«Директива № 1» и «Боевая готовность»

Благодаря «Воспоминаниям и размышлениям» маршала Победы Г.К. Жукова, в истории Великой Отечественной войны укоренилась одна интересная, теперь уже легендарная история. История о том, что только в ночь на 22 июня Сталин наконец разрешил, в ответ на долгие уговоры Тимошенко и Жукова, привести войска западных округов в боевую готовность.

Вечером 21 июня 1941 года Г.К. Жуков получил сообщение от начальника штаба Киевского особого военного округа генерал-лейтенанта М А Пуркаева о немецком перебежчике-ефрейторе, который утверждал, что «немецкие войска выходят в исходные районы для наступления, которое начнется утром 22 июня». Жуков «тотчас же доложил наркому и И.В. Сталину то, что передал М. А. Пуркаев». Сталин пригласил Жукова с Тимошенко и Ватутиным в Кремль. Жуков «захватил с собой проект Директивы войскам», и они то дороге договорились во что бы то ни стало добиться решения о приведении войск в боевую готовность». После долгих сомнений и практически под давлением Тимошенко («Надо немедленно дать директиву войскам о приведении всех войск приграничных округов в полную боевую готовность») Сталин согласился направить в приграничные округа эту директиву и объявить-таки в этих округах «полную боевую готовность». По предложению Сталина Жуков с Ватутиным составили новый, более короткий «проект директивы наркома», в котором Сталин сделал некие «поправки и передал наркому для подписи». Далее Г.К. Жуков приводит в своих мемуарах текст Директивы № 1 от 21.06.1941 г. полностью и сообщает, что «передача в округа была закончена в 00.30 минут 22 июня 1941 года» (хотя от Сталина Жуков и Тимошенко ушли еще в 22.20 21 июня, а приграничных западных округов всего четыре плюс Ленинградский). Дальше идет рассказ о том, как Жукова с Тимошенко обуревало «чувство какой-то сложной раздвоенности». Вроде бы все необходимые действия ими выполнены, «директиву о приведении войск приграничных военных округов в боевую готовность» им отправить Сталин разрешил. Но «у нас ряд важнейших мероприятий еще не завершен. И это может серьезно осложнить борьбу с опытным и сильным врагом. Директива, которую в тот момент передавал Генеральный штаб в округа, могла запоздать».

Под утро Г.К. Жуков, всю ночь не смыкавший глаз, получил сообщения из Западного особого военного округа «о налете немецкой авиации на города Белоруссии», из Киевского округа «о налете на города Украины», из Прибалтийского «о налетах вражеской авиации на Каунас и другие города». После этого, около 4.00, «нарком приказал» Жукову «звонить И.В. Сталину». Сталин в это время спал, и начальник охраны сначала отказывался его будить, но Жуков смело потребовал: «Будите немедля: немцы бомбят наши города!» Сталин подошел к телефону. Жуков «доложил обстановку и попросил начать ответные боевые действия. КВ. Сталин молчит. Слышу лишь его дыхание». Видимо, до Сталина всегда туго доходило с утра пораньше. Георгий Константинович настойчиво переспросил: «Вы меня поняли?» Сталин молчал еще какое-то время, потом до него все же дошло, и «наконец И.В. Сталин спросил: — Где нарком?» Дальше Сталин дал команду собрать Политбюро. «В 4 часа З0 минут утра мы с С.К. Тимошенко приехали в Кремль. Все вызванные члены Политбюро были уже в сборе». Затем, бледный Сталин хотел звонить в германское посольство. Молотов доложил, что «германское правительство объявило нам войну». После «длительной, тягостной паузы» Жуков «рискнул… и предложил немедленно обрушиться всеми имеющимися в приграничных округах силами на прорвавшиеся части противника и задержать их дальнейшее продвижение». «Не задержать, ауничтожить, — уточнил С.К. Тимошенко». В 7.15 утра 2 2 июня в округа передали Директиву № 2. Правда, ее текст Жуков в своих мемуарах приводить не стал, т. к. «она оказалась нереальной, а потому и не была проведена в жизнь» (хотя данная Директива и тем более Директива № 3 очень даже интересны с точки зрения довоенных планов наших генералов). Затем идет рассказ о том, как был составлен и утвержден проект Указа об объявлении в СССР мобилизации военнообязанных. А потом, сразу после обеда 22 июня, Сталин отправил начальника Генерального штаба Г.К. Жукова в Киевский округ и «несколько раздраженно добавил: — Не теряйте времени, мы тут как-нибудь обойдемся».

Прочитает это неискушенный человек и составит для себя вполне определенное мнение о том, как начиналась война. Мол, не будь этого несчастного «ефрейтора» — знать бы не знали наши генералы, что война на пороге. Получается, что если бы тот самый ефрейтор-перебежчик утонул или его подстрелили бы чересчур ретивые пограничники с нашей или немецкой стороны, то Жуков вообще не узнал бы до самого начала нападения, что пора писать Директиву о приведении западных округов в боевую готовность? Впрочем, таких «перебежчиков» в последние мирные дни по всей линии государственной границы было чуть ли не два десятка. Но по «Воспоминаниям» Г.К. Жукова получается, что перешел границу только один «фельдфебель», и только он сообщил генералам о начале войны, и именно военные долго заставляли упирающегося Сталина дать-таки в приграничные округа директиву о приведении войск в полную боевую готовность. А он все сопротивлялся, такой «подозрительный» и «упрямый»…

Но, так как данная Директива была послана в приграничные округа только в полночь с 21 на 22 июня, то за оставшиеся пару часов войска просто не успели подняться по тревоге! И выскакивали полусонные красноармейцы в одном исподнем из рушащихся казарм. Но даже в исподнем они смело бросались на врага! Эх, если бы Сталин дал Г.К. Жукову разрешение на «объявление полной боевой готовности» хотя бы несколькими часами раньше, а еще лучше — объявили бы полную боевую готовность где-нибудь в мае, как просил и требовал Георгий Константинович! Уж тогда бы мы немцам показали! Все боялся хитрый тиран «спровоцировать» «друга и союзника» Гитлера. Да и сама Директива № 1 какая-то странная, все о том, чтобы «не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения» предупреждает. Тут воевать надо, а Сталин все о «провокациях» твердит. И уж тем более нельзя было отправлять начальника Генштаба в Киевский округ. Даже невоенный человек, прочитавший это, понимает, как не прав Сталин. Ведь в такой день начальник Генштаба обязан находиться на своем рабочем месте, а не разъезжать по округам!

Именно эта байка о начале войны гуляет долгие годы из книги в книгу, из одних бесконечных исследований в другие «новые и оригинальные» «версии» — «версия» от Г.К. Жукова. Такое начало Великой Отечественной войны стало непреложной истиной, догмой, и такой же догмой стал сам текст «Директивы № 1 от 21.06.41 г.». При этом нельзя не заметить, что текст этот действительно несколько «странный».

Нечто похожее о Директиве № 1 можно было в свое время прочитать и в Интернете. В «Википедии», этакой «Энциклопедии Интернета», есть забавные строки и о 22 июня 1941 года, и о Директиве ГШ № 1 от 21.06.41 г.: «М. Некрич, впервые введший документ в научный оборот, считает, что Директива «носила странный и противоречивый характер. В ней, как в двух каплях воды, нашли отражение сомнения и колебания Сталина, его неоправданные расчеты, что вдруг удастся избежать войны». По мнению К. Плешакова, <Директива сулила катастрофические последствия> и совершенно сбивала с толку войска на границе, ввиду невозможности отличить «провокацию» от начала войны. Военный исследователь, полковник Генерального штаба М. Ходоренок характеризует эту директиву как «на редкость безграмотную, непрофессиональную и практически невыполнимую»; он считает, что Директива своим запретом отвечать на «провокации» дезориентировала командование и сыграла отрицательную роль».

Не знаю, кто по образованию этот Некрич, но полковнику ГШ М. Ходоренку не стоило бы обвинять в «редкой безграмотности» начальника ГШ генерала армии Г.К. Жукова: у Георгия Константиновича и без этих «обвинений» грехов хватает. И уж тем более не стоит обвинять в безграмотности И.В. Сталина. А для Плешаковых поясню: директивы посылаются не «войскам», а командирам частей, и составляются на том языке, который наиболее доступен их «военному уму». В своих работах такие историки, как А.Б. Мартиросян («22 июня. Блицкриг или измена») и Ю.И. Мухин («Если бы не генералы»), уже делали подробный разбор Директивы № 1. Они привели достаточно доказательств того, что примерно 16–18 июня, перед Директивой № 1 от 21.0б.41 г. был документ, предписывающий командующим западных округов поднять войска по тревоге, привести войска в боевую готовность. А.Б. Мартиросян в своей работе сделал упор на логику геополитики того времени и разведданные. Ю.И. Мухин провел собственный анализ текста Директивы, показав, что фраза «быть в полной боевой готовности» стоит не в приказной части Директивы, а в преамбуле. А это говорит только о том, что данная директива сама по себе ни в коей мере не приводит войска в боевую готовность, по крайней мере так, как это преподносят нам все эти годы различные историки. Она всего лишь дублирует какие-то предыдущие распоряжения, которые как раз и предписывали командующим западных округов привести войска этих округов в полную боевую готовность. Даже если в ней и чувствуется некая «странность», Директива № 1 — вовсе не единственный приказ о приведении в боевую готовность войск западных округов. Последний, но не единственный!

Еще Ю.И. Мухин в своих работах по этой теме приводил директивы командующих западных округов о приведении вверенных им частей в боевую готовность, что просто невозможно сделать без предварительной команды из Генштаба. А также доклады командиров частей в округах своему командованию о выполнении полученных указаний по приведению своих частей в боевую готовность. Также Мухин цитирует выдержки из протоколов допроса командующего ЗапОВО генерала армии Д.Г. Павлова и его подчиненных о том, что им было известно о «телеграмме из Генштаба от 18 июня 1941 г.» о приведении вверенных им частей в полную боевую готовность. Именно 18 июня. Не раньше и не позже. На самом деле, раньше 18 июня посылать такое распоряжение открыто было рано: Гитлер мог обвинить Сталина в агрессии, и СССР из жертвы нападения превратился бы в агрессора со всеми вытекающими. А после 18, зная, что уже 22–23 июня нападение немцев очень вероятно, тянуть с отправкой в войска такого распоряжения становилось опасно — можно было просто не успеть с какими-либо мероприятиями.

Но вообще-то и сам текст Директивы № 1 от 21.06.41 г., при всей его «нескладности», несет в себе доказательство того, что еще до 22 июня было отдано распоряжение командующим и военным советам западных округов о приведении войск этих округов в полную боевую готовность. Либо телеграммами и письменными приказами-директивами, либо устно — «личными распоряжениями» наркома обороны, которые будут рассмотрены в последующих главах. При этом сама история появления на свет «Директивы № 1 от 21.06.41 г.» действительно наводит на мысль о ее некой «странности и несуразности» и, возможно, даже фальшивости — ведь у нее нет номера как такового. В то же время во всех директивах НКО и ГШ, выходивших в июне 1941-го (как до, так и после 22 июня), стоит и шестизначный номер с указанием степени секретности, и степень важности «сс/ов» — «совершенно секретно / особой важности». Например:

«ДИРЕКТИВА НАРКОМА ОБОРОНЫ СССР И НАЧАЛЬНИКА ГЕНШТАБА КРАСНОЙ АРМИИ КОМАНДУЮЩЕМУ ВОЙСКАМИ КОВО № 503862/сс/ов…»

То есть у всех документов есть, по меньшей мере, порядковый номер. А у этого, вроде бы приводящего войска в «боевую готовность», нет ни номера, ни атрибутов секретности. «Странным» является и то, как Директива передавалась в западные округа в ночь на 22 июня, время, в течении которого передавалась эта вполне короткая директива. Слишком долго ее передавали — несколько часов прошло, после того как ее подписали при Сталине Тимошенко и Жуков, и она поступила в войска.

Неужто передачу достаточно важной Директивы срывали в Москве, умышленно затягивая время передачи? Да и в каждый отдельный округ должна была идти своя отдельная директива под своим номером.

Но будем пока считать, что данный документ от Г.К. Жукова все же подлинный и реальный. Тем более что если он и не совсем настоящий, то, скорее всего, сделан он на основе подлинной и настоящей Директивы от 21 июня 1941 года (в округах ее назвали приказом наркомата обороны) и сохраняет основные ее идеи и указания. И по сути своей данный текст соответствует рукописному оригиналу-черновику, той самой «директиве», что Жуков написал под диктовку Сталина в его кабинете вечером 21 июня, с поправками самого Сталина. Да и вряд ли Г.К. Жуков рискнул бы подделывать текст той самой Директивы № 1.

«Директива ГШ № 1 от 21.06.41.»

«Военным советам ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдОВО.

Народному комиссару Военно-Морского Флота

1. В течение 22–23 июня 1941 года возможно внезапное нападение немцев на фронтах ЛВО, Приб. ОВО, Зап. ОВО, КОВО, Од. ОВО. Нападение может начаться с провокационных действий.

2. Задача наших войск — не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения.

Одновременно войскам Ленинградского, Прибалтийского, Западного, Киевского и Одесского округов быть в полной боевой готовности, встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников.

Приказываю:

а) в течение ночи на 22 июня 1941 года скрытно занять огневые точки укрепленных районов на государственной границе;

б) перед рассветом 22 июня 1941 года рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию, в том числе и войсковую, тщательно ее замаскировать;

в) все части привести в боевую готовность.

Войска держать рассредоточенно и замаскированно;

г) противовоздушную оборону привести в боевую готовность без дополнительного подъема приписного состава. Подготовить все мероприятия по затемнению городов и объектов;

д) никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить.

Тимошенко, Жуков.

21 июня 1941 года».

(Жуков Г.К. Воспоминания и размышления: — М.: АПН, 1969 г., стр. 243)

Попробую немного разобрать «для штатских» текст этой Директивы и показать то, что увидит любой достаточно грамотный советский военный, офицер в данном тексте.

— Пункт третий преамбулы, не имеющий номера, а значит, один из важнейших, говорит о том, что войскам этих округов предписано «быть (находиться) в полной боевой готовности», т. е. продолжать находиться в уже объявленной ранее полной боевой готовности.

— Пункт в), в котором говорится, что «все части привести в боевую готовность. Войска держать рассредоточено и замаскировано», находится там, где и положено — в «приказной» части.

Таким образом, сначала в преамбуле Директивы говорится: «быть в полной боевой готовности», а потом в «приказной» части — «все части привести в боевую готовность». И для человека не очень военного, эти повторяющиеся пункты вроде бы и говорят о том, что войска вот так вот и поднимаются по тревоге. Возможно, этот повтор и дал основание ходоренкам заявлять о «несуразности» Директивы № 1, представлять ее как та редкость безграмотную, непрофессиональную и практически невыполнимую». И она действительно выглядит достаточно «несуразной» и «безграмотной» для директивы, «приводящей войска в полную боевую готовность». Сначала предписывают «быть в полной боевой готовности», а потом приказывают «все части привести в боевую готовность», да еще и требуют «войска держать рассредоточено и замаскировано». Действительно, «несуразность» какая-то. Но только до тех пор, пока не примешь во внимание, что писалась она как продолжение неких предыдущих Директив и распоряжений. Ведь согласно «орфографии» и штабной культуре, и если б не было предыдущих распоряжений о приведении частей в «боевую готовность», то стояло бы в этом тексте, и именно, и только в «Приказной» части, примерно так: «все части (округов) привести в полную боевую готовность. Войска рассредоточить и замаскировать». Так, по крайней мере, будет просто грамотней (по-русски) звучать и понятней для командиров частей.

Таким образом, пункт в) «Директивы № 1» говорит о том, что к этому моменту, к 21 июня, войска уже должны быть рассредоточены и замаскированы, т. е. выведены с мест постоянной дислокации, из гарнизонов и ангаров, в полевые лагеря. Поэтому и написано — «Войска держать рассредоточено и замаскировано». Именно это предписывала сохранившаяся Директива ГШ № 0042 для авиационных и воинских частей западных округов от 19 июня. И Директива № 1 в этом плане всего лишь дублирует упомянутую Директиву ГШ. А фраза «все части привести в боевую готовность» без указания степени готовности, возможно, лишь напоминание командованию округов: мол, следует привести в боевую готовность и те части, что не оговаривались отдельно в предыдущем распоряжении и не должны были подниматься по тревоге ранее. Или же имеются в виду некие части, о которых командование на местах знает из предыдущих директив.

— Пункт г) «ПВО привести в боевую готовность без дополнительного подъема приписного состава» — пример того, что в предыдущих распоряжениях также оговаривались ограничения по каким-либо частям, родам войск. Например, командующему Московским округом генералу И.В. Тюленеву Сталин лично ставил задачу днем 21 июня лишь частично привести ПВО Москвы в боевую готовность: «…вам следует довести боевую готовность войск противовоздушной обороны Москвы до семидесяти пяти процентов». (И. В. Тюленев. Через три войны. — М., Воениздат, 1972 г.)

Поясню еще немного. Войска никогда не поднимаются по какой-то абстрактной боевой готовности. Всегда указывается конкретная степень боевой готовности, по которой и действуют командиры. При этом могут даваться ограничения, отдельные указания, как, например, в пункте г) Директивы № 1.

В зависимости от степени угрозы со стороны вероятного противника в современной армии объявляются разные степени боевой готовности. Степени боевой готовности делятся на:

1 — постоянная боевая готовность — состояние Вооруженных Сил в мирное время;

2 — повышенная боевая готовность — проводятся мероприятия в режиме подготовки к войне, но войска еще не получают команды о начале боевых действий, так что и эта степень готовности еще может считаться вполне «мирной»;

3 — полная боевая готовность — объявляется в случае явной угрозы нападения на страну, войны. Также в «полную б. г.» достаточно легко перейти из состояния «повышенной». Ведь полная боевая готовность отличается от повышенной самой «малостью»: при «полной» проводится призыв в части приписного состава через РВК (военкоматы) да личному составу выдаются боеприпасы.

Более точные формулировки вам подскажет любой офицер, работник РВК, начальник штаба батальона, офицер по мобилизационной работе. Есть перечень степеней боевой готовности и в Интернете. При желании можно уточнить формулировки тех лет, но, по сути, они не сильно отличаются от современных. И хотя в то время формально было всего две «степени боевой готовности»: «постоянная» и «полная», но по сути приведения в боевую готовность что тогда, что сегодня войска действуют, в общем, одинаково. В то время, перед тем как отдать команду о приведении частей в «полную боевую готовность» давались команды «сделать то-то и то-то» для «повышения боевой готовности» — для того, чтобы переход армии «в полную б. г.» прошел более сглаженно. Именно с учетом опыта тех предвоенных дней впоследствии число степеней боевой готовности Советской армии было увеличено с двух до четырех. Сегодня есть даже степень готовности «военная опасность» перед «полной боевой готовностью».

Если бы Директива № 1 от 21.06.41 г. была единственным документом, приводящим войска западных округов в боевую готовность, то фраза «привести войска в полную боевую готовность» действительно стояла бы только в «приказной» части и только в «единственном числе», но никак не в преамбуле. И в любом случае «степень» боевой готовности обязательно бы указывалась, а не просто: «привести в боевую готовность». Или было бы оговорено, какие именно части привести в боевую готовность. Хотя в тексте директивы и указано — «все части привести в боевую готовность», однако возможно, что в черновике и кроется ответ — какие именно части должны были привести в боевую готовность командиры на местах?

Штабная грамотность не зависит от степени волнения начальника Генерального штаба и наркома обороны, которые «от волнения» могли «запятые перепутать». В пункте г) оговорить действия приписного состава для ПВО округов впопыхах почему-то смогли, а остальные пункты сочиняли в страшном волнении? От точности формулировок, особенно в армии, особенно в боевой обстановке, зависят жизни сотен тысяч людей, а в политике — вопросы жизни и смерти страны. Может, Жуков и «разволновался», и составил «бестолковую директиву», но Сталин за словами следил. Поэтому о том, что за несколько дней до 22 июня в западные округа была отправлена секретная телеграмма с указанием привести войска западных округов в состояние «полной боевой готовности», вполне ясно говорит сам текст Директивы № 1 от 21.06.41 г. А вот изучение «черновика» Директивы № 1, возможно, и сняло бы вопросы о ее «странностях» и «несуразностях».

Текст «Директивы № 1» подтверждает предыдущие распоряжения: «быть в полной боевой готовности» и усиливает его дополнительными указаниями — «занять огневые точки, рассредоточить всю авиацию и замаскировать» (напомню — 19 июня 1941 года уже была Директива ГШ о «рассредоточении и маскировке всей авиации» и прочих частей западных округов). И требует достойно «встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников».

Может, кто-то из «историков» до сих пор и не знает, но самое важное в перечне мероприятий по повышению боевой готовности, а именно — укомплектование частей личным составом и техникой, в западных округах до полного штата (от 80 до 90 % от штата, что позволяет считать часть боеготовой) было проведено в этих округах еще в апреле-мае. До полного штата (по л/с) были укомплектованы части первого и второго эшелонов обороны этих округов. А мехкорпуса, например, в те месяцы вообще были практически полностью укомплектованы личным составом, и те же недостающие танки пытались заменить противотанковыми пушками. (При этом не стоит забывать, что на 1 октября 1940 года в ПрибОВО было всего 635 танков, в ЗапОВО — 682 танка, в КОВО — 1479, в Одесском — 435- На конец февраля 1941 года в ПрибОВО — 1229 танков, в ЗапОВО — 1691, в КОВО — 3480, в ОдВО — 691 танк. А на 22 июня 1941 года в ПрибОВО уже 1400 танков, в ЗапОВО — 2502, в КОВО — 4793, в ОдВО — 799 танков. В условиях такого резкого и массового увеличения численности войск временное ослабление боеспособности этих войск неизбежно, о чем не следует забывать.)

Но вот как раз и «доукомплектование личным составом» полков, дивизий и корпусов и «рассредоточение и маскировка» авиации западных округов и входят в перечень мероприятий, проводимых при приведении войск в «повышенную» и «полную» боевую готовность. А уровень подготовки войск, что в ПриВО, что в ПрибОВО или в ЗапОВО был примерно одинаков. По крайней мере, это точно зависело от самих генералов, а не от Сталина. И, получив в войска личный состав, генералы имели самое важное — доукомплектованность по людям, а боевая техника и так была при них, в парках, боксах и на складах (не хватало в основном тех же автомобилей и тракторов из народного хозяйства). И обучение приписного личного состава было, есть и будет полностью в компетенции командиров — так, некоторые только сформированные к 22 июня части, как, например, противотанковая бригада полковника Москаленко на Украине или такие же бригады в Прибалтике, свои задачи выполняли вполне достойно.

Далее текст Директивы № 1 требует (рассмотрим более подробно по пунктам):

- *..м) в течение ночи на 22 июня 1941 года скрытно занять огневые точки укрепленных районов на государственной границе…»

Снова немного поясню для штатских: занять «в течении ночи» «огневые точки укрепленных районов на государственной границе», находясь до этой минуты, после полуночи 22 июня, в казармах, вообще-то невозможно. Казармы с личным составом дивизий и корпусов несколько далековато расположены от «укрепленных районов на государственной границе». Т. е. данное распоряжение предназначено для частей, какое-то время (несколько дней) назад уже убывших ближе к границе, к местам оборонительных рубежей, а не для спящих в брестских казармах по милости того же Д.Г. Павлова дивизий. И ведь на самом деле многие части не только достойно встретили немецкие войска, но и умудрились выбить их обратно уже 22 июня на той же Украине, и в Прибалтике, и на границе с Румынией, в ОдВО. А это возможно только в том случае, если войска уже заранее подняты по тревоге, выведены из казарм и военных городков, рассредоточены, заняли боевые порядки и изготовились к обороне и возможному удару немцев.

(Примечание. Вообще-то, насчет того, что отдельные части не только отразили первый удар, но и смогли сами перейти в контрнаступление и выйти на немецкую территорию, все просто. Это возможно только в том случае если войска действительно уже заняли боевые порядки и изготовились к обороне и возможному контрудару заранее. А это, в свою очередь, возможно только по приказу «сверху», но никак не по «личной инициативе» отдельных «смелых» командиров, «не побоявшихся» назло «перестраховщику» Сталину поднять «свои части по тревоге». Нам-то как раз все эти годы и рассказывали байки про то, как смелый адмирал Кузнецов поднял флот «по собственной инициативе» (правда, в мемуарах самого Н.Г. Кузнецова ничего не говорится о такой «собственной инициативе», и о них чуть позже). На то, чтобы поднять часть по тревоге и привести ее в «полную боевую готовность», необходимо от нескольких часов для небольших гарнизонов и частей, до нескольких десятков часов для дивизий и корпусов (но им еще требуется время, чтобы выйти в район сосредоточения). И выходит, что те дивизии и корпуса, кто умудрился начать войну с удара по немецкой территории, заняли оборонительные рубежи на границе «самостоятельно» за несколько дней до 22 июня? Правда, командиры этих же частей докладывали потом, что они выдвигались на эти рубежи согласно полученным ими 15–18 июня приказам ГШ и Наркомата обороны. Этот факт разные резуны-солонины хоть и пытаются преподнести как «подтверждение агрессивных намерений Сталина по нападению на Гитлера», но делают это как-то вяло. Ведь в своих докладах окружные командиры писали, что занимали именно оборонительные рубежи…)

— «…б) перед рассветом 22 июня 1941 года рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию, в том числе и войсковую, тщательно ее замаскировать…*

Подобные приказы посылались в приграничные войска и раньше, но попросту саботировались авиационным командованием округов — за что в итоге авианачальники западных округов, где потери истребительной и прочей авиации были огромны (кроме Одесского округа), и были расстреляны. Данный пункт вызывает некоторые споры: мол, как можно было в ночь «рассредоточивать» самолеты «по полевым аэродромам», ведь аварийность при ночных перелетах неизбежна, мол, в Москве ничего не соображали, посылая подобные указания?! Но вообще-то, в этом пункте написано вполне ясно:

«б) перед рассветом 22.06.41 г. рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию, в том числе и войсковую, тщательно ее замаскировать.

С одной стороны, фраза «рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию» говорит, конечно, о перебазировании авиации со стационарных аэродромов мирного времени на полевые площадки. Но с другой стороны, те авиачасти, что уже были на полевых аэродромах после 19 июня, не должны были еще куда-то перелетать и «рассредоточиваться» еще куда-то. Вот для них и тех, кто еще до сих пор так и не перегнал свои самолеты, и требовалось самое простое — «растащить за хвосты» самолеты по полю и накрыть сетями маскировочными. И все. Для этого даже летчиков привлекать не надо, с такой задачей вполне справляются техники и дежурное звено. Да, и те же бомбардировщики могли завести, перегнать по полю и закрыть сетями техники с дежурными летчиками. Но…

В действительности полевых площадок оказалось просто недостаточно, и они не были подготовлены к приему самолетов, когда началась война и немцы нанесли первые удары именно по аэродромам. Авиаполкам некуда было перелетать, когда немцы стали накрывать волнами бомбардировок и эти полевые аэродромы в том числе. Но самое интересное, что в одном округе как раз смогли ночью 22 июня перегнать самолеты на «оперативные» (полевые) аэродромы, и особых проблем с ночным перегоном самолетов в этом округе не было. Но самое главное — командующие других округов загнали свои авиачасти к самой границе, где их могла расстреливать чуть ли не артиллерия немцев. А ведь 20 июня в округа пошел еще один приказ наркома (подписанный Тимошенко, Жуковым и Маленковым), № 0043 о маскировке именно аэродромов и о рассредоточении самолетов на них, которым предписывалось именно «растащить самолеты по кустам», «за хвосты»…

- *…в) все части привести в боевую готовность. Войска держать рассредоточенно и замаскированно..»

Это наиболее «странный» пункт, вызывающий наибольшее количество вопросов. Вроде бы дается распоряжение привести в полную боевую готовность все оставшиеся части этих округов, которые ранее не поднимались по тревоге и не выводились к границе после 18 июня. Приведенные же ранее в боевую готовность войска надлежит продолжать «держать рассредоточено и замаскировано» согласно Директив № 0042 от 19 июня и № 0043 от 20 июня. Т. е. получивший такое распоряжение командир должен это понять так: «все (оставшиеся) части привести в боевую готовность, (продолжить) держать (уже приведенные в состояние полной боевой готовности) войска рассредоточенно и замаскированно». Или, например, так: «все части (находящиеся там-то и там-то) привести в боевую готовность, (продолжить) держать (уже приведенные в состояние полной боевой готовности) войска рассредоточенно и замаскированно».

Однако точно сказать, что означает данное распоряжение, можно будет только в том случае, если будет опубликован подлинник данной «Директивы» со всеми поправками, вычеркиваниями и пометками.

(Примечание. В Интернете уже гуляют «оригиналы Директивы № 1 от 21 июня 1941 года». Так сказать «апокрифы». Эти тексты «оригинала» отличаются от «канонического» текста маршала Г.К. Жукова именно наличием в этом пункте четких указаний на то, какие части должны быть приведены в боевую готовность! Говорить «официально» о подлинности данного текста пока не представляется возможным, хотя именно этот «апокриф», черновик оригинала, и показывает более полно и убедительно, что до него уже были директивы о приведении в боевую готовность войск западных округов, показывает, какие части имелись в виду, когда давалась команда «все части (находящиеся там-то) привести в боевую готовность». И эти «черновики-оригиналы» и подтверждают, что легенда Г.К. Жукова о том, что «Сталин не дал им с Тимошенко приводить войска в боевую готовность заранее», — не более чем блеф! В последней главе будет рассмотрен этот «апокриф» «Директивы № 1 от

21.06.41 г.» на предмет его связи с Директивами предыдущих дней. Но пока мы будем рассматривать только то, что официально опубликовано в «приличных источниках»…)

- *…г) противовоздушную оборону привести в боевую готовность без дополнительного подъема приписного состава. Подготовить все мероприятия по затемнению городов и объектов…»

Для пэвэошников дается распоряжение пока обходиться своими силами, без приписного состава из военкоматов. Т. е. читаться это должно примерно так: «ПВО (также) привести в боевую готовность (но) без дополнительного подъема приписного состава» (т. е. пока обходиться теми, кто есть), «подготовить все мероприятия по затемнению городов» (но пока не затемнять)».

И самое главное:

— «никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить».

Видимо, директивы или распоряжения от «(неизвестно)» июня были очень подробными и с массой ограничений. Ведь степень боевой готовности может и понижаться, если снизится степень угрозы. Поэтому в «Директиве № 1» и идут оговорки — а вдруг обойдется. Т. е. «Директивой № 1» округа также еще не приводятся в «полную боевую готовность» на 100 %, чтобы была возможность остановить процесс, отыграть назад войну. Вдруг Гитлер еще раз передумает? Вдруг получится нападение перевести в разряд «приграничных конфликтов» и «недоразумений», которые можно при желании сторон уладить? Хотя у Гитлера на лето 1941 года времени уже не оставалось, и Сталин это понимал.

Система ПВО, надо сказать, имеет свою специфику. Например, эти войска постоянно находятся на боевом дежурстве, и у них свои тонкости в приведении в «Полную Боевую Готовность». Так же, как и у флота. У летчиков свои «степени боевой готовности», отличные от пехоты и танкистов с артиллеристами. У всех свои перечни мероприятий по приведению в различные «степени боевой готовности», хотя суть примерно одинакова.

Собранные разными исследователями «косвенные» доказательства существования распоряжений о приведении западных округов в состояние «полной боевой готовности» еще до 22 июня 1941 года подтверждает сама же «Директива № 1», проигнорировать которую, как предыдущие распоряжения, было нельзя (ведь ее запустил в оборот сам Жуков, как документ, «приводящий армию в боевую готовность»!). Но данная Директива смыслом и текстом всего лишь продолжает и расширяет перечень мероприятий по приведению войск в боевую готовность к отражению агрессии и возможного нападения. Она подтверждает директивы и приказы, отданные ранее, сообщает вероятную дату возможного нападения, дает команду привести в боевую готовность все войска округов (то ли оставшиеся из не приводимых в боевую готовность ранее, то ли находящиеся в определенных местах дислокации согласно ранним приказам). И при этом директива оставляет возможность для остановки процесса, в случае, если нападение не произойдет или получится перевести все же начавшуюся войну в разряд «приграничных недоразумений».

(Примечание. Для проверки я убрал из текста Директивы № 1 от 21.06.41 конкретные данные: дату, названия округов и прочее — оставил только текст.

Директива ГШ

«Военным советам

1. В течение возможно внезапное нападение на фронтах Нападение может начаться с провокационных действий.

2. Задача наших войск — не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения.

Одновременно войскам округов быть в

полной боевой готовности, встретить возможный внезапный удар.

Приказываю:

а) в течении ночи на скрытно занять огневые точки укрепленных районов на государственной границе;

б) перед рассветом рассредоточить по

полевым аэродромам всю авиацию, в том числе и войсковую, тщательно ее замаскировать;

в) все части привести в боевую готовность. Войска держать рассредоточено и замаскировано;

г) противовоздушную оборону привести в боевую готовность без дополнительного подъема приписного состава. Подготовить все мероприятия по затемнению городов и объектов;

д) никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить.»

Показал приятелю, преподавателю тактики в военном училище. Тот спросил, кто составил подобный безграмотный бред, и тут же заявил, что наверняка этот приказ — не более чем продолжение более раннего распоряжения и чего-то в нем не хватает. Впрочем, через пару минут он точно сказал мне, что это за директива…)

Все рассматривали текст Директивы № 1 как историки, да еще и с «подсказок» маршала Победы Жукова, утверждавшего, что только данная Директива только в ночь на 22 июня «приводила РККА» в «полную боевую готовность». А надо было бы изучать ее с учетом специфики штабной культуры, правил ведения штабных документов. Анализ текста даже этой, «канонической» версии Директивы № 1 может дать интересные выводы и подтверждает, что за несколько дней до 22 июня, приблизительно 18.06.41 г., если не раньше, действительно должны были быть распоряжения ГШ (Жукова) и НКО (Тимошенко) с санкции Сталина о приведении западных округов в состояние «полной боевой готовности». А иначе действительно данная Директива будет и «несуразной», и «безграмотной» (факт существования телеграммы начальника ГШ от 18 июня 1941 года с указанием привести войска ЗапОВО в полную «боевую готовность» подтвердил на следствии в июле 1941 года начальник связи этого округа генерал-майор Григорьев А.Т.). И уже исходя из этого становится понятно, почему расстреляли командующего ЗапОВО Д.Г. Павлова, почему еще через неделю Сталин снял с должностей его непосредственных начальников, отправив с понижением в звании одного — маршала, командовать фронтом, а другого — генерала армии, «готовить» Ельню, а через полтора месяца вообще на Резервный фронт, «готовить оборону Москвы».

И почему Сталин вытащил из запасников Ворошилова и Буденного — спасать положение, пока «молодые дарования» не доказали, что действительно могут воевать.

«Директива № 1», как все документы такого уровня, совершенно исключает двоякое толкование. Это документы «войны и мира», «жизни и смерти» миллионов! Поэтому кажущаяся «странность» этой «Директивы» (даже «канонического» варианта от Г.К. Жукова, без изучения «черновика») совершенно исчезает, если понять, что она — всего лишь дополнение к предыдущим распоряжениям. Которая появилась именно потому, что были получены дополнительные подтверждения угрозы нападения (перебежчики, разведдонесения от пограничников) к ранним «умозаключениям» Разведуправления ГШ и аналитике самого Сталина. И доказывается это анализом всего лишь текста этой самой «Директивы № 1» (с учетом правил ведения штабных документов, штабной культуры и элементарной грамотности). Доказывается пониманием того, как и какими командами приводятся в боевую готовность округа, пониманием смысла «степеней» этой самой «боевой готовности». И пониманием того и как приводились в состояние «повышенной» и «полной боевой готовности» части западных округов всю весну 1941 года, вплоть до 22 июня. И, в конце концов, не так приводят в боевую готовность войска, не такими формулировками…

В своей книге «Если бы не генералы» Ю.И. Мухин еще в 2006 г. сделал вполне убедительный анализ того, что Директива № 1 от 21.06.41 г. не приводит войска в боевую готовность, а только дублирует и дополняет предыдущие распоряжения. Генерал Квашнин (в то время начальник Генерального штаба МО РФ) ему ответил: «…Дело в том, что приведение войск в полную боевую готовность означает их отмобилизование и развертывание (говоря по-русски — пополнение, т. е. доукомплектование) до штатов военного времени. Поскольку государственное решение на мобилизацию было принято лишь 23 июня, ни армия, ни флот не были приведены в действительно «полную боевую готовность» (высшую, на 100 %). Если бы 18 или 19 июня было отдано распоряжение о приведении войск в полную боевую готовность, войска оказались бы в более боеспособном состоянии, и уж во всяком случае даже «изменник» Д.Г. Павлов не оставил бы полевую и зенитную артиллерию на полигонах, а держал бы ее в боевых порядках».

Действительно, Д.Г. Павлов в Белоруссии, а Кирпонос на Украине собрали большую часть тяжелой артиллерии округа на «плановые занятия» в нескольких учебных центрах-лагерях (еще и примерно за неделю в том числе) до нападения. В которых часть этой артиллерии из-за отсутствия топлива для тягачей и отсутствия самих тягачей так там и осталась. И досталась немцам, не сделав ни одного выстрела. Тем более что некоторые полигоны эти находились на самой границе. Но действительно, именно Павлов и должен был, получив некие приказы о повышении боевой готовности частей своего округа, вернуть артиллерию и зенитные части в «боевые порядки», «согласно уставу».

(Примечание. Своим ответом Мухину Квашнин подтверждает, что при приведении войск в боевую готовность (как в повышенную, так и в полную) командиры обязаны возвращать находящиеся на полигонах и в учебных лагерях подразделения в «боевые порядки», в основное расположение — постарайтесь запомнить это важное положение…)

Если провести сравнение того, что называется «приведением войск в боевую готовность по команде «повышенная» и «полная», например, в современной армии, с тем, что было фактически сделано в течение мая-июня 1941 года в западных округах руководством страны и Генштаба, т. е. сравнить перечень мероприятий фактических и «теоретических», то получится интересная картина. При приведении войск в полную боевую готовность происходит призыв «приписников» и отправка их в части на закрепленные за ними должности, как офицеров, так и сержантов-солдат — пополнение (доукомплектование), а «по-научному» — развертывание кадрированных (т. е. сокращенных) частей и подразделений. Это самое главное мероприятие из всего перечня. Запрещение отпусков и увольнений, «казарменное положение» для офицеров — вторично. Сроки на исполнение всех требуемых мероприятий после объявления Генштабом «полной боевой готовности» и в результате «открытой мобилизации», объявляемой в стране в случае начала войны, устанавливаются очень короткие, в пределах десятков часов. Согласно же мемуарам маршала Г.К. Жукова, в течение мая-июня в результате «скрытой мобилизации» около миллиона «приписников» из внутренних округов было поднято и отправлено в западные округа. Плюс несколько армий из этих внутренних округов, отправленных туда же. Т. е. фактическое развертывание-доукомплектование войск западных округов было проведено задолго до 22 июня.

В своих «Воспоминаниях и размышлениях» (М., 1969 г.) Г.К. Жуков пишет, что: «Нарком обороны С.К. Тимошенко рекомендовал командующим войсками округов проводить тактические учения соединений в сторону государственной границы, с тем чтобы подтянуть войска поближе к районам развертывания по планам прикрытия (т. е. в районы обороны в случае нападения). Эта рекомендация наркома обороны проводилась в жизнь округами, однако с одной существенной оговоркой: в движении (к границе, на рубеже обороны) не принимала участие значительная часть артиллерии». По тем же «Воспоминаниям» именно Павлов и Кирпонос, самостоятельно, без приказа Москвы, и загоняли артиллерию на полигоны: «Дело в том, что дивизионная, корпусная и зенитная артиллерия в начале 1941 года еще не проходила полигонных боевых стрельб и не была подготовлена для решения боевых задач. Поэтому командующие округами приняли решение направить часть артиллерии на полигоны для отстрела. В результате некоторые корпуса и дивизии войск прикрытия при нападении фашистской Германии оказались без значительной части своей артиллерии», (с. 242).

То есть вот эта «скрытая мобилизация» и «тактические учения соединений», о которых так лукаво пишет Георгий Константинович, и есть уже, по факту, приведение войск в «повышенную и полную боевую готовность». Г.К. Жуков умудрился в своих «Воспоминаниях» заявить, что части западных округов получили команду на приведение в полную боевую готовность лишь в ночь на 22 июня! И тут же указал, что части западных округов, получили «рекомендации» наркома Тимошенко «провести тактические учения соединений в сторону государственной границы (не указывая, правда, сроки, когда эта «рекомендация» была направлена в западные округа и когда начались «тактические учения» — а ведь это очень важное свидетельство Жукова), с тем, чтобы подтянуть войска поближе к районам развертывания по планам прикрытия* (т. е. в районы обороны на случай нападения Германии). И «эта рекомендация наркома обороны проводилась в жизнь округами…»] То есть, сам Жуков написал, что части западных округов по факту приводились в боевую готовность и убывали в места сосредоточения согласно «плана прикрытия»! Но для этого должны были быть отправлены в западные округа некие директивы, которые Жуков скромно назвал «рекомендациями». Либо это были устные «личные распоряжения» наркома перед 22 июня.

Сам Жуков в своих «Воспоминаниях» подтвердил факт того, что части западных округов по команде из Москвы стали выдвигаться к границе на рубежи обороны до 22 июня! Подтвердил, что части западных округов именно по команде из Москвы были по факту приведены в боевую готовность и убыли в районы сосредоточения, на «учения». И эта команда наркома обороны СССР С.К. Тимошенко прошла именно за несколько дней до 22 июня, согласно известным документам 15–16 июня 1941 года. Но о них чуть позже.

Выдать боеприпасы, залить топливо в баки, выдвинуться на исходные рубежи обороны (и занять их) части второго и третьего эшелонов обороны, прибывающие из глубины СССР, могут и после «перебежчиков», и даже после того, как прозвучат первые выстрелы. Пограничные части, поднятые по команде наркома госбезопасности Л.П. Берии, и части первого эшелона самих округов, поднятые по тревоге в ночь на 22 июня, несколько часов для этого предоставят. Г.К. Жуков в своих «Воспоминаниях» пишет также, что «главные силы приграничных округов располагались в 80–300 километрах от государственной границы», ожидая нападения, а «непосредственно на границе находились пограничные части НКВД» да части прикрытия границы. Так что лукавство Квашниных о том, что к 22 июня армия не находилась в боеготовом состоянии, т. к. этому мешал тиран-деспот и поэтому все профукали, опровергают т.т. Жуков, Василевский и прочие «мемуаристы». Тут даже косвенных доказательств от выживших участников боев лета 1941 года в виде показаний очевидцев не нужно. Достаточно просто внимательно перечитать слова высокопоставленных участников тех событий. Так, маршал Василевский в своих воспоминаниях «Дело всей жизни» (М., 1974 г.) пишет вполне четко и конкретно: «12–15 июня этим округам было приказано вывести дивизии, расположенные в глубине округа, ближе к государственной границе». Все-таки «приказано», а не «рекомендовано»…

Другое дело, что мероприятия «скрытой мобилизации» не отрабатывались по полной программе, вводились некоторые ограничения. А вдруг Гитлер все же передумает? Но главное — к 22 июня армия действительно не находилась в необходимом боеготовом состоянии. Но произошло это только потому, что этому «поспособствовали» наши доблестные командующие западных округов. Ведь та же артиллерия больших калибров, ударная сила войск, в боевых порядках практически отсутствовала. А большая часть зенитных средств в той же Белоруссии вообще находилась под Минском, в 500 км от границы, и не могла прикрывать атакованные с воздуха части и аэродромы в первые часы и дни войны.

Но, кстати, вполне возможно, что квашнины в принципе и формально «правы». Скорее всего, не было и не ищите в архивах МО четкого единого письменного распоряжения западным округам в виде одной Директивы со словами «привести войска в полную боевую готовность» от такого-то числа, с таким-то исходящим номером до 22 июня. Сталин же не дурак был. Один раз он уже доверял генералам четыре года назад… И чтобы не расстреливать перед войной еще добрую сотню предателей и болтунов, таких письменных распоряжений не давал. А вдруг утечка информации? Да немцы тут же раскричатся об агрессивных намерениях СССР, чего допустить нельзя было. А вот устно, телефонограммой, без использования в распоряжениях самих терминов «повышенная» и «полная» боевая готовность, либо директивами о «проведении учений» (но с четким указанием в тексте смысла этих «учений») вполне. Сталин, преследуя цели «большой политики», сделал самое важное: он изменил сроки приведения войск в полную боевую готовность, растянув их по времени. Также не забывайте, что это приведение в боевую готовность, отработка мероприятий повышения боевой готовности вообще происходили скрытно и в режиме повышенной секретности. Часто устными приказами в том числе! И обеспечивая «режим секретности», Сталин обеспечил работой «историков» на долгие годы.

Приведение в боевую готовность войск западных округов проводилось поэтапно (о том, как это было сделано и на основании каких приказов, подробнее будет показано в следующих главах) и секретно, но некоторым нечистоплотным воякам и «историкам» это дало возможность пудрить мозги народу. Ведь письменных документов об объявлении полной или повышенной боевой готовности вроде как нет. Доказательств того, что в округа по телефонам закрытой связи шли подобные распоряжения, вроде бы нет. Или эти документы до сих пор скрываются, или же они были уничтожены после смерти Сталина, под чутким руководством Жуковых. Или же… их надо просто суметь найти (хотя бы важную часть из них) в уже опубликованных специализированных сборниках документов, выходящих малыми тиражами. И тогда останется поискать в архивах МО РФ всего лишь одну «телеграмму ГШ» от 18 июня 1941 г., которую действительно всячески скрывают и не публикуют — о приведении в фактическую полную боевую готовность частей западных округов.

Когда отдается распоряжение о приведении войск округа в конкретную степень боевой готовности, то самым важным (и секретным) в перечне мероприятий являются даже не сами мероприятия (например, призыв резервистов из РВК и доукомплектование ими частей до полного штата, развертывание), а сроки на исполнение этих мероприятий. В обычном режиме сроки приведения войск в полную боевую готовность настолько малы, что поднимают на уши всех — РВК, предприятия, авто- и прочие базы, в режиме «хватай мешки — вокзал уходит». Шум только от одних проводов-гулянок будет такой, что до Парижа дойдет. А для Германии и всего Запада появляется повод обвинить Сталина в агрессивных намерениях, о чем, кстати, Гитлер и заявлял после нападения на СССР. Подобное уже было в 1914 году, когда Николай II объявил в Российской империи мобилизацию, и это было расценено как объявление войны.

Для того чтобы подобного не допустить, весной-летом 1941 года и провели «скрытую мобилизацию»: все мероприятия (какие-то с оговорками, как в пункте г) «Директивы № 1») из перечня повышения боевой готовности провели поэтапно, растянув во времени под видом «учебных сборов», — чтобы не дать немцам повод обвинить СССР в агрессивных намерениях. Часть мероприятий прошла под видом «учений», а 23 июня открыто объявили «открытую» мобилизацию для всей страны, для всего мира и для оставшихся войск. Таким образом, кстати, и «имидж» СССР как «жертвы агрессии» был сохранен. Хотя, конечно же, немецкая разведка прекрасно знала и об этих «учебных сборах», и о «скрытой мобилизации», но к такой «мобилизации» формально не придерешься. Сама «скрытая мобилизация» имеет только одну цель — пополнить штаты дивизий и корпусов приписным личным составом на «угрожаемый период», но так, что дипломатически к этому не особо и придерешься. И на немецкие ноты протеста примерно так и отвечало руководство СССР — «учения у нас…».

В книге В. Карпова «Генералиссимус» говорится, что 13 июля уже 1945 г. Сталин ставит задачу маршалу Воронову: к 19 июля 1945 г. объявить для частей ПВО дальневосточных округов конкретную, «повышенную», боевую готовность. Наверное, Сталин к концу войны «научился» как надо приводить войска в ту или иную степень боевой готовности, «научился» мобилизационной работе… Но, получается, в 1941 году он этого не знал? А Д.Г. Павлова как раз и обвиняли в «ослаблении мобилизационной готовности войск» в том числе. Конечно, это всего лишь «кухня», специфика военных терминов. Но для командира, не выполнившего эти мероприятия, это — смертный приговор.

Белорусский округ (ЗапОВО) даже географически меньше Киевского, и защищать его полегче, из-за сплошных болот и лесов, т. к. наступать немцы могли только по нескольким направлениям-дорогам, которые войска Павлова вполне могли контролировать и закрыть наглухо от прорыва. Но все равно — Сталин «виноват», не дал Павлову выполнить хотя бы свои должностные обязанности командующего округом. Остальные худо-бедно смогли, а этот не смог: так боялся Сталина боевой офицер, Герой Советского Союза! Конечно, на его направлении группировка немцев «оказалась» более мощной, чем на остальных, а на границе с Венгрией вторжение реально началось чуть ли не 24 июня. Но Павлов вообще ничего не делал в плане повышения боеготовности округа в последние дни перед войной! «Историк» Б. Соколов в своей книге «Красный колосс» приводит слова К.Е. Ворошилова, сказанные им Павлову на следствии, мол, был бы я наркомом, ни за что не поставил бы тебя на округ, сидел бы ты себе на АБТУ, глядишь, меньше вреда было бы. Увы, у каждого свой «потолок». Тот же Жуков на округе (фронте) справлялся, а доверили ГШ — «оплошал». То проявлял неуемную прыть в «рассредоточении войск вдоль границы», то «стеснялся», как старший начальник, проверить друга Павлова, а то и вовсе собирался наносить то «превентивные», то «встречные» удары по Германии…

Теперь хотелось бы сказать о приказе те поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения» и о том, что «Директива № 1» «совершенно сбивала с толку войска на границе, ввиду невозможности отличить провокацию» от начала войны». А также и о словах полковника Генерального штаба М. Ходоренка, который характеризует эту директиву как та редкость безграмотную, непрофессиональную и практически невыполнимую» и считает, что «директива своим запретом отвечать на провокации дезориентировала командование и сыграла отрицательную роль».

Во-первых, Гитлер, прежде чем напасть на когонибудь, обязательно «устраивал провокации» — чтобы «соблюсти приличия» в глазах «мировой демократической общественности». Самый известный и яркий пример: переодетые в польскую военную форму немецкие уголовники, захватившие радиостанцию на немецкой территории, убитые немецкими пограничниками и представленные «мировой общественности» для наглядного «доказательства» нападения поляков на Германию.

Во-вторых, перед нападением на СССР, начавшимся в 3.30–4.00 22 июня, уже примерно с 2.00 происходили обстрелы наших пограничников стрелковым оружием с немецкой стороны. Другое дело, что ответного (тем более, например, артиллерийского) удара по немецкой территории с нашей стороны, на который рассчитывали немцы и на который Гитлер мог бы «сослаться» в случае проблем с упомянутой западной «общественностью», как раз и не было. Впрочем, Гитлер был настолько уверен в том, что разгром СССР займет всего пару месяцев, что не стал особенно утруждать себя созданием «алиби». Однако обстрелы наших пограничников и приграничных частей из винтовок и пулеметов и есть те самые провокационные действия (в том числе), могущие вызвать крупные осложнения», на которые нельзя было «поддаваться».

Кстати, фраза «не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения…» в «Директиве № 1» также интересно перекликается с фразой из письма Гитлера, которое тот прислал Сталину 15 мая 1941 года личным самолетом в Москву: «..Примерно 15–20 июня я планирую начать массированную переброску войск на запад с Вашей границы. При этом убедительнейше прошу Вас не поддаваться ни на какие провокации, которые могут иметь место со стороны моих забывших долг генералов. И само собой разумеется, постараться не давать им никакого повода…»

Гитлер просит Сталина не поддаваться на «провокации» немецких генералов, мечтающих напасть на Россию и имеющих личные родственные связи в Англии («…некоторых генералов моей армии, особенно тех, у кого в Англии имеются знатные родственники, происходящие из одного древнего дворянского корня»), на которую Гитлер якобы собирался нападать в 20 числах июня 1941 года (поэтому он оказывается и накапливает свои войска на границе с Россией). Так что слова «не поддаваться ни на какие провокационные действия» в Директиве Сталина, в случае попадания Директивы в руки немецкой пропаганды, также должны были сыграть свою пропагандистскую роль.

И как заметил А. Мартиросян, Гитлер этим «письмом», указав точную дату «отвода» своих войск, «примерно 15–20 июня», от советской границы для «нападения на Англию», указал (сам! лично!) Сталину достаточно точную дату своего будущего нападения на СССР. 14 июня было опубликовано знаменитое «Сообщение ТАСС», в котором Гитлера дипломатично спровоцировали на «подтверждение» его «миролюбивых» планов в отношении СССР. Но Гитлер просто проигнорировал это «Сообщение» Советского Правительства. Наступило 15 июня, потом 16-е, 17-е, но «отвода» и «переброски» немецких войск, как заверял Гитлер, от советской границы, «в сторону Англии» не последовало. Наоборот, началось усиленное накопление вермахта на нашей границе! 18 июня в полосе ЗапОВО (а возможно, и в других округах?) был сделан разведывательный облет границы на У 2 с «инспекцией» немецких частей. После этого облета становится ясно, что никакой «переброски» немецких частей не проводится, и вечером 18 июня принимается окончательное решение (некоторые части поднимались уже после 11 июня, и эти даты фигурируют в мемуарах-воспоминаниях выживших солдат 1941 года) о приведении оставшихся частей западных округов в «полную боевую готовность». После чего они поднимаются по тревоге (большинство скрытно) и начинают выдвижение на рубежи обороны. 19–20 июня Молотов добивался личной встречи с Гитлером — ему было отказано. И это только подтверждает, что принятые в предыдущие дни решения о приведении частей западных округов в повышенную и полную боевую готовность оказались совершенно верными.

Если сегодня в нашей армии, и тем более в Генеральном штабе, служат такие «грамотные» «настоящие полковники», как М. Ходоренок, то это вызывает грусть и печаль. А если они же рулили и в 1941 году, то, в общем-то, становится понятно, почему отступали почти до стен Кремля. Впрочем, полковник М. Ходоренок уволился из Российской армии еще в 2000 году, и его «труды» использует для подтверждения своих «теорий» уже другой деятель — М. Солонин, ярый сторонник В. Резуна, уверяющий, что Сталин сам собирался напасть на Европу и Гитлера «23 июня», да вот Гитлер его опередил.

Когда Квашнины говорят, что армия не была приведена в состояние «полной» или хотя бы «необходимой» для отражения нападения «боевой готовности», то и тут они в принципе правы — необходимые-то распоряжения в округа отдавались, но выполнены командирами на местах были в лучшем случае наполовину. Поэтому войска, не приведенные своими командирами в «необходимую» боевую готовность, не могли оказать серьезного отпора врагу. Особенно ярко это проявилось на Белорусском направлении, в округе у Павлова. Добавьте к сказанному слова военного историка генерала армии М.А. Гареева о том, что армия вообще не готовилась к стратегической обороне в случае нападения Германии, а только к немедленному встречному контрнаступлению: «Идея непременного перенесения войны с самого ее начала на территорию противника… настолько увлекла некоторых руководящих военных работников, что возможность ведения военных действий на своей территории практически не рассматривалась. Конечно, это отрицательно сказалось на подготовке не только обороны, но и в целом театров военных действий в глубине своей территории». (Гареев МА. М.В. Фрунзе — военный теоретик. — М., 1985 с. 321.)

Гареев из чувства корпоративной солидарности не стал называть имена «некоторых руководящих военных работников». Видимо, их было немало, начиная с самой верхушки. Ну а после смерти Сталина эти самые «руководящие военные работники» стали активно доказывать всем, что именно Сталин «заставлял» их то «не поддаваться на провокации», то увлечься идеей «перенесения войны с самого ее начала на территорию противника», то «считать именно Украинское направление главным» в будущем ударе Германии. Ведь Сталин, «тиран-деспот и параноик», вообще хотел напасть на Германию «превентивно», как «догадались» уже «новые историки», резуны, и это «все объясняет». А ведь именно эти «руководящие военные работники» и пытались реализовать идею немедленного встречного наступления «операции вторжения» по Тухачевскому, что и привело к разгрому войск западных округов этом будет рассказано в отдельной книге).

Вот так с подачи Георгия Константиновича, поведавшего в своих «Воспоминаниях и размышлениях» о том, «как начиналась» война и что он, как начальник Генштаба сделал для того, чтобы войска приграничных западных округов достойно встретили врага, и пошла гулять по исторической литературе эта красивая легенда. А заодно Г.К. Жуков дал будущим историкам и простым читателям «подсказку», почему же все-таки произошел погром войск этих округов. Мол, и «Директива, которую в тот момент передавал Генеральный штаб в округа, могла запоздать», и немцы все провода перерезали — связь нарушили, лишив войска управления. Ведь на дворе стоит XIX век, радио еще не изобрели, а у военных в западных округах своей, отдельной от гражданской, связи не было… Но как писали в своих работах Ю. Мухин и А. Мартиросян, «Директива № 1» — всего лишь «последнее напоминание» уже должным находиться в «полной боевой готовности» войскам приграничных западных округов в этой боевой готовности «быть».

Также этой Директивой войскам сообщали вероятную дату нападения Германии: «В течение 22–23 июня 1941 года возможно внезапное нападение немцев…» — и давали последние указания. Этой Директивой еще раз напоминали наиболее ретивым и воинственным военным держать себя в руках и «не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения» в мировой политике и повлиять на весь дальнейший ход уже неизбежной войны. Выдержка нужна была до последнего. И этой Директивой давали команду командованию округов для войск уже находящихся вне своих «зимних квартир»: «все части привести в боевую готовность». Но ни в коем случае эта Директива не приводит войска западных округов ни в какую «боевую готовность» как таковую и только в ночь на 22 июня 1941 года, как уже после войны заявил Г.К. Жуков! Доказывая всему миру о своей непричастности к той трагедии, что произошла в западных округах, и по его личной вине в том числе.

Если бы «историк» в погонах исследовал этот вопрос объективно, то он начал бы именно с определений и терминов и с дословного анализа текста «Директивы № 1» с привязкой к «степеням боевой готовности». И обязательно нашел бы в архивах Министерства обороны черновик-оригинал Директивы. Именно поэтому военные «историки» могли вводить читателей в заблуждение, как тот же «полковник ГШ» М. Ходоренок. И продолжают это делать, если, конечно, сами разбираются в вопросе. «Победителям» так проще было свою тупость, бездарность, а то и предательство скрыть, заявив, что формально боевая готовность в западных округах была объявлена только в ночь на 22 июня (пункт в) «Директивы № 1»), и поэтому «войска ничего сделать не успели» (точней, их командиры-начальники!). А виноват во всем, конечно же, Сталин! Это же он «не дал Г.К. Жукову поднять войска по тревоге загодя», боясь «спровоцировать» Гитлера. А Жуков позже пытался доказать, что просил Сталина «привести войска в боевую готовность» чуть ли еще не весной 1941 года. Но, кстати, как подметил тот же Ю. Мухин, Г.К. Жуков по факту проведенной «скрытой мобилизации», в том числе уже днем 22 июня, готов был не просто дать отпор врагу, но и уничтожить его! Ведь на тот момент он прекрасно знал, что войска западных округов получали приказы о приведении в «полную боевую готовность» и в принципе должны быть готовы нанести серьезный урон вермахту. Впрочем, его уверенность в том, что войска западных округов способны уже 22 июня нанести поражение Германии, о чем говорят тексты Директив № 2 и № 3, основывались больше на его самомнении и его «видении начала войны».

Г.К. Жуков и С.К. Тимошенко должны были попасть под суд как минимум за то, что, отдав распоряжения о приведении войск западных округов в рамках «скрытой мобилизации» (и «рекомендаций» наркома командующим округов «провести тактические учения в сторону госграницы») фактически в полную боевую готовность к отражению вероятного нападения немцев, не проверили их исполнение. И именно в том округе, против которого и оказались сосредоточены наиболее мощные силы немцев. Вот за это Жукова и сняли с поста начальника Генштаба по окончании следствия по «Делу Павлова», а не за то, что он «предлагал Сталину оставить Киев»! В армии старший начальник всегда несет ответственность за своих подчиненных. Понесли и Тимошенко с Жуковым. А вот выкрутился Г.К. по армейскому принципу: кто первый доложит, тот и орел. Проявил «принципиальность» в наказании Д.Г. Павлова и «отделался» Резервным фронтом через месяц после расстрела Павлова. А Тимошенко поехал в Белоруссию воевать вместо Павлова уже в конце июня.

Вот вроде и все, что хотелось бы пояснить — что такое «степени боевой готовности» и для чего они нужны. Выводов исследований Мухина и Мартиросяна в принципе не меняет. Может чуть-чуть корректирует, я всего лишь «набрался наглости» подсказать маленькую деталь, которую они (как мне кажется) упустили из виду. Эта деталь вроде особо ничего и не меняет, но больно уж Квашнины да ходоренки надоели своей «хитростью».

Кстати, сейчас уже многие авторы спешат «отметиться», доказывая, что к июню 1941 года все необходимые мероприятия по подготовке к отражению агрессии были в РККА проведены. Так, некий С. Рыбас написал целый двухтомник «Сталин. Судьба и стратегия»… Вообще говоря, авторов, пишущих о Сталине, можно проверять на вшивость, прочитав только главы о 1937 годе да о 22 июня. Вот и этот автор очень даже неплохо — аж в 18-ти пунктах — показал мероприятия, проведенные в РККА по подготовке к войне в 1935–1941 гг. И действительно, в эти годы для обороны было сделано все мыслимое и немыслимое. И именно под личным контролем Сталина, с 1937 года, принимались те образцы военной техники, что дошли и долетели до Берлина в 1945. А к июню 1941 года только всеобщую мобилизацию и не объявили. То есть Сталин — просто молодец! Но дальше Рыбас опускается до набора стандартных штампов — про «прострацию» Сталина, о том, как Г.К. Жуков «разрыдался, как баба» от «грубиянских слов тирана», и т. д. и т. п. Другая группа историков-шекспироведов эти же мероприятия использует для доказательства того, что Сталин всенепременно собирался напасть на Германию (и на всю Европу), но душка Гитлер его опередил, слава богу. Но это уже к вопросу «превентивных ударов».

Впрочем, время не стоит на месте, и С. Рыбас уже в 2010 году в статье «Был ли СССР готов к войне?» поведал читателям свое видение того, как же все-таки приводились войска западных округов в боевую готовность. Оказывается, что все же приводились, но Одесский округ и Прибалтийский — еще 18 июня, а Киевский и Белорусский — только в ночь на 22 июня, «Директивой № 1» от 21 июня 1941 года. А разгром РККА летом 1941 года произошел потому, что:

«С 1935 года Красная армия численно выросла в пять раз, но качество, прежде всего офицерского и сержантского составов, осталось неудовлетворительным. Наши войска были плохо обучены методам современной войны, слабо сколочены, недостаточно организованы. На низком уровне находились радиосвязь, управление, взаимодействие, разведка, тактика… Завершить воспитание качественных кадров не успели. Этот процесс завершился уже во время войны. В этом и кроется причина трагедии 1941 года…»

В общем, никто и ни в чем не виноват, «так получилось…». Непонятно только, сколько времени надо было еще «учиться» офицерам и сержантам, если к зиме 1941 года от РККА довоенного призыва практически никого не осталось? И почему офицеры ускоренной подготовки уже военной поры могли побеждать, тогда как командиры довоенной армии отступали до стен Кремля и до Волги? Чем «боевой опыт» лейтенантов трехмесячной подготовки был выше действительно боевого опыта командиров прошедших Испанию, Монголию и Финскую войну? А может, прав генерал Хлебников из ПрибОВО, писавший в своих воспоминаниях, что именно потеря кадрового комсостава РККА в начале 1941 года и привела к потрясениям и провалам вплоть до Курской битвы?

В 2009 году также вышла новая книга А. Исаева о начале войны в Киевском округе — «Дубно1941. Величайшее танковое сражение Второй мировой». Этот замечательный историк-исследователь, говоря о событиях 22 июня 1941 года, по сути, просто повторил байки из «Воспоминаний» Г.К. Жукова. Работая в институте военной истории, трудно писать о 22 июня что-то, идущее вразрез с официальной версией, и Исаева за это сильно винить не стоит, тем более, что Исаев занимается больше описательной историей и в основном дает достойный отпор «резунам». Но история требует анализа и выводов. К сожалению, все книги Исаева после «Антисуворовых…» стали именно описательными. Рассказ о 22 июня в упомянутой книге также не расходится с официальными установками; но вот что написал сам Исаев в этой же книге: «Фактически выполнялись мероприятия, заложенные в план Прикрытия. Управление округа (КОВО) должно было переместиться в Тарнополь на второй день мобилизации».

Вообще-то официально мобилизация, согласно Плана Прикрытия страны, должна была быть объявлена только в случае нападения врага. И на самом деле мобилизация в стране была объявлена только 23 июня. Но Исаев пишет, что уже с 18 июня со своих мест дислокации выдвигались ближе к границе следующие подразделения КОВО: 31 ск (200, 193, 195 сд); 36 ск (228, 140, 146 сд); 37 ск (141,80,139 сд); 55 ск (169,130,189 сд); 49 ск (190,197 сд). Итого — 5 стрелковых корпусов, имеющих в своем составе 14 стрелковых дивизий, а это около 200 тысяч человек.

Дальше Исаев пишет, что 16–18 июня были сняты с полигонов и выдвинуты к границе 45-я и 62-я стрелковые дивизии 5-й армии и 41-я стрелковая дивизия 6 й армии. Это еще около 40 тысяч бойцов. 19 июня штаб КОВО получил распоряжение ГШ: Управление Юго-Западного Фронта выдвинуть в Тарнополь. На следующий день, 20 июня, Штаб фронта убыл из Киева в Тарнополь. Но 20 июня мобилизация, по которой «Управление округа (КОВО) должно было переместиться в Тарнополь на второй день мобилизации», еще не была объявлена! И тогда непонятно, на каком основании начались перемещения войск КОВО к границе? По «личной инициативе» командования западных округов?!

Снова переведу на «язык штатских». Примерно с 15 июня в западные округа начали поступать распоряжения, Директивы НКО и ГШ о начале выдвижения частей округов ближе к границе, на рубежи обороны (как пишет маршал Василевский). Эти части не на прогулку за грибами к границе шли, были практически полного состава, полностью вооружены и боеготовы. Т. е. большинство частей западных округов по факту были приведены в полную боевую готовность еще до

22 июня! И такие распоряжения в самих округах отдавались начиная с 16–18 июня. В трех округах из четырех худо-бедно эти распоряжения были выполнены, кроме ЗапОВО, Белоруссии, где генерал Павлов полностью проигнорировал данные распоряжения. Таким образом, А. Исаев в своей книге и официальную историю не стал опровергать, но и правду не скрыл.

Хотя, конечно, вряд ли возможно вот так сразу принять факт того, что генералы июня 1941 года могли пойти на предательство и фактически отправить на убой и в плен сотни тысяч солдат и офицеров. В том же Интернете, на различных форумах по теме 22 июня задают примерно такие вопросы-аргументы:

«… Предательство Павлова? Термин «предательство» предполагает переход на сторону врага. Трудно представить себе Павлова, продавшегося немцам… Хотя бы по причине плотного контроля советских секретных служб, которые «ничего такого», по крайней мере письменно, не засвидетельствовали…»

Но этим генералам и не нужно было «переходить» на сторону врага! Это уже Власов «перешел», а они должны были, в том числе под видом «извечно русского разгильдяйства», организовать поражение армии в случае нападения Гитлера и захватить власть в СССР. Себя же они видели героями, «свергателями ненавистного сталинского режима». В этом случае они могли рассчитывать на вполне приличные подачки от победившей стороны, с которой они заключили бы мир, «свергнув тирана» в СССР. Вспомните, как было во Франции. В Польше, немецком протекторате, тоже, наверное, поляки были у власти (только фамилии тех поляков стараются не вспоминать). Так что и у Павловых, и у Мерецковых были вполне практические планы. Не зря ж Мерецков Павлову говорил, что им лично (генералам) «вреда от этого не будет». Другое дело, что тот же Гитлер вообще не собирался иметь никаких дел с этими «повстанцами» и не собирался оставлять в России какое-либо государственное устройство. С другой стороны, наши генералы наверняка ощущали себя вполне благородными «спасителями России» и от Сталина-тирана, и от гитлеровского нападения. Ведь если бы их план удался, то и «война бы прекратилась», фактически не начавшись, и Россия «не понесла бы такие огромные потери». По крайней мере, примерно так могли рассуждать Павловы, и примерно так воспринимал себя чуть позже тот же Власов.

Впрочем, возможно, наши генералы просто не предполагали, какую резню начнут нацисты, придя в СССР. Ведь для Европы все обошлось «малой кровью»: немцы не бомбили и почти не разоряли Париж, Норвегию или Чехию, которая «легла под Гитлера» и вполне «комфортно» себя чувствовала. Возможно, они думали, мол, «жидов с коммунистами» и постреляют, так «этих» и не жалко… Это сегодня мы знаем о зверствах нацистов и их холуев на оккупированных землях СССР, особенно в Белоруссии. А тогда, в первые недели и месяцы войны, для некоторых они были «освободителями». Не зря же отдельные историки сегодня так переживают о том, что «не стоило Гитлеру так зверствовать сразу на оккупированных территориях — глядишь, и победил бы», не зря любят показывать в кино, как немецкие солдаты раздают конфеты детишкам, а немецкие солдаты и офицеры романы крутят с русскими дурами: «Не все ж они звери были». И ведь это тоже правда. Моя родная бабка рассказывала, как некоторые летчики бомбили чистое поле, а не их госпиталь, а ее сестра — как на Кубани никто никого не гнал в Германию силой, сами ехали «на заработки в просвещенную Европу»… Особенно умилительны эти истории на фоне Хатыни, Бабьего Яра или блокады Ленинграда…

Можно добавить и то, что военная контрразведка перед войной подчинялась не Берии и НКВД (НКГБ), а Наркомату обороны, т. е. Тимошенко. Так что, может, у контрразведчиков и были на Павлова «адреса и явки», но информация оставалась в Наркомате обороны. И тут тем более можно засомневаться во «всесилии Сталина-тирана». Сам же Сталин в мае 1945 года указал на именно такую возможность в 1941 году. Он сказал, что в начале войны было настолько тяжело, что в любой другой стране Европы вполне могли бы свергнуть все «проспавшее» правительство и замириться с Германией, но советский народ не пошел на это.

Тот факт, что «особые отделы» РККА весной и в июне 1941 года подчинялись не Берии (НКГБ), а Наркомату обороны, вызывает недоверие даже у вполне грамотных людей. Мол, «это ваше заблуждение — они всегда действовали в интересах ведомства Берии, т. к. докладывали ему обо всем, что происходило в армии*. Мы настолько привыкли к тому, что «особисты» входили в состав «КГБ», что не можем поверить, что так было не всегда. До 1931 года «особые отделы» в армии подчинялись не спецслужбам — ЧК-ОГПУ-НКВД, а Реввоенсовету, т. е. самой армии. В 1931 году «особые отделы» передали в НКВД, в подчинение Управления госбезопасности. Но в начале февраля 1941 года, когда из структуры НКВД было выделено в отдельное ведомство (комиссариат) НКГБ, «особые отделы» опять передали в отдельное Управление при Наркомате обороны. По мнению историка А. Мартиросяна, это явилось большой стратегической ошибкой Сталина и Берии, которую исправили только в июле 1941 года, когда пришлось ставить к стенке десятки генералов за их «деятельность» перед войной и в начале войны. Тогда же, в феврале 1941 года, при НКВД был организован 3-й отдел, который работал совместно с Третьим управлением НКО и НКВМФ. Однако в реальности время на согласование, передачу сообщений и доклады по армии увеличилось, увеличилась и вероятность что-то утаить от «коллег» из НКВД-НКГБ. Тем более что «Третий отдел НКВД обслуживал только внутренние и погранвойска, а с Третьим управлением НКО он лишь координировал работу и решал спорные вопросы через окружные советы и Центральный совет в Москве* (А Кунгуров).

«..Возникает другой вопрос: почему он (Павлов) позволил себе такую беспечность? Неужто он считал себя «о двух головах» и совершенно не боялся сталинского гнева, когда вся страна трепетала от страха?..»

«Беспечность» и «разгильдяйство» — всего лишь удобное прикрытие на случай провала, за них трудно привлечь к суду, самое большее — по статьям «халатность» и «невыполнение должностных обязанностей». В случае с Павловым именно на «халатность» и поменяли по указанию Сталина предварительную статью обвинения — «Предательство». И этой статьи вполне хватило, чтобы поставить генерала к стенке.

«..И еще одна проблема. В руководстве секретными мероприятиями по приведению войск в боевую готовность должна была быть задействована уйма военного и бюрократического народа, в т. ч. множество людей, которые владели «всем вопросом», а не отдельными аспектами. Так почему хотя бы за 55 лет после смерти Сталина никто из них не проговорился, и реальность приходится реконструировать?..»

При проведении мероприятий по приведению войск в определенную степень боевой готовности каждая структура, что в армии, что «на гражданке», знает только то, что ей предписано и положено, и выполняет именно это. Такой порядок вещей много раз описывался в мемуарной литературе о последних предвоенных днях. Надо только, читая подобные мемуары, обратить на это внимание. Например, то же «доукомплектование» частей западных округов личным составом (а это самое важное в приведении в повышенную и полную боевую готовность) в мае-июне 1941 года проходило под видом учебных сборов и учений с приписанными резервистами. Рутина ежегодная… Другое дело, что призыв резервистов происходит обычно от силы на месяц. Но ведь можно и задержать призванных на недельку-другую, можно немного отложить и увольнение отслуживших срочников… Что на самом деле и делалось.

Рассказывают «байку» о том, что как-то раз в 1980 годах такими «сборами» даже решили одну внешнеполитическую проблему. Якобы году в 1982, в мае, президент США Р. Рейган не захотел принять нашего министра иностранных дел А.А. Громыко. Тогда в СССР объявили о проведении учений в центральных (не приграничных) округах, с привлечением «приписников», а недалеко от побережья США «невзначай» всплыли пара АПЛ. После этих «невинных телодвижений» Советского Союза президент США тут же пригласил к себе министра иностранных дел СССР, и проблема с США исчезла «сама собой». Эта байка может послужить иллюстрацией к вопросу о «боевых готовностях» и о том, что значит в мировой политике объявление в армии такой крупной страны, как СССР, Директивы (приказа) о приведении нескольких округов в состояние хотя бы «повышенной боевой готовности».

Тех, кто «владел всем вопросом», на деле было не так уж много: сам Сталин, два-три человека в Политбюро, курирующие армию (тот же Молотов как МинИнДел мог и не посвящаться во все детали), да некоторые военные — Жуков и Тимошенко. Опять же командующие округов и их заместители все знали и понимали. Но после смерти Сталина эти же люди, начавшие смену сталинского курса в политике и экономике, оболгавшие Сталина, заявившие, что Сталин войну «проспал», уже никак не могли говорить правду о том, что было на самом деле, иначе их самих можно было бы привлечь к суду.

Но вот чины рангом пониже и со звездами числом поменьше, те же генералы и рядовые офицеры, что совесть не теряли, в своих воспоминаниях писали, как все-таки проходили последние мирные дни на границе. Писали все эти годы. Правда, надо еще умудриться найти у них эти факты в толще словоблудия типа: «слава КПСС». А чтобы искать, надо хотя бы было задаться вопросом: а не врет ли официоз и когда же приводили войска в «Боевую готовность» на самом деле — в ночь на 22 июня, как Г.К. Жуков утверждает, или как-то по-другому было? Да и, похоже, что и ума у официальных «историков» и им подобным не хватало просто почитать внимательно ту самую Директиву № 1 от 21 июня 1941 года (или не хотели — боялись разочароваться?). Надо было, чтобы пришли «Мухины-Мартиросяны», чтобы тема 22 июня снова стала переосмысливаться с этой точки зрения, и сделали анализ самой «Директивы № 1» от 21 июня 1941 года.

А ведь сам текст этой директивы, да сложенный с массой «мемуарных» деталей про тот же облет границы на У-2, и даже внимательное прочтение Жуковских «воспоминаний» подтверждают, что как раз Сталин как глава государства и сделал все возможное для подготовки страны и армии к отражению агрессии. Сталин дал команду на повышение боевой готовности частей западных округов. А вот наши генералы (как всегда) — про…рали. Это о них, скорее всего, Сталин и сказал эти крылатые слова в первые дни войны, что теперь на него же и проецируют.

Проще и убедительнее про дурдом последних дней перед 22 июня и «неразбериху» первых дней войны сказал адмирал Кузнецов (который якобы «самовольно» поднимал флот по тревоге): «Анализируя события последних мирных дней, я предполагаю: И.В. Сталин представлял боевую готовность наших вооруженных сил более высокой, чем она была на самом деле. Совершенно точно зная количество новейших самолетов, дислоцированных по его приказу на пограничных аэродромах, он считал, что в любую минуту по сигналу боевой тревоги они могут взлететь в воздух и дать надежный отпор врагу. И был просто ошеломлен известием, что наши самолеты не успели подняться в воздух, а погибли прямо на аэродромах».

Лучше не скажешь и не объяснишь причины катастроф первых дней на некоторых участках некоторых округов. В которых устроили «демобилизацию» всеобщую некоторые отдельные командиры и начальники.

Которые по «сигналу боевой тревоги» (а «Директива № 1» по сути и есть этот самый «СИГНАЛ»!) обязаны были в считанные минуты и часы поднять свои войска, приводимые в боевую готовность заранее, до 22 июня, и двинуть их навстречу врагу!

«Говорят», Сталин «впал в прострацию»! То, что он испытал, называется по-русски несколько иначе — охренел! От того, что произошло в западных округах. Как замечательно заметили те же Мартиросян и Мухин, некоторые генералы если и не открыто предали Родину, как Д.Г. Павлов, то заняли выжидательную позицию — куда кривая вывезет. Но на их голову Сталин просто заставил их стать героями, заставил воевать. Благодаря его «тирании» не все наши генералы стали власовыми и в учебники истории вошли как спасители России и всего мира от «коричневой чумы», а не как генералы февраля 1917 года, с сомнительной славой людей, заставивших «императора всея Руси», своего Верховного главнокомандующего, отречься от престола и предать свою Родину «на растерзание вандалов».

Можно сказать, что Сталин свое первое сражение в Великой Отечественной войне выиграл уже 22 июня 1941 года, и это было сражение на идеологическо-информационном фронте. В своем меморандуме и ноте Гитлер заявлял, что он спасает западную цивилизацию, западные демократические ценности от «большевистской угрозы», от СССР, который концентрирует свои войска на западной границе для нападения на Европу, постоянно обстреливает и всячески провоцирует Германию и вообще планирует первым напасть на Германию. Возможно, Гитлер тогда получил от стран Запада не только заверения в безнаказанности войны против СССР, но и некие намеки о совместной войне против СССР (от этих англичан всего можно ожидать — все что хочешь и кому угодно наобещают). Победить Англию, «блокировать» ее на «острове» и тем более пытаться высадиться через Ла-Манш Гитлер никогда не смог бы.

И он это знал. Он открыто говорил о том, что можно, конечно, захватить Лондон, но тогда все английские колонии отойдут к США, и именно США станут гегемоном — бесплатно, «на халяву». А пока он будет воевать на Британском острове, в спину всегда можно ждать удара как от США, так и от России. Но если ударить сначала по России и уничтожить ее в стремительной войне, то потом можно будет и с Англией «договариваться», и США останутся ни с чем. Победить Англию, не победив Россию, невозможно. Но война с Россией требовала тщательной информационной подготовки и обработки западного «общественного мнения».

Кстати, выиграть информационную войну против СССР, даже напав первым, Гитлер вполне мог, в том числе и с помощью «Директивы № 1» от 21 июня 1941 года. Получив на руки текст Директивы в захваченных советских военных штабах, Гитлер всегда мог бы обвинить Сталина в агрессивных намерениях на основании текста этой Директивы № 1. Ведь даже согласно фразе «быть в полной боевой готовности», стоящей в преамбуле приказа, всегда можно заявить, что СССР «заранее готовился» к войне и нападению на Германию, приведя свои приграничные войска заранее в «полную боевую готовность», что и «подтверждает» данная фраза. Однако даже если текст данной «Директивы № 1» к немцам и попал, то некоторая расплывчатость текста не позволила использовать его в обвинениях СССР в «подготовке нападения» на Германию. По крайней мере, Геббельс не использовал данную Директиву в своих агитках.

Хотя в своем «Меморандуме», опубликованном в Европе после нападения на СССР 22 июня, Гитлер и пытался, ссылаясь на реальные мероприятия, проводимые СССР по приведению армии в полную боевую готовность, доказать европейской и мировой общественности свою невиновность. Пытался доказать, что наносит удар по России, «защищаясь» от «агрессивных планов Сталина». В «Меморандуме» он указывал на концентрацию советских войск на границе, на фактическое несоблюдение Сталиным «Пакта о ненападении» и «Договора о дружбе и границах». И этот «Меморандум» в СССР тоже не любили публиковать — иначе пришлось бы отвечать на неудобный вопрос: а что это за «концентрация» советских войск, о которой говорит Гитлер? Если Сталин «не позволил» привести войска в боевую готовность, с чего бы им «концентрироваться» на границе? Опять — сами по себе? По «личной инициативе» своих командиров?

В.М. Молотов в середине 1970 годов говорил о начале войны так:

«Мы знали, что война не за горами, что мы слабей Германии, что нам придется отступать. Весь вопрос был в том, докуда нам придется отступать — до Смоленска или до Москвы, это перед войной мы обсуждали. Мы знали, что придется отступать, и нам нужно иметь как можно больше территории… Мы делали все, чтобы оттянуть войну. И нам это удалось — на год и десять месяцев. Хотелось бы, конечно, больше. Сталин еще перед войной считал, что только к 1943 году мы сможем встретить немца на равных. (Главный маршал авиации А.Е. Голованов говорил мне, что после разгрома немцев под Москвой Сталин сказал: «Дай бог нам эту войну закончить в 1946 году». — Ф.Чуев, «140 бесед с Молотовым»)… Да к часу нападения никто не мог быть готовым, даже Господь Бог! Мы ждали нападения, и у нас была главная цель: не дать повода Гитлеру для нападения. Он бы сказал: «Вот уже советские войска собираются на границе, они меня вынуждают действовать»».

О «Воспоминаниях» Жукова Молотов высказался очень резко:

«У Жукова в книге много спорных положений. И неверные есть. Он говорит, как перед началам войны докладывает Сталину, — я тоже присутствую, — что немцы проводят маневры, создают опасность войны, и будто я задаю ему вопрос: «А что, вы считаете, что нам придется воевать с немцами?» Такое бессовестное дело. Все понимают, только я не понимаю ничего, — Молотов даже стал заикаться от волнения. — Пишет, что Сталин был уверен, что ему удастся предотвратить войну. Но если обвинять во всем одного Сталина, тогда он один построил социализм, один выиграл войну. И Ленин не один руководил, и Сталин не один был в Политбюро. Каждый несет ответственность. Конечно, положение у Сталина тогда было не из легких.

Что не знали, неправда. Ведь Кирпонос (командующий КОВО) и Кузнецов (командующий ПрибОВО) привели войска в готовность, а Павлов — нет… Военные, как всегда, оказались шляпы. Ну, конечно, мы тогда были очень слабы по сравнению с немцами. Конечно, надо было подтягивать лучше. Но на этом деле лучшие военные у нас были. Жуков считается неплохим военным, он у нас был в Генштабе, Тимошенко тоже неплохой военный, он был наркомом обороны…»

Об идеологии «не поддаваться на провокации», о том, насколько трудно было балансировать между необходимостью проведения мероприятий по усилению боевой готовности частей приграничных округов и реальной возможности быть обвиненным в подготовке «агрессии» против Германии, Молотов говорил следующее:

«..Этот шаг (сообщение ТАСС от 14 июня 1941 года) направлен, продиктован и оправдан тем, чтобы не дать немцам никакого повода для оправдания их нападения. Если бы мы шелохнули свои войска, Гитлер бы прямо сказал: «А вот видите, они уже там-то, войска двинули! Вот вам фотографии, вот вам действия!» Говорят, что не хватало войск на такой-то границе, но стоило нам начать приближение войск к границе — дали повод! А в это время готовились максимально». «…Сообщение ТАСС нужно было как последнее средство. Если бы мы на лето оттянули войну, с осени было бы очень трудно ее начать. До сих пор удавалось дипломатически оттянуть войну, а когда это не удастся, никто не мог заранее сказать. А промолчать — значит вызвать нападение. И получилось, что 22 июня Гитлер перед всем миром стал агрессором. А у нас оказались союзники». «..Надо было пробовать! Конечно, в таких случаях, с такими звероподобными людьми можно увидеть и надувательство, и не все удастся, но никаких уступок не было по существу, а пробовать вполне законно…»

Также интересное объяснение ситуации с требованием «не поддаваться на провокации» дает в своих исследованиях Н. Стариков. Он объясняет, почему никто из правительства, включая самого Сталина, не выступил утром 22 июня с обращением к народу (выступил Молотов и только в 12.00). Почему нарком иностранных дел Молотов уклонялся от встречи с немецким послом раним утром 22 июня, когда нападение уже произошло, почему вообще слова «не поддаваться на провокации» были такими важными в то утро и какой они несли в себе смысл.

А связано это, прежде всего, с письмом Гитлера Сталину, доставленным в Москву 15 мая 1941 года личным самолетом Гитлера. За которое командование ПВО страны получило жестокое наказание от главы правительства СССР, «тирана» Сталина в виде «выговоров». Этим письмом Гитлер пытался дезинформировать Сталина в вопросе подготовки нападения, усыпить бдительность. Он писал Сталину, что в случае если отдельные его генералы, имеющие родственников в Англии и симпатизирующие Англии, попытаются устроить провокации в виде нападения на СССР, то Гитлер и просит считать эти нападения «отдельных генералов» именно провокацией, а не войной. Он просил не открывать ответный огонь, а связаться с Гитлером по известному Сталину каналу связи — мол, сам Гитлер с этими нерадивыми генералами и разберется. При этом вермахт получал бы некоторую фору при нападении: пока Сталин поймет, что на границе происходят не «провокации», а началась настоящая война, вермахт успеет получить и закрепить некое тактическое преимущество.

И действительно, в последней Директиве мирного времени, «Директиве № 1 от 21.06.41 г.» упор сделан именно на требовании «не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения». По воспоминаниям Жукова, уже после того, как началась война, и Тимошенко и Жуков ранним утром 22 июня в 4–30 утра в Кремле «доложили обстановку, И.В. Сталин недоумевающее сказал:

— Не провокация ли это немецких генералов?

— Немцы бомбят наши города на Украине, в Белоруссии и Прибалтике. Какая же это провокация… — ответил С.К Тимошенко.

— Если нужно организовать провокацию, — сказал И.В. Сталин, — то немецкие генералы бомбят и свои города… И подумав немного, продолжал: — Гитлер наверняка не знает об этом. Надо срочно позвонить в германское посольство, — обратился он к В.М. Молотову…»

Молотов отправился в немецкое посольство.

«Через некоторое время в кабинет быстро вошел В.М. Молотов: — Германское правительство объявило нам войну.

Сталин молча опустился на стул и глубоко задумался. Наступила длительная, тягостная пауза. Я рискнул нарушить затянувшееся молчание и предложил обрушиться всеми имеющимися в приграничных округах силами на прорвавшегося противника и задержать их дальнейшее продвижение.

— Не задержать, а уничтожить, — уточнил С.К Тимошенко.

— Давайте директиву, — сказал И.В. Сталин, — но чтобы наши войска, за исключением авиации, нигде пока не нарушали немецкую границу…

В 7 часов 15 минут 22 июня директива № 2 наркома обороны была передана в округа…»

Только после 7 часов утра, когда уже несколько часов шли бои на границе, пошла в западные округа «Директива № 2» от 22 июня, в которой приказывалось:

«1. Войскам всеми силами и средствами обрушиться на вражеские силы и уничтожить их в районах, где они нарушили советскую границу.

2. Разведывательной и боевой авиацией установить места сосредоточения авиации противника и группировку его наземных войск.

Мощными ударами бомбардировочной и штурмовой авиации уничтожить авиацию на аэродромах противника и разбомбить группировки его наземных войск.

Удары авиацией наносить на глубину германской территории до 100–150 км.

Разбомбить Кенигсберг и Мемель.

На территорию Финляндии и Румынии до особых указаний налетов не делать.

ТИМОШЕНКО, МАЛЕНКОВ, ЖУКОВ».

ЦАМО РФ. Ф. 132а. On. 2642. Д. 41- Лл. 1,2. Машинопись, незаверенная копия….»

(Приводится по сборнику документов под редакцией А. Яковлева, А. Сахарова. М., 1998 г. «Россия. XX век. Документы. 1941 в 2-х книгах. Книга вторая»)

То есть вермахт действительно получил несколько часов форы — с 3–30 утра чуть не до 8.00, когда приказ «Войскам всеми силами и средствами обрушиться на вражеские силы и уничтожить их…» поступил в войска на границе, и те должны были начать активные боевые действия.

Но дело в том, что даже ранним утром 22 июня Сталин продолжал делать все от него зависящее, чтобы остановить войну. До тех пор, пока наши войска не перешли границу с Германией ответным ударом, пока не вручены дипломатические ноты и война не объявлена официально, ситуацию все еще можно урегулировать. Боестолкновения на границе все еще можно назвать «провокацией отдельных немецких генералов, имеющих родственников в Англии», а потом ситуацию замять и перевести в дипломатические разборки. Вот почему Сталин вел себя именно так, почему пытался «связаться с Гитлером» и запрещал переходить границу с Германией. Именно поэтому Молотов выступил по радио только в 12 часов дня: выступление «всего лишь» наркома иностранных дел Молотова о начале войны еще можно было бы «аннулировать» последующим выступлением самого Вождя с сообщением о том, что «приграничные конфликты удалось остановить». Кроме прочего, в это же время Молотов пытался связаться с Германией через японское посольство, а заодно прозондировать Японию на предмет того, будет ли Япония вступать в войну на стороне Германии…

Однако не стоит думать, что Сталин так уж поверил «письму Гитлера» и серьезно считал начало войны «провокацией». Да, Сталин отрабатывал все дипломатические ухищрения, пытаясь не дать боестолкновениям на границе, которые все еще можно было перевести в разряд «мелких провокаций отдельных немецких генералов, забывших свой долг», разрастись в Большую Войну. Но именно Сталин сделал все от него зависящее в последнюю неделю перед 22 июня, чтобы Красная армия была приведена в боевую готовность и могла в случае «провокаций» дать достойный отпор врагу. И об этом подробнее будет сказано в следующих главах.

А пока посмотрим, как приводили в боевую готовность флот и что вообще представляют собой степени боевой готовности на флоте — «готовность № 2» и «№ 1». Рассмотрим эти вопросы по воспоминаниям наркома флота адмирала Н.Г. Кузнецова и члена Военного совета Черноморского флота дивизионного комиссара Н.М. Кулакова, который дает описание событий, происходивших в Севастополе перед 22 июня.

Часть II

ФЛОТ и «БОЕВАЯ ГОТОВНОСТЬ»

«Доверено флоту». Н.М. Кулаков. Военные мемуары. М., 1985 г.

В Интернете — http://militera.lib.ru/memo/russian/ kulakov_nm/index.html.

Мемуары Кулакова придется цитировать достаточно подробно, т. к. в них огромное количество деталей, связанных именно с приведением в боевую готовность флота.

«На середину июня было назначено учение Черноморского флота совместно с частями Одесского военного округа в северо-западном районе моря и на прилегающих участках побережья. О многом говорило уже само время его проведения. Обычно учения такого масштаба устраивались гораздо позже, осенью, — ими как бы подводился итог летней учебной кампании…

Помню, накануне учения Филипп Сергеевич Октябрьский — он был уже в звании вице-адмирала, — говорил:

— Ну, Николай Михайлович, кажется, все предусмотрено. Надеюсь, не оплошаем!..

Адмирал И. С. Исаков, вновь прибывший на наш флот, осведомил Военный совет об осложнении отношений с Германией. С этим вполне согласовывались известные нам факты нарушения границы немецкими военными самолетами и другие наглые разведывательные действия зарубежных соседей…

В то же время мы не могли не учитывать известное сообщение ТАСС от 14 июня. Оно ставило нас в несколько затруднительное положение, но мы полагали, что оно имеет целью создать у заправил гитлеровской Германии впечатление, будто наша страна не замечает их внешних приготовлений. И мы продолжали призывать личный состав к повыгиению бдительности и боевой готовности. Об этом, в частности, свидетельствует директива командования Черноморского флота. Она требовала от командиров соединений, кораблей и частей: в пятидневный срок проверить по-настоящему боевое управление, план обороны, развертывание, режим полетов авиации, выход и вход кораблей на предмет «Готовы ли вы к войне?»…

О том, как оценивалась общая обстановка, в которой началось 14 июня наше учение, может дать представление такая деталь: был установлен особый сигнал, означавший, что учение прерывается и флот немедленно переходит на ту степень повышенной боевой готовности, какая будет назначена…

18 июня учение закончилось, и корабли стали возвращаться в Севастополь. Однако на флоте была сохранена оперативная готовность номер два.

Разбор маневров планировался на 23 июня. Адмирал Исаков объявил, что задерживаться не может, и, поручив проведение разбора Военному совету флота, отбыл в Москву. Напряженность обстановки между тем нарастала. Это чувствовалось по ряду признаков, но у нас недоставало данных, чтобы во всем разобраться.

21 июня начальник разведотдела полковник Д.Б. Намгаладзе принес мне запись открытой передачи английского радио, где говорилось, что нападение Германии на Советский Союз ожидается в ночь на 22 июня.

Я немедленно позвонил по ВЧ И.В. Рогову (в Москву, начальнику Политуправления ВМФ и одновременно зам. наркому ВМФ — К.О.), спросил, как это понимать. Он одобрил наши действия по поддержанию боеготовности и сказал, что о сообщении английского радио в Москве известно, необходимые меры принимаются…»

«Оперативная готовность № 2» — это и есть «повышенная боевая готовность». А вот история с радио из Лондона достойна отдельного внимания. Получается, что Англия открыто толкала мир к войне! Но смотрим дальше: как флот переводился в «оперативную готовность № 1» — «полную боевую готовность» и сколько для этого надо было реального времени?

«В mom субботний вечер личному составу кораблей был предоставлен отдых. И хотя корабли оставались затемненными, город сиял яркими огнями….

Выходов кораблей на боевую подготовку на следующий день не планировалось. В середине дня намечались учебные полеты в отдельных авиационных подразделениях, а ночью не должно было происходить ничего. Приняв все это к сведению, я поздно вечером уехал к семье…»

В ночь на 22 июня комиссара Кулакова «разбудил звонок служебного телефона.

— Товарищ дивизионный комиссар, — докладывал оперативный дежурный, — получена важная телеграмма наркома. Машина за вами выслана…

В штабе флота уже почти все были в сборе. Здесь царила деловая сосредоточенность, все выглядело так, будто продолжалось флотское учение. Вице-адмирал Ф.С. Октябрьский находился в своем кабинете на втором этаже. Он протянул мне бланк с телеграммой наркома. Это был краткий, состоявший из нескольких слов, приказ всем флотам, кроме Тихоокеанского, о немедленном переходе на оперативную готовность номер один.

Телеграмма, принятая в начале второго часа ночи, шла из Москвы считанные минуты, но за это время нарком Н.Г. Кузнецов лично передал этот же приказ по телефону (к аппарату подошел контр-адмирал И. Д. Елисеев, остававшийся в штабе с вечера).

Дав мне прочесть телеграмму, командующий спросил:

— Как думаешь, Николай Михайлович, это война?

— Похоже, что так, — ответил я. — Кажется, англичане не наврали. Не думали все-таки мы с тобой, Филипп Сергеевич, что она начнется так скоро…

Перевод флота на высшую боевую готовность был у нас хорошо отработан, и все шло по плану. Корабли и части приступили к приемке добавочного боезапаса, топлива, продовольствия. По гарнизону был дан сигнал «Большой сбор’, а база и город затемнены….»

Телеграмма наркома — это и есть «Директива № 1 от 21 июня» в варианте для флота. И здесь четко видно суть этой самой директивы-команды — поднять войска (в данном случае флот) по тревоге и перейти от повышенной к полной боевой готовности. Напомню, что полная боевая готовность отличается от повышенной «малостью» — укомплектованностью войск.

И переход к полной боевой готовности («оперативная готовность № 1») на флоте, по словам Кулакова, заключается в получении дополнительных запасов — «боеприпасы и топливо в баки» и этот перевод только в ночь на 22 июня на флоте и был сделан. Но с другой стороны, флот не собирался выходить в море именно 22 июня, не нужен он там был. На море боевые действия начались позже, а ПВО флота и так сможет в случае налета вести огонь… И флот, получив короткую команду-приказ в ночь на 22 июня, около 1 часа 15 минут («в начале второго часа нети»), перешел в полную боевую готовность всего за 1–2 часа!

«К половине третьего закончили переход на оперативную готовность номер один все корабельные соединения, береговая оборона, морская авиация. Поступил доклад о том же с Дунайской военной флотилии… На всем Черноморском флоте тысячи людей заняли свои боевые посты, корабли были готовы выйти в море, самолеты — взлететь, к орудиям подан боезапас…»

Телеграмма наркома Кузнецова пришла в Севастополь «в начале второго часа ночи». При этом нарком флота перед этим еще и позвонил в штаб, в Севастополь, чтобы передать этот же приказ на словах! И обзвонил он «всего» три флота — Северный, Балтийский и Черноморский.

А теперь посмотрим, как описывает эти события сам нарком флота, адмирал Н.Г. Кузнецов.

Кузнецов Н.Г. Накануне. — М.: Воениздат, 1969 г. Переиздание — 1989 г.

Также эта книга есть на сайте http:// militera.lib.ru/memo/russian/kuznetsov-1 /indexhtml.

Вечером 21 июня Кузнецов был в своем кабинете, в наркомате Военно-морского флота, расположенного рядом со зданием Наркомата обороны:

«..я позвонил Наркому обороны. — Нарком выехал, — сказали мне. Начальника Генерального штаба тоже не оказалось на месте. Решил связаться с флотами. Поговорил сначала с командующим Балтийским флотом В. Ф. Трибуцем, затем с начальником штаба Черноморского флота И.Д. Елисеевым, с командующим на Севере А.Г. Головко. Все были на местах, все как будто в порядке. Командные пункты развернуты, флоты уже в течение двух дней поддерживают оперативную готовность № 2. На берег отпущено лишь ограниченное число краснофлотцев и командиров…»

Здесь стоит немного отвлечься и посмотреть, как адмирал Кузнецов разъясняет, почему флот оказался в более высокой готовности к войне, чем армия, объясняет «специфику» флота в этом вопросе и «степени» боевой готовности флота:

«Мне неоднократно приходилось слышать, что более высокая готовность флота объясняется якобы лишь спецификой морской службы.

— В чем же заключается эта специфика? — допытывался я, но резонного ответа не получал.

Некоторые, объясняя «специфику» морской службы, ссылались на то, что, мол, личный состав кораблей легче собрать. Ошибочное представление. На корабли, стоящие на рейде, труднее доставить людей, если они уволены на берег. И привести в готовность флот с его кораблями и частями, разбросанными на огромном пространстве, вряд ли легче, чем сухопутные войска.

Специфика, о которой идет речь, в предвоенный период была для всех одна: внимательно следи за противником и не опоздай, иначе он нанесет мощный удар, от которого трудно будет оправиться…

«Спецификя» заключалась в том, что почти два года на всех флотах шла разработка документов по системе готовностей. Их настойчиво вводили в жизнь, проверяли и отрабатывали на сотнях учений — общих и частных. Было точно определено, что следует понимать под готовностью № 3, под готовностью № 2, под готовностью № 1.

Номером три обозначалась обычная готовность кораблей и частей, находящихся в строю. В этом случае они занимаются повседневной боевой подготовкой, живут обычной жизнью, но сохраняют запасы топлива, держат в исправности и определенной готовности оружие и механизмы.» (Сегодня это называется «степень боевой готовности постоянная».)

«Готовность № 2 более высокая. Корабли принимают все необходимые запасы, приводят в порядок материальную часть, устанавливается определенное дежурство. Увольнения на берег сокращаются до минимума. Личный состав остается на кораблях. В таком состоянии корабли могут жить долго, хотя такая жизнь требует известного напряжения. («Степень боеготовности — «повышенная».)

Самая высокая готовность — № 1. Она объявляется, когда обстановка опасная. Тут уже все оружие и все механизмы должны быть способны вступить в действие немедленно, весь личный состав обязан находиться на своих местах. Получив условный сигнал, каждый корабль и каждая часть действует в соответствии с имеющимися у них инструкциями». («Полная боевая готовность».)

Т. е. флот, как и все западные округа, был приведен в повышенную боевую готовность еще 16–18 июня под видом «учений» и «поддерживал» ее до 21 июня. Вечером 21 июня нарком Тимошенко и начальник Генштаба Жуков убыли к Сталину в Кремль. Пробыли они у Сталина, составляя «Директиву № 1» с 20.50 до 22.20, а Кузнецов вечером 21 июня, около 21.00, обзванивает флоты и проверяет их готовность:

«Нарком обороны и Генеральный штаб из наших оперсводок знают, что флоты приведены в повышенную готовность, [однако] Генеральный штаб по своей линии таких мер не принимает, и нам не говорят ни слова.

В20.00 пришел МЛ. Воронцов, только что прибывший из Берлина. В тот вечер Михаил Александрович минут пятьдесят рассказывал мне о том, что делается в Германии. Повторил: нападения надо ждать с часу на час…

Едва ушел Воронцов, явился адмирал Л.M. Галлер. Он тоже не уехал домой… Около десяти вечера Лев Михайлович ушел из моего кабинета…

Около 11 часов вечера зазвонил телефон. Я услышал голос маршала С.К. Тимошенко:

— Есть очень важные сведения. Зайдите ко мне…

Наши наркоматы были расположены по соседству. Мы вышли на улицу… Через несколько минут мы уже поднимались на второй этаж небольшого особняка, где временно находился кабинет С.К. Тимошенко.

Маршал, шагая по комнате, диктовал. Было все еще жарко. Генерал армии Г.К. Жуков сидел за столом и что-то писал. Перед ним лежало несколько заполненных листов большого блокнота для радиограмм. Видно, Нарком обороны и начальник Генерального штаба работали довольно долго.

Семен Константинович заметил нас, остановился. Коротко, не называя источников, сказал, что считается возможным нападение Германии на нашу страну.

Жуков встал и показал нам телеграмму, которую он заготовил для пограничных округов. Помнится, она была пространной — на трех листах.

В ней подробно излагалось, что следует предпринять войскам в случае нападения гитлеровской Германии.

Непосредственно флотов эта телеграмма не касалась…»

И вот тут Кузнецов привирает. Сначала он вполне заслуженно пнул Генштаб, который якобы вообще ничего не делал для повышения боевой готовности сухопутных войск (на самом деле, реально что-то вроде делалось, но как-то «странно»), А потом заявил, что составленная в кабинете Сталина директива-приказ флота «не касалась». Но на этих «трех листах» действительно был написан текст «Директивы № 1», и написан он был в кабинете Сталина перед этим, около часа назад! И если верить тексту, опубликованному маршалом Жуковым в 1969 году, в Директиве как будто действительно нет прямых указаний для флота — «Военным советамЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдОВО. 1. В течении 22–23 июня 1941 года возможно внезапное нападение немцев на фронтах ЛВО, Приб. ОВО, Зап. ОВО, КОВО, Од. ОВО…»

Но!

В появившемся в конце 2009 года в Интернете «черновике-оригинале» этой самой «Директивы № 1», что действительно был написан на трех листках рабочего блокнота, указано, что для наркома ВМФ предназначалась персональная «копия» данной «директивы».

«Шифром.

Расшифровать немедленно.

Военным Советам ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО.

Копия Народному Комиссару Военно-Морского Флота…»

Этот «черновик» был написан в кабинете Сталина на трех листах из рабочего блокнота Г.К. Жукова. С этого черновика Жуков в присутствии Тимошенко и Кузнецова и переписывал текст начисто в «блокнот для радиограмм». Подробнее об этом черновике будет рассказано в следующих главах. А пока вернемся к наркому флота Кузнецову и его воспоминаниям:

«Пробежав текст телеграммы, я спросил:

— Разрешено ли в случае нападения применять оружие?

— Разрешено.

Поворачиваюсь к контр-адмиралу Алафузову:

— Бегите в штаб и дайте немедленно указание флотам о полной фактической готовности, то есть о готовности номер один. Бегите!

Тут уж некогда было рассуждать, удобно ли адмиралу бегать по улице. Владимир Антонович побежал, сам я задержался еще на минуту, уточнил, правильно ли понял, что нападения можно ждать в эту ночь. Да, правильно, в ночь на 22 июня. А она уже наступила!..

Позднее я узнал, что Нарком обороны и начальник Генштаба были вызваны 21 июня около 17 часов к И.В. Сталину. Следовательно, уже в то время под тяжестью неопровержимых доказательств было принято решение: привести войска в полную боевую готовность и в случае нападения отражать его. Значит, все это произошло примерно за одиннадцать часов до фактического вторжения врага на нашу землю.

Не так давно мне довелось слышать от генерала армии И.В. Тюленева — в то время он командовал Московским военным округом, — что 21 июня около 2 часов дня ему позвонил И.В. Сталин и потребовал повысить боевую готовность ПВО.

Это еще раз подтверждает: во второй половине дня 21 июня И.В. Сталин признал столкновение с Германией если не неизбежным, то весьма и весьма вероятным.

Это подтверждает и то, что в тот вечер к И.В. Сталину были вьлзваны московские руководители А. С. Щербаков и В.П. Пронин. По словам Василия Прохоровича Пронина, Сталин приказал в эту субботу задержать секретарей райкомов на своих местах и запретить им выезжать за город. «Возможно нападение немцев»,- предупредил он. Очень жаль, что оставшиеся часы не были использованы с максимальной эффективностью».

Кузнецов заявляет, что Тимошенко и Жуков пришли к Сталину еще в 17.00 21 июня, однако, согласно «Журналу посещений», Тимошенко и Жуков пришли к Сталину только в 20.50. Но в данном случае это не слишком существенно. Спустя годы не только Кузнецов стал смело «поправлять» маршала Жукова, «указывая на неточности» в его «Воспоминаниях…», а к воспоминаниям генерала Тюленева о 21 июня мы вернемся позднее. Но посмотрите, как резво бегают адмиралы, для того чтобы передать срочный приказ на флоты о предстоящей войне с Германией! В следующих главах, рассматривая черновик-оригинал «Директивы № 1», мы увидим, как «бегали» генштабовские генералы в этой же ситуации и в это же время…

А пока посмотрим, где еще Кузнецов «насочинял» о событиях 21 июня. И для этого обратимся к «журналу посещений Кремля» за этот день. Например, в сборнике документов под редакцией А. Яковлева, А. Сахарова «1941 г. т. 2» приводится список посетителей кабинета Сталина в этот вечер:

«1. Молотов 18.27–23-00

2. Воронцов 19–05-23–00

3. Берия 19–05-23.00

4. Вознесенский 19–05-20.15

5. Маленков 19–05-22.20

6. Кузнецов 19–05-20.15

7. Ткмошенко 19–05-20.15

8. Сафонов 19–05-20.15

9. Тимошенко 20.50–22.20

10. Жуков 20.50–22.20

11. Буденный 20.50–22.20

12. Мехлис 21.55–22.20

13. Берия 22.40–23- 00

Последние вышли 23–00»

Получается, что нарком ВМФ адмирал Н.Г. Кузнецов все же был 21 июня 1941 года в кабинете Сталина с 19.05 по 20.15 вместе с группой других должностных лиц на некоем совещании. То есть он никак не мог беседовать с капитаном первого ранга М.А. Воронцовым в 20.00 в своем кабинете. И кстати, Кузнецов пишет, что он вообще Сталина не видел до самой войны, побывав у него в кабинете согласно «журналу посещения» 13 июня: «7. Кузнецов 21.55–22.55». «..Я видел И.В. Сталина 13 или

14 июня. То была наша последняя встреча перед войной…» Но Кузнецов видел Воронцова, вызванного в Москву 17–18 июня с докладом именно до посещения Кремля. Почему — чуть позже.

Совещание же, на котором нарком ВМФ якобы не присутствовал, было посвящено именно предстоящему нападению Германии в эти выходные — 22–23 июня. Исследователь В. Чунихин в своей статье «Тайна 21 июня» проанализировал состав этого совещания:

«В 19–05 в кабинет Сталина, где уже 38 минут находился Молотов, вошли семь человек: Тимошенко, Кузнецов, Воронцов, Берия, Вознесенский, Маленков, Сафонов. Пробыли они там до 20 часов 15 минут. Об этом совещании, как я уже говорил, нигде ничего ранее не упоминалось. Я, по крайней мере, не встречал об этом никаких сведений. Даже намеков. Более того, налицо явное стремление скрыть сам факт этого события.

Напомню. Жуков в своих воспоминаниях ни разу не упомянул о том, что происходило до 20 часов 21 июня. Случайность? А ведь это примерно то самое время, когда совещание это подходило к концу. Кузнецов же, рассказывая об этом дне, тоже ничего не упомянул о совещании. Только здесь бросается в глаза другое. Он не только промолчал, но сознательно сказал неправду. Вспомним. Он зачем-то подчеркнул, что после 13 (или 14) июня и до самого начала войны со Сталиным не встречался.

Вызвав Воронцова в Москву, он будто бы принял его в 20.00. В то время, как на самом деле, с 19–05 до 20.15 он был вместе с ним на совещании у Сталина….

Кузнецов помнит, что вызвал в Москву Воронцова, помнит, что тот явился к нему в 20.00. Помнит разговор. Помнит мельчайшие подробности дня 21 июня… Но он не помнит совещания у Сталина, где были он сам и Тимошенко. Где был все тот же Воронцов. Всего за несколько часов до германского нападения… Неужели для послесталинского руководства СССР было настолько важно, чтобы никто и никогда не узнал, зачем Сталин собрал этих людей?

Думаю, это действительно было для них важно. Потому что одно только упоминание об этом факте рушит легенду о сталинской вине в том, что армия не была приведена своевременно в полную боевую готовность. Мне, например, понадобилось совсем немного времени, чтобы понять самое главное, узнав об этом совещании. Всего лишь взглянув на состав его участников. Давайте к нему присмотримся… по составу участников очень часто можно судить не только о характере рассматриваемых вопросов, но и о позиции Сталина по этим вопросам. Итак, список участников.

О Молотове я уже говорил. Тимошенко и Кузнецов. Значит, речь шла о военных мероприятиях. Это логично. События последних дней сложились в кризис, связанный с Германией. Однако нас упорно приучали к мысли, что Сталин не верил в нападение немцев, так как считал, что может урегулировать вопрос исключительно с помощью дипломатических шагов. Вопрос. Зачем тогда на совещание были вызваны такие не дипломатические лица, какНарком Обороны и Нарком Военно-Морского Флота? Но, может быть, речь не шла о Германии? Обсуждались другие военные вопросы? Нет, речь шла именно о Германии. Это подтверждает присутствие на совещании военно-морского атташе советского посольства в Германии Воронцова. Это — одна из ключевых фигур для понимания не только характера обсуждения, но и отношения Сталина к угрозе военного нападения Германии. Что я имею в виду? Присутствие в сталинском кабинете военного дипломата вовсе не означало интереса Сталина к чисто дипломатическим вопросам. Если было бы иначе, здесь сидел бы посол в Берлине Деканозов. Или кто-то из его заместителей. Или, если речь шла о вопросах военнодипломатических, присутствовал бы военный атташе (а не военно-морской).

Далее… все же присутствие здесь Воронцова явно было вызвано причиной также экстраординарной. Почему Сталин приказал явиться Воронцову? Думаю, ясно. Да и Кузнецов сам упомянул о причинах вызова Воронцова в Москву — важные разведданные, полученные последним в Берлине.

«…Он не только сообщал о приготовлениях немцев, но и называл почти точную дату начала войны…»

Теперь — важный вопрос. Как отнесся к этим сведениям Сталин? А его отношение к ним лежит на поверхности. Оно видно из самого факта вызова в Москву Воронцова. И его присутствия в кабинете Сталина в столь представительном окружении. В такой острый момент истории советского государства. Чего никогда бы не случилось, если бы Сталин не верил» в нападение немцев…

Здесь еще вот что необходимо учесть… Воронцов был резидентом (или, во всяком случае, одним из руководителей) военно-морской разведки в Германии. Военная дипломатия — она ведь тесно связана с военной разведкой. Это подтверждает, кстати, тот факт, что вскоре после начала войны капитан первого ранга Воронцов был назначен начальником Разведывательного управления Главного штаба Военно-Морского Флота СССР.

…Не думаю, что сам адмирал Кузнецов (верил он Воронцову или нет) решился бы на это. И заметьте, сразу после прибытия Воронцов оказывается в кабинете у Сталина. По одному этому ясно, что инициатором вызова в Москву Воронцова мог быть только сам Сталин. Вызывал действительно Кузнецов. Но по приказу Сталина. Тогда зададим вопрос. Зачем его вызвал Сталин?… ведь под боком у Сталина и были как раз эти два специалиста. Тимошенко и Жуков. И он уже совещался с ними. Ранее. И совещания эти ни к чему не привели. Почему? Жуков утверждал потом, что из-за того, что Сталин противился…

Но если бы это было так, Воронцов не был бы вызван в Москву. Кстати, когда Воронцову был отправлен вызов? Тогда ведь добраться от Берлина до Москвы было несколько дольше, чем сейчас. Это, кстати, важно. Потому что именно время вызова Воронцова и является, по-моему, временем, когда Сталин начинает сомневаться в прежней позиции. И еще. Это не Жуков вызвал подчиненного ему военного атташе генерала Туликова из Берлина. Хотя и Тупиков тоже докладывал о военных приготовлениях Германии своему военному командованию. Это Кузнецов (а фактически, Сталин) вызвал военно-морского атташе из Берлина. Вопреки тому, что его непосредственный начальник (Кузнецов) тому не поверил. О чем флотский нарком честно признался в своих мемуарах. Но, тем не менее, отвлекаясь на секунду, флот в боевую готовность несколько позже привести сумел…

Вечером 21 июня 1941 года на совещании присутствовал еще один человек, чье появление на сцене именно в этот момент не менее красноречиво говорит о позиции Сталина в этот день. Но сначала об остальных участниках совещания. Напомню, что в нем участвовали, помимо Сталина и Молотова: Тимошенко, Кузнецов, Воронцов, Берия, Вознесенский, Маленков, Сафонов…

«Сафонов — в 1941 г. начальник мобилизационнопланового отдела Комитета Обороны при СНК СССР». Вот так…»

В опубликованных отдельным изданием в 2008 году «Журналах посещения Кремля» инициалов присутствующего в кабинете Сталина Сафонова нет. Но в комментариях говорится, что это должен был быть Сафонов Г.Н., на 21 июня — заместитель Прокурора СССР, ставший Генеральным прокурором СССР в… 1948 году. Спрашивается — что может делать прокурорский работник, даже такого ранга, на совещании у Сталина 21 июня?

Но, оказывается, был и другой высокий чиновник с такой же фамилией, Сафонов И.А (1902–1954): в 1938–1941 гг. — секретарь Комитета Обороны, в 1940–1941 гг. — начальник мобилизационно-планового отдела Комитета Обороны при СНК СССР. И вот он действительно был вполне уместен в кабинете Сталина вечером 21 июня, в последний вечер перед войной.

«Дело в том, что только на первый взгляд приведение войск в полную боевую готовность является простым делом. На самом деле еще в мирное время был разработан целый комплекс мер, автоматически запускавшихся вместе с полной боеготовностью армии. Важной их составляющей являлись мобилизационные мероприятия. То есть, если речь шла о приведении войск в полную боевую готовность, неизбежно всплывали бы и вопросы мобилизационного характера. Что и доказывает присутствие здесь Сафонова. Но оно же одновременно доказывает и другое важное обстоятельство. Оно доказывает позицию Сталина по этому вопросу.

Заметьте. Вместо Сафонова мог ведь присутствовать начальник Мобилизационного управления Наркомата Обороны. Тогда можно было бы реконструировать события таким образом. Тимошенко и Жуков уговаривают Сталина привести войска в полную боевую готовность. Сталин сопротивляется (тогда наличие мобработника в его кабинете неуместно). Предположим, военные нажимают и вынуждают, наконец, Сталина выслушать их. Тогда вместе с ними вполне мог оказаться в кабинете и их подчиненный, отвечающий за вопросы мобилизации. Но произошло другое. Сафонов возглавлял мобилизационно-плановый отдел Комитета Обороны при СНК СССР. Председателем СНК был Сталин. Другими словами, Сафонов был подчиненным не Тимошенко, а Сталина. И ни Тимошенко, ни Жуков не могли приказать Сафонову присутствовать на этом совещании.

Еще раз повторю, что всех их свел в своем кабинете Сталин. Сам. Единолично. По своему усмотрению. И Воронцова, и Сафонова. По-моему, этот факт может говорить только об одном. О том, что именно Сталин, а не командование РККА явился инициатором приведения войск приграничных округов в полную боевую готовность…» (В. Чунихин, «Тайна 21 июня»).

Итак, получается, что Кузнецов не мог разговаривать с Воронцовым в 20:00 в своем кабинете. Мог только до того, как сам отправился к Сталину. Дело в том, что Воронцов был военно-морским атташе и сотрудником военно-морской разведки наркомата ВМФ. Т. е. подчинялся Кузнецову напрямую и докладывал сначала ему. Был ли Воронцов у Сталина? Скорее всего, нет. В остальных изданиях «журналов посещений» указано — «Ворошилов 19–05–23.00». И Ворошилов был бы более уместен в Кремле в этот вечер, а за Воронцова мог и нарком ВМФ доложить, его непосредственный начальник. Так что нарком ВМФ Н.Г. Кузнецов выслушал доклад МЛ. Воронцова, перед тем как убыть в Кремль, а потом поехал с докладом к Сталину. Почему Кузнецов темнит о Воронцове и ничего не пишет о своем посещении Кремля? Вот тут Чунихин и прав — скрывали то, что войну ждали, и нападение никакой внезапностью не было.

Как пишет в своих работах историк А. Мартиросян, еще 17 июня Воронцов действительно отправил из Берлина сообщение в Москву, в котором доложил, что нападение Германии произойдет 22 июня в 3–30 утра. Всего лишь… А после войны удобнее и безопаснее было говорить о том, что это «Зорге сообщал точную дату нападения» из Японии, чем сказать, что это сделал тот же Воронцов из Берлина. Байки о Зорге, даже и тем более разоблаченные, никому из мифотворцев-маршалов и утвержденной в ЦК КПСС версии начала войны вреда не принесут. А начни говорить о сообщении Воронцова, и появятся неудобные вопросы…

Воронцов подчинялся наркому ВМФ, и это сообщение Кузнецов читал. Однако в своих воспоминаниях адмирал о сообщении Воронцова подробно не сообщает. Пытается «кольнуть» Жукова и Тимошенко в своих воспоминаниях по вопросу приведения в боевую готовность армии и флота, но общую линию о том, что Сталин «не верил разведке» или что «никто до 22 июня не знал о точной дате нападения», поддерживает.

Вот что пишет сам Кузнецов по поводу именно этого сообщения Воронцова (хотя и пытается уменьшить его значение):

«В те дни, когда сведения о приготовлениях фашистской Германии к войне поступали из самых различных источников, я получил телеграмму военно-морского атташе в Берлине МЛ. Воронцова. Он не только сообщал о приготовлениях немцев, но и называл почти точную дату начала войны.

Среди множества аналогичных материалов такое донесение уже не являлось чем-то исключительным. Однако это был документ, присланный официальным и ответственным лицом. По существующему тогда порядку подобные донесения автоматически направлялись в несколько адресов. Я приказал проверить, получил ли телеграмму И.В. Сталин. Мне доложили: да, получил.

Признаться, в ту пору я, видимо, тоже брал под сомнение эту телеграмму, поэтому приказал вызвать Воронцова в Москву для личного доклада…»

Военно-морской атташе М.А. Воронцов немедленно был отозван в СССР, прибыл в Москву 21 июня (как сообщает сам Кузнецов). А потом Кузнецов и убывает к Сталину, и именно как нарком ВМФ он отмечен в журналах посещений (а не, например, как Кузнецов из Ленинграда, «зам. Жданова, который был в отпуске 21 июня», как предполагают некоторые исследователи).

Вопрос о приведении или не приведении в боевую готовность войск перед 22 июня, поднятый Ю. Мухиным и А. Мартиросяном в 2005–2006 годах, сегодня уже обсуждается в «около исторической литературе» весьма активно. А Воронцов в этом обсуждении весьма важная фигура. Ведь вскоре после начала войны капитан 1-го ранга Воронцов был назначен заместителем начальника Разведывательного управления Главного штаба ВМФ СССР. А уже в сентябре 1941 года Воронцов становится начальником Разведуправления ГМШ ВМФ СССР. Вот что написала газета «Красная звезда» 7 мая 2008 года. Статья В. Лота, кандидата исторических наук, «Приближенный к царю Борису»:

«Начальником разведуправления флота был капитан 1 ранга Николай Иванович Зуйков. В августе 1941 года его заместителем стал контр-адмирал Михаил Александрович Воронцов. Он возвратился в Москву из Берлина, где был военно-морским атташе. Воронцов тоже предупреждал Центр о том, что Гитлер готовится к войне против СССР…»

(Зуйков Николай Иванович (1900–1942 гг.) — контр-адмирал (1941 г.). С мая 1939 года — начальник разведотдела НКВМФ СССР, с октября 1939 года — начальник 1-го управления НКВМФ СССР. Приказом НКВМФ СССР № 01 981 от 11 сентября 1941 года освобожден от этой должности и назначен в распоряжение Командного управления ВМФ. Погиб в сентябре 1942 года при исполнении служебных обязанностей.

Воронцов Михаил Александрович (1900–1986 гг.) — вице-адмирал. На военно-морском флоте с 1918 года, с 1939 года — в органах военно-морской разведки. В 1939–1941 годах — военно-морской атташе СССР в Германии, во время войны (с 1941 года) — начальник 1 управления ВМФ. До 1952 года — заместитель начальника Морского Генерального штаба (МГШ), начальник Второго Главного управления (разведки). В дальнейшем занимал командные должности в высших военных учебных заведениях Вооруженных Сил СССР.)

Но вернемся снова к воспоминаниям адмирала Н.Г. Кузнецова. Далее в них рассказывается, каким образом и какой командой адмирал передал на флоты свой приказ. Уйдя от наркома Тимошенко сразу после 23–00, Кузнецов тут же, до полуночи, начинает обзванивать флоты:

«В наркомате мне доложили: экстренный приказ уже передан. Он совсем короток — сигнал, по которому на местах знают, что делать. Все же для прохождения телеграммы нужно какое-то время, а оно дорого. Берусь за телефонную трубку. Первый звонок на Балтику — В.Ф. Трибуцу:

— Не дожидаясь получения телеграммы, которая вам уже послана, переводите флот на оперативную готовность номер один — боевую. Повторяю еще раз — боевую».

Затем Кузнецов звонил на Северный флот, а около часа ночи — на Черноморский:

«В Севастополе на проводе начальник штаба ИД. Елисеев.

— Вы еще не получили телеграммы о приведении флота в боевую готовность?

— Нет, — отвечает Иван Дмитриевич.

Повторяю ему то, что приказал Трибуцу и 1Ьловко.

— Действуйте без промедления! Доложите командующему…»

Как видно из воспоминаний комиссара Кулакова, перевод из повышенной боевой готовности в полную на флоте занял буквально пару часов. И адмирал Кузнецов говорит о том же:

«Как развивались события в ту ночь на флотах, я узнал позднее. Мой телефонный разговор сВ.Ф. Трибу — цем закончился в 23 часа 35 минут. В журнале боевых действий Балтийского флота записано: «23 часа 37 минут. Объявлена оперативная готовность № 1».

Люди были на месте: флот находился в повышенной готовности с 19 июня. Понадобилось лишь две минуты, чтобы началась фактическая подготовка к отражению удара врага.

Северный флот принял телеграмму-приказ в О часов 56 минут 22 июня. Через несколько часов мы получили донесение командующего А.Г. 1Ьловко: «Северный флот 04 часа 25 минут перешел на оперативную готовность № 1».

Значит, за это время приказ не только дошел до баз, аэродромов, кораблей и береговых батарей — они уже успели подготовиться к отражению удара.

Хорошо, что еще рано вечером — около 18 часов — я заставил командующих принять дополнительные меры. Они связались с подчиненными, предупредили, что надо быть начеку. В Таллине, Либаве и на полуострове Ханко, в Севастополе и Одессе, Измаиле иПинске, в Полярном и на полуострове Рыбачий командиры баз, гарнизонов, кораблей и частей в тот субботний вечер забыли об отдыхе в кругу семьи, об охоте и рыбной ловле. Все были в своих гарнизонах и командах. Потому и смогли приступить к действию немедленно.

Прошло лишь двадцать минут после моего разговора с вице-адмиралом Трибуцем — телеграмма еще не дошла до Таллина, — а оперативная готовность № 1 была объявлена уже на Ханко, в Прибалтийской базе и в других местах. Об этом опять же свидетельствуют записи в журналах боевых действий:

«Частям сектора береговой обороны Либавской и Виндавской военно-морских баз объявлена готовность № 1…»

В Севастополе: «Оперативная готовность № 1 была объявлена по флоту в 01:15 22 июня 1941 года».

«В 02 часа 40 минут все корабли и части флота уже были фактически в полной боевой готовности. Никто не оказался застигнутым врасплох….»

А теперь посмотрим, что собой представлял приказ-команда флоту о переводе флота из «повышенной БГ» в «полную». Который нарком ВМФ Кузнецов и передал на флоты после того, как нарком обороны СССР С.К. Тимошенко и начальник Генерального штаба Г.К. Жуков довели до него «Директиву № 1».

Вот эта телеграмма:

«СФ, КБФ, ЧФ, ПВФ, ДВФ. Оперативная готовность № 1 немедленно. Кузнецов».

(ПВФ — Пинская военная флотилия, ДВФ — Дунайская военная флотилия).

Эта телеграмма имеет номер — «№ 34/17», и время ее отправки на флоты — «23–50». Т. е. тот же Трибуц стал поднимать Балтийский флот, именно не дожидаясь прихода телеграммы, в 23–37, сразу после звонка наркома Кузнецова.

Посмотрите, как четко выполнил адмирал Кузнецов Н.Г. полученную им от Тимошенко и Жукова копию «Директивы № 1». Он сделал то, что и требовалось от него — дал на флоты короткий приказ-команду, «как выстрел»! А вот командующие западных округов этого как раз и не делали. Они обзвонили армии, сообщили, что пришла важная шифровка из Москвы, но тревогу не объявляли и дали команду ждать «подробностей» в приказе…

Но в армиях именно такую команду ждали — короткий приказ-команду.

«Говорят», адмирал Кузнецов «привел флот в боевую готовность по личной инициативе» перед 22 июня. Возможно, кто-то когда-то и найдет в его «воспоминаниях и размышлениях» что-то подобное, но вот что пишет он сам:

«Я на свою ответственность приказал передать флотам официальное извещение о начале войны и об отражении ударов противника всеми средствами, на основании этого Военный совет Балтийского флота, например, уже в 5 часов 17 минут

22 июня объявил по флоту: «Германия начала нападение на наши базы и порты. Силой оружия отражать всякую попытку нападения противника».

Но это было уже 22 июня, после нападения Германии. А в повышенную боевую готовность флот нарком Кузнецов приводил еще после 15 июня и по указанию наркома Тимошенко, начав «внеплановые учения», о которых и рассказал комиссар Н.М. Кулаков, описавший эти события на Черноморском флоте.

Еще адмирал Кузнецов отметил о переходе из готовности «№ 2» в готовность «№ 1» до 22 июня: «балтийцы просили это еще раньше, когда перешли на готовность № 2, то есть 19 июня. Но я не мог такого позволить — это выходило за рамки моих прав»…

То есть Кузнецов привел флот в боевую готовность «повышенную», как и положено, к 19 июня, но переходить даже по просьбе подчиненных ему командующих флотами в «полную» по «личной инициативе» — не мог. Не имел на это прав и не собирался этого делать.

Когда нам все эти годы рассказывали байки о том, что адмирал Н.Г. Кузнецов приводил флот в боевую готовность «по собственной инициативе», «вопреки Сталину», то нам говорили почти правду. На самом деле Кузнецов действительно повышал боевую готовность флота. Но делал это не в ночь на 22 июня и даже не за несколько дней до 22 июня, и уж тем более не «вопреки Сталину». Если внимательно прочитать воспоминания Кузнецова, станет понятно, что нарком ВМФ Н.Г. Кузнецов активно приводил флот в боевую готовность в течение всей весны 1941 года (как минимум). Он повышал общую боевую готовность флота, как и положено наркому ВМФ, чтобы в необходимый момент, по первой же команде от наркома обороны или от главы правительства флот мог в считанные часы быть поднят по тревоге и приведен в боевую готовность «Полная» — «Готовность № 1».

И делал он это действительно «вопреки». Но не Сталину, а скорее… наркому обороны С.К. Тимошенко и особенно начальнику Генерального штаба Г.К. Жукову. А точнее, он просто выполнял свои должностные обязанности. И при этом на флоте шли на некоторые «нарушения», для того чтобы ускорить приведение флота в необходимую боевую готовность:

«..На флотах в последние предвоенные дни мы изо всех сил стремились завершить работы по повышению боевой мощи. Чтобы быстрее ввести в строй береговые батареи, разрешали ставить их не на постоянные фундаменты из бетона, а на деревянные. Новые аэродромы включали в число действующих еще до полного окончания строительства взлетных полос. В ускоренном порядке соединенными усилиями моряков, артиллеристов и инженерной службы создавалась оборона военно-морских баз с суши, независимо от того, лежала ли ответственность за нее на флоте или на сухопутных войсках. Чтобы нас не застали врасплох, мы вели постоянную разведку самолетами и подводными лодками на подходах к базам с моря. Около баз выставляли усиленные дозоры. Флоты ускоряли перевод кораблей в первую линию, то есть повышали их боеспособность.

Обо всех этих мерах предосторожности я, как правило, докладывал, но не слышал ни одобрения, ни протеста. Обращаться же за письменным разрешением избегал, зная, как часто наши доклады остаются без ответа.

Все меры, предпринимаемые на флотах, мы излагали в оперативных сводках Главного морского штаба. Сводки ежедневно направляли в Генеральный штаб, что я и считал достаточным…» (глава «Враг у границ»).

В следующей главе:

«..Нарком обороны и Генеральный штаб из наших оперсводок знают, что флоты приведены в повышенную готовность. Генеральный штаб по своей линии таких мер не принимает, и нам не говорят ни слова…»

Из главы «Гроза надвигается»:

«…к началу 1941 года к нам стали просачиваться сведения о далеко не мирных намерениях Гитлера. Сперва сведения эти были скудными, потам они стали носить более разносторонний и в то же время определенный характер…

Подготовка к войне не просто накопление техники. Чтобы отразить возможное нападение, надо заранее разработать оперативные планы и довестu их до исполнителей. Да и это лишь самое начало. Исполнители должны разработать свои оперативные документы и, главное, научиться действовать по ним. Для этого нужно время и время. С кем конкретно следует быть готовыми воевать? Когда? Как? Это не праздные вопросы. От них зависит весь ход войны.

Думал ли об этом Сталин? Ведь он в то время — в мае 1941 года — был не только Генеральным секретарем ЦК, но и Председателем Совнаркома СССР. Конечно, думал. Полагаю, у него было твердое убеждение, что война неизбежна…

[Но] Нам, морякам, не оставалось ничего другого, как следить за действиями Наркомата обороны. Мы понимали подчиненную роль флота по отношению к сухопутным силам в будущей войне и не собирались решать свои задачи отдельно от них…

После финской кампании Наркомом обороны стал С.К. Тимошенко. Я старался установить с ним тесный контакт. Но отношения у нас как-то не клеились, хотя их нельзя было назвать плохими. С.К Тимошенко, загруженный собственными делами, уделял флоту мало внимания. Несколько раз я приглашал его на наши совещания с командующими флотами по оперативным вопросам, полагая, что это будет полезно и для нас и для Наркома обороны: ведь мы должны были готовиться к тесному взаимодействию на войне. Семен Константинович вежливо принимал приглашения, но ни на одно наше совещание не приехал, ссылаясь на занятость.

Контакт с Генштабом я считал особенно важным потому, что И.В. Сталин, занимаясь военными делами, опирался на его аппарат. Следовательно, Генштаб получал от него указания и директивы, касающиеся и флота.

В бытность начальником Генштаба Бориса Михайловича Шапошникова у нас с ним установились спокойные и деловые отношения. Удовлетворяли нас и отношения с КА. Мерецковым, который возглавлял Генеральный штаб с августа 1940 года… Мы всегда находили общий язык… И мы как-то легко договаривались.

…1 февраля 1941 года его сменил на этом посту генерал армии Г.К Жуков. Я ездил к нему несколько раз, но безуспешно. Он держал себя довольно высокомерно и совсем не пытался вникнуть во флотские дела. Сперва я думал, что только у меня отношения с Г.К Жуковым не налаживаются и что с ним найдет общий язык его коллега, начальник Главного морского штаба И. С. Исаков. Однако у Исакова тоже ничего не вышло.

Помнится, он был однажды у Г.К. Жукова вместе со своим заместителем В.А. Алафузовым. Жуков принял их неохотно и ни одного вопроса, который они ставили, не решил. Впоследствии адмирал Исаков обращался к Жукову лишь в случаях крайней необходимости.

…трудности создавали не отдельные работники, которые всегда отличаются друг от друга своими личными качествами. Отношения двух военных наркоматов не были достаточно четко определены — вот в чем был гвоздь вопроса!

Некоторые теперь утверждают, якобы И.В. Сталин не придавал значения повышению боевой готовности Вооруженных Сил. Больше того, будто бы он просто запрещал этим заниматься. С этим я согласиться не могу. Ему, конечно, сообщали о повышенной готовности флотов и тех мерах, которые мы предпринимали в последние четыре — шесть предвоенных месяцев. По этому поводу мы посылали доклады и оперативные сводки в правительство и Генеральный штаб и никаких возражений оттуда не получали.

Но то, что моряки не получали никаких указаний о повышении боеготовности флотов непосредственно от правительства, я отношу к большому промаху…»

При всем том, что в словах Кузнецова чувствуется его явная «личная неприязнь» к Г.К. Жукову, видно, что нарком флота занимался необходимым повышением боевой готовности флота задолго до 22 июня. Видно также, что он делал это не «вопреки Сталину», а всего лишь в силу своих обязанностей, как ответственное должностное лицо. И его слова подтверждаются словами других флотских командиров и реальными событиями начала войны. Но вот последняя процитированная фраза Кузнецова очень показательна. При явном равнодушии к флоту наркомата и Генштаба, которым флот подчинялся напрямую, Кузнецов явно сожалеет, что тогда не было прямой подчиненности ВМФ правительству СССР, т. е. лично Сталину. Хочется надеяться, что, прочитав эти достаточно подробные выдержки из воспоминаний адмиралов, больше не будет иллюзий по поводу того, приводились ли армия и флот в боевую готовность заранее, до 22 июня, или нет. Приводила ли «Директива № 1» в некую мифическую и абстрактную боевую готовность армию и флот, и только в ночь на 22 июня, или это был «всего лишь» приказ-команда на объявление всеобщей тревоги и переход армии и флота в полную боевую готовность официально…

Тему «боевой готовности», понятие «степеней боевой готовности», то, как Сталин «не дал генералам привести войска в боевую готовность» и как приводились в боевую готовность западные округа на самом деле, подробно рассмотрим в последующих главах. Рассматривать будем на основе воспоминаний маршалов ВОВ, опубликованных документов предвоенных дней и показаний генералов, данных ими после войны. До сих пор официальные историки не торопятся заниматься этим вопросом — проще ходить «вокруг да около» вокруг разбирательства причин трагедии 22 июня. В крайнем случае, просто переписывают байки из «Воспоминаний и размышлений» Г.К. Жукова. Так что придется «не историкам» подробно рассмотреть то, как выполняли свои должностные обязанности эти самые генералы июня

1941 года. Как выполняли Директивы НКО и ГШ о приведении в ту самую боевую готовность, о чем уже несколько лет пишут и Ю. Мухин, и А. Мартиросян. Эти Директивы почему-то считались «утерянными» или «уничтоженными». Или как якобы эти Директивы и приказы «скрывались» современными Квашниными. Однако если вы хотите спрятать вещь в комнате — положите ее на видное место.

Но начнем разговор об этих Директивах, что на самом деле поступили в войска западных округов уже 14–15 июня (и даже 10 июня) 1941 года и согласно которым части западных округов и должны были приводиться в повышенную и полную боевую готовности, с мемуаров человека, одним из первых начавших писать о них (и вообще о событиях последних предвоенных недель) достаточно подробно. С воспоминаний маршала И.Х. Баграмяна. И заодно посмотрим, что писали другие прославленные маршалы о последних предвоенных днях перед 22 июня.

ЕЩЕ РАЗ О 22 ИЮНЯ

(как описываются последние предвоенные дни в мемуарах трех известных маршалов; «пять вопросов Генштаба»)

Изучая документы последних предвоенных дней, а также некоторые мемуары и — снова — «Директиву № 1», можно прийти к однозначному выводу: высший офицерский состав Красной армии, Наркомат обороны и Генеральный штаб получили от главы правительства И.В. Сталина все необходимые и возможные указания для отражения немецкой агрессии за несколько дней до нападения Германии на СССР. И «Директива № 1» — всего лишь последнее звено в предвоенных приказах и распоряжениях о подготовке армии к войне. Это была именно последняя Директива мирного времени, сообщающая прежде всего вероятную дату нападения Германии, «сигнал боевой тревоги». Хотя она же была и первой Директивой начавшейся долгой войны. Но этот документ не был единственным приказом о повышении боевой готовности. В предыдущей главе было показано, что сам текст «Директивы № 1» содержит информацию о том, что до нее уже были некие приказы и директивы о приведении войск западных округов в боевую готовность. О документах и о том, как войска западных округов приводились в боевую готовность за неделю до 22 июня, поговорим в следующей главе, а пока начнем с мемуаров.

В который раз, возвращаясь к «Директиве № 1» от 21 июня 1941 года, необходимо напомнить, что, вообще-то, сама данная Директива изначально введена была в оборот именно маршалом Победы Г.К. Жуковым. Зная склонность маршала к сочинительству, его обеляющему, можно также усомниться, что и эта Директива на «все сто» достоверна, точнее, что эта Директива была приведена Жуковым дословно и полностью. Такое ощущение, что она все же несколько «урезана» в тексте. Или в ней чего-то «не хватает». То ли отдельных слов и фраз, то ли просто некоего здравого смысла. Возможно, что и из-за этого она кажется многим исследователям «странной», похожа «наредкость безграмотную, непрофессиональную и практически невыполнимую» и «несуразную» Директиву?

Нигде и никто не ставит рядом с этой Директивой ее номерные данные. Похоже, что только из «Воспоминаний и размышлений» известны ее текст и «номер» — «№ 1 от 21.06.41 г.» (а то и «б/н от 21.06.41 г.»), А ведь при отправке в разные округа у нее и номера должны быть разные, для каждого округа свой номер. Но сам Жуков пишет, что первоначально им самим была подготовлена другая, более объемная директива. Сталин пригласил Жукова с Тимошенко и Ватутиным в Кремль, Жуков «захватил с собой проект Директивы войскам», и Сталин согласился дать в приграничные округа эту Директиву и объявить-таки в них «полную боевую готовность». Но по предложению Сталина Жуков с Ватутиным (который не отмечен в журналах посещений кабинета Сталина в это день — ждал в приемной?) составили новый, более короткий «проект директивы наркома», в котором Сталин сделал некие «поправки и передал наркому для подписи». И далее Г.К. Жуков приводит в своих мемуарах текст «Директивы № 1 от 21.06.41 г.». Но было бы хорошо прочитать подлинный текст «Директивы № 1» от

21 июня 1941 года, взглянуть одним глазком на оригинал — рукописный текст с «поправками» самого Сталина. И верхом мечтаний для историков должно быть желание хоть одним глазком взглянуть на ту «директиву войскам», что принесли с собой в кабинет Сталина Жуков и Тимошенко. Ведь сохранился же черновик от «15 мая», те самые «Соображения…», согласно которым, по «мнению» резунов-солониных Сталин «собирался нападать на Европу»… Так, может, где и эта директива, подготовленная Жуковым-Тимошенко, завалялась/хранится?

Все, сказанное ранее о «Директиве № 1», подтверждается двумя вопросами, заданными генералам «с целью обобщения опыта прошедшей войны, начального ее периода», в конце 1940-х годов: «С какого времени и на основании какого распоряжения войска прикрытия начали выход на государственную границу и какое количество из них было развернуто до начала боевых действий?» и «Когда было получено распоряжение о приведении войск в боевую готовность в связи с ожидавшимся нападением фашистской Германии утром 22 июня; какие и когда были отданы указания по выполнению этого распоряжения и что было сделано войсками?»

В следующих главах мы поговорим подробнее об этих и других вопросах, а пока хотелось бы процитировать воспоминания офицеров, служивших в двух разных округах. Один был, дай бог, капитаном, замполитом танкового батальона в дивизии И.Д. Черняховского в Прибалтийском ОВО, другой — полковником в КОВО, в 1941 году — начальником оперативного отдела штаба Киевского округа.

Из воспоминаний о генерале Черняховском гвардии подполковника Челомбитько Василия Евдокимовича, начальника 7-го отдела Военной ордена Ленина Академии бронетанковых и механизированных войск Советской армии имени И.В. Сталина. (Записано 23 августа 1948 года. Запись сделана со слов гвардии подполковника Челомбитько. Записала научный сотрудник Центрального музея Красной армии Иванова ОТ. ЦМВС. Б-4/67. Л. 1–7 об. Подлинник Машинопись. — http://www.rusarchives.ru/ publication/chernyahovskiyshtml):

«..До февраля месяца 1941 г. я работал комиссаром (замполитом) отдельного танкового батальона[27-й] танковой бригады, которая стояла тогда в Риге. Батальон стоял в 40 км от Риги, в г. Митава Латвийской ССР. В конце февраля 1941 г. наш батальон перевели в Ригу и включили в состав [28-й] танковой дивизии, командиром которой был назначен подполковник Черняховский Иван Данилович…» (28 танковая дивизия входила в 12 механизированный корпус ПрибОВО.)

«..Последняя командирская учеба была 12–15 июня 1941 г. После трех дней занятий (примерно 15 июня) Черняховский собрал совещание и объявил о выходе дивизии научение, велел подготовить часть к выступлению и ждать приказа дополнительно. Обстановка в эти дни была уже напряженной, поэтому после совещания мы окружили комдива и стали расспрашивать его, не придется ли нам скоро воевать. «Может, воевать будем? — спросил я у Черняховского. — Тогда надо собраться в поход основательно». — «Я этого не знаю, — ответил Черняховский, — но если возьмете лишний груз, пригодится для тренировки полка. Да и вообще, «в хозяйстве и нитка пригодится», как говорит пословица».

Приехали в полк и вскоре получили приказ:

18–19 июня выступить научение. Маршрут: через населенные пункты Литовской ССР. Дивизия выступила. На марше Черняховского я не видел, так как наш полк шел отдельной колонной.

22 июня наш полк остановился на отдых в лесу. Вдруг видим, летят самолеты, командир объявил учебную тревогу, но неожиданно самолеты начали нас бомбить. Мы поняли, что началась война. Здесь же в лесу, в 12 часов дня выслушали речь т. Молотова по радио и в этот же день в полдень получили первый боевой приказ Черняховского о выступлении дивизии вперед, по направлению к Шяуляю.

24 июня наш полк вступил в первый бой с танками противника…»

А вот как описывает последние мирные дни маршал Иван Христофорович Баграмян, начальник оперативного отдела штаба КОВО и находившийся в самой гуще событий (именно через него в штабе Киевского округа проходили распоряжения из ГШ и Наркомата обороны в предвоенные дни).

(«Так начиналась война», — М., Воениздат, 1971 г. — http: //militera.lib.ru /memo /russian /bagramvan 1 /index.html:

«В начале мая мы получили оперативную директиву Народного комиссара обороны, которая определила задачи войск округа на случай внезапного нападения гитлеровцев на нашу страну.

Читатель может усомниться в необходимости такой директивы: ведь отражение возможной агрессии предусматривалось планом прикрытия государственной границы. Однако к тому времени этот план не был еще утвержден Москвой. Видимо, поэтому Народный комиссар решил специальной директивой повысить боевую готовность западных приграничных ежругов. Задачи ставились конкретные: своевременно выявить сосредоточение войск наших вероятных противников, группировку их сил; не допустить вторжения войск агрессора на территорию СССР; быть готовыми упорной обороной надежно прикрыть мобилизацию, сосредоточение и развертывание войск округа.

В первом эшелоне, как и предусматривалось планом (Планом прикрытия госграницы, который должен иметься в каждом приграничном округе), готовились к развертыванию стрелковые кортуса, а во втором — механизированные (по одному на каждую из четырех армий). Стрелковые соединения должны были во что бы то ни стало остановить агрессора на линии приграничных укреплений, а прорвавшиеся его силы уничтожить решительными массированными ударами механизированных корпусов и авиации. В дополнение к плану прикрытия (существовавшему в округе и до этого) директива наркома требовала от командования округа спешно подготовить в 30–35 километрах от границы тыловой оборонительный рубеж, на который вывести пять стрелковых и четыре механизированных корпуса, составлявшие второй эшелон войск округа. Все эти перемещения войск должны были начаться по особому приказу наркома…

…Во время этой работы у меня возникло сомнение: уж очень незначительной оказывалась общая глубина обороны — всего 50 километров. А если враг прорвется? Кто его встретит в тылу? Ведь в резерве командования округа сил почти не оставалось…

…Во второй половине мая мы получили директиву, в которой предписывалось принять из Северо-Кавказского военного округа и разместить в лагерях управление 34-го стрелкового корпуса с корпусными частями, четыре стрелковые и одну горнострелковую дивизии… Первый эшелон должен был прибыть 20мая…В конце мая значительная часть командиров штаба округа была занята приемом и размещением прибывавших войск. Эшелон следовал за эшелоном.

.. В первых числах июня мы узнали, что сформировано управление 19-й армии. Разместится оно в Черкассах. В новую армию войдут все пять дивизий 34-го стрелкового корпуса и три дивизии 25-го стрелкового корпуса Северо-Кавказского военного округа. Армия будет находиться в подчинении наркома. Возглавит ее командующий войсками Северо-Кавказского военного округа генерал-лейтенант И. С. Конев. Днем позже Генеральный штаб предупредил: предстоит принять еще одну, 16-ю армию генерал-лейтенанта М.Ф. Лукина. Она будет переброшена из Забайкалья в период с 15 июня по 10 июля…Итак, уже вторая армия направляется к нам. Это радовало. Опасение, что в случае войны у нас в глубине не окажется войск, отпадало. (Две упомянутые армии находились не в окружном, а в московском подчинении и приказы получали непосредственно из Москвы, минуя штаб округа.)

…В конце первой декады июня (примерно 8–9 июня) командующий созвал Военный совет, на котором начальник разведотдела доложил все, что ему было известно.

… командующий. — И вот что. Считаю необходимым немедленно отдать войскам, составляющим второй эшелон нашего округа, следующий приказ: в каждом полку носимый запас патронов иметь непосредственно в подразделениях при каждом ручном и станковом пулемете, причем половину их набить в ленты и диски; гранаты хранить на складах, но уже сейчас распределить их по подразделениям; половину боекомплекта артиллерийских снарядов и мин держать в окончательно снаряженном виде, зенитные тоже; запас горючего для всех типов машин иметь не менее двух заправок: одну — в баках, другую — в бочках. И наконец, предлагаю максимально сократить срок приведения войск в боевую готовность: для стрелковых и артиллерийских частей его надо уменьшить до двух часов, а для кавалерийских, моторизованных и артиллерии на мехтяге — до трех часов. Одним словом, войска второго эшелона привести в состояние такой же повышенной боевой готовности, как и войска прикрытия границы.

…когда Кирпонос умолк, потирая лоб ладонью, словно припоминая, все ли он сказал, начальник штаба не выдержал.

— Ну а как же с доукамплектованнием дивизий корпусов второго эшелона до полного штата? — спросил он Кирпоноса. — Ведь случись что сейчас, и корпуса не смогут вывести значительную часть артиллерии — нет тракторов, транспортом многие дивизия обеспечены далеко не полностью, не на чем будет подвезти боеприпасы. Да и людей не хватает…

— …чтобы доукомплектовать людьми наши дивизии и корпуса до полного штата, обеспечить их недостающим парком тракторов, автомашин и другими средствами из народного хозяйства, потребуется провести частичную мобилизацию, которую в приграничном военном округе почти невозможно скрыть от гитлеровской разведки. Вряд ли руководство сможет пойти на такие меры.

— Ну ладно, нельзя так нельзя, — не успокаивался Пуркаев, — но давайте хотя бы вернем артиллерийские полки и саперные батальоны с окружных полигонов в дивизии.

С этим согласились все…

…Не прошло и суток после обсуждения на Военном совете новых мер по повышению боевой готовности войск, как поступила телеграмма из Москвы. Генеральный штаб запрашивал: на каком основании части укрепрайонов получили приказ занять предполье? Такие действия могут спровоцировать немцев на вооруженное столкновение. Предписывалось это распоряжение немедленно отменить…»

Интересно ведет себя командующий. С одной стороны, он самовольно дает команды занять «предполье» и чуть не войну готов начать хоть завтра, а с другой — только по настоянию начальника штаба округа соглашается вернуть с полигонов артиллеристов и саперов в места дислокации?

«…В Москве, безусловно, обстановку по ту сторону границы знали лучше нас, и наше высшее военное командование приняло меры. 15 июня мы получили приказ начать с 17 июня выдвижение всех пяти стрелковых корпусов второго эшелона к границе. У нас уже все было подготовлено к этому. Читатель помнит, что мы еще в начале мая по распоряжению Москвы провели значительную работу: заготовили директивы корпусам, провели рекогносцировку маршрутов движения и районое сосредоточения. Теперь оставалось лишь дать команду исполнителям. Мы не замедлили это сделать.

На подготовку к форсированному марш-маневру корпусам давалось от двух до трех суток. Часть дивизий должна была выступить вечером 17 июня, остальные — на сутки позднее. Они забирали с собой все необходимое для боевых действий. В целях скрытности двигаться войска должны только ночью. Всего им понадобится от восьми до двенадцати ночных переходов. (Насколько войска брали «с собой все необходимое для боевых действий», поговорим подробно позднее.)

План был разработан детально. 31-й стрелковый корпус из района Коростеля к утру 28 июня должен был подойти к границе вблизи Ковеля. Штабу корпуса до 22 июня надлежало оставаться на месте; Зб-й стрелковый корпус должен был занять приграничный район Дубно, Козин, Кременец к утру 27 июня; 37-му стрелковому корпусу уже к утру 25 июня нужно было сосредоточиться в районе Перемышляны, Брезжаны, Дунаюв; 55-му стрелковому корпусу (без одной дивизии, остававшейся на месте) предписывалось выйти к границе 26 июня, 49-му — к 30 июня.

Чтобы гитлеровцы не заметили наших перемещений, районы сосредоточения корпусов были выбраны не у самой границы, а в нескольких суточных переходах восточнее…»

Именно об этих пяти стрелковых корпусах второго эшелона (резерва округа) общей численностью около 200 тысяч штыков, которые 16–18 июня начали выдвигаться к границе, и пишет А. Исаев в книге «Дубно. 1941. Величайшее танковое сражение Второй мировой». Управления 36, 37 и 49 стрелковых корпусов (т. е. командирский состав, частично рядовой и сержантский состав, а также сверхсрочники этих корпусов) участвовали во всех недавних войнах — Польском походе, Бессарабской и Финской кампаниях. Т. е. это были самые боеспособные и подготовленные части округа, имеющие боевой опыт! Следом за стрелковыми корпусами должны были двинуться еще 4 механизированных корпуса второго эшелона, около 140 тысяч бойцов (всего в КОВО было 8 мехкорпусов). Также Исаев указывает, что тогда же движение к границе начали еще три отдельные стрелковые дивизии этого округа, общей численностью свыше 40 тысяч штыков. А далее Исаев выдает замечательную характеристику того, что же происходило в последние дни перед 22 июня в КОВО: «Фактически выполнялись мероприятия, заложенные в план Прикрытия…»

«..Для контроля за организацией марша Военный совет потребовал послать в каждую дивизию представителей оперативного отдела штаба армии. Но их просто не хватило бы, поэтому пришлось привлечь офицеров и из других отделов.

…Все это вынудило напомнить генералу Пуркаеву мою давнишнюю просьбу об увеличении состава оперативного отдела. Присутствовавший во время разговора генерал Антонов покачал головой:

— Эх, Иван Христофорович, где там увеличивать. Говорят, Генеральному штабу приказано в двухнедельный срок наметить новое сокращение штатов центрального и окружных аппаратов на двадцать процентов… Так что и ты прикинь, с кем тебе расставаться.

— Где этот приказ? — раздраженно спросил Пуркаев.

— Сегодня или завтра мы его получим, — спокойно ответил наш специалист «по организации мобилизации».

— Вот когда получим, тогда и будем думать. — Помолчав, Пуркаев добавил: — А оперативный отдел я не позволю сокращать. Ищите за счет других отделов.

— Есть, Максим Алексеевич, — охотно согласился Антонов. Оставалось радоваться, что хоть сокращать начальник штаба запретил… (Приказ этот мы так и не успели выполнить: началась война. И мне впоследствии стало казаться, что просто не могло быть такого приказа за неделю до начала боев. Работая над этой книгой, я решил проверить, не подвела ли меня память. Оказалось, что такой приказ все-таки был.)…»

Интересно собирались устраивать «сокращение штатов центрального и окружных аппаратов на двадцать процентов» в Генеральном штабе за неделю до начала войны! Жаль, маршал не написал, кто в Наркомате обороны до такого додумался. Жаль, что не оставил воспоминаний генерал армии А.И. Антонов, который в июне 1941 года был начальником «Оргмобуправления» («…специалист «по организации и мобилизации»…») КОВО, а закончил войну начальником Генерального штаба. Антонов считался выдвиженцем и даже «любимчиком» Сталина, и он как раз и мог бы пролить свет на те дни и прояснить — какую долю ответственности несут должностные лица, по крайней мере, на уровне командующих округами. Однако в те годы, когда создавалась «версия от Жукова», Антонов и другие, через кого согласно их должностным обязанностям проходили все приказы и директивы из Генштаба в округа в последнюю мирную неделю, предпочли отмолчаться.

Таким образом, подытоживая воспоминания офицеров разного уровня в разных округах (особенно слова начальника оперативного отдела округа!), писавших свои воспоминания в разные годы и при разных правителях, выясняется, что в Прибалтике и на Украине воинские части начиная с 15 июня получали приказы из Генштаба на выдвижение к границе, на рубежи обороны. Стрелковые корпуса в КОВО и танковые дивизии в ПрибОВО поднимались по тревоге, при этом они были все укомплектованы до практически полных штатов личным составом из числа резервистов, призванных на «учебные сборы» еще в мае, были отмобилизованы и вооружены для ведения боевых действий. То есть все боевые части в Прибалтике и на Украине, получившие такие приказы (о чем прямо говорит Баграмян), по факту действительно были приведены в состояние «полной боевой готовности» приказами из Москвы! И, как пишет А. Исаев, в том же КОВО «фактически выполнялись мероприятия, заложенные в план Прикрытия…». Не по «собственной инициативе», не «вопреки тирану Сталину», а именно по приказу из Москвы. (При этом многие стрелковые части уже имели самое новое вооружение — самозарядные и автоматические винтовки СВТ-38, СВТ-40, АВС-36, АВТ-40. Около миллиона этих винтовок было в РККА на 22 июня.)

Итак, мы видим следующую картину. В штабы западных округов 15 июня из Москвы приходили телеграммы о выдвижении поднятых по тревоге частей в «районы сосредоточения» на «учения» (что по факту уже означает приведение частей этих округов в «полную боевую готовность», т. к. без приведения в боевую готовность невозможно отправить воинскую часть даже на учения). Командование этих округов отдавало приказы по округу частям второго эшелона, уже почти месяц укомплектованным личным составом и техникой для ведения войны на выдвижение этих частей на заранее определенные рубежи обороны к границе. Некоторые части, напротив, отводились от границы на заранее подготовленные рубежи (были ведь и части первого эшелона, находящиеся непосредственно у самой границы).

Однако при этом в целях маскировки разным частям предписывалось начинать выдвижение в разные дни — 17 и 18 июня 1941 года, и только командующие армиями должны были знать точное содержание телеграмм-приказов, директив из Москвы. Остальным офицерам сообщалось, что части убывают «на учения».

Также разным частям ставилось разное расчетное время прибытия на рубежи обороны.

Например, «..31-й стрелковый корпус из района Коростеня к утру 28 июня должен был подойти к границе вблизи Ковеля. Штабу корпуса до 22 июня надлежало оставаться на месте…» (в Коростене). Коростень находится в 300 км от границы и в 250 км от Ковеля по прямой (по дорогам от Коростеня до Ковеля около 300 км). Корпус должен был выйти из Коростеня 17–18 июня и прибыть в Ковель к 28 июня. 10 дней отводилось стрелковому корпусу на то, чтобы пройти 300 км. 30 км в сутки, «…от восьми до двенадцати ночных переходов…».

Если перебрасывать войска пешком, как это частенько бывало в ходе войны, то как раз 10 дней и надо на такой переход. Но в предвоенной армии должны были быть машины для перевозки личного состава, и даже в ночное время вполне можно проехать гораздо больше 30 км! Но самое главное то, что Ковель находится всего в 60 км от границы и связан с пограничными пунктами шоссе и железной дорогой. Интересно, сколько времени отводило командование КОВО приграничным частям первого эшелона на оборону Ковеля, если определяло время прибытия частям второго эшелона аж почти через неделю после нападения? Возможно, генералы считали, что за эти дни противник еще не продвинется так далеко в глубь страны. Возможно, еще сомневались в Кремле, что нападение произойдет именно 22 июня. А возможно, что даты прибытия в том же КОВО были назначены умышленно. При таком разбросе времени стрелковые корпуса после 22 июня не имели времени элементарно занять оборону и окопаться, не говоря уже о разведке местности и т. п. мероприятиях, вследствие чего вступали в бой с марша и были разгромлены по частям.

Впрочем, сроки маршей при необходимости можно было сократить, и в действительности эти сроки были изменены 18 июня приказами из ГШ (подробнее об этих приказах, подписанных Ватутиным, в главе о «протоколах Павлова»).

Вместе с приказами из Москвы на выдвижение частей второго эшелона «в районы сосредоточения» на «учения», а потом и на приведение оставшихся частей в «полную боевую готовность» командованию западных округов уже 15 июня 1941 года сообщалась вероятная дата нападения — 22 июня. Но командование КОВО ставит задачу частям округа прибыть в места сосредоточения к концу месяца. Сначала Кирпонос готов начать войну уже 10 июня и дает команды занять «предполье», за что получает нагоняй из Москвы, но, получив точные указания из Москвы на выдвижение 15 июня, дает команду частям преодолеть расстояние в 300 км аж за 10 суток! Жаль не пишет Баграмян, кто установил сроки выхода к границе для этих стрелковых корпусов — Москва или сам командующий Киевского Особого округа генерал-полковник М.П. Кирпонос, при котором и служил начальником оперативного отдела округа полковник И. X. Баграмян?

Почему я уверен, что командование западных округов, возможно, уже 15 июня (и точно — 18 июня) знало вероятную дату нападения? Об этом говорится в вопросе, поставленном перед генералами (и в их числе — генерал Пуркаев, начальник штаба КОВО на 22 июня) уже после войны: «С какого времени и на основании какого распоряжения войска прикрытия начали выход на государственную границу и какое количество из них было развернуто до начала боевых действий?» Дело в том, что выход на границу осуществлялся в соответствии с Директивами НКО и ГШ от 13–18 июня, и 18 июня было дано прямое указание доложить о выполнении к 24:00 21 июня (об этом в последующих главах).

Может быть, рядовым командирам, как тому же замполиту танкового батальона ПрибОВО, и говорили 15 июня, что они убывают «на учения», но командующие округов, а от них и командующие армиями должны четко представлять себе, для чего их части убывают к границе. Знали о дате нападения командующие округов, и уж тем более знали о ней начальник Генерального штаба и нарком обороны. Наверняка они были извещены лично Сталиным, который и дал команду с 15 июня двинуть к границе войска второго эшелона — после того, как в газетах 14 июня было опубликовано то самое «Сообщение ТАСС», которое якобы дезориентировало командиров РККА и на которое Гитлер не дал никакого ответа.

Именно после молчания Гитлера в ответ на «Сообщение ТАСС» от 13–14 июня и дает Сталин команду двигать войска к границе с 15 июня!

И Г.К. Жуков в своих мемуарах подтверждает, что Тимошенко имел со Сталиным разговор 14 июня по телефону. Командование округов 15 июня получили телеграммы-директивы о начале выдвижения отдельных частей второго эшелона «на учения». А уже точное время было указано всем трем округам одновременно телеграммой Генштаба от 18 июня, о которой на суде по делу Павлова сказал начальник связи ЗапОВО генерал Григорьев.

После этого в Прибалтике и на Украине командованием были отданы сначала необходимые приказы частям второго эшелона начиная с 15 июня выдвигаться к рубежам обороны к границе, в «районы сосредоточения» (еще раз напомню, что невозможно провести «учения», не приводя части как минимум в «повышенную БГ»). А затем, после 18 июня, стали приводиться в боевую готовность и остальные войска этих двух округов. И тем более должны были быть подняты по тревоге и убыть на рубежи обороны оставшиеся части второго эшелона — 4 механизированных корпуса КОВО, что должны были убыть вместе со стрелковыми корпусами согласно майской Директиве. И все оставшиеся части в том числе. Правда, стрелковым частям второго эшелона в КОВО давалось «от восьми до двенадцати ночных переходов», и некоторые из них должны были прибыть в районы сосредоточения и обороны аж через 8 дней после 22 июня. Но получается, что некоторые механизированные корпуса вообще остались в местах довоенной дислокации?

Однако получив 18 июня распоряжения о приведении в «боевую готовность» всех частей своих округов и точную дату нападения — 22 июня, у командования западных округов было время дать команды на ускорение маршей для своевременного прибытия стрелковых частей второго эшелона в районы сосредоточения и для занятия рубежей обороны в 30–50 км от границы, как было предусмотрено Директивой Наркомата обороны от начала мая 1941 года. Ведь еще в начале мая округа получили «…оперативную директиву Народного комиссара обороны, которая определила задачи войск округа на случай внезапного нападения гитлеровцев на нашу страну…», в которой действия округов расписывались достаточно подробно. Согласно этой майской Директиве в округах к концу мая должны были отработать новые «Планы прикрытия» и ждать отдельного приказа на введение в действие этих Планов. В частях второго эшелона, что начали выдвигаться к границе после 15 июня, находились представители оперативного отдела штаба округа, подчиненные полковника Баграмяна.

Маршал И.Х. Баграмян и сообщает, что было в той майской Директиве наркома С.К. Тимошенко:

«В первом эшелоне, как и предусматривалось планом, готовились к развертыванию стрелковые корпуса, а во втором — механизированные (по одному на каждую из четырех армий). Стрелковые соединения (первый эшелон) должны были во что бы то ни стало остановить агрессора на линии приграничных укреплений, а прорвавшиеся его силы уничтожить решительными массированными ударами механизированных корпусов (второго эшелона и резерва) и авиации. В дополнение к плану прикрытия директива наркома требовала от командования округа спешно подготовить в 30–35 километрах от границы тыловой оборонительный рубеж, на который вывести пять стрелковых и четыре механизированных корпуса, составлявшие второй эшелон войск округа. Все эти перемещения войск должны были начаться по особому приказу наркома…»

«Особый приказ наркома» на «перемещения войск» поступил в западные округа 15 июня 1941 года (это было воскресенье). Однако в те дни еще оставалась надежда сдвинуть дату нападения на более поздний срок или даже «отменить» ее. Именно с этой целью нарком иностранных дел СССР В.М. Молотов пытался добиться личной встречи с Гитлером. Параллельно по линии разведки проводились последние проверки сроков нападения. После облета границы 18 июня стало ясно, что немецкие войска готовы к удару, нападения следует ждать со дня на день, и 22 июня стало реальной датой. Именно после этого вечером 18 июня и дается шифровка-телеграмма Генштаба в западные округа о приведении в полную боевую готовность всех частей этих округов и сообщается предельно вероятная дата нападения — 22 июня 1941 года. Дату нападения в телеграмме сообщили тем, что установили срок исполнения указаний — в телеграмме ГШ от 18 июня срок исполнения стоял к полуночи 21 июня (об этом чуть позже).

После получения этой шифровки 19–20 июня у командования западных округов еще оставалось время на то, чтобы ускорить марши стрелковых частей второго эшелона, поднять оставшиеся части второго эшелона (мехкорпуса) и части резервов и ускорить и их выдвижение на рубежи, им предназначенные. Однако в реальности этого не произошло (точнее это было сделано частично только в Прибалтике и еще одном округе, но об этом подробнее — чуть позже). Видимо, военное руководство округов было уверено, что только в Польше и во Франции вермахт использовал тактику стремительных прорывов, блицкриг, а в России немцы будут тратить недели, чтобы пройти 30–60 км от границы, пока механизированные части не прибудут к месту боев… (И по замыслу нашего командования стрелковые части первого эшелона, стоящие непосредственно на границе, и должны были обеспечить частям второго эшелона возможность выйти на свои рубежи…) Впрочем, похоже, что так «думали» за вермахт только Кирпонос и Павлов, командующие КОВО и ЗапОВО. Тот же Рокоссовский в своих воспоминаниях пишет:

«..Даже по тем скудным материалам, которые мне удавалось получить из различных источников, можно было сделать некоторые выводы из действий немецких войск в Польше и во Франции. Немцы заимствовали некоторые положения теории глубокого боя. В наступательных операциях ведущую роль они отводили танковым, моторизованным соединениям и бомбардировочной авиации; сосредоточивали все силы в один кулак, чтобы разгромить противника в короткие сроки; наносили удары мощными клиньями, ведя наступление высокими темпами по сходящимся направлениям. Особое значение они придавали внезапности…»

Рокоссовский пишет также, что еще во время его службы в Приморье и Забайкалье в 1921–1935 годах, в приграничных округах «…имелся четко разработанный план прикрытия и развертывания главных сил; он менялся в соответствии с переменами в общей обстановке на данном театре. В Киевском Особом военном округе этого, на мой взгляд, недоставало…»

А это уже из тех воспоминаний К.К. Рокоссовского, что были вырезаны при первом издании его книги «Солдатский долг» в 1969 году:

«…Служба в Красной Армии, в войсках, располагавшихся в приграничных районах, многому меня научила. Во всяком случае, имел полное представление обо всех мероприятиях, проводимых в войсках, в задачу которых входило обеспечение (прикрытие) развертывания главных сил на случай войны. Боевая готовность этих войск всегда определялась не днями, а часами…

…Довольно внимательно изучая характер действий немецких войск в операциях в Польше и во Франции, я не мог разобраться, каков план действий наших войск в данной обстановке на случай нападения немцев…»

Обратите внимание, как интеллигентно Константин Константинович указывает, что, по его мнению, в Киевском Особом военном округе отсутствует План прикрытия госграницы! Или же этот план есть, но он о нем почему-то ничего не знает…

Но тогда получается, что командир 9-го механизированного корпуса резерва КОВО генерал-майор К.К. Рокоссовский вообще не ставился командованием Киевского округа в известность о начавшемся выдвижении частей первого и второго эшелонов, и даже о том, что его корпус должен начать некие приготовления или выдвижение в район сосредоточения корпуса после 18 июня?!

Не упоминает Рокоссовский и о майской Директиве Генерального штаба, о которой Баграмян пишет как о том самом варианте «Плана прикрытия». Но генерал-майор, командир мехкорпуса приграничного округа, просто обязан был знать содержание майской Директивы Генштаба, что расписывает действия округа в случае нападения. По крайней мере — «в части, его касающейся».

Получается, что командование Киевского округа не довело до сведения Рокоссовского, — командира 9-го механизированного корпуса, начальника Новоград-Волынского гарнизона, — ни майскую Директиву Москвы, ни окружной «План прикрытия», отработанный на ее основе, ни приказ из Москвы от 15 июня?! Как командира части резерва, под командованием которого находится две танковые и одна механизированная дивизии, его обязаны были поставить в известность 15 июня, когда началось выдвижение к границе стрелковых частей второго эшелона! Это же не простые маневры, проводимые по воле командующего округом, это была команда из Москвы, и дело шло к войне! Но этого вообще нет в воспоминаниях маршала…

Читая дальше воспоминания Баграмяна и дойдя до событий 18 июня, когда в округа пошли телеграммы о приведении частей этих округов в боевую готовность, видно, что Баграмян либо об этой телеграмме тоже «ничего не знает», либо лукавит. Ведь его «воспоминания» писались уже после издания «официально утвержденной» версии начала войны от Г.К. Жукова, по которым войска западных округов приводились в полную боевую готовность только в ночь на 22 июня, а до того никаких команд из Генштаба и Наркомата обороны не поступало. Однако об одной телеграмме из Генштаба Баграмян сообщает:

«..В то же утро (19 июня) из Москвы поступила телеграмма Г.К. Жукова о том, что Народный комиссар обороны приказал создать фронтовое управление и к 22 июня перебросить его в Тарнополь. Предписывалось сохранить это «в строжайшей тайне, о чем предупредить личный состав штаба округа».

…По нашим расчетам, все фронтовое управление перевезти автотранспортом было не только трудно, но и слишком заметно. Поэтому было решено использовать и железную дорогу. Командующий округам приказал железнодорожный эшелон отправить из Киева вечером 20 июня, а основную штабную автоколонну — в первой половине следующего дня.

— А как насчет войск? — спросил я у начальника штаба.

— Пока поступило распоряжение лишь относительно окружного аппарата управления. А вам нужно, не теряя времени, подготовить всю документацию по оперативному плану округа, в том числе и по Плану Прикрытия госграницы, и не позднее двадцать первого июня поездом отправить ее с надлежащей охраной в Генеральный штаб. После этого вместе со своим отделом выедете вслед за нами на автомашинах, чтобы не позднее семи часов утра двадцать второго июня быть на месте в Тарнополе.

Я, естественно, выразил удивление, что командование выезжает на командный пункт без оперативного отдела: ведь случись что, оно не сможет управлять войсками, не имея под рукой ни офицеров-операторов, ни специалистов скрытой связи. Но предложение оставить со мной двух-трех командиров, а остальных во главе с моим заместителем отправить одновременно с Военным советом не было одобрено Пуркаевым. В этом нет необходимости, пояснил он: к утру 22 июня оперативный отдел будет уже в Тарнополе. а до этого вряд ли он потребуется.

…Вечером 20 июня мы проводили отправлявшихся поездом, а в середине следующего дня — уезжавших на автомашинах.

…В субботу (21 июня) мы закончили отправку всех срочных документов в Москву. К подъезду штаба округа подкатило несколько автобусов и грузовых машин.

..Я ехал на легковой машине в голове колонны. Бегло просмотрел газеты, в которые так и не удалось заглянуть днем. На страницах не было ничего тревожного.

И все же на душе было беспокойно. Видимо, потому, что я и мои помощники знали значительно больше, чем сообщалось в газетах.

…Непредвиденные задержки срывали график марша. Назревала угроза, что к 7 часам утра (22 июня) я не сумею привести свою автоколонну в Тарнополь. Привитое в армии стремление к точному выполнению приказа не позволяло мириться с этим. К тому же всю ночь мучила мысль, что на рассвете может разразиться война. Приказываю ускорить движение. Рассвет застал нас неподалеку от Бродов — небольшого, утопающего в зелени украинского местечка. Здесь мы сделали очередную десятиминутную остановку.

…Возвратившись в голову колонны, я собирался уже подать сигнал «Вперед», как вдруг в воздухе над Бродами послышался гул. Все подняли головы, вглядываясь в небо. Мы знали, что здесь у нас аэродром, на котором базируются истребители и штурмовики. Что-то рано наши летчики начали свой трудовой день…

…Но послышались гулкие взрывы…» Началась война.

Вряд ли И.Х. Баграмян обладал даром «предвидения»; скорее всего, он тоже точно знал, что 22 июня начнется война (Кирпонос вообще прямо заявил: «…к утру 22 июня оперативный отдел будет уже в Тарнополе, а до этого вряд ли он потребуется»). Ну, а дальше он сообщает о состоянии дел с мехкорпусами второго эшелона: «…большинство соединений прикрытия (части первого эшелона) было рассредоточено в значительном удалении от государственного рубежа, а корпуса второго эшелона находились от него в 250–300 километрах. Удастся ли задержать врага (частями прикрытия)? Иначе отмобилизование корпусов второго эшелона будет сорвано, и им придется вступить в сражение в их нынешнем состоянии — с большим некомплектом в живой силе и технике…».

Как же можно было удержать немцев стрелковыми корпусами первого эшелона, что в этот день тоже все еще были на марше и так и не вышли в свои районы обороны? А «корпуса второго эшелона» КОВО, находившиеся от границы «в 250–300 километрах» (те самые пять стрелковых корпусов общей численностью около 200 тысяч штыков и четыре механизированных корпуса общей численностью около 150 тысяч бойцов), к воскресенью 22 июня действительно были рассредоточены на «значительном удалении от государственного рубежа» — были также все еще на марше.

(Примечание. Баграмян также сообщает, что документацию по «Плану прикрытия госграницы» в КОВО подготовили для отправки на утверждение в Генштаб только… к 19–20 июня! Хотя срок исполнения «Плана прикрытия» для КОВО был установлен — к 25 мая 1941 года! И об этом подробнее в следующей главе…)

Пограничники, конечно, проявляли чудеса героизма, но немцы просто обходили заставы и шли дальше, и реально небольшая горстка пограничников и немногочисленные приграничные части никак не могли задержать вермахт на границе на несколько дней. Стрелковые корпуса вступали в бой с немцами на марше, разрозненно, частями, не подготовив оборонительных позиций, пехота против танковых клиньев вермахта. Воинские части первого эшелона немцы просто намотали на гусеницы.

Перечитайте воспоминания командира механизированного корпуса в КОВО генерал-майора К.К. Рокоссовского. Как он встретил войну, как уже после 22 июня ломал замки на складах, чтобы получить оружие и боеприпасы (поскольку руководство баз и складов также не было поставлено в известность своим командованием о возможном нападении, и в воскресенье 22 июня люди отсутствовали на рабочих местах), как реквизировал грузовики… При этом автомобили для своего мехкорпуса Рокоссовский реквизировал в соседнем городке, в 60 км от места дислокации штаба корпуса.

«..Каждый знал свое место и точно выполнял свое дело.

Затруднения были только с материальным обеспечением. Ничтожное число автомашин. Недостаток горючего. Ограниченное количество боеприпасов. Ждать, пока сверху укажут, что и где получить, было некогда. Неподалеку находились центральные склады с боеприпасами и гарнизонный парк автомобилей. Приказал склады вскрыть. Сопротивление интендантов пришлось преодолевать соответствующим внушением и расписками. Кажется, никогда не писал столько расписок, как в тот день…» (К.К. Рокоссовский, «Солдатский долг». М., 1968–1989 гг. http://www.litru.ru/?book= 391&page=20).

Показательно также, как Рокоссовский характеризует командование округа, как Кирпонос вводит дивизии округа в бой по частям, без надлежащей подготовки, пытается ударить растопыренной ладонью наших частей по кулаку немцев.

Но Рокоссовский хотя бы отказался перед 22 июня отправить на полигоны «для стрельб» приданную ему артиллерию, которую начальник штаба Пуркаев еще 10 июня просил отозвать с полигонов и вернуть в части. О которой и писал Г.К. Жуков — мол, командующие по собственной инициативе отправили артиллерию своих округов на полигоны и не вернули ее в части в преддверии войны. И именно еще и 15 июня генерал Павлов, в своем округе дает команду отправить всю корпусную артиллерию на полигоны «пострелять»: часть — к самой границе (сейчас это территория Польши), часть — на другой полигон, также на территории Западной Белоруссии. Зенитную артиллерию при этом, правда, собрали на полигон недалеко от Минска. В итоге артиллерия с приграничного полигона так там и осталась, доставшись немцам, на другом «внезапно» «сломались» все трактора, а в частях и на аэродромах не оказалось средств ПВО, когда начались налеты немецких истребителей и бомбардировщиков.

Рокоссовский также сообщает, что еще в мае «Из штаба округа, например, последовало распоряжение, целесообразность которого трудно было объяснить в той тревожной обстановке. Войскам было приказано выслать артиллерию на полигоны, находившиеся в приграничной зоне. Нашему корпусу удалось отстоять свою артиллерию. Доказали, что можем отработать все упражнения у себя на месте. И это выручило нас в будущем. Договорились с И.И. Федюнинским о взаимодействии наших соединений, еще раз прикинули, что предпринять, дабы не быть захваченными врасплох, когда придется идти в бой. Делалось все, что было в пределах наших сип и прав..л.

Создается такое впечатление, что генерал Рокоссовский действительно действовал «по собственной инициативе». Сам по себе. Сам решал, где будет отрабатывать упражнения его артиллерия, как он будет взаимодействовать с «соседями». Не армия, а колхоз какой-то. Но именно рокоссовские и федюнинские стали героями войны и Победы, а не кирпоносы и Павловы…

Рокоссовского, согласно его воспоминаниям, толком не поставили в известность даже о том, что штаб округа убывает в Тарнополь 20 июня: «…Стало известно о том, что штаб КОВО начал передислокацию из Киева в Тарнополь. Чем это было вызвано, никто нас не информировал. Вообще, должен еще раз повторить, царило какое-то затишье и никакой информации не поступало сверху…»

«Сверху» для комкора Рокоссовского означало — из штаба округа, которому и подчинялся его корпус. При этом 9-й МК Рокоссовского личным составом был укомплектован до полного штата, но техникой, теми же устаревшими танками — только на 30 %. А ведь Рокоссовский служил в должности командира мехкорпуса полгода, а в КОВО — с осени 1940 года. Его мехкорпус начал свое формирование еще в декабре 1940 года, еще два — 4-й и 8-й мехкорпуса — были сформированы еще в июле 1940 года. Однако в отличие от остальных четырехмехкорпусовКОВО — 15-го, 16-го, 19-гои 22-го, которые начали формироваться в марте 1941 года, — корпус Рокоссовского был укомплектован танками всего на 30 %. Меньше танков было только в 24-м МК, также сформированном в марте 1941 года. Но по итогам танковых сражений под Дубно Рокоссовский уже в середине июля был назначен с мехкорпуса на 19-ю армию Конева.

Похоже, что в КОВО происходило то же, что и в Белоруссии. Получается, что Кирпонос, как и Павлов, пытался в своем округе игнорировать распоряжения Москвы от 15–18 июня о приведении частей в повышенную и полную боевую готовность. Получается, что оба они не ставили в известность своих подчиненных — генералов, командиров дивизий и корпусов «второго эшелона» и резерва — о приказах и телеграммах из Москвы в последние дни перед нападением.

Из воспоминаний Баграмяна:

«..Получив приказ отбросить вторгшегося противника за линию государственной границы, дивизии первого эшелона наших войск прикрытия под непрекращающейся бомбежкой устремились на запад. Первый удар немецкой авиации, хотя и оказался для войск неожиданным, отнюдь не вызвал паники. В трудной обстановке, когда все, что могло гореть, было объято пламенем, когда на глазах рушились казармы, жилые дома, склады, прерывалась связь, командиры прилагали максимум усилий, чтобы сохранить руководство войсками. Они твердо следовали тем боевым предписаниям, которые им стали известны после вскрытия хранившихся у них пакетов.

Первыми выступили навстречу противнику передовые части 45, 62, 87 и 124-й стрелковых дивизий

5-й армии, 41, 97, 159-й стрелковых и 3-й кавалерийской дивизий 6-й армии, а также 72-й и 99-й стрелковых дивизий 26-й армии. (72-й горно-стрелковой дивизией 2б-й армии КОВО командовал генерал-майор П.И. Абрамидзе, о котором будет сказано чуть позже.)

Для того, чтобы эти части заняли приграничные укрепления, им требовалось не менее 8–10 часов (2–3 часа на подъем по тревоге и сбор, 5–6 часов на марш и организацию обороны). А на приведение в полную боевую готовность и развертывание всех сил армий прикрытия государственной границы планом предусматривалось двое суток!..»

Эти «двое суток» — это как раз время, необходимое, чтобы, получив 18-го числа распоряжение о приведении в «боевую готовность» всех частей округа, выполнить его к дате нападения — 22 июня. Ведь 20 июня Штаб округа все же получил от наркома обороны приказ создать фронтовое управление и к 22 июня перебросить его в Тарнополь. Обратите внимание на слова Баграмяна о том, что командиры узнавали о своей задаче только из вскрытых «красных пакетов» — «которые им стали известны после вскрытия хранившихся у них пакетов». (О том, что командир должен знать о своих действиях согласно «Планов прикрытия» в «части его касающейся» и что на самом деле было указано войскам КОВО, рассмотрим позже.)

Но если в КОВО худо-бедно выполнялись какие-то мероприятия по повышению боевой готовности, то в ЗапОВО приказы из ГШ от 15 и 18 июня командующим округа Д.Г. Павловым были проигнорированы, если не сказать — саботированы. А ведь это около 450 км практически открытого фронта вдоль советской границы… И именно на этом участке по «совершенно случайному» и «непредвиденному» стечению обстоятельств вермахт и нанес главный удар, после которого и остальные округа-фронты стали сыпаться как домино…

Вот что писал по этому вопросу полковник А. Саввин в газете МО РФ «Красная звезда» в № 220 от 03–12.08 г. Выжернения мои. (http://www.redstar.ru/2008 /12/ 03_12/6_01.html):

«…Под давлением ухудшавшейся обстановки на западной границе Сталин 18 июня отдал распоряжение Наркомату обороны о дополнительных предупредительных мерах. Некоторые исследователи утверждают, что с разрешения Кремля начальник Генерального штаба направил командованию пяти западных военных округов и трех флотов (Балтийского, Северного, Черноморского) телеграмму или директиву, касающуюся приведения войск и сил в боевую готовность. Текстом этого документа исследователи не располагают. Но имеются косвенные свидетельства, что какой-то документ в войска и на флоты ушел. Дабы не быть голословными, приведем конкретные факты.

…В протоколе закрытого судебного заседания Военной коллегии Верховного суда СССР от 22 июля 1941 года есть такой эпизод. Член суда А.М. Орлов оглашает показания подсудимого — бывшего начальника связи штаба Западного фронта генерал-майора А.Т. Григорьева на следствии: «…и после телеграммы начальника Генерального штаба от 18 июня войска округа не были приведены в боевую готовность». Григорьев подтверждает: «Все это верно»…

…Сохранился еще один документ, свидетельствующий о направлении 18 июня 1941 года в адрес командования западных военных округов телеграммы начальника Генштаба. Это исследование, осуществленное в конце 1940-х — первой половине 1950-х годов военно-научным управлением Генерального штаба под руководством генерал-полковника А.П. Покровского. Тогда, еще при жизни Сталина, был обобщен опыт сосредоточения и развертывания войск западных военных округов по плану прикрытия государственной границы накануне Великой Отечественной войны. С этой целью было задано пять вопросов участникам тех трагических событий, занимавшим перед войной командные должности в войсках западных округов (фрагментарно ответы на некоторые вопросы были опубликованы в «Военно-историческом журнале» в 1989 г.).

Вопросы были сформулированы так:

1. Был ли доведен до войск в части, их касающейся, план обороны государственной границы; когда и что было сделано командованием и штабами по обеспечению выполнения этого плана?

2. С какого времени и на основании какого распоряжения войска прикрытия начали выход на государственную границу и какое количество из них было развернуто до начала боевых действий?

3. Когда было получено распоряжение о приведении войск в боевую готовность в связи с ожидавшимся нападением фашистской Германии с утра 22 июня; какие и когда были отданы указания по выполнению этого распоряжения и что было сделано войсками?

4. Почему большая часть артиллерии находилась в учебных центрах?

5. Насколько штабы были подготовлены к управлению войсками и в какой степени это отразилось на ходе ведения операций первых дней войны?

Редакция «Военно-исторического журнала» сумела опубликовать ответы на первые два вопроса, но когда подошла очередь отвечать на третий вопрос: «Когда было получено распоряжение о приведении войск в боевую готовность?», - кто-то «наверху» распорядился прекратить публикацию. Но уже из ответов на первые два вопроса вытекает, что телеграмма (или директива) начальника Генштаба, видимо, была». (Особенно показательны ответы генералов на вопрос № 2 — «С какого времени и на основании какого распоряжения войска прикрытия начали выход на государственную границу и какое количество из них было развернуто до начала боевых действий? — К.О.)

Генерал-полковник танковых войск П.П. Полубояров (бывший начальник автобронетанковых войск Прибалтийского ОВО) вспоминал после войны:

«16 июня в 23 часа командование 12-го механизированного корпуса получило директиву о приведении соединения в боевую готовность. Командиру корпуса генерал-майору Н.М. Шестопалову сообщили об этом в 23 часа 17 июня по его прибытии из 202-й моторизованной дивизии, где он проводил проверку мобилизационной готовности. 18 июня командир корпуса поднял соединения и части по боевой тревоге и приказал вывести их в запланированные районы. В течение 19 и 20 июня это было сделано. 16 июня распоряжением штаба округа приводился в боевую готовность и 3-й механизированный корпус (командир генерал-майор танковых войск А.В. Куркин), который в такие же сроки сосредоточился в указанном районе». (В состав 12 мех-корпуса входила 202-я моторизованная, а также 23-я и 28-я танковые дивизии полковника ИД. Черняховского, в которой служил замполитом танкового батальона капитан Челомбитько В.Е. — КО) Генерал-майор ИИ. Фадеев (бывший командир 10-й стрелковой дивизии 8-й армии ПрибОВО):

«19 июня 1941 года было получено распоряжение от командира 10-го стрелкового корпуса генерал-майора И.Ф. Николаева о приведении дивизии в боевую готовность. Все части были немедленно выведены в район обороны, заняли дзоты и огневые позиции артиллерии».

Генерал-майор П.И. Абрамидзе (бывший командир 72-й горнострелковой дивизии 26-й армии Киевского ОВО):

«20 июня 1941 года я получил такую шифровку Генерального штаба: «Все подразделения и части Вашего соединения, расположенные на самой границе, отвести назад на несколько километров, то есть на рубеж подготовленных позиций… Все части дивизии должны быть приведены в боевую готовность. Исполнение донести к 24 часам 21 июня 1941 года»…

Имеются и другие архивные документы, свидетельствующие о том, что 16–20 июня 1941 года войска на западе СССР приводились в боевую готовность. В Сборнике боевых документов Великой Отечественной войны (выпуск 33), вышедшем в Воениздате в 1957 году, опубликовано донесение штаба 12 механизированного корпуса ПрибОВО о боевых действиях корпуса в период с 22 июня по 1 августа 1941 года. В нем говорится:

«18.06.41 г. На основании директивы Военного совета Прибалтийского Особого военного округа по корпусу был отдан приказ за№ 0033 о приведении в боевую готовность частей корпуса, выступлении в новый район и сосредоточении…»

Вышеизложенное позволяет утверждать, что нападение Германии на Советский Союз не было внезапным для командования соединений и объединений западных военных округов…». (А. Саввин.)

Тем более нападение не было «внезапным» для командующих этих самых западных округов и тем более для начальника Генерального штаба Красной армии генерала армии Г.К. Жукова и Наркома Обороны СССР маршала С.К. Тимошенко, отдававших те самые приказы на выдвижение частей западных округов ближе к границе с 15 июня и тем более отдававших распоряжения о приведении в полную боевую готовность частей этих округов 18–19 июня 1941 года.

Посмотрите еще раз, что пишет маршал Баграмян об этих днях — ведь и его ответы на те самые 5 вопросов были записаны после войны. Его воспоминания, опубликованные в начале 1970-х гг., четко и однозначно отвечают на вопрос № 2: «С какого времени и на основании какого распоряжения войска прикрытия начали выход на государственную границу и какое количество из них было развернуто до начала боевых действий?». И «выход на государственную границу» «войска прикрытия» госграницы начали согласно директивам Тимошенко и Жукова от 15 июня!

Однако дальше у Баграмяна никаких указаний на то, что 18–19 июня были еще какие-то распоряжения о приведении КОВО в полную боевую готовность. Впрочем, перечитайте еще раз ответ на те же послевоенные вопросы генерал-майора П.И. Абрамидзе, бывшего командира 72-й горнострелковой дивизии 26-й армии Киевского ОВО, в котором начальником оперативного отдела округа служил полковник И.Х. Баграмян: «20 июня 1941 года я получил такую шифровку Генерального штаба: «Все подразделения и части Вашего соединения, расположенные на самой границе, отвести назад на несколько километров, то есть на рубеж подготовленных позиций… Все части дивизии должны быть приведены в боевую готовность. Исполнение детести к 24 часам 21 июня 1941 года»…

Дивизия Абрамидзе стала «горнострелковой» только в мае 1941 года, но она участвовала в Польской, Финской и Бессарабской кампаниях, и она подчинялась Киеву, а не Москве, как армии Конева и Лукина. Однако эта дивизия, находящаяся у самой границы, 20 июня получила прямую «шифровку Генштаба» о приведении в боевую готовность всех своих частей! И генерал Абрамидзе мог получить эту «шифровку Генштаба» только из штаба Киевского округа, от генерала Кирпоноса, его начальника штаба и своего непосредственного начальника — командующего 2б-й армии КОВО. Дивизия Абрамидзе эту задачу выполнила и заняла свое место на «рубеже подготовленных позиций» первого эшелона к полуночи

21 июня. За сутки. И в реальности Генштаб действительно «может и напрямую дать команду любой воинской части, и в копии это распоряжение пойдет обязательно всем вышестоящим начальникам в округе» (точно об этом можно будет узнать, только если МО РФ опубликует ту шифровку). Но если комдив мог напрямую получить приказ из ГШ, то получается, что, возможно, в Кремле не доверяли командованию округов? Но эта «шифровка ГШ» от 18 июня в любом случае прошла в дивизии через штабы западных округов.

Баграмян называет части, первыми вступившие в бой: «Первыми выступили навстречу противнику передовые части 45, 62, 87 и 124-й стрелковых дивизий 5-й армии, 41, 97, 159-й стрелковых и 3-й кавалерийской дивизий 6-й армии, а также 72-й и 99-й стрелковых дивизий 26-й армии…»

Все дивизии 5-й и б-й армий входили в состав КОВО, участвовали во всех предвоенных компаниях, т. е. считались имевшими боевой опыт. Приказы они получали только из штаба округа, а не напрямую из Москвы, как могли бы получать их, к примеру, дивизии 19-й армии Конева, или 1б-й армии Лукина, прибывавшие в КОВО в эти же дни. Почему же командир 72-й дивизии Абрамидзе получал 20 июня шифровку Генштаба, и ему была поставлена задача донести об ее исполнении к полуночи 21 июня 1941 года, а начальник оперативного отдела (!) штаба Киевского округа о ней «не знает» и в своих воспоминаниях не упоминает? Возможно, потому, что в это время оперативный отдел Киевского округа грузился на машины и на телеграфе с телефоном просто «не оказалось никого», кто мог бы принять шифровку из Генштаба о приведении частей округа в боевую готовность. Возможно, потому, что «узел связи» также убыл вместе со штабом округа в Тарнополь. Или узел связи штаба округа все-таки получил «шифровку ГШ», но Баграмяну «не сообщили» о ней…

Баграмян пишет, что утром 19 июня «… из Москвы поступила телеграмма Г.К. Жукова о том, что народный комиссар обороны приказал создать фронтовое управление и к 22 июня перебросить его в Тарнополь.

Предписывалось сохранить это «в строжайшей тайне, о чем предупредить личный состав штаба округа?…». А дальше он сразу переключается на рассказ о том, как они грузили машины у штаба округа

20 июня и как в субботу 21 июня отправляли срочные документы округа в Москву (отправляли «План прикрытия» с датой «разработать к 25 мая» только 21 июня на утверждение?). Т. е. оперативный отдел до последнего, до вечера субботы 21 июня, находился в штабе округа, в Киеве, но не мог принимать «шифровки Генерального штаба»? А может, слегка лукавит И.Х. Баграмян?

Впрочем, на подобном «лукавстве» Баграмяна уже подлавливал Ю. Мухин в книге «Если бы не генералы», рассказывая о том, как штаб Кирпоноса, в котором находился и Баграмян, умудрялся уже осенью 1941 года, при выходе из «Киевского котла», преодолевать по 10 км за несколько суток. Да и писал И.Х. Баграмян свои «воспоминания» о начале войны в 1971 году, сразу после того, как в 1969 году вышли «Воспоминания» Г.К. Жукова, свалившего всю вину за «неприведение в боевую готовность» частей западных округов на Сталина. Так что еще удивительно, как книгу Баграмяна вообще пропустили в печать…

А может, Сталин все же дал команду своим подчиненным, и шифровки о приведении войск в полную боевую готовность пошли в западные округа именно 18–19 августа? Может, «Директива № 1 от 21 июня 1941 года», все же вовсе не приводила части западных округов в боевую готовность, как вслед за Г.К. Жуковым «вспоминали» и баграмяны? Тем более что Баграмян вообще уделяет этой директиве не слишком много внимания, да и называет ее всего лишь телеграммой-предупреждением с указанием конкретных мероприятий, которой предупреждали о вероятной дате нападения Германии. Вот только принимали эту телеграмму почему-то аж 2 часа.

«…В О часов 25 минут 22 июня окружной узел связи в Тарнополе начет прием телеграммы из Москвы. Она адресовалась командующим войсками всех западных округов. Нарком и начальник Генерального штаба предупреждали, что «в течение 22–23-06.41 г. возможно внезапное нападение немцев», и требовали, не поддаваясь ни на какие провокационные действия, привести войска «в полную боевую готовность, встретить внезапный удар немцев и их союзников». Далее в телеграмме указывались конкретные мероприятия, которые следовало осуществить:

«а) в течение ночи на 22.06.41 г. скрытно занять огневые точки укрепленных районов на государственной границе;

б) перед рассветом 22.06.41 г. рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию, в том числе и войсковую, тщательно ее замаскировать;

в) все части привести в боевую готовность; войска держать рассредоточенно и замаскированно;

г) противовоздушную оборону привести в боевую готовность без дополнительного подъема приписного состава; подготовить все мероприятия по затемнению городов и объектов;

д) никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить».

Только в половине третьего ночи закончился прием этой очень важной, но, к сожалению, весьма пространной директивы. До начала фашистского нападения оставалось менее полутора часов.

Читатель может спросить, а не проще было бы в целях экономии времени подать из Генерального штаба короткий обусловленный сигнал, приняв который командование округа могло бы приказать войскам столь же коротко: ввести в действие «КОВО-41» (так назывался у нас план прикрытия государственной границы). Все это заняло бы не более 15–20 минут.

По-видимому, в Москве на это не решились. Ведь сигнал о вводе в действие плана прикрытия означал бы не только подъем всех войск по боевой тревоге и вывод их на намеченные рубежи, но и проведение мобилизации на всей территории округа…»

Насколько же лукав здесь Иван Христофорович! Оказывается, им пришлось бы объявлять «боевую тревогу» в округе в ночь на 22 июня, а делать этого было ну никак «нельзя»… А ведь кое-где боевую тревогу объявляли именно в это время.

А вся хитрость в том, что эта «Директива» не играла (и не должна была играть!) особой роли в повышении «боевой готовности» частей западных округов. Хоть и пишет Баграмян вслед за Жуковым, что «…нарком и начальник Генерального штаба…требовали, не поддаваясь ни на какие провокационные действия, привести войска «в полную боевую готовность, встретить внезапный удар немцев и их союзников»…», тут он тоже явно лукавит. «Телеграмма» «всего лишь» напоминала о том, что война начнется действительно 22–23 июня.

Директивой № 1 от 21 июня 1941 года «нарком и начальник Генерального штаба предупреждали, что «в течение 22–23-06.41 г. возможно внезапное нападение немцев»…», и требовали поднимать по тревоге уже находящиеся в повышенной боевой готовности «все части». Не более, но и не менее того. После получения данного приказа Наркомата обороны (а именно так и называется формально данная «директива») командующие округов должны были дать командующим своих армий только короткий приказ-команду, аналогичный приказу, который дал на флот адмирал Кузнецов. После чего генералам на местах оставалось только за считанные часы перевести свои войска из «повышенной боевой готовности» в «полную», как это произошло на флоте. Именно для этого и выводились войска поэтапно в лагеря всю последнюю неделю перед 22 июня — чтобы, получив короткий приказ, подняться и двинуться навстречу врагу. Вот потому и писал об этом адмирал Н.Г. Кузнецов:

«..И.В. Сталин представлял боевую готовность наших вооруженных сип более высокой, чем она была на самом деле… он считал, что в любую минуту по сигналу боевой тревоги они могут… дать надежный отпор врагу…»

У Баграмяна дальше идет нескладная фраза: «…и требовали…привести войска «в полную боевую готовность, встретить внезапный удар немцев и их союзников»…». А нескладной эта фраза получается потому, что стоит не в приказной части Директивы № 1, а в преамбуле. Этой фразой ничего не «требовали», а именно предписывали и предупреждали. В «каноническом» изложении Жукова данное предупреждение звучит так: «Одновременно войскам Ленинградского, Прибалтийского, Западного, Киевского и Одесского округов быть в полной боевой готовности, встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников».

Баграмян, кстати, и саму фразу переделал. Он выкинул из нее важное слово «быть»: «привести войска «в полную боевую готовность, встретить внезапный удар немцев и их союзников»…». И получается, что либо в разные округа приходили разные Директивы № 1 (что невозможно), либо маршал лукавит, подгоняя свои мемуары под требования «партии и правительства», помогая создавать новую версию «истории» Великой Отечественной войны.

Но дальше Баграмян вполне справедливо пишет, что до зафиксированного факта нападения Германии на СССР отправлять в округа распоряжения о введении в действие «Планов прикрытия» («КОВО-41» для Киевского округа), как и заранее объявлять мобилизацию в масштабе всего СССР, было нельзя. Прямой «… сигнал о вводе в действие плана прикрытия означал бы не только подъем всех войск по боевой тревоге и вывод их на намеченные рубежи, но и проведение мобилизации на всей территории округа». А это, в свою очередь, дало бы Гитлеру возможность обвинить СССР и Сталина в приготовлениях к нападению на Германию и всю Европу, на что Сталин как раз пойти не мог. Сталин не мог наступать на те же грабли, что и Николай II в августе 1914 года, когда объявленная в Российской империи «мобилизация» привела к войне с Германией.

Чуть дальше будет рассмотрено едва ли не по часам то, что происходило 21 июня — как повышали боевую готовность, каким образом должны были в ночь на 22 июня поднимать войска для отражения агрессии. Если коротко — на суше это должно было произойти так же, как и на флоте. Но этого не произошло.

Воспоминания замполита танкового батальона в Прибалтике и начальника оперотдела штаба округа на Украине совершенно совпадают в части, касающейся событий 15 июня 1941 года, когда пошли команды из Москвы на выдвижение к границе частей и подразделений этих округов «для учений». Но ни один из них не упоминает о том, что 18 июня пошли «шифровки Генерального штаба» из Москвы на приведение частей этих округов в полную боевую готовность, о которых пишет командир 72-й горнострелковой дивизии 26-й армии генерал-майор П.И. Абрамидзе. Однако замполита танкового батальона никто и никогда о таких «шифровках» в известность не ставил и не поставит. А вот начальник оперативного отдела штаба округа о такой телеграмме-шифровке от 18 или 19 июня, которая ставила задачу приграничным дивизиям КОВО занимать установленные им «рубежи подготовленных позиций> и определяла, что «все части дивизии должны быть приведены в боевую готовность. Исполнение донести к 24 часам 21 июня 1941 года…», обязан был знать согласно своих должностных обязанностей.

Впрочем, очень может быть, что еще выйдет новая, «дополненная» версия книги маршала Баграмяна, включающая все то, что в первом издании, скорее всего, просто вырезалось цензурой. Но и сейчас того, что изложили в своих воспоминаниях маршал И.Х. Баграмян, маршал К.К. Рокоссовский и генерал П.И. Абрамидзе, вполне достаточно, чтобы понять картину происходившего в КОВО. А на основе этой картины можно увидеть, как должны были развиваться события в западных округах — и как они развивались на самом деле (приложите сюда воспоминания офицера танковой дивизии ИД. Черняховского в ПриОВО). А картина получается такая…

Согласно Директиве от начала мая 1941 года, в западных округах должны были отработать новый «План прикрытия границы». Этот «План Прикрытия», или «план обороны государственной границы», в обязательном порядке должен быть доведен до всех командиров в округах «в части их касающейся», и эти командиры также занимаются разработкой частей «плана прикрытия», касающихся их дивизий и корпусов. Но ответы на послевоенный вопрос № 1 — «Был ли доведен до войск в части, их касающейся, план обороны государственной границы; когда и что было сделано командованием и штабами по обеспечению выполнения этого плана?» — показывает, что до многих командиров дивизий и корпусов «план прикрытия» так и не был доведен. Яркий пример — ситуация с 9-м мехкорпусом генерала Рокоссовского.

Согласно этого «плана», после получения отдельной команды из Москвы примерно в 10–15 км от границы выставляются стрелковые части первого эшелона из приграничных дивизий. За их спинами, в 30–35 км от границы, выстраивается оборона второго эшелона из стрелковых и механизированных корпусов, исходно дислоцированных в глубине округа. А затем в западных округах прибывшие из внутренних округов армии (только в Киевский округ прибыли две армии) выстраивают третий эшелон обороны. Второй эшелон начал движение в сторону границы после 15 июня, после получения из Москвы того самого особого распоряжения («Все эти перемещения войск должны были начаться по особому приказу наркома…*). Первый эшелон из стрелковых дивизий прикрытия границы, находящийся в боевой готовности «повышенной» (как минимум), начинает выдвижение к границе (на «учения»), или от границы, на свои рубежи после 18 июня. После телеграммы ГШ, о которой сообщает генерал Абрамидзе. Второй эшелон, состоящий из стрелковых и механизированных корпусов округа, в это время уже находится в «повышенной» боевой готовности и движется в свои районы сосредоточения к границе. А резерв должен был получить команду быть готовым подниматься по тревоге и выступить по первой же команде командования округом. И для этого резервные части также должны были быть приведены в «повышенную БГ» до нападения.

О событиях, связанных с датой 15–18 июня и идет разговор в вопросе № 2, заданном после войны генералам: «С какого времени и на основании какого распоряжения войска прикрытия начали выход на государственную границу и какое количество из них было развернуто до начала боевых действий?» Из ответов следует, что в «распоряжении войскам прикрытия» на «выход на государственную границу» оговаривалось и количество частей первого и второго эшелонов. Оговаривалось и то, как и какие части выдвигаются на рубежи обороны, а какие до особого приказа остаются на месте. Ответы на этот вопрос частично были опубликованы в «Военно-историческом журнале» в 1989 году. И именно об этом выходе войск прикрытия на госграницу писал Жуков — мол, нарком Тимошенко «рекомендовал» командующим западными округами провести «тактические учения» в округах в сторону границы.

Дополнительную команду на выдвижение и на приведение в боевую готовность по «особому приказу наркома», оставшиеся части и мехкорпуса должны были получить 18–19 июня. И в эти же дни части второго эшелона, в которых для координации находились офицеры штаба округа, должны были получить команду на ускорение движения к границе, чтобы выйти в места сосредоточения к 22 июня. Также приказом от 18 июня приграничным частям первого эшелона, которые не задействовались приказами от 15 июня, было предписано отходить от границы и занимать свои рубежи обороны к 24:00 21 июня.

После 18 июня оставалось достаточно времени для того, чтобы даже находящиеся в своих казармах мех-корпуса были приведены в полную боевую готовность и успели выйти к местам своего сосредоточения. Ведь как пишет полковник Баграмян, «…«я приведение в полную боевую готовность и развертывание всех сил армий прикрытия государственной границы планом предусматривалось двое суток!».

О том, как доводили до войск ту самую «Директиву № 1» в ночь на 22 июня — вопрос № 3: «Когда было получено распоряжение о приведении войск в боевую готовность в связи с ожидавшимся нападением фашистской Германии с утра 22 июня; какие и когда были отданы указания по выполнению этого распоряжения и что было сделано войсками?» Но ответы на него мы обсудим в следующих главах.

После войны был задан вопрос и о том, что сделали Павлов и Кирпонос с артиллерией, которую Рокоссовский и ему подобные все же смогли «отстоять» и оставить в своих корпусах. Это — вопрос № 4: «Почему большая часть артиллерии находилась в учебных центрах?»

Ну, а как было на самом деле и рассказали маршал Баграмян еще в 1967 году («Военно-исторический журнал», № 1, «Записки начальника оперативного отдела»), а затем в 1971 году и маршал Рокоссовский в 1968 году. Рассказали генерал-майор Абрамидзе и многие другие выжившие генералы западных округов, которые после войны давали ответы-«показания» о том, как начиналась война… Выводы же, как говорится, можете сделать сами. Что это было со стороны командования Киевского округа — разгильдяйство, халатность, умышленное невыполнение своих должностных обязанностей (что в военное время расценивается как предательство), и за что же на самом деле расстреляли командование всего соседнего ЗапОВО, Белорусского округа? Историкам еще долго в этом разбираться, но приказы из Москвы эти генералы точно выполняли «странно».

Самое забавное в истории с «учениями», начатыми 15 июня в западных округах — то, что о них упоминает в 1969 году и сам маршал Жуков в своих бессмертных, много раз переизданных «Воспоминаниях и размышлениях». В которых маршал вот уже 40 лет пытается уверить всех, что только в ночь на 22 июня в части западных округов и пошли распоряжения о приведении этих частей в боевую готовность. После того как в 1967 году Баграмян подробно расписал эти события, Жукову пришлось вставлять в свои «Размышления» целые куски из воспоминаний Баграмяна и пытаться их как-то объяснять. И при этом Жуков умудрился промолчать о том, что все это делалось согласно Директив НКО и ГШ.

Г.К. Жуков пишет: «Нарком обороны С.К. Тимошенко рекомендовал командующим войсками округов проводить тактические учения соединений в сторону государственной границы, с тем, чтобы подтянуть войска поближе к районам развертывания по планам прикрытия, (т. е. в районы обороны на случай нападения Германии. — К.О.) Эта рекомендация наркома обороны проводилась в жизнь округами….» (с. 242 — М., 1969 г.).

Как гибко, не указав дату события, сказал правду «великий маршал Победы». Скрыть факт выдвижения частей округов к границе было никак нельзя, и Г.К. Жуков нашел достаточно обтекаемые слова: нарком обороны С.М. Тимошенко, оказывается, «рекомендовал» командующим западными округами Кирпоносу, Павлову и Кузнецову провести «тактические учения соединений округов» в сторону границы. Нарком обороны в угрожаемый период не приказал, а именно «рекомендовал»: «А не устроить ли вам, дорогие товарищи генералы, в своих округах небольшие тактические учения в сторону границы? На всякий случай» А еще командующие округов («невинные жертвы сталинизма») решили, самостоятельно «приняли решение», пострелять на полигонах за неделю до 22 июня…

Проведенная в мае-июне «скрытая мобилизация» и «тактические учения соединений» и есть по факту приведение войск в «повышенную» и фактически «полную боевую готовность». И даже Г.К. Жуков не может скрыть этого, хотя всячески пытается напустить тумана, и при этом пытается утверждать, что команду на приведение частей западных округов в боевую готовность им с Тимошенко разрешили дать только в ночь на 22 июня!

Трудно, наверное, представить себе, что наши генералы могли осознанно и умышленно организовать такое в июне 1941 года? А разве эти генералы чем-то отличаются от генералов, которые «отрекали» царя Николая в феврале 1917 года? Разные бывают генералы, откуда-то же берутся и власовы… Видимо, не просто так Тимошенко, нарком обороны в июне 1941, не оставил никаких мемуаров.

Но если кто-то думает, что Павловы (и власовы, коих расстреляли около сотни за время войны и после нее за предательство) были примитивно и пошло «завербованы» иностранными спецслужбами, то жестоко ошибается, пытаясь, таким образом, бросить тень на «светлый образ» «реабилитированных жертв сталинских репрессий». Наши генералы, кирпоносы и Павловы (да и Власов, конечно же), были люди исключительного благородства и мечтали только об одном — свергнуть тирана-деспота Сталина и срочно замириться с Германией, в которой немецкие, такие же благородные Гальдеры свергнут Гитлера. «Ослабляя мобилизационную готовность войск» Павловы не предательством занимались! Вовсе нет! Они хотели таким образом остановить Мировую войну и спасти миллионы советских граждан от гибели неминуемой! Пора им памятники ставить как «героям». А уж если принять за «истину» фантазии Резуна-Суворова о том, что Сталин собирался нападать на Германию и Европу первым (да, Гитлер его опередил), то действия Павловых вообще становятся геройскими. Ведь они, таким образом, спасали «Цивилизованный мир» от «сталинской агрессии», срывая выполнение Директив НКО и ГШ о повышении боевой готовности и о начале выдвижения частей из глубины округов к границе от 15 июня.

Первым и достаточно откровенно о предательстве командования западных округов и о том, как начиналась война (на примере Киевского Особого военного округа), написал маршал КК. Рокоссовский в 1968 году. Но он умер, не дождавшись выхода своей книги «Солдатский долг». Его книгу тщательно отредактировали, но писавший следом за ним свои «Воспоминания и размышления» в 1969 году маршал Г.К. Жуков уже не мог не указать некоторые вещи, о которых сказал Рокоссовский или которые знали многие ветераны. Такие, как организованные приказами из Москвы «учения в сторону границы» за несколько дней до 22 июня, что по факту говорит о том, что части приводились в боевую готовность и убывали в районы сосредоточения для отпора врагу. Не мог Жуков не сказать и о том, куда подевалась артиллерия и зенитные средства западных округов, которых просто не оказалось в боевых порядках. Ну а маршал Баграмян в своей книге «Так начиналась война» в 1971 году описал эти дни уже достаточно подробно, как очевидец, находившийся в те дни в штабе Киевского округа. Ведь через него и проходили все приказы и директивы из Москвы. А историкам и исследователям остается только самая малость — внимательно перечитывать мемуары и восстанавливать мозаику тех дней…

Правда, некоторые исследователи пытаются убеждать окружающих, что Баграмян написал вовсе не о приведении в боевую готовность частей КОВО в преддверии войны, а о неких «плановых учениях», предусмотренных и утвержденных Москвой еще зимой-весной 1941 года, на «летний период обучения». Но, во-первых, Баграмян достаточно ясно пишет, что эти «учения» и выдвижения были совершенно «внеплановыми» и полностью соответствовали положениям «Плана Прикрытия» КОВО, отработанного на случай нападения Германии. А не планам для обычных плановых учений войск в мирное время. Во-вторых, при существующих тогда всего двух степенях боевой готовности — постоянной и полной, переход от постоянной в полную именно так и осуществлялся, через учения с выдвижением подразделений к месту «учений». Достаточно только посмотреть, как проходил тогда переход от «постоянной боевой готовности» к «полной», какими мероприятиями осуществлялось «повышение боевой готовности», и сравнить с тем, что делалось на самом деле в округах и на основании каких приказов. Так что, получив 15 июня распоряжения из Москвы, в КОВО занимались именно повышением боевой готовности, а не отработкой мифических «плановых учений»!

(Примечание. На самом деле Баграмян и здесь лукавил. Выдвижение войск в КОВО шло не в соответствии с Планами Прикрытия округа, а несколько по-другому, но об этом и о том, почему Баграмян пишет такую полуправду, подробнее в последней главе…)

К воспоминаниям трех упомянутых маршалов можно прибавить воспоминания маршала А.М. Василевского, зам. начальника Оперативного управления ГШ на 22 июня 1941 года. Бывшего штабс-капитана царской армии (закончил Первую мировую командиром батальона), писавшего в своей книге «Дело всей жизни» в 1974 году прямо и без уверток (http://militera.lib.ru/memo / russian/vasilevsky/1 Q.html — издание 1978 года, дополненное):

«…Наркомат обороны и Генеральный штаб не только вносили коррективы в разработанные оперативный и мобилизационный планы для отражения неизбежного нападения на нашу страну, но по указаниям ЦК партии и правительства проводили в жизнь целый ряд очень важных мероприятий из этих планов, направленных на усиление обороноспособности наших западных границ. Так, с середины мая 1941 года по директивам Генерального штаба началось выдвижение ряда армий — всего до 28 дивизий — из внутренних округов в приграничные, положив тем самым начало к выполнению плана сосредоточения и развертывания советских войск на западных границах. В мае — начале июня 1941 года на учебные сборы было призвано из запаса окало 800 тыс. человек, и все они были направлены на пополнение войск приграничных западных военных округов и их укрепленных районов.

В мае — июне 1941 года по железной дороге на рубеж рек Западная Двина и Днепр были переброшены 19-я, 21-я и 22-я армии из Северо-Кавказского, Приволжского и Уральского военных округов, 25-й стрелковый корпус из Харьковского военного округа, а также 16-я армия из Забайкальского военного округа на Украину, в состав Киевского Особого военного округа. 27 мая Генштаб дал западным приграничным округам указания о строительстве в срочном порядке полевых фронтовых командных пунктов, а 19 июня — вывести на них фронтовые управления Прибалтийского, Западного и Киевского особых военных округов. Управление Одесского округа по ходатайству окружного командования добилось такого разрешения ранее. 12–15 июня этим округам было приказано вывести дивизии, расположенные в глубине округа, ближе к государственной границе».

Также можно привести слова Василевского, сказанные им в беседе с членами коллектива редакции шеститомника «Истории Великой Отечественной войны» (Институт марксизма-ленинизма) 10 декабря 1964 года (запись беседы хранится в РГАСПИ). Сказал он примерно следующее:

«…последняя неделя перед войной, когда всем буквально, нам маленьким людям — я был зам. начальника оперативного управления, всем было ясно, что вот-вот начнется война. Мы знали, что с субботы на воскресенье ночью начнутся эти события, все знали, кроме Сталина. А Сталин не хотел этого знать. Вот эта вся ошибка привела к тяжелейшим последствиям!».

«Всем было ясно», но ничего не предпринимали?! Василевский сказал, что о дате нападения точно знали за несколько дней и ждали этого нападения, в 1964 году, через пару месяцев после того, как Хрущева сняли, а Жукова уже 7 лет как. Можно было бы ожидать от маршала некоей объективности и честности. Но его слова при этом на грани легкого маразма — все, кому не лень, в ГШ и наркомате знают точную дату нападения, но глава правительства СССР при этом ничего не знает, а точнее «знать не хочет». А через год, 6 декабря 1965 года, Василевский высказался уже совсем в духе «решения XX съезда»:

«…о том, почему наши Вооруженные Силы не были приведены своевременно в полную боевую готовность и не оказались там, где им надлежало быть даже по этому далеко не совершенному плану.

Основными причинами этого, как нам известно, были: настойчивое отрицание И.В. Сталиным возможности войны с фашистской Германией в ближайшее время, переоценка им значения советско-германского договора, чрезмерная уверенность его в том, что политическими и дипломатическими мерами ему удастся оттянуть начало войны Германии против нас, и его боязнь, что приведение наших войск в боевую готовность, отмобилизование и выдвижение их к нашим западным границам может послужить Германии поводом для объявления войны наш.

(Архив Политбюро ЦК КПСС, ф. 73, oп. 2, д. 3, л. 30–44. Машинописный экз. Источник: журнал «Новая и новейшая история», http://www.rkka.ru/memory/begtn/ main.htm)

А вот когда Василевский в 1974 году писал книгу воспоминаний, он уже старался и Жукова не «опровергать» и все же написать, как было на самом деле. Но Сталин при этом все равно остается виноват во всем. Впрочем, чего ожидать от маршала, готовившего вместе с Жуковым «план от 15 мая», план превентивного нападения на Германию. Потом по этому «плану» началась война для СССР, и это стало одной из причин разгрома и катастрофы для Красной армии.

Можно также привести воспоминания многих других генералов и маршалов. Можно добавить к ним истории простых солдат, служивших в эти дни на границе в любом западном округе и выживших в первые дни войны. Но цитаты — не самоцель данного исследования, и надеюсь, что приведенных выше «показаний» известных и достойных маршалов вполне достаточно.

Таких историй, в которых рассказывается о выдвижении в сторону границы, о «странном» поведении командиров, в большом количестве собрал в своей книге «Июнь 1941. Разгром Западного фронта» Д.Н. Егоров, и при желании с ними можно ознакомиться в его книге, которая выложена в Интернете.

Халилов Нури Куртсеидович: «…17 июня пришел приказ выступить из района Слонима к государственной границе…. Еще по дороге стали замечать, что везде лежат снаряды, бомбы, винтовки и автоматы, кучами сложены, в лесу снова видели. Наверное, я думаю, наши готовились обороняться. Перед началом войны, где-то за полтора дня, нас построили, и перед нашей дивизией выступил генерал армии Павлов, ростом невысокий, полненький такой, но грозный, он сказал: «…вашу мать! Вы думаете, что будет война? Никакой, войны не будет! Я проверяю свои танки, пехоту, авиацию, а теперь до вас добрался! Не прекратите разговорчики, прогоню по такой жаре до Минска и обратно!» и еще матом выругался.

21 июня вечерам в летнем клубе… показали кинокартину «Цена жизни»… Ночью к нам в палатку заходит дежурный по части и говорит: «Вставайте! Все портреты уничтожайтеh Как я теперь знаю, было 2–3 часа до войны…. под силой оружия дежурный заставил убрать портреты и закрыть их листьями, чтобы маскировку сделать. После этого, наконец, легли спать, но в 3–45, У меня часы были на руке, я время заметил, инструктор по пропаганде палка майор Врадий пришел к нам в палатку, разбудил нас и говорит: «Нури, началась война!»

… Утром 22 июня… все командиры и комиссары куда-то сбежали, никого не осталось в расположении [???]… Нас же сразу после начала войны оттянули глубже в лес, солдатам некуда деваться, приказов нет, душа горит, что делать…К 17 часам появился полковой комиссар Ракитин и с ним еще какой-то командир. Они вывели нас вдоль дороги, построили у обочины, целая дивизия, там и артиллерия полковая, минометы. Выдали сухарей и по 100 гр. колбасы каждому, также выдали новую форму…»

И таких историй Д.Н. Егоров собрал в большом количестве…

А теперь перейдем к анализу и рассмотрению тех самых «Директив от 13–15 июня», по Василевскому — «приказов от 12–15 июня», что и приводили части западных округов в повышенную боевую готовность. И поговорим о них в следующей главе более подробно…

ДАТА 22 ИЮНЯ В ДОКУМЕНТАХ

(как западные округа приводились в боевую готовность и кто же несет основную ответственность за трагедию 22 июня)

Рассмотрим, какие Директивы шли в западные округа в последнюю неделю перед 22 июня и в какой мере они подтверждают или опровергают мемуары маршалов. Но сначала посмотрим, могли ли наши генералы сознательно игнорировать прямые приказы НКО и ГШ о приведении частей западных округов в повышенную боевую готовность и выдвижении их к границе в районы сосредоточения. Аргумент у сомневающихся примерно такой: не могли наши генералы в преддверии войны на истребление пойти на предательство, у них не было шансов уцелеть в случае поражения СССР. Другая часть «аргументов» — то, что «без воли тирана ничего в стране не могло происходить», т. е. Павлов и ему подобные действовали по личному указанию Сталина, а некие «отклонения» от «генеральной линии партии» если и были, то либо благодаря «личной смелости» генералов, не боявшихся поднимать части и целые флоты по тревоге в порядке «личной инициативы», либо по личному же «разгильдяйству» отдельных командиров. И, следовательно, это «личное разгильдяйство» и стало причиной разгрома наших войск, например, в Белоруссии.

Для примера — на одном из сайтов в очередной раз сцепились «сталинист» и «разоблачитель сталинизма».

«Сталинист»: «…практически ВСЕ аэродромы и моторизованные базы советских войск были дезавуированы и уничтожены уже в первые часы войны непрерывным «огненным штурмом» люфтваффе! Большая часть наших самолетов даже не взлетела! После чего уничтожение советской кадровой армии воистину стало неизбежным, «делом техники»».

«Разоблачитель»: «Так по чьему указанию на всех фронтах были так расположены аэродромы и самолеты на них. Уж не генерал ли Павлов распорядился? Нет, все не так. Это уровень не генерала, а высшего руководства страны…

«…отдавались приказания отвести танки в парк, сдать снаряды на склад…тяжелую артиллерию оставили без тягачей, в некоторых местах сливали горючее из баков танков и самолетов (!).»

— Кто именно отдавал данные указания?..»

Следующий «аргумент» «разоблачителей», мол, тет никаких документов, подтверждающих факт приведения в боевую готовность частей западных округов, о которой все уши прожужжали мухины-мартиросяны», и, значит, никакого «приведения в боевую готовность» вовсе не было. Одни только «фантазии и голословные утверждения»…

Итак, придется рассмотреть, как наши генералы выполняли свои обязанности и приказы Москвы на выдвижение войск к границе после 15 июня. Что делалось по приказу из Москвы, а что — «по собственной инициативе» (кто давал прямые приказы на разоружение частей даже 21 июня, рассмотрим в последней главе). Были или не были на самом деле Директивы о «повышении боевой готовности» перед нападением Германии 22 июня и что вообще представляют собой директивы предвоенных дней? Для этого придется привести Директивы НКО и ГШ тех дней. А позже и протоколы допросов командующего ЗапОВО Павлова и его замов, расстрелянных по «злой воле тирана Сталина», пытавшегося таким образом «свалить вину на несчастных генералов, которые боялись его до смерти и все делали только и исключительно по команде деспота».

Директивы о начале выдвижения к государственной границе придется приводить подробно еще и потому, что неугомонные резуны-солонины, «разоблачители сталинизма», именно на эти Директивы и намекают, говоря о том, что Сталин «собирался первым напасть на Германию. Таким образом, мы попытаемся сами также увидеть, есть ли в Директивах НКО и ГШ от мая-июня 1941 г. какие бы то ни было подтверждения «агрессивных намерений» Сталина и СССР. Хотя нас эти Директивы интересуют только с точки зрения подготовки Красной армии к началу войны и к будущему нападению Гитлера 22 июня: что требовали выполнить эти директивы, что было или что не было сделано командованием западных округов согласно этих Директив.

Наиболее подробно о событиях последних дней перед 22 июня в КОВО рассказали в своих мемуарах еще маршал И.Х. Баграмян, маршал Рокоссовский и другие генералы и маршалы, в том числе тот же Г.К. Жуков. Надо только внимательно читать эти воспоминания и знать, на что стоит обращать внимание. В предыдущей главе эти «мемуары» рассматривались и разбирались достаточно подробно, теперь посмотрим, подтверждают ли слова маршалов известные на сегодня и опубликованные документы тех дней июня 1941 года.

Посмотрим на документы, что опубликованы в достаточно известном сборнике документов от 1998 г., составленном под руководством Яковлева А.Н. и опубликованном международным фондом «Демократия». Сборник называется «Россия XX век. Документы. 1941 год. Книга вторая.». Составляли сборник 20 человек: Л.Е. Решин, ЛАБезыменский, В.К. Виноградов и пр. Научный редактор В.П. Наумов. В редакционный совет входили достаточно известные «борцы с тоталитаризмом», «разоблачители сталинизма» и советской власти: А.Н. Яковлев (председатель), Е.Т. Гайдар, С.В. Мироненко, Р.Г. Пихоя, Е.М. Примаков, А.Н. Сахаров, Г.Н. Севостьянов, СА. Филатов, АО. Чубарьян, В.Б. Юмашев. В подготовке сборника принимали участие: Архив внешней политики РФ, Архив Президента РФ, Архив Службы внешней разведки РФ, Российский государственный военный архив, Российский государственный архив экономики, Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории, Центр хранения современной документации, Центральный архив МО РФ, Центральный архив ФСБ РФ. («Россия. XX век. Документы. 1941 в 2-х книгах. Книга вторая». Под ред. акад. А.Н. Яковлева. В 2 кн. Кн. 2. Сост. Л.Е. Решин и др.; Под ред. В.П. Наумова; Вступ. ст. акад. А.Н. Яковлева. — М.: Международный фонд «Демократия», 1998. Подписано в печать 12.05.98 г. Тираж 3000 экз.)

Пришлось подробно привести все данные этого сборника, чтобы показать всю «солидность» данного издания и весомые фамилии его составителей (тот же Гайдар не только «экономист», но еще и «историк»). Сборник есть и в Интернете: http://militera.lib.ru/docs/0/ 1941–2.html# Тос2 421 490 (В «простонародье» интернетовском его называют «Малиновкой».)

Посмотрим, какие документы из этого сборника могут подтвердить или опровергнуть слова И.Х. Баграмяна, сказанные им в 1971 году, о последних предвоенных Директивах из Наркомата обороны и Генштаба. Были или не были в западных округах разработанные «планы обороны» и «планы прикрытия» и как они выполнялись? Ведь некоторые «историки» заявляют, что никаких «планов обороны» и «планов прикрытия» вообще не было в Красной армии… Начнем прямо по мемуарам маршала Баграмяна, с «майской директивы» Генерального штаба, которая подробно расписывала командованию западных округов действия войск на случай нападения Германии и предписывала к конкретной дате разработать «планы прикрытия». Директивы придется приводить достаточно подробно, не выдергивая фразы из контекста.

Баграмян: «..В начале мая мы получили оперативную директиву народного комиссара обороны, которая определила задачи войск округа на случай внезапного нападения гитлеровцев на нашу страну…»

Дальше Баграмян пишет, что «…отражение возможной агрессии предусматривалось планом прикрытия государственной границы. Однако к тому времени этот план не был еще утвержден Москвой. Видимо, поэтому народный комиссар решил специальной директивой повысить боевую готовность западных приграничных округов. Задачи ставились конкретные: своевременно выявить сосредоточение войск наших вероятных противников, группировку их сил; не допустить вторжения войск агрессора на территорию СССР; быть готовыми упорной обороной надежно при крыть мобилизацию, сосредоточение и развертывание войск округа…».

Т. е. округа к маю 1941 года должны были иметь некие свои «Планы Прикрытия», но планы эти еще не были подписаны и утверждены в Москве. А так как международная обстановка в эти дни стала резко меняться (пали Югославия и Греция), Москва и дала команду округам в спешном порядке, к концу мая 1941 г., разработать новые «Планы Прикрытия» и обороны.

В упомянутом выше сборнике приводится Директива НКО и ГШ на разработку «Плана Прикрытия», а точнее «плана развертывания» для ЗапОВО, от апреля 1941 года. И надо сказать, что он сильно отличается от того, что отработал Генштаб для округов в мае.

*№ 425

Директива Наркома обороны СССР и начальника Генштаба Красной армии командующему войсками ЗапОВО генерал-полковнику Д.Г. ПАВЛОВУ

б/н [апрель 1941 г.]

Совершенно секретно

Особой важности.

В одном экземпляре

Карта 1:1 000 000.

Приказываю приступить к разработке плана оперативного развертывания армий Западного Особого военного округа, руководствуясь следующими указаниями.

1. Пакты о ненападении между СССР и Германией, между СССР и Италией в настоящее время, можно полагать, обеспечивают мирное положение на наших западных границах. СССР не думает нападать на Германию и Италию. Эти государства, видимо, тоже не думают напасть на СССР в ближайшее время.

Однако учитывая:

а) происходящие события в Европе — оккупацию немцами Болгарии, объявление ими войны Югославии и Греции;

б) подозрительное поведение немцев в Финляндии и Румынии;

в) сосредоточение Германией к границам СССР значительных сил;

г) заключение Германо-Итало-Японского военного союза, острие которого, при наличии перечисленных выше обстоятельств, может быть направлено против СССР, необходимо при выработке плана обороны СССР иметь в виду не только таких противников, как Финляндия, Румыния, Англия, но и таких возможных противников, как Германия, Италия и Япония.

Вооруженное нападение Германии на СССР может вовлечь в военный конфликт с нами Финляндию, Румынию, Венгрию и других союзников Германии. Поэтому оборона западных границ СССР приобретает исключительное значение.

2. В случае войны с нами Германия из имеющихся у нее 225 пехотных, 20 танковых и 15 моторизованных дивизий сможет направить против наших границ до 200 дивизий, из них до 165 пехотных, 20 танковых и 15 моторизованных.

Развертывание главных сил немецкой армии наиболее вероятно на юго-востоке, с тем, чтобы ударом на Бердичев, Киев захватить Украину.

Этот удар, по-видимому, будет сопровождаться вспомогательным ударом из Восточной Пруссии на Двинск и Ригу или концентрическими ударами со стороны Сувалки и Бреста наВолковыск, Барановичи.

В этом случае против войск Северо-Западного и Западного наших фронтов надо ожидать развертывание немцами до 40 пехотных дивизий, 3–4 танковых и 2–4 моторизованных дивизий.

Не исключена возможность, что немцы сосредоточат свои главные силы в Восточной Пруссии и на Варшавском направлении с тем, чтобы через Литовскую ССР нанести и развить удар на Ригу или на Ковно, Двинск. Одновременно необходимо ожидать вспомогательных, сильных ударов со стороныЛомжа и Бреста, с последующим стремлением развить их в направлении Барановичи, Минск.

При этом варианте действий Германии надо ожидать, что немцы против наших Северо-Западного и Западного фронтов развернут до 130 дивизий и большую часть своей авиации.

I. Основными задачами для войск Западного фронта ставлю:

1. В период отмобилизования и сосредоточения войск — упорной обороной, опираясь на укрепленные районы, прочно прикрывать наши границы и не допустить вторжения противника на нашу территорию….

VI. Настоящему плану развертывания присвоить условное наименование.

План вводится в действие при получении шифрованной телеграммы за моей и начальника Генерального штаба КА подписями следующего содержания: «Приступить к выполнению».

2. Военному совету и штабу Западного Особого военного округа надлежит к 1941 году в Генеральном штабе КА разработать:

а) план прикрытия и обороны на весь период сосредоточения;

б) план сосредоточения и развертывания войск фронта;

в) плана выполнения первой операции 13 и 4 армий и план обороны 3 и 10 армий;

г) план использования и боевых действий авиации;

д) план устройства тыла и материального обеспечения, санитарной и ветеринарной эвакуации на первый месяц войны;

е) план устройства связи на период прикрытия, сосредоточения и развертывания войск фронта;

ж) план ПВО;…

Начальники родов войск и служб округа к разработке плана не допускаются и могут привлекаться только как консультанты по специальности.

Документы плана пишутся только от руки или печатаются на машинке лично командирами, допущенными к разработке плана. По окончании разработки все материалы при описи сдаются начальнику Оперативного управления Генерального штаба КА.

Приложения: 1. Схема развертывания армий Западного фронта на карте 1 000 000 в одном экземпляре;…

Народный комиссар обороны СССР Маршал Советского Союза (С. Тимошенко)

Начальник Генерального штаба Красной Армии генерал армии (Г. Жуков)

(ЦА МО РФ. Ф. 16. Оп.2951. Д.237. Лл.48–64. Рукопись на типографском бланке: «Народный комиссар обороны СССР». Незаверенная копия.)…»

Как видите, и в самом тексте Директивы нет дат и сроков исполнения («надлежит к [???] 1941 году в Генеральном штабе КА разработать: а) план прикрытия и обороны…), и в сносках дата документа не указана.

Маршал Рокоссовский писал, что «планы прикрытия» менялись и отрабатывались в приграничных округах достаточно часто: «..Имелся четко разработанный план прикрытия и развертывания главных сил; он менялся в соответствии с переменами в общей обстановке на данном театре….»

(Примечание: По мнению некоторых исследователей, например СЛ. Чекунова (на форуме «Милитера» известен как «Сергей ст.»), данные директивы для округов от «апреля» 1941 года так и остались на бумаге:

— Мое мнение по разработке ПП до майских директив (сформировано по документации КОВО). ПП в округах разрабатывались на основе декабрьских директив [1940 г.]. В марте месяце были уточнены. Документы, которые известны как «апрельские директивы» на разработку никак не повлияли, возможно, что их и не отправляли в войска, а в архиве лежат черновики. В том, что апрельские документы, если они и были отправлены, не влияли на разработку ПП я уверен, т. к существуют дела по разработке ПП в КОВО, и там просто места нет этим документам…

— «Апрельскими директивами» Вы именуете документы типа 425 в малиновке (на разработку «больших» оперпланов) или же какие-то специальные отдельные директивы на разработку планов прикрытия?

— Типа 425-го. Кроме оного я читал аналогичные по ПрибОВО, ЛВО, АрхВО…

— А у АрхВО-то кто вероятным противником-то назначен?

— Финляндия. Вот как, например, обозначалось все это в директиве на ЛВО:

«I. Пакты о ненападении между СССР и Германией, СССР и Италией и только что заключенный пакт о нейтралитете между СССР и Японией в настоящее время, можно полагать, обеспечивают мирное положение на наших западных и восточных границах. СССР не думает нападать на Германию, Италию и Японию. Эти государства, видимо, тоже не думают напасть на СССР в ближайшие месяцы.

Однако учитывая:

а) оккупацию немцами Болгарии, объявление ими войны Югославии и Греции;

б) подозрительное поведение немцев в Финляндии и Румынии;

в) сосредоточение Германией к границам СССР значительных сил;

г) заключение Германо-Итало-Японского военного союза, острие которого при наличии перечисленных выше обстоятельств может быть направлено против СССР, необходимо при выработке плана обороны СССР иметь в виду не только таких противников, как Финляндия, Румыния, Англия, но и таких возможна противников, как Германия, Италия и Япония. Отсюда войска Ленинградского военного округа в случае провокации со стороны Финляндии должны быть готовы к боевым действиям против армии Финляндии, усиленной войсками немцев, шведов или других сторон, состоящих в военном союзе с немцами…»

Почему Швеция упоминается? Так, в финскую с нами воевали и шведские «добровольцы»…)

Таким образом, можно сделать вывод, что к июню 1941 года Планы прикрытия разрабатывались именно на основании утвержденных «Соображений» «Шапошникова» от августа-октября 1940 года и с декабря 40-го эти планы несколько раз менялись. А в начале мая в западные округа пошли Директивы на разработку уже новых «планов прикрытия» госграницы. И Баграмян пишет, что в конце этой майской директивы было указано, что «Все эти перемещения войск должны были начаться по особому приказу наркома…». Вот текст этой «майской директивы» из сборника от 1998 г. (Все выделения и подчеркивания в документах и директивах мои. Желающие могут самостоятельно изучить текст в полном объеме в Интернете, любой из приводимых документов. — К.О.)

«…№ 482. Директива Наркома Обороны СССР и начальника Генштаба Красной армии командующему войсками КОВО

№ 5038б2/сс/ов [не позднее 20 мая 1941 г.]

Совершенно секретно

Особой важности

Экземпляр № 2

Карта 1:1 000 000.

Для прикрытия мобилизации, сосредоточения и развертывания войск округа к 25 мая 1941 года лично Вам с начальником штаба и начальником оперативного отдела штаба округа разработать:

1. Детальный план обороны государственной границы от оз. Свитязское до Липканы;

2. Детальный план противовоздушной обороны.

Задачи обороны:

1. Не допустить вторжения как наземного, так и воздушного противника на территорию округа.

2. Упорной обороной укреплений по линии госграницы прочно прикрыть отмобилизование, сосредоточение и развертывание войск округа…

Оборону государственной границы организовать, руководствуясь следующими основными указаниями:

1. В основу обороны положить упорную оборону укрепленных районов и созданных по линии госграницы полевых укреплений… Обороне придать характер активных действий. Всякие попытки противника к прорыву обороны немедленно ликвидировать контратаками корпусных и армейскихрезервов…

IX. Общие указания.

1. План прикрытия вводится в действие при получении шифрованной телеграммы за моей, члена Главвоенсовета и начальника Генерального штаба Красной Армии подписями следующего содержания: «Приступите к выполнению плана прикрытия 1941 года.

2. Первый перелет и переход государственной границы нашими частями может быть произведен только с разрешения Главного Командования.

3. План прикрытия должен состоять из следующих документов:…

Народный Комиссар обороны СССР Маршал Советского Союза С. Тимошенко

Начальник Генерального штаба КА генерал армии Г. Жуков

(ЦАМО РФ. Ф. 16. Оп.2951. Д.2 59- Лл. 1 -17. Рукопись на бланке: «Народный комиссар обороны СССР».

Имеются пометы: «Исполнено в 2-х экз. № 1 — Комвойсками КОВО, № 2 — в дело Оперативного] Упр[явления] Генштаба. Исполнил зам. нач. Опер. Упр. генерал-майор Анисов». Копия заверена зам. начоперотдела Генштаба КА генерал-майором Анисовым 7 мая 1941 г.)»

Обратите внимание, в Директиве на разработку в КОВО «Плана обороны» уже предусматривается определение для конкретных частей места возможных районов обороны, районов сосредоточения. Например, для 31, Зб и 55 стрелковых корпусов резерва четко указаны места сосредоточения и также указано, где округам необходимо «подготовить противотанковые районы и тыловые оборонительные рубежи…» для этих корпусов:

«..Кроме того, в период с 4 до 15 дня мобилизации сосредоточить:

31 стр. корпус (193, 195, 200 сд) в районе Ковель, Сокуль, Трояновка;

36 стр. корпус (140, 146, 228 сд) в район…

55 стр. корпус (130,169,189)иЗ противотанковую артиллерийскую бригаду в район…

Задачи резерва командования КОВО:

1. Подготовить противотанковые районы и тыловые оборонительные рубежи:

а) 31 скна фронте Не. Выжва, Турийск, Туличев;… и т. д….»

На основании этих указаний штаб округа разрабатывал свой план обороны и указывал места дислокации этих частей в окружном плане. И это именно план обороны, а не нападения, как хотелось бы утверждать резунам-солониным.

Дата отправки этой Директивы в сборнике вроде бы не указана: «[не позднее 20 мая 1941 г.]» Но Баграмян четко написал, что именно в первых числах мая она пришла в Киевский округ. Яковлев, со товарищи указали «дату» «не позднее 20 мая», а в самой Директиве сказано — «к25мая 1941 года…разработать: 1. Детальный план обороны государственной границы…». Мол, в ГШ не совсем умные люди сидели, шлют Директивы в округа и сроки на исполнение важнейшего документа выдают нереальные… Но примерную дату этой Директивы ГШ можно увидеть в конце документа, в «пометках» — «Копия заверена… 7 мая 1941 г.».

Дальше Баграмян пишет:

«..Во второй половине мая мы получили директиву, в которой предписывалось принять из Северо-Кавказского военного округа и разместить в лагерях управление 34-го стрелкового корпуса с корпусными частями, четыре стрелковые и одну горнострелковую дивизии… Первый эшелон должен был прибыть 20мая…

..В новую армию войдут все пять дивизий 34-го стрелкового корпуса и три дивизии 25 стрелкового корпуса Северо-Кавказского военного округа. Армия будет находиться в подчинении наркома. Возглавит ее командующий войсками Северо-Кавказского военного округа генерал-лейтенант И.С. Конев. Днем позже Генеральный штаб предупредил: предстоит принять еще одну, 16-ю армию генерал-лейтенанта М.Ф. Лукина. Она будет переброшена из Забайкалья в период с 15 июня по 10 июля…»

Эти Директивы о переброске в КОВО дивизий из СКВО (Северо-Кавказский военный округ) и 16-й  армии из Забайкалья тоже вошли в сборник Яковлева. Части СКВО должны были прибывать в КОВО с 3 по 17 июня. 16-я армия из Забайкалья должна была прибыть в КОВО между 15 июня и 10 июля 1941 г. И эти части должны были составить третий эшелон обороны, в глубине округа. Как резерв на случай прорыва немецких войск и для последующего наступления на потерявшего силу врага.

«…№ 464. Директива Генштаба Красной армии командующему войсками КОВО

№ 503 904

13 мая 1941 г.

Совершенно секретно

Экз. № 1

Народный комиссар обороны Союза ССР приказал:

1. Принять и разместить в лагерях на территории округа одно управление строкового] корпуса с корпусными частями и одним артполком, четыре двенадцатитысячные стрелковые дивизии и одну горнострелковую дивизию из состава СКВО…

3. Прибывающие из СКВО соединения разместить:

а) Управление 34 стр. корпуса с корпусными частями и артполком… в лагере Трушники. Основная станция выгрузки Белая Церковь. Первые эшелоны управления 34 ск… прибудут 20.5.41. Первые эшелоны 129 сд прибудут 3–6.41…

5. Все соединения СКВО, прибывающие на территорию КОВО, остаются в составе войск СКВО и подчиняются оперативной группе СКВО во главе с зам. комвойсками СКВО генерал-лейтенантом Рейтером…

а) Немедленно организовать командирами штаба КОВО рекогносцировку лагерей и, совместно с представителями прибывающих соединений, которые будут в лагерях не позднее 17.05.41, выделить участки для каждого соединения.

б) Освободить лагеря от всех лиц, не имеющих отношения к Красной Армии, в том числе и сторожей. Охрану лагерей до прибытия войск СКВО возложить на ближайшие части КОВО…

г) На всех основных жел. дорожных станциях выгрузки войск СКВО с 18.05–41 организовать круглосуточное дежурство линейных органов ВОСО.

д) Подготовку лагерей и размещение частей провести без шума, приняв все меры к скрытию номеров соединений и принадлежности их к СКВО….

Все семьи командного состава оставить на месте до особого распоряжения.

Начальник Генерального штаба КА генерал армии Жуков

Начальник Опер. Управления ГШ генерал-лейтенант Маландин».

(ЦА МО РФ. Ф. 131. On. 12 507. Д. 1. Лк.71–75. Рукопись на бланке: «НКО СССР. Начальник Генерального штаба Красной Армии». Подлинник, автограф. Имеются резолюции командующего войсками КОВО генерал-полковника Кирпоноса и члена Военного Совета КОВО корпусного комиссара Ватутина и начальника штаба КОВО генерал-лейтенанта Пуркаева. Имеются пометы.)

«№ 545. Директива наркома Обороны СССР и начальника РККА командующему войсками КОВО

№ 504 206

12 июня 1941 г.

Совершенно секретно

Особой важности

Экз. № 2

1. На территорию КОВО в период с 15–06 по

10.07.41 г. прибудет 16-армия в составе:

Управление армии с частями обслуживания; 5 мех-корпус (13, 17 танковые и 109 моторизованная дивизии); 57 танковая дивизия; 32 стр. корпус (46, 152 стрелковые дивизии, 126 корпусной арт. полк)…

10. Донесения о разгрузке эшелонов по каждой станции представлять мне, через Начальника Генерального штаба КА, ежедневно к 22 часам.

11. Получение директивы подтвердите….

Народный комиссар обороны Союза ССР Маршал Советского Союза С. Тимошенко

Начальник Генерального штаба Красной Армии генерал армии Жуков»,

(ЦАМОРФ. Ф. 16. Оп.2951.Д.2б1.Лл.37–40. Машинопись. Копия, заверенная зам. начальника Оперативного управления Генштаба генерал-майором Анисовым.)

Дальше Баграмян написал, что примерно 10 июня командующий КОВО генерал Кирпонос, видимо воодушевленный майскими директивами НКО И ГШ и другими приказами из Москвы, решил проявить служебное рвение и здоровую инициативу и части второго эшелона КОВО также привести в повышенную боевую готовность: «…Одним словом, войска второго эшелона привести в состояние такой же повышенной боевой готовности, как и войска прикрытия границы…». И тогда же генерал Кирпонос решил дать команду на выдвижение частей первого эшелона в сторону границы, на занятие полевых сооружений.

Переход от «повышенной» боевой готовности к «полной» особого времени и затрат в те июньские дни не требовал, поскольку самое важное — доукомплектование частей этих округов до практически полных штатов — было проведено еще в мае-июне под видом учебных сборов. Остальные мероприятия из перечня повышения боевой готовности проводили в середине июня, когда получили приказы о начале «учений в сторону границы». Так что это вообще можно было сделать почти автоматически, одним словом-приказом в отдельном приказе или телеграмме. Для приведения в полную боевую готовность было нужно «только» доукомплектовать части личным составом и выдать боеприпасы, и после этого войска готовы вступить в бой в любую минуту. (В ПрибОВО, о котором ходит столько баек как об округе, где привели войска в боевую готовность заранее, боеприпасы как раз и запрещали выдавать даже 21 июня.)

Таким образом, войска прикрытия границы, части первого эшелона, находящиеся от границы не более чем в 5-Ю км, в те дни и так находились в состоянии повышенной боевой готовности и были практически укомплектованы до полного штата! Эти части ждали только команды — приказа о занятии рубежей обороны согласно плана прикрытия и перехода в боевую готовность «полная». Кирпонос же пытался 10 июня привести в повышенную боевую готовность и части второго эшелона, т. е. практически все части КОВО (третий эшелон составляли малобоеспособные и недоукомплектованные техникой части резерва командования КОВО и части, прибывшие из внутренних округов — СКВО и ЗабВО, что находились в непосредственном подчинении Наркомата обороны и Генштаба). Также Кирпонос решил дать войскам прикрытия команду на занятие предполья на границе, что было категорически запрещено.

На что тут же телеграммой отреагировал Генштаб. Баграмян пишет:«…Не прошло и суток после обсуждения на Военном совете новых мер по повышению боевой готовности войск, как поступила телеграмма из Москвы. Генеральный штаб запрашивал: на каком основании части укрепрайонов получили приказ занять предполье? Такие действия могут спровоцировать немцев на вооруженное столкновение. Предписывалось это распоряжение немедленно отменить…»

Вот эти две телеграммы начальника Генштаба генерала армии Г.К. Жукова. Одна адресована Военному совету КОВО, другая — командующему КОВО Кирпоносу.

«…№ 537. Директива Начальника Генштаба Красной армии Военному Совету КОВО

(В копии-заместителю наркома внутренних дел СССР Масленникову)

б/н

10 июня 1941 г.

Совершенно секретно

Начальник погранвойск НКВД УССР донес, что начальники укрепленных районов получили указание занять предполье.

Донесите для доклада наркому обороны, на каком основании части укрепленных районов КОВО получили приказ занять предполье. Такое действие может спровоцировать немцев на вооруженное столкновение и чревато всякими последствиями. Такое распоряжение немедленно отмените и доложите, кто конкретно дал такое самочинное распоряжение.

Жуков

(ЦАМО РФ. Ф. 48. Оп. 3408. Д. 14. Л. 425. Машинопись, заверенная копия.)…»

«..№ 541. Телеграмма начальника Генштаба Красной армии командующему войсками КОВО

б/н

11 июня 1941 г.

Совершенно секретно

Народный комиссар обороны приказал:

1). Полосу предполья без особого на то приказания полевыми и уровскими частями не занимать. Охрану сооружений организовать службой часовых и патрулированием.

2). Отданные Вами распоряжения о занятии предполья уровскими частями немедленно отменить.

Исполнение проверить и донести к 16 июня 1941 г.

Жуков

(ЦАМО РФ. Ф. 48. Оп. 3408. Д. 14. Лл. 432. Машинопись, заверенная копия.)»

(Примечание. Кстати, запрет занимать «полосу предполья» действовал вплоть до 22 июня. Даже вечером 21 июня данный приказ из текста Директивы № 1 исключили…)

Однако обстановка на границе, а также новые разведданные вносят изменения в ситуацию. Буквально через пару дней, 12–13 июня, Жуков и Тимошенко, до этого пресекавшие попытки Кирпоноса повышать боеготовность, уже сами подписывают Директиву о повышении боевой готовности для КОВО (для каждого округа шла своя отдельная Директива). Баграмян пишет, что 15 июня в Киев пришел приказ о начале выполнения «майской директивы» на выполнение «Плана прикрытия». Эта Директива наркома от 12–13 июня не отменяла телеграммы Жукова от 10–11 июня в отношении занятия предполья на границе, но ставила округу уже конкретную задачу на вывод войск к границе.

«…В Москве, безусловно, обстановку по ту сторону границы знали лучше нас, и наше высшее военное командование приняло меры. 15 июня мы получили приказ начать с 17 июня выдвижение всех пяти стрелковых корпусов второго эшелона к границе. У нас уже все было подготовлено к этому…. мы еще в начале мая по распоряжению Москвы… заготовили директивы корпусам, провели рекогносцировку маршрутов движения и районов сосредоточения. Теперь оставалось лишь дать команду исполнителям. Мы не замедлили это сделать…

План [прикрытия КОВО] был разработан детально. 31-й стрелковый корпус из района Коростеня к утру 28 июня должен был подойти к границе вблизи Ковеля. Штабу корпуса до 22 июня надлежало оставаться на месте; Зб-й стрелковый корпус должен был занять приграничный район Дубно, Козин, Кременец к утру

27 июня; 37-му стрелковому корпусу уже к утру 25 июня нужно было сосредоточиться в районе Перемышляны, Брезжаны, Дунаю; 55-му стрелковому корпусу (без одной дивизии, остававшейся на месте) предписывалось выйти к границе 26 июня, 49-му — к 30 июня.

Чтобы гитлеровцы не заметили наших перемещений, районы сосредоточения корпусов были выбраны не у самой границы, а в нескольких суточных переходах восточнее…»

В этом месте в словах маршала есть странность. Если выполняется План прикрытия, то войска должны идти в конкретные районы согласно этого «Плана». Но упоминаемые «меры секретности» и тем более то, что войска располагали «в нескольких суточных переходах», с планом прикрытия в КОВО явно не сходятся.

Директива, подписанная еще 12–13 июня, поступила в КОВО 15 июня. Она действительно предписывала проводить выдвижение частей походным порядком, пешком и по ночам. Директива Генштаба указала и сроки выдвижения частей второго эшелона к границе — к 1 июля вывод закончить.

По словам Баграмяна, в «майской директиве» из Москвы указывалось, что «все эти перемещения войск должны были начаться по особому приказу наркома…». В Директиве «№ 5038б2/сс/ов [не позднее 20 мая 1941 г.]…» указывалось прямо: «..План прикрытия вводится в действие при получении шифрованной телеграммы за моей (наркома обороны), члена Главвоенсовета и начальника Генерального штаба Красной Армии подписями следующего содержания: «Приступите к выполнению плана прикрытия 1941 годя»…» Однако исходя из реальных условий международной обстановки и «требований Сталина не поддаваться на провокации» (чтобы не быть обвиненными в агрессии), в западные округа уходят Директивы, не дающие прямой команды «Приступите к выполнению плана прикрытия 1941 года…». В целях большой политики Директивы обставлены как директивы для проведения вроде как «учений»! Но это было именно фактическое выполнение планов прикрытия границы западных округов. Что вполне допускается положениями о проведении развертывания войск. Смотрим в «определения»:

«Развертывание войск (сил), создание группировок видов вооруженных сил и родов войск и их оперативное (боевое) построение для ведения военных действий. Р. в. может быть стратегическим, оперативным или тактическим.

Развертывание стратегическое ВС — комплекс мероприятий по переводу ВС с мирного на военное положение, созданию группировок ВС и завершению их непосредственной подготовки к войне. Создает условия для проведения первых стратегических операций. Включает приведение ВС в полную боевую готовность с их отмобилизованием, оперативное развертывание войск (сил флота) на ТВД, организацию их построения, выдвижение войск (сил флота) из глубины на ТВД, проведение стратегических перегруппировок между ТВД, создание и развертывание стратегических резервов, развертывание систем управления, стратегического обеспечения и гражданской обороны. Может проводиться в экстренном порядке в кратчайшие сроки или поэтапно, растянуто во времени, в полном или частичном объеме, скрытно или открыто….»

Данные определения вполне современные, но практически все положения из стратегического развертывания войск проводились в мае-июне 1941 года в западных округах И в реальности введение в действие Плана прикрытия происходило поэтапно, как минимум в два захода — Директивой «от 12–13 июня» и последующими приказами, в частности — приказами ГТП от 18 июня (о них чуть позже). Если бы это сделали одним приказом, как записано в майской директиве «№ 503862/сс/ов* — «Приступите к выполнению плана прикрытия 1941 года»…», произошло бы то же, что и в августе 1914 года: СССР был бы объявлен агрессором, и у Гитлера появился бы повод для нанесения превентивного удара по начавшей «развертывание своих войск России»!

Однако по факту и по сути это были первые Директивы Тимошенко и Жукова западным округам о приведении частей этих округов в повышенную боевую готовность и о начале фактического выполнения Планов прикрытия округов (о чем пишет и историк А. Исаев)!

Хотя тот же Жуков и пишет, что в эти дни якобы проводились «учения» и нарком Тимошенко «рекомендовал провести тактические учения в сторону границы», слово «учения» в этих Директивах от 12 июня вообще не используется…

«…№ 549 Директива наркома Обороны СССР и начальника ГЕнштаба Красной армии Военному Совету КОВО

№ 504 205

13 июня 1941 г.

Совершенно секретно Особой важности

Дня повышения боевой готовности войск округа к 1 июля 1941 г. все глубинные дивизии и управления корпусов с корпусными частями перевести ближе к госгранице в новые лагеря, согласно прилагаемой карты.

1) 31 ск — походом;

2) 36 ск — походом;

3) 55 ск — походом;

4) 49 ск — по железной дороге и походом;

5) 37 ск- походом.

Приграничные дивизии оставить на месте, имея в виду, что вывод их к госгранице, в случае необходимости, может быть произведен только по моему особому приказу. 164 сд для лагерной стоянки вывести к 17 июня 1941 г.:

1) один сп — вДунаевцы, 20 км сев. Герца;

2) один сп — в район Ларга;

3) остальные части — в район Хотин.

Передвижения войск сохранить в полной тайне. Марш совершать с тактическими учениями, по ночам.

С войсками вывести полностью возимые запасы огнеприпасов и горюче-смазочных материалов. Для охраны зимних квартир оставить строго необходимое минимальное количество военнослужащих, преимущественно малопригодных к походу по состоянию здоровья. Семьи не брать.

Исполнение донести нарочным к 1 июля 1941 г. ПРИЛОЖЕНИЕ: карта 500 000 — одна.

Народный комиссар обороны СССР Маршал Советского Союза С. Тимошенко

Начальник Ргнерального штаба Красной Армии генерал армии Г. Жуков».

(ЦА МО РФ. Ф. 16. Оп. 2951. Д. 261. Лл. 20–21. Рукопись на бланке: «Народный комиссар обороны СССР». Копия, заверенная заместителем начальника Оперативного управления Генерального штаба РККА генерал-майором Анисовым. Имеются пометы.)

Именно об этих корпусах пишет маршал Баграмян как о частях второго эшелона, «в середине июня» получивших приказ на выдвижение к границе на «учения» — по ночам, к рубежам обороны согласно «плану прикрытия», разработанному в мае 1941 года. 15 июня из Киева в ГШ отправили подтверждение о получении данной Директивы:

«…15 июня 1941 года

Начальнику Генштаба КА

Для выполнения директивы 504 205 от 12.06 сего года Военный Совет просит указаний по линии НКПС выделении юго-западной ЖД 2500 вагонов. Станции погрузки Киев, Черкассы, Белая Церковь. Начало погрузки 18.06. сего года темпом 5 из Киева и Черкассы.

Кирпонос, Вашугин, Пуркаев»

(Предоставил «Сергей ст.» (СЛ. Чекунов) с форума сайта «http://militera.borda.ru/P0–3-0»)

Получается, что Директиву в КОВО получили 15 июня, а подписали ее еще 12 июня в Москве.

Итак, майская Директива давала указания разработать «План прикрытия» и обороны и определить для частей округа конкретные районы обороны к концу мая 1941 года. Округ разрабатывал на основании этих «рекомендаций» ГШ свой План прикрытия, который затем Москва должна была утвердить в начале июня как минимум. В июне же в округа пошли Директивы на отправку войск в эти районы обороны, согласно «Планам прикрытия», или как для КОВО указали новые районы: «все глубинные дивизии и управления корпусов с корпусными частями перевести ближе к госгранице в новые лагеря, согласно прилагаемой карты».

Но эти Директивы «Для повышения боевой готовности…» для западных округов и есть те самые приказы на приведение частей западных округов в «боевую готовность», которые все историки ищут и «не могут» найти! И фактически они же вводят в действие «Планы прикрытия» и «Планы обороны» западных округов.

А уж прибывающие в эти же дни в западные округа армии из внутренних округов страны тем более «повышали боевую готовность» этих округов! Однако Директивы от 12 июня пока еще вводили существенные ограничения для командования западных округов: «Приграничные дивизии оставить на месте…. вывод их к госгранице…. может быть произведен только по… особому приказу» наркома обороны СССР.

То, что для КОВО (как и для остальных округов) в Директиве стоит требование закончить выдвижение не к 22 июня, а к 1 июля, вовсе не значит, что «повышать боевую готовность» начнут только накануне 1 июля. Отрабатывать мероприятия по повышению боевой готовности командиры обязаны сразу после получения подобной Директивы, немедленно. И по воспоминаниям многих генералов выдвижение войск и началось уже

16 июня. А «1 июля» — это всего лишь дата, к которой «все глубинные дивизии» и корпуса (войска второго эшелона) должны будут прибыть в свои районы сосредоточения, совершая марши по ночам пешком. Причем при необходимости эти сроки можно изменить как в сторону увеличения, так и в сторону сокращения. Больше того, эти сроки наверняка были изменены тем самым «особым приказом» 18 июня 1941 года, отдельной телеграммой Генерального штаба, о которой сообщил 22 июля 1941 года на следствии и суде над командованием ЗапОВО начальник связи ЗапОВО генерал Григорьев.

Теперь обратимся еще раз к воспоминаниям маршала К.К. Рокоссовского, в июне 1941 года командира 9 мехкорпуса КОВО, который, похоже, вообще ничего не знал об этих директивах и о начале войны узнал только 22 июня, собравшись в этот день на рыбалку. Своими воспоминаниями в 1968 г. К.К. Рокоссовский фактически сообщает, что командованием КОВО он, командир 9 мк, вообще не был поставлен в известность ни о майской «Директиве № 5038б2/сс/ов», ни о Плане прикрытия КОВО, ни о дальнейших приказах о начале выдвижения к рубежам обороны под видом «учений». И уж тем более он ничего не знает о телеграмме ГШ от 18 июня!

Но в майской директиве НКО достаточно подробно указаны номера основных дивизий, корпусов и армий КОВО. Есть упоминание и о том, что согласно «плана прикрытия» надлежит делать мехкорпусу К.К. Рокоссовского.

9 мехкорпус, укомплектованный танками всего на 30 %, назначался в резерв КОВО и был в непосредственном распоряжении командующего:

«V. В непосредственном распоряжении командования округа с первых же дней мобилизации иметь:

а) 9 мехкорпус (20, 35 тд, 131 мд), 5 противотанковую артиллерийскую бригаду в районе Рожице, Торчин, Луцк, Киверцы…»

Итого — 9-й мехкорпус находился в резерве на случай нанесения ответных контрударов по напавшему противнику: «Всякие попытки противника к прорыву обороны немедленно ликвидировать контратаками корпусных и армейскихрезервов…» Но в этом случае тем более командир корпуса обязан был знать о его роли в случае начала войны. Будет ли он в «непосредственном распоряжении командования округа», или иметь другую задачу — неважно. Корпусной План прикрытия должен разрабатываться, и в нем должно быть указано место, куда выдвинется корпус для сосредоточения после начала войны, по тревоге (три дивизии не на плацу должны стоять после объявления тревоги, а убыть в свой район сосредоточения).

Комкор Рокоссовский не должен был знать весь «ПП» КОВО, но то, что касалось его корпуса, знать был обязан. И в случае начала движения частей резерва по плану прикрытия Рокоссовский также должен был быть извещен о начале выполнения этих распоряжений Генштаба. И быть готовым к тому, чтобы по первой команде командующего округом-фронтом Кирпоноса выдвинуться для нанесения контрударов по прорвавшемуся врагу. А для этого мехкорпус Рокоссовского необходимо было в обязательном порядке привести в повышенную боевую готовность!

Однако К.К. Рокоссовский узнал о начале войны только 22 июня по звонку из штаба 5-й армии и благодаря случайным звонкам в штаб округа. Ему об этом сообщил офицер в звании, дай бог, подполковника из штаба армии, которой мехкорпус Рокоссовского в принципе не подчинялся и которая по Плану прикрытия КОВО действовала в районе Ковеля! 9-й же мк Рокоссовского входил по Плану прикрытия в резерв округа и из штаба округа и должен был напрямую получать приказы.

«Около четырех часов утра 22 июня дежурный офицер принес мне телефонограмму из штаба 5-й армии: вскрыть особый секретный оперативный пакет.

Сделать это мы имели право только по распоряжению Председателя Совнаркома СССР или народного комиссара обороны. А в телефонограмме стояла подпись заместителя начальника оперативного отдела штаба. Приказав дежурному уточнить достоверность депеши в округе, в армии, в наркомате, я вызвал начальника штаба, моего заместителя по политчасти и начальника особого отдела, чтобы посоветоваться, как поступить в данном случае.

Вскоре дежурный доложил, что связь нарушена. Не отвечают ни Москва, ни Киев, ни Луцк.

Пришлось взять на себя ответственность и вскрыть пакет.

Директива указывала: немедленно привести корпус в боевую готовность и выступить в направлении Ровно, Луцк, Ковель. В четыре часа приказал объявить боевую тревогу…»

(«Солдатский долг», — М. 1968 г.)

Видимо, Кирпонос «забыл» о некоторых частях своего округа. При этом 22 июня 1941 года был издан отдельный приказ для такого же корпуса резерва округа, так же укомплектованного танками всего на 30 %, как и корпус Рокоссовского:

«Боевой приказ штаба Киевского Особого Военного Округа, командирам 24-го мех[анизированного] корпуса и 45-й танковой дивизии

22 июня 1941 г.

С рассвета 22 июня немцы начали наступление. Бой идет на границе.

Приступить к выполнению плана прикрытия 1941 года.

Командующий войсками Киевского особого военного округа генерал-полковник КИРПОНОС

Член военного совета корпусной комиссар ВАШУГИН

Начальник штаба генерал-майор ПУРКАЕВ»

(ЦАМО, ф, 229, ОП. 164, д. 50, л. 3. Подлинник. Источник: «Военно-исторический журнал» № 6,1989 г. с. 31)

Точно такие же подробные майские директивы с указанием разработать свои «планы прикрытия» с соответствующими датами исполнения были отправлены во все западные округа. В 1996 году в «Военно-историческом журнале» в № 2–6 были опубликованы эти Директивы НКО и ГШ на отработку «Планов прикрытия». В ЗапОВО, КОВО и ОдВО они пришли 6 мая, в ЛBO и ПрибВО — 14 мая 1941 г.

Эти планы прикрытия командование и штабы этих западных округов также разработали в полном объеме, достаточно подробно расписав, где и как надлежит действовать каждой части. Затем в округа (также к 14–15 июня) пришли директивы о выдвижении частей этих округов ближе к границе. Так, 28-я танковая дивизия Черняховского в составе своего мехкорпуса 17 июня убыла из Риги к границе именно после того, как в ПрибОВО 14–15 июня пришла директива о начале выдвижения частей округа к границе. Но, к сожалению, в сборнике Яковлева данной директивы для ПрибОВО нет.

Для ЗапОВО документы в этом сборнике приводятся как-то странно. Например, некоторые директивы приводятся без даты — якобы «черновики», которые так и не были отправлены в Минск, Павлову, хотя и были подписаны Жуковым и Тимошенко.

«.. № 481. Директива наркома Обороны СССР и начальника Генштаба Красной армии командующему войсками ЗАПОВО

№ 503859/сс/ов

[не позднее 20 мая 1941 г.]

Сов. Секретно Особой важности

Экземпляр № 2

Карта 1:1 000 000.

С целью прикрытия отмобилизования, сосредоточения и развертывания войск округа, к 20 мая 1941 г. лично Вам, с начальником штаба и начальником оперативного отдела штаба округа, разработать:

а) детальный план обороны государственной границы от Канчиамиестис до оз. Свитез (иск.);

б) детальный план противовоздушной обороны…

I. Задачи обороны:

1. Не допустить вторжения как наземного, так и воздушного противника на территорию округа.

2. Упорной обороной укреплений по линии госграницы прочно прикрыть отмобилизование, сосредоточение и развертывание войск округа.

3. Противовоздушной обороной и действиями авиации обеспечить нормальную работу железных дорог и сосредоточение войск.

4- Всеми видами разведки округа своевременно определить характер сосредоточения и группировку войск противника.

5. Активными действиями авиации завоевать господство в воздухе и мощными ударами по основным железнодорожным узлам, мостам, переправам и группировкам войск нарушить и задержать сосредоточение и развертывание войск противника….

II. Оборону государственной границы организовать, руководствуясь следующими основными указаниями:

1. В основу обороны положить упорную оборону укрепленных районов и созданных по линии госграницы полевых укреплений с использованием всех сил и возможностей для дальнейшего развития их. Обороне придать характер активных действий. Всякие попытки противника к прорыву обороны немедленно ликвидировать контратаками корпусных и армейских резервов…

Район прикрытия № 4–4 армии.

Состав: управление 4 армии; управление 28 стр. корпуса; 6, 42, 75 и 100 стр. дивизии;

управление 14 мех. корпуса; 22 и 30 танковые дивизии; 205 моторизованная дивизия;

гарнизон Брестского укрепленного района;

10 смешанная авиационная дивизия; пограничные части.

Первый моб. эшелон 100 стр. дивизии вывести в район Черемха не позднее 4 дня мобилизации.

Начальник района — Командующий 4 армии. Граница слева — граница с. Ково.

Задача — прочной обороной Брестского укрепленного района и полевых укреплений по восточному берегу р. Буг, прикрыть сосредоточение и развертывание армии…

IX. Общие указания.

1. Первый перелет или переход государственной границы допускается только с особого разрешения Главного Командования…

3. План прикрытия вводится в действие при получении шифрованной телеграммы за моей, члена Главного Военного совета, начальника Генерального штаба подписями следующего содержания: «Приступить к выполнению плана прикрытия 1941 г.»…

Подлинный подписали:

Народный комиссар обороны СССР Маршал Советского Союза С. Тимошенко

Начальник Генерального штаба КА генерал армии Г. Жуков».

(ЦАМО РФ. Ф. 16. Оп. 2951. Д. 237. Лл. 65–87. Рукопись на бланке: «Народный комиссар обороны СССР». Имеются пометы: «Исполнено в 2-х экз. № 1 — адресату, № 2 — в дело Оперативного] управления]. Исполнитель генерал-майор Василевский». Копия заверена замначоперотдела Генштаба КА генерал-майором Василевским.)

Командованием и штабом ЗапОВО данная директива была отработана как положено и был разработан окружной «ПП». В этом «плане», например, указывалось достаточно подробно:»… нанести одновременный удар по установленным аэродромам и базам противника, расположенным в первой зоне, до рубежа Инстербург, Алленштайн, Млава, Варшава, Демблин, прикрыв действия бомбардировочной авиации истребительной авиацией. Для выполнения этой задачи потребуется 138 звеньев, мы имеем 142 звена, т. е. используя всю наличную бомбардировочную авиацию, можем решить эту задачу одновременно… в целях сокращения сроков готовности части должны иметь носильный запас винтовочных патронов (90 шт. на винтовку) в опечатанных ящиках под охраной дежурного и дневального в подразделениях; на каждый станковый пулемет иметь набитыми и уложенными в коробки по 4 ленты; на ручной пулемет и автомат — по 4 диска…»

На основании этой директивы уже 14 мая был отдан приказ на разработку нового плана прикрытия для 3-й армии. Директива Павлова для этой армии достаточно подробная и детальная:

«№ 468. Директива Военного Совета ЗАПОВО командующему 3 армией

№ 002140/сс/ов

14 мая 1941 г.

Совершенно секретно Особой важности

Экз. № 2

1. На основании директивы народного комиссара обороны СССР за № 503859/сс/ов и происшедшей передислокации частей к 20 мая 1941 года разработайте новый план прикрытия государственной границы участка…

Указанному плану присваивается название: «Район прикрытия государственной границы № 1». Командующим войсками района прикрытия назначаю Вас.

Штарм — Гродно.

2. В состав войск района прикрытия госграницы № 1 входят:

а) Управление 3 армии;…

Оборону государственной границы организовать, руководствуясь следующими основными указаниями:

а) в основу обороны войск положить упорную оборону УРа и созданных по линии госграницы полевых укреплений, с использованием всех сил и возможностей для дальнейшего развития их. Обороне придать характер активных действий. Всякие попытки противника к прорыву обороны немедленно ликвидировать контратаками корпусных и армейских резервов;…

и) Переходить и перелетать государственную границу — только по моему особому приказанию…

Тыловая граница — быв. Советско-польская граница, до Рубежевичи включительно….

7. Порядок подъема частей по боевой тревоге:

1) Подъем частей по тревоге имеют право производить:

а) Народный комиссар обороны;

б) Военный совет округа;

в) Военный совет армии;

г) Лица, имеющие предписания, подписанные только народным комиссаром обороны или Военным советом округа;

д) Командиры соединений и частей, в части подчиненных им частей.

Шифротелеграмма Военного совета округа о вводе в действие этого плана прикрытия будет следующего содержания: «Командующему 3 армией. Объявляю тревогу ГРОДНО 1941 2. Подписи».

Вам надлежит указать следующий условный текст шифротелеграммы (кодограммы) для соединений и частей района прикрытия: Командиру № корпуса (дивизии). Объявляю тревогу с вскрытием «красного» пакета. Подписи».

2) Части поднимаются по боевой тревоге с соблюдением всех мероприятий по сохранению военной тайны…

…части сосредоточиваются в районы сбора по тревоге, в 3–5 км от места своего расквартирования, в наиболее укрытые от воздушного нападения и наиболее удобные к выступлению колонн на марш и для выполнения боевых задач.

3) Из районов сбора по боевой тревоге части, если последовало распоряжение о вскрытии «красного» пакета, не ожидая особых указаний, выдвигаются к госгранице, в районы, намеченные по плану обороны участка…

4) В целях сокращения сроков готовности части входящие в состав участка прикрытия должны иметь:

Пехотные и кавалерийские:

а) носимый запас винтовочных патронов (90 шт. на винтовку) в опечатанных ящиках, под охраной дежурного и дневального, в подразделениях. Каждый командир (взвода, роты, бат-на) определяет порядок выдачи носимого запаса. Выдача производится только по тревоге. Возимый запас винтпатронов (кроме выдаваемых на руки) разложить по взводам и ротам в опечатанных ящиках, штабелях и расписать по повозкам

б) на каждый станковый пулемет иметь набитыми и уложенными в коробки по 4 ленты; на ручной пулемет и автомат по 2 диска. Коробки с набитг>ши лентами и дисками в ОПЕЧАТАННОМ ВИДЕ в подразделениях или в особых охраняемых помещениях. Диски и патроны периодически освежать, ленты просушивать;

в) ручные и ружейные гранаты хранить комплектами в складах части, в специальных ящиках, для каждого подразделения;

г) снаряды и мины в количестве 0.25 боекомплекта в окончательно снаряженном виде хранить в опечатанных и закрытых на замок передках и зарядных ящиках, в парках частей;…

е) носимый запас продовольствия и личных принадлежностей бойца хранить в подготовленном виде для укладки в вещевые мешки и ранцы;…

С объявлением тревоги гарнизоны занимают боевые сооружения и полностью изготавливаются к бою, высылается боевое охранение и устанавливается связь.

8) Подъем частей по тревоге и занятие ими участков должно быть доведено до автоматизма…хранение имущества должно обеспечить быструю выдачу его в подразделения. Младший командный состав, особенно старшин, натренировать в руководстве своими подразделениями при проведении тревоги.

Командиры частей должны в совершенстве знать свои боевые задачи и свои участки во всех отношениях, особенно хорошо следует изучить пути, переправы и рубежи, удобные для развертывания и ведения боя. Систематической тренировкой командного состава и частей на играх, полевых выходах и других видах занятий должны быть отработаны наиболее вероятные варианты тактического решения боевых задач….

д) До 15 июня 1941 года провести:

1) два выхода в поле с командным составом частей, в районы, намеченные по плану;

2) один-два учебных выхода по тревоге частей, с тщательной проверкой их боевой готовности во всех отношениях, с выдвижением их по маршрутам, намеченным по плану, не доводя части до госграницы ближе 5 км.

План-календарь проведения боевых тревог и учений представить мне на утверждение одновременно с планом района прикрытия.

ПРИЛОЖЕНИЕ (только при экз. № 1):

1. Схема расположения войск в обороне 3 Армии, на карте 200 000 — 1 экз…

Командующий войсками ЗапОВО генерал армии Д. Павлов

Член Военного совета ЗапОВО корпусный комиссар Фоминых

Начальник штаба ЗапОВО генерал-майор Климовских».

(ЦАМО РФ. Ф. 16. Оп. 2951. Д. 248. Лл. 36–54. Машинопись на бланке: «НКО СССР. Штаб Западного Особого Военного Округа». Исполнитель: зам. начальника штаба ЗапОВО генерал-майор Семенов. Указана рассылка. Подлинник, автограф.)

Никакого «разгильдяйства» со стороны командующего ЗапОВО Д.Г. Павлова и его замов в отработке этих документов пока не наблюдается. 3-я армия занимала приграничную полосу обороны первого эшелона, соответственно, штаб 3-й армии должен был располагаться в г. Гродно, меньше чем в 50 км от границы и в 150 км севернее Бреста. И по Директиве только для этой 3-й армии ЗапОВО видно, что все отрабатывалось достаточно серьезно, подробно и «по уставу».

Точно такая же Директива с указанием командующему «…к… мая 1941 года разработайте новый план прикрытия государственной границы» должна была быть отработана и для 4-й армии ЗапОВО, закрывавшей полосу «Брестского укрепленного района и полевых укреплений по восточному берегу р. Буг», через который идет прямая дорога на Минск, Смоленск и Москву. И 4-я армия также должна была «прикрыть сосредоточение и развертывание армии». Для остальных армий ЗапОВО в Минске также должны были отработать подобные Директивы. Но их либо не отработали, либо не стали приводить в сборнике Яковлева, либо их просто не доводили до остальных армий. Тот же начштаба 4-й армии Сандалов заявил после войны, что не был знаком с новым Планом прикрытия для своей армии, и все армии ЗапОВО кроме

3-й (действовавшей в районе Гродно, на севере Белоруссии) были фактически разгромлены в первые же дни и недели войны.

Далее приводится Директива о том, что в ЗапОВО прибывает подкрепление из внутренних округов:

*…№ 547. Директива наркома обороны СССР и начальника Генштаба Красной армии командующему войсками ЗАПОВО

№ 504 207

12 июня 1941 г.

Совершенно секретно.

Особой важности.

1. На территорию ЗапОВО в период с 17.6 по

2.07.41 г. прибудут:

51 стр. корпус в составе: управление корпуса с корпусными частями, 98, 112 и 153 стр. дивизий;

63 стр. корпус в составе: управление корпуса с корпусными частями и546 кап, 53 и 148 стр. дивизий;

22 инженерный полк….

8. Получение директивы подтвердите.

ПРИЛОЖЕНИЕ: перечень войсковых соединений и частей, прибывающих на территорию округа, с присвоенными им условными наименованиями на 4-х листах.

Народный комиссар обороны Союза ССР Маршал Советского Союза (С. Тимошенко)

Начальник Инералъного штаба Красной Армии генерал армии (Жуков)».

(ЦАМО РФ. Ф. 16. Оп. 2951. Д 256. Лл. 2–3- Машинопись. Копия, заверенная зам. начальника Оперативного управления Генштаба генерал-майором Анисовым.)

Но если в КОВО части внутренних округов прибывали достаточно близко в дате нападения (части СКВО — с 3 по 17 июня, 16-я армия из Забайкалья — с 15.06 по

10.07.41 г.), то корпуса для ЗапОВО должны были (и стали) прибывать только после 17 июня. При этом часть из них прибыла в Белоруссию еще до 22 июня и успели до начала войны получить и приписной состав из местных РВК, и технику из «народного хозяйства». Но многие части в момент нападения все еще находились в пути. Эти сроки Москва утвердила исходя из того, что войска самих округов время для прибывающих войск «третьего эшелона» вполне предоставят. В любом случае части ЗапОВО должны были иметь свои планы и сроки на занятие полос обороны. Для ЗапОВО даже приводится график накапливания частей округа, выделенных в состав войск прикрытия. График составлен в конце мая, на июль 1941 г. Подписан начальником оперативного отдела округа:

«№ 504. График накапливания частей, выделенных в состав войск прикрытия государственной границы ЗАПОВО

29 мая 1941 г.

Совершенно секретно. Особой важности.

Заместитель начальника штаба ЗапОВО генерал-майор Семенов».

(ЦАМО РФ. Ф. 16. Оп. 2951. Д. 243. Лл. 131–134. Машинопись, подлинник, автограф. График составлен на июль 1941 г.

Имеется помета начальника штаба ЗапОВО генерал-майора Климовских: «График перемещений составлен без учета совершаемых штабами ск и стрелковыми дивизиями учений начиная с 11 июня 1941 г.»)

Обратите внимание. График накапливания частей ЗапОВО составлялся к концу мая к Плану прикрытия округа, который согласно Директивы НКО и ГШ «№ 503859/сс/ов» должен был быть разработан еще к 20 мая 1941 года. К 29 мая в штабе округа наверняка разработали и «ПП» и график накапливания на июль 1941 года, согласно которому части округа должны были к определенной дате по команде из Москвы выдвинуться к местам сосредоточения. Это были в принципе плановые мероприятия, т. к. в мае 1941 года еще никто не мог знать, что нападение произойдет именно 22 июня. Однако в начале-середине июня информация о вероятной дате нападения стала более определенной, и начавшиеся в округе после 11 июня явно внеплановые «учения» данный график аннулировали. Начштаба ЗапОВО генерал Климовских именно поэтому сделал на графике пометку о том, что части округа, стрелковые корпуса и дивизии после 11 июня начали проводить «учения», и таким образом данный график теряет свою силу Т. е «учения» в ЗапОВО, начавшиеся после 11 июня, явно были «внеплановыми».

Но на основании чего части ЗапОВО начали проводить «учения начиная с 11 июня»? Москва дала команду или Павлов «проявил инициативу»? Директивы Павлова по округу на эти «учения» в сборнике Яковлева не приводится. «Директива НКО и ГШ» (чуть не от 10 июня?), отправленная в ЗапОВО и аналогичная тем, что поступили в эти дни во все западные округа, для ЗапОВО в сборнике Яковлева приводится как нечто неполноценное — без подписей и даты. Вроде как «черновик», который так (вроде бы) и не был отправлен к Павлову. По сравнению с директивой для КОВО эта директива короткая, хотя и более конкретная.

«№ 603. Директива НКО СССР и Генштаба Красной армии командующему войсками ЗАПОВО

[не позднее 22 июня 1941 г.]

1. Для повышения боевой готовности войск округа все глубинные стрелковые дивизии и управления стр. корпусов с корпусными частями вывести в лагерь в районы, предусмотренные для них планом прикрытия (директива НКО за № 503859/сс/ов).

2. Приграничные дивизии оставить на месте, имея вывод их на границу в назначенные им районы, в случае необходимости будет произведен по особому моему приказу.

3. 44 стр. корпус, в составе управления корпуса 108, 64, 161 и 143 стр. дивизий и корпусных частей — вывести в район Барановичи, по Вашему усмотрению. 37 стр. дивизию вывести в район Лида, включив в состав 21 стр. корпуса.

4 — Вывод указанных войск закончить к 1 июля 1941 года.

5. План вывода с указанием порядка и сроков вывода по каждому соединению представить с нарочными к [июня 41 г.]

Народный комиссар обороны СССР Маршал Советского Союза С. Тимошенко

Начальник Генерального штаба КА. генерал армии Г. Жуков».

(ЦАМО РФ. Ф. 16. Оп. 2951. Д. 242. Лл. 132–133. Рукопись на бланке: «НКО СССР». Не подписано.)

Конкретика этой Директивы для ЗапОВО заключается именно в том, что выдвижение «глубинных» частей округа должно осуществляться «врайоны, предусмотренные для них планом прикрытия (директива НКО за № 503859/сс/ов)». Павлову даже ссылку дают на майскую Директиву об отработке майского Плана прикрытия, чтобы он (не дай бог) не перепутал их с предыдущими Директивами — старыми Планами прикрытия.

Таким образом, данной Директивой для ЗапОВО ставилась задача приводить в действие именно последний майский «План прикрытия Государственной границы» без каких-либо изменений! В отличие от Директивы для КОВО, которая предписывала выводить глубинные дивизии именно в новые лагеря согласно новой «прилагаемой карте».

Правда, некоторые «адвокаты генералов», защищая честь мундирскую, заявляют следующее для ЗапОВО: «Там не сказано, что выдвигаться согласно ПП, там сказано, что нужно выдвигаться в РАЙОНЫ, предусмотренные ПП. А это совсем другая история…»

Слава богу, что не подобные «специалисты-филологи» командовали тогда частями, а простые военные. И эти военные понимали распоряжения буквально. «Район, предусмотренный «ПП» — запретная зона, войти в район прикрытия дивизия может исключительно в случае войны. Не стоит забывать и о том, что Москва не могла позволить себе прямо приказывать вводить в действие «Планы прикрытия» и официально проводить мобилизацию. Напишешь в директиве: «выдвигаться согласно ПП» — ты «агрессор». А напишешь: «вывести в лагерь в районы, предусмотренные для них планом прикрытия*, так вроде и не придерешься в случае чего — «учения проводим».

Почему для КОВО Директива от 12 июня выводила войска округа в иные районы, нежели те, что всего месяц назад указывались в майском «Плане прикрытия»? Какой в этом «изменении» был «злой умысел» ГШ — поговорим чуть позже. Но командиру дивизии, получившему новый район сосредоточения, приходилось заново заниматься рекогносцировкой, определением рубежей обороны, вообще выполнять все «мелочи» военной службы. Это в любом случае вряд ли способствовало успешному вступлению этих дивизий в войну. (В реальности они и не готовились к обороне в этих новых районах, и об этом тоже поговорим позже.)

То, что в сборнике «Яковлева-Сахарова» Директива «от 12 июня» для ЗапОВО показана как «черновик», можно, наверное, объяснить только одним: Павлов, обвиненный в том, что своими действиями он «ослаблял мобилизационную готовность войск» своего округа и не привел заранее части своего округа в боевую готовность, был «реабилитирован» Хрущевым как «невинная жертва сталинских репрессий». А если он «признан невиновным», то, значит, он «не получал» никакой Директивы «от 12 июня» в отличие от соседних округов (по крайней мере, КОВО). И, разумеется, «не получил» он ее только потому, что директива именно для его округа так и осталась в черновике. Иначе Павлов, конечно же, отработал бы все необходимые приказы и выполнил все распоряжения НКО и ГШ вовремя…

Но если действительно Павлов просто не получил директивы для ЗапОВО от Тимошенко и Жукова, в которой говорилось бы о фактическом введении в действии Плана прикрытия, значит, надо привлекать к ответственности наркома обороны и начальника Генштаба за то, что они не отправили в ЗапОВО эту директиву. На Украину зачем-то отправили (тоже, наверное, по «личной инициативе»?), а в Белоруссию, в ЗапОВО — нет? И как приводил свои части в боевую готовность тот же ПрибОВО — тоже без приказов из Москвы?

Протоколы допроса Павлова говорят, что подобные директивы от Тимошенко и Жукова он все же получал, директивы «от 12 июня» поступили во все округа. Отрицать это — значит обвинять наркома обороны СССР С.К. Тимошенко и начальника Генерального штаба Красной армии Г.К. Жукова в измене! И существование Директивы для ЗапОВО «от 10(?) июня» (как и существование точно такой же Директивы от 12 июня для ПрибОВО) подтверждают исследователи, бывающие в ЦАМО: «Лично ее смотрел. Дело в том, что это оригинал для шифртелеграммы. Сама она в 48 фонде хранится…» («Сергей ст.»). Как говорится — хотите верьте, хотите — проверьте.

Однако начальник штаба ЗапОВО Климовских, пометив на «графике накапливания частей ЗапОВО», что с 11 июня в округе начались «учения», подтверждает, что в это время в Белоруссии начались некие движения войск. Таким образом, Павлов действительно получил директиву для «проведения учений в сторону границы» и начал эти «учения» за 11 дней до 22 июня, как в соседних округах, согласно распоряжениям Москвы! Но тогда получается, что обвинения Павлова в том, что он срывал выполнение Директив из Москвы, «ослабляя мобилизационную готовность войск», не соответствуют действительности, и Павлов «реабилитирован» Хрущевым совершенно справедливо?

Да нет.

Если прочитать протоколы допроса Павлова, да с учетом того, что три дивизии остались в Бресте после и 15, и 18 июня, придется признать, что Павлов сознательно «ослаблял мобилизационную готовность войск» своего округа. Отвечал за вывод этих трех дивизий (две стрелковые и одна танковая дивизии — около 45 тысяч штыков) из Бреста на рубежи обороны вокруг города командарм-4 Коробков. Которому Павлов до 22 июня просто не дал команд на вывод частей из Бреста, не доведя до Коробкова ни Директиву от 10 июня, ни приказ ГШ от 18 июня, оставив этих бойцов на истребление утром 22 июня спящими в казармах. Ведь и Директива НКО и ГШ № 503859/сс/ов от середины мая, и «План прикрытия» ЗапОВО разработанный согласно ее указаний, предписывали частям 4-й армии занимать оборону вокруг Бреста. И на 22 июня большая часть батальонов этих дивизий находилась вне Бреста, но занимались эти батальоны строительством, рекогносцировкой и прочими тому подобными работами и занятиями. Оружия у этих батальонов не было, и это были будущие десятки тысяч пленных, если только командиры не уводили их в тыл после нападения. И такое не только в этой армии творилось.

В самом Бресте из этих трех дивизий оставалось около 8–10 тысяч бойцов, остальные были вне города. И Павлова потом на следствии трясли именно насчет того, почему эти три дивизии оказались не боеготовы и почему они вообще оставались в Бресте перед 22 июня. Ведь находящиеся на работах и занятиях батальоны должны были вернуть в Брест самое позднее после 18 июня и привести в боевую готовность. Они должны были получить оружие и быть выведены из города-ловушки на рубежи обороны вокруг Бреста…

Павлов не довел до Коробкова Директиву «Для повышении боевой готовности…» от середины июня 1941 года и приказ ГШ от 18 июня, Коробков не собрал подразделения дивизий в расположения и не вывел эти дивизии с «зимних квартир» из Бреста. В итоге личный состав трех дивизий — 6-й и 42-й стрелковых и 22-й танковой — был уничтожен: кто в самом Бресте, в «спящих» казармах, а кто и вокруг Бреста, не находящихся в боеспособном состоянии.

Три приграничные дивизии 4-й армии оставались в городе согласно п.2) Директивы «от 10 июня»: «2. Приграничные дивизии оставить на месте, имея вывод их на границу в назначенные им районы, в случае необходимости будет произведен по особому моему приказу…» Кстати, команда вполне здравая — вывод этих дивизий мог послужить поводом для обвинения СССР в военных приготовлениях с целью напасть на Германию. Поэтому приграничные дивизии и имели задачу до последнего стоять на месте. И они стояли, изображая «безмятежность», до «особого приказа» наркома или начальника Генштаба.

Однако Павлов обязан был дать команду на их вывод, получив 18 июня телеграмму ГШ о приведении в повышенную боевую готовность приграничных частей своего округа, которая и предписывала отвести приграничные части на свои рубежи обороны! 72-я горнострелковая дивизия 26-й армии КОВО тоже была приграничной, и она после 18 июня отошла от границы и заняла к 24.00 21 июня свой район сосредоточения: «Все подразделения и части Вашего соединения, расположенные на самой границе, отвести назад на несколько километров, то есть на рубеж подготовленных позиций… Все части дивизии должны быть приведены в боевую готовность. Исполнение донести к 24 часам 21 июня 1941 года»…

Выходит, что в КОВО такую «шифровку ГШ» 18–19 июня для приграничных дивизий получили, а в ЗапОВО опять не был отправлен аналогичный приказ? Забыли?

Не забыли. Но об этом чуть позже — в протоколах допроса Павлова и его подельников. А сейчас — подробнее о том, почему же в сборнике Яковлева не указали точную дату Директивы НКО и ГШ для Павлова и о каких «учениях» написал Климовских в графике «Накапливания частей, выделенных в состав войск прикрытия» госграницы ЗапОВО.

А дело в том, что Павлов не только получил эту Директиву «от 12 июня», но и даже одним из первых в западных округах И его начальник штаба и указал на это, сделав пометку на графике накопления частей, составленном еще 29 мая: «График перемещений составлен без учета совершаемых штабами ск и стрелковыми дивизиями учений начиная с 11 июня 1941 г.». Написал это Климовских сразу после 11 июня 1941 года и только потому, что в Минск эта Директива пришла уже вечером 10 июня! (Впрочем, все тот же «Сергей ст.» уверяет, что данная пометка не принадлежит Климовских.)

Директива для ЗапОВО «с датой» пока официально не опубликована, но дело в том, что, получив данную Директиву, оперативные отделы всех округов стали ежедневно доводить в Генштаб оперативные сводки о том, как идет выполнение приказов. И из ЗапОВО первая такая сводка ушла уже вечером 11 июня, после 23.00, а последняя, 11-я — 21 июня после 22.00. Данные сводки выложил в Интернете СЛ. Чекунов («Сергей ст.»):

«Оперсводка № 1 к 23–00 11.6

Штаб ЗапОВО Минск

карта 200 000

1. Части 17 сд (271, 278 сп, 20 ап, обе) выступили из пунктов старой дислокации в 10:0011.06 с/г и совершив марш к 21:00 сосредоточились на ночлег ст. Фарилово. Штадив Полоцк.

2. 37 сд (247 сп) с 18:00 11.0бна марше из Лепель в район Березино. Штадив Витебск.

3. Части 121 сд-383 сп, 1/507 гап в 7:0011.0бвыступив из Бобруйска к 22:00 сосредоточились Замошъе, Лучицы. 574 сп, 297 ап а 7:00 11.06 выступив из Бобруйска к 22:00 сосредоточились Глуша. Штадив Бобруйск».

Однако Директива от 10 июня требовала от ЗапОВО «вывод указанных войск закончить к 1 июля 1941 года». И 18 июня из ГШ пришла Директива, подписанная Ватутиным, в которой устанавливались сроки окончания движения дивизий резерва округа на 25–27 июня (по факту):

«Минск. Комвойсками ЗапОВО лично.

Расшифровать и вручить немедленно

Выполнить перевозки:

Первое. 64 и 108 сд, управление ск эшелоны 17Ю1 -17170. Погрузка Дорогобуж, Вязьма, Смоленск. Отправление 20. Об темпом десять маршруту Смоленск-Минск-Радковичи. Выгрузка Минск, Радошковичи.

Второе. 143 сд эшелоны №№ 17 181-17212. Погрузка Гомель. Отправление 20.06 темпом шесть маршруту Гомель-Калинковичи-Лунинец-Барановичи-Лесная. Выгрузка Лесная….

Отчетность линии ВОСО не включать. Ходе перевозок доносить шифром лично мне ежедневно к 22:00 указанием № отправленных и выгруженных эшелонов. Тщательно организовать руководство погрузкой и выгрузкой. Указания линии НКПС даны. Целях сохранения военной тайны:

1) начальника передвижения предъявлять задание только лично начальнику дороги без указания № эшелонов;

2) никаких открытых телефонных, телеграфных разговоров не вести;

3) поезда с эшелонами пропускать через узловые и городские станции с хода, вынося все технические операции на предузловые станции и на пути удаленные от досмотра.

Ватутин 18 июня 1941 г…»

(ЦАМО РФ, ф. 208, оп. 2513, Д. 9, лл. 123–124.)

В терминологии ВОСО «темп десять», «темп шесть» и т. п. означает количество эшелонов в сутки. Таким образом, 69 эшелонов 64-й и 108-й стрелковых дивизий резерва округа должны были за 7 суток, к 27 июня, перебросить из-под Смоленска в Минск, а 31 эшелон 143 стрелковой дивизии — за 5 суток, к 25 июня, из Гомеля в Барановичи. По майскому Плану прикрытия данные дивизии находились «в непосредственном распоряжении командования округа…: 3. 44 стр. корпус, в составе 108, 64 и 161 стр. дивизии, 37 и 143 стр. дивизий — все в пунктах постоянной дислокации, с дальнейшей переброской их в состав армий по плану развертывания». А по Директиве от 10 июня они выводились в район Барановичи «по усмотрению» командующего ЗапВО, и их вывод должны были закончить к 1 июля.

Последней сводкой в ГШ доложили, что к вечеру 21 июня дивизии сосредоточились в новых районах, но на самом деле дивизии резерва были еще в пути, а некоторые даже на станциях погрузки.

«Из Минска

Генерал-лейтенанту тов. Ватутину

Оперсводка № 11 к 22.00 21.6.41

Штаб ЗапОВО г. Минск

Карта 200 000

1. 17 сд совершив ночной марш к 8:00 21.06 сосредоточилась: 271, 278 сп, ОБС, 20 ап и автоколонна в районе Биюцишки (3 км юго-западнее БОРУНЫ) в готовности с 21:00 21.06 продолжать марш в район ТРАВЫ, КОРКЕНЯТА, ГРУШЕНИЦЫ, по маршруту: БИЮЦИШКИ, ЮЛЬШАНЫ, ТРАБЫ.

55 сп к 7:00 21.06 сосредоточился в районе Синя Тура (13 км южнее КРЕВО) в готовности с 21:00 21.06 продолжать марш в район ЮРАТИШКА, по маршруту: СИНЯ ГУРА, ВИШНЕВ, ЮРАТИШКИ. Штадив 17 БИЮЦИШКИ (6 км северо-восточнее ГОЛЬШАНЫ)…

4143 сд перевозится по желдороге из ГОМЕЛЬ в ЛЕСНА. Отправлено 11 эшелонов из 19.

5. 64 сд перевозится по желдороге из СМОЛЕНСКА в район РАТОМКА, РАДОШКЕВИЧИ, БЕЛОРУСЕ. Отправлено 6 эшелонов из 21…

№ 9/ОП Зам. начальника штаба ЗапОВО Семенов…»

(К сожалению, архивные реквизиты оперсводок из ЗапОВО «Сергей ст.» не указал.)

Как мы видим, 18 июня произошло изменение сроков окончания выдвижения «глубинных дивизий», находящихся в «непосредственном распоряжении командования округа». Произошло это из-за того, что 18 июня в полосе ЗапОВО был проведен облет на У-2 госграницы, с «инспекцией» немецких войск, о результатах которой было доложено в Москву. Доклады пошли через пограничников в Москву, и было принято решение на изменение сроков движения глубинных частей и на отвод приграничных дивизий от границы с отводом их на их рубежи обороны. И в приведенных выше телеграммах был установлен четкий срок для резервных дивизий — к 25–27 июня закончить движение и доложить о выполнении. Скорее всего, и для дивизий первого эшелона были подобные телеграммы, изменяющие сроки выдвижения с «к 1 июля» на «к 21 июня». В Директиве от 10 июня для ЗапОВО «официально» установлена дата окончания вывода войск «к 1 июля», но в эти же дни от Тимошенко в округа пошли личные приказы и указания. Мартиросян в своих работах приводит такие телеграммы Генштаба в Минск от раннего утра 17 июня, подписанные Ватутиным:

«Минск

Камвойсками ЗапОВО лично

Народный комиссар обороны приказал о ходе передислокации войск, проводимой на основе полученного от него личного приказа доносить к 22:00, добавляя в адрес лично Ватутину.

Ватутин. 17–06.1941 2.»

(ЦАМО РФ, ф. 208, оп. 2513, Д. 9, л. 76.)

Телеграмма заместителя начальника Генштаба Ватутина Д.Г. Павлову.

«Минск

Камвойсками ЗапОВО лично.

Немедленно телеграфируйте заявку на ж/д. перевозки, связанные с передислокацией согласно личного указания НКО.

Ватутин. 17–06.1941 г.»

(ЦАМО РФ, ф. 208, оп. 2513, Д. 9, л. 78.)

Т. е. Тимошенко личными указаниями ставил задачу Павлову на передислокацию «глубинных дивизий» в сторону границы, а также телеграммами «от Ватутина», замначальника ГШ по оперативным вопросам, требовал ускорения перевозок войск. Но интереснее то, что нарком ставил задачу командующим округов устно, по телефону, давая, видимо, пояснения к Директивам «от 10–12 июня» и более конкретные задачи, чем это указано непосредственно в Директивах тех дней. Помните, как потом назвал это Жуков — «нарком рекомендовал командующим провести учения в сторону границы». Но, как видите, ни о каких учениях речь тут не идет вовсе.

Когда говорят о датах выдвижения войск, часто звучит примерно такой вопрос: «Если в директиве ясно и однозначно указано: «вывод… войск закончить к 1 июля», то на основании чего Павлов должен был угадывать, что на самом деле ему нужно вывести войска к 00:00 22 июня?»

Вот что ответил «сомневающимся» по этому вопросу полковник-штабист С. Мильчаков: «Вывод ВСЕХ войск в районы прикрытия не может происходить одновременно, и поэтому боевые части соединений (полки прикрытия, например) «пулей летят» при получении сигнала на заранее указанные позиции. А части обеспечения соединений (не говоря уж про тыловые структуры) имеют совершенно другие временные нормативы по выводу в секретные районы. Так было принято в Советской армии вплоть до ее развала. Так что указание «вывод… войск закончить к 1 июля», как раз и не противоречит здравому смыслу — это обычная практика развертывания войск в угрожаемый период…»

То есть в подобных приказах наиболее важна не дата окончания вывода войск в районы по плану прикрытия — фактическое начало выполнения Плана прикрытия. Ключевая дата — это дата подписания подобного документа и дата его поступления в округ! 10 июня Директива «Для повышения боевой готовности…» была подписана, и 10 июня она поступила в Минск. Так что, возможно, именно поэтому в сборнике Яковлева Директива Павлову приводится «без даты».

Также в Директиве для ЗапОВО отдельным пунктом оговариваются и «сроки» для дивизий: «5- План вывода с указанием порядка и сроков вывода по каждому соединению представить с нарочным к… [июня 41 г.]». К сожалению, из-за того, что в сборник 1998 года вошел не оригинальный текст Директивы от 10 июня для ЗапОВО, а текст «из шифроблокнота», то неизвестна дата представления в ГШ «плана вывода». Неизвестен пока и сам «план», в котором для каждой дивизии расписаны сроки выдвижения в районы, «предусмотренные планом прикрытия». Но если директива пришла в Минск 10, а 11 июня в ГШ уже поступали оперсводки с отчетами по выдвижению войск, то, даже не имея «плана вывода», по одному этому можно утверждать, что выдвижение началось для боевых частей именно «немедленно», и срок прибытия в районы сосредоточения им был поставлен все же не «к 1 июля».

Однако адвокаты генералов директивой о приведении в боевую готовность войск ЗапОВО называют исключительно «Директиву № 1» из сборника Яковлева по ЗапОВО. Но, вообще-то, данная «директива» Павлова характеризует его как командующего округом вовсе не с лучшей стороны. Сначала Павлов открыто бездействовал все эти дни (этот факт подтверждается его же показаниями на следствии и суде), «ослабляя мобилизационную готовность войск», а потом не нашел ничего лучшего, как примитивно продублировать «Директиву № 1» в ночь на 22 июня, якобы «приводя округ в боевую готовность»? И это — вместо того, чтобы дать в армии округа короткие приказы-команды на поднятие по тревоге и приведение в полную боевую готовность! Ведь командиры на местах вроде как должны были «знать свой маневр», должны были уметь действовать именно по короткой команде-приказу из штаба округа.

«№ 605. Директива командующего войсками ЗАПОВО командующим войсками 3-й, 4-й и 10-й армий

22 июня 1941 г.

Передаю приказ Наркомата обороны для немедленного исполнения:

1. В течение 22–23 июня 1941 г. возможно внезапное нападение немцев на фронтах ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО. Нападение может начаться с провокационных действий.

2. Задача наших войск — не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения.

Одновременно войскам Ленинградского, Прибалтийского, Западного, Киевского и Одесского военных округов быть в полной боевой готовности, встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников.

Приказываю:

а) в течение ночи на 22 июня 1941 г. скрытно занять огневые точки укрепленных районов на государственной границе;

б) перед рассветам 22 июня 1941 г. рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию, в там числе и войсковую, тщательно ее замаскировать;

в) все части привести в боевую готовность. Войска держать рассредоточенно и замаскированно;

г) противовоздушную оборону привести в боевую готовность без дополнительного подъема приписного состава. Подготовить все мероприятия по затемнению городов и объектов;

д) никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить.

Тимошенко, Жуков, Павлов, Фоминых, Климовских».

(ЦАМО РФ. Ф.208. Оп. 2513. Д. 71. Л. 69. Машинопись. Имеются пометы: «Поступила 22 июня 1941 г. в 01–45», «Отправлена 22 июня 1941 г. в 02–25–02–35». Подлинник, автограф.)

Зачем командармам такой длинный приказ? Если бы они находились в повышенной боевой готовности, как следовало, им был бы нужен только короткий приказ-команда о приведении своих частей, находящихся согласно «ПП» в «повышенной БГ», в полную по тревоге. В связи с тем, что «в течение 22–23 июня 1941 г. возможно внезапное нападение немцев» и что, возможно, «нападение может начаться с провокационных действий>. Все. Может, и не полное подобие того приказа, что во флоты отправил адмирал Кузнецов, но уж точно не примитивное копирование должно было произойти. Времени для перевода в полную боевую готовность войскам, находящимся в повышенной в полевых лагерях, много не надо.

Но Павлов примитивно сдублировал приказ Наркомата обороны, и получившие его командиры, если только они не участвуют в его заговоре, могли только опешить от такого приказа. Завтра война, многие находятся на зимних квартирах, понимая, что они ничего сделать не успеют и трибунал им обеспечен в любом случае. По сути, им остается только стреляться… Характерно, что во всех западных округах командиры частей начали терять время на звонки в округ с просьбой разъяснить смысл этих окружных «директив».

(Примечание. Кстати, кроме варианта из сборника документов под редакцией А. Яковлева, есть еще один подобный приказ, дублирующий «Директиву № 1» по ЗапОВО, но с другим текстом, несколько отличающимся от приведенного выше. Этот текст публиковался в «Сборнике боевых документов Великой Отечественной войны», подготовленном Военно-научным управлением ГШ, выпуск № 35, еще в 1958 г. (http://militera.lib.ru/ docs/da/ sbd/index.html). И этот приказ более похож на «настоящий приказ» по ЗапОВО. Так что этот «приказ Наркомата» из сборника Яковлева, скорее всего фальшивка, но об этом подробнее в следующих главах.)

Есть еще одна странность. «Директива» по ЗапОВО из сборника Яковлева не только слово в слово повторяет «Директиву № 1» от Жукова. В штаб КОВО «Директива № 1» пришла (по Баграмяну) в 00.25 22 июня, а в ЗапОВО — только в 01.45. В ГШ отправку «Директивы» закончили около 00.25, и в это же время она и начала поступать в Киев. Почему же с ЗапОВО было иначе? Тянули время?

Павлов в 2.25 ночи 22 июня отправлял эту директиву подчиненным ему частям, а в это время на границе уже начались перестрелки между немецкими частями и нашими пограничниками. Но даже остававшегося времени еще хватало, чтобы вывести подавляющее большинство частей из-под удара и рассредоточиться. Но и эти распоряжения не дошли вовремя, и бомбы посыпались на спящих. Более подробно протоколы допроса Павлова о том, как он сорвал вывод трех дивизий из Бреста, рассмотрены будут ниже. А пока стоит посмотреть, что делалось в ПрибОВО, в котором действительно были случаи измены, когда личный состав, призванный в армию из этих республик, убивал своих русских командиров и сдавался немцам толпами. Ненадежность проявили и национальные армии этих республик, часто даже форму носившие еще своего, старого образца. И именно удар из Литвы на Минск также осложнил ситуацию в Белоруссии после 22 июня.

Посмотрим, что происходило в Прибалтике с приказами о повышении боевой готовности и как выполнялись Директивы НКО и ГШ от 12–18 июня.

«Приказ командира 12-го механизированного корпуса № 0038 от 18 июня 1941 г. о приведении частей корпуса в боевую готовность

Сов. секретно

Особой важности

Приказ 12-му механизированному корпусу № 0033

18 июня 1941 г. Елгава

(Карта 100 000)

1. С получением настоящего приказа привести в боевую готовность все части.

2. Части приводить в боевую готовность в соответствии с планами поднятия по боевой тревоге, но самой тревоги не объявлять. Всю работу проводить быстро, но без шума, без паники и болтливости, имея положенные нормы носимых и возимых запасов продовольствия, горюче-смазочных материалов, боеприпасов и остальных видов военно-технического обеспечения. С собой брать только необходимое для жизни и боя.

3. Пополнить личным составом каждое подразделение. Отозвать немедленно личный состав из командировок и снять находящихся на всевозможных работах. В пунктах старой дислокации оставить минимальное количество людей для охраны…

4 — В 23:00 18.06.41 г. частям выступить из занимаемых зимних квартир и сосредоточиться:

а) 28-й танковой дивизии без мотострелкового полка — в лесах….

К5:00 20.06.41 г. командный пункт — лес 1,5 км северо-западнее Норейки…

б) 23-й танковой дивизии в полном составе — в лесах в районе…

К 5-'00 20.06.41 г. командный пункт — лес 2 км севернее Неримдайчяй…

в) 202-й мотострелковой дивизии в полном составе — в лесах в районе Драганы…

5 — Марши совершать только в ночное время. В районах сосредоточения тщательно замаскироваться и организовать круговое охранение и наблюдение…

8. К 23:00 18.06.41 г. донести в штаб корпуса (Елгава) по телефону или телеграфу условной цифрой ‘ 12Т’ о выступлении с зимних квартир….

10. Командный пункт 12-го механизированного корпуса с 4:00 20.06.41 г. — в лесу 2 км западнее г. дв. Найсе (1266). До 22:00 18.06.41 г. командный пункт корпуса — Елгава.

Командир 13-го механизированного корпуса генерал-майор ШЕСТОПАЛОВ

Начальник штаба корпуса полковник КАЛИНИЧЕНКО».

(ЦАМО Ф. 619, оп. 266 019с, д. 11, лл. 14–15- Машинописная копия.)

Как видите, здесь тоже присутствует элемент секретности, «личных указаний» — части поднимали по боевой тревоге, но саму тревогу официально объявлять запрещалось.

Уже в августе 1941 года было составлено такое донесение:

«Донесение штаба 12-го механизированного корпуса о боевых действиях корпуса в период с 22 июня по 1 августа 1941 г. (схемы 2,3,4)

Секретно

Донесение о боевых действиях 12-го механизированного корпуса с 22.06 по 1.08.41 г.

До 18.06.41 г. До начала боевых действий части 12-го механизированного корпуса дислоцировались-.

— 23-я танковая дивизия — в районе Лиепая;

— 28-я танковая дивизия — в районе Рига; (дивизия Черняховского. — К.О.)…

Части корпуса занимались боевой и политической подготовкой.

18.06.41 г. На основании директивы Военного совета Прибалтийского особого военного округа по корпусу был отдан приказ за№ 0033 о приведении в боевую готовность частей корпуса, выступлении в новый район и сосредоточении.

28-й танковой дивизии (без мотострелкового полка) — в леса….

Штабу корпуса…. - в лесу 2 км западнее г. дв. Найсе.

18–20.06.41 г. Части корпуса, совершая ночные марши, 20.06.41 г. сосредоточились в указанных районах. 202-я мотострелковая дивизия 20–21.06.41 г. вышла из указанного района и заняла оборону на рубеже…

18–21.06.41 г. В районах сосредоточения организованы охранение и круговая оборона своих районов. Приводились в порядок материальная часть и личный состав после совершения марша.

22.06.41 г. В 4 часа 30 минут из штаба 8-й армии [получен] сигнал воздушной тревоги.

В 5 часов над командным пунктам пролетел самолет противника.

В 8 часов [получено] приказание о ведении разведки 23-й танковой дивизией нам. Плунгяны и готовности к выступлению 28-й и 23-й танковых дивизий…

Командир 12-го механизированного корпуса комдив КОРОВНИКОВ.

Военный комиссар 12-го механизированного корпуса батальонный комиссар ПЕТРОВ

Начальник штаба полковник ГРИНБЕРГ».

(ЦАМО Ф. 619, оп. 382 857с, д. 1, лл. 1–14.) («Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск 33.» Военное издательство Министерства обороны Союза ССР, Москва, 1957 г.)

Данный мехкорпус приводился в повышенную боевую готовность приказом по корпусу, отданным на основании приказа из штаба ПрибОВО. А округ дал такие приказы на основании Директивы НКО и ГШ от 12 и 18 июня для ПрибОВО, аналогичной Директивам, которые посылались в КОВО и ЗапОВО. Также в ПрибОВО 18 июня был издан приказ «С целью быстрейшего приведения в боевую готовность театра военных действий округа», его мы рассмотрим в следующих главах. Однако в сборнике Яковлева Директива для ПрибОВО от 12 июня вообще не приводится, как будто ее вовсе не было. Нет в сборнике также директив для ПрибОВО о том, что в Прибалтику должны прибыть части из внутренних округов. Конечно, это можно «объяснить» тем, что все в Прибалтике все делали по своей «личной инициативе»! Ведь поднимал же «по личной инициативе» тот же адмирал Кузнецов Балтийский флот по тревоге. Однако в ПрибОВО посылалась, например, такая телеграмма (которая показывает, что в ПрибОВО все же повышалась боевая готовность округа), которая приводится в сборнике Яковлева:

«…№ 554. Телеграмма заместителя начальника Генштаба Красной армии начальнику штаба ПрибОВО

№ Орг/912 1

4 июня 1941 г. 06–20.

Совершенно секретно

К 23 июня 1941 года из ОРВО в Ваше распоряжение прибудут три отдельных легких бронепоезда в следующие пункты:

40 отдельный легкий бронепоезд — МИТАВА,

44 отдельный легкий бронепоезд — ВИЛЬНО,

46 отдельный легкий бронепоезд — ПАНЕВЕЖ

О прибытии бронепоездов донесите в ГЕНШТАБ.

Соколовский».

(ЦАМО РФ. Ф. 140. Оп. 680 086 с. Д. 7. Л. 128.)

Также в этом сборнике есть Директива НКО и ГШ «не позднее 30 мая 1941 г.* для ПрибОВО на разработку «Плана прикрытия», и свой «ПП» в Риге разработали. И, вероятно, по «случайности» привели по «личной инициативе» командования войска в боевую готовность за пару дней до нападения, «вопреки Сталину».

Генерал М.А. Пуркаев (бывший начальник штаба КОВО) так писал об этих днях сразу после войны: «13 или 14 июня я внес предложение вывести стрелковые дивизии на рубеж Владимир-Волынского укрепрайона, не имеющего в оборонительных сооружениях вооружения. Военный совет округа принял эти соображения и дал соответствующие указания командующему 5-й армией… Однако на следующее утро (15 июня?) генерал-полковник М.П. Кирпонос в присутствии члена Военного совета обвинил меня в том, что я хочу спровоцировать войну. Тут же из кабинета я позвонил начальнику Генерального штаба… Г.К. Жуков приказал выводить войска на рубеж УРа, соблюдая меры маскировки». (ВИЖ № 5, 1989 г., с. 26).

Эти же дни, 15–22 июня, описывает другой очевидец, генерал АА. Лобачев, в июне 1941 года — член Военного совета 16 армии («Трудными дорогами», М., Воениздат, 1960 г.,- http://militera.lib.ru/memo/russian/lobachev_aa/ indexhtml). По его словам, Управление армии прибыло в КОВО из Забайкалья раньше частей своей армии:

«…15 июня я приехал в Киев и направился к Михаилу Федоровичу Лукину… Он… разговаривал с командующим округом генерал-лейтенантом М.П. Кирпоносом… Лукин считал, что война вот-вот начнется. Кирпонос разделял это мнение. Командующий округам только что вел переговоры с Москвой. Он просил разрешения занять укрепрайоны, двинуть войска к границе, вернуть с полигонов артиллерию, части связи и саперов. Ему отказали.

— Дали понять, что войны не будет, — заявил М.П. Кирпонос.

На следующий день вместе с Михаилом Федоровичем снова побывали в штабе округа, где встретились с М.П. Кирпоносом. Командующий округом говорил, что армии фашистской Германии подведены к Бугу… Руководители округа были обеспокоены тем обстоятельством, что они практически не имеют реальных возможностей дать ясную ориентировку комсоставу частей и соединений».

Если помните — в Директиве от 13 июня для КОВО ставится задача выводить войска в районы, не соответствующие «Плану прикрытия», что действительно вызывало вопросы у командиров частей.

«От генерала Кирпоноса прошли к начальнику оперативного отдела штаба округа полковнику И.Х. Баграмяну. Полковник сказал, что немцы нахально ведут воздушную разведку, залетают на нашу территорию группами до 20 самолетов в день. Обстановка напряжена. По мнению Баграмяна, уже нельзя сомневаться в том, что Гитлер нарушит пакт о ненападении…»

Получается, что Кирпонос не только пытался 10 июня занять УРы (что в те дни было еще нецелесообразно), но и 15 июня, после получения Директивы от Тимошенко и Жукова на повышение боевой готовности, пытался получить от них разрешение на занятие укрепрайонов, «двинуть войска к границе» и «вернуть с полигонов артиллерию». Но те ему «дали понять, что войны не будет»?

Интересное свидетельство дает Лобачев о том, что кто-то (фамилия не указывается) в Москве занимается успокаиванием и убаюкиванием. Но самое важное — Кирпоносу из Москвы не дают разрешение даже 15 июня вернуть артиллерийские части с полигонов! Такое могли запретить либо нарком Тимошенко, либо начальник Генштаба Жуков (скорее — все же Тимошенко, и в протоколах допроса Павлова мы еще столкнемся с «успокаивающими» высказываниями наркома). А потом Жуков напишет в своих воспоминаниях, что командующие западных округов Кирпонос и Павлов отправили артиллерию округов на полигоны по «собственной инициативе» и по их же вине там она и осталась. Это не армия, а колхоз «40 лет без урожая»! Инициатива, и дурная и здоровая, так и процветает…

При этом артиллерия округов едва ли не полностью досталась немцам, а вся истребительная авиация западных округов была уничтожена на земле в первые дни войны. И, по воспоминаниям летчиков-истребителей, на аэродромах КОВО на 22 июня также отсутствовали зенитные средства, которые отправили на «стрельбы» в конце мая, но так и не вернули в части после получения приказа после 15 июня, как и в Белоруссии!

Директивы «от 10–12 июня» теоретически можно найти в архивах МО, но практически это не всегда реально, а значит, нам придется выуживать сведения об этих Директивах и приказах ГШ от 18 июня из протоколов допроса Павлова. Мы будем искать не столько подтверждение того, что Директивы от 10–18 июня пришли в ЗапОВО, а сведения о том, как Павлов эти Директивы не выполнил.

Вообще, в Интернете можно найти много интересных воспоминаний ветеранов ВОВ. Например, начальник артиллерии 53-й дивизии ПриВО, которая в июне 1941 года в составе 21-й армии убыла в Белоруссию, полковник Пласков ГД. в своей книге «Под грохот канонады» (М., Воениздат, 1969 г., есть на сайте http://militera.lib.ru/memo/russian/plaskov_gd/index.html) рассказывает, что происходило в эти июньские дни в Приволжском ВО:

«…Лето 1941 г. выдалось на редкость хорошее. Солнечное, теплое. В лагерях шла напряженная учеба.

…53-я дивизия, в которой я был начальником артиллерии, дислоцировалась на Волге.

Старший командный состав вызвали в штаб нашего 63 корпуса. На совещание приехал командующий округом В. Ф. Герасименко. Прибытие большого начальства немного насторожило: значит, предстоит что-то важное…

— Товарищи. Приказано отмобилизовать корпус. Мы долмсны укомплектовать части по штатам военного времени, для чего использовать неприкосновенный запас. Необходимо срочно призвать остальной приписной личный состав…

Совещание длилось недолго. Все было ясно. И хотя генерал Герасименко намекнул, что мы следуем научение, все понимали, что дело куда серьезнее. Еще ни разу на учение не брали полный комплект боевых снарядов. Не призывали и людей из запаса. Нет. Видно, гроза приближается. И грянет она со дня на день…

.. В корпус прибыл начальник штаба округа генерал-майор В.Н. Гордое, мой давний друг… Проверив, как идут сборы в поход, он сказал:

— Гриша, семей наших мы долго не увидим. Едем на запад, в распоряжение командующего войсками Белорусского военного округа. — Он вздохнул. — Поздновато нас подняли…

…Палки направились на станцию. Ночью первые эшелоны уже тронулись в путь. Они отходили через каждые сорок пять — пятьдесят минут. Маршрут: Мичуринск, Брянск, Гомель…

Очень скоро эшелоны прибыли в Гомель. 53-я дивизия сосредоточилась в районе Пахомовой Рощи, остальные соединения корпуса были направлены к Бобруйску. Подразделения пополнились хорошо подготовленными сержантами. В Гомеле у нас прибавилось автомашин.

Весь 64-й гаубичный полк и один дивизион 36-го легкого артиллерийского полка перевели на механическую тягу.

22 июня мы услышали по радио правительственное сообщение о нападении немецко-фашистских войск. А на другой день враг уже бомбил расположение наших частей…» (К сожалению, не любили указывать даты ветераны… или цензоры вырезали?)

С 1 июня в армии начиналась учеба в лагерях согласно «Планам летнего периода обучения». В составе

21-й армии ПриВО 53-я дивизия после 12 июня 1941 года убыла в распоряжение командования ЗапОВО. Павлову отправили соответствующую Директиву «№ 504 207 12 июня 1941 г.» (выше она приводится достаточно подробно). Этой Директивой, в частности, указывалось, что войска из ПриВО подчиняются Москве и прибудут «на территорию ЗапОВО в период с 17–06 по 2.07. 41 2.». Однако прибыла эта дивизия в Белоруссию, в Гомель, еще до 22 июня, и в Гомеле получила приписной состав и автотехнику, что делается при приведении в повышенную и полную боевую готовность. И времени до 22 июня им вполне хватило для этого! О начале войны дивизия (как, видимо, и корпус) узнала только 22 июня, после выступления Молотова по радио в 12.00. Этот корпус планировался для организации «третьего» стратегического эшелона, и его не двигали с места до тех пор, пока немцы сами не вышли под Оршу 29 июня, после взятия Минска. Но особенно интересно то, как быстро эти войска прибыли в Белоруссию «из-под Пензы», если им ставилась задача прибыть чуть ли не к 1 июля, и как они успели до 22 июня дополучить и недостающую технику, и личный состав. Получается, что в этом случае никакого «бардака и разгильдяйства» нет и в помине? А может, все гораздо проще? 18 июня ГШ приказал ускорить выдвижение как войск округов, так и армий из внутренних округов, и армии из глубины страны прибыли в восточную Белоруссию еще до 22 июня, а Павлов свои части «не смог» к этой дате выдвинуть…

Было ли разгильдяйство в те дни? Конечно было. Тот же «Сергей ст.» выкладывал в Интернете и такой документ тех дней (к сожалению, без архивных данных):

«Из Риги

Начальнику Генштаба КА

Докладываю:

1. Отправление эшелонов 11 сд на 21.06 под угрозой срыва дорога имеет всего 120 единиц порожняка вместо потребных 300. Необходима подсылка соседних дорог вагонов и оборудования.

2.16 сд и 65 ск не отправляется НКПС запретил Начальнику дороги принимать задание до получения подтверждения НКПС.

3 — Латвийская жд не выдерживает плана погрузки по недостатку платформ.

Принимаемые меры на местах улучшают работу дорог недостаточно. Необходимо решительное воздействие НКПС.

Прошу соответствующих распоряжений.

№ 30/69

Гусев…»

По этой телеграмме видно, что задача вывести войска к границе срывалась отчасти и из-за нерасторопности НКПС.

Но вернемся к предвоенным событиям. Нашим историкам все же придется признать, что Директивы «Для повышения боевой готовности…» западных округов поступили во все округа почти одновременно, не позже 14–15 июня 1941 года. В Минск, к Павлову подобная Директива пришла еще 10 июня. Все эти Директивы были именно оборонительными, они обязывали командование западных округов приводить свои части в боевую готовность «повышенную» и приступать к выполнению майских «Планов прикрытия государственной границы», которые, в свою очередь, также были чисто оборонительными.

Точное выполнение командованием западных округов данных Директив и даже телеграмм ГШ от 18–19 июня о приведении в боевую готовность оставшихся частей округа и о начале отхода приграничных частей Красной армии от границы на рубежи обороны к 24.00 21 июня не могло остановить или сорвать нападение Германии. Но это нападение не было бы внезапным и имело бы не такие катастрофические последствия для Красной армии и СССР, если бы наши генералы элементарно исполняли свои должностные обязанности и точно выполнили приказы наркома С.К. Тимошенко и начальника ГШ Г.К. Жукова. Л изучив протоколы допросов Павлова и ему подобных на следствии и суде, придется признать, что они именно саботировали выполнение этих Директив и телеграмм НКО и ГШ, действуя осознанно и умышленно. Именно в протоколе допроса Павлова, в протоколе заседания суда над Павловым и его заместителями и всплывает та самая «телеграмма ГШ от 18 июня», после которой в округе должны были объявить боевую готовность, но не объявили. К слову, существование этой телеграммы до сих пор отрицается архивом МО РФ. Мол, нет такой телеграммы вовсе.

ПРОТОКОЛЫ ДОПРОСА Д.Г. ПАВЛОВА

(почему генералам поменяли статью «Измена Родине» на статью «Халатность» или как Павлов «ослаблял мобилизационную готовность войск»)

Одной из странностей «Дела Павлова» было то, что обвинение на следствии и суде строилось по статье 58, «Измена Родине», а приговор был вынесен по статьям «Халатность» и «Неисполнение должностных обязанностей». Историк А.Б. Мартиросян дал такое объяснение этой «странности»: Сталин не мог позволить себе в условиях войны напрямую обвинять армейское начальство уровня командующих округов и армий в предательстве, т. к. это могло привести к полному развалу армии в условиях отступления и даже привести к самосудам солдат над командирами. Поэтому в приговоре Павлову, который потом отдельным приказом был зачитан по войскам, ни его, ни его подельников не обвиняли в предательстве. В протоколах допроса практически нет упоминаний о Директивах «от 12 июня» и о том, что, начиная с 18 июня, в ЗапОВО поступали команды о приведении этого округа в боевую готовность. А ведь именно их Павлов и не выполнил.

С одной стороны, надо учитывать, что следователей в июле 1941 г. не слишком интересовал вопрос о том, были или не были направлены в ЗапОВО такие приказы перед 22 июня. Они искали заговор, искали предателей. Тем более что наличие данных директив было для них очевидно, им и в голову не приходило, что через 30 лет сам бывший начальник Генерального штаба Г.К. Жуков будет всех уверять, что ни он, ни нарком обороны «не отдавали» в западные округа вообще никаких приказов о повышении боевой готовности и о выдвижении к границе. Точнее напишет, что нарком Тимошенко давал некие «рекомендации» командующим западными округами провести «учения в сторону границы». А еще Жуков будет всех уверять, что именно Сталин не дал им с Тимошенко привести войска на границе в боевую готовность, и из-за этого якобы и произошла трагедия 22 июня. Но в июле 1941 года такой вопрос перед следователями в принципе не стоял и его подследственным практически не задавали.

С другой стороны, есть еще одно объяснение того, почему в протоколах почти нет упоминаний об июньских Директивах «Для повышения боевой готовности…» и не делается подробный разбор того, что сделал или не сделал Павлов и ему подобные в связи с поступающими в округ приказами о повышении боевой готовности. Если делать упор именно на предвоенных действиях Павлова и подробно рассматривать именно то, как Павлов «ослаблял мобилизационную готовность войск», то судить его придется именно и только за предательство, т. к. прямое невыполнение приказов наркома фактически и есть измена. Видимо, Сталин сразу, уже на первом этапе следствия, дал следователям установку: в случае, если не будет прямого признания в военном заговоре и измене, акцент на предвоенных действиях Павлова и остальных не делать. По крайне мере, в четырех из пяти протоколов, опубликованных на сегодняшний день, именно эта тенденция и просматривается.

Если внимательно читать протоколы допроса генерала Павлова после его ареста 4 июля 1941 года (после того как рухнул Белорусский округ — Западный фронт и Минск был сдан уже 29 июня), можно найти подтверждение тому, что на определенном этапе в Белоруссии все вроде бы выполнялось, как и в соседнем Киевском округе, достаточно четко. Майско-июньские директивы из Москвы приходили вовремя и выполнялись штабом округа исправно, и окружные директивы частям округа на основании распоряжений Москвы (вроде как) отрабатывались. И Директиву от 10 июня на повышение боевой готовности и фактическое приведение в действие «планов прикрытия» Павлов получил тоже вовремя. Но основной саботаж был скорее в сроках исполнения приказов и директив Москвы («разгильдяйством» то, что началось в Белоруссии, «вдруг», в эти дни действия командования не назвать).

Необходимо достаточно подробно привести показания Павлова, т. к. это позволит лучше понять события, происходившие в те дни в Белоруссии. Именно подробное чтение данных протоколов дает более точное понимание действий Павлова о том, как он и его заместители «выполняли» данные директивы о повышении боевой готовности округа (выделения и подчеркивания в протоколах мои — для акцентирования внимания на датах и событиях).

Протокол первого допроса от 7.07.1941 г. возьмем из все того же «сборника Яковлева».

«№ 630. Протокол допроса арестованного ПАВЛОВА Д.Г.

7 июля 1941 г.

Допрос начат в 1 час 30 мин.

Вопрос: Вам объявили причину вашего ареста?

Ответ: Я был арестован днем 4 июля с. г. вДовске, где мне было объявлено, что арестован я по распоряжению ЦК Позже со мной разговаривал зам. пред. Совнаркома Мехлис и объявил, что я арестован как предатель.

Вопрос: В таком случае приступайте к показаниям о вашей предательской деятельности.

Ответ: Я не предатель. Поражение войск, которыми я командовал, произошло по не зависящим от меня причинам.

Вопрос: У следствия имеются данные, говорящие за то, что ваши действия на протяжении ряда лет были изменническими, которые особенно проявились во время вашего командования Западным фронтом.

Ответ: Я не изменник, злого умысла в моих действиях, как командующего фронтам, не было.

Я также не виновен в том, что противнику удалось глубоко вклиниться на нашу территорию.

Вопрос: Как же в таком случае это произоилло?

Ответ: Я вначале изложу обстановку, при которой начались военные действия немецких войск против Красной армии.

В час ночи 22 июня с.г. по приказу народного комиссара обороны я был вызван в штаб фронта. Вместе со мной туда явились член Военного совета корпусной комиссар Фоминых и начальник штаба фронта генерал-майор Климовских.

Первым вопросам по телефону народный комиссар задал: «Ну, как у вас, спокойно?» Я ответил, что очень большое движение немецких войск наблюдается на правом фланге, по донесению командующего 3-й армией Кузнецова, в течение полутора суток в Сувальский выступ шли беспрерывно немецкие мотомехколонны. По его же донесению, на участке Августов — Сопоцкин во многих местах со стороны немцев снята проволока заграждения. На других участках фронта я доложил, что меня особенно беспокоит группировка «Бялоподляска».

На мой доклад народный комиссар ответил: «Вы будьте поспокойнее и не паникуйте, штаб же соберите на всякий случай сегодня утром, может, что-нибудь и случится неприятное, но смотрите, ни на какую провокацию не идите. Если будут отдельные провокации — позвонитё’. На этом разговор закончился.

Согласно указанию наркома я немедленно вызвал к аппарату ВЧ всех командующих армий, приказав им явиться в штаб армии вместе с начальниками штабов и оперативных отделов. Мною также было предложено командующим привести войска в боевое состояние и занять все сооружения боевого типа и даже недоделанные железобетонные».

По некоторым данным, Павлов имел разговор с Тимошенко еще раньше, чуть ли не из театральной ложи: он вечером был на спектакле в театре и разговаривал с Тимошенко по телефону, доставленному в театр специально для этого. Интересно именно поведение наркома обороны Тимошенко. Павлов явно подставляет наркома, дает намек, что в поведении наркома как минимум видно нечто странное: Тимошенко даже «в час ночи» не сообщает по спецсвязи командующему округом важнейшую информацию о том, что в округа уже пошла та самая «Директива № 1» Которая сообщает командованию западных округов дату вероятного нападения, 22–23 июня, и которая дает команду «быть в полной боевой готовности», встретить нападение немцев!

Тимошенко предлагает всего лишь утром собрать штаб округа, «на всякий случай», «может, что-нибудь случится неприятное». А ведь тот же нарком ВМФ адмирал Н.Г. Кузнецов, которому Тимошенко за пару часов до этого, в 23.00 21 июня сообщает, что возможно утром будет война, отправив на флоты свой приказ-команду на перевод флота с повышенной БГ в полную, тут же начинает обзванивать флотское командование и доводить до них свой приказ еще и устно, открытым текстом, не опасаясь, что «могут подслушать враги», — ждите ВОЙНУ! А нарком и Командующий всей армии маршал С.К Тимошенко в эти же минуты Павловых в округах «успокаивает» по телефону: «Вы будьте поспокойнее и не паникуйте, штаб же соберите на всякий случай сегодня утром, может, что-нибудь и случится неприятное…» А ведь в это же время, к часу ночи, «Директива № 1» в Минск уже поступила (ее, правда, еще не расшифровали к 1.00), но об этом чуть позже.

«На это мое распоряжение Кузнецов ответил, что, согласно ранее мною данным указаниям, патроны войскам он раздал и в настоящее время приступает к занятию сооружений.

Командующий 10-й армией Пшубев доложил, что у него штабы корпусов после военной игры оставлены для руководств войсками на томместе, где им положено быть по плану. Я предупредил Голубева, чтобы он войска держал в полной боевой готовности и ждал моих дальнейших распоряжений.

Коробков, командующий 4-й армией, доложил, что у него войска готовы к бою. Боеготовность Брестского гарнизона он обещал проверить. На это я Коробкову указал, что гарнизон должен быть на томместе, где ему положено по плану, и предложил приступить к выполнению моего приказания немедленно».

В следующем протоколе от 9 июля Павлов укажет другую дату вывода частей из Бреста. Павлов явно испугался, зная, что в городе этих 3-х дивизий быть не должно. Но главное, в этом протоколе сказано, что «гарнизон должен быть на томместе, где ему положено по плану», и Коробков якобы получает команду от Павлова вывести дивизии из крепости только в ночь на 22 июня — «предложил приступить к выполнению моего приказания немедленно». «Приказанием» тут может быть только команда на вывод этих дивизий из крепости на рубежи обороны вокруг города согласно «плана прикрытия». Сам Коробков заявит на суде 22 июля, что никаких приказов от Павлова на вывод частей из Бреста он вообще не получал, ни в ночь на 22 июня, ни ранее. Также обратите внимание на то, как в это же время действует командующий 3-й армией генерал В.И. Кузнецов — «патроны войскам он раздал и в настоящее время приступает к занятию сооружений». Правда, Павлов приписывает себе заслугу в действиях Кузнецова…

«…От командующего 10-й армией — «все спокойно»; от 4-й армии — «всюду и все спокойно, войска выполняют поставленную вами задачу». На мой вопрос, выходит ли 22-я танковая дивизия из Бреста, получил ответ: «Да, выходит, как и другие части». Командующий 3-й армией ответил мне, что у него ничего нового не произошло. Войска Иванова — начальника укрепрайона — находятся в укреплениях, 56-я стрелковая дивизия выведена на положенное ей место по плану; 27-я стрелковая дивизия тоже на своем месте, она примерно за месяц до начала военных действий мною была переведена из Сопоцкин — Гродно на Августов — Граево, Сухового. Эти места утверждены Генеральным штабом.

..Явившиеся ко мне в штаб округа командующий ВВС округа Копец и его заместитель Таюрский доложили мне, что авиация приведена в боевую готовность полностью и рассредоточена на аэродромах в соответствии с приказом НКО.

Этот разговор с командующими армий происходил примерно около двух часов ночи».

Тут Павлов уже хитрит, пытаясь не упоминать о том, что к этому времени — «окало двух часов ночи» — «Директива № 1» уже была и принята и расшифрована, но, похоже, Павлов о ней командующим армиями не сообщил.

«В 3 часа 30 минут народный комиссар обороны позвонил ко мне по телефону снова и спросил, что нового.

Я ему ответил, что сейчас нового ничего нет, связь с армиями у меня налажена и соответствующие указания командующим даны».

В это время никакой связи с армиями уже не было, но «Директиву № 1» в армии направили несколько раньше, около 3–00. Правда, не во все.

«Одновременно я доложил наркому, что вопреки запрещению начальником ВВСЖигаревым заправить самолеты бензином НЗ и заменить моторы за счет моторов НЗ я такое распоряжение отдал Копну и Таюрскому. Народный комиссар это мое распоряжение одобрил. Я обещал народному комиссару дальнейшую обстановку на моем участке доложить после вторичных переговоров с командующими армий».

Жигарев в это время был командующим ВВС Красной армии. Ссылаться на указания другого командира, конечно, можно, но не очень красиво. Зато сам Павлов и командующий авиацией округа И. Копец, по воспоминаниям летчиков этого округа, за пару дней до 22 июня и давали команды сливать топливо и снимать вооружения с истребителей, отменяя приказ по округу о приведении в боевую готовность истребительных авиаполков.

«Вопрос: Почему же все-таки немцам удалось прорвать фронт и углубиться на нашу территорию?

Ответ: На Брестском направлении против 6-й и 42-й дивизий обрушилось сразу 3 механизированных корпуса, что создало превосходство противника, как численностью, так и качеством техники. Командующий 4-й армией Коробков, потеряв управление и, по-видимому, растерявшись, не смог в достаточной мере закрыть основного направления своими силами, хотя бы путем подтягивания на это направление 49-й дивизии. На

6-ю и 42-ю дивизии на этот же Брестском направлении противником была брошена огромная масса бомбардировочной авиации. По докладу Коробкова, эта авиация со всей тщательностью обрабатывала расположение нашей пехоты, а пикирующие бомбардировщики противника выводили из строя орудие за орудием. Господство авиации противника в воздухе было полное, тем паче, что наша истребительная авиация уже в первый день одновременным ударом противника ровно в 4 часа утра по всем аэродромам была в значительном количестве выбита, не поднявшись в воздух. Всего за этот день выбито до 300 самолетов всех систем, в том числе и учебных. Все это случилось потому, что было темно и наша авиация не смогла подняться в воздух. Я лично не мог физически проверить, как была рассредоточена на аэродроме авиация, в то время как командующий ВВС Копец и его заместитель Таюрский, зам. по политчасти Листров и начальник штаба ВВС Тараненко доложили мне, что приказ наркома обороны о сосредоточенном расположении авиации ими выполнен».

Фраза «приказ наркома обороны о сосредоточенном расположении авиации ими выполнен» так записана в протоколе. Возможно, Павлов оговорился и хотел сказать: «приказ наркома обороны о рассредоточенном расположении авиации», а, возможно, случайно выдал реальное положение дел и подставил Тимошенко… Павлов пытается свалить вину на мертвого Копца, который якобы доложил Павлову, что авиация округа рассредоточена согласно Директивы Тимошенко от

19 июня за № Л/г 0042. Кстати, в этой директиве команда на маскировку и рассредоточение дается не только авиационным частям, но и прочим воинским подразделениям:

«№ 582. Приказ Комиссара обороны Союза ССР

№ Л/г 0042

19 июня 1941 г.

Совершенно секретно.

Экз. № 1

СОДЕРЖАНИЕ: О маскировке аэродромов, воинских частей и важных военных объектов округов.

По маскировке аэродромов и важнейших военных объектов до сих пор ничего существенного не сделано….

Скученное и линейное расположение самолетов на аэродромах при полном отсутствии их маскировки и плохая организация аэродромного обслуживания с применением демаскирующих знаков и сигналов окончательно демаскируют аэродром….

Аналогичную беспечность к маскировке проявляют артиллерийские и мотомеханизированные части: скученное и линейное расположение их парков представляет не только отличные объекты наблюдения, но и выгодные для поражения с воздуха цели….

Ничего не сделано по маскировке складов и других важных военных объектов.

ПРИКАЗЫВАЮ:

…3. Категорически воспретить линейное и скученное расположение самолетов; рассредоточенным и замаскированным расположением самолетов обеспечить их полную ненаблюдаемость с воздуха.

6. Округ<мм, входящим в угрожаемую зону, провести такие же мероприятия по маскировке: складов, мастерских, парков и к 15.07.41 обеспечить их полную ненаблюдаемость с воздуха.

7. Проведенную маскировку аэродромов, складов, боевых и транспортных машин проверить с воздуха наблюдением отв. командиров штабов округов и фотосъемками. Все вскрытые ими недочеты немедленно устранить.

8. Исполнение донести 1.07 и 15.07.41 через начальника Генерального штаба.

Народный комиссар обороны СССР маршал Советского Союза (С. Тимошенко)

Начальник Генерального штаба Красной Армии генерал армии (Жуков)».

(РГВА. Коллекция документов. Машинопись, подлинник, автограф)

Все вроде бы хорошо. Вот только дату на исполнение тут Тимошенко дает интересную: к 15 июля! А ведь в эти дни дата «22 июня» для высшего руководства страны становится все более реальной. Ведь накануне, 18 июня, в западные округа направлен еще один приказ-телеграмма о приведении приграничных частей в боевую готовность (об этой телеграмме будет сказано на суде 22 июля), срок исполнения которой был — «к 24.00 21 июня»! А Тимошенко Директивой от 19 июня ставит задачу закончить рассредоточение и маскировку частей западных округов аж к 15 июля. Но так в армии не делается, нельзя дать команду привести в боевую готовность воинские части через 3 дня, к полуночи 21 июня, и на следующий день поставить срок рассредоточения и маскировки спустя 3 недели!

Армию нельзя долго держать в полной боевой готовности. Либо пора воевать, либо пора сливать топливо, сдавать боеприпасы на склады и возвращаться в казармы. Т. е. высшее военное командование, посылая 18 июня в округа телеграммы о приведении в боевую готовность, четко знало, что в ближайшие 4 дня возможно нападение Германии (и то, что высшее командование точно знало дату нападения — 22 июня, уже обсуждалось в предыдущих главах и будет рассматриваться дальше). И то же командование в лице того же Тимошенко устанавливает срок по рассредоточению и «маскировке аэродромов, воинских частей и важных военных объектов округов» аж на 15 июля?! Однако приказ о маскировке аэродромов и самолетов был не только 19 июня. М. Солонин в своей книге «Новая хронология катастрофы. Одесса-Киев» (М. 2010 г.) пишет, что 20 июня вышел еще один Приказ наркома о маскировке именно авиации, подписанный Тимошенко, Жуковым и Маленковым — № 0043. И в нем говорилось:

«Такое отношение [к маскировке] как к одному из главных видов боевой готовности ВВС дальше терпимо быть не может..

К 1 июля произвести маскировку всех аэродромных сооружений применительно к фону местности…

5 На лагерных аэродромах самолеты располагать рассредоточенно под естественными и искусственными укрытиями по окраинам летного поля, не допуская их расстановки по прямым линиям…».

И в этом приказе «п. 5.» авиаторы должны были выполнить немедленно, не дожидаясь «1 июля»! Правда, только в том случае, если бы они эту директиву от Павловых получили..

«Вопрос: Имели ли вы сообщение, что на границе появились самолеты противника?

Ответ: Такое сообщение я получил одновременно с начетом бомбежки.

Минский центральный пост ВНОС получил сообщение о перелете государственной границы авиацией противника через 4 минуты, а приграничные аэродромы это сообщение получили значительно раньше, но подняться в воздух не смогли, так как новой техникой в ночных полетах не овладели».

Для сравнения напомню, что в одном округе летчики на «устаревших» И-16 и на новейших МиГ-1 и Миг-3 смогли и перелететь на новые аэродромы в ночь на 22 июня, и в бой вступали. Да и первые сбитые Bf-109 над тем же Брестом были от действия тех же «устаревших» И-16.

«Вопрос: Расскажите, как дальше развивались события на фронте.

Ответ: Штабом фронта 23 июня была получена телеграмма Болдина, адресованная одновременно и в 10-ю армию, о том, что 6-й мехкорпус имеет только одну четверть заправки горючего. Учитывая необходимость в горючем, ОСГ (Отдел снабжения горючим) еще в первый день боя отправил в Барановичи для 3-го мехкорпуса все наличие горючего в округе, т. е. 300 тонн. Остальное горючее для округа по плану генштаба находилось в Майкопе. Дальше Барановичи горючее продвинуться не смогло из-за беспрерывной порчи авиацией противника железнодорожного полотна и станций…

Основной причиной всех бед считаю огромное превосходство танков противника и его новой материальной части и огромное превосходство авиации противника…»

Заявление о том, что в ЗапОВО у Павлова было всего 300 тонн горючего, вызывает недоверие у «разоблачителей сталинизма», мол, не может такого быть — «всего» 300 тонн на всю Белоруссию! Но слова из протокола не выкинешь. Впрочем, в задачи данного исследования все-таки не входит выяснение того, сколько топлива на самом деле было заготовлено в Белоруссии для нужд округа и почему немцам в той же Белоруссии в итоге досталось несколько десятков тысяч тонн топлива, которые они потом использовали в войне против нас.

«Вопрос: А в чем ваша персональная вина в прорыве фронта?

Ответ: Я предпринял все меры для того, чтобы предотвратить прорыв немецких войск. Виновным себя в создавшемся на фронте положении не считаю».

В принципе здесь Павлов почти не врет. После нападения Германии он действительно вроде бы делал все правильно (по мнению многих историков). Он и до

22 июня вроде делал все правильно и выполнял свои обязанности, и после 22 июня изображал что-то вполне «правильное». Но, похоже, именно изображал.

«Вопрос: Сколько времени вы командовали Западным Особым военным округом?

Ответ: Один год….

Вопрос: Если основные части округа к военным действиям были подготовлены, распоряжение о выступлении вы получили вовремя, значит, глубокий прорыв немецких войск на советскую территорию можно отнести лишь на счет ваших преступных действий как командующего фронтом.

Ответ: Это обвинение я категорически отрицаю. Измены и предательства я не совершал.

Вопрос: На всем протяжении госграницы только на участке, которым командовали вы, немецкие войска вклинились глубоко на советскую территорию. Повторяю, что это результат изменнических действий с вашей стороны.

Ответ: Прорыв на моем фронте произошел потому, что у меня не было новой материальной части, сколько имел, например, Киевский военный округ…»

Если части округа были подготовлены к войне, т. е. приведены в боевою готовность заранее, если приказ о «выступлении» в ночь на 22 июня сам Павлов получил вовремя, действительно, как еще объяснить разгром войск округа? Павлов заявляет, что против его войск действовала более мощная группировка немцев, чем против «соседей» на Украине (что правда), что войск в Белоруссии было меньше, чем в том же КОВО, и это «вполне логичное объяснение» так до сих пор и гуляет по тематической литературе. Правда, те же авторы умудряются «забывать», что разгром наших войск в той же Прибалтике произошел именно потому, что превосходство немцев там было чуть не трехкратное… А если приведение в БГ не состоялось? Если оно было сорвано или его вообще не было, как уверяют эти же историки? Так приводили ли заранее в боевую готовность войска в Белоруссии? Следователь и сам Павлов знают, что приводили… А вот начальник штаба 4-й армии генерал Сандалов прямо пишет, что: «…войска Западного Особого военного округа, как и 4-й армии, входившей в его состав, не были приведены в боевую готовность и 21 июня занимали крайне невыгодное положение, которое не позволило отразить первые мощные удары врага и повлекло большие потери и серьезные поражения в приграничных сражениях» (Сандалов Л.М. 1941. На московском направлении. — М.: Вече, 2006, с. 415). «Директива № 1» пришла в Минск не критически поздно, «к часу ночи», но разгром состоялся. Значит, Павлов все-таки что-то не сделал именно перед 22 июня. Жаль, что сам следователь эту тему не развил.

«Вопрос: Напрасно вы пытаетесь свести поражение к независящим от вас причинам. Следствием установлено, что вы являлись участником заговора еще в 1935 г. и тогда еще имели намерение в будущей войне изменить родине. Настоящее положение у вас на фронте подтверждает эти следственные данные.

Ответ: Никогда ни в каких заговорах я не был и ни с какими заговорщиками не вращался. Это обвинение для меня чрезвычайно тяжелое и неправильное с начала до конца. Если на меня имеются какие-нибудь показания, то это сплошная и явная ложь людей, желающих хотя бы чем-нибудь очернить честных людей и этим нанести вред государству.

Допрос окончен в 16 час. 10 мин.

Записано с моих слов правильно, мною прочитано. Д. Павлов

Допросили:

Врид зам. начальника следчасти 3-го Управления НКО СССР ст. батальонный комиссар Павловский.

Следователь 3-го Управления НКО СССР мл. лейтенант госбезопасности Комаров».

(ЦА ФСБ. Архивно-следственное дело № Р-24000, Лл.23–53- Рукопись, подлинник. Сохранены стиль и орфография документа.)

Следователь постоянно пытается «раскрутить» Павлова на «предательство и измену», но Павлов держится стойко. Он так и не признал «измены» ни до суда, ни на суде; и косвенно это говорит о том, что «недозволенных методов следствия» к нему не применялось, иначе он мог признать все, что угодно. Однако следователь указал Павлову на самое важное: «распоряжение о выступлении вы получили вовремя»1 Имеется в виду «Директива № 1 от 21.06.41 г.», которую Павлов передавал в войска почти 2 (два) часа. В ночь на 22 июня должны были привести в полную боевую готовность войска, которые уже должны были находиться в повышенной боевой готовности. И фраза «Если основные части округа к военным действиям были подготовлены» относится именно к выполнению Директив от 10–18 июня. А в последней Директиве мирного времени («№ 1») было сказано: «занять огневые точки» УРов на границе, рассредоточить на аэродромах перед рассветом авиацию («растащить по кустам за хвосты») и привести ПВО округов в повышенную боевую готовность.

Насчет нехватки новой материальной части Павлов, конечно же, врет. Новые танки Т-34 у него были в количестве 228 штук (почти вдвое меньше, чем в КОВО у Кирпоноса, но вполне достаточно, чтобы на узком театре военных действии, стесненном лесами и болотами, достойно встретить врага). Были и новые истребители МиГи. Первый таран в воздухе произошел именно в ЗапОВО у Павлова, и именно на МиГ-3- Но младший лейтенант Д. Кокорев пошел на таран именно потому, что по команде Павлова и командующего авиацией ЗапОВО Копца с части истребителей 21 июня сняли не только боеприпасы, но даже пушки и пулеметы. Так что, может быть, после 22 июня Павлов и делал все «правильно», но до 22 июня он натворил много «странного». Что и повлекло за собой все остальные поражения и трагедии…

Больше протоколов допроса Павлова в сборнике Яковлева нет. Открываем сборник документов В.П. Ямпольского «…Уничтожить Россию весной 1941 г.» (А. Гитлер, 31 июля 1940 года): Документы спецслужб СССР и Германии. 1937–1945 гг.», Сост. Ямпольский В.П., М., 2008 г., доступен также на сайте http://militera.lib.ru/ docs/ da/yampolski/index.html

В этом сборнике опубликованы 4 из 5 протоколов допроса Павлова. Протокол № 1 — это протокол от 7 июля 1941 г. Следующий допрос — 9 июля, затем — 11 июля, потом странный перерыв на 10 дней, до 21 июля, и допрос на судебном заседании 22 июля. Все эти протоколы Ямпольским приведены, не приводится только протокол от 21 июля, т. к. он засекречен до сих пор. Допросы ведутся в среднем по 3–4 часа, даже суд длился всего 3 часа, и только первый допрос от 7 июля продолжался почти 15 часов (но и протокол этого допроса самый большой).

По ходу допроса Павлов вроде бы признает и личную ответственность, и личную вину, но всячески уклоняется от признания именно заговора, организованного в сговоре группой командиров. Дело, конечно, отчасти в том, что обвинение по ст. 58 «Измена родине» вкупе с «Заговором, организованным группой лиц» означали для Павлова только расстрел. Тогда как «Халатность» и «Невыполнение своих должностных обязанностей» могли позволить отделаться понижением в должности и отправкой на фронт. И когда в Политбюро решался вопрос об участи Павлова и мере его наказания, то не все члены Политбюро голосовали именно за расстрел. На расстреле настоял Г.К. Жуков. Ему проще всего было это сделать, заявив, например, что его и наркома Директивы от 10–18 июня о повышении боевой готовности и о начале выдвижения частей к границе Павлов умышленно сорвал. А это в итоге действительно привело к гибели в Бресте трех дивизий, а потом к общему развалу фронта и сдаче Минска на 6-й день войны. Но вот что сам Павлов сообщает о событиях последней недели перед 22 июня и о том, как им выполнялись приказы из Москвы перед 22 июня.

«Протокол допроса арестованного Павлова Дмитрия Григорьевича.

Павлов Д. Г., 1897 года рождения, уроженец Горьковского края, Кологривского района, деревни Вонюх. До ареста командующий Западным фронтом, генерал армии, член ВКП(б) с 1919 г.

9 июля 1941 г.

Допрос начат в 12 час. 00 мин.

Ответ:.. мною был дан приказ о выводе частей из Бреста в лагеря еще в начале июня текущего года, и было приказано к 15 июня все войска эвакуировать из Бреста.

Я этого приказа не проверил, а командующий 4-й армией Коробков не выполнил его, и в результате

22-я танковая дивизия, 6-я и 42-я стрелковые дивизии были застигнуты огнем противника при выходе из города, понесли большие потери и более, по сути дела, как соединения не существовали. Я доверил Оборину — командир мехкорпуса — приведение в порядок мехкорпуса, сам лично не проверил его, и в результате даже патроны заранее в машины не были заложены».

Речь здесь идет о приведении мехкорпуса Оборина в боевую готовность до 22 июня. И Павлов опять уверяет, что отдал команду Коробкову на вывод дивизий из Бреста. Правда, на этот раз он говорит, что дал такую команду Коробкову чуть ли не в начале июня.

Однако в книге И.Б. Мощанского «Утрата-Возмездие» (М., 2009 г.) говорится, что на артполигоне 4-й армии, южнее Бреста, на утро 22 июня намечалось провести в присутствии представителей округа и Москвы запланированное опытно-показательное учение на тему: «Преодоление второй полосы обороны укрепленного района». К учениям предполагалось привлечь подразделения 459 стр. полка и 472 артполка 42 стр. дивизии, а также два батальона 84 стр. полка 6 стр. дивизии, дислоцированные в Бресте. Кроме того, к учению привлекался весь высший и старший комсостав 4-й армии до командиров отдельных частей включительно. Перед учениями собирались показать командному составу боевую технику, для чего на полигон пригнали танки Т-26, Т-38, бронеавтомобили, привезли артиллерию, стрелковое оружие, средства связи.

Подготовкой показа занимался командир 22 танковой дивизии. 20 июня Коробкову пришла телеграмма из округа, подтверждающая проведение учений: «Учения 42 стрелковой дивизии провести на одном из учебных фронтов второй полосы долговременной обороны укрепленного района. Для увязки вопросов организации учения 21.06.41 выезжают представители Наркомата обороны. 20.06.41. Климовских». Вечером 21 июня Павлов отложил, но не отменил учения. Техника осталась на полигоне в ночь на 22 июня, а командиры, вызванные на учения, возвратились в свои части. А утром 22 июня немцы просто расстреляли, как в тире, выставленную на полигоне технику, в которой практически не было экипажей и обслуги. Конечно, это была не вся боевая техника брестских дивизий, но командование в любом случае обязано было отменить всякие «учения» и «занятия» и вернуть ее в части после шифровки ГШ от 18 июня — помните приказ по 12-му мк ПрибОВО от 18 июня?

Запретить Павлову отменить эти «показательные занятия» с присутствием представителей Наркомата обороны могла только Москва. Но не думаю, что Павлов обращался с этим вопросом в НКО или в ГШ: он и приказы о повышении боевой готовности не выполнял, и «плановые занятия» не отменял.

В протоколе от 9 июля Павлов заявляет, будто давал команду на вывод частей из Бреста «в лагеря еще в начале июня», а не в ночь на 22 июня, как в протоколе от 7.07.1941 года. И что им «было приказано к 15 июня все войска эвакуировать из Бреста». И он опять сваливает всю ответственность на подчиненного, теперь — на Коробкова, мол, тот не выполнил его приказов.

Павлов уверяет, что еще до 15 июня дал команду вывести дивизии из Бреста и при этом не отменил «показательные занятия» с техникой этих дивизий, назначенные на 22 июня? Но если бы Павлов такие команды дал в начале июня, то никаких «занятий» и «учений» под Брестом на 22 июня не планировали бы. Какие, к черту, «занятия» 22 июня, если еще 10 пришла Директива НКО о повышении боевой готовности частей округа и о занятии ими рубежей обороны, а 18–19 июня — телеграмма об отводе приграничных частей на рубежи обороны? Если бы эти дивизии были выведены из Бреста, то некому и не с кем было бы проводить «занятия», на которые приезжали даже командиры из Москвы. Но главное то, что, уже получив Директиву от 10 июня, Павлов обязан был отменить все «учения» мирного времени и вернуть технику в расположения! А получив 18–19 июня телеграмму ГШ, эти дивизии должны были выводиться из города на рубежи обороны.

«…В отношении строительства УРов я допустил со своей стороны также преступное бездействие… В результате моей бездеятельности УРы к бою готовы не были. Из 590 сооружений было вооружено только 180–190 и то очень редкими узлами. Остальные бетонные точки пришлось использовать как временно пулеметные гнезда и убежища. Такое положение сУРами дало возможность противнику безнаказанно их обходить и форсировать.

…Я допустил беспечность с выдвижением войск к границе.

Вместо того чтобы, учитывая обстановку за рубежом, уже в конце мая месяца вывести все свои части на исходное положение и тем самым дать возможность принять правильные боевые порядки, я ожидал директив Генштаба, пропустил время, в результате чего затянул сосредоточение войск, так что война застала большую половину сил намарше в свои исходные районы».

Здесь Павлов, откровенно говоря, валяет дурака. От него не требовалось выводить войска округа на рубежи обороны «уже в конце мая». Кирпоносу в соседнем КОВО за подобную прыть не просто так настучали по голове телеграммами от 10–11 июня. В конце мая от Павлова требовалось отработать План прикрытия округа и ждать дополнительной команды на исполнение этого плана. И он до 10 июня так и делал. Майскую директиву он выполнил, и План прикрытия штабом округа был вроде как разработан. А дальше он сделал то же самое, что и Кирпонос — после получения Директив от 10–12 июня определил выход частей на рубежи обороны аж к началу июля. Однако и эти даты устанавливала Москва — НКО и Генштаб, Тимошенко и Жуков. При этом Павлов признает, что именно он «затянул сосредоточение войск, так что война застала большую половину сил на марше в свои исходные районы», но свалил вину за это и на Генштаб. Мол, «я ожидал директив Генштаба, пропустил время…». Так получал Павлов Директивы из ГШ на приведение своих частей в «повышенную боевую готовность» в середине июня и вывод их на рубежи обороны, «утвержденные Генеральным штабом»?

Конечно, получал. И хоть и с опозданием, войска к границе выдвигал…

И это подтверждается документами. 18 июня в Минск пришла директива, подписанная Ватутиным, которой предписывалось указанные в Директиве для ЗапОВО от 10 июня корпуса в спешном порядке 20 июня грузить в эшелоны и отправлять к месту сосредоточения, т. е. уже после указания «вывод указанных войск закончить к 1 июля 1941 года» ставится задача на ускорение движения (эти документы показаны в предыдущей главе). Так что движение войск в ЗапОВО к границе осуществлялось, а приказ, подписанный Ватутиным, подтверждает, что в округа 18 июня пошли указания на ускорение этого движения. И делалось все это потому, что 17 июня из Берлина поступило донесение военно-морского атташе Воронцова с точной датой и временем нападения, а в полосе ЗапОВО 18 июня был проведен облет границы на У-2, после которого задача округам ставилась с учетом даты вероятного нападения — 22 июня. Однако в реальности вывод войск был сорван: к 22 июня дивизии все еще были на марше, а брестские вообще с места не тронулись.

«В отношении складов. Я допустил схематическое утверждение складов, приближенных к границе на 50–60 км. В результате этого склады были в первые же два дня подожжены авиацией противника или наши войска вынуждены были, отходя, рвать их сами.

В отношении авиации. Я целиком доверил на слово рассредоточение авиации по полевым аэродромам, а на аэродромах по отдельным самолетам не проверил правильность доклада командующего ВВС Копца и его заместителя Таюрского, допустил преступную ошибку, что авиацию разместили на полевых аэродромах ближе к границе, на аэродромах, предназначенных для занятий на случай нашего наступления, но никак не обороны.

В результате таких действий в первый же день войны авиация понесла огромные потери, не успев подняться в воздух из-за краткости расстояния от госграницы до аэродрома».

Речь идет о полевых аэродромах разного назначения. Часть их строилась для обороны в глубине округа на случай нападения Германии и возможного отступления, а часть — для последующего наступления на Запад после отражения первого удара, и располагались эти последние у самой границы (т. к. предназначались для действия уже на территории Германии и Польши). Павлов и Копец разместили авиацию округа, прежде всего истребительную, именно на полевых аэродромах ближе к границе. Как пишет историк А. Исаев, Копец сделал это по некоему «испанскому опыту», не со зла. И при этом полевых аэродромов было недостаточно для того, чтобы в случае нападения перебазировать самолеты и вывести их из-под удара…

Но тут Павлов опять привирает. Сегодня точно известно, что истребители были не столько на «полевых аэродромах», сколько на стационарных, на которых именно тогда начали одновременное строительство бетонных взлетно-посадочных полос (и это также пытаются назвать «главной причиной» разгрома авиации на земле различные историки).

Как и в ЗапОВО, в КОВО такое же строительство организовал и командующий авиацией КОВО, также расстрелянный после 22 июня.

Павлов на предыдущем допросе утверждал, что авиация не смогла дать отпор врагу, летчики не имели опыта полетов в ночное время: «..Это случилось потому, что было темно и наша авиация не смогла подняться в воздух». Но, вообще-то, в июне светает рано, и солнце встает как раз за спиной у наших летчиков, а немцы летели навстречу солнцу. Первые воздушные бои и первые сбитые немецкие самолеты в этом округе были уже в 3–30-4.00 утра. Совершили это не многоопытные капитаны и майоры, а молодые лейтенанты. И, к слову, истребители на аэродромах были уничтожены не в первые минуты нападения, а в течение всего дня 22 июня и в последующие несколько дней. Так что причина не в «малоопытности» наших летчиков, «не умеющих летать ночью», а в скученном размещении истребителей на аэродромах у самой границы и отсутствии запасных площадок. А это уже — прямая «заслуга» Павлова и Копца, тем более, что в компетенции командующего авиации округом находится и обучение летчиков-истребителей, в том числе и обучение ночным полетам. В других округах ночным полетам обучали, и летчики летать умели, а в ЗапОВО, видимо, «забыли»?

Но заметьте — Павлов ни слова не говорит о том, что «причиной гибели» самолетов в ЗапОВО было одновременное строительство бетонных взлетно-посадочных полос чуть ли не на всех стационарных аэродромах округа. Как пытается уверять современный историк А. Исаев. По горячими следам Павлов указывает другие причины. А ведь одно время в этом «строительстве» обвиняли даже… Берию! Это он оказывается «виноват» в том, что строились ВПП.

«Также одним из вредных моментов является недостаток солярового масла для танковых дизелей, в результате чего 6-й мехкорпус бездействует. При проверке мною в 5-м отделе Генштаба и УСГ (начальник Ермолин и в УСГ — начальник Котов) мне доложили, что горючего для ЗапОВО отпущено потребное количество и хранится в Майкопе, тогда как на самом деле оно должно было храниться в Белостоке. Практически получилось, что на 29 июня в ЗапОВО недополучено 1000 тонн горючего. Надо полагать, что Котов и Ермолин доложили правительству, что ЗапОВО обеспечено полностью горючим, не указав места его нахождения, тем самым ввели правительство в заблуждение».

Опять Павлов «переводит стрелки» на других командиров, вплоть до Генштаба. ПА Ермолин — в 1940–1941 гг. генерал-майор, начальник 5-го Управления устройства тыла и снабжения ГШ КА — не был репрессирован. Начальник УСГ (Управление снабжения горючим) КА генерал-майор танковых войск Котов Петр Васильевич, бывший штабс-капитан, не был репрессирован. (Кстати, Котов П.В. якобы один из двух прототипов комдива Котова Сергея Петровича» (рабоче-крестьянского происхождения из «шедевра» Н. С. Михалкова «Утомленные солнцем» и «Утомленные солнцем-2». Другой прототип — Котов Николай Яковлевич, подполковник царской армии, в 1937 году — комдив, был расстрелян в 1938 году.)

«…Таким образом, я признаю себя виновным:

1. В том, что благодаря своей бездеятельности я совершил преступления, которые привели к поражению Западного фронта и большим потерям в людях и материальной части, а также и к прорыву фронта, чем поставил под угрозу дальнейшее развертывание войны…

Вопрос: Все эти ваши предательские действия, о которых вы показали, являются результатом не благодушия, а умышленного предательства. Будучи участником антисоветского заговора, вы проводили вредительскую работу в округе, заведомо зная о ее последствиях в предстоящей войне с Германией. Предлагаем вам рассказать правдиво о вашем организованном предательстве — той системе, которую вы создали среди своих подчиненных.

Ответ: Ни от кого задания открыть Западный фронт я не получал, но мое преступное бездействие создало определенную группу командного, политического и штабного состава, которые творили в унисон мне. Так, например, начальник штаба Климовских своих прямых обязанностей по проверке, как выполняются отданные мной распоряжения, совершенно не выполнял….

Вопрос: Вы снова рассказываете о предательских действиях отдельных лиц. От вас требуют, чтобы вы рассказали об умысле этих действий. Вы, как заговорщик, открыли фронт врагу намеренно, противник знал всю вашу дислокацию и планы действий, еще раз предлагаем именно об этом рассказать сейчас следствию.

Ответ: Происшедшее на Западном фронте заставляет меня быть убежденным в большом предательстве на Брестском направлении. Мне неизвестен этот предатель, но противник рассчитал удар совершенно точно по тому месту, где не было бетонных точек и где наиболее слабо бьлла прикрыта река Буг. Повторяю, что намеренно я фронт врагу не открывал. Прорыв немцев получился благодаря моей бездеятельности и невыполнению указаний ЦК о постоянной мобилизационной готовности.

Вопрос: Следствие убеждено, что вы умышленно предали фронт, и будет разоблачать вас в этом.

Допрос окончен в 15 час. 10 мин.

Стенограмма записана с моих слов правильно, мною прочитана. Д. Павлов

Допросили:

Зам. начальника следчасти 3-го Управления НКО СССР ст. батальонный комиссар Павловский

Следователь 3-го Управления НКО СССР мл. лейтенант госбезопасности Комаров».

(ЦА ФСБ России)

Павлов постоянно выводит дело на свою личную «преступную бездеятельность» и «халатность», а также на то, что он слишком доверял своим подчиненным, забывая проверить то, как они выполняют его указания. Однако в этом протоколе он дает намек на неких вышестоящих начальников: «Происшедшее на Западном фронте заставляет меня быть убежденным в большом предательстве на Брестском направлении. Мне неизвестен этот предатель, но противник рассчитал удар совершенно точно по тому месту, где не было бетонных точек и где наиболее слабо была прикрыта река Буг…» Павлов прекрасно понимает и признает, что он сделал: «…благодаря своей бездеятельности я совершил преступления, которые привели к поражению Западного фронта и большим потерям в людях и материальной части, а также и к прорыву фронта, чем поставил под угрозу дальнейшее развертывание войны».

Однако на допросе 11 июля Павлов говорит уже именно о заговоре.

«Протокол допроса арестованного Павлова Дмитрия Григорьевича…

11 июля 1941 г. Допрос начат в 13 час. 30 мин.

Вопрос: На допросе 9 июля т[екущего] г[ода] вы признали себя виновным в поражении на Западном фронте, однако скрыли свои заговорщические связи и действительные причины тяжелых потерь, понесенных частями Красной Армии в первые дни войны с Германией.

Предлагаем дать исчерпывающие показания о своих вражеских связях и изменнических делах.

Ответ: Действительно основной причиной поражения на Западном фронте является моя предательская работа как участника заговорщической организации, хотя этому в значительной мере способствовали и другие объективные условия, о которых я показал на допросе 9 июля т. г.

Вопрос: На предыдущем допросе вы отрицали свою принадлежность к антисоветской организации, а сейчас заявляете о своей связи с заговорщиками. Какие показания следует считать правильными?

Ответ: Сегодня я даю правильные показания и ничего утаивать от следствия не хочу. Признаю, что в феврале 1937 г. бывшим старшим советником в Испании Мерецковым Кириллам Афанасьевичем я был вовлечен в военно-заговорщическую организацию и в дальнейшем проводил вражескую работу в Красной Армии…

…в 1937 г. в Испании я был посвящен Мерецковым о существовании в Красной Армии заговора и привлечен к вражеской работе.

…В беседе выяснилось, что обамы сходимся в оценке состояния Красной Армии. Мы считали, что командный состав Красной Армии якобы бесправен, а политсоставу, наоборот, предоставлены излишние права. Существовавший, по нашему мнению, разброд среди комсостава вызывается якобы неправильной политикой руководства Красной Армии.

В Красной Армии, заявил Мерецков, нет единой доктрины, это хорошо понимают некоторые руководящие армейские работники, которые объединились на почве недовольства существующим в армии положением. Тогда же Мерецков сообщил мне, что Тухачевский и Уборевич возглавляют существующую в Красной Армии заговорщическую организацию, которая ставит перед собой задачу сменить негодное, с их точки зрения, руководство Красной Армией: «Вот приедем мы домой, — сказал Мерецков, — нужно и тебе работать заодно с нами»…

Вопрос: Сомнительно, чтобы Мерецков, не заручившись предварительно вашим согласием примкнуть к заговорщической организации, раскрыл бы перед вами ее руководителей в лице Тухачевского и Уборевича. Правильно ли вы показываете?

Ответ: Я показываю правильно. Откровенной беседе о существовании в армии заговорщической организации предшествовали длительные разговоры, в процессе которых Мерецков убедился, что я разделяю его точку зрения о положении в армии. Кроме того, учитывая мое преклонение перед авторитетом Уборевича, Мерецков без риска мог сообщить мне о его руководящей роли в военно-заговорщической организации.

Вопрос: Какие практические задачи поставил перед вами Мерецков?

Ответ: В этот раз никаких практических заданий Мерецков мне не давал.

Допрос прерывается в 17 час. 10 мин.

Протокол мною прочитан, с моих слов записан правильно, в чем и расписываюсь. [Д.] Павлов

Допросили:

Зам. начальника следчасти 3-го Управления НКО СССР ст. батальонный комиссар Павловский

Следователь 3-го Управления НКО СССР ст. лейтенант госбезопасности Комаров».

(ЦА ФСБ России)

И все равно показания Павлова не особотянут на реальный «военный заговор». Одни только разговоры о заговоре, которые в действительности не содержат никакой реальной информации и не могли быть доказаны в суде над Павловым. Получается, что Павлов не «кололся» на заговор, а следователи не настаивали. И в любом случае говорить о «заговоре генералов», тем более об участии в нем высшего командования, сложно как минимум до тех пор, пока не будут полностью открыты архивы по этому делу. Можно только «догадываться», что Павлов действовал не в одиночку и не по «собственной инициативе» открывал фронт врагу. Павлов же усердно уходит от разговора о своих действиях в последние дни перед 22 июня — возможно, потому, что именно в этих его действиях и кроются истинные причины развала Западного округа-фронта в первые же часы войны.

Дальше в сборнике Ямпольского приводится протокол судебного заседания от 22 июля, на котором Павлову и его заместителям выносится приговор — не по статье, предусматривающей наказание за попытку военного заговора или «измену Родине», а по статье «Халатность». Однако в сборнике нет собственно обвинительного заключения, хотя именно обвинение в этом деле представляет наибольший интерес.

Обвинительное заключение удалось найти в сборнике «Органы государственной безопасности СССР в годы Великой Отечественной», Том 2 — книга первая (22.06.41–31–08.1941), часть 6. Также этот сборник есть в Интернете.

Постановлением следчасти Управления особых отделов НКВД СССР следственные дела по обвинению Павлова Д.Г., Климовских В.Е., Григорьева А.Т. и Коробкова А.А. были объединены в одно следственное дело 21 июля 1941 года.

«Обвиняемые Павлов, Климовских, Григорьев и Коробков арестованы за проведение предательской деятельности на фронте. В связи с тем, что преступления, совершенные вышеуказанными лицами проводились совместно,

Постановил:

Следственные дела по обвинению Павлова Д.Г., Климовских В.Е., Григорьева А.Г. и Коробкова А.А. объединить в одно следственное дело, присвоив ему № 193…»

(ЦА ФСБ России)

(Примечание: При Хрущеве, следователь Осетров Н.А. (1905-?) — генерал-лейтенант (1944 г.), с июня 1954 г-заместитель начальника УКГБ при СМ СССР по Смоленской области. Приказом КГБ при СМ СССР № 1525 от 15 ноября 1955 г уволен в запас по служебному несоответствию. В 50 лет. Следователь Морозов B.C. (1911-?) — полковник (1949 г.), с апреля 1950 г. — начальник секретариата Следчасти по особо важным делам МГБ СССР. Приказом МВД СССР № 2317 от 14 декабря 1953 г уволен в запас. В 42 года.)

А теперь внимательно почитаем обвинительное заключение.

«№ 436 Обвинительное заключение по делу Павлова Д.Г., Климовских В.Е., Григорьева А.Т. и Коробкова А. А.

21 июля 1941 г.

«Утверждаю»

Зам. наркома внутренних дел СССР

начальник Управления особых отделов

комиссар госбезопасности 3 ранга

Абакумов

21 июля 1941 г.

Обвинительное заключение

По следственному делу № 193 по обвинению Павлова Дмитрия Григорьевича, Климовских Владимира Ефимовича в совершении преступлений, предусмотренных статьями 58–16 и 58–11 УК РСФСР; Григорьева Андрея Терентьевича и Коробкова Александра Андреевича, предусмотренных ст. 193, п. 17 «б», УК РСФСР.

Управлением особых отделов НКВД СССР на основании поступивших материалов были арестованы командующий Западным фронтом Павлов, начальник штаба Западного фронта Климовских, начальник связи штаба того же фронта Григорьев и командующий

4-й армией этого же фронта Коробков.

Произведенным расследованием установлено, что в результате предательства интересов Родины, развала управления войсками и сдачи оружия противнику без боя была создана возможность прорыва фронта противником.

Арестованный Павлов, являясь участником антисоветского военного заговора еще в 1936 г., находясь в Испании, продавал интересы республиканцев. Командуя Западным Особым военным округам, бездействовал.

Павлов признал себя виновным в том, что в заговорщических целях не готовил к военным действиям вверенный ему командный состав, ослабляя мобилизационную готовность войск округа, и из жажды мести за разгром заговора открыл фронт врагу.

Как участник заговора Павлов уличается показаниями Урицкого, Берзина, Белова, Рожина и Мерецкова.

Климовских осужденными заговорщиками Симоновым[1] и Батениным[2] изобличается как их соучастник. Будучи привлечен в качестве обвиняемого, Климовских признал себя виновным в преступном бездействии и в том, что не принял должных мер как начальник штаба фронта для организации отпора врагу. В совершенных преступлениях изобличается показаниями Павлова и Григорьева.

Григорьев признал себя виновным в том, что он, являясь начальником связи штаба фронта, не организовал работу связи, в результате чего было нарушено управление войсками и нормальное взаимодействие частей, действующих на фронте, показав об известных ему фактах преступных действий Павлова и Климовских.

Коробков, являясь командующим 4-й армией, в первые же часы боя потерял управление войсками, допустил паникерство, трусость. Привлеченный в качестве обвиняемого, признал себя виновным в том, что как командующий не принял необходимых мер к наведению должного порядка и соблюдению дисциплины.

На основании изложенного:

Павлов Дмитрий Григорьевич, 1897 года рождения, уроженец Горьковской области, из крестьян, русский, до ареста командующий Западным фронтом, генерал армии, член ВКП(б);

Климовских Владимир Ефимович, 1895 года рождения, уроженец г. Витебска, из служащих, русский, в прошлом офицер царской армии, до ареста начальник штаба Западного фронта, генерал-майор, член ВКП(б), обвиняются в том, что, являясь участниками антисоветского военного заговора, предали интересы Родины, нарушили присягу и нанесли ущерб боевой мощи Красной Армии, то есть в совершении преступлений, предусмотренных статьями 58–16, 58–11 УК РСФСР.

Григорьев Андрей Терентьевич, 1889 года рождения, уроженец г. Москвы, русский, гр-н СССР, до ареста начальник связи штаба Западного фронта, генерал-майор, член ВКП(б), обвиняется в там, что преступно бездействовал, не организовал работу связи фронта, в результате чего было нарушено управление войсками и взаимодействие частей, то есть в совершении преступления, предусмотренного ст. 193–176 УК РСФСР.

Коробков Александр Андреевич, 1897 года рождения, уроженец Саратовской области, из крестьян, русский, бывший офицер царской армии, до ареста командующий 4-й армией, генерал-майор, член ВКП(б), обвиняется в том, что преступно бездействовал, в результате чего вверенные ему силы понесли большие потери и были дезорганизованы, то есть в совершении преступления, предусмотренного cm 193–176 УК РСФСР.

В силу ст. 208 УПК РСФСР настоящее следственное дело подлежит направлению через Главного Военного Прокурора Красной Армии на рассмотрение Военной Коллегии Верховного Суда Союза ССР.

Обвинительное заключение составлено 21 июля 1941 г. в г. Москве.

Замначальника с/ч Управления особых отделов НКВД СССР ст. батальонный комиссар Павловский.

«Согласен»

Замначальника Управления особых отделов НКВД СССР майор госбезопасности Осетров

Справка. Арестованные Павлов Д.Г., Климовских В.Е., Григорьев АЛ. и Коробков А. А. содержатся под стражей во внутренней тюрьме. Вещественных доказательств по делу нет.

Замначальника с/ч Управления особых отделов НКВД СССР ст. батальонные комиссар Павловский».

(ЦА ФСБ России)

Посмотрим, что прописано в статьях обвинения для Павлова и его замов — в ст. 58–16 и ст. 58–11:

58–1 а. Измена родине, т. е. действия, совершенные гражданами Союза ССР в ущерб военной мощи Союза ССР, его государственной независимости или неприкосновенности его территории, как-то: шпионаж, выдача военной или государственной тайны, переход на сторону врага, бегство или перелет за границу караются — высшей мерой уголовного наказания — расстрелом с конфискацией всего имущества, а при смягчающих обстоятельствах — лишением свободы на срок десять лет с конфискацией всего имущества.

58–16. Те же преступления, совершенные военнослужащими, караются высшей мерой уголовного наказания — расстрелом с конфискацией всего имущества.

58–11. Всякого рода организационная деятельность, направления к подготовке или совершению предусмотренных в настоящей главе преступлений, а равно участие в организации, образованной для подготовки или совершения одного из преступлений, предусмотренных настоящей главой, влекут за собой — меры социальной защиты, указанные в соответствующих статьях настоящей главы…»

Самая важная фраза в обвинительном заключении: «Павлов… не готовил к военным действиям вверенный ему командный состав, ослабляя мобилизационную готовность войск округа…». Для командира его уровня «ослабление мобилизационной готовности войск» и есть самое большое преступление, его вполне достаточно для расстрела. Важно также, что «ослабления мобилизационной готовности» вполне достаточно, чтобы напавший враг смог беспрепятственно разгромить обороняющихся. Именно ослаблением готовности войск и занимались Павлов и его подельники, саботируя Директивы НКО и ГШ о приведении в повышенную боевую готовность войск округа после 10 июня. Именно ослаблением готовности войск является отсутствие горючего в округе, размещение истребителей на самой границе, удержание в Бресте трех дивизий и еще нескольких частей, которые, согласно «Планам обороны» округа, тем более после Директив и приказов Москвы от 10–18 июня, должны были уйти из города и занять оборону вокруг него. Именно ослаблением готовности войск занимался Павлов, устраивая «плановые показательные» учения на артполигоне под Брестом 22 июня, располагая там бронетехнику брестских дивизий, как на выставке…

Ослаблением мобилизационной готовности является и то, что Павлов после получения Директив о повышении боевой готовности от 10–18 июня не вернул в части артиллерию округа с приграничных полигонов, а зенитная осталась под Минском (в 500 км от границы). Более того, Павлов отправлял артиллерию округа на «стрельбы» в том числе и после 15 июня:

«Из рапорта начальника 3-го отдела 10-й армии ЗапОВО полкового комиссара Лося от 15 июля 1941 года: «..Положение усугублялось тем, что по распоряжению штаба округа с 15 июня все артиллерийские полки дивизий, корпусов и артполки РГК (т. е. тяжелая артиллерия от 152 мм и выше) были собраны в лагеря в двух местах: Червонный Бор (между Ломжей и Замбровом) — 22 полка 10-й армии и в Обуз-Лесном — артполки тыловых дивизий армии и других частей округа…» При этом комиссар Лось сообщает не только об артиллерии своей 10-й армии: на полигоны после 15 июня загонялась артиллерия и других частей — «артполки тыловых дивизий армии и других частей округа».

«Червонный Бор (междуЛомжей и Замбровом)» находился недалеко от тогдашней границы, в районе Белостоцкого выступа, где потом, как в мешке, оказались наши войска в Белоруссии. Сегодня это территория Польши. «Обуз-Леснот — полигон под Житомиром чуть дальше от границы, но тоже в Западной Белоруссии. И часть артиллерии в любом случае 22 июня находилась на полигонах, а не там, где ей было предписано Директивой от 10 июня — «вывести в лагерь в районы, предусмотренные для них планом прикрытия (директива НКО за № 503859/сс/ов)».

Дело в том, что при «повышении боевой готовности» армейское командование обязано выполнить некие мероприятия. Например, в современной армии они такие:

— командирский состав и «сверхсрочники» переводятся при необходимости на казарменное положение;

— отменяются все виды сборов, отпуска;

— все подразделения возвращаются в расположение;

— техника текущего довольствия снимается с кратковременного хранения;

— АКБ (аккумуляторные батареи) устанавливаются на технику ТД;

— учебно-боевая техника и вооружение загружаются боеприпасами;

— усиливается наряд;

— устанавливается круглосуточное дежурство ответственных офицеров штабов;

— проверяется система оповещения и сигнализации;

— прекращается увольнение в запас;

— архивы готовятся к сдаче;

— оружие и боеприпасы выдаются офицерам и «сверхсрочникам».

В РККА тех лет при переводе с «постоянной боевой готовности» в «полную» должны были отрабатываться точно такие же мероприятия. Все эти действия в западных округах следовало отработать после получения Директив НКО и ГШ от 10–12 июня, первой фразой в которых стояло «Для повышения боевой готовности…». И уж тем более — после 18 июня, когда пришел приказ о приведении в боевую готовность оставшихся частей округов.

С получением Директивы «Для повышения боевой готовности…» Павлов просто обязан был отменить всякие «плановые занятия», «все виды сборов и отпуска». Павлов обязан был выполнить эти мероприятия, а потом начать выполнять и остальные задачи, предписанные Директивой от 10 июня и согласно Плана прикрытия округа. По этой Директиве «все подразделения возвращаются в расположение», в места дислокации, чтобы начать выходить в «районы, предусмотренные Планом прикрытия».

При повышении боевой готовности в войсках обязаны были установить аккумуляторы на технику, а технику снять с консервации и загрузить в нее вооружение и боеприпасы. И самое главное — вернуть в расположение с полигонов все подразделения. Но Павлов еще и после 15 июня дает команду отправить артиллерию из частей на полигоны к самой границе на стрельбы! Зенитную же артиллерию он «забыл» вернуть из-под Минска.

Но и это не все. Исследователь Д. Егоров пишет в своей книге «Июнь 1941. Разгром Западного фронта»: «…Дичайшая нелепая накладка случилась с 235-м гаубичным артполком 75-й дивизии 4-й армии. Как вспоминал бывший вычислитель В.Е. Козловский, в четверг, 19 июня, все имевшиеся оптические приборы были изъяты и увезены в Минск на поверку. Полк остался без панорам, буссолей, теодолитов и даже без стереотруб. По результатам зимних контрольных стрельб 235-й ГАП получил высокую оценку, но вследствие данного «мероприятия» эффективность его действий 22 июня представляется весьма сомнительной». (с.49) там же: «67-й ЛАП получил дивизионные пушки В.Г. Грабина Ф-22 или Ф-22 УСВ и 122-мм гаубицы. Однако как вспоминал П.Н. Черняев, служивший в этом полку, за несколько дней до войны было получено распоряжение: все полковое снаряжение сдать в обмен на новое. Он писал, что сдали упряжь и весь конский состав, но новых средств тяги не получили. Поэтому вся матчасть артиллерии была впоследствии потеряна, а командир полка майор Чумак погиб — ему оторвало обе ноги, и он истек кровью [76, письмо] (76. Воспоминания В.В. Свешникова, 164-й ЛАП 2-й СД)».

Интересные «накладки случились» в ЗапОВО… В эти же дни, 20 июня, в соседнем ПрибОВО в 270-м корпусном (гаубичном) артполку от командира полка некий генерал, замкомандующего округом, также требовал сдать прицелы на «поверку» в Ригу. Но дело в том, что оптика в артиллерии не сдается «на поверку» в принципе. Т. е. данные приказы преступны «по определению» (подробнее — в отдельном исследовании в следующей книге).

Кроме того, Павлов и Копец 21 июня после 18.00 дали команду с части истребителей округа, до этого находившихся в состоянии готовности № 1, с пилотами, дежурившими в кабинах сутками, слить топливо и снять вооружение с боеприпасами. Этот приказ упоминает С.Ф. Долгушин, в июне 1941-го летчик 122 ИАП. Возможно, этот приказ делался не для одного этого ИАП, а по всему округу, но не все его выполняли.

При повышении боевой готовности «учебно-боевая техника и вооружение загружаются боеприпасами». И в связи с этим стоит привести еще один факт, приводимый в ВИЖ № 3 за 1989 год: «… согласно докладу бывшего начальника штаба 22-й танковой дивизии полковника А.С. Кислицына, за две недели до войны были получены из штаба

4-й армии совершенно секретная инструкция и распоряжение об изъятии боекомплекта из танков и хранении его в складе «НЗ»». (ЦАМО СССР, Ф. 15, оп. 977 441, д. 2, л. 371). А ведь дивизия дислоцировалась в Бресте, т. е. непосредственно на границе.

Подобные факты «ослабления мобилизационной готовности» в округе Павлова историки наверняка могут назвать десятками. Но если бы все это произошло не в дни ожидания войны, то, возможно, данные факты деятельности Павлова и можно было бы попробовать списать на «извечное русское разгильдяйство». Но когда видишь, что делалось в соседних округах, возглавляемых обычными командирами (не Героями СССР к тому же), в которых подобных фактов «разгильдяйства» было намного меньше, трудно не прийти к мысли, что Павлов и его замы совершили именно измену. Тем более что действий одного Павлова в той ситуации вполне хватало для развала округа и фронта: достаточно было просто не исполнять приказы из Москвы, или только делать вид, что исполняешь.

После оглашения «обвинительного заключения» начался последний допрос Павлова и его замов на судебном заседании, после которого был вынесен окончательный приговор. Протокол суда достаточно объемен и состоит из протоколов допроса Павлова и его замов. Собранный вместе, текст показаний обвиняемых генералов дает представление о том, как развивались события в Белоруссии и какое отношение имеет ко всему этому «злодей и тиран» Сталин. Показания, относящиеся к исследуемому вопросу, я выделил.

«№ 5. Протокол закрытого судебного заседания Военной Коллегии Верховного Суда Союза ССР по делу Павлова Д.Г., Климовских В. Е., Григорьева А.Т. и Коробкова А. А.[3]

Москва 22

июля 1941 г.

Совершенно секретно

Отп. 1 экз.

Председательствующий — армвоенюрист В.В. Ульрих[4] Члены — диввоенюрист А.М. Орлов и диввоенюрист Д.Я. Кандыбин Секретарь — военный юрист А. С. Мазур.

В О часов 20 минут председательствующий открыл судебное заседание и объявил, что подлежит рассмотрению дело по обвинению бывшего командующего Западным фронтам генерала армии Павлова Дмитрия Григорьевича, бывшего начальника штаба Западного фронта генерал-майора Климовских Владимира Ефимовича, — обоих в преступлениях, предусмотренных ст. ст. 63–2 и 76 УК БССР; бывшего начальника связи штаба Западного фронта генерал-майора Григорьева Андрея Терентьевича и бывшего командующего 4-й армией генерал-майора Коробкова Александра Андреевича, — обоих в преступлении, предусмотренном ст. 180 п. «б» УК БССР.

Удостоверившись в самоличности подсудимых, председательствующий спрашивает их, вручена ли им копия обвинительного заключения и ознакомились ли они с ним.

Подсудимые ответили утвердительно.

Оглашается состав суда и разъясняется подсудимым право отвода кого-либо из состава суда при наличии к тому оснований.

Отвода составу суда подсудимыми не заявлено.

Ходатайств до начала судебного следствия не поступило.

Судебное следствие:

Председательствующий оглашает обвинительное заключение и спрашивает подсудимых, понятно ли предъявленное им обвинение и признают ли они себя виновными.

1. Подсудимый Павлов. Предъявленное мне обвинение понятно. Виновным себя в участии в антисоветском военном заговоре не признаю. Участником антисоветской заговорщической организации я никогда не был.

Я признаю себя виновным в том, что не успел проверить выполнение командующим 4-й армией Коробковым моего приказа об эвакуации войск из Бреста. Еще в начале июня месяца я отдал приказ о выводе частей из Бреста в лагеря. Коробков же моего приказа не выполнил, в результате чего три дивизии при выходе из города были разгромлены противником.

Я признаю себя виновным в том, что директиву Генерального штаба РККА я понял по-своему и не ввел ее в действие заранее, то есть до наступления противника. Я знал, что противник вот-вот выступит, но из Москвы меня уверили, что все в порядке, и мне было приказано быть спокойным и не паниковать. Фамилию, кто мне это говорил, назвать не могу».

Павлов опять твердит о том, что он, оказывается, еще в начале июня «дал команду» о выводе трех дивизий из Бреста, а Коробков эту команду «не выполнил».

А дальше Павлов говорит нечто крайне важное для данного исследования — видимо, о «Директиве № 1», о приведении в боевую готовность войск округа в ночь на 22 июня. Павлов признает, что «Директиву № 1» он получил (около часа ночи). Вот только неясно, как командующий округом «понял по-своему» данную «директиву Генерального штаба РККА»? Павлов признает, что до наступления немцев не ввел ее в действие — не дал в войска приказ о приведении в боевую готовность, сигнал боевой тревоги. И приказ по ЗапОВО по «Директиве № 1» подписан был только в 2.30.

И чью фамилию «не может» назвать Павлов? Согласно прижившимся «байкам», ни кто иной как Сталин запрещал Павловым повышать боевую готовность вверенных им частей! Впрочем, еще в первом протоколе допроса от 7 июля Павлов прямо называл фамилию главного успокаивающего — маршала Тимошенко. Нарком обороны СССР, только что подписавший «Директиву № 1 от 21.06.41 г.», в которой командованию западных округов сообщается дата вероятного нападения Германии, звонил Павлову в час ночи 22 июня и «успокаивал», его предлагая: «Вы будьте поспокойнее и не паникуйте, штаб же соберите на всякий случай сегодня утром, может что-нибудь и случится неприятное, но смотрите, ни на какую провокацию не идите. Если будут отдельные провокации — позвоните». Это говорит нарком, дававший 10–18 июня приказы о приведении войск западных округов в повышенную боевую готовность! Тимошенко этой же ночью, получив от Сталина точную дату нападения, дает разрешение наркому ВМФ Кузнецову на приведение флота в полную боевую готовность. А Павлову предлагает не волноваться и собраться в штабе округа утром?!

«Председательствующий. Свои показания, данные на предварительном следствии несколько часов тому назад, то есть 21 июля 1941 г.[5], вы подтверждаете?

Подсудимый. Этим показаниям я прошу не верить. Их я дал будучи в нехорошем состоянии. Я прошу верить моим показаниям, данным на предварительном следствии 7 июля 1941 г.

Председательствующий. В своих показаниях от 21 июля 1941 г. (лд. 82, том 1) вы говорите: Впервые о целях и задачах заговора я узнал еще будучи в Испании в 1937 г. от Мерецкова».

Подсудимый. Будучи в Испании, я имел одну беседу с Мерецковым, во время которой Мерецков мне говорил: «Вот наберемся опыта в этой войне, и этот опыт перенесем в свои войска». Тогда же из парижских газет я узнал об антисоветском военном заговоре, существовавшем в РККА.

Председательствующий. Несколько часов тому назад вы говорили совершенно другое, и в частности, о своей вражеской деятельности.

Подсудимый. Антисоветской деятельностью я никогда не занимался. Показания о своем участии в антисоветском военном заговоре я дал, будучи в невменяемом состоянии.

Председательствующий. На том же лд. 82, там вы говорите:

«Цели и задачи заговора, которые мне изложил Мерецков, сводились к тому, чтобы произвести в армии смену руководства, поставив во главе армии угодных заговорщикам людей — Уборевича и Тухачевского». Такой разговору вас с ним был?

(Тухачевский Михаил Николаевич (1893–1937) — Маршал Советского Союза (1935)- 22 мая 1937 г. арестован по обвинению в участии в антисоветском военном заговоре. 11 июня 1937 г. Специальным судебным присутствием Верховного суда СССР осужден по ст. 58–16, 58–8 и 58–11 УК РСФСР к высшей мере наказания. Определением Военной коллегии Верховного суда СССР от 31 янв. 1957 г. реабилитирован посмертно.)

Подсудимый. Такого разговора у меня с ним не было.

Председательствующий. Какие разговоры вы имели с Мерецковым об антисоветском военном заговоре по возвращении из Испании?

Подсудимый. По возвращении из Испании в разговоре с Мерецковым о вскрытом заговоре в армии я спросил у него, куда мы денем эту сволочь. Мерецков мне ответил: «Нам, сейчас не до заговорщических дел. Наша работа запущена и нам надо, засучив рукава, работать».

Председательствующий. На предварительном следствии 21 июля 1941 г- вы говорили по этому поводу совершенно другое. И в частности, налд. 83, том 1, вы дали такие показания:

«По возвращении из Испании в разговоре с Мерецковым по вопросам заговора мы решили в целях сохранения себя от провала антисоветскую деятельность временно не проводить, уйти в глубокое подполье, проявляя себя по линии службы только с положительной стороны».

Подсудимый. На предварительном следствии я говорил то, что и суду. Следователь же на основании этого записал иначе. Я подписал.

Председательствующий. На лд. 86 тех же показаний от 21 июля 1941 г. вы говорите:

«Поддерживая все время с Мерецковым постоянную связь, последний в неоднократных беседах со мной систематически высказывал свои пораженческие настроения, доказывал неизбежность поражения Красной Армии в предстоящей войне с немцами. С момента начала военных действий Германии на Западе Мерецков говорил, что сейчас немцам не до нас, но в случае нападения их на Советский Союз и победы германской армии хуже нам от этого не будет?’.

Такой разговору вас с Мерецковым был?

Подсудимый. Да, такой разговор у меня с ним был. Этот разговор происходил у меня с ним в январе месяце 1940 г. в Райволе.

Председательствующий. Кому это «нам хуже не будет»?

Подсудимый. Я понял его, что мне и ему.

Председательствующий. Вы соглашались с ним?

Подсудимый. Я не возражал ему, так как этот разговор происходил во время выпивки. В этом я виноват.

Председательствующий. На предварительном следствии (лд. 88, том 1) вы дали такие показания (протокол от 21 июля):

‘‘Для того, чтобы обмануть партию и правительство, мне известно точно, что Генеральным штабом план заказов на военное время по танкам, автомобилям и тракторам был завышен раз в 10. Генеральный штаб обосновывал это завышение наличием мощностей, в то время как фактически мощности, которые могла бы дать промышленность, были значительно ниже… Этим планом Мерецков имел намерение на военное время запутать все расчеты по поставкам в армию танков, тракторов и автомобилей?’.

Эти показания вы подтверждаете?

Подсудимый. В основном да. Такой план был. В нем была написана такая чушь. На основании этого я и пришел к выводу, что план заказов на военное время был составлен с целью обмана партии и правительства.

Председательствующий оглашает показания подсудимого Павлова, данные им на предварительном следствии (лд. 89, там 1) (от 21 июля. — К.О.) о его, Павлова, личной предательской деятельности и спрашивает подсудимого, подтверждает ли он эти показания.

Подсудимый. Данные показания я не подтверждаю. Вообще командующий связью не руководит. Организацией связи в армии руководит начальник штаба, а не командующий. Этот пункт, что я сознательно не руководил организацией связи в армии, я записал для того, чтобы скорее предстать перед пролетарским судом.

Мои показания и в отношении УРов, что я якобы сознательно не ставил вопрос о приведении их в боеготовность, также не отвечают действительности. Подчиненные мне укрепленные районы были в лучшем состоянии, чем в других местах, что может подтвердить народный комиссар обороны СССР.

Председательствующий. По этому поводу Климовских на предварительном следствии показал:

«Работы по строительству укрепленныхрайонов проходили чрезвычайно медленно. К началу военных действии из 600 огневых точек было вооружено 189 и то не полностью оборудованы» (лд. 25, том 2).

Подсудимый. Климовских говорит совершенно верно. Об этом я докладывал Центральному Комитету.

Председательствующий. Когда?

Подсудимый. В мае 1941 года.

Председательствующий. О боеготовности укрепленных районов вы сами на предварительном следствии показали:

«Я сознательно не ставил резко вопроса о приведении в боеготовность укрепленных районов, в результате УРы были небоеспособны, а УРовские войска даже по плану мая месяца не были развернуты».

Подсудимый. Эти показания я подтверждаю, только прошу вычеркнуть из них слово «сознательно».

Председательствующий. Свои показания от 21 июля 1941 г. вы заканчиваете так:

«Будучи озлоблен тем обстоятельством, что многие ранее близкие мне командиры Красной Армии были арестованы и осуждены, я избрал самый верный способ мести — организацию поражения Красной Армии в войне с Германией»…

«Я частично успел сделать то, что в свое время не удалось Тухачевскому и Уборевичу, то есть открыть фронт немцам!’ (л.д. 92, том Г).

Подсудимый Никакого озлобления у меня никогда не было. У меня не было основания быть озлобленным. Я был Героем Советского Союза. С прошлой верхушкой в армии я связан не был. На предварительном следствии меня в течение 15 дней допрашивали о заговоре. Я хотел скорее предстать перед судом и ему доложить о действительных поражениях армии. Поэтому я писал и о злобе и называл себя тем, кем я никогда не был.

Председательствующий. Свои показания от 11 июля 1941 г. вы подтверждаете?

Подсудимый. Нет, это также вынужденные показания.

Председательствующий оглашает выдержку из показаний подсудимого Павлова, данных им на предварительном следствии 11 июля 1941 г. (лд. 65, там 1), следующего характера:

«…Основной причиной поражения на Западном фронте является моя предательская работа как участника заговорщической организации, хотя этому в значительной мере способствовали и другие объективные условия, о которых я показал на допросе 9 июля».

Подсудимый. Все это записано неверно. Это мои вынужденные показания.

Председательствующий. Что вы скажете относительно своих показаний от 9 июля 1941 г.?

Подсудимый. Эти показания также совершенно не отвечают действительности. В этот день я чувствовал себя хуже, чем 21 июля 1941 г.

Председательствующий. 9 июля 1941 г. на л.д. 59 тома 1 вы дали такие показания:

«В отношении авиации. Я целиком доверил на слово рассредоточение авиации по полевым аэродромам, а на аэродромах — по отдельным самолетам, не проверил правильность доклада командующего ВВС Копца[6] и его заместителя Таюрского[7]. Допустил преступную ошибку, что авиацию разместили на полевых аэродромах ближе к границе, на аэродромах, предназначенных для занятий на случай нашего наступления, но никак не обороны».

Эти показания вы подтверждаете?

Подсудимый. Это совершенно правильно. В начале военных действий Конец и Таюрский доложили мне, что приказ народного комиссара обороны СССР о сосредоточенном расположении авиации ими выполнен. Но я физически не мог проверить правильность их доклада. После первой бомбежки авиадивизия была разгромлена. Копец застрелился, потому что он трус».

Это оговорка — «приказ… о сосредоточенном расположении авиации», или нарком именно еще и такой приказ в округа посылал — сосредоточить авиацию на стационарных аэродромах у границы?

«На вопросы члена суда диввоенюриста т. Кандыбина подсудимый Павлов ответил:

— Я своевременно знал, что немецкие войска подтягивались к нашей границе, и согласно донесениям нашей разведки предполагал о возможном наступлении немецких войск. Несмотря на заверения из Москвы, что все в порядке, я отдал приказ командующим привести войска в боевое состояние и занять все сооружения боевого типа. Были розданы войскам патроны. Поэтому сказать, что мы не готовились — нельзя.

Свои показания, данные в начале предварительного следствия в отношении командующего 4-й армией Коробкова, я полностью подтверждаю.

После того как я отдал приказ командующим привести войска в боевое состояние, Коробков доложил мне, что его войска к бою готовы. На деле же оказалось, что при первом выстреле его войска разбежались.

Состояние боеготовности 4-й армии, находящейся в Бресте, я не проверял. Я поверил на слово Коробкову о готовности его частей к бою».

И снова Павлов «переводит стрелки» на Москву, на Тимошенко, который заверял Павлова, что войны не будет, успокаивал его. А Павлов («молодец») заверениям Тимошенко «не поверил» и «к войне готовился». Говоря о «заверениях из Москвы, что все в порядке», Павлов говорит о ночном разговоре с наркомом, в 1 час ночи 22 июня.

Но перед этим Павлов говорил следующее: «Я признаю себя виновным в том, что директиву Генерального штаба РККА я понял по-своему и не ввел ее в действие заранее, то есть до наступления противника». Т. е. Павлов признавал, что, получив «Директиву № 1», он осознанно тянул время с доведением ее до войск округа! Но также на этом допросе, на суде он заявляет: «я отдал приказ командующим привести войска в боевое состояние».

«На вопросы члена суда диввоенюриста т. Орлова подсудимый Павлов ответил:

Я считаю, что все войска Западного фронта к войне были вполне подготовлены. И я бы не сказал, что война застала нас врасплох и неподготовленными. В период 22–26 июня 1941 г. как в войсках, так и в руководстве паники не было, за исключением 4-й армии, в которой чувствовалась полная растерянность командования.

При отходе на новые оборонительные позиции неорганизованности не было. Все знали, куда надо было отходить.

К противовоздушной обороне столица Белоруссии Минск была подготовлена, кроме того, она охранялась 4 дивизиями.

Член суда т. Орлов. А чем объяснить, что 26 июня Минск был брошен на произвол судьбы?

Подсудимый. Правительство выехало из Минска еще 24 июня.

Член суда т. Орлов. При чем здесь правительство? Вы же командующий фронтом.

Подсудимый. Да, я был командующим фронтом. Положение, в котором оказался Минск, говорит о том, что Минск полностью обороной обеспечен не был.

Член суда т. Орлов. Чем объяснить, что части не были обеспечены боеприпасами?

Подсудимый. Боеприпасы были, кроме бронебойных. Последние находились от войсковых частей на расстоянии 100 км. В этом я виновен, так как мною не был поставлен вопрос о передаче складов в наше распоряжение.

По обороне Минска мною были приняты все меры, вплоть до доклада правительству».

Протоколы допроса Павлова сшиты в «Том 1» и в этом томе около 100 страниц протоколов. На его заместителя, начальника штаба округа Климовских, велся «Том 2». На начальника связи округа Григорьева — «Том 4», и на командующего 4-й армии Коробкова велся свой «Том» уголовного дела. Павлов сказал, что его допрашивали все эти дни, с 7 по 22 июля: «На предварительном следствии меня в течение 15 дней допрашивали о заговоре. Я хотел скорее предстать перед судом и ему доложить о действительных поражениях армии. Поэтому я писал и о злобе и называл себя тем, кем я никогда не был».

В принципе «разоблачители сталинизма» могли бы из этого сделать вывод, что Павлова все эти дни (между днями, когда писались протоколы) допрашивали с пристрастием. Но слова самого Павлова как-то не похожи на слова избиваемого. Также вряд ли стоит всерьез рассматривать слова Павлова о том, что он именно из обиды и «злобы» за своих расстрелянных в 37-м товарищей решил отомстить Родине и сдать фронт-округ врагу. Но вот эти слова и говорят о том, что Павлов реально совершил: «Я частично успел сделать то, что в свое время не удалось Тухачевскому и Уборевичу, то есть открыть фронт немцам».

«2. Подсудимый Климовских. Предъявленное мне обвинение понятно. Виновным себя признаю во второй части предъявленного обвинения, то есть в допущении ошибок по служебной деятельности.

Председательствующий. В чем именно вы признаете себя виновным?

Подсудимый. Я признаю себя виновным в совершении преступлений, изложенных в обвинительном заключении.

(Разговор идет о том самом «ослаблении мобилизационной готовности» войск округа. — К.О.)

Председательствующий. Свои показания, данные на предварительном следствии, вы подтверждаете?

Подсудимый. Показания, данные мною на предварительном следствии, о причинах поражения войск Западного фронта я полностью подтверждаю.

Председательствующий. На предварительном следствии (лд. 25, том 2) вы дали такие показания:

«2-я причина поражения заключается в том, что работники штаба фронта, в том числе я и командиры отдельных соединений, преступно халатно относились к своим обязанностям как до начала военных действий, так и во время войны».

Эти показания вы подтверждаете?

Подсудимый. Подтверждаю полностью.

Член суда т. Орлов: Скажите, был ли выполнен план работ по строительству укрепленных районов?

Подсудимый. Работы по строительству укрепленных районов в 1939–1940 гг. были выполнены по плану, но недостаточно. К началу военных действий из 600 огневых точек было вооружено 189 и то не полностью оборудованы.

Член суда т. Орлов. Кто несет ответственность за неготовность укрепрайонов?

Подсудимый. За это несут ответственность: командующий войсками Павлов, пом. комвойсками по УРам Михайлин и в известной доле я несу ответственность, как начальник штаба.

Член суда т. Орлов. Кто несет ответственность за отсутствие самостоятельных линий и средств связи для общевойскового командования, ВВС и ПВО?

Подсудимый. За это несет ответственность начальник связи Западного фронта и я, как начальник штаба.

Член суда т. Орлов. Вы располагали данными о том, что противник концентрирует войска?

Подсудимый. Такими данными мы располагали, но мы были дезинформированы Павловым, который уверял, что противник концентрирует легкие танки.

Первый удар противника по нашим войскам был настолько ошеломляющим, что он вызвал растерянность всего командного состава штаба фронта. В этом виновны: Павлов, как командующий фронтом, я — как начальник штаба фронта, начальник связи Григорьев, начальник артиллерии и другие командиры.

Член суда т. Орлов. Вы являлись участником антисоветского заговора?

Подсудимый. Участником антисоветского заговора я никогда не был.

Член суда т. Орлов. Показания участников антисоветской заговорщической организации Симонова и Батенина, данные ими на предварительном следствии в отношении вас, вам известны? Если да, то что вы скажете в отношении их показаний?

Подсудимый. Показания Симонова и Батенина мне хорошо известны. Их показания я категорически отрицаю. Повторяю, что участником антисоветской заговорщической организации я не был.

Член суда т. Орлов. Как вы считаете, Минск в достаточной степени был подготовлен к обороне?

Подсудимый. Я считаю, что Минск к обороне бглл подготовлен недостаточно. В Минске действовала авиация, но ее было мало, фактически оборона Минска была недостаточной.

Член суда т. Кандыбин. Подсудимый Павлов на предварительном следствии дал такие показания:

«Командир мехкорпуса Оборин больше занимался административными делами и ни в коей мере не боевой готовностью своего корпуса, в то время как корпус имел более 450 танков. Оборин[8] с началом военных действий потерял управление и был бит по частям. Предательской деятельностью считаю действия начальника штаба Сандалова[9] и командующего 4-й армией Коробкова».

Что вы скажете в отношении показаний Павлова?

Подсудимый. Показания Павлова я подтверждаю.

3. Подсудимый Григорьев. Предъявленное мне обвинение понятно. Виновным признаю себя в том, что после разрушения противником ряда узлов связи я не сумел их восстановить.

Председательствующий. Свои показания, данные на предварительном следствии, вы подтверждаете?

Подсудимый. Первые свои показания, данные в Минске, а также показания, данные 21 июля 1941 г., я подтвердить не могу, так как дал их вынужденно.

Свои собственноручные показания я полностью подтверждаю.

Член суда т. Орлов оглашает показания подсудимого Григорьева, данные им на предварительном следствии 5 июля 1941 г. (лд. 24–25, том 4), о том, что он, Григорьев, признает себя виновным:

1. В том, что не была бесперебойно осуществлена связь штаба фронта с действующими частями Красной Армии.

2. В том, что не было принято им решительных мер к формированию частей фронтовой связи по расписаниям военного времени.

3. В том, что им и не было принято решительных мер к своевременному исправлению повреждений проводов и пунктов связи как диверсантами, так и в результате бомбардировки самолетами противника.

Подсудимый. Первый и третий пункт моих показаний я полностью подтверждаю. Второй же пункт, хотя я и признал себя виновным, но он ко мне совершенно не относится, так как я мобилизацией не занимался. Правда, я несу косвенную ответственность и за это.

Член суда т. Орлов. Свои собственноручные показания от 15 июля 1941 г. вы начинаете так:

«Война, разразившаяся 22 июня 1941 г., застала Западный особый военный округ к войне неподготовленным» (лд. 67, том 4).

Эти показания вы подтверждаете?

Подсудимый. Да, подтверждаю.

Член суда т. Орлов. Давая показания об обстановке в штабе округа перед началом войны, вы говорите:

«Война, начавшаяся 22 июня, застала Западный Особый военный округ врасплох. Мирное настроение, царившее все время в штабе, безусловно передавалось и в войска. Только этим «благодушием» можно объяснить тот факт, что авиация была немецким налетом застигнута на земле. Штабы армий находились на зимних квартирах и были разгромлены и, наконец, часть войск (Брестский гарнизон) подвергалась бомбардировке на своих зимних квартираас» (лд. 76, том 4).

Эти показания соответствуют действительности?

Подсудимый. Да.

Член суда т. Орлов. Чувствовалось ли в штабе округа приближение войны?

Подсудимый. Нет. Начальник штаба округа Климовских считал, что все наши мероприятия по передвижению войск к границе есть мера предупредительная.

Член суда т. Орлов. Кто во всем этом виновен?

Подсудимый. Виновны в этом: командующий — Павлов, начальник штаба Климовских, член Военного совета Фоминых[10] и другие».

Вот это как раз интересно. В Белоруссии, у Павлова, часть войск все же начала движение к границе «под видом учений». Но командирам этих частей довели Директиву НКО и ГШ «Для повышения боевой готовности…» от 10 июня как чистую формальность: «…все наши мероприятия по передвижению войск к границе есть мера предупредительная». Или же данную Директиву до них не довели вовсе, отправив части на «учения» окружными приказами. Т. е. в ЗапОВО уже Павлов и Климовских занимались «успокаиванием» подчиненных им командиров, не сообщая им, что движение частей к границе связано именно с предстоящим нападением Германии, что данные «учения» на самом деле являются выполнением «Плана прикрытия» округа! Ведь Павлову было четко указано (в отличие от КОВО): «1. Для повышения боевой готовности войск округа все глубинные стрелковые дивизии и управления стр. корпусов с корпусными частями вывести в лагерь в районы, предусмотренные для них Планом прикрытия…» А вывод войск в «район прикрытия» — ситуация чрезвычайная, возможная только в случае угрозы войны! Впрочем, что толку сообщать комдивам, что они идут в районы прикрытия, если им не доводили самих Планов прикрытия госграницы…

Примерно так же действовал и Кирпонос в КОВО, где дивизии отправляли на «лагерные сборы», не сообщая, что они идут в районы «согласно прилагаемой карты» по прямому указанию Москвы.

«Член суда т. Орлов. Налд. 79, том 4, вы дали такие показания:

«Выезжая из Минска, мне командир полка связи доложил, что отдел химвойск не разрешил ему взять боевые противогазы из НЗ. Артотдел округа не разрешил ему взять патроны из НЗ, и полк имеет только караульную норму по 15 штук патронов на бойца, а обозно-вещевой отдел не разрешил взять из НЗ полевые кухни. Таким образом, даже днем 18 июня довольствующие отделы штаба tie были ориентированы, что война близка… И после телеграммы начальника Генерального штаба от 18 июня войска округа не были приведены в боевую готовность».

Подсудимый. Все это верно».

И вот, наконец, мы дошли до той самой важной и интересной телеграммы-шифровки ГШ от 18 июня, которая была, скорее всего, последней в череде приказов Москвы по приведению войск западных округов в боевую готовность. Возможно, данная телеграмма-приказ ГШ также предписывала командованию западных округов отводить приграничные дивизии в глубь округов на их рубежи обороны. Согласно требованиям именно этой телеграммы Павлов и был обязан дать команду Коробкову на вывод трех дивизий из Бреста на рубежи обороны вокруг города. Не раньше, но и не позже. К сожалению не понятно значение «многоточия» после слов «война близка». Возможно, в протоколе вырезаны какие-то слова Григорьева, касающиеся этой телеграммы, — ведь это он принимал все телеграммы и приказы Генштаба. Но наверняка точный ответ можно найти в самом «Деле» Григорьева — «л.д. 79, том 4».

Возможно, что Григорьев говорит о другой телеграмме ГШ «от 18 июня»: в эти же дни в округа пошли телеграммы ГШ о выводе штабов округов на фронтовые управления к 22 июня. Но вывод штаба округа на фронтовое управление тем более подразумевает повышение боеготовности войск округа; по армейским правилам, штаб не перемещается в место, определенное Планом прикрытия, если войска остаются в обыденном состоянии. Кстати, штаб Павлова до 22 июня никуда из Минска не выехал.

Связана ли эта телеграмма с телеграммой об отводе приграничных дивизий на рубежи обороны, о которой сообщил генерал Абрамидзе, можно будет сказать только после того, как опубликуют тексты телеграмм о «фронтовых управлениях» или тем более ту самую телеграмму с приказом ГШ для ЗапОВо от 18 июня. Но, скорее всего, приказ на отвод приграничных дивизий (и на приведение их в БГ) шел отдельно, 18–19 июня, а приказ ГШ на вывод штабов округов в полевые управления пошел следом. Разумеется, такая разбивка делалась умышленно. По мнению А.Б. Мартиросяна, это делалось для того, чтобы не давать немцам в руки лишние козыри: общий приказ на приведение приграничных дивизий в полную боевую готовность и на вывод штабов округов в полевые управления давал формальную возможность заявить об «агрессивных намерениях Сталина». Так что, скорее всего, Григорьев говорит о приказе для приграничных дивизий, а не о приказе для штабов о полевых управлениях.

«4. Подсудимый Коробков. Предъявленное мне обвинение понятно. Виновным себя не признаю. Я могу признать себя виновным только лишь в том, что не мог определить точного начала военных действий. Приказ народного комиссара обороны мы получили в 4.00, когда противник начал нас бомбить.

К исполнению своих обязанностей командующего 4-й армией я приступил 6 апреля 1941 г. При проверке частей более боеспособными оказались 49,75 и 79-я стрелковые дивизии. Причем 79-я стрелковая дивизия ушла в 10-ю армию. 75-я стрелковая дивизия находилась на левом фланге. Остальных частей боеготовность была слаба.

События развернулись молниеносно. Наши части подвергались непрерывным атакам крупных авиационных и танковых соединений противника. С теми силами, которые я имел, я не мог обеспечить отпор противнику. Причинами поражения моих частей я считаю огромное превосходство противника в авиации и танках.

Председательствующий оглашает выдержки из показаний подсудимого Павлова, данных им на предварительном следствии (лд. 30, том 1), о том, что Коробковым была потеряна связь с 49-й и 75-й стрелковыми дивизиями (лд. 33), о том, что в 4-й [армии] чувствовалась полная растерянность командования, которое потеряло управление войсками.

Подсудимый. Показания Павлова я категорически отрицаю. Как может он утверждать это, если он в течение 10 дней не был у меня на командном пункте. У меня была связь со всеми частями, за исключением 4б-й стрелковой дивизии, которая подчинялась мехкорпусу.

На предварительном следствии меня обвиняли в трусости. Это неверно. Я день и ночь был на своем посту. Все время был на фронте и лично руководил частями. Наоборот, меня все время обвиняло 3-е Управление («особый отдел» — К. О.) в том, что штаб армии был очень близок к фронту.

Председательствующий. Подсудимый Павлов на предварительном следствии дал о вас такие показания:

«Предательской деятельностью считаю действия начальника штаба Сандалова и командующего 4-й армией Коробкова. На их участке совершила прорыв и дошла до Рогачева основная мех-группа противника и в таких быстрых темпах только потому, что командование не выполнило моих приказов о заблаговременном выводе частей из Бресте?’ (л. д 62, том 1).

Подсудимый. Приказ о выводе частей из Бреста никем не отдавался. Я лично такого приказа не видел.

Подсудимый Павлов. В июне месяце по моему приказу был направлен командир 28-го стрелкового корпуса Попов с заданием к 15 июня все войска эвакуировать из Бреста в лагеря.

Подсудимый Коробков. Я об этом не знал. Значит, Попова надо привлекать куголовной ответственности за то, что он не выполнил приказа командующего.

Больше судебное следствие подсудимые ничем не дополнили, и оно было объявлено законченным.

Предоставлено последнее слово подсудимым, которые сказали:

1. Подсудимый Павлов. Я прошу исключить из моих показаний вражескую деятельность, так как таковой я не занимался. Причиной поражения частей Западного фронта являлось то, что записано в моих показаниях от 7 июля 1941 г., и то, что стрелковые дивизии в настоящее время являются недостаточными в борьбе с крупными танковыми частями противника. Количество пехотных дивизий не обеспечит победы над врагом. Надо немедленно организовывать новые противотанковые дивизии с новой материальной частью, которые и обеспечат победу.

Коробков удара трех механизированных дивизий противника выдержать не мог, так как ему было нечем бороться с ними.

Я не смог правильно организовать управление войсками за отсутствием достаточной связи. Я должен был потребовать радистов из Москвы, но этого не сделал.

В отношении укрепленных районов. Я организовал все зависящее от меня. Но должен сказать, что выполнение мероприятий правительства было замедленно.

Я прошу доложить нашему правительству, что в Западном особом фронте измены и предательства не было. Все работали с большим напряжением. Мы в данное время сидим на скамье подсудимых не потому, что совершили преступления в период военных действий, а потому, что недостаточно готовились в мирное время к этой войне.

2. Подсудимый Климовских. Участником антисоветской заговорщической организации я не был. Меня оговорили Симонов и Батенин. Их показания разбирались Центральным комитетом, и если бы они были правдоподобны, меня никогда не направили бы на должность начальника штаба.

Я признаю себя виновным в ошибках, которые были мною допущены в своей служебной деятельности как до войны, так и во время войны, но прошу учесть, что эти ошибки в работемною были допущены без всякого злого умысла.

Я прошу доложить высшему командованию Красной Армии о том, чтобы во время военных действий высший командный состав находился при войсках и на месте исправлял те или иные ошибки.

Я прошу дать мне возможность искупить свою вину перед Родиной, и я все силы отдам на благо Родины.

3. Подсудимый Григорьев. Работа связи находилась в очень тяжелых условиях, ибо враг нанес решительный удар и нарушил как телеграфную, так и телефонную связь.

Я никогда не был преступником перед Советским Союзом. Я честно старался исполнять свой долг, но не мог его выполнить, ибо в моем распоряжении не было частей. Части не были своевременно отмобилизованы, не были своевременно отмобилизованы войска связи Генштаба. Если только мне будет дана возможность, я готов работать в любой должности на благо Родины.

4. Подсудимый Коробков. 4-я армия по сути не являлась армией, так как она состояла из 4 дивизий и вновь сформированного корпуса. Мои дивизии были растянуты на расстояние 50 км. Сдержать наступление 3 мехдивизий противника я не мог, так как мои силы были незначительными и пополнение ко мне не поступало.

Первые два дня начала военных действий моим частям двигаться нельзя было из-за огромного количества самолетов противника. Буквально каждая наша автомашина расстреливалась противником. Силы были неравные. Враг превосходил нас во всех отношениях.

Ошибки вмоейработе были, ия прошу датьмне возможность искупить свои ошибки.

Суд удалился на совещание, по возвращении с которого председательствующий вЗч. 20 мин. огласил приговор и разъяснил осужденным их право ходатайствовать перед Президиумом Верховного Совета СССР о помиловании.

В З ч. 25 мин. председательствующий объявил судебное заседание закрытым.

Председательствующий — армвоенюрист В. Ульрих.

Секретарь — военный юрист [А.] Мазур».

(ЦА ФСБ России)

«№ 6. Приговор Военной Коллегии Верховного Суда Союза ССР

Москва.

22 июля 1941 г.

Совершенно секретно

Именем Союза Советских Социалистических Республик Военная Коллегия Верховного Суда Союза ССР в составе: председательствующего — армвоенюриста В.В. Ульриха, членов — диввоенюристов А.М. Орлова и Д.Я. Кандыбина, при секретаре — Военном юристе А. С. Мазуре в закрытом судебном заседании в г. Москве 22 июля 1941 г. рассмотрела дело по обвинению:

1. Павлова Дмитрия Григорьевича, 1897 года рождения, бывшего командующего Западным фронтом, генерала армии;

2. Климовских Владимира Ефимовича, 1895 года рождения, бывшего начальника штаба Западного фронта, генерал-майора;

3. Григорьева Андрея Терентьевича, 1889 года рождения, бывшего начальника связи Западного фронта, генерал-майора, — в преступлениях, предусмотренных ст. 193–17/6 и 193–20/6УК РСФСР.

4. Коробкова Александра Андреевича, 1897 года рождения, бывшего командующего 4-й армией, генерал-майора, — в преступлениях, предусмотренных ст. 193–17/би 193–20/6УК РСФСР.

Предварительным и судебным следствием установлено, что подсудимые Павлов и Климовских, будучи первый — командующим войсками Западного фронта, а второй — начальником штаба того же фронта, в период начала военных действий германских войск против Союза Советских Социалистических Республик проявили трусость, бездействие власти, нераспорядительность, допустили развал управления войсками, сдачу оружия противнику без боя и самовольное оставление боевых позиций частями Красной Армии, тем самым дезорганизован оборону страны и создали возможность противнику прорвать фронт Красной Армии.

Обвиняемый Григорьев, являясь начальником связи Западного фронта и располагая возможностями к налаживанию боеспособной связи штаба фронта с действующими воинскими соединениями, проявил паникерство, преступное бездействие в части обеспечения организации работы связи фронта, в результате чего с первых дней военных действий было нарушено управление войсками и нормальное взаимодействие воинских соединений, а связь фактически была выведена из строя.

Обвиняемый Коробков, занимая должность командующего 4-й армией, проявил трусость, малодушие и преступное бездействие в возложенных на него обязанностях, в результате чего вверенные ему вооруженные силы понесли большие потери и были дезорганизованы.

Таким образом, обвиняемые Павлов, Климовских, Григорьев и Коробков вследствие своей трусости, бездействия и паникерства нанесли серьезный ущерб Рабоче-Крестьянской Красной Армии, создали возможность прорыва фронта противником в одном из главных направлений и тем самым совершили преступления, предусмотренные ст. 193–17/6 и 193–20/6УК РСФСР.

Исходя из изложенного и руководствуясь статьями 119 и 320 УПК РСФСР.

Военная Коллегия Верховного Суда СССР.

Приговорила:

Павлова Дмитрия Григорьевича, Климовских Владимира Ефимовича, Григорьева Андрея Терентьевича и Коробкова Александра Андреевича лишить военных званий: Павлова — «генерал армии», а остальных троих военного звания «генерал-майор’ и подвергнуть всех четырех высшей мере наказания — расстрелу с конфискацией всего лично им принадлежащего имущества.

На основании ст. 33 УК РСФСР возбудить ходатайство перед Президиумом Верховного Совета СССР о лишении осужденного Павлова звания Героя Советского Союза, трех орденов Ленина, двух орденов Красной Звезды, юбилейной медали в ознаменование «20-летия РККА» и осужденных Климовских и Коробкова — орденов Красного Знамени и юбилейных медалей «20-летие РККА».

Приговор окончательный и кассационному обжалованию не подлежит.

Председательствующий В. Ульрих Члены: А. Орлов Д. Кандыбиш.

(ЦА ФСБ России)

Итак, рассмотрим внимательно, что официально вменялось в вину Павлову и остальным по ст. 193–17/6 и 193–20/6 УК РСФСР, какую такую «халатность» проявили генералы июня 1941 года.

«193–17а) Злоупотребление властью, превышение власти, бездействие власти, а также халатное отношение к службе лица начальствующего состава Рабоче-Крестьянской Красной Армии, если деяния эти совершались систематически, либо из корыстных соображений или инойличной заинтересованности, а равно если они имели своим последствием дезорганизацию вверенных ему сил, либо порученного ему дела, или разглашение военных тайн, или иные тяжелые последствия, или хотя бы и не имели означенных последствий, но заведомо могли их иметь, или были совершены в военное время, либо в боевой обстановке, влекут за собой — лишение свободы на срок не ниже шести месяцев.

б) Те же деяния, при наличии особо отягчающих обстоятельств, влекут за собой — высшую меру социальной защиты.

193–20. а) Сдача неприятелю начальником вверенных ему военных сил, оставление неприятелю, уничтожение или приведение в негодность начальником вверенных ему укреплений, военных кораблей, военно-летательных аппаратов, артиллерии, военных складов и других средств ведения войны, а равно непринятие начальником надлежащих мер к уничтожению или приведению в негодность перечисленных средств ведения войны, когда им грозит непосредственная опасность захвата неприятелем и уже использованы все способы сохранить их, если указанные в настоящей статье действия совершены в целях способствования неприятелю, влекут за собой — высшую меру социальной защиты с конфискацией имущества.

б) Те же действия, совершенные не в целях способствования неприятелю, но вопреки военным правилам, влекут за собой — лишение свободы на срок не ниже трех лет, а при наличии отягчающих обстоятельств — высшую меру социальной защиты с конфискацией имущества».

Павлов постоянно путается, меняет показания, выкручивается. В принципе это нормальная реакция человека, которому грозит смертный приговор, но на поведение человека, которого бьют, не слишком похоже. Отвечая на первых четырех допросах, Павлов надеется выжить. Но уже на самом суде Павлова уличает генерал Коробков, командующий 4-й армией, чьи три дивизии и стояли на зимних квартирах в Бресте.

Председательствующий (Коробкову, командарму 4-й А). Подсудимый Павлов на предварительном следствии дал о вас такие показания: «Предательской деятельностью считаю действия начальника штаба Сандалова и командующего 4-й армией Коробкова. На их участке совершила прорыв и дошла до Рогачева основнаямехгруппа противника, и в таких быстрых темпах только попишу, что командование не выполнило моих приказов о заблаговременном выводе частей из Бреста» (л.д. 62, том 1)

Подсудимый. Приказ о выводе частей из Бреста никем не отдавался. Я лично такого приказа не видел.

Подсудимый Павлов. В июне по моему приказу был направлен командир 28 стрелкового корпуса Попов[11] с заданием к 15 июня все войска эвакуировать из Бреста в лагеря.

Подсудимый Коробков. Я об этом не знал. Значит, Попова надо привлекать к уголовной ответственности за то, что он не выполнил приказа командующего….»

(Примечание: Обратите внимание на судьбы некоторых генералов подчиненных Павлова. Одних расстреляли, а другие продолжали воевать, даже принимали участие в штурме Берлина. 70-я армия — это армия, созданная в 1942 г. как Отдельная армия войск НКВД в резерве Ставки ВГК, в феврале 1943 г. она была передана в состав Красной армии. Но часть упомянутых в сносках и примечаниях офицеров, командиров и следователей лета 1941 года были уволены Хрущевым в конце 50-х, в том числе «по служебному несоответствию». А ведь наверняка допрашивали и того же Попова по вопросу «отдачи» Павловым «задания» «к 15 июня все войска эвакуировать из Бреста в лагеря…». И, кстати, генерал Попов также давал ответы на «пять послевоенных вопросов» — в рамках расследования событий вокруг 22 июня. По поводу «доведения» «Планов прикрытия госграницы» командир 28 ск4-й армии ЗапОВО B.C. Попов ответил так: «План обороны государственной границы до меня, как командира 28-го стрелкового корпуса, доведен не был». (ВИЖ, 1989 г, № 3, с. 65)…

Также до Берлина дошел бывший командующий 3-й армией ЗапОВО генерал В.И. Кузнецов. Бывший подпоручик царской армии (из семьи рабочего), герой Сталинградской битвы (в числе первых 23 генералов и маршалов получил орден Суворова 1 — й степени) закончил войну в Берлине генерал-полковником и командующим 3-й ударной армией 1-го Белорусского фронта. Но его ответы на «вопросы от Покровского» в ВИЖ в 1989 году показаны не были.)

Павлов заявляет, что он все же получал приказы из Москвы «от 13 июня» о выводе глубинных частей округа к рубежам обороны и на вывод «к 15 июня» дивизий из Бреста. Но до частей 4-й армии, находящихся в Бресте, Павлов никаких приказов на самом деле не довел. Впрочем, «адвокаты Павлова» могут заявить, что Павлов, как и адмирал Кузнецов в ПрибОВО, «по собственной инициативе» отдавал «приказы на вывод частей в места сосредоточения», в «лагеря»! Но что в таком случае делать с показаниями его замов о том, что никаких команд от Павлова не получали вовсе?! Все они прекрасно «помнят» о телеграмме ГШ от 18 июня, и после которой Павлов команду на приведение частей округа в боевую готовность тоже так и не отдал и дивизии из Бреста не вывел.

Вот здесь Павлов и проявил «разгильдяйство»: получив Директивы «от 10–18 июня», он не ввел в округе боевую готовность (по словам его замов — даже после 18 июня) и оставил личный состав трех дивизии в городе на убой. Он, конечно, заявлял на следствии и суде, что необходимые команды на вывод частей отдавал, но его подчиненные на суде же показали совсем другое.

Ю. Мухин в своей книге «Если бы не генералы» так пишет об этом эпизоде:

«…Как видите, после отпора Коробкова Павлов уже говорит не о приказе и даже не о распоряжении, а о некоем «задании», как в колхозе. Но о выводе войск из Бреста в таком масштабе мог быть только приказ по округу с учетом всех обстоятельств — зачем, куда, что с собой брать, чем на новом месте заниматься. Более того, это мифическое «задание» якобы «дается» Павловым в обход непосредственного подчиненного — Коробкова. В армии так тоже не бывает. Ни это, ни то, что десятки офицеров в штабе округа не заволновались уже 15 июня вечером оттого, что войска, вопреки «заданию» Павлова, еще в Бресте, и не завалили Павлова и Климовских докладами о невыполнении «задания», не подтверждает, что Павлов хотел вывести войска из Бреста. Срывал плановую учебу, но не выводил!..»

Здесь Мухин несколько неправ. Вывод частей из Бреста после 15 июня не был «плановым». Возможно, они были оставлены по разрешению Москвы для работ в крепости и для поддержания у немцев иллюзии «безмятежности». Но, получив 10 июня Директиву НКО и ГШ на вывод частей в «лагеря», Павлов сначала умудрился выполнить эту Директиву так, что войска округа в лагеря не прибыли вовремя, а потом саботировал приказ ГШ от 18 июня об отводе приграничных частей, осознанно оставив эти дивизии в Бресте на убой. А часть техники этих дивизий собрал, согласно «плановых мероприятий», на полигоне за городом. Так что Павлов, конечно, срывал вовсе не некую «плановую учебу», а выполнение «внеплановой» Директивы от 10 июня и телеграмму-приказ от 18 июня, согласно которым обязан был приводить в боевую готовность части своего округа и дать команду вывести эти три дивизии на рубежи обороны вокруг Бреста согласно Плана прикрытия своего округа.

Ведь в Директиве для его округа было указано достаточно четко, что фактически вводится в действие именно План прикрытия округа:

«Для повышения боевой готовности войск округа все глубинные стрелковые дивизии и управления стр. корпусов с корпусными частями вывести в лагерь в районы, предусмотренные для них планом прикрытия (директива НКО за № 503859/сс/ов)…»

Мало того, что указали «недалекому» командующему, «не соответствие своей должности» (как уверяют многие его «адвокаты»), что вывод дивизий проходит в лагеря, предусмотренные для них «планом прикрытия», так еще и указали согласно какого «Плана» — «Плана прикрытия», что должен был быть отработан им в его округе по Директиве НКО за «№ 503859/сс/ов». Как чувствовали в Москве, что «не так поймет» генерал армии Д.Г. Павлов прямой приказ Москвы о «повышении боевой готовности войск своего округа».

Далее Мухин приводит часть протокола допроса генерала Григорьева на суде:

«..Член суда тов. Орлов. Налд. 79 4-го тома вы дали такие показания: «Выезжая из Минска, мне командир полка связи доложил, что отдел химвойск не разрешил ему взять боевые противогазы из НЗ. Артотдел округа не разрешил ему взять патроны из НЗ, и полк имеет только караульную норму по 15 патронов на бойца, а обозно-вещевой отдел не разрешил взять из НЗ полевые кухни. Таким образом, даже днем 18 июня довольствующие отделы штаба не были ориентированы, что война близка… И после телеграммы начальника Генерального штаба от 18 июня войска округа не были приведены в боевую готовность».

Подсудимый. Все это верно…»

Ю. Мухин:

«Из этого показания генерал-майора Григорьева, сделанного в присутствии Павлова и Климовских, больше чем достаточно для того, чтобы обвинить Павлова и его приятелей в измене. Это показание прямо опровергает хрущевско-жуковскую брехню о том, что Сталин якобы не поднял войска по тревоге, и это подтверждает, что Павлов отдал немцам на избиение 3 дивизии в Бресте осмысленно, вопреки прямому приказу Москвы…

Приведенное свидетельствует о том, что значительная часть войск была своевременно, еще с весны 1941 г. развернута к границе. В середине июня начался новый этап развертывания войск под видом лагерных сборов и учений. Это развертывание, судя по всему, проводилось под руководством командования приграничных военных округов и слабо контролировалось Наркоматом обороны. Наиболее организованно оно было проведено в Прибалтийском особом военном округе, которым командовал в то время генерал-полковник Ф.И. Кузнецов. Хуже всего и бесконтрольно со стороны командующего оно прошло в ЗапОВО у Д.Г. Павлова, впоследствии за это расстрелянного».

Здесь Мухин снова «несколько неправ». Наиболее организованно, практически полностью и вовремя приведение войск в боевую готовность состоялось в Одесском военном округе. В Прибалтике — примерно на 80 процентов. На Украине — «50 на 50». А в Белоруссии выполнили соответствующие приказы Москвы едва процентов на 20.

Ю. Мухин:

«Этот вывод подтверждается и высказываниями немецких историков. Фон Бутлар в очерке «Война в России», приведенном в книге «Мировая война 1939–1945 годы» писал: «Критически оценивая сегодня пограничные сражения в России, можно прийти к выводу, что только группа армий «Центр» смогла добиться таких успехов, которые даже с оперативной точки зрения представляются большими. Лишь на этом направлении немцам удалось разгромить действительно крупные силы противника и выйти на оперативный простор. На других участках фронта русские повсюду терпели поражение, но ни окружить крупных сил противника, ни обеспечить для моторизованных соединений достаточной свободы маневра немцы не сумели. Группы армий «Север» и «Юг» продвигались, как правило, тесня искусно применявшего маневренную оборону противника, и на их фронтах даже не наметилось никаких возможностей для нанесения решающих ударов».

Это Бутлар дает обзор военных действий немцев по состоянию на середину июля 1941 года.

Важное свидетельство стойкости ПриОВО дал К. Типпельскирх в своей «Истории Второй мировой войны»: «Войска противника под командованием маришла Ворошилова с самого начала имели глубоко эшелонированное расположение… Очевидно, противник был осведомлен о большом сосредоточении немецких соединений в Восточной Пруссии… уничтожение крупных сил противника, как это намечалось, не было осуществлено…» (Ю.И. Мухин. «Если бы не генералы»)

Павлову ставили в вину «ослабление мобилизационной готовности войск» округа, и он действительно это делал, прежде всего, до 22 июня. Выполнять Директиву от 10 июня о выдвижения глубинных дивизий к границе в районы «предусмотренные Планом прикрытия» (для некоторых корпусов) Павлов начал чуть не 20 июня. При этом на все просьбы командиров брестских дивизий о выводе этих дивизий из города до 22 июня он и Коробков отвечали отказом вплоть до нападения врага. (Об этом пишет Р. Алиев — «Штурм Брестской крепости» — М., 2010 г.)

Дальнейшие действия генерала Павлова никакой роли уже не играли, округ в масштабе всей республики был обречен. Однако даже половинчатые меры, выполненные в соседних округах, позволяли сдержать первый удар немцев, и, по крайней мере, массового взятия пленных в первые недели не было. Но сданный Павловым округ не оставлял соседним округам шансов на успешную оборону никаких. В ЗапОВО создавалась некая иллюзия бурной деятельности, и эта «бурная деятельность» Павлова, прежде всего, в последние недели перед

22 июня и привела к Поражению РККА в приграничных сражениях и к тому, что уже всей армии пришлось отступать почти до стен Кремля. А Павлов заявлял на следствии, то и дело меняя показания, что то ли не получал приказов, то ли получил, но не проверил, как они исполнены на местах, то ли дал команду на вывод частей «для учений», то ли нарочно послал…

Жуков, после того как его послали в Киев помогать Кирпоносу, свою задачу в КОВО после 22 июня «выполнил» только потому, что Кирпонос побоялся открыто игнорировать приказы из Москвы, и округ был к войне худо-бедно подготовлен, и, кроме того, в округе оказались такие командиры, как К.К. Рокоссовский.

Ворошилов, посланный в Прибалтику в помощь Кузнецову, где были свои Черняховские, тоже достаточно лихо громил врага. В Белоруссии же никакие посланные на помощь маршалы не смогли ничего спасти, т. к. Павлов (своим «разгильдяйством») сорвал все, что можно было сорвать.

(Примечание; Вопрос о том, что Жуков в КОВО 23 июня замечательно все организовал с отпором врагу, достаточно спорный. В следующей книге будет приведено мнение одного генерала по этому поводу, проводившего после войны официальное расследование причин поражений на начальном этапе, до и после 22 июня, и задававшего те самые пять вопросов командирам дивизий, корпусов, армий и округов-фронтов. В книге будет подробнее показано, что на самом деле пытался устроить в КОВО Жуков «23 июня»…)

Некоторые «адвокаты» Павлова заявляют: а что могли сделать три дивизии, даже если бы они и были бы выведены из Бреста?

Поясню, что означают эти цифры. Две стрелковые дивизии тех лет — это около 28 тысяч человек, танковая дивизия — около 11 тысяч. Итого в казармах брестской крепости и прилегающих лагерях для обороны Брестского направления могло находиться 35–37 тысяч советских солдат, не считая собственно гарнизон крепости. Это уже вполне крупное боевое соединение. Отдельный 132-й конвойный батальон НКВД (в Бресте стоял 60-й железнодорожный полк войск НКВД), пограничники и т. п. подчинялись не Павлову, а Берии, и свою задачу они выполнили. Это они карябали штыком в казарме конвойного батальона: «Я умираю, но не сдаюсь! Прощай Родина. 20/VII — 41 г.».

Но в реальности же ситуация оказалась еще более трагичной. Из-за того что подразделения этих трех дивизий были распылены (находились побатальонно на различных работах и занятиях, чаще всего без оружия), в Бресте оказалось не более 10 тысяч бойцов, которые утром 22 июня не представляли для вермахта никакой опасности. Остальной личный состав, находящийся вне расположений, за городом, тем более не мог быть для немцев угрозой. И на таких же работах находились десятки тысяч безоружных бойцов из других армий этого округа (например, бойцы 10-й армии в «Белостокском выступе»).

Утром 22 июня 1941 г. многие солдаты трех дивизий, что должны были вести бои, обороняя брестское направление до подхода основных сил, спали в казармах. И через несколько часов после начала войны три дивизии Красной армии перестали существовать. Почти вся техника и все брестские склады этих дивизий достались немцам в качестве трофеев. И особенно важно то, что эти три дивизии закрывали направление Главного удара немцев в Белоруссии — на Минск, и дальше — на Смоленск и Москву. Это направление удара было главным в Варианте «Барбаросса».

Сомневающиеся заявляют, что три дивизии не могли играть никакой особой роли против машины вермахта. Это, мол, слишком мелко для настоящих заговорщиков. По идее, чтобы наверняка угробить округ и армию, надо было поставить под разгром большее количество частей. Однако здесь надо учитывать, что три дивизии в округе, где наступление можно вести исключительно по нескольким дорогам-направлениям, сжатым лесами и болотами, — очень даже серьезная сила. И если бы они заняли оборону вокруг города, как следовало, то перекрыли бы одно из ключевых для вермахта направлений — Брестско-Минское. Они могли (и должны были)задержать немцев хотя бы на несколько дней, и, собственно, в этом и состояла их задача. За это время вступили бы в бой части второго эшелона, резервы округа, прибывающие войска из внутренних округов… Но дивизии прикрытия осознано были оставлены на истребление в городе, в своих казармах.

Брест — это замок на дороге на Минск — Смоленск — Москва. Три дивизии в обороне вокруг Бреста — это ключ к замку. А Павлов этот ключ и сдал немцам, всего лишь…

А то, что приведение в небоеготовое состояние «всего» трех дивизий — слишком «мелко» для заговорщиков, так надо понимать, что, с одной стороны, чистка в армии 1937 года от подобных «борцов со сталинизмом» уменьшила количество готовых на предательство. А с другой — выведения из системы обороны трех дивизий на важнейшем направлении вполне достаточно для разгрома целого округа-фронта. Потом, после нападения Германии, можно немного «не туда» послать пару мех-корпусов — и разгром будет обеспечен.

Главным ударом в варианте «Барбаросса» являлся именно удар в центре, в Белоруссии. А на Брестском направлении немцы собрали чуть ли не половину группировки, наносящей удар по Западному округу. Так что Павлов своими действиями сознательно сдал врагу не только брестское направление, но и весь округ!

Характерно, что сам Павлов вполне понимал это и отдавал себе отчет в том, что он сделал: «Благодаря своей бездеятельности я совершил преступления, которые привели к поражению Западного фронта и большим потерям в людях и материальной части, а также и к прорыву фронта, чем поставил под угрозу дальнейшее развертывание войны». Павлов сказал это еще на допросе 9 июля 1941 года! Получается, что «генерал-танкист», всего год как поставленный на важнейший округ, прекрасно осознавал, какие последствия возникнут в результате его бездействия не только для Белоруссии, но и для дальнейшего развертывания войны, для всей страны…

Вот показания офицера штаба белорусского округа, ЗапОВО генерал-майора Б А Фомина, бывшего заместителя начальника оперативного отдела штаба ЗапОВО:

«В середине июня управлению 47-го стрелкового корпуса было приказано к 21–23 июня выдвинуться по железной дороге в район Обуз-Лесны. Одновременно 55-я (Слуцк), 121-я (Бобруйск), 143-я (Гомель) стрелковые дивизии комбинированным маршем проследовали туда же, а 50-я стрелковая дивизия из Витебска — в район Гайновки.

До начала боевых действий войскам запрещалось занимать оборону в своих полосах вдоль госграницы. К началу авиационного удара (в 3 ч. 50 мин. 22 июня) и артподготовки (в 4 ч. 22 июня) противника успели развернуться и занять оборону госграницы: в 3-й армии — управление 4 ск, 27 и 56 сд; в 10-й — управление 1 и 5 ск, 2, 8, 13 и 86 сд; в 4-й -6и75 сд. В процессе выдвижения подверглись нападению: в 3-й армии — 85 сд, в 4-й — 42 сд. 5 июня 1952 года». (ВИЖ, № 5,1989 г., с. 25).

Это показал офицер оперативного отдела округа, через который проходят все команды сверху. Фактически он подтвердил, что в ЗапОВО «в середине июня» пришла Директива о начале выдвижения частей из глубины округа ближе к границе, в районы, «предусмотренные Планом прикрытия». Со слов Фомина, белорусским корпусам ставилась задача прибыть на место к 21–23 июня. Выходит, что и с датами прибытия частей в районы сосредоточения происходили «странности»? Видимо, по «устным распоряжениям» наркома Тимошенко закончить выдвижение войск и следовало именно «к 21–23 июня».

Фомин пишет, что при этом «до начала боевых действий войскам запрещалось занимать оборону в своих полосах вдоль госграницы». Это соответствует указаниям Директивы от 10 июня — «вывести в лагерь в районы, предусмотренные Планом прикрытия» (это означает, что сами рубежи обороны занимать запрещено). Однако в этой Директиве ставится задача «вывод указанных войск закончить к 1 июля 1941 г.», а в окружных приказах — «закончить движение к 21–23 июня». Выходит, что в ЗапОВО срывалось выполнение уже собственных, окружных приказов, из-за чего большинство частей не успели вовремя развернуться и занять оборону. Военный историк А. Исаев, во всех своих книгах выступающий усердным адвокатом генералов (в том числе и Павлова), в новой книге «Неизвестный 1941. Остановленный блицкриг» так пишет о действиях этого 47 корпуса в ЗапОВО:

«Приказ на выдвижение ближе к границе 47 стрелковому корпусу был отдан руководством ЗапОВО 21 июня 1941 г. Однако «красная кнопка» была нажата немцами намного раньше, и опередить их в выдвижении к границе главных сил для первой операции было уже невозможно».

Фомин говорит, что 47-й ск должен был к 21–23 июня уже выйти в район обороны, а движение он начал только 21 июня. И кто тому виной, неужто один Павлов? А ведь тому же Кирпоносу в КОВО запрещали из Москвы даже 15 июня «двинуть войска к границе» и «вернуть с полигонов артиллерию» — «дали понять, что войны не будет»!

А вот что заявил подчиненный Павлова и Климовских, генерал-майор П.И. Ляпин (бывший начальник штаба 10-й армии ЗапОВО, которая якобы «успела развернуться» перед нападением Германии):

«Судя по тому, что за несколько дней до начала войны штаб округа начал организовывать командный пункт, командующий войсками ЗапОВО был ориентирован о сроках возможного начала войны. Однако от нас никаких действий не потребовал.

В этих условиях мы самостоятельно успели подготовить лишь два полевых командных пункта…а также перевести штабы стрелковых корпусов: 1-го — в Визну, 5-го — в Замбров.

На госгранице в полосе армии находилось на оборонительных работах до 70 батальонов и дивизионов общей численностью 40 тыс. человек. Разбросанные по 150-км фронту и на большую глубину, плохо или вообще невооруженные, они не могли представлять реальной силы для обороны государственной границы…» (ВИЖ. № 5,1989 г., с. 25).

Начштаба 10-й армии заявляет, что никаких указаний от Павлова штаб его армии не получал — ни на выдвижение к границе, ни на возвращение подразделений в свои расположения и на отвод от границы приграничных частей, ни после 10, ни после 18 июня. А 40 тысяч безоружных бойцов на работах к 22 июня — это почти 4 стрелковых дивизии неполного состава. Таким образом, в ЗапОВО проигнорировали все указания из Москвы, еще до 22 июня сорвав то самое выдвижение к границе.

«Однако 24 июля 1957 г. Генеральный прокурор СССР Р.А. Руденко утвердил и направил в Военную коллегию Верховного суда СССР заключение (в порядке статьи 378 УПК РСФСР) по делу Павлова Д.Г. и вышеуказанных военачальников Западного фронта, в котором предлагалось приговор Военной коллегии Верховного суда СССР от 22 июля 1941 г. в отношении Павлова Д.Г., Климовских В.Е., Григорьева А.Т. и Коробкова АА. отменить, а уголовные дела в отношении поименованных лиц прекратить за отсутствием в их действиях состава преступления.

Военная коллегия Верховного суда Союза ССР определением № 4п-095Ю/57 от 31 июля 1957 г., рассмотрев материалы дела на Павлова Д.Г. и других, нашла заключение Генерального прокурора СССР обоснованным и определила: приговор Военной коллегии Верховного суда СССР от 22 июля 1941 г. в отношении Павлова Д.Г. и других отменить по вновь открывшимся обстоятельствам, дело производством прекратить за отсутствием состава преступления…»

Странную все-таки «реабилитацию» провели в отношении Павлова и его замов при Хрущеве. Павлов в любом случае осужден и расстрелян по статьям «Халатность» и «Неисполнение своих должностных обязанностей», за действия, которые привели к гибели его подчиненных. В действиях Павлова и его подельников однозначно присутствует та самая «преступная халатность», из-за которой не только рухнул Западный фронт, что признал сам Павлов, но рухнули в итоге и остальные фронты, и весь ход войны пошел по трагическому сценарию. Реабилитировать генерала в такой ситуации просто нелепо. Какие могли открыться «обстоятельства», которые оправдали бы командующего округом, действительно не выполнившего свои должностные обязанности и приказы НКО и ГШ? Нашлись «тайные приказы» Сталина Павлову о том, чтобы он игнорировал Директивы НКО и ГШ? Или «вновь открывшиеся обстоятельства» — это «решения партии» на XX съезде, состоявшемся за полгода до этого, в которых всю вину за лето 1941 года свалили на «тирана»? А ведь если бы Павлов просто выполнил свои должностные обязанности, то весь ход войны пошел бы совсем по другому сценарию. И, скорее всего, сегодня действительно отмечали бы Победу не в битве под Москвой, а в битве под Смоленском.

Павлов постоянно пытается указать, что именно в Москве находились те, кто занимался «успокаиванием» командующего Западным Особым округом. Что на западном направлении не обошлось без предательства в Москве. Обратите внимание, что и в случае с Павловым, и в случае с Кирпоносом «успокаиванием и убаюкиванием» командующих «занимается» один и тот же человек — нарком обороны маршал С.К Тимошенко. Но вряд ли Павлов мог открыть фронт просто «по личной инициативе» и даже «от обиды» за генералов, расстрелянных в 1937 году. Он открывал фронт осознанно, понимая, что делает, и делал это явно в сговоре с кем-то в Москве!

Вот поэтому и пишет А. Мартиросян, что без согласованных с кем-то в Москве действий в западных округах Павловы и кирпоносы ничего не делали. Но, хотя Жуков в августе 1941 года и подавал Сталину записку о том, что в ГШ есть предатели, Сталин не стал реагировать жестко. В тот момент этого нельзя было делать, поскольку необходимо было сохранить единство армии и народа. Другой исследователь — Е. Прудникова, пишет, что «реабилитация генералов» происходила по кругу: Павлов реабилитирован потому, что реабилитирован Климовских; Климовских — потому, что реабилитирован Григорьев; Григорьев — потому, что реабилитирован и признан «невинной жертвой сталинизма» Павлов. А Генштаб еще в 195б году, при министре обороны Жукове, дал такое заключение по действиям Павлова: Павлов, Климовских, Григорьев, Коробков и Клич (начальник артиллерии ЗапОВО) — не виновны «в проявлении трусости, бездействия, нераспорядительности, в сознательном развале управления войсками и сдаче оружия противнику без боя». Хотя сам Жуков в июле 1941 года настоял и на аресте Коробкова, и на расстреле Павлова. А на основании этого «вывода» ГШ уже в 1957 Военная коллегия Верховного суда и отменила приговор в отношении этих генералов «за отсутствием состава преступления».

Также в определении ВК ВС говорилось, что «прорыв гитлеровских войск на фронте обороны Западного Особого военного округа произошел в силу неблагоприятно сложившейся для наших войск оперативно-тактической обстановки и не может быть инкриминирован Павлову и другим осужденным по настоящему делу как воинское преступление, поскольку это произошло по независящим о них причинам». Т. е. Павлов и его подельники сделали все возможное, честно выполняли свой воинский долг и приказы вышестоящих начальников, но немцы оказались сильнее и умнее. В общем — «так получилось», никто не виноват.

Когда заходит разговор о Директивах от 10–18 июня на приведение войск западных округов в повышенную и полную боевую готовность, «сомневающиеся» обычно заявляют, что этих Директив не было, и тем более не было телеграммы ГШ от 18 июня, т. к. эти документы до сих пор не опубликованы! Но на приведение в боевую готовность вроде бы есть реальная Директива и в ЗапОВО и в том же КОВО: «…Сама директива в природе существует. Текст ее соответствует тому, что написано в директиве 605» Имеется в виду та самая «Директива № 1 от 21.06.41 г.», которую в ночь на 22 июня Павлов и Кирпонос выдав своим армиям, как бы отдав, таким образом, в своих округах приказ о приведении войск в «боевую готовность».

Также «сомневающиеся» считают, что в ЗапОВО проводились некие мероприятия согласно отданной 10 июня Директивы НКО и ГШ, приказа о начале выдвижения к границе. Действительно, некое движение в ЗапОВО вроде бы осуществлялось. Однако сами же офицеры ЗапОВО, допрошенные по горячим следам в июле 1941 года, и особенно те, кто выжил в Бресте, заявляют, что Павлов вообще не доводил до них эти приказы. И на очной ставке с этими офицерами Павлов попросту начал юлить.

Третьи уверены, что Павлов выполнил именно то, что было предписано в приходящих из Москвы Директивах. Мол, в Директиве от 10 июня для Павлова не указано, что вводится в действие именно План прикрытия, а остальное он вроде бы и выполнял. В крайнем случае Павлова можно обвинить «в недостатке усердия при выполнении московских директив…».

Но, думаю, любой здравомыслящий человек, самостоятельно прочитав данные директивы и протоколы допросов Павлова, скажет, что действия генерала, прежде принимавшего вполне разумные решения (например, на начальной стадии создания того же Т-34), перед нападением, о котором он был оповещен за несколько дней, не выглядят просто «разгильдяйством» и беспечностью.

Если верить публикации в сборнике документов от Яковлева-Сахарова, Павлов примитивно сдублировал текст «Директивы № 1», поступившей в округ в ночь на 22 июня, вместо того, чтобы выдать частям те приказы, которые были им нужны и их касались, начиная еще с 11 июня. Он должен был дать короткий приказ должным находиться в «повышенной БГ» войскам — привести их в полную БГ в ночь на 22 июня, получив «Директиву № 1». И тем более, если бы Тимошенко ему довел суть директивы (как это делал по телефону Кузнецов). Но он этого не сделал.

Павлова обвинили в том, что он не доводил до своих подчиненных приказы НКО и ГШ «от 10 июня» о начале выдвижения частей к границе и телеграмму от 18 июня об отводе приграничных частей от границы. Точнее, доводил, но так, что у всех складывалось мнение, что в округе проводятся некие «учения», чистая формальность. Обвинили его и в том, что Павлов не дал команду на вывод трех дивизий из Бреста, открыв брестское направление вермахту, — элементарно не довел до подчиненных приказы из Москвы от 10–18 июня «в части, их касающейся». Войска остались в казармах, и там их и расстреляли утром 22 июня. Артиллерию загнали ближе к границе, а потом не вернули в части. Истребители — к самой границе, а зенитные подразделения — на полигон под Минск. И сделано это было после 15 июня в том числе.

Кстати, у сомневающихся в предательстве Павлова есть еще один «достаточно серьезный аргумент»: мол, артиллерия с тех полигонов после 22 июня вернулась в свои корпуса и дивизии и не вся попала в плен, брошенная на этих полигонах. В реальности же артиллерии, попавшей в плен, было очень много, и прежде всего это именно артиллерия с полигонов. Но намного более важно то, что этой артиллерии не было в боевых порядках на 22 июня, когда она должна была там быть.

Это самый простой пример и способ измены — утаи или не выполни приказ ГШ о выдвижении к границе навстречу противнику, что через пару дней нападет, или доведи его так и в такой срок, что выполнить его уже просто невозможно. Можно оставить артиллерию на полигонах. После, в мемуарах того же Жукова все равно будет написано, что таких приказов вообще не было, что командующие округов «по собственной инициативе» отправляли свою артиллерию пострелять, мол, зимой-весной не успели… Для организации поражения армии достаточно просто сорвать выполнение мероприятий, которые должны отрабатываться при приведении в повышенную и полную боевую готовность перед нападением врага. Вот и разгром Западного фронта, и «разгром РККА» в июне 1941 года…

В те годы в армии действительно было всего две степени боевой готовности — «постоянная» и «полная». При этом на флоте заботами адмирала Кузнецова с весны 1941 ввели промежуточную степень — «готовность № 2», «повышенную». В авиации и войсках ПВО также была введена «готовность № 2». А вот у «сухопутчиков» формально все еще оставалось только две степени боевой готовности, так что возможность хитрить у некоторых генералов после войны была. Ведь армия из «постоянной боевой готовности» повседневной жизни сразу переводилась в режим «полной боевой готовности», формально — одним приказом-директивой. Должна была так переводиться.

Однако в реальности части западных округов переводились из повседневной «постоянной боевой готовности» в «полную» поэтапно. Мероприятия по «повышению боевой готовности» выполнялись в течение нескольких недель мая и июня 1941 года! Для каждого округа после 10 июня была дана отдельная директива о фактическом приведении в действие Плана прикрытия округа и о начале выдвижения к госгранице, потом — отдельная телеграмма о приведении в боевую готовность всех частей округов и на отвод приграничных частей этих округов на их рубежи обороны. Никакого единого приказа о повышении боевой готовности войск западных округов до 22 июня 1941 года не было, и быть не могло. Вот и хитрят до сих пор во вновь издаваемых книгах о «Трагедии 22 июня» историки в погонах и без, пытаясь уверять всех, что «Директива № 1 от 21.06.41 года» это и есть «Директива о приведении в полную боевую готовность», что благодаря упрямому Сталину «запоздала».

Бывший полковник Генерального штаба М. Ходоренок пишет, что «в 1941 г. в Красной армии были установлены две степени боевой готовности: постоянная и полная. А система тревог выглядела следующим образом: существовала боевая тревога вариант № 1 — без вывода всейматнасти и (боевая тревога) вариант № 2 — с выходом в полном составе, а также учебная тревога «для проверки боевой готовности и повышения слаженности(НВО, 1999 г., № 38).

Таким образом, еще в статье от 1999 г. Ходоренок пытается доказать не только то, что «Директива № 1» от

21 июня 1941 г. была «несуразной», но и то, что никаких мероприятий по повышению боевой готовности в западных округах вовсе не проводилось и команд на проведение данных мероприятий никто в Москве не отдавал. Однако в сборнике Яковлева Директивы в западные округа «Для повышения боевой готовности» показаны уже в 1998 году, и согласно этим Директивам войска западных округов должны были отработать именно «боевую тревогу вариант № 2» — с выходом частей округа в полном составе и с выводом матчасти в места сосредоточения и обороны. Т. е. данными Директивами от 10–12 июня западные округа получили команду провести мероприятия по повышению степени боевой готовности из «постоянной боевой готовности» к «полной» согласно тогдашним правилам приведения армии в боевую готовность. Сегодня это называется «провести мероприятия по приведению частей в степень боевая готовность повышенная». При этом части должны были выходить со всей матчастью либо в районы сосредоточения согласно Планов прикрытия, либо в новые районы дислокации согласно прилагаемых карт. В Директиве для КОВО требовалось: «С войсками вывести полностью возимые запасы огнеприпасов и горючесмазочных материалов» (в Директиве для ЗапОВО такое требование отсутствует — то ли его не было вообще, то ли яковлевцы и тут намудрили).

А вот Павлов (и отчасти Кирпонос), похоже, устроил в своем округе для своих частей именно «учебную тревогу для проверки боевой готовности и повышения слаженности. В самом лучшем случае это могла бы быть «боевая тревога вариант № 1 — без вывода всей матчастт. «Обычные» учебные мероприятия, «лагерные сборы». Неудивительно, что подчиненные Павлова (и Кирпоноса) не оценили серьезность положения и были в шоке, когда началась война.

Получив Директивы НКО и ГШ от 10–18 июня, Павлов пошел почти на откровенный саботаж. Если бы у него и его подельников в Москве «дело выгорело», Сталин был бы смещен вследствие неудач начального периода, а с Германией был бы заключен «почетный мир», Павлов стал бы еще и героем «России, свободной от большевизма и сталинизма».

Павлов шел ва-банк, рисковал. Времени на то, чтобы вскрыть его предательство — саботаж Директив Москвы последней недели перед 22 июня, в течение буквально нескольких дней перед нападением Германии — у «компетентных органов» не было. Ведь особые отделы войск в феврале 1941 года были переданы из подчинения НКВД (Берии) в подчинение самих военных, в 3-е Управление Наркомата обороны. Именно так у Павлова появилась реальная возможность сорвать выполнение Директив НКО и ГШ в последние дни перед

22 июня, и это действительно сошло бы ему с рук в случае успеха. Счет шел на дни: пока кто-то сообразит, что командующий округом саботирует приказы Москвы, пока доложат, пока Москва отреагирует — а тут уже и война началась… Да и кто докладывать-то будет… Но, видимо, не зря арестовали и судили начальника связи ЗапОВО генерала Григорьева. Через него шли все Директивы НКО и ГШ, и пусть он мог не знать содержание некоторых из них, но именно он в итоге и сдал на следствии и суде Павлова, сказав о приказе ГШ от 18 июня, после которого в округе так и не повысили боевую готовность…

Кто-то может решить, что все советские генералы были как минимум бездари и предатели. Однако на самом деле таких за всю войну набралось едва ли несколько десятков. Одних поставили к стенке летом-осенью 1941 года, других правосудие нашло в конце 1940-х. Остальные честно и смело воевали всю войну, и их, «чести не уронивших», было большинство. Некоторые, правда, после войны «горели» на мародерстве, но и таких было немного. Однако там, где наделает дел один трус и предатель, не исправит потом и сотня героев. И именно на совести таких единичных Павловых — жизни сотен тысяч и миллионов погибших и попавших в плен в этой войне, разрушенная страна и угнанные в рабство мирные советские граждане, сожженные деревни и города.

В связи с делом Павлова стоит привести слова немецких генералов, наблюдавших, как Павлов «приводит в боевую готовность» свой округ (как он уверял на следствии) и Брестскую крепость. Эти цитаты большинство читателей наверняка видели, и не раз, хотя чаще всего они приводились ради доказательства то ли «трусости» Сталина, то ли его «паранойи», мол, Сталин заставлял всех «не поддаваться на провокации».

Ф. Гудериан, «Воспоминания солдата»:

«Тщательное наблюдение за русскими убеждало меня в том, что они ничего не подозревают о наших намерениях. Во дворе крепости Бреста, который просматривался с наших наблюдательных пунктов, под звуки оркестра они проводили развод караулов. Береговые укрепления вдоль Западного Буга не были заняты русскими войсками. Работы по укреплению берега едва ли хоть сколько-нибудь продвинулись вперед за последние недели. Перспективы сохранения момента внезапности были настолько велики, что возник вопрос, стоит ли при таких обстоятельствах проводить артиллерийскую подготовку в течение часа, как это предусматривалось приказом…» (с. 208).

«Внезапность нападения на противника была достигнута на всем фронте танковой группы. Западнее Брест-Литовска (Бреста) 24-м танковым корпусом были захвачены все мосты через Буг, оказавшиеся в полной исправности…» (с. 209).

Фон Бок, «Я стоял у ворот Москвы»:

«Все началось в соответствии с планом. Странное дело: русские почему-то оставили один мост через Буг в целости и сохранности…» (с. 47).

«Удивляет то, что нигде не заметно сколько-нибудь значительной работы их артиллерии…» (там же).

Подобных цитат очень много. Все эти цитаты широко известны, но в связке с протоколами допросов Павлова и документами о передислокации войск и планах обороны они приобретают иной оттенок: Павлов говорит, что все Директивы и приказы Москвы передавал в войска и повышал боеготовность частей округа. Но Павлов врет, и его уверения в том, что он «готовил войска к войне», опровергают даже немецкие генералы. В то же время подобных цитат о соседних округах в немецкой мемуарной литературе практически не приводится.

Часть II

ИТОГИ И ВЫВОДЫ

Подытоживая сказанное в этих двух главах, стоит еще раз показать по датам то, как приводились в боевую готовность западные округа, что делалось в последние дни перед 22 июня. Используем частично статью А. Саввина из газеты МО РФ «Красная звезда», №№ 205 от 12.11. 08 г., 210 от 19.11. 08 г., 215 от 26.11.08 г., 220 от 3.12.08 г.:

«…10 июня, за 12 дней до войны, было подписано распоряжение главнокомандующего сухопутными войсками Германии о назначении срока начала наступления на Советский Союз, в котором впервые немецкое руководство письменно фиксирует конкретную дату нападения на СССР (дата 22 июня была впервые названа в ставке Гитлера на совещании у начальника отдела обороны страны штаба Верховного командования вермахта 1 мая 1941 года):

1. Днем «Д» операции «Барбароссе! предлагается считать 22 июня.

2. В случае переноса этого срока соответствующее решение будет принято не позднее 18 июня.

3. В 13.00 21 июня в войска будет передан один из двух следующих сигналов: я) сигнал «Дортмунд». Он означает, что наступление, как и запланировано, начнется 22 июня и что можно приступать к открытому выполнению приказов; б) сигнал «Альто-Ha». Он означает, что наступление переносится на другой срок…»

Тогда же, 10 июня, для ЗапОВО была подписана Директива: «Для повышения боевой готовности войск округа все глубинные стрелковые дивизии… вывести в лагерь в районы, предусмотренные планом прикрытия (директива НКО за № 503859/сс/ов)». 11 июня 1941 года в кабинете Сталина в Кремле были Тимошенко, Жуков, Кузнецов. Все трое зашли в 21.55 и вышли через час, в 22.55. Затем начальник ГШ Жуков еще раз зашел в кабинет Сталина через 10 минут, в 23–05 и пробыл там до 00.25, ровно 1 час 20 минут. В следующий раз Тимошенко и Жуков были в Кремле аж 18 июня и в этот день пробыли у Сталина целых 4 часа! Однако 10 июня военных у Сталина не было. Но 9 июня Тимошенко и Жуков были у Сталина с 16.00 до 17.00, а затем с 18.00 до 23–25! Более 5,5 часов в общей сложности. В этот же день в кабинете был и Сафонов (с 18.00 до 23.25) — начальник Моб. управления правительства. А также Ворошилов, Кулик (ГАУ), Вознесенский (Госплан), Жигарев (ВВС), Шахурин (производство боеприпасов). Все они были в Кремле 9 июня и вышли от Сталина также в 23.25.

«12 июня в адрес командующих войсковыми группировками вермахта, сосредоточенными на границе с СССР, уходит шифротелеграмма, в которой доводится содержание распоряжения главнокомандующего сухопутными войсками Германии от 10 июня о назначении срока начала наступления на 22 июня. Она перехватывается и расшифровывается английской службой радиоперехвата, и через несколько дней Сталин узнает о ее содержании из донесения по линии «кембриджской пятерки».

В тот же день, 12 июня, Сталин разрешил дополнительное выдвижение значительного число соединений сухопутных войск ближе к государственной границе. Решение было оформлено директивой за подписью наркома обороны Тимошенко и начальника Генштаба Жукова».

Саввин говорит о Директивах НКО и ГШ «от 12 июня», которые выше рассматривались подробно. Это Директивы о начале выдвижения войск из глубины обороны в сторону границы, в которых давались конкретные указания по выдвижению корпусов в места их новой дислокации и определялись сроки исполнения этих выдвижений. Но, скорее всего, одной общей Директивы не было. Были отдельные Директивы от «12 июня» в каждый округ — «Для повышения боевой готовности…» выполнить то-то и то-то.

При этом Сталину могли показать вариант (набросок) данных директив, на основе которого и делались директивы по округам — «Для повышения боевой готовности войск округа все глубинные стрелковые дивизии и управления стрелковых корпусов вывести в лагеря в районы предусмотренные планом прикрытия». Т. е. речь могла идти и шла именно о стрелковых дивизиях и корпусах первого эшелона обороны и о том, что пора выводить их в районы, предусмотренные «Планом прикрытия и обороны госграницы». Однако в «Директиве от 12 июня» для КОВО указывается нечто другое: «Для повышения боевой готовности войск округа к 1 июля 1941 г. все глубинные дивизии и управления корпусов с корпусными частями перевести в новые лагеря, согласно прилагаемой карты»! Об этой «странности» мы, впрочем, поговорим позже.

Сталин получал информацию и от других разведслужб, или же информация из Лондона от К. Филби и его «пятерки» легла на стол Сталина в тот же день, 10–11 июня. Поэтому 12 июня Тимошенко и Жуков и подписали по команде Сталина эти Директивы о фактическом введении в действие Планов прикрытия для западных округов. Некоторые из этих Директив (для КОВО и ЗапОВО) были опубликованы в сборнике Яковлева в 1998 году. Однако в Минск такая Директива ушла еще 10 июня, и, возможно, информация о том, что Гитлер подписал приказ с датой 22 июня, уже 10 и пришла в Москву! Или эту директиву отправили в Минск, имея некую информацию о планах Германии напрямую из Берлина. Генерал Павлов в эти же дни имел разговор со Сталиным и убеждал его в присутствии Голованова, командира дальнебомбардировочного полка центрального подчинения, что никакой концентрации немецких войск на германской стороне нет. Однако Сталин имел свои данные по этому вопросу.

Буквально в эти же дни Павлов говорил Голованову: «Не в духе хозяин. Какая-то сволочь пытается ему доказать, что немцы сосредоточивают войска на нашей границе». К сожалению, точная дата этого разговора неизвестна.

«13 июня разведка погранвойск зафиксировала начало выдвижения германских войск на исходные для наступления позиции, но в тот же день выдвижение было приостановлено. Некоторые исследователи связывают это с тем, что, возможно, Гитлер еще не получил от англичан неких гарантий».

Вполне возможно, что Гитлер, также имеющий своих агентов в Москве, узнал о подписанных Директивах НКО и ГШ о выдвижении частей западных округов к границе в районы сосредоточения и именно поэтому дал команду остановить движение. Он никогда не нападал, не будучи уверен в успехе. Однако через того же Канариса (старого друга Англии, заинтересованной в том, чтобы Гитлер скорее напал на СССР) он мог получить «гарантии», что все директивы о подготовке к обороне будут просаботированы Павловыми, и, следовательно, есть шанс успешной реализации варианта «Барбаросса». Напомню, в «Барбароссе» сказано следующее:

«1. Общий замысел. Основные силы русских сухопутных войск, находящихся в Западной России, должны быть уничтожены в смелых операциях посредством глубокого, быстрого выдвижения танковых клиньев. Отступление боеспособных войск противника на широкие просторы русской территории должно быть предотвращено…»

В том, что касается выполнения этого замысла, Гитлер рассчитывал, что «только неожиданно быстрый развал русского сопротивления мог бы обеспечить постановку и выполнение этих обеих задач одновременно». Речь идет о задачах по нанесению удара по Украине, и одновременно — сдвоенного удара по Белоруссии и Прибалтике. А при примерно равных силах германских и советских войск на западных границах, быстрая победа Германии и «неожиданно быстрый развал русского сопротивления» были возможены только в одном случае — в случае прямого предательства командования РККА (как минимум) западных округов. Или хотя бы одного из этих округов.

Сталин 10 июня дает команду-разрешение Тимошенко и Жукову подписать Директиву на вывод войск ЗапОВО (пока только) в районы сосредоточения и на фактическое приведении этих войск в «повышенную боевую готовность». Произошло это, скорее всего, в первой половине дня 10 июня и по телефону, т. к. ни Тимошенко, ни Жуков 10 июня в Кремле не были. 10 июня эта Директива уже пришла в Минск, и первая оперсводка из Минска о выполнении этой Директивы поступила в ГШ уже к полуночи 11 июня. В этой сводке говорится, что «части 17 сд (271, 278 сп, 20 ап, обе) выступили из пунктов старой дислокации в 10:00 11.06 с/г и, совершив марш, к 21:00 сосредоточились на ночлег… Части 121 сд — 383 сп, 1/507 гап в 7.00 11.06, выступив из Бобруйска, к 22.00 сосредоточились…».

Скорее всего, Сталин сначала дал команду начать вывод глубинных дивизий и корпусов с 10 июня (во все округа команды ушли в разные дни, чтобы не вызвать обвинение в «агрессии»), а потом стал готовить «Сообщение ТАСС». К вечеру 13 июня это сообщение выходит в радиоэфир. А Гитлер, получив после 13 июня от Канариса и его разведки «гарантии успеха», продолжил выдвижение сил вермахта к границе с СССР. Сталин же 14 июня, не дождавшись «ответа» от Гитлера на «Сообщение ТАСС» (и также наверняка получив от разведки данные о возобновлении движения немецких войск к нашей границе), дает команду Тимошенко и Жукову отправлять в КОВО и в ПрибОВО уже подписанные Директивы НКО и ГШ от «12 июня».

А. Саввин:

«13 июня Сталин распорядился распространить сообщение информационного агентства ТАСС, которое было оглашено в радиопередаче на заграницу в 18.00, а на следующий день (14 июня) опубликовано в советской печати. В сообщении, предназначенном не столько для своего населения, сколько для официального Берлина, опровергались слухи о «близости войны между СССР и Германией» и сосредоточении войск по обе стороны советско-германской границы. Утверждалось, что «происходящая в последнее время переброска германских войск, освободившихся от операций на Балканах, в восточные и северо-восточные районы Германии связана, надо полагать, с другими мотивами, не имеющими касательства к советско-германским отношениям»….»

Таким образом, глава правительства СССР — Сталин, возможно, даже не получив 10 июня никаких сообщений от разведки о начале реализации варианта «Барбаросса» и не зная еще достаточно точную дату нападения — 22 июня, дал своим подчиненным команду на приведение войск западных округов в боевую готовность «повышенную». Соответствующая директива ушла в Минск еще 10 июня, а Директивы от 12 июня о фактическом повышении боевой готовности поступили в Ригу и Киев 14–15 июня, после того, как Гитлер никак не отреагировал на дипломатический ход советской стороны — «Сообщение ТАСС» от 13–14 июня. В Одессу такая Директива, возможно, вообще не приходила, хотя начштаба округа Захаров пишет, что в округа Директива поступила с датой «от 12 июня».

Этим «Сообщением» Сталин пытался спровоцировать Гитлера на ответ по поводу скопления немецких войск у границы с СССР. Кроме того, это была попытка ответа на распространяемые англичанами слухи о скором нападении Гитлера на СССР (поскольку именно английская пресса в эти дни активно обсуждала предполагаемую скорую войну между СССР и Германией), «направленные на разжигание мировой войны». Этим «Сообщением ТАСС» опровергались слухи, направленные на «разжигание мировой войны» и войны между СССР и Германией, имеющих Договоры «О ненападении» и «О дружбе и границах». Которые ни Сталин, ни Гитлер «не намерены нарушать».

По правилам международного «этикета» Гитлер обязан был также рассыпаться в любезностях и заверить «соседа» и «мировую общественность», что никаких коварных планов в отношении СССР не строит, чтит «Договор о ненападении» и нападать не собирается. Однако Гитлер ушел в глухое молчание, ответа от немецкой стороны не последовало, а накопление немецких войск на границе после 14 июня усилилось.

17 июня из Берлина поступило срочное сообщение от военно-морского атташе СССР капитана 1-го ранга Воронцова о том, что нападение Германии на СССР произойдет 22 июня в 3.30 утра. Вечером 17 июня в Кремле у Сталина был командующий ВВС Жигарев — с 00.45 до 1.50. И днем 18 июня был проведен облет самолетом-разведчиком У-2 границы в Белоруссии, в полосе ЗапОВО (возможно, облеты проводились и в соседних округах).

18-го же июня поздно вечером по итогам облета и авиаразведки, подтвердившей, что немецкие войска изготовились для нападения на СССР, в западные округа пошла телеграмма Генштаба о приведении в «повышенную боевую готовность» всех оставшихся частей этих округов и об отводе приграничных частей от границы! Также согласно этой последней телеграмме из ГШ командование западных округов обязано было вернуть в расположения все находящиеся вне своих расположений части, и в том числе вывести из Бреста расквартированные там дивизии на рубежи обороны вокруг города. Срок выполнения этого приказа телеграмма устанавливала вполне четкий — к 24.00 21 июня. Также 18 июня отдельными приказами ГШ, подписанными Ватутиным, округам ставилась задача ускорить движение войск и закончить его к 22–23 июня. О чем оперативные отделы докладывали ежедневно, вплоть до вечера 21 июня.

Окончательно подытоживая все вышесказанное, можно увидеть, что приведение частей западных округов в боевую готовность проводилось в несколько этапов и несколькими командами (условно).

Первый этап — это проведение в мае-июне 1941 года в западных и даже во внутренних округах фактической «скрытой мобилизации» под видом «учебных сборов».

Очень часто можно слышать такое — никакой «скрытой мобилизации» вовсе не было. Не было официально объявлено о «Больших учебных сборах», что подразумевает «скрытую мобилизацию», а были обычные ежегодные плановые сборы приписного состава. И значит говорить о том, что Сталин в этом плане готовил армию к войне к лету, июню 1941, нельзя. Но сборы сборам рознь. Одно дело призвать на месяц приписной состав в одном округе, а другое отправить почти миллион приписных в ключевые округа, доведя численность подразделений до 75–80 %. Ведь «согласно действовавшему в то время мобилизационному плану 1938–1939 гг. усиление войсковых частей и соединений на 75–80 % от штата военного времени и является как раз таки скрытой мобилизацией в порядке «Больших учебных сборов» по литере «Б» (это нам известно из док. № 272 «малиновки»)…

Т.е. в результате объявления скрытой мобилизации части и соединения должны иметь не менее 75–80 % от штата военного времени. Военные (Тимошенко, Жуков, Василевский, Анисов) хотели провести БУС [в 1941 году] «де-юре» — об этом бесспорно свидетельствуют майские «Соображения». Усатый им этого, вероятно, сделать не разрешил… и военные «вышли из положения»… — переделали план проведения обычных годовых учебных сборов так, чтобы довести мобилизационную готовность боевых частей дивизий приграничных округов до 1 дня. Так что военные имеют полное право говорить, что БУС «де-факто» в 1941 году они провели. Укомплектовать соединение до 75–80 % — это и есть повысить его мобготовность до «менее 24 часов»… (исследователь Петр Тон, СПб).

Подобные «учебные сборы» планировали и на 1939 год и на 1940. В 1939 году был конфликт с Японией, который вполне мог перерасти в большую войну. Затем Германия напала на Польшу, что также могло втянуть СССР в войну. Потом был конфликт с Финляндией, а потом в 1940 году началась война в Европе, когда Гитлер с легкостью захватывал европейские страны, и на 1940 год Ворошилов делал заявку на почти 1,5 млн. приписных на «учебные сборы». Однако уже в июне 1940 Франция капитулировала и сборы в 1940 году хоть состоялись, но в количестве всего около 400 тысяч приписных. При этом учебные сборы сами по себе не «мобилизация», а форма повышения мобилизационной и боевой готовности.

Но те же механизированные корпуса и приграничные дивизии уже весной 1941 года имели практически полный штат по личному составу. И доукомплектование приписным составом во время этих «учебных сборов» шло в основном стрелковых частей второго эшелона (резерва округов) и внутренних округов. Таким образом, Красная армия весной 1941 года была увеличена до почти 5,5 млн. человек, больше чем на 1,5 млн. по сравнению с 1940 годом. Также в мае 1941 года были разработаны новые «Планы обороны и прикрытия» государственной границы, существенно отличающиеся от предыдущих.

Второй этап — «Директивы от 12 июня», поступившие в округа 14–15 июня, а в Минск еще вечером 10 июня.

По этим директивам в западных округах должны были привести в повышенную боевую готовность дивизии и корпуса второго эшелона и резервов в глубине округов и начать их выдвижение на рубежи, в районы, предусмотренные «Планами прикрытия». Таким образом, фактически вводились в действия планы прикрытия государственной границы и обороны округов.

Первая же фраза Директив предписывает «для повышения боевой готовности войск… все глубинные стрелковые дивизии и управления стрелковых корпусов с корпусными частями вывести… в районы, предусмотренные для них планом прикрытия». Это предписание частично выполнили даже в ЗапОВО, либо же — как в КОВО — войска выводили в новые районы согласно прилагаемых карт. Но, в любом случае, войска должны были выводиться и худо-бедно выводились в полевые лагеря ближе к границе.

Приграничные части при этом предполагалось «…оставить на месте, вывод их на границу в назначенные им районы, в случае необходимости будет произведен по особому моему приказу…». Помните, как Молотов это комментировал? Мол, нельзя было двигать войска на границе до последнего, чтобы не дать повода Гитлеру обвинить СССР в подготовке к войне и «нападению» на Германию.

Выполнял ли тот же Павлов данную Директиву? Выполнял: некое движение частей в округе к границе после 10 июня началось, в ГШ пошли оперсводки об исполнении данной Директивы. «Доброжелатели» ведь могли и доложить в Москву о саботаже — так что движение по выполнению Директивы от 10 июня, конечно, было даже в Белоруссии. И уж тем более в остальных округах.

Однако есть интересный момент, за счет которого оппоненты пытаются развенчать идею о том, что Сталин знал о дате нападения заранее. Дело в том, что во всех Директивах от 10–12 июня дата окончания выдвижения войск указана четко — «к 1 июля 1941 года». Таким образом, заключают они, Сталин либо ничего не знал в эти дни о дате «22 июня», либо после 1 июля собирался сам нападать на Гитлера. В связи с этим вопросом стоит привести слова генерал-фельдмаршала Кейтеля, сказанные им о событиях 1942 года, когда в Германии разоблачили «Красную капеллу» (Кейтель Вильгельм, «12 ступенек на эшафот…», Ростов н/Д., 2000 г., также есть на сайте: http://militera.lib.ru/memo /german/kevtel_ v/index.html):

«…У меня уже нет времени, чтобы подробно описать ход проведенной в соответствии с планами фюрера операции, которая началась под Полтавой, а закончилась на Волге, у стен Сталинграда, став поворотным пунктом всей кампании на Востоке. Расскажу только о некоторых наиболее запомнившихся мне эпизодах.

Операция началась с совершенно дикой истории, когда вражеская пресса частично опубликовала… план немецкого наступления. По крайней мере, одна из фраз директивы фюрера была воспроизведена дословно, так что у нас не возникло никаких сомнений в прямой измене…Уже следующей зимой выяснилось, что предателем оказался офицер разведотдела оперативного штаба люфтваффе, призванный на действительную службу из запаса. Главному управлению имперской безопасности удалось выйти на след разветвленной организации государственных преступников и изменников родины, действовавшей в Берлине. В декабре 1942 г. в верховном военном трибунале состоялся процесс, завершившийся вынесением справедливых приговоров членам шпионской организации, главным образом, гражданским лицам — мужчинам и женщинам. Руководителем и организатором шпионской сети, так называемой «Красной капеллы», был тот самый вышеупомянутый офицер люфтваффе, некий оберстлейтенант Харро Шульце-Бойзен. Вместе со своей женой Либертас, внучкой князя Филиппа Ойленбургского, он установил связь с советской разведкой и передавал коммунистам секретную оперативно-стратегическую информацию…»

Речь идет об операции «Блау», когда наши войска были разбиты под Харьковом. Приведенные слова фельдмаршала — пример того, как опасно неосторожное распоряжение информацией: разболтанные в газетах сведения о планах немцев привели как минимум к гибели ценной агентуры. Выходит, что если бы Сталин в приказах перед 22 июня даже и показал, что дата нападения в СССР известна, то это ничего кроме вреда не принесло бы. Вот поэтому возможно и стояла дата окончания выполнения выдвижения — «к 1 июля».

Также есть интересные факт — майско-июньские «учебные сборы» должны были закончиться 1 июля 1941 года. Но после того как 15 июня в тот же Киев пришла Директива НКО и ГШ о начале выдвижения «глубинных дивизий» в сторону границы, в ГШ был отправлен запрос — что делать с проведением «учебных сборов» и приписниками. Вот что пишет в своих исследованиях «Сергей ст.» (С.Л. Чекунов): «17 июня ВС КОВО запросил ГШ о продлении на три месяца сборов во всех частях, в которых проводились сборы.

18 июня шифровка была доложена Соколовскому. В этот же день Соколовский запросил Ватутина по этому вопросу, и Ватутин наложил резолюцию: «Сборы продлить до особого распоряжения». Утром 20 июня соответствующая шифровка ушла в КОВО…»

Из этого другой исследователь, П. Тон, делает такие выводы: «…надо показать, что вся РККА в июне 1941 года имела:

а) высокую степень укомплектованности соединений личным составом (наивысшую по сравнению с любым иным периодом);

б) высочайшую степень мобилизационной готовности как минимум для соединений, предназначенных на Запад и уже находящихся там. Когда процесс отмобилизования де-факто будет занимать часы.

И, самое главное, надо показать, что все это сложилось не просто так (случайным образом), а явилось результатом тщательнейшего планирования в Генштабе…»

Третий этап в приведении в боевую готовность частей западных округов — телеграммы с приказами ГШ от 18 июня.

Данные приказы поступили в округа, видимо, утром 19 июня. Они предписывали привести в повышенную боевую готовность приграничные дивизии и, скорее всего, все части западных округов, но самое важное — эти приказы требовали начать отвод приграничных частей от границы на подготовленные рубежи обороны, предусмотренные для них Планами прикрытия. Вермахт уже изготовился для броска на СССР, было уже не до дипломатических вывертов, и угроза войны заставила Сталина дать команду Тимошенко и Жукову привести в боевую готовность, фактически полную, все части западных округов! Хотя даже 21 июня так и оставался в силе приказ сами рубежи обороны не занимать…

По этим приказам ГШ в округах обязаны были к полуночи 21 июня 1941 года отвести от границы приграничные дивизии на их рубежи обороны согласно планов прикрытия и доложить о выполнении в ГШ. Что же сделал Павлов с дивизиями в Бресте, которые также являлись приграничными? Ждал после 15 июня особого приказа наркома? Конечно, ждал! Получил ли он такое «особое распоряжение» наркома 18 июня? Получил. Содержание этой телеграммы-приказа ГШ и дата исполнения известны из показаний генерал-майора П.И. Абрамидзе (КОВО), и начальник связи ЗапОВО Григорьев заявил на суде, что 18 июня был передан приказ ГШ о приведении в боевую готовность. Но три дивизии прикрытия брестского направления так и остались частично в городе, а частично вокруг него! Они не были собраны в казармы даже после 18 июня и не были затем выведены из Бреста для обороны города и направления!

Четвертый этап в повышении боевой готовности войск западных округов и их штабов — приказы ГШ от 19 июня на вывод штабов округов на полевые фронтовые управления, что также подразумевало повышение боевой готовности войск округов. И штабы округов должны были выдвинуться в полевые пункты к 22 июня (вспоминаем слова Василевского о том, что о «дате икс» они знали за несколько дней до нападения и ждали этого нападения!).

Баграмян так пишет об этом приказе ГШ, к сожалению, до сих пор не опубликованном: «В то же утро (19 июня) из Москвы поступила телеграмма Г.К. Жукова о том, что Народный комиссар обороны приказал создать фронтовое управление и к 22 июня перебросить его в Тарнополъ…» Однако в КОВО уже руководство округа (Кирпонос) поставило задачу тому же оперативному отделу, через который идет управление войсками, прибыть на полевое управление чуть ли не утром 22 июня!

Посмотрим, что пишет сам Баграмян — http://militera.lib.ru/memo/russian/bagramyan 1 /02.html. глава «Приграничное сражение. «КОВО-41» вступает в силу»:

22 июня.

«Прибыли мы раньше назначенного срока — в седьмом часу утра. Нас ждали. Не успела головная машина подъехать к военному городку, как ворота мгновенно распахнулись, и дежурный офицер молча указал мне рукой, куда ехать….

На шум подкативших машин выбежал генерал Пуркаев. На лице — величайшее нетерпение и досада. Так и казалось, что сейчас он закричит: «Где вы пропадали?!» Но генерал смолчал; видимо, вспомнил, что сам назначил срок нашего прибытия. Взмахом руки прервал мой рапорт.

— Быстрей разгружайтесь и за работу! Немедленно по всем каналам связи передайте командирам корпусов второго эшелона, чтобы вводили в действие оперативный план «КОВО-41». Добейтесь подтверждения, что это распоряжение получено. Когда ответы поступят, доложите мне.

Едва Пуркаев ушел, на пороге появился крайне рассерженный командующий. Начал бурно возмущаться, что мы запоздали. Кирпонос редко терял самообладание. Значит, невыносимо тяжело складывались дела, если он вышел из равновесия.

Сдерживая обиду, я попытался объяснить, что мы прибыли даже раньше назначенного времени, несмотря на плохое техническое состояние автомашин. Кирпонос уже более сдержанно бросил на ходу:

— Чтобы через часу меня на столе лежала карта с обстановкой на границе/».

Приказ ГШ требовал вывести штаб округа на полевое управление «к 22 июня», т. е. «к 24.00 21 июня» штаб КОВО должен был быть в Тарнополе. Однако Кирпонос решил, что оперативный отдел (орган управления войсками) может прибыть в Тарнополь утром, и позже, чуть ли не к обеду 22 июня. Таким образом, управление войсками КОВО в момент нападения Германии было парализовано. В ПрибОВО самого командующего Ф.И. Кузнецова, который вроде бы в момент нападения находился на полевом управлении, 22 июня искали почти сутки. Опять же, штабам ставится задача быть в полевом КП к 22 июня, а войскам выдвинуться на рубежи обороны можно и «к 1 июля»?!

А что делал Павлов в Белоруссии? А Павлов пошел на откровенный саботаж — и дивизии из Бреста не вывел, и штаб округа к 22 июня оставил в Минске. Но за оставшиеся несколько дней до нападения, о котором он точно знал и из приказов Москвы, и от разведки округа, и от пограничников, которые наверняка докладывали ему о перемещениях немецких войск, о выселении из приграничной полосы поляков и о реквизиции у населения телег, «особисты» никак не успевали уличить Павлова в саботаже. Да и кто бы его уличил, если начальник связи округа генерал Григорьев, через которого шли директивы и приказы Москвы, никому не докладывал о саботаже командующим этих приказов (если, конечно, он знал их содержание). И начальник штаба округа генерал Климовских, который точно знал о Директивах от 10–18 июня, тоже не докладывал «наверх» о «странном» поведении командующего.

Если Павлов по личной инициативе не вывел эти три дивизии (а его буквально трясли по этим дивизиям на следствии и суде), получив приказ об отводе приграничных частей, хотя именно эти дивизии должны были закрывать брестское направление, держа оборону вокруг города, то Павлов уже совершил воинское преступление. Либо он делал это по собственной воле, как самоубийца, либо по согласованию с Москвой. Но во втором случае получается, что вместе с Павловым в измене замешаны и Тимошенко с Жуковым. А если нет, то кто присоветовал Павлову оставить дивизии в городе на убой? Сталин? При повышении боевой готовности командиры всех частей должны собрать технику и личный состав в подразделения, но в Бресте этого сделано не было. А получив «особую команду» от наркома 18 июня, Павлов и его подельники окончательно перестали выполнять приказы Москвы.

Пятый и последний этап в приведении в боевую готовность войск западных округов — сообщение командованию округов достаточно точной даты нападения Германии, которая стала известна (подтверждена показаниями «перебежчиков» и докладом наркома ВМФ Кузнецова сообщения каперанга Воронцова Сталину в его кабинете) вечером 21 июня. В этот вечер о приведении войск западных округов в полную боевую готовность было объявлено официально, а приводимые еще до 22 июня в повышенную и фактически в полную боевую готовность войска «Директивой № 1» от 21 июня получали официальную команду-приказ на объявление боевой тревоги находящимся в полевых лагерях дивизиям и корпусам.

В ночь на 22 июня в западные округа была отправлена последняя Директива мирного времени, «Директива № 1 от 21.06.41», в которой сообщается возможная и приблизительная дата вероятного нападения Германии: «1. В течение 22–23 июня 1941 года возможно внезапное нападение немцев…»

Также данная Директива предписывала:

«…войскам…. округов быть в полной боевой готовности встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников…

а) в течении ночи на 22 июня 1941 года скрытно занять огневые точки укрепленных районов на государственной границе;

б) перед рассветом 22 июня 1941 года рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию, в том числе и войсковую, тщательно ее замаскировать;

в) все части привести в боевую готовность. Войска держать рассредоточенно и замаскированно;

г) противовоздушную оборону привести в боевую готовность без дополнительного подъема приписного состава. Подготовить все мероприятия по затемнению городов и объектов;

д) никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить.

Тимошенко, Жуков».

После получения данной директивы командованию округов оставалось только дать короткую команду-приказ в войска — поднять по боевой тревоге войска находящиеся в повышенной боевой готовности и привести их в полную, как это сделал адмирал Н.Г. Кузнецов на флоте. (Точно так же поступил замкомандующего еще одного округа, но о нем будет сказано чуть позже.) А как выполнили Директивы НКО и ГШ от 10–12 июня, телеграмму ГШ от 18 июня и «Директиву № 1» командующие западных округов, и особенно генерал армии, Герой Советского Союза Д.Г. Павлов, как они «занимали» УРы на «государственной границе», «рассредоточивали» в ночь на 22 июня самолеты и приводили «все части в боевую готовность» в ночь перед нападением — известно.

Есть и еще один интересный момент в истории предательства части генералитета РККА летом 1941 года — вопрос «социального происхождения» расстрелянных генералов. Начштаба ЗапОВО генерал Климовских был офицером еще царской армии. Командующий 4-й армии ЗапОВО генерал Коробков был офицером царской армии. Начальник артиллерии ЗапОВО генерал Клич также был офицером еще царской армии. (Уроженец турецкого Карса, АН. Клич окончил кадетский корпус и артиллерийское училище. Участник Первой мировой, поручик, всю Гражданскую войну, до ноября 1920 года, он прослужил в дашнакской (армянской буржуазной) армии. В конце 1920-х Клич оказался уже в Красной армии и к августу 1940 года дослужился до звания генерал-лейтенанта.) Это тот самый командующий артиллерией ЗапОВО, в котором всю артиллерию после 15 июня загоняли на «стрельбы» к самой границе. Протоколы допросов этих генералов пока не публикуются, хотя в них наверняка можно найти много интересного. Клич расстрелян в октябре 1941 года, но его дело, по крайней мере официально, не связано с делом Павлова. А ведь после войны задавался и «вопрос № 4»: «Почему большая часть артиллерии находилась в учебных центрах?»

Интересно: кто тянул подобных «дашнаков» в РККА и зачем?

Таких «вчерашних поручиков» к 22 июня в Красной армии было много. Например, бывший поручик Маландин Г.К., ставший к июню 1941 года генерал-лейтенантом и начальником Оперативного управления Генштаба, который отправлял «Директиву № 1» в западные округа в ночь на 22 июня — об этом «поручике» будет отдельный разговор чуть позже. Или начальник Управления ВОСО (Военные Сообщения) Красной армии, генерал с простой «рабоче-крестьянской» фамилией Трубецкой, который был арестован с большой группой генералов в первые же дни войны и после долгого разбирательства расстрелян вместе с ними же в феврале 1942 (а «реабилитирован» уже в 1955 году!). И многие другие.

(Примечание. Кстати, предок генерала Красной армии Н.И. Трубецкого был во главе заговора декабристов в 1825 году — князь, полковник С.П. Трубецкой был избран Диктатором восстания. Но на Сенатскую площадь не явился, приговорен к каторге. Дожил до 70 лет, умер в 1860 году. Кто знает, если бы начальник ВОСО генерал-лейтенант Красной армии Н.И. Трубецкой, 1890 г. р., добросовестно выполнял свои должностные обязанности, то, глядишь, сегодня был бы в списке маршалов и генералов Победы Великой Отечественной войны 1941–1945 годов. Как его предок, воевавший в Отечественной войне 1812–1814 год…)

Были, правда, и вчерашние штабс-капитаны Василевские, штабс-капитаны Толбухины из крестьян, или подполковники Шапошниковы и сотни им подобных подпоручиков Антоновых «из дворян», В.И. Кузнецовых из рабочих и Говоровых «из белых»… Но, впрочем, разбор «родословных» предателей Родины не является темой данного исследования.

Есть еще и такой «нюанс» в «деле Павлова»: и он сам, и командующий Киевского Особого военного округа генерал Кирпонос в Первую мировую побывали в немецком плену, как и подпоручик Тухачевский. Есть подозрения, что как минимум тот же Тухачевский еще тогда слишком тесно «сдружился» с немецкой разведкой.

А ведь был один округ, в котором приведение в повышенную боевую готовность на основании Директив НКО и ГШ от 13–18 июня и в полную — в ночь на 22 июня состоялось вполне успешно. Что это за округ, в котором, как и на флоте, смогли буквально за пару часов привести войска в боевую готовность сразу по получении «Директивы № 1», в котором вовремя дали «сигнал боевой тревоги» — в следующей главе.

И напоследок еще раз вернемся к резунам, что считают данные Директивы подтверждением «агрессивных планов Сталина по нападению на Гитлера и всю Европу». Если принять эту версию и признать, что данные Директивы были отправлены в западные округа, чтобы войска изготовились к нападению, а не к обороне, то действия Павлова и ему подобных следует признать «подвигом в защиту мира и свободы»! Эти смелые генералы, оказывается, боролись со сталинской сатрапией и пытались своими действиями спасти мир от большевистской угрозы. Однако резуны не слишком стремятся ссылаться на Директивы НКО и ГШ от 10–12 и тем более от 18 июня как на «доказательство» подготовки Сталиным нападения на Германию и Европу — эти документы портят им всю обедню. А есть еще те самые «пять вопросов от Покровского», которые поклонники В. Резуна также особо стараются «не замечать» и которые одним из первых поднял для изучения исследователь Ю.И. Мухин. Эти вопросы, как и знаменитая «Директива № 1», самим своим текстом показывают, что перед 22 июня 1941 года отдавались некие приказы, и те, кому были заданы эти «пять вопросов», должны были четко ответить, когда они данные команды получали, от кого, как и какие меры приняли для их выполнения. Вопросы эти были достаточно четкие и прямые, почти как вопрос для студентов-двоечников — «уж не в вольтах ли измеряется напряжение?».

В 1989 году в «Военно-историческом журнале», в номерах 3 и 5, были опубликованы ответы на вопросы № 1 и № 2 (а также частично на вопрос № 3) — На вопрос о «пушках в лагерях», вопрос № 4 и вопрос № 5 ответов нет. Но на все эти вопросы генералы успели ответить еще при Сталине, кое-кто — прямо у расстрельной стенки. Однако при Хрущеве все виновные в трагедии 1941 года были «реабилитированы» и названы «героями», а ответы на опасные «Вопросы» сданы в Архивы Министерства обороны и до сих пор недоступны для изучения и опубликования в полном объеме.

В 1989 году публиковались ответы комдивов, комкоров и генералов из штабов округов. Но нет ответов таких командующих, как Рокоссовский, ставших после войны маршалами. Видимо, ответы таких людей ВИЖ не рискнул публиковать — очень уж неудобными могли оказаться показания некоторых генералов и маршалов, данные сразу после войны, в основном еще при жизни Сталина, когда врать о ВОВ еще боялись или не умели и не собирались. Но даже анализ того немногого, что было опубликовано — если анализировать, имея перед глазами сами вопросы, — дает много интересного. И информацию о существовании «Приказа ГШ от 18 июня 1941 года» следует искать именно в ответах генералов на «Вопрос № 2», особенно — в ответах тех, кто стал после войны «маршалами Победы». Ведь именно среди них большинство таких, кто почему-то оказался в боеготовом состоянии перед 22 июня. Вряд ли публикаторы ВИЖ в 1989 году дошли бы до высших чинов, но даже то, что могло проясниться из ответов комдивов и комкоров, видимо, испугало кое-кого.

Подробнее все эти вопросы, с ответами генералов западных округов на них, будут разобраны в следующей книге о 22 июня, а пока стоит рассмотреть другой, не менее важный вопрос. Изучим «каноны» и «апокрифы» «Директивы № 1» от 21 июня 1941 года.

«КАНОНЫ», «АПОКРИФЫ» и «ФАЛЬШИВКИ»

(или в какое время отправили в западные округа «Директиву № 1»; как в различных округах приводили войска в боевую готовность; о «красных пакетах»)

«Канон (греч. *правило, норма») — церковное установление апостолов, Вселенских и некоторых поместных соборов и Отцов Церкви, касающиеся церковного устройства и правил…

Каноны являются своего рода канонической интерпретацией догматов в определенный момент исторического бытия Церкви. Они действительно являются образцом, правилом, формой жизни церковного общества…»

«Апокрифы (от др. — греч. «скрытый, сокровенный») — произведения позднеиудейской и раннехристианской литературы, не вошедшие в библейский канон…»

В переложении на светский язык «канон» — это все, что твердо установлено и стало «общепринятым». «Апокриф» же — это информация или знание, существующее до или вне установления «общепринятых» канонов и догм.

Часть I

«КАНОНЫ», «АПОКРИФЫ» и ФАЛЬШИВКИ

В конце 1960-х годов в военно-исторической науке был заложен и зафиксирован один канон — «Директива № 1 от 21.06.41 г.». Опубликованный ее текст стал «каноническим» и используется в военно-исторической литературе скоро полвека. Данная «Директива № 1» была запущена в оборот самим маршалом Г.К. Жуковым, и этим текстом Жуков пытался подтвердить свой рассказ

о том, что именно так и приводили в боевую готовность войска в западных округах — исключительно в ночь на 22 июня. Соответственно, до этого никаких мероприятий по повышению боеготовности в этих округах не проводилось вовсе, и только благодаря настойчивости генерала Жукова и маршала Тимошенко они смогли убедить упирающегося и боящегося Гитлера и «провокаций» Сталина и привели, наконец, в боевую готовность части западных округов. Но из-за того, что приведение в боевую готовность состоялось так поздно, фактически за какие-то пару часов до нападения Германии на СССР, оно, конечно же, запоздало, и развертывание частей тоже запоздало. И, соответственно, поражения Красной армии на начальном этапе войны, как и разгром войск на границе в первые дни, и разгром остатков дивизий в «спящих» казармах в том же Бресте, произошли исключительно по прямой вине тирана Сталина…

Для подтверждения этой легенды Г.К. Жуков и запустил в оборот этот текст «Директивы от 21.06.41 года» («№ 1» ей присвоили уже другие умельцы-историки):

«Ввиду особой важности привожу эту директиву полностью:

«Военным советам ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдОВО.

Копия: Народному комиссару Военно-Морского Флота

1. В течение 22–23 июня 1941 года возможно внезапное нападение немцев на фронтах ЛВО, Приб. ОВО, Зап. ОВО, КОВО, Од. ОВО. Нападение может начаться с провокационных действий.

2. Задача наших войск — не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения.

Одновременно войскам Ленинградского, Прибалтийского, Западного, Киевского и Одесского округов быть в полной боевой готовности, встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников.

Приказываю:

а) в течение ночи на 22 июня 1941 года скрытно занять огневые точки укрепленных районов на государственной границе;

б) перед рассветом 22 июня 1941 года рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию, в том числе и войсковую, тщательно ее замаскировать;

в) все части привести в боевую готовность. Войска держать рассредоточенно и замаскированно;

г) противовоздушную оборону привести в боевую готовность без дополнительного подъема приписного состава. Подготовить все мероприятия по затемнению городов и объектов;

д) никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить.

Тимошенко, Жуков.

21 июня 1941 года».

(«Воспоминания и размышления» — М., 1969 г. стр. 243)

При чтении такой «Директивы» у любого человека сложится однозначное мнение, что именно так и приводится в боевую готовность Советская армия — таким «несуразным», «странным» и «противоречивым» набором слов и понятий. При этом данный текст «до запятой» совпадает с текстом, что был передан приказом в ЗапОВО после получения «Директивы» в ночь на 22 июня. И именно этот текст представлен в сборнике документов Яковлева-Сахарова. Т. е. командование округа было не настолько умно, чтобы выдать приказ по округу в соответствии со своими условиями, а, возможно, просто отделалось формальным дублированием важнейшего приказа из Москвы.

Но любому историку всегда хотелось знать — а сохранился ли тот самый черновик, который писали в кабинете Сталина вечером 21 июня, на котором лично Сталин делал пометки, и что в нем на самом деле написано? Ведь при всех зачеркиваниях и пометках в округа должна была пойти некая бумага, дословно повторяющая рукописный вариант. Но насколько черновик отличается от показанного в мемуарах Жукова, ставшего каноническим текста «Директивы № 1»? Что было зачеркнуто в черновике, что «осталось за кадром»? Для исследователя «22 июня» найти «черновик Директивы № 1» — практически то же самое, что для историка Древней Руси — найти грамоту с приглашением Рюрика в Новгород.

В предыдущих главах была предпринята попытка показать, что «Директива № 1», согласно которой войска на границе якобы приводились в боевую готовность только в ночь на 22 июня и которая якобы «запоздала», на самом деле никакую «особенную» боевую готовность не объявляет. Эта «Директива № 1» является всего лишь последним этапом, условно говоря, в череде мероприятий по повышению боевой готовности войск западных округов последней недели перед 22 июня. Она сообщает и подтверждает командованию западных округов более-менее точную дату нападения — «22–23 июня 1941 года возможно внезапное нападение немцев…». Предписывает «войскам… округов быть в полной боевой готовности, встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников» и требует «все части привести в боевую готовность. Войска держать рассредоточенно и замаскированно…». При этом указание это не совсем ясное: какие конкретно войска следует привести в боевую готовность, в какую степень боевой готовности их надо привести? То ли все, что есть в округах, то ли отдельные какие-то части, то ли оставшиеся некие части…

Ведь в преамбуле приказа уже стоит фраза, прямо противоречащая приказной части: «Одновременно войскам Ленинградского, Прибалтийского, Западного, Киевского и Одесского округов быть в полной боевой готовности, встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников…» Т. е. вроде бы и так войска этих округов уже должны «быть в полной боевой готовности:» к «22–23 июня», а тут в приказной части дается еще раз команда «привести в боевую готовность» «все части»? То ли «масло масленое», то ли чего-то не хватает в тексте этого пункта приказной части. А может, командиры на местах и так должны были прекрасно понимать, что сообщается данной Директивой…

Обращает на себя внимание еще и постоянно повторяющаяся во всех изданиях данной Директивы запятая после фразы «быть в полной боевой готовности». Она есть и в «Жуковском» варианте, и в «Павловском», но из-за нее все предложение звучит как-то не по-русски. Понятнее для военных (да и для любого грамотного человека) звучало бы «войскам… округов быть в полной боевой готовность встретить возможный внезапный удар немцев». Без всяких лишних запятых. Таким образом, войскам ставится вроде бы вполне понятная задача — «быть в готовности встретить нападение». В мемуарах маршала Баграмяна этой запятой вообще нет, но в его изложении эта «Директива» выглядит еще более путаной. Маршал И.Х. Баграмян не приводит полностью текст варианта «Директивы № 1» по Киевскому округу, хотя она и проходила через него как начальника оперативного отдела штаба округа. Впрочем, никто из генералов и маршалов в своих мемуарах не приводит этот текст целиком — ни московский вариант, ни окружные версии. Только Жуков это сделал в 1969 году, и после этого она и стала «догмой», «каноном».

Но благодаря пытливому уму неугомонных «искателей артефактов», роющихся в различных архивах вплоть до Центрального Архива Министерства обороны (ЦАМО), в декабре 2009 года в Интернете был выложен некий «документ». Это неизвестный ранее и никогда не публиковавшийся ни в каких сборниках черновой вариант той самой «Директивы № 1 от 21 июня 1941 года»! По уверению человека, выложившего данный текст на форуме, уже упоминавшегося выше «Сергея ст.», этот текст переписан им от руки со всеми пометками и зачеркиваниями с оригинала, написанного самим Г.К.Жуковым. Впервые данный текст появился в конце декабря 2009 года на форуме: http://militera.horda.ru/?1 -3–40-000011QQ-000–0-0–1263198197

«Шифром. Расшифровать немедленно

Военным Советам ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО

Копия Народному Комиссару Военно-Морского Флота

1. В течение в ночь на 22.6.41 23–6.41 возможно внезапное нападение немцев на фронтах участках ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО, ЛВО.

Нападение немцев может начаться с провокации сегодня 22.6.41 г. На рассвете рассредоточить ционных действий. Особенно со стороны Румынии.

2. Задача наших войск не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения.

Одновременно войскам Ленинградского, Прибалтийского, Западного, Киевского и Одесского военных округов быть в полной боевой готовности встретить возможный внезапный удар немцев, или их союзников.

3. Приказываю:

а) В течении ночи на 22.6.41 г. скрытно занять укреплен огневые точки укрепленных районов и полевые сооружения вдоль на государственной границе.

б) Перед рассветом [22.6.41 г.] рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию, в том числе и войсковую, тщательно ее замаскировать.

в) Все части расположенные в лагерях привести в боевую готовность. Войска держать рассредоточено и замаскировано и зарывшись в землю.

о) В случае каких либо провокаций со стороны немцев, или их союзников, ни на какие провокации, не под даваться, приняв все меры к немедленному урегулированию недоразумений мирным путем.

г) Противовоздушную оборону привести в боевую готовность без дополнительного подъема приписного состава. Подготовить все мероприятия по затемнению городов и объектов.

д) Эвакуац Ни каких других мероприятий без особого разрешения не проводить.

Тимошенко Жуков

21.6.41

Рукопись, автограф ЦАМО, ф. 48а, on. 3408, д. 3, л.л. 257–259

Данная директива поступила в шифровальный отдел в 23–45 21 июня 1941 года.

Машинистка Грибкова отпечатала две копии в 23–50.

Первый экземпляр машинописной копии передан в НКВМФ.

Второй экземпляр машинописной копии передан Покровскому

Директива отправлена в 00.30 вЛВО, ЗОВО, КОВО, ОдВО, ПрибОВО под номерами: 19 942, 19 943, 19 944, 19 945, 19 946 соответственно.»

(Полужирным выделены слова и фразы, вставленные вместо вычеркнутых в черновике; Скобками выделены слова и фразы, вставленные вместо вычеркнутых в черновике.)

Здесь есть те самые номера, которые появляются у документа при отправке приказа в соответствующий округ.

Для ЛВО — № 19 942; для ЗапОВО — № 19 943; для КОВО — № 19 944; для ОдВО — № 19 945; для ПрибОВО — № 19 946.

Другой вариант выложен Д.Н. Егоровым (автор книги «Июнь 1941. Разгром Западного фронта») на другом форуме: http://russiainwar.forum24.ru/Pl-6–0-00000042–000-0–0-1268913055. Он несколько отличается от первого, хотя вроде бы скопирован с него. Есть и другие варианты в Интернете, и в них вообще нет вычеркиваний (возможно, потому, что при копировании эти вычеркивания и прочие выделения могут и исчезать).

В черновике-оригинале пресловутой «запятой» в тексте фразы «быть в полной боевой готовности встретить возможный внезапный удар немцев» нет, благодаря чему текст становится более «читабельным», грамотным и понятным — войскам выставляется вполне нормальное требование быть в готовности встретить возможный удар немцев.

В обоих вариантах (а второй, по словам Д.Н. Егорова — его копия первого, с «Милитеры») есть некая странность. В примечании указано, что машинистка Грибкова отпечатала две копии данной Директивы, один для наркомата ВМФ, что вполне понятно и оговаривается в начале директивы, а другой — для некоего Покровского. Получается, что один из замов Жукова, видимо ожидавший его в приемной Сталина, отправился с черновиком директивы в Генштаб, чтобы отправить ее в округа, и уже там, перед зашифровкой и отправкой в западные округа, было сделано две копии. Одна для наркома ВМФ Кузнецова, а другая для Покровского: «Я.Ф. Ватутин немедленно выехал в Генеральный штаб, чтобы тотчас передать ее в округа. Передача в округа была закончена в 00:30 минут 22 июня 1941 года» (стр. 244 «Воспоминания и размышления», 1969 г.).

По идее, в архивах МО должен храниться как рукописный черновик из кабинета Сталина, так и директива из шифроблокнота, что ушла в округа (во все округа передавали один и тот же текст, под своим номером для каждого округа). Должны были сохраниться и принятые в округах тексты Директив. Все эти Директивы должны быть идентичны оригиналу-черновику (за исключением зачеркнутых обрывков слов или фраз в оригинале) и соответствовать тому каноническому тексту, что приводится в книге Жукова. Но в округах должны были не примитивно дублировать текст московской директивы, как это показано «яковлевцами» по ЗапОВО, а передать в армии нечто другое — в соответствии с местными условиями.

Представленный в Интернете «апокриф» имеет только одно существенное отличие от Жуковского «канона». В «апокрифе» в пункте № 1 стоит фраза

«Нападение немцев может начаться с провока Сегодня 22.6.11 г. на рассвете рассредоточить ионных действий. Особенно со стороны Румынии». Фразы «Особенно со стороны Румынии» в варианте Жукова нет. В остальном — полная идентичность черновика с общепризнанным текстом (не считая «запятой» во фразе «быть в полной боевой готовности встретить…»). Обвинить Жукова в подлоге (мол, он послал в округа отличный от оригинала текст) в принципе невозможно. Но тогда вариант Павлова — фальшивка. (На самом деле копирование, конечно, допустимо, но фальшивость «яковлевского» варианта в другом, и об этом чуть позже.)

Однако есть в черновике детали, на первый взгляд, и особенно для штатского (даже историка), не кажущиеся важными. Это именно вычеркнутые слова и фразы, то, что «осталось за кадром».

Согласно утверждениям Г.К. Жукова, приведение в боевую готовность войск западных округов состоялось исключительно по «Директиве № 1» от 21 июня 1941 года, которую он и приводит. Однако если понимать, что данная Директива всего лишь последний этап в череде мероприятий по приведению войск западных округов в боевую готовность (после Директив НКО и ГШ от 10–12 июня и телеграммы ГШ от 18 июня), то, например, такая фраза в черновике как: «в) Все части привести в боевую готовность. Войска держать рассредоточено и замаскировано», напрямую показывает связь данного приказа Наркомата обороны (так правильно называется «Директива № 1») с Директивами от 10–12 июня, в которых как раз 10 июня и приказывается тому же генералу Павлову:

«1. Для повышения боевой готовности войск округа все глубинные стрелковые дивизии и управления стр. корпусов с корпусными частями вывести в лагерь в районы, предусмотренные для них планом прикрытия (директива НКО за № 503859/сс/ов)».

Для Киевского округа этот пункт Директивы от 12 июня выглядит иначе, в нем приказывается переводить в новые лагеря все «глубинные» (не только стрелковые) дивизии и корпуса, и дается указание для конкретных корпусов округа — каким образом им осуществлять эти перемещения «в новые лагеря согласно прилагаемой карты». И для ЗапОВО и для КОВО установлен срок окончания выдвижения — к 1 июля (замначальника оперативного отдела ЗапОВО показал, что срок вывода для некоторых частей определялся как «21–23 июня»):

«…№ 549 Директива Наркома обороны СССР и начальника Генштаба Красной армии Военному совету КОВО

№ 504 205 1

3 июня 1941 г.

Совершенно секретно Особой важности

Для повышения боевой готовности войск округа к 1 июля 1941 г. все глубинные дивизии и управления корпусов с корпусными частями перевести ближе к госгранице в новые лагеря, согласно прилагаемой карты.

1) 31 ск — походом; 2) 36 ск — походом; 3) 55 ск — походом; 4) 49 ск — по железной дороге и походом; 5) 37 ск — походом….

Исполнение донести нарочным к 1 июля 1941 г….»

То, что в черновике «Директивы № 1» фразу о «лагерях» зачеркнули (в других вариантах «оригиналов» она вовсе не зачеркнута), на самом деле ничего не значит. Приказ Наркомата обороны 21 июня писался Жуковым в присутствии Сталина для командования западных округов и именно в соответствии с предыдущими приказами о выводе войск в лагеря, «в районы, предусмотренные для них планом прикрытия», или «согласно прилагаемой карты». И «Директива № 1» требовала привести в боевую готовность именно войска, находящиеся в лагерях! Собственно, это и были стрелковые дивизии и корпуса второго эшелона, выведенные в лагеря Директивой от 10–12 июня, и все приграничные дивизии округов, выведенные в свои районы обороны «особым» приказом ГШ от 18 июня! Т. е. 10–15 июня фактически запускались в действие планы прикрытия госграницы западных округов, а 21 июня была дана команда на приведение войск этих округов в полную боевую готовность и подъем их по тревоге.

Второй эшелон также составляли механизированные корпуса, которые должны были встречать врага контрударами после того, как противник будет ослаблен, пробиваясь через стрелковые части (пехоту) первого эшелона. При этом в Директивах от 10–12 июня, поступивших в округа 14–15 июня, были указаны ограничения для приграничных дивизий, и эти пункты и для КОВО и для ЗапОВО совершенно одинаковы:

«2. Приграничные дивизии оставить на месте, имея вывод их на границу в назначенные им районы, в случае необходимости будет произведен по особому моему приказу».

Но, например, в ПриОВО, которому, возможно, тоже ставилась задача для глубинных дивизий «перевести ближе к госгранице в новые лагеря, согласно прилагаемой карты», уже 14 июня давали приказы для отдельных стрелковых дивизий, и в этих приказах комдивам ставилась задача провести рекогносцировку местности нового участка будущей обороны. Точная дата будущего нападения еще не была известна, и дивизии ставилась задача «сосредоточение… закончить полностью к исходу 23.06.»:

«Директива командующего ПрибОВО…

14 июня 1941 года

№ 00 218

Командиру 23 сд

Копия: командующему 11А

Приказываю:

1. 23 сд вывести и расположить на стоянку в лесах юго-восточнее и южнее КАУНАС. Точно районы для полков обрекогносцировать и определить в течение 14 и 15.06;

2. вывести все части дивизии и взять с собой все запасы, распитанные на первый мобилизационный эшелон;

3. на зимних квартирах оставитъминимальное количество людей, необходимых для отмобилизования 2 эшелона дивизии и окараулирования складов с имуществом оставленного для этого 2 мобилизационного эшелона;

4 выступить в ночь с 16 на 17.06 и перейти в новый район только ночными переходами. Сосредоточение дивизии закончить полностью к исходу 23.06.

5. днем располагаться на привалах, тщательно маскируя части и обозы, в лесах;

6. план перехода дивизии в новый район и заявку на необходимый автотранспорт представить мне к 12:00 16.06.1941.

Командующий войсками округа генерал-полковник Кузнецов

Член Военного Совета округа корпусной комиссар Диброва

Начальник штаба округа генерал-лейтенант Кленов».

(ЦАМО, ф. 140, on. 13 000, д. 4, л. 5.)

Согласно Директивам от 10–12 июня и приказу ГШ от 18 июня, все войска западных округов к 24.00 21 июня уже должны были прибыть в новые лагеря. Но фразу о «лагерях» из текста «Директивы № 1» вычеркнули, имея, таким образом, намерение привести в боевую готовность именно все части западных округов! И стрелковые дивизии первого и второго эшелонов, находящиеся в «лагерях», и механизированные корпуса, стоящие на приличном расстоянии от границы и числящиеся во втором эшелоне или в резерве округов, у которых, в принципе, должно было быть время и на приведение в боевую готовность, и на отправку на рубежи обороны даже после нападения Германии. Эти корпуса были далеко от границы, и времени у них на подъем по тревоге даже днем 22 июня было достаточно.

Таким образом, «Директива № 1» от 21 июня 1941 года действительно ставит задачу привести в боевую готовность «полная» все части западных округов, но в несколько другом смысле, чем это нам преподносили сначала Жуков, а потом и историки, что в погонах, что без. Но ведь до сих пор практически все историки, что «официоз», что «резуны», преподносят нам именно Жуковскую версию событий, полностью исключая Директивы от 10–12-18 июня о приведении в боевую готовность «повышенная» из описания последних предвоенных дней и повторяя вслед за «маршалами Победы» байку о том, что Сталин не дал им заранее привести в боевую готовность войска на границе.

Все эти споры можно будет прекратить, если приведенный выше черновик-оригинал («апокриф») докажет свою подлинность. Данная Директива изначально четко и ясно говорила и подразумевала следующее: «Все части расположенные в лагерях привести в боевую готовность», т. е. поднимать по тревоге в связи с угрозой нападения «22–23 июня». И даже если в дальнейшем слова «расположенные в лагерях» и были вычеркнуты, чтобы усилить значение данного приказа Наркомата обороны, все равно все становится на свои места! И всем старшим командирам в западных округах должно было быть вполне понятно, о каких войсках идет речь, кого требуется «приводить в боевую готовность» — если, конечно, они уже выполнили Директивы от 10–12-18 июня.

Наверняка в телеграмме-шифровке ГШ (Г.К. Жукова) «от 18 июня» ставится задача уже всем войскам западных округов, что имели (согласно Директив от 10–12 июня) дату окончания сосредоточения от 2 3 июня до 1 июля, закончить движение к полуночи 21 июня. И именно потому эта телеграмма ГШ от 18 июня скрывается всячески даже в наши дни МО РФ, что в ней наверняка не только ставится задача отводить от границы приграничные дивизии, но и фактически сообщается точная дата начала войны!

Эта дата и срок окончания выдвижения от границы на рубежи обороны (к 24.00 21.06) сообщается и приграничным дивизиям, и всем находящимся в движении дивизиям, идущим из глубины округов. Посмотрите еще раз, что показал командир приграничной, 72-й горнострелковой дивизии КОВО П.И. Абрамидзе о шифровке ГШ от 18 июня, какая ему была поставлена задача и в какие сроки он ее должен был исполнить:

«Все части дивизии должны быть приведены в боевую готовность. Исполнение донести к 24 часам 21 июня 1941 года»…

(Примечание. В армии не всегда используют слова «привести в полную боевую готовность», особенно в те годы, когда «в пехоте» было всего две степени боевой готовности — «постоянная» и «полная». Первая, по сути — «мирная», которую никто боевой готовностью не считал, и «военная» — настоящая. Достаточно было указать в приказе — «привести часть в боевую готовность», и командир вполне понимал, что от него требуется…)

Сначала директивами от 10–12 июня, а потом приказом от 18 июня эти задачи командованию округов и ставились — привести войска в боевую готовность и вывести их в полевые лагеря согласно Планов прикрытия или «прилагаемых карт». И им же ставилась задача закончить выдвижение в новые лагеря к полуночи 21 июня!

И приказ Наркомата обороны от 21 июня («Директива № 1»), имея в приказной части фразу «все части привести в боевую готовность», требует от командования округов самого простого — дать команду для частей, которые уже должны находиться в лагерях после 15–18 июня и которые уже должны быть в повышенной боевой готовности, поднять эти войска по тревоге! Времени для этих войск на приведение их в полную боевую готовность нужно немного — буквально считанные минуты и часы.

Вот почему вызывает удивление приказ Павлова по Западному округу. Получается, что Павлов просто сдублировал «Директиву № 1», тогда как от него требовалось дать одну короткую команду — поднять находящиеся в лагерях войска по тревоге? В крайнем случае, помимо короткого приказа командующий округом мог расписать в приказе по округу нечто, соответствующее условиям своего округа. Но что мог поднимать Павлов по тревоге, если у него практически все войска были разбросаны, кто по учебным центрам, кто по работам, кто по зимним квартирам? Но даже те, кто находился в полевых лагерях, такого приказа от Павлова своевременно не получили, как не все получили такие приказы в КОВО. Помните ли вы в воспоминаниях Баграмяна хоть какое-то упоминание о приказе-шифровке ГШ от 18 июня для приграничных дивизий, есть ли у него хоть слово о том, что за приказ войскам, «находящимся в лагерях», они отдали войскам округа под утро 22 июня? Нет ничего подобного. А ведь «Директива № 1» после получения в Киеве «приказа Наркомата» по КОВО тоже должна была быть, и она наверняка существует!

Получается, что в округах, особенно в Белоруссии, вместо своего приказа примитивно дублировали «Директиву № 1», порождая нечто вообще несуразное — войска-то в большинстве своем находились либо на марше, либо на зимних квартирах. При этом саму «Директиву № 1» в том же КОВО умудрились получать и расшифровывать с 00.30 почти до 2.30 часов ночи, так, что в частях ее получали уже под обстрелом. И многие командиры, получая ее, были в шоке — им предстояло действовать по принципу «хватай мешки, вокзал уходит». Но ведь эта директива предназначалась не комдиву или комкору, и даже не командарму, а именно Командующему округом, который и должен был на ее основе издать приказ для армий и корпусов округа — короткий приказ-команду.

Помните, как адмирал Кузнецов описал состояние Сталина, когда вроде бы четко запущенный им и Тимошенко с Жуковым механизм приведения в боевую готовность, дал не просто сбой, а привел к катастрофе?

«..И.В. Сталин представлял боевую готовность наших вооруженных сил более высокой, чем она была на самом деле… он считал, что в любую минуту по сигналу боевой тревоги они могут… дать надежный отпор врагу…»

«Сигнал боевой тревоги», этот самый приказ Наркомата обороны командованию и военным советам западных округов — это и есть та самая «Директива № 1», что была составлена в присутствии Сталина вечером 21 июня и поступила в округа для войск, находящихся в полевых лагерях согласно планов прикрытия, сразу после полуночи 22 июня. Командованию западных округов только и оставалось, что выдать свой приказ по округу и короткий приказ-команду в каждую армию, корпус и дивизию. Подъем по тревоге и приведение в полную боевую готовность войск, находящихся в лагерях в состоянии повышенной боевой готовности, в этом случае потребовали бы немного времени, и для этого и нужен был дежурный по роте, что дурным голосом заорал бы в спящем палаточном городке: «Рота подъем!!!»

В КОВО, например, для резервных корпусов и дивизий все-таки отдали такие приказы — наподобие вот этого «Боевого распоряжения» командирам 24 мехкорпуса и 45-й танковой дивизии КОВО:

«22 июня 1941 года.

С рассвета 22.06 немцы начали наступление. Бой идет на границе.

Приступить к выполнению плана прикрытия 1941 года.

Командующий войсками КОВО генерал-полковник Кирпонос

Член ВС КОВО корпусной комиссар Вашугин

Начальник штаба КОВО генерал-лейтенант Пуркаев».

(ЦАМО, ф. 229, оп. 164, д. 50, л. 3 Подлинник. ВИЖ 1989 г., № 6, с. 31)

Простой и короткий приказ по округу для конкретной дивизии и корпуса. Правда, рожден он уже утром или даже днем 22 июня для конкретных частей, находящихся в резерве округа, а не для частей первого эшелона, находящихся в лагерях. Для частей резерва это было более-менее приемлемо — они и должны были вступить в бой только после того, как станет ясна общая картина, нанося контрудары по прорвавшемуся врагу. Правда, тот же комкор 9 резерва КОВО (согласно Плану прикрытия) генерал-лейтенант К.К. Рокоссовский подобного приказа из штаба округа не получал и в своих воспоминаниях о подобном приказе для своего корпуса ничего не пишет. А ведь 24-й мехкорпус по сравнению с

9-м мк Рокоссовского был урезанным и заметно менее боеспособным: 222 танка, 16 бронемашин, артиллерии и минометов вообще нет. Тогда как в корпусе Рокоссовского были 298 танков, 73 бронемашины, 101 орудие и 118 минометов. При этом 24-й мк подняли приказом по округу, а в 9-й позвонил оперативный из штаба 5-й армии, и сам Рокоссовский вполне однозначно высказался по этому поводу… Но это именно простой и короткий приказ, а не дублирование московской директивы для корпусов (как Кирпонос доводил саму «Директиву № 1» до войск первых эшелонов — отдельный разговор).

(Примечание. Войска западных округов должны были находиться в «лагерях» в повышенной боевой готовности. Им действительно понадобились бы считанные часы после получения команды из Москвы для того, чтобы подняться по тревоге и начать выдвижение навстречу врагу. Примерно так же проводилось, например, приведение в боевую готовность тех частей Красной армии, что в сентябре 1939 года выступили в «польский поход» для взятия под контроль Западной Белоруссии и Западной Украины.

В сентябре 1939 года все сработало как надо, но 22 июня так, как планировалось, не произошло в западных округах.

Выдвижение и сосредоточение войск западных округов на рубежах обороны к 24.00 21 июня 1941 года было сорвано или не выполнено командованием округов, а потом и с доведением до частей «Директивы № 1» произошел «сбой»…)

Вычеркнутый из черновика «Директивы № 1» пункт «г) В случае каких либо провокаций со стороны немцев, или их союзников ни на какие провокации не поддаваться, приняв все меры к немедленному урегулированию недоразумений мирным путем» самым тесным образом перекликается с общей установкой тех дней «не поддаваться на провокации», чтобы на Западе никто не смог выставить СССР агрессором в глазах «мировой демократической общественности». Задачей Сталина было предотвратить войну любым способом, отрабатывались все дипломатические ухищрения, чтобы не дать боестолкновениям на границе, которые еще можно было перевести в разряд «мелких провокаций» отдельных немецких «генералов, забывших свой долг», разрастись в Большую Войну. Но при этом Сталин сделал все от него зависящее в последние дни перед 22 июня, чтобы Красная армия заранее была приведена в боевую готовность и могла в случае «провокаций» дать достойный отпор врагу. И сам текст «Директивы № 1» составлен с учетом того, что может все еще получится остановить Большую Войну.

А вот то, что данный пункт «г)» был вычеркнут из приказной части, говорит, с одной стороны, о том, что в преамбуле и так есть эта информация, а с другой — и о том, что ни о каком «урегулировании» вечером 21 июня сам Сталин на самом деле уже не думал. И все его дальнейшие действия до 12.00 22 июня, когда по радио официально выступил нарком иностранных дел СССР В.М. Молотов, говорят только о том, что это были дипломатические игры для того самого «мирового общественного мнения».

Также в пункте «а)» приказной части вычеркнуты слова, требующие занимать «и полевые сооружения вдаль» государственной границы. Связано это с тем, что занятие полевых сооружений вдоль границы (тем более в зоне т. н. «предполья») однозначно может быть расценено противником как подготовка к нападению. Именно поэтому еще 10–11 июня Жуков слал телеграммы в КОВО Кирпоносу с запретом занимать предполья, и в ПрибОВО 20 июня напоминали командирам запрет занимать полевые сооружения. Но при этом от войск требовали быть в готовности эти сооружения занять по первой же команде! 20 июня во исполнение Директивы ГШ о работах в предполье (о ней упоминают в ответах на вопросы Покровского генералы после ВОВ) генерал-майор П.П. Собенников направил командирам 10-го и 11-го стрелковых корпусов следующее распоряжение:

«1. Еще раз подтверждаю, что боевые сооружения в полосе предполья частями не занимать. Подразделения держать позади сооружений в боевой готовности, производя работы по усилению обороны.

2. Завалы производить таким образом, чтобы они не были заметны со стороны границы.

Командующий войсками 8-й армии генерал-майор СОБЕННИКОВ»

(ЦАМО, Ф. 344, оп. 5564, д.10, л. 36. Подлинник. ВИЖ 1989. № 5. С. 46)

Также стоит еще раз прочитать, что требовал от Павлова 1-й пункт Директивы от 10 июня: «1. Для повышения боевой готовности войск округа все глубинные стрелковые дивизии и управления стр. корпусов с корпусными частями вывести в лагерь в районы, предусмотренные для них планом прикрытия (директива НКО за № 503859/сс/ов).»

Данной директивой выводили дивизии не на сами рубежи обороны, а в лагеря, в районы предусмотренные Планом прикрытия. Т. е. запрещалось занимать сами рубежи обороны даже в этих районах, достаточно удаленных от границы, войска требовалось держать в лагерях с соблюдением мер маскировки и вычеркнутые в «п. в)» слова о «лагерях» как раз и подразумевают эти самые лагеря.

А командир 72-й приграничной дивизии генерал Абрамидзе сообщает, что было ему доведено в том самом приказе ГШ «от 18 июня»:

«…«Все подразделения и части Вашего соединения, расположенные на самой границе, отвести назад на несколько километров, то есть на рубеж подготовленных позиций Ни на какие провокации со стороны немецких частей не отвечать, пока таковые не нарушат государственную границу. Все части дивизии должны быть приведены в боевую готовность. Исполнение донести к 24 часам 21 июня 1941 года».

Точно в указанный срок я по телеграфу доложил о выполнении приказа. При докладе присутствовал командующий 26-й армией генерал-лейтенант Ф.Я. Костенко, которому поручалась проверка исполнения. Трудно сказать, по каким соображениям не разрешалось занятие оборонительных позиций, но этим воспользовался противник в начале боевых действий.

Остальные части и специальные подразделения соединения приступили к выходу на прикрытие госграницы с получением сигнала на вскрытие пакета с мобилизационным планом. 11 июня 1953 года». (Военно-исторический журнал, № 5,1989 г., с. 27).

Генерал Абрамидзе сообщает достаточно точный текст Приказа ГШ от 18 июня для его дивизии. В этом приказе дается не только команда привести в боевую готовность приграничные дивизии (и к 24.00 21 июня доложить о выполнении), но и установка «ни на какие провокации со стороны немецких частей не отвечать, пока таковые не нарушат государственную границу». Такая установка была на тот момент вполне разумной для приграничной части в те дни, в сторону которой могли случиться как одиночные выстрелы со стороны границы, так и обстрелы ружейно-пулеметным огнем. Таким образом, указания «не поддаваться на провокации» до 22 июня действовали в полном объеме и были вполне разумны (можно подумать, что в наши дни для приграничных частей ставится задача в случае обстрелов и «провокаций» срочно начинать «мировую войну» и «гнать врага до Берлина» или Нью-Йорка).

Также генерал был удивлен тем, что части дивизии, расположенные непосредственно у самой границы, отводили «на рубеж подготовленных позиций», но при этом им «не разрешалось занятие оборонительных позиций». Это требование связано именно с тем, что занятие рубежей обороны в непосредственной близости от границы также могло дать повод Гитлеру заявить о «военных приготовлениях СССР». Ведь в эти дни руководству СССР еще в принципе не было ясно, один ли нападет Гитлер, или у него будут союзники — например, та же Япония, или… Англия. (Сегодня может вызвать недоверие то, что «воюющая» тогда с Германией Англия могла оказаться ее союзницей, но тогда это вполне допускалось в Кремле — об этом более подробно пишет историк А. Мартиросян.)

Тем более что уже с 2.00 ночи 22 июня на границе имели место не только обстрелы наших пограничников из стрелкового оружия с немецкой стороны, но и попытки прорыва немецких подразделений в районе «Белостокского выступа» на участке 86 погранотряда, которым командовал майор погранвойск Г.К Здорнов:

«В два часа ночи с минутами 22 июня через офицера штаба 5-й комендатуры я получил донесение капитана Янчука о боевом столкновении наших пограничных нарядов с войсковой группой (до взвода) немецких армейских войск, которые нарушили границу на участке 6 и 7-й застав 2-й комендатуры в местечке Липске. Спустя минут 30 поступило новое донесение о столкновении наших нарядов на участке 11-й заставы 3-й комендатуры у полотна железной дороги Сувалки-Августов. Оценив эти происшествия как попытку фашистов захватить языка и возможность более крупной провокации, я приказал усилить наряды. Примерно в 3 часа 40 минут кместу моего ожидания подъехали трилегковые автомашины с генералами Соколовым[12] и Богдановым и командиром 87 погранотряда.

Тут же на месте я стал докладывать обстановку. Примерно через 5 минут, находясь у автомашин, мы услышали гул самолетов, а затем увидели большую группу самолетов, приближающихся со стороны Восточной Пруссии к нашей территории…» («Военно-исторический архив», № 2, - М. 2002 г.)

Абрамидзе ставится задача отвести дивизию «на рубеж подготовленных позиций». Но рубеж этот мог быть оговорен только заранее, в «Плане прикрытия госграницы», и никак иначе. Приграничные полки этой дивизии отводились на рубежи обороны согласно Плана прикрытия, и приказ ГШ от 18 июня требовал от командования западных округов именно этого. Также Абрамидзе об исполнении «шифровки ГШ» докладывает не своим непосредственным начальникам — командиру корпуса и командующему армией, а напрямую в Генштаб, и командующий армией генерал-лейтенант Ф.Я. Костенко «всего лишь» присутствует при этом докладе комдива. Так делается в одном случае — если данный приказ ГШ был изначально адресован командиру конкретной части. В этом случае командир о выполнении поставленной задачи докладывает именно в ГШ (а не в округ) напрямую, пусть и в присутствии своего старшего начальника.

Итак, можно сделать вывод-предположение, что же могло быть в том самом «приказе ГШ от 18 июня»: Приказ ГШ «от 18 июня» приводил в боевую готовность приграничные дивизии, требовал закончить передислокацию приграничных дивизий к 24.00 21 июня, сообщая, таким образом, точную дату нападения — 22 июня. Также этим приказом от 18–19 июня приграничным частям напоминали о запрете занимать позиции непосредственно на границе. И кроме того, командир приграничной дивизии обязан был докладывать об исполнении непосредственно в Генштаб. При этом в штаб округа шел точно такой же приказ ГШ, «2-й экз.».

Всего приграничных дивизий было около 40, и столько же комдивов должны были лично докладывать в присутствии своих старших начальников, командующих армиями, в Генштаб. Это говорит о большой важности и серьезности данного приказа и о том, что Москва требовала подтверждения ради уверенности в том, что приказ понят правильно, дошел до каждой приграничной дивизии и выполнен.

Теперь вернемся к интересной детали — к вопросу о том, кому была адресована вторая «копия» приказа Наркомата обороны от 21 июня 1941 года, кто такой этот Покровский[13], которого в кабинете Сталина в тот вечер вообще-то не было, и почему именно ему передавался один экземпляр «Директивы № 1».

Черновик приказа писался в кабинете Сталина. При этом кроме Г.К. Жукова и С.К. Тимошенко присутствовал также С.М. Буденный, и этот документ исправлялся и редактировался, по некоторым сведениям, при активном участии именно маршала Буденного. После этого черновик «срочно» отправляют в шифровальный отдел Генштаба, там отдают машинистке, чтобы она отпечатала копию для наркома ВМФ, и попутно делают копию для… именно С.М. Буденного! Забирает эту копию заместитель Семена Михайловича генерал-адъютант А.П. Покровский, о чем и делается отметка (Покровский должен был еще и расписаться в получении отпечатанной для него копии). Но зачем Буденному и тем более Покровскому копия данного приказа Наркомата обороны?

На самом деле логика в этом есть — Буденный еще утром 21 июня был назначен руководителем группы т. н. Резервных армий, а Покровский стал начальником штаба этой группы. И штабу Резервных армий такой приказ нужен, хотя формально этот приказ и адресован, прежде всего, командованию и военным советам приграничных округов, плюс копия для наркома ВМФ. Но самое интересное то, что именно генерал-полковник Покровский после войны проводил расследование по событиям вокруг 22 июня и именно он задавал те самые «Пять вопросов» генералам, начинавшим войну на границе.

Генерал-майор А.П. Покровский и его Военно-научное управление Генерального штаба опрашивало всех генералов начала войны — от командиров дивизий и корпусов, начинавших войну в западных округах, до командования округов, — чтобы иметь полную картину «трагедии 22 июня». Но после смерти Сталина расследование было свернуто, а Г.К. Жуков, став министром обороны в 1955 году, организовал поголовную «реабилитацию» всех «невинно репрессированных» генералов июня 1941 года. Вопросы же «от Покровского», а точнее, ответы генералов на них, были закрыты для изучения до частичной публикации в 1989 году, а большая часть закрыта до сих пор…

Чем вообще интересен черновик «Директивы № 1» в историческом исследовании? Тем, что в нем хорошо видно, о чем думали, что предлагали, на что рассчитывали должностные лица, его составлявшие, — Сталин, Жуков и остальные руководители СССР — вечером 21 июня.

Например, в «каноническом» варианте от Г.К. Жукова в первом пункте стоит действительно «странная» фраза: «… возможно внезапное нападение немцев на фронтах ЛBO, Приб. ОБО, Зап. ОБО, КОБО, Од. ОБО…». «Несуразность» заключается в словосочетании «на фронтах ЛBO, ПрибОВО…», т. е. на «фронтах округов». Грамотнее и точнее должно быть — либо фронт, либо округ. На этой «несуразице» некоторые историки Сталина уже «подлавливали», ерничая по поводу «грамотности» то Жукова, то Сталина, мол, даже текст приказа о приведении в боевую готовность составить не могут! А различным Солонинным это вообще в радость, мол, видите, еще Гитлер не напал, а они уже фронтами округа назвали — значит, «готовились сами первыми нападать»! (И сокращения в названии округов здесь «неграмотные», написаны не «по-военному».)

Но в черновике вполне видно, что первоначально хотели написать именно так:«…возможно внезапное нападение немцев на участках ЛBO, ПрибОВО…», т. е. собирались указать, что нападение, возможно, будет именно на отдельных участках границы этих округов. Так было бы действительно грамотно, и на это, видимо, еще действительно надеялись — что обойдется некими стычками на границе, которые всегда можно урегулировать. Ведь наверняка некие прикидки данного приказа на случай начала войны с Германией, всегда до этого начинавшей именно с «провокаций» на границе, и у военных и у Сталина были. И видимо, все надеялись до последнего, что нападение будет начинаться все же именно с отдельных столкновений-«провокаций» на отдельных участках отдельных округов, а не по всей линии государственной границы. И в черновике эта «несуразность» исчезает, если исходить именно из предвоенных надежд руководства СССР. Однако именно 21 июня этих надежд, похоже, не оставалось и 21 июня ждали именно удара по всей линии границы во всех округах. И приказ был составлен, исходя из понимания того, что провокациями дело уже не ограничится.

Как следствие, в тексте осталось именно «на фронтах» западных округов возможно нападение 22–23 июня. Времени на «литературную обработку» уже не было, отправляли «как есть» (в несколько корявом виде), тем более, что западные округа за несколько часов перед этим уже действительно перевели в разряд фронтов потому, что в Москве уже знали возможную дату нападения — 22 июня. Бедные историки уже полвека ломают голову над тем, почему в тексте «Директивы № 1» такие «несуразности» и «ляпы», а надо было всего лишь в архиве оригинал черновика найти и посмотреть. Да сопоставить с предыдущими приказами и директивами тех дней.

То, что вопрос с «урегулированием» приграничных конфликтов на отдельных участках отдельных округов оставался надеждой избежать войны, прослеживается в полностью зачеркнутом и не вошедшем в текст приказа пункте «г» черновика:

«г) В случае каких либо провокаций со стороны немцев, или их союзников ни на какие провокации, не поддаваться, приняв меры к немедленному урегулированию недоразумений мирным путём.»

Этим пунктом первоначально, видимо, планировали возложить вопрос урегулирования «провокаций» на границе на командование западных округов, как это было сделано в 1938 году на Дальнем Востоке, у озера Хасан, когда конфликт остался «приграничным» и решался силами Дальневосточного военного округа. Однако вечером 21 июня эту идею отвергли. Но еще 18 июня в шифротелеграмме ГШ о приведении в боевую готовность и отводе приграничных частей от границы на свои рубежи обороны вопрос об урегулировании «провокаций» был открытым, и тому же Абрамидзе 20 июня такая задача ставилась: «Ни на какие провокации со стороны немецких частей не отвечать, пока таковые не нарушат государственную границу».

Так что если ЦАМО официально подтвердит подлинность черновика-оригинала «Директивы № 1» о 21 июня 1941 года, если МО РФ предоставит для публикации все ответы генералов июня 1941 года на вопросы А Покровского после Великой Отечественной войны, да еще и рассекретит «шифротелеграмму ГШ» от 18 июня 1941 года, то с байкой от наших маршалов Победы о том, что Сталин не давал им приводить войска на границе в боевую готовность можно будет окончательно распрощаться… Но тогда нашим историкам придется вообще с историей начала войны распрощаться. Ее придется переписывать заново…

Теперь рассмотрим вопрос о том, каким же образом маршал Г.К. Жуков «сфальсифицировал» «Директиву № 1», если на самом деле, оказывается, он повторил ее в своих мемуарах практически дословно? Вроде бы текст черновика-оригинала и текст отправленной в войска западных округов «Директивы № 1» по Жукову почти ничем формально не отличаются. Фраза о Румынии в данном случае не играет особой роли в приведении войск в боевую готовность. Единственное «отличие» — та самая «запятая» после слова «готовности» во фразе «…войскам… округов быть в полной боевой готовности встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников». Но ведь пресловутая «запятая» в тексте «от Жукова» могла быть всего лишь «опечаткой» первого издания, начавшей потом свое самостоятельное путешествие по переизданиям. Но прежде чем добраться до этой самой «запятой», рассмотрим один вопрос — что же тогда вообще изменил Жуков, что он «сфальсифицировал»? Да в принципе не так уж «много» — своей «интерпретацией» Жуков изменил суть документа.

«Директива № 1» — это тот самый «сигнал боевой тревоги» из Москвы, который должны были ждать в округах и войсках на случай нападения врага. После получения этого сигнала командующие округов и тем более командармы должны были дать действительно короткие команды-приказы своим подчиненным, аналогичные тому, что давал флоту адмирал Н.Г. Кузнецов в ночь на 22 июня — объявлять боевую тревогу. После этого приказа флоту понадобилась всего пара часов на подъем по тревоге и приведение флота в полную боевую готовность:

«СФ, КБФ, ЧФ, ПВФ, ДВФ.

Оперативная готовность № 1 немедленно.

Кузнецов».

«Директиву № 1» давали в округа с запасом времени вполне достаточным, чтобы там успели дать короткий приказ — команду войскам на подъем по тревоге и приведение в полную боевую готовность — за несколько часов до нападения. По крайней мере, его хватило наркому ВМФ Н.Г. Кузнецову. Ее давали в войска, которые должны были находиться в лагерях согласно приказов НКО и ГШ последней недели перед 22 июня в повышенной боевой готовности, как и приведенный в повышенную боевую готовность еще с 14 июня флот СССР.

А теперь вспомните, что сказал адмирал Кузнецов по этому поводу:

«Нарком обороны и Генеральный штаб из наших оперсводок знают, что флоты приведены в повышенную готовность, [однако] Генеральный штаб по своей линии таких мер не принимает, и нам не говорят ни слова…»

Адмирал ошибается: мероприятия по повышению готовности проводились, начиная с 10–14 июня. Но здесь действительно и произошел сбой: войска западных округов в повышенную боевую готовность своими командирами приведены были не все! И вот тут Кузнецов в принципе прав: прямая вина за это лежала на Генштабе и лично на генерале армии Жукове и наркоме обороны Тимошенко. Одни войска спали в своих казармах, в том числе — вместо того чтобы находиться в лагерях по плану прикрытия или в лагерях согласно Директив от 12 июня. Другие были все еще на марше, хотя срок для всех войск западных округов и тех же приграничных частей приказами ГШ от 18 июня был определен «к 24:00 21 июня»! Третьи, еще за несколько дней до 22 июня прибывшие из внутренних округов в западные, успевали получить на месте и технику, и дополнительный личный состав из местных военкоматов, и стояли чуть ли не в 500 км от границы — «ждали», пока немецкие войска сами до них доберутся.

Какая мотивация была у командиров, которые откровенно не выполнили приказы из Москвы о приведении в боевую готовность своих войск, — не есть задача этого исследования. Пусть этим занимается прокуратура, как занималисьи подчиненные Покровского в Генеральном штабе после войны. Но в том, что это был именно прямой саботаж приказов Наркомата обороны, Генерального штаба, а значит, и Главы правительства СССР И. Сталина, нет никаких сомнений. Ведь приказы надо выполнять в армии, четко и в срок. Особенно приказы о подготовке к вражескому нападению. А их как раз и не выполнили конкретные должностные лица на местах. И списать все на то, что Павлов или Кирпонос «не соответствовали своим должностям» по «интеллекту» или «образованию», не получится — даже самый тупой командир и начальник обязан точно выполнять прямые приказы вышестоящего начальства. Тогда как именно в невыполнении приказов Павлов и обвинялся на следствии и суде, когда его буквально трясли по факту невывода трех дивизий из Бреста, являвшихся ключевыми в обороне брестского направления, на направлении на Минск и Смоленск с Москвой. А потворствовать этому саботажу (вольно или невольно) могли только начальник Генерального штаба Г.К. Жуков и нарком обороны С.К. Тимошенко!

Но именно Г.К. Жуков преподнес всю историю с приведением в боевую готовность войск западных округов перед 22 июня всего лишь как историю написания вечером 21 июня одной-единственной «Директивы № 1», которая якобы приводила в боевую готовность войска в западных округах и которая якобы «опоздала». Якобы до этого вообще никаких мероприятий такого плана не проводилось, а если что и делалось, то исключительно по «личной инициативе» отдельных командиров, не убоявшихся «тирана»!

Г.К. Жуков и ему подобные мемуаристы сделали все, чтобы скрыть тот факт, что уже за 12 дней до 22 июня войска западных округов начали приводиться в боевую готовность именно Директивами из Москвы. Не «по личной инициативе» отдельных смелых командиров отдельных частей (дивизий, флотов и даже… округов), а на основании прямых и однозначных приказов из Москвы — приказов Тимошенко и Жукова! Поэтому и продвигалась версия о том, что они с Тимошенко долго и упорно уговаривали Сталина привести в боевую готовность войска на границе, что Сталин им такого разрешения не давал, что «разрешил» только в ночь на 22 июня, и т. д. И тем более генералы скрывали, что выполнение директив о повышении боевой готовности войск также срывалось в западных округах.

Зачем они это делали? Так ведь все, действительно виновные в срыве приведения войск в боевую готовность за неделю до начала войны, расстрелянные в 1941–1942 гг. и сразу после войны, были «реабилитированы» Хрущевым и Жуковым в 50-е годы, многие — еще до XX съезда. Но если виноваты не генералы, не выполнившие прямые приказы своего наркома и начальника Генштаба (а фактически — Сталина), то кто-то же все равно должен быть виновен. И виновным в гибели предвоенной армии и миллионов мирных граждан был назван один человек — И.В. Сталин, Верховный Главнокомандующий. Так решила «Партия», и Жуков помог в этом Хрущеву, сразу после XX съезда подав Хрущеву письмо, в котором уже тогда расписал, как Сталин «мешал» им с Тимошенко приводить войска в боевую готовность. Начни же Жуков говорить правду — придется заново выстраивать всю историю и заново искать виноватых — а кто ж тогда виноват в гибели почти всей предвоенной армии и в итоге почти 28 миллионов граждан СССР?

Если Глава правительства СССР И.В. Сталин дал все необходимые распоряжения своим подчиненным — наркому обороны С.К. Тимошенко и начальнику Генерального штаба Г.К. Жукову, — и те направили в западные округа соответствующие приказы и директивы о приведении войск в боевую готовность задолго до 22 июня, почему эти приказы не были выполнены?

Если генералы, приговоренные и расстрелянные за срыв этих приказов о приведении в боевую готовность, были «реабилитированы» Жуковым и Хрущевым в 1954–1957 гг., то на каком основании проводилась эта «реабилитация», если они на самом деле не выполняли приказы о приведении в боевую готовность до 22 июня?

Если Сталин не виноват, то тогда кто? Кто несет ответственность за своих подчиненных, даже если они и не изменники Родины и не «заговорщики с целью свержения сталинского режима»?

Так что проведя «реабилитацию» «генералов Павловых», нельзя было не «назначить виновным» другого человека — Сталина. И уже потом для поддержания и обоснования этой версии Жуков стал рассказывать, что никаких приказов о приведении в боевую готовность ни он, ни Тимошенко от Сталина не получали и что Сталин «запрещал им приводить в боевую готовность войска заранее».

Часть II

КОГДА «ДИРЕКТИВА № 1» БЫЛА ОТПРАВЛЕНА В ЗАПАДНЫЕ ОКРУГА

А теперь подробнее остановимся на вопросе о том, как и в какое время отправляли в западные округа «Директиву № 1». Помогут нам в рассмотрении этого вопроса снова те же давно опубликованные документы и «воспоминания» нескольких известных маршалов. А изучив эти документы и мемуары, придем к поразительному выводу.

Жуков и Тимошенко не просто не проконтролировали выполнение собственных распоряжений от 10–12-18 июня 1941 г. о приведении частей западных округов в повышенную и полную боевую готовности. Для такого контроля достаточно было всего лишь обзвонить штабы округов и затребовать доклад о выполнении Директив НКО и ГШ от 10–18 июня не от командующих округов и их ближайших подчиненных, которые слали в Москву бравые оперсводки о выдвижении войск, а, например, по линии «особых отделов», подчиненных самому же Наркомату обороны. Несколько звонков — и саботаж бы выявился! Но они и последнее распоряжение (подтверждающее ранние директивы и телеграммы о повышении боевой готовности) с требованием встретить врага в полной боевой готовности (дословно:«…войскам…округов быть в полной боевой готовности, встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников…»), так называемую «Директиву № 1» от 21 июня 1941 года, умудрились передавать несколько часов! Так долго «уговаривали тирана привести войска в боевую готовность», а когда им дали такое разрешение, то передавали в округа короткий Важный текст, по сути «сигнал боевой тревоги», несколько часов! И многие части в западных округах в итоге этой «Директивы» вообще не получили.

Жуков и Тимошенко так переживали, что «Сталин не дает им привести части в полную боевую готовность», а когда им, наконец, дали себя проявить — фактически устроили саботаж? Тимошенко и Жуков ушли от Сталина еще в 22.20, и, по словам самого Жукова, Ватутин сразу же, получив черновик «Директивы № 1» (на трех листах из рабочего блокнота, скорее всего, Жукова), помчался в Генштаб отправлять ее в округа. Но сделать это смогли только в 00.30, причем в КОВО «Директива № 1» пришла в 0.25–0.30 ночи (по данным Баграмяна, начальника оперотдела КОВО), а в другие округа — спустя почти час. В Одесский округ — после часа ночи, в Прибалтику тоже, скорее всего, после часа ночи, а в Минск, к Павлову — чуть ли не в 1.45 (если верить документу из «сборника документов от Яковлева» за 1998 год).

На черновике оригинала «Директивы № 1» стоит важная отметка:

«Данная директива поступила в шифровальный отдел в 23–45 21 июня 1941 года. Машинистка Грибкова отпечатала две копии в 23.50».

Есть и еще одна, не менее важная пометка («снимающая ответственность» с Жукова и Тимошенко):

Директива отправлена в 00.30 в ЛВО, ЗОВО, КОВО, ОдВО, ПрибОВО под номерами: 19 942, 19 943, 19 944, 19 945, 19 946 соответственно».

Г.К. Жуков пишет: «С этой директивой Н. Ф. Ватутин немедленно выехал в 1ёнералъный штаб, чтобы тотчас передать ее в округа». Сделать это он должен был сразу после подписания «Директивы № 1», как только Жуков и Тимошенко вышли от Сталина (согласно журнала посещений кабинета Сталина — в 22.20):

«21 июня 1941 года

1. Молотов 18.27–23-00

9. Тимошенко 20.50–22.20

10. Жуков 20.50–22.20

11. Буденный 20.50–22.20.

12. Мехлис 21.55–22.20

13. Берия 22.40–23.00

Последние вышли 23–00».

(«Сборник документов. 1941. т. 2» Под редакцией А. Н. Яковлева, 1998 г.)

Жуков и Тимошенко вышли от Сталина в 22.20, Ватутин «немедленно» повез Директиву на машине в Генштаб, а шифровальный отдел Генштаба, согласно отметкам на черновике, получил директиву о приведении войск в боевую готовность спустя почти 1 час 20 минут, в 23–45?! Соответственно, и «передача в округа бы-ла закончена в 00:30 минут 22 июня 1941 года». («Воспоминания и размышления», стр. 244, - М., 1969 г.). На шифровку и передачу директивы в округа (именно во все округа одновременно, и Жуков прямо пишет, что «передача в округа была закончена в 00:30 минут», и пометка на черновике оригинале это подтверждает) необходимо до 45 минут. Тут вопросов нет. Но сколько ж тогда «ехал» Ватутин до Генштаба — больше часа? А ведь Генштаб тогда находился возле станции метро «Арбатская», что всего в 5 минутах езды от Кремля.

«Директива № 1» ушла в округа в 0.30, но в ЗапОВО Павлов получает эту директиву в 1.45 (по Яковлеву) и примитивно «дублирует» подчиненным ему войскам московскую «Директиву № 1» в 02.25–02.35. В сборнике документов Яковлева «Директива Павлова» показана — она слово в слово копирует вариант из «Воспоминаний» Жукова от 1969 года, и на ней есть отметка о поступлении «Директивы № 1» в Минск:

«…№ 605. Директива командующего войсками ЗАПОВО командующим войсками 3-й, 4-й и 10-й армий

22 июня 1941 г.

Передаю приказ Наркомата обороны для немедленного исполнения:

1. В течение 22–23 июня 1941 г. возможно внезапное нападение немцев на фронтах ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО. Нападение может начаться с провокационных действий.

2. Задача наших войск — не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения.

Одновременно войскам Ленинградского, Прибалтийского, Западного, Киевского и Одесского военных округов быть в полной боевой готовности, встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников.

д) никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить.

Тимошенко Жуков Павлов Фоминых Климовских».

(ЦАМО РФ. Ф. 208. Оп. 2513. Д. 71. Л. 69. Машинопись. Имеются пометы: «Поступила 22 июня 1941 г. в 0145», «Отправлена 22 июня 1941 г. в 02.25–02.35» Подлинник, автограф.)

Однако на опубликованном в 1989 году в «Военноисторическом журнале», № 5, «Приказе Народного Комиссара обороны СССР № 1» указано другое время поступления в Минск: этот приказ «Поступил в штаб Западного Особого военного округа 22 июня 1941 г. в 00:45».

По Жукову выходит, что отправлять в округа данную Директиву в Генштабе начали около полуночи и закончили передачу в 0.30. В Киевский ОВО, согласно мемуарам Баграмяна, она вроде бы действительно стала поступать в 0.25–0.30. Но и в КОВО, и в других округах только к 2.30 сочинили свои приказы по войскам.

Возникает предположение-объяснение, что в округах потому так долго составляли свои директивы, что требовалось время, чтобы собрать командование в штабах, довести до них московскую директиву, и только после этого принимать решение на сочинение своего приказа по округу. Это было бы логично, если бы в округах не ждали именно эту Директиву.

Еще раз посмотрим, что пишет об этом Баграмян: «…В О часов 25 минут 22 июня окружной узел связи в Тарнополе начал прием телеграммы из Москвы. Она адресовалась командующим войсками всех западных округов. Нарком и начальник Генерального штаба предупреждали, что «в течение 22–23-06.41 г. возможно внезапное нападение немцев»… Только в половине третьего ночи закончился прием этой очень важной, но, к сожалению, весьма пространной директивы…». Т. е. «телеграмма из Москвы», «Директива № 1», поступала в штаб Киевского округа, но не в Киев, а в полевой КП, где в этот момент и должно было находиться все командование округом. Баграмян пишет, что ранее, еще 19 июня, «…из Москвы поступила телеграмма Г.К. Жукова о там, что Народный комиссар обороны приказал создать фронтовое управление и к

22 июня перебросить его в Тарнополь. Предписывалось сохранить это «в строжайшей тайне, о чем предупредить личный состав штаба округа»…».

Т. е. времени на сбор командования, чтобы ознакомить всех с пришедшей директивой, не требовалось, в КОВО все были на месте. В Прибалтике все также были на месте — Кузнецов точно был на фронтовом управлении и сразу выдал в войска «приказ Наркомата». Правда, в Минске командования действительно не было в штабах вечером 21 июня, но и они прибыли в штаб округа после звонка Тимошенко Павлову, вскоре после полуночи. Павлов на допросе заявил, что Тимошенко позвонил ему в 1.00 ночи уже в штаб округа, и он и его офицеры к этому времени уже были на месте, в штабе округа.

Стоит, однако, заметить, что согласно отметке на Директиве «по Яковлеву», в Минск, где штаб округа ни в какое «фронтовое управление» выезжать и не собирался, «Директиву № 1» («приказ Наркомата обороны») отправили не одновременно с отправкой в КОВО, в 0.25–0.30, а спустя 1 час 20 минут. В Минск она «…поступила

22 июня 1941 г. в 01.45-*- Выходит, что слова Жукова о том, что передачу директивы во все округа закончили одновременно, в 0.30, вранье, а пометка на «черновике Директивы № 1» не соответствует реальности? В таком случае возможно, что «черновик» — фальшивка?

Не совсем так.

В Минске директиву получили, скорее всего, не в 1.45, а все же в 0А5- Расшифровали и составили свою директиву, как и в КОВО, к 2.30, после чего начали отправлять приказы в армии ЗапОВО. И в Киеве, в Минске, т. е. в двух ключевых западных округах, армии получали директиву-команду на поднятие по тревоге корпусов и дивизий только после 2 часов 30 минут ночи, всего за час до нападения! Но и в ПрибОВО приказ по армиям выдали только около 2.30 ночи… Выходит, что и в КОВО, и в ЗапОВО, и в ПрибОВО одинаковое время, почти по 2 часа, «тянули» с расшифровкой и передачей в армии окружных директив?! (В ПрибОВО «Директива № 1» пришла также «около 1 часа ночи», и об этом будет сказано в воспоминаниях генерала Хлебникова далее.)

По различным свидетельствам, командование всех округов еще около часа ночи действительно обзванивало некоторые армии и предупреждало о приходе в округ важной шифровки из Москвы. При этом сами приказы в штабах округов составили только к 2.30 и передавали в армии так, что многие вообще ничего не получили. Тем не менее, чтобы катастрофа состоялась наверняка, большую роль должен был сыграть (и сыграл) срыв выполнения приказов о приведении войск в боевую готовность еще перед 22 июня. Особенно в Белоруссии. Кроме того, некий саботаж в передаче «Директивы № 1» устроили еще в Москве. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы окончательно сорвать мероприятия последней недели перед 22 июня по приведению в боевую готовность войск западных округов.

Но, возможно, тому же Павлову и ему подобным не стоит ставить в вину «саботаж» с сочинением и передачей «Директивы № 1» во вверенные им войска? Павлов получил свою директиву из Москвы в 0.45 (в это время округа обзванивал оперативный дежурный ГШ), текст был получен и расшифрован еще минут через 30–40, т. е. примерно в 1.20–1.30, а приказ «родился» еще через час. Вроде бы не так долго. А по словам очевидцев, Павлов еще и обзванивал командующих, что-то, значит, делал… Правда, многие командиры в округах так и не получили этот приказ (генерал Голованов, служивший в эти дни в ЗапОВО, примерно об этом и пишет в своих воспоминаниях), а некоторые армии получили на руки «приказ наркома» только… к середине дня 22 июня. Но, например, в КОВО приказ по войскам не могли передать вовремя еще и потому, что Кирпонос и Пуркаев оставили оперативный отдел в Киеве, определив ему время прибытия в Тарнополь — утром 22 июня.

Некоторые «адвокаты» генералов считают, что никакой умышленной задержки в отправке «Директивы № 1» не было. Ни в округах, ни в Генштабе. Мол, с учетом «перекуров» вполне нормально передавали, в меру быстро — пока Ватутин доехал до Генштаба, пока вызвал к себе офицера шифровального отдела, пока тот пришел, пока отнес в отдел, пока зашифровали и отправили… А может еще, и шифровальный отдел находился не в здании ГШ, а где-то «по соседству». В КОВО приказ отправили, как и пишет Жуков, в 00.30. А в ЗапОВО — только в 1.45 (если доверять варианту «от Яковлева»), потому что отправляли по списку: в ЛВО (Ленинград), в Прибалтику (Ригу), в Белоруссию (Минск), на Украину (Киев) и в ОдВО (Одессу). Или в обратном порядке Белоруссия стоит в «списке» как раз посередине. Но тогда получается, что всего один аппарат связи стоял в Генеральном штабе, а не на каждый округ свой, и в последний по списку город (Одессу или Ленинград) срочную директиву отправили вообще только утром?! А когда же отправляли «первую Директиву» и в какой округ, в Одессу или Ленинград? Но если в КОВО ее отправили в 0.30, а в Минск только в 1:45, то разрыв получается 1 час 15 минут. Так долго отправляли текст в Киев или и здесь устроили перекур?..

И все бы ничего в такой «логике» — и Ватутин перекуры устраивает с офицерами-шифровалыциками, и с аппаратами передачи шифровок напряженка была в ГШ (был всего «один» на весь Генштаб и «ломался» после каждой отправки, перегревался?)… Да вот только все же ситуация была несколько отличная от каких-нибудь «учений». Ведь оказывается, сам Жуков еще вечером 21 июня обзванивал округа и предупреждал о близости войны. Перед этим, еще 15 и 18 июня, отправляют приказы о приведении войск согласно планов прикрытия в боевую готовность и во втором случае требуют исполнить выполнение приказа к 24.00 21 июня! А тут сплошная «раслабуха»? Как будто ничего необычного не происходит… А ведь Жуков пишет, что отправку «закончили в 0:30». Одновременно для всех округов. И отметка на черновике гласит-подтверждает — «Директива отправлена в 00:30 вЛВО, ЗОВО, КОВО, ОдВО, ПрибОВО под номерами: 19 942, 19 943, 19 944, 19 945, 19 946 соответственно»…

И в КОВО, и в ЗапОВО, и в ПрибОВО внутриокружные директивы войскам на основании «Директивы № 1» отдали практически в одно и то же время — в 2.30! Так что, скорее всего, Директиву № 1» они получили тоже одновременно, т. е. передавали ее разными аппаратами, не «по списку». Иначе и быть не могло. Но тогда, похоже, «Директиву № 1» отправили из Москвы в округа все же не в «00:30» 22 июня, как утверждает Г.К. Жуков, а «несколько» позже — ближе к 1.00. Впрочем, повторюсь, время, потраченное на отправку, в данном случае уже особой роли не играло, и это уже вопрос техники, а не «человеческого фактора». Важно то, как быстро попала «Директива № 1» к связистам для отправки, и то, как быстро выдали приказ в войска в самих округах. Тем более что передавать могли и около 0.30 («в среднем»), но пока оперативный дежурный по ГШ не сообщил в штабы округов их дежурным о том, что в их адрес пошли шифровки особой важности, в округах эти шифровки еще не видели. Порядок таков — оперативный дежурный ГШ сообщает в округ, что в их адрес пошла шифровка, и те начинают ей принимать («включив аппарат связи» после этого звонка).

Но сначала скажем насчет «перекуров» Ватутина.

Ватутин, который, по мемуарам Жукова, якобы получил в приемной Сталина листки от руки написанной «Директивы № 1» и который, по словам Жукова же, «немедля» отправился на машине в Генштаб, в этой ситуации обязан был лично, как ужаленный, носиться с этими листками по ГШ, чуть ли не сам настукивать текст Директивы в округа! А он «перекуры» устраивает с шифровальщиками и машинистками?.. Вспомните, как описывает адмирал Н.Г. Кузнецов, как его подчиненный, адмирал, бегом рванул из кабинета Тимошенко к флотским шифровальщикам в соседнее здание передавать приказ на флоты:

«Пробежав текст телеграммы, я спросил:

— Разрешено ли в случае нападения применять оружие?

— Разрешено.

Поворачиваюсь к контр-адмиралу Алафузову:

— Бегите в штаб и дайте немедленно указание флотам о полной фактической готовности, то есть о готовности номер один. Бегите!

Тут уж некогда было рассуждать, удобно ли адмиралу бегать по улице. Владимир Антонович побежал, сам я задержался еще на минуту, уточнил, правильно ли понял, что нападения можно ждать в эту ночь. Да, правильно, в ночь на 22 июня. А она уже наступила!»…

Предположим, что Ватутин получил из рук Жукова (по словам Жукова) текст черновика-оригинала в приемной Сталина в 22.20, когда Жуков и Тимошенко, согласно записям в журнале посещений, вышли из кабинета Сталина. В шифровальный же отдел Генштаба Директива поступила, согласно отметкам на черновике, только в 23.45! Отправлять ее в округа (согласно и воспоминаниям Жукова, и отметкам на черновике) стали достаточно быстро после того, как ее получили шифровальщики, — уже в 0.30 отправку якобы закончили. В КОВО, по Баграмяну, она стала поступать уже в 0.25, к Павлову — в 0.45 Т. е. в КОВО директива поступила в то же время, что и была отправлена, а это значит, что как только ее начинают отправлять из Генштаба, ее тут же начинают принимать в округе. И Кузнецов пишет, что его приказ принимали немедленно на флотских шифротелеграфах.

В ЗапОВО прием директивы начинается, согласно отметке на «Директиве» из ВИЖ от 1989 года, в 0.45:

«(ЦАМО. Ф. 208. Оп. 2513. Д. 71. Л. 69. Подлинник. «Поступил в штаб Западного особого военного округа 22 июня 1941 г. в 0 ч 45 мин. Отправлен в войска 22 июня 1941 г. в 2 ч 25 мин. 2 ч 35 мин.».)

Но это означает, что Оперативное управление отправило «Директиву № 1» вполне оперативно — в Киев в 0.30, в Минск в 0.45, в Одессу — примерно в 1.10–1.15, в Ригу тоже около часа ночи. Значит, основную задержку при отправке осуществили еще Г.К. Жуков и С.К. Тимошенко? Вышли они от Сталина в 22.20, а шифровальщики получили документ только в 23.45.

А что же в округах? В округа директива пришла около часа ночи, а приказы в войска выдали только в 2.25. И в ЗапОВО, и в КОВО, и в ПрибОВО. Принимали, расшифровывали и отправляли по армиям приказы во всех округах одинаково — по 2,5 часа. Получается, что и в округах еще «накидывали» время? Командование западных округов действительно «тянуло резину» с отправкой в войска этой важнейшей Директивы?!

Сведения о том, как, в какое время точно принимали и как быстро расшифровывали «Директиву № 1» в ПрибОВО, в Одессе или в Ленинградском ОВО, при желании, можно найти по номерам директив. На этих директивах также должны стоять отметки, аналогичные тем, что ставились в конце «черновика-оригинала», и время передачи в войска. Можно найти — и сравнить. Вычислить достаточно точное время — когда в округах узнали о «приказе наркома», можно будет на основе мемуаров или уже опубликованных документов. И по ним понять, где тянули время — в ГШ, в округах или и там и там, и кто… И если кому-то из «официальных» историков что-то не нравится в этих «обвинениях» генералов в саботаже с передачей «Директивы № 1» в войска — достаточно только опубликовать тексты директив по округам — Киевского, Ленинградского и Одесского. Где было бы указано точное время и прихода «Директивы № 1» в округа и точно время отдачи приказа по округу в войска. (Напрямую обвинил генерала Кузнецова в ПрибОВО в том, что тот 1,5 часа не мог сочинить приказ по округу, командующий артиллерией 27-й армии ПрибОВО генерал Хлебников… читайте сами.)

Командующие округами должны были знать и знали, что, возможно, в эту ночь к ним придет важный приказ; они должны были находиться на месте и быть готовыми отдавать приказы своим войскам. В одном округе именно так и происходило — там именно в ночь на 22 июня ждали «важный приказ Наркомата». Однако по официальным версиям «маршалов Победы» командующие западных округов вроде как ничего не подозревали в последнюю мирную ночь. Но, оказывается, сам Г.К. Жуков еще вечером 21 июня лично обзванивал генералов и предупреждал о возможном нападении Германии в ближайшее время! И Павлов, если он не сознательный саботажник, не должен был идти ни в какие театры. А после отправки «Директивы № 1» в округа Тимошенко и Жуков тем более должны были обзванивать (и обзванивали) командующих округами и предупреждать их об отправленной директиве. Должны были… И не только они. Был еще один человек, что в полночь 21 июня обзванивал штабы западных округов, но о нем чуть позже.

Откуда известно, что Жуков обзванивал западные округа еще вечером 21 июня, до посещения кабинета Сталина в 20.50, если сам он об этом толком не пишет? Достаточно посмотреть, как описываются события 21 июня в Москве кем-то еще из маршалов и генералов. Ведь цензоры от ЦК КПСС не могли за всеми уследить и все вычеркнуть. Да и не особо стремились к этому на самом деле. Ведь простой читатель вряд ли перечитает всех мемуаристов и начнет сопоставлять их «показания» по событиям 22 июня и выискивать на этих «сопоставлениях», кто больше «лукавит» и как было на самом деле. Этим может (и должен) заниматься только профессиональный историк на должности, а таковых «энтузиастов» в СССР тогда не было. Ведь «правда» о 22 июня уже написана! Так зачем себе проблемы создавать, выискивая «неточности» в мемуарах генералов? Еще в «антисоветчине» чего доброго обвинят.

Но сегодня никто не запретит сопоставлять эти мемуары (тем более ими завалена «Милитера» в Интернете) и сличать слова одних маршалов с другими. И, например, можно сравнить то, как описывает день и вечер 21 июня Жуков, с тем, как описывает эти же события, например, тот же генерал И.В. Тюленев, командующий МВО в июне 1941 года. Например, Тюленев описывает, как и в каком объеме приводили в боевую готовность ПВО Московского округа 21 июня. Помните пункт «г» «Директивы № 1» о приведении в боевую готовность ПВО западных округов, написанной поздним вечером того же дня: «противовоздушную оборону привести в боевую готовность без дополнительного подъема приписного состава», т. е. не на все «сто процентов»? А заодно генерал Тюленев рассказывает, что сказал ему Жуков по поводу его звонков в западные округа, о близости войны.

(И.В. Тюленев. «Через три войны» — М.: Воениздат, 1972 г., тираж 100 000 экз. Выделено мною. Также эта книга есть на сайте http://militera.lib.ru/memo/russian/ tulenev_iv/06.html):

«В полдень мне позвонил из Кремля Поскребышев:

— С вами будет говорить товарищ Сталин…

В трубке я услышал глуховатый голос:

— Товарищ Тюленев, как обстоит дело с противовоздушной обороной Москвы?

Я коротко доложил главе правительства о мерах противовоздушной обороны, принятых на сегодня, 21 июня. В ответ услышал:

— Учтите, положение неспокойное, и вам следует довести боевую готовность войск противовоздушной обороны Москвы до семидесяти пяти процентов.

В результате этого короткого разговора у меня сложилось впечатление, что Сталин получил новые тревожные сведения о планах гитлеровской Германии. Я тут же отдал соответствующие распоряжения своему помощнику по ПВО генерал-майору М. С. Громадину.

Вечером был у наркома обороны Маршала Советского Союза С.К. Тимошенко и начальника Генерального штаба генерала армии Г.К. Жукова. От них узнал о новых тревожных симптомах надвигающейся войны. Настораживала и подозрительная возня в немецком посольстве: сотрудники всех рангов поспешно уезжали на машинах за город.

Позднее снова зашел к Жукову.

— По донесениям штабов округов, — сказал он, — как будто все спокойно. Тем не менее я предупредил командующих о возможном нападении со стороны фашистской Германии. Эти предположения подтверждаются данными нашей разведки.

Я поинтересовался, каково сейчас соотношение сил — наших и германских.

— У немцев, насколько мне известно, нет общего превосходства, — коротко ответил Жуков.

Итак, реальная опасность войны возникла совершенно отчетливо…»

Вообще говоря, мемуарная литература — штука в исторических исследованиях не очень надежная. Старые генералы порой грешат и старыми обидами, и память подводит в датах и времени. Например, адмирал Кузнецов пишет, что Тюленев получил команду от Сталина на приведение ПВО в повышенную боевую готовность не в полдень (как пишет Тюленев), а в 21.00 вечера 21 июня, а посещение Кремля Тимошенко и Жуковым обозначает в 17.00 вечера 21 июня, а не в 20.50, как отмечено в «Журналах посещений». Но мы сейчас говорим о сути этих воспоминаний: в принципе, реставрировать вечер 21 июня вполне возможно даже по таким воспоминаниям, отбрасывая явные неточности…

Возможно, Тюленев был у Жукова после того, как Жуков (и Тимошенко) ушел от Сталина, после 22.30? Нет, не был. Жуков пишет, что они от Сталина поехали в наркомат: «Заканчивался день 21 июня. Доехали мы с С.К. Тимошенко до подъезда Наркомата молча, но я чувствовал, что и наркома обуревают те же тревожные мысли. Выйдя из машины, мы договорились через десять минут встретиться в его служебном кабинете».

Т. е. Тюленев никак не успевал встретиться с Жуковым в этот промежуток времени, кроме упомянутых «десяти минут». Тюленев «вечером был у наркома обороны Маршала Советского Союза С.К. Тимошенко и начальника Генерального штаба генерала армии Г.К. Жукова>> и «позднее снова зашел к Жукову». Это было в здании Наркомата обороны, что на ул. Фрунзе, д. 19 (в

1990 году улица Фрунзе переименована в ул. Знаменка), что, кстати, достаточно близко от Кремля и практически «на одной улице» с Генштабом, который находится в Колымажном переулке, в соседнем квартале. В 1941 году Генштаб находился на Арбате, недалеко от кинотеатра «Художественный»; это не особенно далеко от Кремля даже пешком и куда отправился Ватутин — «немедленно выехал» для передачи в округа «Директивы № 1» в 22.20 (это близко, но все же не совсем «рядом стоящие» здания).

У начальника Генштаба был свой кабинет в Наркомате (у наркома, соответственно, был свой в Генштабе). Возможно, Тюленев общался с Жуковым на ул. Фрунзе, в Наркомате обороны, после того, как Жуков вместе с Тимошенко прибыл туда от Сталина, после 22.00? Тем более, командующему Московского ВО вполне логично в этот вечер быть в здании Наркомата, «поближе» к своему непосредственному начальнику — наркому обороны. И нахождение начальника ГШ в Наркомате в этот вечер было вполне разумным. И по логике он и должен был обзванивать командующих округов после написания им «Директивы № 1», предупреждая их о возможном нападении.

Сам Жуков пишет, что: «В ночь на 22 июня 1941 года всем работникам Генерального штаба и Наркомата обороны было приказано оставаться на своих местах. Необходимо было какможно быстрее передать в округа директиву о приведении приграничных войск в боевую готовность. В это время у меня и наркома обороны шли непрерывные переговоры с командующими округами и начальниками штабов, которые докладывали нам об усиливавшемся шуме по ту сторону границы. Эти сведения они получали от пограничников и передовых частей прикрытия.

…Последняя мирная ночь была совершенно иной.

Как я уже сказал, мы с наркомом обороны по возвращении из Кремля неоднократно говорили по ВЧ с командующими округами Ф.И. Кузнецовым, Д.Г. Павловым, М.П. Кирпоносом и их начальниками штабов, которые, кромеД.Г. Павлова, находились на своих командных пунктах.

Под утро 22 июня Н.Ф. Ватутин и я находились у наркома обороны С.К Тимошенко в его служебном кабинете В 3 часа 07 минут мне позвонил по ВЧ командующий Черноморским флотам адмирал Ф.С. Октябрьский…».

То есть и Жуков, и Тимошенко вроде бы действительно обзванивали округа после ухода от Сталина, во время отправки в западные округа «Директивы № 1» (по словам Жукова). Но в это время Жуков уже не мог сказать Тюленеву, что в округах «как будто все спокойно». Так что, скорее всего, Тюленев видел Жукова все же до 20.00. Ведь Жуков после 22.20 поехал в Наркомат и оттуда вел «непрерывные переговоры с командующими округами и начальниками штабов, которые докладывали нам об усиливавшемся шуме по ту сторону границы», что подтверждает и адмирал Н.Г. Кузнецов, прибывший в кабинет Тимошенко около 23–00 из соседнего со зданием Наркомата обороны здания Наркомата ВМФ. При этом по логике событий они должны были не просто «вести непрерывные переговоры с командующими округами и начальниками штабов», но и предупреждать командующих о том, чтобы те ждали важнейшую Директиву о приведении войск в боевую готовность, как это делал Н.Г. Кузнецов, дублируя свой приказ флотам. В такой обстановке Жуков никак не мог говорить Тюленеву, что в округах «все спокойно». Значит, Тюленев был у Жукова именно в Наркомате и именно до того, как тот убыл с Тимошенко к Сталину, т. е. до 20.00! Но тогда выходит, что Жуков, по словам Тюленева, обзванивал округа еще и до того, как отправился к Сталину со «своим» вариантом Директивы о «приведении войск в полную боевую готовность» и предупреждал их о возможной войне в эти сутки! Или Тюленев решил таким образом «польстить» Жукову?…

Как тот же Тимошенко вел после полуночи «переговоры» с находящимся в театре командующим ЗапОВО Павловым, как он его успокаивал и советовал не волноваться и собрать штаб округа только утром, мы уже видели в протоколах допроса Павлова:

«В час ночи 22 июня с. г. по приказу народного комиссара обороны я был вызван в штаб фронта…Первым вопросом по телефону народный комиссар задал: «Ну, как у вас, спокойно?» Я ответил, что очень большое движение немецких войск наблюдается на правом фланге… в течение полутора суток…шли беспрерывно немецкие мотомехколонны…во многих местах со стороны немцев снята проволока заграждения…

На мой доклад народный комиссар ответил: «Вы будьте поспокойнее и не паникуйте, штаб же соберите на всякий случай сегодня утром, может, что-нибудь и случится неприятное, но смотрите, ни на какую провокацию не идите. Если будут отдельные провокации — позвоните. На этом разговор закончился.

Согласно указанию наркома я немедленно вызвал к аппарату ВЧ всех командующих армий, приказав им явиться в штаб армии вместе с начальниками штабов и оперативных отделов. Мною также было предложено командующим привести войска в боевое состояние и занять все сооружения боевого типа и даже недоделанные железобетонные…»

Врет или не врет Павлов, когда говорит, что приказал командующим армиями прибыть в свои штабы и ждать — сказать сложно. Но они действительно после полуночи уже были в штабах в Минске и ждали «важное сообщение» из Москвы.

Нарком звонит Павлову в 1 час ночи, когда «Директива № 1» уже отправлена в округа (и в Минск в том числе). Но Тимошенко, в отличие, скажем, от Н.Г. Кузнецова, вовсе не сообщает об уже подписанном им самим «приказе Наркомата», не требует поднимать войска по боевой тревоге и собирать командующих армиями. Он предлагает утром собрать штаб округа, «на всякий случай»! А Павлов «по личной инициативе» поднимает войска округа — <мною было предложено командующим привести войска в боевое состояние…».

(Примечание. Павлов действительно сразу после часа ночи дает команды, «предлагая» командующим «привести войска в боевое состояние». Правда, в протокол допроса он не сообщает, что он действовал так именно после звонка оперативного дежурного ГШ в 0.45. Павлов «не настаивает» на приведении войск в боевую готовность и сообщает командующим, чтобы они ждали «подробностей» в виде приказа. И некоторые армии ждали этого приказа, «подробностей», чуть не до обеда 22 июня, не двигаясь с места. При этом многие командующие армиями западных округов уже после полуночи ждали «у телефонов» «важное сообщение из Москвы», но делали они это после получения указаний… от членов военных советов округов. Которые и обзванивали войска сразу после 24.00 21 июня…)

О том, как и в какое время в ЗапОВО пришла «шифровка» из Москвы, как ее доводили до штабов армий, особенно до штаба 10-й армии, есть свидетельство от 15 июля 1941 года. Это свидетельство широко известно и часто используется в литературе «о 22 июня». Опубликовано оно было в «Красной звезде», 17 июня 2006 г., «Тот самый первый день», М. Мягковым (также есть на сайте — http://www.redstar.ru/2006/06/17_0б/6_01.html):

«…рапорт начальника 3 отдела 10-й армии полкового комиссара Лося от 15 июля 1941 г., посвященный описанию обстановки в ЗапОВО в момент нападения Германии на СССР. В нем среди прочего говорилось:

«21 июня 1941 г. в 24.00мне позвонил член военного совета и просил прийти в штаб… Командующий 10-й армией Голубев сказал, что обстановка чрезвычайно напряженная и есть приказ из округаруково-дящему составу ждать распоряжений, не отходя от аппарата. В свою очередь к этому времени были вызваны к проводу и ждали распоряжений все командиры корпусов и дивизий.

Примерно в 1 час ночи 22 июня бывший командующий ЗапОВО Павлов позвонил по «ВЧ’, приказал привести войска в план боевой готовности и сказал, что подробности сообщит шифром. В соответствии с этим были даны указания всем командирам частей. Около 3 часов все средства связи были порваны. Полагаю, что противником до начала бомбардировки были сброшены парашютисты и ими выведены все средства связи.

К10–11 часам утра шифровка прибыла. Точного содержания сейчас не помню, но хорошо помню, что в ней говорилось: привести войска в боевую готовность, не поддаваться на провокации и Государственную границу не переходить. К этому времени войска противника продвинулись на 5–10 км. Шифровка была подписана Павловым, Фоминых, Климовских…»

Выходит, Павлов, получив сообщение о шифровке «особой важности» от оперативного дежурного Генштаба «около» (до) часа ночи, получив от связистов и шифровальщиков текст «приказа наркома» около 1.20, действительно обзвонил свои армии и дал команду «привести войска в план боевой готовности». Но при этом он «сказал, что подробности сообщит шифром». А также добавил, скорее всего, уже «от себя»: «Государственную границу не переходить». (Но, например, в одном округе подобным словоблудием — «привести войска в план боевой готовности» и «граничу не переходить», не занимались и дали прямой приказ «боевой тревоги» всем войскам округа, получив на руки «приказ наркома» тоже около 1.30! И об этом округе чуть позже…)

Обратите внимание, что не Павлов после звонка Тимошенко, а член Военного совета округа Фоминых обзванивал подчиненных еще в 24.00 и доводил до них требование «ждать распоряжений, не отходя от аппарата». После чего «в свою очередь к этому времени были вызваны к проводу и ждали распоряжений все командиры корпусов и дивизий. Может быть, это Павлов дал Фоминых команду обзвонить командующих армиями в 24.00, а сам стал обзванивать войска в 1 час ночи? Вряд ли. Можно напомнить — члены военных советов округов (и фронтов в будущем) командующим округов не подчинялись и получали отдельные приказы из Политуправления РККА, от Мехлиса. Можно также напомнить — начальник Политуправления Красной армии Лев Мехлис был в кабинете Сталина вечером 21 июня («12. Мехлис 21:55–22:20», всего полчаса) и вышел оттуда вместе с Тимошенко и Жуковым. Мехлис вызван был к Сталину именно потому, что его, как главного «замполита» армии, не в последнюю очередь касалась «Директива № 1», которую в это время писали в кабинете Сталина! И он, так же, как и нарком флота Кузнецов, тут же стал обзванивать своих подчиненных в округах и сообщать им, чтобы они ждали прихода важнейшего приказа наркома — «ждать распоряжений, не отходя от аппарата». И это Мехлис, который так «любил вмешиваться» в дела военных, по своей линии дал команду членам военных советов округов обзванивать командующих армиями. (Может, «маршалы Победы» так потом ненавидели Мехлиса еще и за эти его «инициативы» в ночь на 22 июня?)

Впрочем, о каком «шуме на границе» Павлов «докладывал» наркому из фойе театра и как он это делал, можно узнать и из воспоминаний других очевидцев. Генерал Болдин, первый заместитель Павлова в ЗапОВО, рассказал, как Павлов, сидя в театре, реагировал на доклады об «усиливающихся» приготовлениях немецких войск. Павлов спектакль досмотрел… (Болдин И.В. «Страницы жизни» — М.: Воениздат, 1961. — Также есть на сайте http://militera.lib.ru /memo/russian /boldin /index.html).

Жуков не стал упоминать, где находился Павлов в ночь на 22 июня, если его подчиненные, командующие соседних округов-республик уже находились там, где и должны были — «кроме Д.Г. Павлова, находились на своих командных пунктах». В первых изданиях «Воспоминаний» вообще не было слов о Павлове, «не находящемся на своем месте», ее вписали в более поздние издания, когда скрыть факт нахождения Павлова в минском театре в ночь на 22 июня было уже нельзя. При этом остальные командующие западных округов уже с 20–21 июня были во фронтовых управлениях или отправлялись туда.

Похоже, что Жуков и Тимошенко действительно обзванивали командующих западных округов вечером 21 июня и в ночь на 22 июня и худо-бедно, но предупреждали штабы западных округов о возможном нападении. И командующие сразу после часа ночи узнавали, что в округа пришла шифровка «Директивы № 1»! Но при этом, в отличие от Кузнецова, ни Жуков, ни Тимошенко не доводили до командующих западных округов, что приказ на подъем по тревоге подписан ими в кабинете Сталина еще в 22.20! Об этом в округа сообщали должностные лица рангом пониже.

Или же в момент их телефонных разговоров с тем же Павловым, в час ночи, «Директива № 1» все еще не уходила в округа? Но тогда получается, что Тимошенко и Жуков сами срывали отправку в округа «Директивы № 1»? Не совсем так. Передача в округа «приказа наркома» после того, как ее получили шифровальщики, шла в коридорах ГШ без их участия, и к часу ночи ее действительно получили во всех округах. Но они свои «полчаса» накрутили еще перед этим.

Общее время отправки в округа «приказа наркомата» о приведении в боевую готовность составляет около 3 часов! В 22.20 была подписана «Директива № 1» в кабинете Сталина, примерно в 0.25–1.15 ее отправили в западные округа, в 0.30–1.20 ее в округах приняли. Но свои приказы в округах составили только после 2.30, всего за час до нападения! За это время, конечно, уже нереально вывести авиацию из-под удара и рассредоточить ее по полевым аэродромам, как и вывести войска на позиции: все они однозначно окажутся под ударом в момент нападения — в 3–30. Тем более, если эти войска так и не получили свои окружные «Директивы № 1». (Вспомнили вопрос от Покровского № 3?)

«Выгораживает» ли Тюленев Жукова, создавая образ полководца, «всей душой болеющего за Родину» и «вопреки Сталину», по собственной инициативе, обзванивающего западные округа еще до посещения Кремля и создания «Директивы № 1»? Наоборот. Тюленев Жукова «подставляет». Его книга была написана и издана в те же годы, что и мемуары маршала Победы, в которых тот рассказывает, что никакой суеты с округами до появления «Директивы № 1» вообще не было — Сталин «запрещал». Никто не обзванивал округа до посещения кабинета Сталина, все было спокойно и благостно. И ведь Тюленев был с Жуковым в хороших отношениях, в отличие от «заклятого друга» адмирала Кузнецова.

(Примечание. С началом войны генерал Тюленев неожиданно для всех был снят с поста командующего Московского военного округа и отправлен командовать Южным фронтом, где начальником штаба был генерал Захаров. Вместо Тюленева командующим МВО был назначен генерал Артемьев П.А., подчиненный Л. Берии. Вот что писал об этом в 1966 году командующий истребительной авиации ПВО (подчинялся командующему ВВС Московского военного округа) полковник Сбытов Н.А. (Битва за Москву-М., 1966 г., с. 47)

«С нападением Германии на нашу страну в Московском военном округе стали какие-то удивительные события происходить. Во-первых, командующий войсками округа генерал Тюленев со всем штабом и органами управления собрались и отправились воевать на Южный фронт. На их место назначили новых командиров и управленцев, и почему-то всех из НКВД. Командующий войсками МВО Артемьев — из НКВД, его заместитель Соколов — из НКВД, член Военного совета Телегин — из НКВД, начальник штаба Референко — из НКВД. А порядочным человеком оказался только Референко — видит, что не тянет, ничего не понимает, и попросил, чтобы освободили. Освободили, назначили на его место Белова, хорошо, что не оперативного работника, а мобилизатора. Еще членами Военного совета стал Щербаков — партийный работник. Хорошее руководство военного округа — ни одного кадрового военного. И это во время войны! Потом, в июле месяце меня ввели. Но мое дело — ПВО, самолеты…»

Смена командования МВО произошла ввиду полного недоверия Сталина к военным (об этом более подробно пишет Мартиросян), для предотвращения возможной попытки военного переворота в начале войны. Подтверждение такого «недоверия» — отправка приказа ГШ от 18 июня на отвод приграничных дивизий на рубежи обороны не командующим округов, а напрямую самим комдивам (см. ответ генерала Абрамидзе).

Сбытов этого не понимал, но описал, насколько не доверяли лично ему в ситуации, когда он фактически спас Москву 5 октября 1941 года, когда его летчики обнаружили под Юхновом танковую колонну немцев, более 100 танков и свыше 300 машин с пехотой, идущих на открытую и незащищенную Москву. Его доклад перепроверяли сутки, опасаясь с его стороны попытки посеять в Москве панику этим сообщением!

Абакумов: «…где у вас, Сбытов, фотографии немецких танков на Варшавском шоссе? Тоже нету?

Я объяснил, что танки обнаружены визуальным наблюдением, фотографирование с боевых истребителей вестись не может, а что самолеты на разведку вылетали об этом есть записи в соответствующих журналах в штабе. Проверили — записи есть, слава Богу.

ААбакумов все равно:

— Вы не можете командовать, мы считаем, что вас надо снять с должности. Поезжайте!

— Куда ехать?

— Как куда? К себе.

— А я думал, в Бутырку.

— В Бутырку еще успеете.

Приезжаю к себе, у кабинета уже часовой стоит, Телегин поставил. Я вошел в кабинет, достал маузер, положил рядом автомат, думаю: придут забирать будем воевать.

Телегин, оказывается, никаких мер, о которых мы утром договорились, не принял. Тут вскоре приезжает Артемьев, и мы стали звонить начальнику Главного оперативного управления штаба Василевскому. Тот говорит, что наших танков там быть не может. Значит — точно немецкие. Но мер никаких не принял. И Артемьев не принял. А время уже 18 часов. Практически темно. Авиацию использовать сегодня уже нельзя. Значит, одни сутки потеряны…»

Эти танки потом уничтожались с воздуха, а пехоту остановили курсанты пехотных училищ с двумя пушками — «Курсантов в период с 6 по 10 октября легло на полях от Медыни до Крестов три с половиной тысячи только убитыми».

Впрочем, многие генералы и маршалы Жукова «не любили». А кому-то могла настолько не нравиться его «трактовка событий», что после выхода «Воспоминаний» они рисковали писать о том, что знали и видели сами, как было на самом деле. Насколько это было возможно.

Но тот же маршал Василевский в целом подтверждает слова Жукова. Он (Оперативное управление ГШ) и отправлял данную «Директиву № 1» в западные округа. Он сообщает достаточно точное время, когда получил текст Директивы и когда она ушла: получил сразу после полуночи (примерно в 00.10), отправили во все округа якобы в 00.30:

«В первом часу ночи на 22 июня нас обязали в срочном порядке передать поступившую от начальника Генерального штаба Г.К Жукова подписанную наркомом обороны и им директиву в адреса командования Ленинградского, Прибалтийского Особого, Западного Особого, Киевского Особого и Одесского военных округов… В 00:30минут 22 июня 1941 года директива была послана в округа…»

(Дело всей жизни, — М., 1978 г. http://militera.lib.ru/ memo/ russian/ vasilevskv/11.html)

При этом у Жукова написано: «передача в округа была закончена в 00:30 минут 22 июня 1941 года» (стр. 244 — М., 1969 г.). А на черновике-оригинале «Директивы № 1» стоит отметка: «Директива отправлена в 00:30».

Но между понятиями «передача была закончена» и «послана» или «отправлена» существует некоторая разница. Скорее всего, к 0:30 отправку в Оперативном управлении ГШ только начали осуществлять, и в округа шифровка с «приказом наркома» стала поступать именно и только около часа ночи. И сообщал о том, что в округа пошла важнейшая директива о начале войны, всего лишь оперативный дежурный ГШ, а не нарком или начальник ГШ. Чего-чего, «воспоминаний» о том, что кому-то в округа звонили Жуков или Тимошенко — нет!

А вот у наркома ВМФ адмирала Кузнецова можно увидеть и вовсе поразительные вещи. И при внимательном прочтении этих воспоминаний и увидим — в какое время и как отправляли «Директиву № 1» в западные округа, как и где произошел саботаж. Придется еще раз повторить то, что уже было процитировано ранее — фрагмент о событиях ночи 21–22 июня:

«Около 11 часов вечера зазвонил телефон. Я услышал голос маршала С. К. Тимошенко:

— Есть очень важные сведения. Зайдите ко мне…

Маршал, шагая по комнате, диктовал… Генерал армии Г.К. Жуков сидел за столом и что-то писал. Перед ним лежало несколько заполненных листов большого блокнота для радиограмм. Видно, нарком обороны и начальник Генерального штаба работали довольно долго (!!!).

Семен Константинович заметил нас, остановился. Коротко, не называя источников, сказал, что считается возможным нападение Германии на нашу страну.

Жуков встал и показал нам телеграмму, которую он заготовил для пограничных округов. Помнится, она была пространной — на трех листах. В ней подробно излагалось, что следует предпринять войскам в случае нападения гитлеровской Германии…»

Что же еще интересного можно найти в этом тексте от адмирала? А то, что, скорее всего, никакой Ватутин ни в какой Генштаб листки с черновиком «Директивы № 1» из приемной Сталина не возил — ни немедленно, ни вообще. Может, он и был в Кремле, но похоже, что Жуков сам привез черновик в Наркомат и уже там подготовил для отправки в округа чистовой вариант «Директивы № 1». Написан был этот «черновик» в кабинете Сталина, на трех листах из рабочего блокнота Г.К. Жукова. Чтобы передать его шифровальщикам (потом он попадет к Василевскому в Оперативное управление ГШ), перечерканный «черновик» надо было переписать в специальный блокнот для шифровального отдела. И делал это не Ватутин, который якобы «немедленно» уехал с листками в Генштаб для «отправки в округа», а сам Жуков. И именно Жуков «под диктовку» наркома Тимошенко и в присутствии Кузнецова и переписывал набело текст черновика в «блокнот для радиограмм» (никто действительно шифровать не будет текст с помарками и исправлениями — таков порядок).

(Примечание. Кузнецов говорит о «блокноте для радиограмм», хотя точнее было бы — «блокнот для шифрограмм». Но военно-морской офицер адмирал Кузнецов не «оговорился». Дело в том, что у моряков «в ходу больше сленговое название «радиограммы», т. к. с кораблями существует лишь радиосвязь. Скорее всего, Кузнецов поэтому по привычке и написал «радиограмма». А может, действительно у штаба флота была лишь радиосвязь с флотами. Но в любом случае, и у них службы шифрования и связи разделены — кроме небольших кораблей, где радист и шифровальщик — одно лицо» — С. Мильчаков, полковник ГРУ…)

При этом Кузнецов, прочитав около 23.00 уже переписанный в «блокнот для радиограмм» текст «Директивы № 1», практически тут же убыл в свой Наркомат и стал обзванивать флоты. А Жуков и Тимошенко еще около получаса продолжали «переписывать» директиву и только к полуночи передали этот текст шифровальщикам («восьмерикам», как их называют штабисты). Тогда на приводимом в этой главе «черновике» и появилась пометка — «Данная директива поступила в шифровальный отдел в 23:45 21 июня 1941 года». Т. е. с момента выхода Жукова и Тимошенко от Сталина до появления Кузнецова в кабинете наркома прошло уже 40 минут. От момента ухода Кузнецова прошло еще почти полчаса, а Директива все еще была в руках у Тимошенко и Жукова. Поступила она к шифровальщикам не «немедленно», а лишь в 23–45, и только примерно в 0.10 она попала в Оперативное управление ГШ для «немедленной» и срочной отправки в округа. А ведь Оперуправлению ГШ тоже требовалось какое-то время, чтобы отправить телеграфом директивы в округа…

Получается, что и здесь Георгий Константинович приврал? Свалил ответственность на давно умершего Ватутина, написав, что тот отвозил текст «Директивы № 1» в ГШ для отправки, а на самом деле лично принес черновик от Сталина в Наркомат и в кабинете Тимошенко переписывал его начисто почти до 23–35? И только после этого отдал текст директивы шифровальщикам, о чем сделана пометка на черновике, и «машинистка Грибкова отпечатала две копии в 23–50». После этого, после 00.00, текст поступил уже к Василевскому для отправки в округа. На «черновике Директивы № 1» стоит отметка с временем отправки директивы в округа: <Директива отправлена в 00:30 в ПВО, ЗОВО, КОВО, ОдВО, ПрибОВО под номерами: 19 942, 19 943, 19 944, 19 945, 19 946 соответственно».

Так что картина вырисовывается довольно обычная, без какой-то особой беготни, спешки и нервозности.

Жуков и Тимошенко вышли от Сталина в 22.20. «Испытывая чувство какой-то странной, сложной раздвоенности>, Жуков и Тимошенко прихватив с собой в приемной Ватутина (если он вообще там был), минут через 10 приехали в Наркомат обороны на ул. Фрунзе: «Выйдя из машины… договорились (еще) через десять минут встретиться в… служебном кабинете» наркома Тимошенко (видимо, после посещения кабинета Сталина требовалось время, чтобы прийти в себя). Встретились они в кабинете наркома, похоже, уже около 2240–2245, и Жуков сел переписывать набело текст «Директивы № 1» в шифроблокнот, который затем должен был быть передан в шифровальный отдел ГШ для зашифровки и дальнейшей передачи в округа через Оперативное управление.

К 23.00 в кабинет наркома пришел вызванный Тимошенко адмирал Кузнецов и, прочитав текст (похоже, что еще черновика) Директивы, послал бегом своего зама передавать короткий приказ на флоты в соседнее здание Наркомата ВМФ. После этого Кузнецов убыл в свой кабинет и примерно после 23–10-23.15 начал лично обзванивать флоты, и даже если там еще не получали его приказ-телеграмму о приведении в боевую готовность, он по телефону требовал немедленно поднимать флоты по тревоге.

Жуков же, закончив писать текст Директивы в блокнот шифрограмм, только спустя еще минут 25.30 после ухода Кузнецова передал его Ватутину, чтобы тот (согласно своей должности) отнес Директиву в Генштаб для отправки в войска. Ватутин, возможно, и отнес ее (и шифроблокнот с текстом, и черновик на трех листах рабочего блокнота-тетради Жукова) шифровальщикам к 23.45, а затем и в Оперативное управление для отправки в округа, где ее Василевский увидел в первом часу ночи (возможно в 00.10 22 июня).

(Ватутин — генерал-лейтенант с 04–06.1940, начальник Оперативного управления Генерального штаба Красной армии с июля 1940 года. С февраля 1941 года-1 — й заместитель начальника Генерального штаба Красной армии по оперативным и устройству тыла вопросам.)

Надо учесть, что здания Наркомата и генштаба находились хоть и практически «на одной улице», но не совсем рядом. И вот тут, возможно, Ватутин и уехал на машине «немедленно» в Генштаб для отправки «Директивы № 1», но не из Кремля и не в 22.20, как поведал Г.К. Жуков, а из Наркомата, из кабинета Тимошенко, и около 23–30. А потом на черновике, «как положено», сделали пометки и о времени реального поступления Директивы к шифровальщикам, и о времени отправки, и о том, что машинистка сделал еще две копии — наркому ВМФ Кузнецову и Покровскому.

Формально вроде бы умышленной волокиты нет Жуком и Тимошенко приехали в Наркомат от Сталина к 22.30, перекурили «минут 10», переписали в шифроблокнот и передали текст в шифровальный отдел ГШ для зашифровки и дальнейшей передачи в округа в 23–30-23–40. Ничего особенного, и никакого явного саботажа, если не учитывать, что тот же Кузнецов и бегом бегал, и сам уже в 23–10 начал обзванивать флоты (округа, в это же время, около полуночи, членов Военных советов округов обзванивал и начальник Политуправления Красной армии). И если не считать того, сколько времени (всего-то час?) надо было Жукову для того, чтобы переписать текст составленной в кабинете Сталина «Директивы № 1» в шифроблокнот. А вот во сколько Оперативное управление ГШ послало «приказ наркома» в округа — вопрос уже не столь важный, тут уже сама военно-бюрократическая машина сработала… Из Опер-управления ГШ приказ отправили достаточно оперативно. Ну, может, свои полчасика и накинули, с 0.10 до 0.40. может быть…

Зачем Жуков приплел Ватутина? Все может оказаться просто: вышли от Сталина в 22.20, а шифровальщикам и дальше Василевскому отдали текст только через полтора часа. Ничего особенного — вполне небольшой промежуток времени на «раскачку» и если бы ситуация была обычная, но счет-то шел на минуты… А после войны Жуков писал, что отправляли «Директиву» в срочном порядке, и эти полтора часа надо было куда-то списать. Списали в итоге на Ватутина (правда, забыл Г.К. Жуков написать одну «мелочь» — во сколько же ее получали в округах…)

Никто в своих воспоминаниях не пишет, что Жуков или Тимошенко по телефону доводили суть «приказа наркома», «Директиву № 1», до того, как она пришла в округа. Флотские командиры получили устный приказ от адмирала Кузнецова, а армейские от Тимошенко или Жукова — нет. Хотя звонок и предупреждение о том, что идет «приказ наркома», командующие в округах после

1 часа ночи получили, но от оперативного дежурного ГШ. Но так просто «положено» — сообщать при отправке из вышестоящих штабов в части приказов, шифровок и т. п. сообщений. Но почему ни Жуков, ни Тимошенко не звонили в округа, как Кузнецов, и не требовали поднимать по боевой тревоге войска?!

Вот мнение человека, знающего штабную кухню:

«Что касается того, что Жуков сам лично правил документ — то именно так и было, скорее всего, раз он за своей подписью и подписью НКО отправлял это распоряжение. То, что отметка стоит 23:45 — то это и есть то время, с которого начинается отсчет передачи этого распоряжения — так, по крайней мере, принято, и все задержки, которые могут произойти после этого, к исполнителю не имеют отношения.

Правда, вопрос, почему ее передали не сразу, а с задержкой, остается открытым. Я и раньше выдвигал версию, что, возможно, сам срок отправки ее в войска был согласован со Сталиным в ходе совещания, если тем более было дано указание отправить ее к исходу 21 июня. Может, они еще раз о чем-то говорили со Сталиным по телефону в этот промежуток времени и уточняли какие-то детали директивы — вопрос так и не будет понятен полностью, т. к. свидетелей этого уже давно нет. Но по своему опыту знаю, что дата отправки какого-то важного документа может быть определена устным распоряжением начальника.

Есть такие случаи, когда старший начальник пишет в резолюции ‘‘Дать ответ к… (дате, времени)» и если вы подготовили документ сразу же, то все равно в Генштабе не принято нести его сразу на подпись и отправлять — там все выполняется строго согласно резолюций и устных распоряжений. И это не трусость, а обычная штабная культура, о которой многие «пиджаки» не имеют представления. Да и некоторые военнослужащие иногда несут отсебятину по этим вопросам. Привожу это просто вам к сведению — не думаю, что задержка связана с каким-то умыслом, потому что если была бы спешка, то и «не прилизанную» шифрограмму отправили. Мне встречались и такие — их сразу видно» — полковник ГРУ Сергей Мильчаков.

С точки зрения штабиста, все совершенно правильно, и задержка с передачей текста шифровальщикам и дальше в войска вполне объяснима. Но… Если срок отправки согласовывали со Сталиным и «приказ наркома» надо было отправлять не ранее наступления 22 июня, то зачем было потом выдумывать байки про Ватутина и про «срочную» отправку Директивы в войска? Рассказывали бы потом, что Сталин приказал отправлять «Директиву № 1» в округа не раньше 1 часа ночи — кто ж проверит («валите все на мертвого»)? Но если все-таки «торопились», а Сталин отдельных указаний не давал, то тем более непонятно, что делали с «Директивой № 1» нарком и начальник ГШ больше часа, с 22.20 до 23–30, в кабинете наркома. Тем более, что Жуков отправлял не «неприлизанную» Директиву — текст точно совпадает с черновиком, но это беловой вариант. Ведь у Жукова был почти час, чтобы не спеша переписать текст с черновика-оригинала в шифроблокнот.

Опять же, Кузнецов кинулся обзванивать флоты, бегом послал своего зама отправлять телеграмму, как только ему дали почитать текст «Директивы № 1» (правда, потом он почему-то заявил, что его эта Директива не касалась вовсе)! Ему в кабинете Тимошенко не было сказано ни о какой необходимости ждать наступления 22 июня. Да и сами маршалы писали, что спешка была, и Сталин вовсе не ставил задачу «тормознуть» отправку Директивы о приведении в боевую готовность в войска. Наоборот, ситуация была неординарная и требовала именно срочной отправки срочной Директивы. Счет действительно шел на минуты. Жуков сам же пишет: «Необходимо было как можно быстрее передать в округа директиву о приведении приграничных войск в боевую готовность…о В конце концов, при всем обилии обвинений в адрес Сталина почему-то никто не «догадался» обвинить его еще и в задержке отправки «Директивы № 1» в западные округа в ночь на 22 июня. Так было бы проще. Однако вместо этого придумали байку про Ватутина, что «немедленно выехал» с Директивой в ГШ прямо из Кремля. Правда, отправлял ее уже Василевский, и только в 00.10–00.30. Якобы.

Короче, заврались товарищи маршалы от души… А ведь врут люди в основном, когда есть что скрывать… Такие события, как начало войны, «забыть» все же трудно. А они то ли отправили «Директиву № 1» в округа в 00.30 во все округа одновременно, то ли в разное время отправляли. То ли спешили с отправкой — то ли резину тянули…

То, что на «черновике Директивы № 1» стоит отметка «Директива отправлена в 00:30 в ЛВО, ЗОВО, КОВО, ОдВО, ПрибОВО…», говорит только о том, что ее действительно передали в Оперативное управление ГШ для отправки в это время. Но точно узнать время отправления в округа, в каждый соответственно, можно только подняв окружные директивы, на которых соответствующие отметки поступления документа также должны стоять. И в Оперативном управлении должны были остаться «следы» времени отправки «Директивы № 1» в округа. И тогда можно делать достаточно точный вывод — в какое время уже Оперативное управление отправляло в округа этот «приказ наркома»…

Но то, как быстро офицеры Оперативного управления ГШ отправили в округа текст Директивы, — не самое важное. В конце концов, для отправки тоже требуется время. 00.30 и даже 1.00, на самом деле не самое большое «запоздание» в их службе. Действительно важно, во сколько Директива поступила в эти округа, но гораздо важнее то, как быстро передали приказ по армиям на местах. Важно, что сделали командующие округов для того, чтобы поднять войска по тревоге в кратчайшее время.

А еще более важно — получали ли войска в западных округах этот приказ вообще.

В Киев «приказ наркома» пришел якобы в те же 00.30, но приказ по армиям выдали еле-еле к 2.30. Примерно в это же время приказ по армиям выдали в Минске и в Риге. Так что, возможно, Жуков нагородил про Ватутина ради того, чтобы скрыть сразу несколько «странностей»: во сколько на самом деле ушла «Директива № 1» в округа из Генштаба в ночь на 22 июня; то, как он сам лично переписывал ее в шифроблокнот в течение часа; почему в войсках западных округов (кроме одного!) приказ о приведении в полную боевую готовность, приказ об объявлении тревоги был доведен до частей только после 2.30! Всего за 1 час до нападения Германии!

На самом деле чертовски сложно восстанавливать картину событий по мемуарам генералов и маршалов. Практически никто из них не указывает точное время, хотя бы суток. К примеру, тот же Тюленев мог быть у Тимошенко и Жукова в Наркомате обороны вечером 21 июня (и еще раз увидеться с Жуковым) до 20.00, когда они убыли к Сталину на совещание. А мог и после 22.00. Но если разговор Тюленева с Жуковым действительно состоялся до 20.00, то получается еще более интересно. Командующие западных округов доложили начальнику Генштаба, что пока все спокойно, но он их все равно предупреждает о скором нападении, о котором ему известно от разведки:

«— По донесениям штабов округов, — сказал он, — как будто все спокойно. Тем не менее, я предупредил командующих о возможном нападении со стороны фашистской Германии. Эти предположения подтверждаются данными нашей разведки…»

Об этих «данных нашей разведки», в которых сообщалась точная дата и время нападения и с которым начальник Генштаба был ознакомлен в обязательном порядке, пишет в своих работах Мартиросян. Например, еще 17 июня военно-морской атташе капитан 1 — го ранга Воронцов действительно отправил из Берлина сообщение в Москву, в котором доложил, что нападение Германии произойдет 22 июня в 3–30 утра! Воронцов прибыл в Москву 21 июня, доложился в ГРУ и наркому ВМФ Кузнецову, а тот докладывал согласно журналов посещений в кабинете Сталина вечером 21 июня.

Генералы и маршалы и с датами частенько не договаривают. Тот же Жуков писал, что перед 22 июня «по рекомендации наркома» командующие западных округов начали проводить «учения в сторону границы», но в какие точно числа и дни эти «учения» начались — не показал. Впрочем, ловить маршалов на «лукавстве», сличая их слова со словами их подчиненных или сослуживцев, дело увлекательное, но не очень приятное.

Но «мемуары» мемуарам рознь. В ходе исследования того, как войска приводились в боевую готовность, были рассмотрены три основных западных округа — Прибалтийский, Белорусский и Киевский. Однако без внимания остался самый «скромный» из четырех западных округов — Одесский. Этот Одесский округ, он же Южный фронт, только в июле 1942 года был соединен с Юго-Западным, а затем влит в Северо-Кавказский фронт. Но в истории войны он как-то «затерялся». А зря. Ведь в этом округе и приказы до 22 июня исполнили, как надо, и в ночь на 22 июня все сделали, как положено. И даже странная задержка в Генштабе с отправкой «Директивы № 1» в округа не помешала командованию этого округа привести свои войска в полную боевую готовность до нападения Германии, и все части получили «приказ наркома» вовремя — почти за 2 часа до нападения врага.

Стоит потратить немного времени и посмотреть, что пишет об этих событиях маршал М.В. Захаров, тогда — начштаба ОдВО. Вот уж где командиры действовали по «личной инициативе», причем во всем округе, как «сговорились». Сама книга была написана Захаровым еще в 1969 году, но после его смерти в 1972 году набор рассыпали, а рукописи изъяли. Издана книга была только в 1989 году. Как военный маршал Захаров — примечательная личность. В партию большевиков-коммунистов вступил в 1917 году. Дважды Герой Советского Союза, с 1945 по 1949 г. — начальник Военной академии Генерального штаба. С 1949 по 1952 г. — заместитель начальника Генштаба по разведке, начальник Главного разведывательного управления (ГРУ) Генштаба. Захаров был в ГШ, когда «в конце 1940-х — первой половине 1950-х годов Военно-научным управлением Генерального штаба под руководствам генерал-полковника А.П. Покровского» и задавались те самые «пять вопросов» генералам по событиям начала войны.

В Интернете, в «Википедии», указано: «С июля 1952 года — Главный инспектор Советской армии. С мая 1953 года — командующий войсками Ленинградского военного округа». В это время уже умер Сталин, и к власти в Министерстве обороны вернулся Жуков, «заклятый друг» Захарова. Четыре года М.В. Захаров пробыл на второстепенном округе. Но после того как в октябре 1957 года Жуков был снят и министром стал Маршал Советского Союза Родион Яковлевич Малиновский (бывший подчиненный Захарова по Одесскому округу в июне 1941 года — командир 48-го стрелкового корпуса ОдВО), Захаров в ноябре 1957 года был назначен главнокомандующим Группой советских войск в Германии. В 1959 году он получил звание Маршала Советского Союза. Но самое интересное — М.В. Захаров был начальником Генштаба в 1960–1971 гг., с небольшим перерывом с марта 1963 года по ноябрь 1964. Почти 10 лет, больше чем кто-либо другой за последние лет сто.

«Примечание. Маршал Р.Я. Малиновский, министр обороны СССР 1957–1967 годы.

Герой Советского Союза, Р.Я. Малиновский «В марте 1956 года стал заместителем министра обороны СССР Георгия Жукова — главнокомандующим Сухопутными войсками СССР. После скандальной отставки Жукова в октябре 1957 года Малиновский сменил его на посту министра обороны СССР, оставаясь в этой должности до своей смерти. Внес большой вклад в усиление боевой мощи СССР, в стратегическое перевооружение армии.

Родион Малиновский скончался 31 марта 1967 года после тяжелой болезни, после смерти был кремирован, прах помещен в урне в Кремлевской стене на Красной площади в Москве»…)

Всегда интересно изучать и сравнивать карьеры и биографии генералов и маршалов времен Великой Отечественной. При этом вылезают интересные «совпадения». Малиновский служил в подчинении у Захарова, в округе, который единственный среди западных округов был приведен своими генералами в полную боевую готовность еще до 22 июня. Также как и К.К. Рокоссовский, Малиновский с корпуса летом 1941 года был назначен на армию. Потом командовал фронтом, потом за неудачи — снова армия, потом снова фронт. А в 1944 году Малиновский получил звание Маршала Советского Союза!

Пока у власти в Министерстве обороны был Жуков, Захаров находился в заштатном военном округе. Но как только министром стал Малиновский, он сразу отправил Захарова в Германию на повышение, а через три года вернул в Москву начальником Генерального штаба. К сожалению, РЯ. Малиновский не оставил мемуаров о войне, как это успели сделать многие другие генералы и маршалы. Однако в архиве наверняка есть его ответы на «вопросы от Покровского».

Много рассказывают о том, как нарком ВМФ адмирал Н.Г. Кузнецов «по личной инициативе поднимал флот по тревоге» и приводил флот в боевую готовность до 22 июня «вопреки Сталину». Но как-то при этом не говорилось о том, как генерал Захаров, начштаба ОдВО, привел свой округ в боевую готовность за несколько дней до 22 июня. А в ночь на 22 июня он рассредоточил авиацию округа по полевым аэродромам и поднял по тревоге войска округа… еще до прихода в округ «Директивы № 1».

Кое-что может прояснить книга Захарова «Генеральный штаб в предвоенные годы». — М.: Воениздат, 1989. Глава 6. «Накануне и в первые дни Великой Отечественной». Также есть на сайте — http:/ /militera.lib.ru /memo /russian/ zaharov_mv/06.html

Во-первых, о ситуации с отправкой артиллерии округа на полигонные стрельбы:

«..В этот же день (15 июня) штаб округа отдал распоряжение: вторую очередь артиллерийских полков не отправлять на окружной артиллерийский полигон, где они должны были проводить боевые стрельбы; задержать также отправку и зенитной артиллерии на полигон…»

Помните, как Павлов не вернул свою артиллерию с полигонов после 11 июня, получив Директиву НКО и ГШ от 10 июня о начале вывода «глубинных» дивизий «в районы, предусмотренные планом прикрытия»? И не только не вернул, но и отправлял на полигоны оставшиеся артполки 15 июня. А в ОдВО в этот же день отменяют плановые стрельбы.

Насчет того, почему авиация ОдВО не понесла особых потерь в первые налеты 22 июня:

«Проводилась проверка боевой готовности войск. Многие авиационные части и соединения поднимались по боевой тревоге с наступлением темноты. В течение ночи летный состав тренировался в перебазировании самолетов с постоянных аэродромов на оперативные. Взлет самолетов намечался с таким расчетом, чтобы летчики, совершив перелет, успели с наступлением рассвета сесть на оперативные аэродромы, где создавались запасы горючего и боеприпасов…»

Т. е. и летный состав обучался ночным перелетам, и полевые (оперативные) аэродромы были подготовлены к перебазированию и приему самолетов заранее. Чего не делалось ни в КОВО, ни в ЗапОВО, ни даже в ПрибОВО, где тоже процветала «личная инициатива» и где командующие ВВС после 22 июня были расстреляны за «бездействие».

По ситуации вокруг «телеграммы ГШ от 18 июня» об отводе приграничных частей от границы на свои рубежи обороны и приведении войск в боевую готовность:

«..В конце июня в округе намечалась армейская полевая поездка со средствами связи, на которую привлекались все корпуса, авиация и армейский аппарат, выделяемый по мобилизации из окружного управления.

18 июня утром командующему войсками округа, возвратившемуся в Одессу, были доложены соображения о том, что полевую поездку со средствами связи следует отменить, так как обстановка требует постоянной боевой готовности войск. Проведение же этого учения вызовет необходимость сосредоточить штабы корпусов и штабы авиационных дивизий с их средствами связи в районе Тирасполя, приведет к тому, что войска всего округа в случае военных действиймогут остаться без управления. В такое тревожное время целесообразнее провести рекогносцировку с решением задач-летучек на местности без средств связи, чтобы командиры частей и соединений могли при необходимости быстро возвратиться к своим войскам. Армейское управление, выделяемое из окружного, нужно поднять по боевой тревоге согласно мобилизационному плану и отправить в Тирасполь, где предусматривалось размещение штаба армии как по игре, так и по плану прикрытия (тем более что в Тирасполе на военное время заранее был подготовлен узел связи).

С этим предложением командующий войсками вначале не согласился, ссылаясь на то, что Генеральный штаб обвинит в срыве запланированной армейской полевой поездки. В результате моих настойчивых предложений генерал Я.Т. Черевиченко позвонил в Москву и попросил разрешения на проведение учений. Народный комиссар обороны ответил, что надо согласиться с предложением начальника штаба округа.

…было решено в порядке проверки мобилизационного плана поднять по боевой тревоге личный состав развертываемого армейского управления и на автомашинах направить его в Тирасполь. Там, в зависимости от обстановки, в ближайшие дни провести с командирами корпусов рекогносцировки и проигрыш летучек на местности…»

Вообще-то эти «учения» округа должны были состояться только «в конце июня», но в Одессе решили эти учения отменить?! Захаров вместо учений организовал выезд штаба округа в Тирасполь «по-боевому». Помните, что требуется от командира при повышении боевой готовности? Правильно — отменять всякие плановые учения и собирать войска в места дислокации. Это предписывалось Директивами «от 10–12 июня», которые требовали выводить войска «в районы, предусмотренные планом прикрытия». Это — само собой разумеется. Если бы хотели ставить части на полигонах, такое обязательно указали бы в той Директиве. Вот поэтому 15 июня штаб ОдВО и принимает решение отменить плановые учения для артиллеристов и зенитчиков.

Захаровым были «доложены соображения» командующему ОдВО. Но на каком основании и почему именно 18 июня, Захаров не пишет. Однако если 18–19 июня в каждую приграничную дивизию пошли приказы ГШ на отвод от границы на рубежи обороны с приведением в боевую готовность и комдивы должны были лично в присутствии командиров корпусов и армий докладывать об этом в Генштаб, то тем более необходимо было отменять любые учения. А ведь доклад из ОдВО от командиров приграничных дивизий этого округа в Генштаб и должен был происходить в присутствии Захарова. И Захаров достаточно прямо написал, что «18 июня… командующему… были доложены соображения о том, что… обстановка требует постоянной боевой готовности войск». Вот такое странное совпадение все с той же датой 18 июня. А еще «разрешение» Захарову и Черевиченко на то, чтобы «поднять по боевой тревоге личный состав развертываемого армейского управления и на автомашинах направить его в Тирасполь», дает лично нарком Тимошенко. «Личным указанием», устно.

Захаров не пишет о том, что в округ приходила «Директива НКО и ГШ от 12 июня» о начале выдвижения глубинных дивизий к границе (в те годы даже Жуков написал об этом как о «рекомендации наркома» провести «учения» в сторону границы). Захаров пишет нечто «обтекаемое»: «Выполняя директиву НКО от 12 июня 1941 года, приграничные округа начали подтягивать ряд дивизий и корпусов, расположенных в глубине, ближе к государственной границе…» И похоже, что в этот округ подобной Директивы «от 12 июня» вообще не было.

Захаров также не пишет, что «полевое управление» штаба округа-фронта разворачивалось в Тирасполе, но пишет, что: «По настоятельной просьбе Военного совета ОдВО личным распоряжением начальника Генерального штаба Г.К. Жукова от 14 июня Одесскому военному округу согласно мобплану разрешалось «выделить армейское управление и 21.06.1941 г. вывести его в Тирасполь»… Утром 20 июня управление 9-й армии тронулось в путь…»

Из этого некоторые «историки» делают умопомрачительные выводы. Мол, не штаб округа выдвигался на полевое управление в Тирасполь, а всего лишь штаб одной 9-й армии ОдВО. Но в июне 1941 года в ОдВО и была всего одна армия — 9-я. И управление этой армии действительно было сформировано 14 июня 1941 года на базе управления ОдВО, оно же — управление штаба ОдВО. Таким образом, штаб округа и штаб 9-й армии по сути одно и то же. Так что когда Захаров пишет, что в Тирасполь выдвинулось управление 9-й армии, то надо понимать, что выдвинулся в полевое управление штаб Одесского округа: «18 июня… было решено в порядке проверки мобилизационного плана поднять по боевой тревоге личный состав развертываемого армейского управления и на автомашинах направить его в Тирасполь…» На полевой командный пункт Одесского военного округа.

Штаб округа, он же штаб 9-й армии, получив приказ («разрешение») наркома выдвигаться на «армейское управление», должен был ждать следующего приказа из ГШ. Приказа о действиях в связи с началом войны. Но ситуацию с приказом ГШ от 18 июня об отводе войск от границы Захаров преподносит как некую «инициативу» командования округом (если, конечно, это не «цензоры» постарались в 1969 году, «убедив» генерала написать именно так). Захаров, как и адмирал Кузнецов, был не в самых теплых отношениях с Жуковым, но против партии и ЦК КПСС, уже «утвердивших» историю начала войны и «назначивших виновного», пойти не мог.

А теперь посмотрим, как начштаба ОдВО описывает историю с получением в округе «Директивы № 1»: как и в какое время это происходило и как ее довели до войск округа.

«На следующий день (21 июня) с разрешения командующего войсками округа я также выехал из Одессы поездом в Тирасполь и вечером прибыл в штаб армии, занимавший здание педагогического института.

Около 22 часов меня вызвали к аппарату Бодо на переговоры с командующим войсками округа. Он спрашивал, смогу ли я расшифровать телеграмму, если получу ее из Москвы. Командующему был дан ответ: что любая шифровка из Москвы будет прочитана. Вновь последовал вопрос: «Вторично спрашивают, подтвердите свой ответ, можете ли расшифровать шифровку из Москвы?» Меня это крайне удивило. Я ответил: Вторично докладываю, что любую шифровку из Москвы могу расшифровать». Последовало указание: «Ожидайте поступления из Москвы шифровки особой важности. Военный совет уполномочивает вас немедленно расшифровать ее и отдать соответствующие распоряжения. Я и член Военного совета будем в Тирасполе поездом 9:00 22 июня. Черевиченко.»

Т. е. еще примерно за полчаса до того, как Жуков и Тимошенко вышли из кабинета Сталина в 22.20, в Одессе командующий округом спрашивает у своего начштаба, может ли он в случае необходимости принять в Тирасполе, в полевом управлении фронта, шифровку из Москвы? С одной стороны, командующий мог проверять готовность полевого управления штаба к работе. А с другой — он явно уже предупрежден или Жуковым, или наркомом о возможности получения в округе приказа из Москвы о поднятии по тревоге войск округа в связи с нападением Германии. Получается, что Жуков перед посещением Кремля действительно обзванивал округа и предупреждал о возможности войны в ближайшие часы? Понимая, что в Кремле именно такой приказ и будет подписан… (кстати, сам Жуков и писал что, идя в Кремль, он имел на руках такой приказ, заготовленный заранее). Но Захаров о таком звонке ничего не пишет. И Жуков не пишет. И даже если бы этот звонок получил командующий округом, начштаба должен был бы знать о нем. Может быть, Захаров умышленно написал, так — на случай, если кто-то начнет разбираться и увидит несуразность этого «звонка в 22.00», которого быть не могло? В 22.00 «Директива № 1» еще не была написана и утверждена в кабинете Сталина, и вряд ли командующий округом имел дар предвидения…

Так что, скорее всего, никаких звонков из Москвы в это время еще не было, а Захаров просто выполнял… приказ ГШ от 18 июня! Которым и предписывалось закончить все мероприятия по приведению в полную боевую готовность войск округа и доложить в ГШ к 24.00 21 июня. После этого должен был пройти следующий приказ — либо «отбой», либо «боевая тревога»!

Или же пресловутый звонок был не в 22.00, а в 23–00 или даже в 24.00 (Черевиченко в это время еще не был в поезде — от Одессы до Тирасполя около 100 км по железной дороге, и чтобы прибыть в Тирасполь в 9–00 утра, командующему надо было выехать после полуночи). Но достоверной информации о том, кто и как сообщил командующему ОдВО о поступлении «из Москвы шифровки особой важности», пока нет. Скорее всего, этого «звонка в 22.00» вообще не было, и Захаров его «сочинил», чтобы как-то прикрыть свои «самовольные» действия по приведению войск округа в боевую готовность согласно приказов НКО и ГШ перед 22 июня, как-то объяснить свои дальнейшие действия. Ведь общая установка по насаждению «жуковско-хрущевской» версии начала войны уже была утверждена. В рамках этой установки трудно иначе объяснить, на каком основании начальник штаба округа приводит войска округа в полную боевую готовность в 23–00 21 июня без какой-либо информации о том, что в кабинете Сталина подписана директива о приведении войск западных округов в полную боевую готовность. Скорее всего, «звонок командующего в 22.00» — вынужденная байка: в 22.00 еще никто в округах не мог знать, что данная директива уже пишется.

«Немедленно после этого начальнику отдела было дано указание выделить опытного работника, способного быстро расшифровать телеграмму. Затем я вызвал к аппарату Бодо оперативного дежурного по Генеральному штабу и спросил, когда можно ожидать передачу шифровки особой важности. Дежурный ответил, что пока не знает. Оценив создавшееся положение (???), я около 23 часов решил вызвать командиров 14, 35 и 48 стрелковых корпусов и начальника штаба 2 кавалерийского корпуса.

Первым к аппарату СТ-35 подошел командир 14 корпуса генерал-майор Д.Г. Егоров, вторым — командир 35 корпуса тогда комбриг И.Ф. Дашичев, а затем — начальник штаба 2-го кавкорпуса полковник М. Д. Грецов. Командиру 48 корпуса Р.Я. Малиновскому распоряжение передавалось по аппарату Морзе. Всем им были даны следующие указания: 1) штабы и войска поднять по боевой тревоге и вывести из населенных пунктов; 2) частям прикрытия занять свои районы; 3) установить связь с пограничными частями.

К этому времени (около 23.30?) в штабе по срочному вызову собрались начальники отделов и родов войск, командующий ВВС округа. Тут же присутствовал командир 2 механизированного корпуса генерал-лейтенант Новосельский, прибывший из Тирасполя. Я информировал их о том, что ожидается телеграмма особой важности и что мною отданы соответствующие приказания командирам соединений. Командиру 2 мехкорпуса также было дано указание привести части корпуса в боевую готовность и вывести их в намеченные выжидательные районы.

Таким образом, непосредственно в приграничной полосе Одесского военного округа по боевой тревоге были подняты 7 стрелковых, 2 кавалерийские, 2 танковые и механизированная дивизии и 2 укрепленных района. Во втором эшелоне округа оставались 150-я стрелковая дивизия и дивизии 7-го стрелкового корпуса (на третий день войны этот корпус был передан в состав Юго-Западного фронта).

Когда командующему ВВС округа было предложено к рассвету рассредоточить авиацию по оперативным аэродромам, он высказал возражения, мотивируя их тем, что при посадке на оперативные аэродромы будет повреждено много самолетов. Только после отдачи письменного приказания командующий ВВС приступил к его исполнению».

Захаров пишет, что «по личной инициативе», в отсутствие командующего округом (тот в это время должен был находиться в Одессе и собираться в Тирасполь) поднял по боевой тревоге практически все войска округа и дал команду на перебазирование авиации на полевые аэродромы. И сделал он это еще за 2 часа до того, как в округ поступила «Директива № 1» — сразу после 23.00.

Также интересна фраза в его приказе: «частям прикрытия занять свои районы». Директивы «от 12 июня» требовали вывести войска в районы ПП, но — в лагеря, не занимая сами районы. А теперь Захаров ставит войскам в лагерях четкую задачу занять сами позиции. При этом 2-му мехкорпусу ставится задача выйти в район сосредоточения — находиться в «выжидательном районе». Возможно, Захаров на самом деле перед этим действительно звонил оперативному дежурному ГШ и, доложив о том, что приведение войск округа в боевую готовность закончено (к 24.00 21 июня, как требовал приказ ГШ от 18 июня), наверняка спрашивал, какие будут следующие указания и «когда можно ожидать передачу шифровки особой важности». И ему ответили — ждите. Но Захаров, «оценив создавшееся положение», ждать не стал, а отдал приказ поднимать войска по боевой тревоге примерно в 23.30. Но только потому, что разведка округа и пограничники уже имели соответствующую информацию.

Правда, немного поартачился командующий ВВС округа, но после получения письменного приказа он его выполнил — в конце концов, не зря он до этого регулярно проводил ночные тренировки со своими авиачастями. (Павлов на суде сослался именно на то, что «опыта ночных полетов» у летчиков его округа не было.)

Напомню — командующего ВВС ОдВО не расстреляли за потерю авиации. Это генерал-майор авиации Федор Георгиевич Мичугин. (Родился 02.03.1899 г. Командующий ВВС Одесского военного округа — 09–40-08.41. Командующий ВВС Западного фронта — 16.08.41–03.42. Командующий Ударной авиационной группой № 1 — 03–42-08.42. Начальник отдела боевой подготовки штаба ВВС Дальневосточного фронта — 05–05-44–15-06.45- Награжден орденом Ленина, тремя орденами Красного Знамени, орденом Красной Звезды, медалью «За оборону Москвы». Умер 25.10.1955 г….)

(Примечание. Захаров свою книгу написало больше 40 лет назад, но различные историки так и продолжают писать, что авиация ОдВО не пострадала от первых налетов, потому что вечером 21 июня там «случайно» провели учения и перегнали все самолеты на полевые аэродромы. Не ночью, на 22 июня, не по приказу Захарова, а накануне вечером и в ходе неких мифических «учений»…)

К тому времени, когда самолеты стали перегонять на оперативные (полевые) аэродромы, «Директива № 1» в Одессу еще не пришла. Возможно, Жуков и Тимошенко к 23.00–23.30 уже позвонили в Одессу, как Кузнецов на флоты, и предупредили о том, что приказ о приведении в боевую готовность и о рассредоточении авиации подписан и следует ждать его прихода в округ, а пока пора начинать выполнять мероприятия его пунктов? Нет. Захаров ничего о таких звонках не пишет. Звонок от Тимошенко Павлову состоялся только около 1 часа ночи, но ничего не известно о подобном звонке Тимошенко в Одессу, тем более в 23.00. Командующий ОдВО в это время был еще в Одессе, но Захаров о таком звонке от Тимошенко или от Жукова ему лично тоже не упоминает.

«Примерно во втором часу ночи 22 июня дежурный по узлу связи штаба доложил, что меня вшивает оперативный дежурный Генерального штаба.

Произошел следующий разговор: «У аппарата ответственный дежурный Генштаба. Примите телеграмму особой важности и немедленно доложите ее Военному совету». Я ответил: «У аппарата генерал Захаров. Предупреждение понял. Прошу передавать». В телеграмме за подписью наркома обороны С.К. Тимошенко и начальника Генерального штаба Г.К. Жукова военным советам приграничных округов и наркому ВМФ сообщалось, что в течение22–23.06.41 г. возможно нападение немцев в полосах Ленинградского, Прибалтийского, Западного, Киевского и Одесского военных округов. В телеграмме подчеркивалось, что нападение немцев может начаться с провокационных действий. Поэтому войскам ставилась задача не поддаваться ни на какие провокации, могущие вызвать крупные осложнения.

Одновременно приказывалось: все войска привести в боевую готовность; в ночь на 22 июня скрытно занять огневые точки укрепленных районов на государственной границе; перед рассветом 22 июня рассредоточить по полевым аэродромам и тщательно замаскировать всю авиацию; привести в полную боевую готовность противовоздушную оборону; подготовить к затемнению города и объекты. Округа предупреждались, чтобы никаких других мер без особого распоряжения не предпринимать.

..Получив директиву народного комиссара обороны, я был очень взволнован, так как отданное мною приказание о выводе войск округа в районы прикрытия на государственную границу находилось в противоречии с полученными указаниями из Москвы. Тогда я решил передать от имени командующего войсками округа содержание приказа народного комиссара обороны командирам корпусов для неуклонного исполнения и руководства, что и было немедленно сделано. Однако прежнее распоряжение не только о приведении войск округа в боевую готовность, но и о выводе их в выжидательные районы не отменялось. Более того, объявлялась боевая тревога во всех гарнизонах округа.

…В З часа 45 минут 22 июня в комнату, где мы находились, вбежал дежурный по телеграфу и передал принятое из Одессы от заместителя начальника штаба округа по организационно-мобилизационной работе полковника AM. Кашкина сообщение, в котором говорилось, что, по данным командира Одесской военно-морской базы контр-адмирала А. А. Жукова, неизвестная авиация в 3 часа 15 минут бомбила Очаков и Севастополь. Стало ясно — это война.

Не успели мы обсудить обстановку с начальниками отделов штаба и начальниками родов войск, как в 4 часа дежурный по узлу связи доложил, что к аппарату СТ-35 меня вызывает командир 14 корпуса генерал Д.Г. Егоров. Передаю примерное содержание разговора: У аппарата Егоров. Товарищ Захаров! В 3 часа 30 минут в районе Рени противник открыл артиллерийско-минометный и ружейный огонь и пытается форсировать реку. Части 25-й стрелковой дивизии заняли район прикрытия и ведут огонь. Нас…» (перерыв связи). Минут через пять-десять, когда аппарат начал работать, Егоров добавил, что авиация бомбит Болград и он, генерал Егоров, уезжает из города в штаб корпуса…»

К сожалению, неизвестен точный текст приказа, отданного Захаровым по округу после получения «Директивы № 1», на котором должна стоять отметка о времени отправки этого приказа в войска. Но время получения в округе «приказа наркома» Захаров указал достаточно точно — «во втором часу ночи», т. е. прием «Директивы № 1» начали примерно в 1.10–1.15 ночи 22 июня (на прием и расшифровку требуется еще минут 30). А Жуков и Василевский пишут, что передачу в округа Директивы они закончили в 0.30. И отметка на «черновике-оригинале Директивы № 1» об этом же — «Директива отправлена в 0:30» в западные округа. Но тогда выходит, что Жуков и Василевский решили «подрезать» себе еще полчаса…

Но обратите внимание на то, как быстро принималась и расшифровывалась телеграмма с приказом наркома. Такое ощущение, что Захаров читал ее прямо с ленты. По крайней мере, «принимал и расшифровывал» «Директиву № 1» он не до 2.00, как штаб КОВО: поднятые по тревоге войска должны были успеть (и успели) «занять районы прикрытия» и встречать врага огнем.

Начальник штаба округа генерал М.В. Захаров, кроме того, что «немедленно» отправил «приказ наркома» в войска, сделал еще одно, самое важное — около 145 ночи он объявил не только во всех войсках округа, но уже «во всех гарнизонах» боевую тревогу. Это не было для округа чем-то особенным или сложным, поскольку войска округа были приведены в повышенную боевую готовность загодя, начиная с 13–18 июня.

Захаров пишет, что распоряжения «Директивы № 1» «вступали в противоречия» с отданными им ранее (всего пару часов назад) приказами по округу о «выводе войск округа в районы прикрытия на государственную границу». Дело в том, что Директива НКО и ГШ от 10–12 июня, о которой упоминает сам Захаров, требовала выводить войска округов «в лагерь в районы, предусмотренные ПП», на госграницу, но занимать сами районы «ПП» фактически запрещалось. Но видимо, в Одессу такую Директиву «от 12 июня» не посылали, а в ней как раз и ставится задача выводить войска в «выжидательные районы», как написал сам Захаров. Т. е. «в лагеря в районы», предусмотренные «ПП». Но сами позиции занимать запрещалось.

А в «Директиве № 1» пунктом «а» приказной части требовалось «в течение ночи занять огневые точки» УРов на госгранице, но при этом не разрешалось занимать сами рубежи обороны в этих районах — фраза «и полевые сооружения вдоль» госграницы была вычеркнута из черновика «Директивы № 1». Т. е. Захаров, возможно не получая приказов о выводе «глубинных дивизий» от «12 июня», действительно немного опередил события и указания из Москвы и проявил здоровую «инициативу».

Однако Захаров и его товарищи точно выполнили приказы Москвы (устные личные указания и «разрешения» наркома), полученные до этого, и к полуночи 21 июня им оставалось только отдать войскам приказ о приведении в полную боевую готовность. И самое важное: добиться этого они могли, дав всего лишь короткую команду на объявление боевой тревоги в округе! Возможно, если бы и в соседних округах были свои Захаровы, мы бы сегодня изучали совсем другую историю Великой Отечественной войны.

Так что М.В. Захаров приводил войска округа в полную боевую готовность уже в 23.00–23-30 21 июня 1941 года, не получая еще известий о «Директиве № 1», подписанной в Москве, исходя только из логики предыдущих «Директив НКО и ГШ» и особенно — приказов ГШ от 18 июня и «личных указаний» наркома. Впрочем, эти приказы и требовали закончить все мероприятия по приведению войск округов в полную боевую готовность к 24.00 21 июня. Вот поэтому Захаров, как настоящий военный, и ждал следующего приказа из Москвы в эти часы — либо приказа об объявлении боевой тревоги, либо отмены приведения войск в боевую готовность.

Почему такие, как Захаров в ОдВО или многие другие в соседних округах, после выполнения Директив от 10–18 июня ждали именно приказа о войне? Так ведь кроме всего прочего в округах была и своя разведка, и пограничники, от которых генералы примерно 20 июня знали, что война случится «со дня на день»! Округ имел задачу закончить мероприятия по приведению в боевую готовность оставшихся войск к 24.00 21 июня и, исходя из информации, которую Захаров получал от разведки и пограничников, к полуночи 21 июня и ждали именно «боевой тревоги».

Увы, ответы генералов из округа, где повышал боевую готовность генерал М.В. Захаров, на вопросы «от Покровского» не вошли в статью «Фронтовики ответили так!…» в «Военно-историческом журнале» в 1989 году…

Об этой истории и о том, как воевал этот округ в первые месяцы войны, почти не упоминают. Книга Захарова «Генеральный штаб в предвоенные годы» (не путать с книгой Штеменко «Генеральный штаб во время войны») вышла в 1989 году, на пике очередных «разоблачений сталинизма». Но никто не стал анализировать ее на предмет сопоставления с байками «от Жукова». А потом, после распада СССР, никому уже не было дела до того, как начальник штаба Одесского округа подготовил свой округ к войне. Единственного в СССР военного западного округа, на 22 июня практически полностью готового к нападению врага! И где до частей довели приказ о приведении войск в боевую готовность еще за 2 часа до прихода в округ «Директивы № 1»…

Вот что по событиям в ОдВО писал К.А. Мерецков:

«В ночь на 22 июня только Военно-Морской Флот и войска Одесского военного округа были приведены в боевую готовность и в первый день войны не понесли серьезных потерь…»

Из воспоминаний маршала Н.И. Крылова:

«Война застала эти палки и дивизии если не на рубежах, которые надлежало занять, то уже на марше к ним. Авиация избежала благодаря этому больших потерь (от бомбежек во всем округе погибло в первый день войны всего три самолета). А управление войсками округа было к этому времени перенесено на заранее оборудованный полевой КП».

Из воспоминаний маршала И.С. Конева:

«Критерием оценки готовности штаба к началу войны является быстрая смена городских условий на заранее подготовленный полевой командный пункт. История минувшей войны отметила в этом отношении всего лишь один пример штаб Одесского военного округа. Еще в ночь на 20 июня командный состав уже находился на полевом командном пункте, оборудованном всеми средствами связи, что позволило привести войска в состояние полной боевой готовности и в первые дни войны успешно отражать натиск весьма крупных сил противника, нанося ему значительный урон».

Видимо, все же не случайно генерал Захаров, потом командовал Генштабом больше 10 лет. Хотя Хрущев и снял Захарова с должности почти на год, но Брежнев вернул его на эту же должность. Такие командиры всегда нужны и стране, и армии. Вот что еще пишут о Захарове, на этот раз — в «Википедии»:

«С апреля I960 года — начальник Генерального штаба Вооруженных Сил СССР. В марте 1963 года понижен в должности до начальника Военной академии Генерального штаба (в некоторых мемуарах упоминается о предшествующем этому событию конфликте М.В. Захарова с Н.С. Хрущевымпо какому-то военному вопросу). Сразу после отстранения Хрущева от власти, в ноябре 1964 года Захаров повторно назначен вместо погибшего в авиационной катастрофе С. С. Бюрюзова начальником Генерального штаба Вооруженных Сил СССР — первым заместителем министра обороны СССР. В1967 году находился в длительной командировке в Египте, решая вопросы восстановления египетской армии после разгрома от Израиля в Шестидневной войне.

Член ЦК КПСС с 1961 г. Депутат Верховного Совета РСФСР 2-го (1947–1952) созыва. Депутат Верховного Совета СССР 4–8-го (1954–1972) созывов.

С сентября 1971 года — генеральный инспектор Группы генеральных инспекторов Министерства обороны СССР. Похоронен в Кремлевской стене на Красной площади в Москве в 1972 году».

Подойдет какой-нибудь турист к Кремлевской стене, прочитает имя дважды Героя Советского Союза (1945, 1971 годы) маршала Матвея Васильевича Захарова, но ему и в голову не придет задаться вопросом — а чем так прославился этот маршал, если удостоился быть захороненным на столь почетном кладбище? А он всего лишь честно выполнял свой долг перед Родиной и сделал то, что другие не смогли сделать — будучи всего лишь генерал-майором (генерал-лейтенанта он получит только в мае 1942 года), он привел в боевую готовность подчиненные ему войска Одесского округа перед нападением Германии 22 июня. Как положено…

К чести Жукова, он в своих бессмертных воспоминаниях занимался не только тем, что выставлял Сталина негодяем. Он все же написал о последних днях перед 22 июня практически всю правду. И о том, что мобилизацию и доукомплектование войск западных округов военные провели еще в мае-июне, и о том, что они выдвигали войска приграничных округов в сторону границы в последнюю неделю. Под видом «учений» и «лагерных сборов», по «личной рекомендации наркома», но проводили-таки выдвижение войск перед нападением Гитлера. Все вместе это и есть Приведение в повышенную и полную боевую готовность войск западных округов перед нападением Германии 22 июня! Так что в этом плане Г.К. Жуков, в общем-то, чист перед историей — все, что надо было сказать об этих днях, он сказал. Правда, надо еще суметь найти в его воспоминаниях эту информацию, суметь сопоставить с опубликованными спустя почти 30 лет документами этих дней. А так, конечно, маршал «чист», не соврал. Правда, со временем отправки «Директивы № 1» в округа, похоже… «слукавил», но в остальном — «чист».

Однако при чтении Жуковских «Воспоминаний» складывается такое ощущение, что если Жуков обвиняет в чем-то Сталина, то, скорее всего, он перекладывает на «тирана» дела и помыслы либо «товарищей генералов», либо свои собственные. Если утверждается, что Сталин «не давал приводить» в боевую готовность войска, то, значит, военные срывали это приведение. Если говорит, что «Директива № 1» опоздала в войска, и виной тому «нерешительность» Сталина перед 22 июня, то, значит, отправку в округа «Директивы» № 1» срывали сами военные уже в ночь на 22 июня. Если говорит, что Сталин «не верил» в то, что Гитлер нападет, то, значит, сами военные делали все для того, чтобы «убедить» в этом главу правительства СССР. Нужен пример? Почитайте воспоминания маршала Голованова об этих днях. Он и Сталина не выгораживает (хотя всю жизнь был «сталинистом»), и Павловых не обличает.

Голованов Александр Евгеньевич «Дальняя бомбардировочная…» (размещено на сайте — http://militera.lib.ru/memo/ russian/golovanov_ae/index.html):

«..В тот день я в двенадцать часов явился к командующему округом.

В кабинете за письменным столом сидел довольно массивного телосложения человек с бритой головой, со знаками различия генерала армии.

Павлов поздоровался со мной, спросил, почему так долго не приезжал в Минск, поинтересовался, что мне нужно, и сказал, что давно уже дал распоряжение, чтобы нас всем обеспечивали, так как об этом его просил Сталин. Только я начал отвечать на его вопросы, как он, перебив меня, внес предложение подчинить полк непосредственно ему. Я доложил, что таких вопросов не решаю.

— А мы сейчас позвоним товарищу Сталину. — Он снял трубку и заказал Москву.

Через несколько минут он уже разговаривал со Сталиным. Не успел он сказать, что звонит по поводу подчинения Голованова, который сейчас находится у него, как по его ответам я понял, что Сталин задает встречные вопросы.

— Нет, товарищ Сталин, это неправда! Я только что вернулся с оборонительных рубежей. Никакого сосредоточения немецких войск на границе нет, а моя разведка работает хорошо. Я еще раз проверю, но считаю это просто провокацией. Хорошо, товарищ Сталин… А как насчет Голованова? Ясно.

Он положил трубку.

— Не в духе хозяин. Какая-то сволочь пытается ему доказать, что немцы сосредоточивают войска на нашей границе.

Я выжидательно молчал.

— Не хочет хозяин подчинить вас мне. Своих, говорит, делу вас много. А зря.

На этом мы и расстались. Кто из нас мог тогда подумать, что не пройдет и двух недель, как Гитлер обрушит свои главные силы как раз на тот участок, где во главе руководства войсками стоит Павлов? К этому времени и у нас в полку появились разведывательные данные, в которых прямо указывалось на сосредоточение немецких дивизий близ нашей границы. Но упоминалось, что немецкий генштаб объясняет это переброской войск на отдых в более спокойные места. Так обстояло дело в то время — так думал, в частности, и я.

Как мог Павлов, имея в своих руках разведку и предупреждения из Москвы, находиться в приятном, заблуждении, остается тайной. Может быть, детально проведенный анализ оставшихся документов прольет свет на этот вопрос…»

Голованов был у Павлова в кабинете, возможно, 9 июня (в понедельник). В эти дни уже готовились Директивы НКО и ГШ на выдвижение к границе дивизий и корпусов из глубины округов «в районы, предусмотренные планом прикрытия». И в этот день Тимошенко и Жуков с Ватутиным несколько часов пробыли в кабинете Сталина. А 10 июня вечером Павлов получил от Тимошенко свою «Директиву». И именно Павлов пытается уверить Сталина в том, что никакой угрозы войны не существует!? При этом его почему-то раздражает, что «какая-то сволочь пытается убедить» Сталина в том, что немцы готовятся к нападению и накапливают войска на границе. Ко всему прочему он пытается подгрести под себя летное подразделение Голованова — отдельный дальнебомбардировочный полк центрального, московского подчинения не подчиняющийся напрямую округу. Можно утверждать — все части центрального подчинения, встретили войну достойно и проявили себя с самой лучшей стороны. Но не потому, что ими командовали «гениальные командиры», а потому, что они оказались в более высокой (на порядок!) боеготовности, чем окружные части.

Кстати сказать, «хозяином» звали Сталина либо люди холуйского типа, либо такие, как Павлов. В воспоминаниях тех, кто Сталина действительно уважал, этого слова вы не встретите.

А вот что говорится у Голованова уже о событиях ночи на 22 июня и о том, как в Минске «не успели» довести до своих войск «Директиву № 1»:

«Почему войска не были приведены в боевую готовность, хотя уже накануне стало очевидно, что завтра может грянуть война и, как известно, были отданы на сей счет определенные указания? Кто виноват в том, что эти, хотя и запоздалые, указания, пусть оставлявшие на подготовку самые что ни на есть считанные часы, не были сразу доведены до войск? По укоренившейся за многие годы версии, все как будто упирается в Сталина, а так ли это?! Ведь, как известно, после полученных из Москвы распоряжений Военно-Морской Флот был приведен в боевую готовность до наступления регулярных войск фашистской Германии. Является ли один Сталин виной этой, надо прямо сказать, катастрофы?

В тот июньский день 1941 года я ушел от генерала армии Павлова, даже не задумавшись, не придав сколько-нибудь серьезного значения его разговору со Сталиным, свидетелем которого был…»

(Примечание: О подобном «оптимизме» Павлова пишет и маршал артиллерии Н.Н. Воронов — «На службе военной», — М.: Воениздат, 1963. Книга также есть на сайте: http://militera.ltb.ru/memo /russian/voronov/ index, html. Глава «Над Родиной смертельная опасность. Роковые просчеты»:

«За несколько дней до начала войны я случайно встретился в Москве с командующим войсками Белорусского особого военного округа Д.Г. Павловым, которого я хорошо знал по совместной работе в Наркомате обороны и по боям в Испании.

— Как у вас дела? — спросил я его.

— Войска округа топают на различных тактических батальонных и полковых учениях, — ответил Павлов. — Все у нас нормально. Вот воспользовался спокойной обстановкой, приехал в Москоу по разным мелочам.

В таком благодушном настроении находился командующий одним из важнейших приграничных военных округов…»

И первый заместитель Павлова генерал Болдин И.В. — «Страницы жизни», — М.: Воениздат, 1961 г. Есть на сайте: http://militera.lib.ru /memo /russian /boldin /index.html. Глава «Так началась война» как раз о том, как Павлов в театре войну встречал:

«В тот субботний вечер на сцене минского Дома офицеров шла комедия «Свадьба в Малиновке». Мы искренне смеялись. Веселил находчивый артиллерист Яшка, иронические улыбки вызывал Попандопуло. Музыка разливалась по всему залу и создавала праздничную атмосферу.

Неожиданно в нашей ложе показался начальник разведотдела штаба Западного Особого военного округа полковник С.В. Блохин. Наклонившись к командующему генералу армии Д.Г. Павлову, он что-то тихо прошептал.

— Этого не может быть, — послышалось в ответ. Начальник разведотдела удалился.

— Чепуха какая-то, — вполголоса обратился ко мне Павлов. — Разведка сообщает, что на границе очень тревожно. Немецкие войска якобы приведены в полную боевую готовность и даже начали обстрел отдельных участков нашей границы.

Затем Павлов слегка коснулся моей руки и, приложив палец к губам, показал на сцену, где

изображались события гражданской войны. В те минуты они, как и само слово «война», казались далеким прошлым…»

Каков оптимист. Немцы уже обстрелы ведут некоторых участков границы, а командующий не хочет отвлекаться от действия на сцене…

Единственное, что невозможно найти в мемуарах всех без исключения генералов и маршалов — это хоть какое-то упоминание о приказах ГШ, Г.К. Жукова от 18 июня, приказах об отводе приграничных частей в округах от границы на предназначенные им рубежи обороны, в которых ставилась задача закончить все перемещения и все мероприятия по повышению боевой готовности войск западных округов к 24–00 21 июня.

Как уже писалось выше, все дело в том, что в этом приказе ГШ от 18 июня не только дается команда о повышении боевой готовности приграничных дивизий и об отводе их на их рубежи обороны согласно Планов прикрытия и обороны. В этом приказе именно сообщается точная дата начала войны — 22 июня. Сообщается она в виде требования для всех войск западных округов, участвующих в занятии рубежей обороны, закончить все перемещения и выдвижения в районы обороны к 24.00 21 июня! Вот потому-то этот приказ Генерального штаба от 18 июня, подписанный лично Г.К. Жуковым, и скрывается до сих пор. Ведь выполнен последний предвоенный приказ практически нигде не был (кроме одного округа). А не выполнившие его генералы были сначала — при Сталине — расстреляны, но после его смерти Жуковым же и Хрущевым поголовно «реабилитированы» и названы «невиновными». Обнародуй этот приказ от 18 июня 1941 года — и придется переписывать всю историю Великой Отечественной войны. И имена предателей называть придется по новой…

Часть II

О «ЗАПЯТЫХ» И ФАЛЬШИВКАХ

Теперь еще раз вернемся к «черновику-оригиналу» «Директивы № 1» от 21 июня 1941 года, к «апокрифу», и той самой «пресловутой запятой» в каноническом тексте от маршала Жукова — откуда она все же взялась там, если ее нет в оригинале? И что в ней такого интересного?..

Поговорим немного о «запятой» в жуковском варианте «Директивы № 1», стоящей после слов «быть в полной боевой готовности», и вообще о «фальшивках». Попробуем разобраться, наконец, по имеющимся опубликованным документам, в какое же время, «в каком часу» передавали в округа «Директиву № 1» из Москвы.

В сборнике Яковлева представлен приказ Павлова в ночь на 22 июня для ЗапОВО (приведен в предыдущих главах полностью). Этот приказ слово в слово повторяет московскую «Директиву № 1» в жуковском варианте, а также практически дословно (без слов о Румынии) — вариант «черновика-оригинала». Есть только одно отличие приказа Павлова из сборника Яковлева от черновика — именно «запятая» после слов «быть в полной боевой готовности». Но есть еще один вариант этого приказа Павлова в ЗапОВО, отправленного после получения «Директивы № 1», и он существенно отличается и от приказа из сборника Яковлева, и от жуковского варианта «Директивы».

В период с 1947 по I960 г. выходил «Сборник боевых документов Великой Отечественной войны» (- М.: Воениздат, 1947–1960 гг., также представлен в Интернете на сайте http: //militera.lib.ru/docs/da/sbd/index.html). В выпуске № 35 (Воениздат МО СССР, Москва — 1958 г.) представлен такой вариант приказа по Западному округу в ночь на 22 июня:

«Директива командующего войсками Западного Особого Военного Округа от 22 Июня 1941 г. С объявлением приказа Народного комиссара обороны о возможности внезапного нападения немцев в течение 22–23 июня 1941 г.

Совершенно секретно

Командующим 3, 4-й и 10-й армиями.

Передаю приказ Народного Комиссара Обороны для немедленного исполнения.

Военным советам Ленинградского, Прибалтийского особого, Западного особого, Киевского особого, Одесского военных округов.

Копия — Народному Комиссару Военно-Морского Флота

1. В течение 22–23-06.41 г. возможно внезапное нападение немцев на фронтах Ленинградского, Прибалтийского особого, Западного особого, Киевского особого и Одесского военных округов. Нападение немцев может начаться с провокационных действий.

2. Задача наших войск — не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения.

Одновременно войскам Ленинградского, Прибалтийского особого, Западного особого, Киевского особого и Одесского военных округов быть в полной боевой готовности встретить внезапный удар немцев или их союзников.

3. ПРИКАЗЫВАЮ:

а) в течение ночи на 22.06.41 г. скрытно занять огневые точки укрепленных районов на государственной границе;

б) перед рассветом 22.06.41 г. рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию, в том числе и войсковую, тщательно ее замаскировав;

в) все части привести в боевую готовность без дополнительного подъема приписного состава. Подготовить все мероприятия по затемнению городов и объектов.

Никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить.

Тимошенко Жуков Павлов Фоминых Климовских

На документе отметка: «Отправлен 22 июня 1941 г. в 2 часа 25 минут?.»

(ЦАМО Ф. 208, оп. 2454сс, д. 26, л 69.)

Как видите, Павлов в действительности не просто примитивно сдублировал московскую «Директиву № 1», но, оказывается, еще и сократил ее — сравните сами текст этой директивы Павлова с текстом оригинала и Жуковским вариантом (которые в принципе одинаковы), и с тем приказом Павлова, который опубликован в 1998 году в сборнике Яковлева. Павлов «совместил» пункты «в» и «г» московской директивы, а пункт «д» превратил в отдельное положение приказа.

В оригинале приказывалось:

«в) все части привести в боевую готовность. Войска держать рассредоточенно и замаскированно;

г) противовоздушную оборону привести в боевую готовность без дополнительного подъема приписного состава. Подготовить все мероприятия по затемнению городов и объектов;…»

Павлов же из двух отдельных положений соорудил полную ерунду:

«в) все части привести в боевую готовность без дополнительного подъема приписного состава. Подготовить все мероприятия по затемнению городов и объектов…»

Он выкидывает положение о том, что войска округа надо «держать рассредоточено и замаскировано» и совмещает остаток с требованием для войск ПВО; в результате он дает указание уже всем войскам: «все части привести в боевую готовность без дополнительного подъема приписного состава». Правильно, что там можно было «держать рассредоточенно и замаскированно», если войска спали в казармах «зимних квартир», особенно в Бресте, на ключевом направлении. Еще более несуразно выглядит предложение привести войска в боевую готовность «без дополнительного подъема приписного состава» — ночью, за пару часов до нападения, при всем желании «дополнительный» приписной состав уже не поднять. Ведь Павлов точно знал, что нападение произойдет не «22–23 июня», а именно 22 июня, через несколько часов…

Таким образом, Павлов и Климовских подошли к выполнению приказа из Москвы вполне «творчески». Примитивно копировать московскую директиву они не стали — они стали сочинять. Хотя в таком варианте это вообще не приказ по округу — в ЗапОВО действительно фактически сочинили некую отписку войскам округа. И в этом варианте тоже нет «запятой» после слов «быть в полной боевой готовности».

Но здесь не только отличия в тексте. В начале текста приказа стоит пометка: «Военным советам Ленинградского, Прибалтийского Особого, Западного Особого, Киевского Особого, Одесского военных округов». И также — «Копия — Народному Комиссару Военно-Морского Флота». Ничего этого нет в яковлевском варианте Павловской директивы. В этой части своей директивы Павлов действительно примитивно продублировал московскую «Директиву № 1». В яковлевском варианте от 1998 года этого положения нет вовсе, но, скорее всего, потому, что в яковлевский вариант вошла «левая» версия: для нее хотя и взят точный текст «Директивы № 1», но по сути — это уже фальшивка. Видимо, составители сборника тоже «творчески» подходили к своей работе в 1998 г. В сухопутном округе копировать слова «копия — наркому ВМФ» вообще нечто… Вот и решили не выставлять Павлова полным идиотом. Ведь даже в соседнем ПрибОВО, имеющем флот в некоем «подчинении» и соседстве, такой пометки для войск округа, как — «Копия — Народному Комиссару Военно-Морского Флота», не было вовсе.

Также существует еще один официально опубликованный вариант «Павловской директивы № 1» по ЗапОВО — он был напечатан в 1989 году в «Военно-историческом журнале» МО СССР, в № 5 в статье «Документы первых дней войны», стр. 44. Это практически полная копия того же варианта, что и в СБД № 35 от 1958 года. Но он отличается от варианта 1958 года началом текста и, что самое интересное, «примечаниями» в конце текста. Чтобы не утяжелять и без того загруженное документами исследование, сократим текст директивы там, где он полностью совпадает с вариантом СБД № 35. Получится, что в ВИЖ просто не показали, кому адресован этот приказ и откуда пришел:

«ПРИКАЗ НАРОДНОГО КОМИССАРА ОБОРОНЫ СССР

22 июня 1941 г.

1. В течение 22–23 июня 1941 г. возможно внезапное нападение немцев на фронтах ПВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО. Нападение может начаться с провокационных действий.

2. Задача наших войск — не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения.

Одновременно войскам Ленинградского, Прибалтийского, Западного, Киевского и Одесского военных округов быть в полной боевой готовности встретить внезапный удар немцев или их союзников.

ПРИКАЗЫВАЮ:….

Тимошенко Жуков

Павлов Фоминых Климовских

(ЦАМО. Ф. 208. On. 2515. Д. 71. Л. 69- Подлинник. «Поступил в штаб Западного особого военного округа22 июня 1941 г. в0ч45 мин. Отправлен в войска 22 июня 1941 г. в 2 ч 25 мин. — 2 ч 35 мин.»)»

Почему именно яковлевский вариант из «сборника» от 1998 года Павловской директивы — фальшивка, а не, например, вариант из «Сборника боевых документов» от 1958 года, и даже не из ВИЖ от 1989 года? А в варианте от 1958 года нет той самой запятой после фразы «быть в полной боевой готовности», которой не было и в оригинале черновика «Директивы № 1». Нет ее и ВИЖ. Эта запятая появилась в мемуарах Жукова и далее начала «жить своей отдельной жизнью». Яковлев со товарищи не задумываясь перенесли ее в «Директиву Павлова» от 22 июня для ЗапОВО, в свой сборник документов. А еще они «добавили» интересную пометку, которой не было в приказе из СБД № 35, но которая была в варианте ВИЖ. Но, добавив эту пометку, они изменили в ней время поступления «Директивы № 1» в Минск!

В сборнике от 1958 года в конце текста время отправки приказа в армии стоит — «Отправлен 22 июня 1941 г. в 2 часа 25 минут». В яковлевском варианте уже другие пометки и архивные данные (из секретной описи уже переложили в обычную) — «…«Поступила 22 июня 1941 г. в 01:45», «Отправлена 22 июня 1941 г. в 02:25–02:35»» И здесь появляется самое интересное в разбирательстве о времени отправки «Директивы № 1» из Генштаба. В Минск «Директива № 1» по версии от Яковлева, «поступила 22 июня 1941 г. в 01:45». При этом архивные реквизиты и в ВИЖ, и в яковлевском варианте совпадают.

Зачем Яковлеву и компании надо было вставлять еще и эту пометку? Так ведь если в реальности «Директива № 1» пришла в Минск сразу после 1 часа ночи (как и в остальные округа), то получается, что Павлов умышленно тянул резину с отправкой ее в армии. Но если Павлов — невинная жертва «сталинского произвола», то не стоит его подставлять, и, изменив время прихода «Директивы» в Минск, вроде как Павлова немного «обелили». Т. е. в 1998 году реквизиты и пометки оставили подлинные, но текст поменяли, убрав кастрированный павловский вариант и поставив вместо него текст «от Жукова». Составители умышленно изменили и «пометку» о времени поступления «директивы» в Минск (вместо «0:45» поставили — «1:45»), сделав некий винегрет из трех документов.

Зачем они это могли сделать в 90-е? Посмотрите сами на вариант «Директивы № 1», переданный армиям в ПрибОВО: армиям в округе более или менее подробно расписаны их действия применительно к местным условиям — что, кому и как делать согласно приказу из Москвы. И о «наркоме ВМФ» — ни слова. А что «сочинили» Павлов и его замы в Белоруссии? Бредятину. Но скопированную московскую директиву в окружном приказе (или нечто размазанное, как в ПрибОВО) еще можно списать на некую «недалекость командования». А вариант, который состряпали Павлов и его подельники, тянет уже на прямой саботаж Ведь это на самом деле не «Директива командующего округом», а дешевая отписка, запутывающая всех.

Вариант из ВИЖ в 1989 году, хоть и немного урезан по сравнению с вариантом из «СБД № 35», но это не «фальшивка». И кто-то сделал важную пометку о времени поступления этого «приказа наркома» в Минск — в некотором роде заложил мину на будущее: «Поступил… в 0 ч 45 мин. Отправлен в войска… в 2 ч 25 мин. — 2 ч 35 мин.».

Кстати, «копирование» Московских директив в округах — не такое уж необычное дело. Но в таких случаях производится именно полное копирование документа. И если уж Павлов указал в начале приказа — «Передаю приказ Народного Комиссара Обороны для немедленного исполнения», а дальше оставил перечисление всех, кому данная «Директива № 1» предназначалась, вплоть до «Копия — Народному Комиссару Военно-Морского Флота», то действительно было бы логичнее передать в армии именно точную копию «приказа Наркомата обороны». Но Павлов, исказив «Директиву № 1» от 21 июня, выдал в войска приказ, смысл которого запутывает всех. Яковлев со товарищи, видимо, решили «исправить» это упущение и в точности скопировали за Павлова текст «Директивы № 1» и, «исправив», влепили и ту самую «запятую», добавили «время поступления» и поменяли время прихода: ««Поступила 22 июня 1941 г. в 01:45», «Отправлена 22 июня 1941 г. в 02:25–02:35»». При этом они этот «приказ» еще и в женский род перевели…

Возможно, что в Одесском округе Захаров именно так и сделал, чтобы не терять времени — передал в войска точную копию московского «приказа наркома» после того, как «получил его «в первом часу ночи». Но он довел этот приказ до всех частей ОдВО «немедленно» и поднял войска округа по «боевой тревоге»: «..я решил передать от имени командующего войсками округа содержание приказа народного комиссара обороны командирам корпусов для неуклонного исполнения и руководства, что и было немедленно сделано…Более того, объявлялась боевая тревога во всех гарнизонах округа…» Чего точно не делали ни Павлов, ни Кирпонос, ни генерал Ф. Кузнецов в ПрибОВО. Это «обвинение» могли бы подтвердить или опровергнуть показания генералов западных округов, отвечавших после войны на «вопрос от Покровского № 3», однако эти ответы, тем более — ответы генералов из ОдВО, пока не публикуются. А еще нужны точно воспроизведенные документы из ЦАМО по этим событиям или лучше фотокопии этих документов.

При передаче точной копии вышестоящего приказа в войска «от имени командующего» на это действительно не требуется много времени. Текст просто копируется, времени на «сочинение» нового не требуется, поэтому уходит несколько минут на прием текста, полчаса на расшифровку, еще столько же на зашифровку «нового» текста приказа — уже по округу, и — готово. И все равно целый час будет потерян. Поэтому лучшее в этом случае — как раз в коротком дополнительном приказе — «объявить боевую тревогу» в войсках, «во всех гарнизонах округа»!

Посмотрим для сравнения, какую директиву на основании «Приказа Наркомата обороны» в ночь на 22 июня сделали в ПрибОВО. («Сборник боевых документов Великой Отечественной войны». — М.: Воениздат, 1947–1960 гг. Выпуск № 34. Военное издательство Министерства обороны Союза ССР, Москва, 1953 г.). Особенно достойна внимания приказная часть:

«Директива командующего войсками Прибалтийского Особого Военного округа от 22 июня 1941 г. военным советам 8-й и 11-й армий о мероприятиях в связи с возможным нападением немцев в период 22–23 июня 1941 г.

СОВ. СЕКРЕТНО

военным советам 8-й и 11 й армии

22 июня 1941 г. 2 часа 25 минут

1. Возможно в течение 22–23-06.41 г. внезапное нападение немцев на наше расположение. Нападение может начаться внезапно провокационными действиями.

2. Задача наших частей — не поддаваться ни на какие провокационные действия немцев, могущие вызвать крупные осложнения.

Одновременно наши части должны быть в полной боевой готовности встретить внезапный удар немцев и разгромить [противника].

ПРИКАЗЫВАЮ:

1. В течение ночи на 22.06.41 г. скрытно занять оборону основной полосы. В предполье выдвинуть полевые караулы для охраны дзотов, а подразделения, назначенные для занятия предполья, иметь позади. Боевые патроны и снаряды выдать.

В случае провокационных действий немцев огня не открывать. При полетах над нашей территорией немецких самолетов не показываться и до тех пор, пока самолеты противника не начнут боевых действий, огня не открывать.

2. В случае перехода в наступление крупных сил противника разгромить его.

3. Крепко держать управление войсками в руках командиров.

4- Обстановку разъяснить начальствующему составу и красноармейцам.

5. Семьи начальствующего состава 10, 125, 33-й и 128-й стрелковых дивизии перевозить в тыл только в случае перехода границы крупными силами противника.

6. В случае перехода крупных сил противника в наступление:

а) саперные батальоны управлений начальника строительства передать командирам дивизий на участках их местонахождения и использовать для усиления войск;

б) строительные батальоны, автотранспорт и механизмы управлений начальника строительства отвести на тыловые рубежи по планам армий.

7. Командующему 11-й армией немедленно выдвинуть штаб 126-й стрелковой дивизии и возможное количество пехоты и артиллерии ее в район Калъвария, куда будут продвигаться все части 126-й стрелковой дивизии.

8. Средства и силы противовоздушной обороны привести в боевую готовность номер один, подготовив полное затемнение городов и объектов.

9. Противотанковые мины и малозаметные препятствия ставить немедленно.

10. Исполнение сего и о нарушении границы доносить немедленно.

Командующий войсками Прибалтийского особого военного округа генерал-полковник Ф. Кузнецов

[Начальник управления политпропаганды округа бригадный комиссар] Рябчий

[Начальник штаба округа генерал-лейтенант] Кленов»

(ЦАМО Ф. 221, оп. 24б7сс, д. 39, лл. 77–84.)

Как видите, директива по ПрибОВО также пошла в штабы армий только после 2.25 ночи! К сожалению, никто из составителей «СБД № 34» не проставил время прихода директивы в Ригу из Москвы (в 1953 г. в этом еще не было нужды). «Директива № 1» должна была поступить в штаб этого округа тоже примерно около 1 часа ночи. С учетом того, что в ПрибОВО составили достаточно подробную директиву армиям, вполне может быть, что на это понадобилось более часа. Так что в этом округе время не тянули, здесь усердно писали длинное сочинение…

Нам все эти годы рассказывали, что в Прибалтике окружное командование «по собственной инициативе» и «вопреки Сталину» приводило войска в боевую готовность. По идее, с получением «Директивы № 1» и отправкой ее в войска здесь тоже не должно было быть задержек и проволочек. В Риге должны были сделать так, как сделал начштаба ОдВО — скопировать «приказ наркома» и объявить во всех частях округа боевую тревогу. Или, сочиняя свой приказ, все равно немедленно объявлять боевую тревогу «во всех гарнизонах». Правда, объявлять «боевую тревогу» в частях можно только в том случае, если войска точно знают, что им делать — если до них доведены планы прикрытия и если они приведены заранее как минимум в повышенную боевую готовность. Видимо, с этим в Прибалтике тоже были некие проблемы — приказа на объявление «боевой тревоги» в ПрибОВО в ночь на 22 июня тоже не было. Хотя некоторые части в Прибалтике еще до 22 июня поднимались по «боевой тревоге» и шли к границе на свои рубежи обороны… А в ночь на 22 июня Ф.И. Кузнецов вдруг перестал проявлять инициативу. Даже наоборот.

Таким образом, из всего вышеизложенного можно сделать вывод, что «странные задержки» с отправкой этой директивы в округа были сначала в Генштабе, а потом — в Белоруссии, в Прибалтике и на Украине. А также — в Оперативном управлении ГШ, куда «Директива № 1» попала от шифровальщиков примерно в 0.10–0.15. Отправлять в западные округа «Директиву № 1» Василевские начали только после 0.30 ночи. А оперативный дежурный ГШ «обзванивал» командующих округов с 0.45 до почти 1.30 ночи 22 июня.

Отвечая на вопрос о том, как и в какое время в округа пришла «Директива № 1» в ночь на 22 июня, можно привести следующий документ. Составлен он был в конце августа 1941 года замначальника штаба Западного фронта генералом Маландиным, который и отправлял «Директивы № 1» («приказ наркома») в западные округа в ночь на 22 июня из Оперативного управления (отдела) ГШ (сокращено мною — К.О.):

«Из журнала боевых действий войск Западного фронта за июнь 1941 г. о группировке и положении войск фронта к началу войны 1

(Схема 1) 2

1 Журнал боевых действий войск Западного фронта составлен в августе-сентябре 1941 г., вследствие чего некоторые события и положение отдельных соединений могут оказаться приведенными не точно. Положение соединений, уточненное по другим документам, отражено на схеме 1.

2 Схема в книге приводится на вклейке — В. Т

22 июня 1941 г. Около часа ночи из Москвы была получена шифровка с приказанием о немедленном приведении войск в боевую готовность на случай ожидающегося с утра нападения Германии.

Примерно в 2 часа — 2 часа 30минут аналогичное приказание было сделано шифрам армиям, частям укрепленных районов предписывалось немедленно занять укрепленные районы. По сигналу «Гроза» вводился с действие «Красный пакет», содержащий в себе план прикрытия госграницы.

Шифровки штаба округа штабами армий были получены, как оказалось, слишком поздно, 3-я и 4-я армии успели расшифровать приказания и сделать кое-какие распоряжения, а 10-я армия расшифровала предупреждение уже после начала военных действий.

…Войска подтягивались к границе в соответствии с указаниями Генерального штаба Красной Армии.

Письменных приказов и распоряжений корпусам и дивизиям не давалось.

Указания командиры дивизий получали устно от начальника штаба округа генерал-майора Климовских. Личному составу объяснялось, что они идут на большиеучения. Войска брали с собой все учебное имущество (приборы, мишени и т. д.) […]3.

3 Опущено описание хода боевых действий войск Западного фронта с 4 часов 22 июня по 30 июня 1941 г. Ход боевых действий за данный период отражен публикуемыми ниже документами

Заместитель начальника штаба Западного фронта генерал-лейтенант Маландин

Старший помощник начальника оперативного отдела майор Петров».

(ЦАМО Ф. 208, оп. 355 802с, д. 1, лл. 4–10.)

(Размещено на сайте http://bdsa.ru/documents/html/done-siune 41/4106l822Лtml — «Боевые действия Красной армии в Великой Отечественной войне»)

Как видите, Маландин указал достаточно точное время поступления «Директивы № 1» в Минск — около часа ночи. Также он написал, что «по сигналу «Гроза» вводился с действие «Красный пакет!’, содержащий в себе план прикрытия госграницы», но вот тут генерал слукавил — сигнал «Гроза» поступил в Минск из Москвы только вечером 22 июня. И значит, «красные пакты» вскрывались только вечером 22?

В связи с этим стоит посмотреть подробнее на биографию того, кто командовал Оперативным управлением Генштаба на 22 июня. Итак, Маландин Герман Капитонович, генерал-лейтенант с 4.06.1940 года:

«Родился в 1894 году в семье служащих. Окончил гимназию в Нолинске (Вятская губерния, ныне Кировская область), поступил на юридический факультет Московского университета. С началом Первой мировой войны призван на военную службу. Окончил Александровское военное училище в Москве в 1915 году. Воевал на Юго-Западном и Румынском фронтах Первой мировой войны, командовал ротой. В 1917 году занимал должность старшего адъютанта штаба армейского корпуса (примерно соответствует современной должности начальника оперативного отдела штаба корпуса). Последнее звание в российской армии — поручик>.

Вступил в РККА в 1918 году, в годы Гражданской войны командовал стрелковым полком и губернскими военкоматами. До войны был в основном на штабной работе в различных частях. С 1939 года — заместитель начальника штаба КОВО. Вступил в партию коммунистов только в 1940 году, будучи уже генерал-майором РККА. С 1940 года переведен в Генштаб заместителем начальника Оперативного управления (начальник — Ватутин), с февраля 1941 года — начальник Оперативного управления ГШ.

Интересна военная карьера бывшего царского поручика Маландина после 22 июня 1941 года. Она очень необычна для Великой Отечественной войны и особо никогда не афишировалась:

«В первые дни войны, 30 июня, назначен начальником штаба Западного фронта» (к Павлову, после того как Сталин 29–30 июня устроил разнос военным в Наркомате обороны). «С 10 по 21 июля 1941 года — начальник штаба Западного направления. Все это время войска фронта отступали со значительными потерями в глубь территории страны… Вероятно, это стало поводом к понижению Г.К Маландина в должности до заместителя начальника штаба Западного фронта в июле 1941 г. После Вяземской катастрофы войск фронта в октябре 1941 г. снят и с этой должности. В ноябре 1941 г. назначен начальником кафедры Военной академии Генерального штаба.

В декабре 1943 года по личной просьбе вновь направлен на фронт, назначен начальником штаба 13-й армии 1 — го Украинского фронта. На этом посту воевал до конца войны, успешно участвовал в Житомирско-Бердичевской, Львовско-Сандомирской, Висло-Одерской, Нижне — Силезской, Берлинской и Пражской операциях.

…в отличие от подавляющего числа других советских военачальников, Г.К. Маландин прошел Великую Отечественную войну с понижением (начальник штаба фронта, заместитель начальника штаба фронта, начальник штаба армии) и ни разу за годы войны не повышался в воинском звании. Видимо, причиной тому стали неудачные операции в первые месяцы войны, хотя вина Г.К Маландина в этих поражениях, как минимум, спорная…»

И действительно, после поражений под Вязьмой в 1941 Маландин сначала отсиделся в академии Генштаба, на кафедре, и после 1943 года уже участвовал в победных операциях. Но при этом никакого «повышения» по службе не было, он так и оставался генерал-лейтенантом всю войну.

А может, «причиной» опалы генерала Маландина стало его участие в отправке в западные округа «Директивы № 1» в ночь на 22 июня? Как пишет Мартиросян, в первые же дни войны Берия по команде Сталина проводил проверку деятельности Генерального штаба. Может быть, уже тогда вскрылось, как Маландин, Василевский, Ватутин и иже с ними «немедленно» отправляли Директиву в войска? Если это действительно было выявлено, то Маландин, как начальник Оперативного управления, логично понес наказание (на всю войну) за то, что полученный Генштабом в 0.10 текст получили в округах (в Одессе, например) спустя почти час. В таком свете вопрос № 3 «от Покровского» о том, как и когда командиры в округах получили сообщение о возможном нападении 22 июня, воспринимается несколько по-другому.

Очередное воинское звание — генерал-полковника — генерал-лейтенант Маландин получил 31 августа 1945 года, видимо, в связи с окончанием Второй мировой войны. Далее он служил зам. Главкома сухопутных войск СССР, зам. начальника Генштаба. Генерал армии с 1948 года. С 1952 года по 1953-й — начштаба Прикарпатского военного округа, а после смерти Сталина — снова замначальника ГШ Советской армии. С 1955 по 1956 год — снова заместитель командующего Сухопутных войск — начальник Главного штаба. С 1956 года — замначальника Военной академии Генерального штаба и с 1958 года — начальник Военной академии ГШ. Умер бывший поручик Маландин в 1961 году.

Сравните сами карьеры двух генералов — бывшего поручика Маландина и крестьянского сына Захарова. Поручик войну начал генерал-лейтенантом и получил генерал-полковника только в августе 1945 года. Захаров начал войну генерал-майором и закончил ее генералом армии, 8 сентября 1945 года получив Героя Советского Союза. Маршал Советского Союза с 8 мая 1958 года. При этом Захаров только за время войны 8 раз был награжден орденами, а в 1968 году — почетным оружием с золотым изображением Государственного герба СССР.

Однако и генерал Маландин получал лестные отзывы со стороны различных маршалов:

«Не могу не сказать тут хотя бы несколько слое о начальнике штаба 13-й армии Германе Капитоновиче Маландине. Это был человек большой штабной школы, талантливый и организованный, отличавшийся безукоризненной честностью и точностью, никогда не поддававшийся соблазну что-либо приукрасить или округлить в своих докладах. Вот уж за кем не было этого греха, водившегося за некоторыми в общем-то неплохими людьми».

(Цитата по Конев И.С. Записки командующего фронтом. М.: Военное издательство, 1991,493–494)

Или:

«…генерал Г.К. Маландин… был тоже очень уравновешенный, всегда корректный человек, необычайно скромный и душевный. До самозабвения отдавался работе и умел ее выполнять, какой бы сложной она ни была. Герман Капитонович пользовался в Генштабе большим уважением за свою пунктуальность и глубину анализа обстановки».

(Цитата по С.М. Штеменко. Генеральный штаб в годы войны. — М.: Военное издательство, 1989)

Правда «талантливый», «скромный», «уравновешенный» и «всегда корректный» генерал Маландин за время войны заслужил все-таки меньше орденов, чем Захаров, и в звании повышен не был. Впрочем, не все генералы становились маршалами, а некоторые еще, можно сказать, легко отделались…

Кстати, вопреки расхожему мнению, подобных «поручиков», ставших перед войной генералами РККА и не состоявших при этом в компартии, было очень много. Это к вопросу о том, что каждый красный командир «при Сталине обязан был быть, и был коммунистом», если хотел вырасти в звании, и о том, что «всех славных поручиков перестреляли в 1937» вместе с таким же бывшим поручиком Тухачевским. Только у Павлова в ЗапОВО были арестованы и расстреляны за сдачу округа три бывших «поручика» — генерал Климовских, начштаба округа, генерал Клич, начальник артиллерии округа, генерал Коробков, командующий 4-й армии, прикрывавшей Брест. А еще был начштаба ПрибОВО Кленов, также расстрелянный за 22 июня, и его заместитель, начоперотдела ПрибОВО Трухин, сдавшийся в плен, служивший у Власова в РОА и повешенный с Власовым в 1946. Так, может, мало таких «поручиков» в 1937 году перестреляли? Но справедливости ради надо сказать, что на самом деле в партию коммунистов таких «поручиков» в 1930 годы не пускали по особому решению самой ВКП(б). Право стать коммунистом надо было еще заслужить. Однако при этом никаких особых ущемлений по службе у «поручиков» не было — многие становились генералами, и награды правительственные имели многие.

Между прочим, в то время, когда на кафедре академии ГШ отсиживался бывший начальник Оперативного управления Генштаба Герман Капитонович Маландин, начальником Академии ГШ с марта 1942 года стал другой «герой 22 июня» — генерал-полковник Ф.И. Кузнецов, бывший командующий ПрибОВО, ухитрявшийся перед 22 июня одновременно выдавать совершенно противоположные приказы по округу. И кстати, генерал Кузнецов, выходец из крестьян, в Первую мировую был прапорщиком. Ох уж эти… «разночинцы»… Но опять же — огромное количество «поручиков» Россию-СССР защищали как Герои. И фамилии этих русских офицеров как раз и надо помнить.

(Примечание. И не хотелось бы делать акцент на «социальном происхождении» всех этих бывших прапорщиков и поручиков, особенно тех, кто занимал ключевые посты в событиях вокруг 22 июня, да не получится.

Дело в том, что еще во время испанских событий НКВД проводило спецоперации по устранению руководителей РОВСа — «Российского Общевоинского Союза, которые в эти годы пошли на открытый союз с нацистами Германии, надеясь с их помощью вернуться в Россию. Руководителем «Союза» был генерал Миллер, немец наполовину, которого похитили в Париже и на пароходе вывезли в СССР. После похищения Миллера РОВС захирел и к 22 июня практически прекратил свое существование. Политической пользы от РОВСа и от белой эмиграции в целом к моменту нападения на СССР уже не было, но абвер перед нападением на СССР ставил задачу своим агентам выяснить, сколько бывших офицеров царской армии продолжают служить в Красной армии! Видимо, некую надежду на бывших прапорщиков и поручиков в Германии все же питали. Да и в рядах вермахта было немало «белого» отребья.

Перед 22 июня начались аресты «верхушки» Красной армии. Часть была арестована до, а часть — после 22 июня. Многих арестовывали на основе показаний командиров, уже расстрелянных по «Делу Тухачевского» два-три, а то и четыре года назад. Видимо, ведомство Берии, наконец, дошло до подробного изучения «дел маршалов». Появилось так называемое «Дело Героев» — многие арестованные в мае-июне 1941 года командиры действительно были Героями Советского Союза. Но также среди этих «Героев», расстрелянных осенью 1941 года и в феврале 1942, было много именно «бывших поручиков»…)

Почему в ПрибОВО сделали подробную «Директиву № 1» для войск округа, а в ЗапОВО Павлов ограничился куцей отпиской? Дело в том, что подробно расписывать войскам (подчиненным), что и как им делать (тем более в ограниченные указанные сроки), можно только в том случае, если подчиненные вам войска способны выполнить в эти сроки (несколько часов) поставленные задачи. Если «войска знают свой маневр». Т. е., если до этого они уже выполнили и отработали некие мероприятия — по повышению боевой готовности войск и о выдвижении этих войск на рубежи обороны согласно «Планов прикрытия». Но что и кому мог приказывать Павлов, если его войска в большинстве своем спали в казармах, в лучшем случае — находились на марше? Потому Павлов и отделался примитивной отпиской. Но мало того, что не выполнил Директивы от 10–18 июня и не довел их до подчиненных, в качестве последней подлости он отправил своим войскам совершенно бредовый «приказ по округу», который окончательно поставил в тупик штабы армий. И даже этот приказ к моменту нападения Германии был доведен далеко не до всех частей.

Обратите внимание также на замечательную фразу в приказной части «Директивы № 1» в ПрибОВО: «4. Обстановку разъяснить начальствующему составу и красноармейцам».

Вспомните, как нарком Тимошенко после часа ночи по телефону «успокаивал» Павлова, а потом тот расхолаживал и своих подчиненных, вместо того, чтобы «обстановку разъяснить начальствующему составу и красноармейцам». Павлов не просто скопировал московский «приказ Наркомата обороны», он его урезал до неузнаваемости, сделал нечитаемым, и в таком виде Директива стала для его подчиненных действительно и «странной», и «несуразной». И, разумеется, Павлов «забыл» «разъяснить начальствующему составу и красноармейцам» обстановку.

Почему в павловской «директиве» (в версии Яковлева) после слов «быть в полной боевой готовности» стоит запятая, которой нет ни в черновике оригинала, ни в директиве по ЗапОВО из «СБД № 35» от 1958 года, ни в директиве по ПрибОВО? Да потому, что, копируя «канон» от Жукова, Яковлев и его товарищи, возможно, в глаза не видели пресловутый черновик «Директивы № 1». И, естественно, им и в голову не приходило задаться вопросом, почему у Жукова эта запятая стоит, а в приказе Павлова по ЗапОВО из СБД № 35 и в приказе по ПрибОВО — нет.

Зато, например, в книге маршала Василевского «Дело всей жизни» 1978 года издания, где «Директива № 1» цитируется не дословно, эта запятая стоит.

Впрочем, возможно, здесь ее поставили корректоры издательства:

«В первом часу ночи на 22 июня нас обязали в срочном порядке передать поступившую от начальника Генерального штаба Г.К. Жукова подписанную наркомом обороны и им директиву в адреса командования Ленинградского, Прибалтийского особого, Западного особого, Киевского особого и Одесского военных округов. В директиве говорилось, что в течение 22–23 июня возможно внезапное нападение немецких войск на фронтах этих округов. Указывалось также, что нападение может начаться с провокационных действий; поэтому задача наших войск — не поддаваться ни на какие провокации, которые могли бы вызвать крупные осложнения.

Однако далее подчеркивалась необходимость округам быть в полной боевой готовности, встретить возможный внезапный удар противника. Директива обязывала командующих войсками: а) в течение ночи на 22 июня скрытно занять огневые точки укрепленных районов на государственной границе;

б) перед рассветом рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию, в том числе и войсковую, тщательно ее замаскировать; в) все части привести в боевую готовность; войска держать рассредоточено и замаскировано; г) противовоздушную оборону привести в боевую готовность без дополнительного подъема приписного состава. Подготовить все мероприятия по затемнению городов и объектов. Никаких других мероприятий без особых распоряжений директива не предусматривала. В 00.30минут 22 июня 1941 года директива была послана в округа…»

Кстати, Василевский дает и «точное» время поступления «Директивы № 1» в Оперативное управление Генштаба, и точное время, когда она якобы была отправлена в округа, полностью повторяя слова Жукова: «В первом часу ночи на 22 июня нас обязали в срочном порядке передать… директиву в адреса командования… военных округов… В 00.30минут 22 июня 1941 года директива была послана в округа».

По версии Василевского на отправку директивы во все четыре округа потребовалось менее получаса. Должно было потребоваться. При одновременной отправке во все округа. Примерно так пишут все мемуаристы вслед за Жуковым. А может, все же не «одновременно»? Или, скорее, не совсем в 00.30?! Сначала валандались в кабинете Тимошенко, когда Жуков красиво переписывал текст черновика в «блокнот для радиограмм», затем Василевский и Ватутин отправляли приказ в округа, и оперативный дежурный с 0.30 до 1.20 сообщал в округа, что к ним идет важная телеграмма (Баграмян тоже «Директиву № 1» называет телеграммой), приказ наркома. Ведь начштаба ОдВО генерал Захаров написал вполне конкретно: «Примерно во втором часу ночи 22 июня дежурный по узлу связи штаба доложил, что меня вызывает оперативный дежурный Генерального штаба…»У аппарата ответственный дежурный Генштаба. Примите телеграмму особой важности и немедленно доложите ее Военному совету «…».

Но, скажем, шифровальщики тянуть время не могли. Их дело — зашифровать текст и передать его для отправки. И если в шифровальный отдел текст поступил в 23–45, то, потратив на зашифровку минут 20–30, «Директиву № 1» должны были передать в Оперативное управление ГШ как раз сразу после полуночи — к первому часу ночи, как и пишет Василевский. А уже здесь, в Оперативном управлении, скорее всего, еще «полчасика» и накинули… а потом начальник Оперативного управления всю войну проходил генерал-лейтенантом за эти «полчасика», хорошо еще, что к стенке не поставили за компанию с Павловым. А в результате войска на границе получили приказы о приведении в полную боевую готовность и сообщение о начале войны — под бомбами и обстрелами (кроме ОдВО). И если «Директиву № 1» действительно отправили из Генштаба не в 00.30, как пишут Жуков и Василевский, а примерно к 1.00, то для Маландина это уже вполне подсудное дело.

Но вообще-то текст «Директивы № 1» это всего лишь бумажка, которую можно пришить в «Дело». Не более. И если бы Тимошенко и Жуков действительно стали бы сразу после 23.00 обзванивать командующих западных округов, как сделал нарком флота в отношении своих подчиненных, сообщать о приведении в боевую готовность всех войск округов, «расположенных в лагерях», требовать поднимать войска по тревоге… Ведь перед 22 июня таких звонков в округа с «личными указаниями» от наркома было много. Если бы сами командующие, как Захаров, приказали «немедленно» объявлять «боевую тревогу во всех гарнизонах», то все получили бы «сигнал боевой тревоги» вовремя. Двух-трех часов вполне хватило бы для того, чтобы убрать личный состав из спящих казарм, растащить за хвосты и замаскировать самолеты… Но этого не произошло.

Но пора, наконец, объяснить, что же такого важного в пресловутой запятой и почему она появилась в Жуковском варианте в 1969 году, если ее не было в оригинале-черновике, как не было и в настоящих директивах по округам. Дело в том, что, когда текст «Директивы № 1» писался в кабинете Сталина, то там никакую запятую после слов «быть в полной боевой готовности» не поставили, потому что она не была нужна, даже мешала правильно воспринять суть данной директивы (ну, и еще потому, что Сталин отличался высокой грамотностью). И, когда директиву получили в округах, то, как и положено, никакой запятой не поставили и в приказах по округам.

Вот эта фраза из черновика-оригинала: «Одновременно войскам, Ленинградского, Прибалтийского, Западного, Киевского и Одесского военных округов быть в полной боевой готовности встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников».

А вот как она показана в «Воспоминаниях» Жукова: «Одновременно войскам Ленинградского, Прибалтийского, Западного, Киевского и Одесского военных округов быть в полной боевой готовности, встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников».

В 1969 году корректор, зная, что в русском языке «однородные сказуемые, не соединенные соединительным союзом «и» разделяются запятой», поставила эту запятую после слова «готовности». Но! Это было бы правильно только в том случае, если рассматривать отдельно только вторую часть всего предложения — «быть в полной боевой готовности, встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников». В этом случае запятая нужна.

При допечатной проверке «Воспоминаний» Г.К. Жукова корректоры поставили запятую в длиннющем предложении после слов «быть в полной боевой готовности», а запятую перед словом «или» убрали. Сравнивать текст с оригиналом документа, как следует делать при публикации серьезных документов, не стали (и кто бы еще дал корректорам «черновик»), и вот уже «запятая» начала свою долгую жизнь в исторической науке. Потом ее добросовестно переносили во все издания и делают это и сегодня, в том числе и в электронном варианте жуковских «Воспоминаний», представленном в Интернете. Оставили эту запятую и Яковлев со товарищи в своем сборнике документов.

Впрочем, в наше время этой запятой уже вообще не ставят. Например, в новой книге А. Исаева «Неизвестный 1941. Сорванный блицкриг» или в книге Е. Прудниковой «Технология невозможного» в этом месте «Директивы № 1» вообще нет никаких «запятых». Гуляет уже такой вариант: «…быть в полной боевой готовности встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников». Без всяких запятых вообще, как в варианте из ВИЖ от 1989 года.

Но этой запятой после слов «быть в полной боевой готовности» на самом деле быть не должно. В этом длинном предложении, при этих «однородных сказуемых», есть важное слово, «общий второстепенный член» — «войскам». Постановка запятой после слов «быть в полной боевой готовности» отделила бы понимание того, «кому быть в готовности», в пользу одного «сказуемого» — «быть». И если поставить эту запятую, то действительно становится непонятно, кому следует «встретить возможный внезапный удар…». «Директива № 1» с этой запятой действительно становится и «несуразной» и «безграмотной», как было не раз подмечено.

Нет этой запятой в черновике, нет в изданных вариантах «Директивы № 1» от 1958 года, нет в приказах по округам. Нельзя менять запятые в вышестоящих приказах. А в оригинале «Директивы № 1» написано было так, как надо, и именно так и была эта фраза передана в округа, именно так ее вставляли в тексты своих директив в округах, именно так она и должна была выглядеть в мемуарах Жукова.

К сожалению, в «СБД № 36» от 1958 года нет аналога «Директивы № 1» для Киевского ОБО или Одесского ВО. Можно было бы посмотреть и сравнить, есть ли там эта запятая после слов «быть в полной боевой готовности», и, главное, проверить, что же вообще сочинил Кирпонос для своего округа, такую же туфту, как и Павлов, или все же нечто более грамотное, как в ПрибОВО? Или же он действительно просто скопировал текст директивы, «Приказа Наркомата обороны»? Вроде бы «Директива № 1» по КОВО есть в книге «Лето 1941. Украина: Документы и материалы. Хроника событий. Коллектив авт., сост.: Замлинский В.А. (рук.) и др. — Киев. Изд-во «Україна»1 991 512 с.: ил.». Но эту книгу найти пока проблематично.

Впрочем, если «Директиву № 1» для КОВО и «забыли» опубликовать в 1958 году, то, возможно, она не слишком отличается от павловской. Время приема приказа наркома там, скорее всего, вообще не стоит (как и на Директиве из ПрибОВО), а время отправки — примерно 2.30, как написал Баграмян в 1971 году. Впрочем, часть этой директивы и время поступления в войска есть в воспоминаниях начштаба 12-й «приграничной» армии КОВО генерала Арушаняна.

Генерал-лейтенант Арушанян Б.И., «Боевые действия 12-й армии в начальный период войны», «ВИЖ», 1973, № 6. Размещено на сайте — http://www.rkka.ru/oper/ 12A/main.htm:

«21 июня я засиделся в штабе армии, который располагался в Станиславе, за разработкой очередного планового учения и вернулся домой очень поздно. В четвертом часу ночи меня разбудил телефонный звонок:

— Товарищ генерал, докладывает оперативный дежурный. Вас срочно вызывает к аппарату начальник штаба округа генерал-лейтенант М. А. Пуркаев.

Быстро одеваюсь, еду в штаб. Дежурный доложил: только что по «ВЧ» звонил командующий войсками округа генерал-полковник М.П. Кирпонос и приказал срочно вызвать в штаб командующего армией генерал-майора П.Г. Понеделина и Вас. Командарм еще не прибыл.

Я доложил о своем прибытии командующему войсками (около 4.00).

— Какова обстановка в полосе вашей армии? — спросил генерал М.П. Кирпонос.

— Пока все спокойно.

— Хорошо. Возьмите бумагу, карандаш и записывайте. Немецко-фашистская авиация, — диктует Кирпонос, — сегодня в 3:00 бомбила Киев, Одессу, Севастополь и другие города. С 3 часов 30 минут артиллерия ведет сильный огонь по нашим пограничным заставам и укрепленным районам. Приказываю:

1. Немедленно поднять войска по тревоге, рассредоточить их и держать в боевой готовности; авиацию рассредоточить по полевым аэродромам.

2. Огневые точки УР занять частями укрепрайонов.

3. Полевые войска к границе не подводить, на провокации не поддаваться.

Я повторил записанное распоряжение.

— Выполняйте, — сказал Кирпонос. — Пусть командарм позвонит мне.

Положив трубку, я приказал оперативному дежурному по боевой тревоге поднять личный состав штаба. Затем начал передавать по «ВЧ» связи командирам корпусов и армейским частям полученный приказ. В это время прибыли генерал ИГ. Понеделин и член Военного совета бригадный комиссар И.П. Куликов. Я доложил им о приказе и принятых мерах. Вскоре собрался и весь состав штаба. Ознакомившись с обстановкой, офицеры приступили к работе.

Примерно через час (около 5–00? — К.О.) генерал М. А. Пуркаев вызвал меня к аппарату «Бодо» и передал условный сигнал для ввода в действие плана прикрытия государственной границы — «КОВО 1941»- Я сразу же доложил командарму, в кабинете которого находился и член Военного совета. Мы немедленно оповестили соединения и части.

Наша армия по плану штаба Киевского Особого военного округа (КОВО), имевшая два стрелковых и один механизированный корпуса, должна была прикрыть станиславское и черновицкое направления.

Военный совет и штаб армии разработали (в мае-июне) подробный оперативный план прикрытия государственной границы. Согласно этому плану армия имела оперативное построение в два эшелона: первый составляли стрелковые корпуса для создания прочной обороны, второй — механизированный корпус для нанесения мощного контрудара в случае прорыва противника.

…Получив сигнал на прикрытие государственной границы, соединения первого эшелона армии, соблюдая все меры маскировки, довольно быстро заняли свои полосы.

22 июня активных действий против войск армии противник не предпринимал. Из штаба округа, преобразованного в этот день в Юго-Западный фронт, и штаба 26-й армии нам сообщили, что немецко-фашистские войска развернули наступление в полосе армии, особенно ожесточенные бои идут за Перемышлъ. Его успешно обороняла 99-я стрелковая дивизия. Атаки частей 52-го корпуса, стремившихся прорвать оборону к югу от Перемышля, в том числе и нашей 192-й дивизии, были отражены».

Как видите, в КОВО Кирпонос сообщал в армии о том, что в округ пришел «приказ Наркомата», не так, как это делал Захаров в ОдВО — сразу после получения «Директивы № 1» из Москвы. Кирпонос это сделал только в 4.00 утра, после того, как война началась. Еще хорошо, что в полосе этой армии 22 июня со стороны вермахта не было активных действий. Но эта армия была приграничной, находилась в «Львовском выступе», и, однако же, ее приграничные дивизии ничего не знали о «приказе ГШ от 18 июня», и в боевую готовность они приводились только утром 22 июня. А еще интересно то, как Кирпонос лично обзванивает армии и под карандаш диктует им «приказ по округу». Отправкой приказов в войска должен заниматься оперативный отдел. Однако по приказу Кирпоноса (точнее, Пуркаева) оперотдел КОВО не убыл на полевой КП вместе со штабом округа-фронта. Баграмян получил команду прибыть в Тарнополь только к утру 22 июня:

«Я, естественно, выразил удивление, что командование выезжает на командный пункт без оперативного отдела: ведь случись что, оно не сможет управлять войсками, не имея под рукой ни офицеров-операторов, ни специалистов скрытой связи. Но предложение оставить со мной двух-трех командиров, а остальных во главе с моим заместителем отправить одновременно с Военным советом не было одобрено Пуркаевым. В этом нет необходимости, пояснил он: к утру 22 июня оперативный отдел будет уже в Тарнополе, а до этого вряд ли он потребуется.

— Так что все идет по плану, — нетерпеливо махнул рукой генерал, давая понять, что нечего тратить время на разговоры…»

Баграмян прибыл в Тарнополь только к 7 утра 22 июня. А до этого приказы по округу диктовались по телефону лично Кирпоносом или Пуркаевым. Под карандаш.

А теперь посмотрите, какой еще «боевой приказ» выдал Павлов в ЗапОВО после получения «Директивы № 1» из Москвы. Почти такой же короткий приказ-команду, какой был дан для войск Белоруссии, отдавал флотам адмирал Кузнецов. Правда, Кузнецов давал свой приказ до нападения, а Павлов отдал его после:

«Особо секретно

Командующим 3, 10-й и 4-й армиями

Ввиду обозначившихся со стороны немцев массовых военных действий приказываю:

Поднять войска и действовать по-боевому.

Павлов Фоминых Климовских».

На документе отметка: «Отправлен 22 июня 1941 г. 5 часов 25 минут».

(ЦАМОФ. 208, оп. 2454сс, д. 26. л. 76.)

И все бы ничего в этом приказе, да вот только при получении такого «приказа», «боевого распоряжения», командующим армиями этого округа оставалось разве что пустить себе пулю в лоб. Особенно командирам корпусов и дивизий в этом округе. При получении подобного приказа командиры должны вскрыть «красные пакеты» и начинать, согласно приказам в этих «пакетах», «действовать по-боевому» — выполнять План прикрытия. Вот здесь и произошло то, что привело к разгрому ЗапОВО: практически все дивизии и корпуса не имели никакого понятия о том, что им делать и куда выдвигаться. А все потому, что «вскрывать» им было нечего.

Дело в том, что при составлении Плана прикрытия каждый командир каждой части, любого подразделения, если его часть указана в этом «плане», должен быть ознакомлен с этим «планом» в части, его касающейся. Если в Плане прикрытия указан район обороны и план действий для конкретной дивизии, то командир дивизии должен иметь тот самый «красный пакет», в котором эти действия и район обороны будут указаны. В «красных пакетах» дается общее указание и разрешение на выполнение «Плана прикрытия» в части, касающейся этой конкретной дивизии, — куда двигаться, в какие сроки и т. п. Так вот практически во всех корпусах и дивизиях ЗапОВО «красные пакеты» просто отсутствовали — в связи с тем, что армейские «красные пакеты», даже если они и были, находились «под сукном» в штабе округа на утверждении у командующего округом Павлова.

С одной стороны, окружной «ПП» на 22 июня еще не был утвержден в Москве. Однако «хитрость» была еще и в том, что командиры дивизий и корпусов даже на стадии разработки «Планов прикрытия» не были с ними ознакомлены «в части их касающейся» и не участвовали в их разработке. Хотя генерал Коробков, командующий 4-й армией в Бресте, по словам его начштаба Сандалова, в полночь с 21 на 22 июня срочно выдал неутвержденные «пакеты» в части! Сандалов писал об этом в I960 годы. Впрочем, при Сталине, отвечая на вопросы Покровского, Сандалов давал несколько другие ответы.

Из того, что на сегодняшний день накопали «архивные археологи», получается что Планы прикрытия действительно не были к 22 июня утверждены в Генштабе Жуковым. Вот что один из них, полковник запаса С. Бул-дыгин («ник» в Интернете — «Прибалт») утверждает на одном из форумов:

«Утверждающая надпись на экземпляре ПП ПрибОВО для ГШ заделана, но подписей на ней нет. Отсюда и следует, что ПП утвержден не был. Такая же ситуация и по остальным планам. Думаю, что в ГШ собирали все планы вместе, чтобы утвердить одним махом. Но к началу войны так и не собрали. План прикрытия КОВО уехал из округа только 19 июня (об этом четко написал и Баграмян! — К.О.), План прикрытия ОдВО — 19 июня, План прикрытия ЗапОВО -11 июня, План прикрытия ЛВО прибыл в ОУГШ 10 июня. ПП ПрибОВО был разработан где-то к числу 10 июня и сразу доставлен к ГШ. Что подтверждается датировкой Генштаба…

То, что ПП составлялись, известно, вопрос — былили они утверждены? Вот Захаров, например, имеющий опыт штабной работы, пишет, что в ОдВО Директиву выполнили, ПП разработали, в ГШ его представили. Но для доклада ПП в Москву убыл не ком. округом и не НШ, а — нач. операт. отдела штаба округа. Дальше мне, например, вообще ничего непонятно: «Не ожидая утверждения его Наркоматам обороны, штаб округа дал соответствующие указания командирам корпусов по отработке своих частных планов» (Захаров, ГШ в предвоенные годы, с. 396). Это что — анархия? Нет, скорее, это пришло соответствующее распоряжение изГШ…»

Его оппонент («ник» — «ccsr»), отслуживший в армии 26 лет полковник ГРУ Сергей Мильчаков, уверяет, что для боевой готовности округов это в принципе не играло роли, т. к. вторые экземпляры утвержденных Планов прикрытия все равно находились в округах с начала июня, в ПрибОВО это точно было именно так. И ознакомление командиров (в части их касающейся) с этими планами должно было происходить и происходило вовсе не по отдельному распоряжению «из ГШ»:

«…Директива НКО от 14 мая 1941 г. № 503920/сс/ов…: «5- План прикрытия разработать в двух экземплярах, один экземпляр через начальника Генерального штаба представить tiаутверждение, второй экземпляр, опечатанный печатью военного совета округа, хранить в личном сейфе начальника штаба округе?… Слово «один экземпляр» означает не «первый экземпляр» и это понятно любому грамотному офицеру. Так как НКО подписал второй экземпляр, который после регистрации в Управлении делами НКО был передан командующему (начальнику штаба) округа, то первый экземпляр с отметкой, заверяющей подпись НКО остался в Генштабе. Если бы у вас был опыт штабной работы, то вы бы знали, что НКО (и все другие большие начальники) подписывают только ОДИН экземпляр, если дело касается подчиненных ему структур, а остальные заверяются печатью и текстом, где указано кем подписано с датой указания подписи. Начальник Генштаба, кстати, имеет право за своей подписью издавать приказы НКО (в части касающейся)… Так что план прикрытия ПрибОВО с подлинной подписью НКО хранился в опечатанном виде в сейфе нач. штаба округа согласно директивы НКО от 14 мая 1941 года…»

Маршал Захаров пишет, что директива НКО и ГШ на разработку окружного «ПП» пришла в Одессу еще 6 мая. Но командиры дивизий и корпусов ОдВО знали на 22 июня «свой маневр» только потому, что сами участвовали в разработке частей окружного плана прикрытия, как это и должно происходить в таких случаях. И то, что сам ПП был представлен в ГШ на утверждение только

20 июня, особого значения не имело, и кто его повез в ГШ — тоже было не важно. В «красных пакетах» находились все необходимые указания, и командиры частей прекрасно знали, что им делать в случае нападения. Но сами планы должны были доводить до командиров еще в процессе их разработки. Командующий войсками округа доводит общий ПП командармам, а те, после ознакомления — командирам дивизий, которые и разрабатывают свои «частные планы».

Так что даже то, что проекты «ПП» оказались в Генштабе только во второй половине июня, не значит, что командование округов не должно было доводить до своих подчиненных суть этих планов «в части их касающейся». В сборнике Яковлева и выше уже показывался приказ Павлова на отработку в армиях ЗапОВо в конце мая своих Планов прикрытия согласно окружного «Плана» и Директивы НКО и ГШ для ЗапОВО «№ 503859/сс/ов»:

«№ 468. Директива Военного совета ЗапОВО командующемУ 3 армией

№ 002140/сс/ов

14 мая 1941 г.

Совершенно секретно

Особой важности

Экз. № 2

1. На основании директивы народного комиссара обороны СССРза№ 503859/сс/ов (от 5 мая) и происшедшей передислокации частей, к 20 мая 1941 года разработайте новый план прикрытия государственной границы участка:…

Командиры частей должны в совершенстве знать свои боевые задачи и свои участки во всех отношениях, особенно хорошо следует изучить пути, переправы и рубежи, удобные для развертывания и ведения боя». Т. е. в каждой дивизии и полку должны были отработать свои новые Планы прикрытия, по которым «командиры частей» и должны были «в совершенстве знать свои боевые задачи и свои участки во всех отношениях…

Штарм — ГРОДНО…

Командующий войсками ЗапОВО генерал армии Д. Павлов

Член Военного совета ЗапОВО корпусный комиссар Фоминых

Начальник штаба ЗапОВО генерал-майор Климовских».

(ЦАМО РФ. Ф. 16. Оп. 2951. Д. 248. Лл. 36–54. Машинопись на бланке: «НКО СССР. Штаб Западного Особого Военного Округа». Исполнитель: зам. начальника штаба ЗапОВО генерал-майор Семенов. Указана рассылка. Подлинник, автограф.)»

То есть никакого «разгильдяйства» со стороны Д.Г. Павлова и его замов в отработке этих документов в это время не наблюдалось — директива для 3-й армии достаточно подробная и вполне грамотная. А на основании этих армейских планов прикрытия в армиях должны были в каждой дивизии и полку отработать свои новые планы прикрытия, по которым «командиры частей» и должны были «в совершенстве знать свои боевые задачи и свои участки во всех отношениях». И в армиях должны были отработать «красные пакеты» для отдельных частей, которые утверждались в штабе армии. Однако как раз это и не было сделано. И «красных пакетов» в частях не было, и сами командиры толком не знали, что там разработано в новом майском окружном ПП «в части их касающейся». Начштаба 4-й армии Сандалов прямо написал после войны, что майского Плана прикрытия он в глаза не видел, а значит, даже приказа на разработку нового ПП для 4-й армии Павлов не подписывал или до начштаба не довел. В 3-й армии видимо с отработкой ПП многое было сделано, и ее командующий генерал В.И. Кузнецов и расстрелян не был и потом и Берлин штурмовал. В 10-й — начштаба Ляпин также вынудил Павлова выдать ему ПП для ознакомления и для отработки. А вот в 4-й армии Коробкова это было полностью сорвано.

Но если нет пакета, нечего вскрывать, и командиру дивизии или корпуса (до которого «планы прикрытия» вообще не доводились, как К.К. Рокоссовскому в КОВО) непонятно, что делать, — и начинается «вечный русский бардак».

Прочитайте еще раз «вопрос № 1» «от Покровского». Вопрос этот комплексный и включает в себя в том числе вопрос о «красных пакетах», которые в округах командование «забыло подписать» и выдать командирам дивизий и корпусов до 22 июня. Такое вот «извечное русское разгильдяйство»…

Многие командиры западных округов, особенно в Белоруссии, заявили после войны при опросе, что они понятия не имели о том, какие «планы обороны госграницы» имеются в округах. Генералы ЗапОВО сообщали, что Планы прикрытия для их частей отрабатывались в марте-апреле 1941 года, но им не было известно о прибытии в округ в мае Директивы на разработку нового ПП, по которому им предстояло воевать в июне 1941. То же самое говорили и многие командиры в КОВО и даже в ПрибОВО.

(Примечание. Как отрабатывали свои «ПП» в других округах — смотрите сами в ответах генералов на вопрос «от Покровского № 1»: «Был ли доведен до войск в части, их касающейся, план обороны государственной границы; когда и что было сделано командованием и штабами по обеспечению выполнения этого плана?», из ВИЖ № 3 за 1989 год. Выложен на сайте «Великая оболганная война» — http://liewar.ru/content/view/186/2)

Таким образом, дивизии и корпуса в Белоруссии в июне 1941 года собирались воевать по устаревшим и фактически отмененным более ранним, «апрельским» «планам прикрытия государственной границы». В этом случае не имело никакого значения то, как «замечательно и оперативно» Павлов отдавал приказы после начала войны — «действовать по-боевому» или «согласно планам прикрытия», поскольку эти планы не соответствовали реальной обстановке к 22 июня. Войскам предстояло выдвигаться по ним в несоответствующие реальной обстановке районы. Точнее, дивизии отправляли по сути вообще в незнакомые им места.

Но мало того, что «красных пакетов» в ЗапОВО не было в частях, так некоторым командирам просто не давали разрешение на вскрытие «пакетов». Пример тому — воспоминания маршала Голованова («Дальняя бомбардировочная…»), который пишет в своей книге, что он не получал разрешение на вскрытие своего «красного пакета»: «Распоряжение о вскрытии пакета и шифровка наркома были получены лишь на третий день войны». При этом в «пакете», разработанном в штабе округа для полка Голованова: «Нового там ничего не бьлло, подтверждалось, что объявлена война. Это мы уже и сами видели». И полк Голованова вступил в боевые действия не утром и даже не днем 22 июня: «Во второй половине второго дня войны полк поднялся в воздух и лег курсам на Варшаву…» И сколько еще было на границе таких частей, которые так же стояли и ждали, когда им из штаба округа «разрешат» воевать с врагом… А вермахт, таким образом, получал свои несколько часов «форы». Но, как мы помним, маршалы утверждают, что это «Сталин запрещал» им воевать даже 22 июня.

Кстати, Павлов в 5 часов 25 минут 22 июня отправил командармам 3-й, 10-й и 4-й армий «Боевое распоряжение» — «Поднять войска и действовать по-боевому…». Отправил в армии, не имеющие «красных пакетов»? В армии, командиры которых понятия не имеют, что им делать согласно «майского ПП»? Но в Москву, однако, он об этом «боевом распоряжении» доложил еще за час до этого, еще в 4:20:

22 июня 1941 г., 4:20.

Первое: 3-я армия — до 60 самолетов немцев бомбят Гродно. Наша авиация завязала воздушные бои.

Второе: 10-я армия — группа диверсантов перешла границу, из них 2 убито, 2 ранено, 3 захвачено в плен, один бежал.

Третье: 4-я армия — в 4:20 началась бомбежка Бреста. Количество самолетов не выяснено.

Четвертое: По всей границе по данным постов ВНОС — артиллерийская перестрелка.

Пятое: Приказано поднять войска и действовать по-боевому.

Начальник штаба Западного особого военного округа генерал-майор КЛИМОВСКИХ».

(ЦАМО, ф. 344, оп. 5564. д. 10, л. 56. Подлинник. Источник: «ВИЖ» № 6,1989 г. стр. 29)

То есть сначала Павлов через начштаба Климовских доложил в Москву о том, что он якобы дал «боевое распоряжение» в войска, а потом, спустя час, выдал такое «боевое распоряжение» в армии округа.

Похожий приказ по округу выдал 22 июня в 24-й мк и 45-ю тд и генерал Кирпонос в Киевском Особом военном округе, и тоже, видимо, уже утром. Выше он уже приводился, но посмотрим на него еще раз:

«Боевой приказ штаба Киевского Особого Военного округа командирам 24-го мех[анизированного] корпуса и 45-й танковой дивизии 22 июня 1941 г.

С рассвета 22 июня немцы начали наступление. Бой идет на границе.

Приступить к выполнению плана прикрытия 1941 года.

Командующий войсками Киевского особого военного округа

генерал-полковник КИРПОНОС Член военного совета корпусной комиссар ВАШУГИН Начальник штаба генерал-майор ПУРКАЕВ».

(ЦАМО, ф, 229, ОП.164, д. 50, л. 3. Подлинник. Источник: «ВИЖ» № 6,1989 г.)

Однако в КОВО данный приказ был отдан конкретным частям, а не вообще в армии, как это сделал Павлов. Перечисленные подразделения входили в состав резерва командующего округом и находились в глубине округа, у них было время на подъем по тревоге и на отправку. Впрочем, также входивший в состав резерва КОВО 9-й механизированный корпус генерал-лейтенанта К.К. Рокоссовского, согласно его воспоминаниям, такого приказа из штаба КОВО не получал, а получил в 4.00 приказ на вскрытие «красного пакета» из штаба 5-й армии, в состав которой входил. Эта же армия по «Плану прикрытия госграницы» действовала в районе Ковеля. А 9-й механизированный корпус генерал-лейтенанта К.К. Рокоссовского входил по Плану прикрытия КОВО в состав резерва командующего округом и из штаба округа и должен был напрямую получать приказы:

«Около четырех часов утра 22 июня дежурный офицер принес мне телефонограмму из штаба 5-й армии: вскрыть особый секретный оперативный пакет.

Сделать это мы имели право только по распоряжению Председателя Совнаркома СССР или Народного комиссара обороны (т. е. Сталина или Тимошенко). А в телефонограмме стояла подпись заместителя начальника оперативного отдела штарма. Приказав дежурному уточнить достоверность депеши в округе, в армии, в Наркомате, я вызвал начальника штаба, моего заместителя по политчасти и начальника особого отдела, чтобы посоветоваться, как поступить в данном случае.

Вскоре дежурный доложил, что связь нарушена. Не отвечают ни Москва, ни Киев, ни Луцк.

Пришлось взять на себя ответственность и вскрыть пакет…» (К.К. Рокоссовский, «Солдатский долг», М., 1969 г.)

Приказ в КОВО для отдельного корпуса и для отдельной дивизии, находящихся в резерве согласно «Плана прикрытия» КОВО, был, но не было отдельного приказа для такого же резервного корпуса Рокоссовского. Ему дал команду вскрывать «красный пакет» не командующий округом Кирпонос, не начальник штаба Пуркаев, не начальник оперативного отдела штаба округа Баграмян, а заместитель начальника оперативного отдела штаба 5-й армии! Дай бог подполковник. А ведь Рокоссовский прямо пишет, что дать команду на вскрытие этого «пакета» ему должны были минимум из штаба округа и со ссылкой на Тимошенко или даже Сталина! Конечно, свой приказ, «сигнал боевой тревоги» Рокоссовский получил около 4.00, и это для корпуса резерва, стоящего от границы в 300 км не страшно. Но дело в том, что этот 9-й мк до этого не был приведен в «повышенную БГ». И пришлось Рокоссовскому лихорадочно готовить корпус к выступлению, на ходу решая вопросы, которые он мог и должен был решить заранее. Но по милости окружного командования не решил.

В книге А.В. Владимирского «На киевском направлении в июне-сентябре 1941 г.» (М., 1989 г.) по ситуации в

5-й армии, в состав которой входил и 9-й механизированный корпус К.К. Рокоссовского, говорится ЧТО:

«Директива НКО («Директива № 1») о приведении в боевую готовность войск и занятии ими огневых точек на границе была получена в штабе армии и доложена командарму в 2 часа 30 минут 22 июня.

Командующий армией, ознакомившись с содержанием директивы, сам лично в начале четвертого часа по телефону приказал командирам корпусов поднять войска по тревоге, повторив при этом требование директивы НКО «не поддаваться ни на какие провокаций’, что было понято некоторыми командирами соединений как предостережение — не давать немцам повода для раздувания спровоцированных ими приграничных конфликтов в войну…»

Однако в корпус Рокоссовского позвонил по телефону всего лишь замначальника оперотдела армии. Видимо, на звонок в 9-й мехкорпус резерва округа у командарма И. Потапова и его замов не хватило времени. Больше того, Потапов минут 40 знакомился с текстом «Директивы НКО», прежде чем сообщать о ней в корпуса. Но даже приграничным армиям КОВО довели приказ по «Директиве № 1» только в 4.00 утра 22 июня (см. ответы генералов в ВИЖ № 3, 5 от 1989 г.)…

Кузнецов, Кирпонос и Павлов должны были поднимать войска по боевой тревоге сразу после получения из Москвы «Директивы № 1»! По телефону! Получили данную директиву в КОВО якобы в 00.30, приняли (по Баграмяну) и расшифровали к 2.30, но в войсках «Директиву НКО» получили только к 4.00 утра, когда их уже бомбили (доводили под карандаш). Тем более, похоже, что во всех округах (кроме ОдВО) в армии давали дубликат московской директивы — мол, пусть там, в штабах армий, сами решают, что с этим делать. Возможно, повторюсь, Кирпонос при этом примитивно скопировал «Директиву № 1», Павлов сочинил кастрированный вариант, а Ф.И. Кузнецов — преувеличенно подробный.

Заметим, эти трое не были ни неопытными, ни слабоумными. В «Сборнике боевых документов № 34» от 1953 года есть Приказ по ПрибОВО командующего округом Кузнецова, который выдали войскам в Прибалтике 18 июня. Для любого штабиста этот приказ — просто образец для подражания и восхищения, что вполне определенно характеризует командующего. Также обратите внимание, что практически все сроки на исполнение установлены именно до 22 июня 1941 года. То есть дата 22 июня действительно была некоей ключевой датой, датой возможного нападения. Только в одном случае складам дается команда исполнение закончить до 25 июня, но это связано со спецификой работы окружных военных складов вооружений. Тем более что в войсках есть свои «склады» с запасом боеприпасов и боекомплекты. Также ряд технических служб должны были отработать некоторые моменты к 1 июля, что совершенно не мешало бы им к 22 июня выполнять свои функции как положено (на складах б/п у начальников отделов тоже есть свои «пакеты» с заготовленными бланками документов на отгрузку и отправку). Директива большая — приведем только основные ее положения. Желающие могут сами найти ее и ознакомиться:

«Сов. секретно.

Особой важности

Приказ управлению Прибалтийского Особого Военного округа № 00 229

18 июня 1941 г.

гор. Рига

С целью быстрейшего приведения в боевую готовность театра военных действий округа ПРИКАЗЫВАЮ:

1. Начальнику зоны противовоздушной обороны к исходу 19 июня 1941 г. привести в полную боевую готовность всю противовоздушную оборону округа, для чего:

…б) изготовить всю зенитную артиллерию и прожекторные батареи, назначив круглосуточное дежурство на батареях, организовав бесперебойную связь…и обеспечив огнеприпасами;

…д) к 1 июля 1941 г. закончить строительство командных пунктов, начиная от командира батареи до командира бригадного района.

19.06.41 г. доложить порядок прикрытия от пикирующих бомбардировщиков крупных железнодорожных и грунтовых мостов, артиллерийских складов и важнейших объектов.

До 21.06.41 г. совместно с местной противовоздушной обороной организовать: затемнение городов: Рига, Каунас, Вильнюс, Двинск, Митава, Либава, Шауляй, противопожарную борьбу в них, медицинскую помощь пострадавшим…

е) максимально форсировать все организационные мероприятия, закончив их не позднее 1 июля 1941 г.

Лично и через работников управления проверить выполнение изложенных выше мероприятий.

2. Начальнику связи округа привести в полную готовность все средства связи на территории округа, для чего:

а) не позднее утра 20.06.41 г. на фронтовой и армейские командные пункты выбросить команды с необходимым имуществом для организации на них узлов связи. Иметь подводы готовыми к немедленному включению.

…Особое внимание обратить на радиосвязь с пограничными корпусами и дивизиями, с пограничными войсками, авиацией и службой воздушного наблюдения, оповещения и связи.

…г) наметить и изготовить команды связистов, которые должны быть готовы к утру 20.06.41 г. по приказу командиров соединений взять под свой контроле утвержденные мною узлы связи.

3 — Начальнику военных сообщений округа:

а) потребовать и помочь организовать на крупных железнодорожных станциях и железнодорожных узлах местную противовоздушную оборону, потребовав от начальников управлений дорог обеспечения станции средствами противопожарной охраны, противохимической защиты и создания обученных команд для обслуживания этих станций; выполнить к исходу 19–06.41 г.;

…Срок выполнения указанных мероприятий — 21.06.41 г.

4. Командующим 8-й и 11-й армиями:

а) определить на участке каждой армии пункты организации полевых складов противотанковых мин, взрывчатых веществ и противопехотных заграждений на предмет устройства на определенных, предусмотренных планом [направлениях] заграждений. Указанное имущество сосредоточить в организованных складах к 21.06.41 г.;

б) для постановки минных заграждений определить состав команд, откуда их выделять и план работы их. Все это через начальников инженерной службы пограничных дивизий;

в) приступить к заготовке подручных материалов (плоты, баржи и т. д.) для устройства переправ через реки Вилия, Невяжа, Дубисса. Пункты переправ установить совместно с Оперативным отделам штаба округа. 30-й и 4-й понтонные полки подчинить Военному совету 11-й армии. Полки иметь в полной готовности для наводки мостов через р. Неман. Рядом учений проверить условия наводки мостов этими полками, добившись минимальных сроков выполнения;

г) начальнику Инженерного управления составить совместно с начальником [Отдела] военных сообщений округа план устройства переправ через pp. Зап. Двина и Неман на плавучих судах, взяв последние на учет. Места переправ определить рекогносцировками.

д) создать на телшяйскам, шяуляйском, каунасском и калварийском направлениях подвижные отряды минной противотанковой борьбы. Для этой цели иметь запасы противотанковых мин…. Штат этих отрядов…разработать и доложить мне 19–06.41 г.

Готовность отрядов 21.06.41 г.;

е) командующим поисками 8-й и 11-й армий с цепью разрушения наиболее ответственных мостов в полосе: государственная граница и тыловая линия — Шауляй, Каунас, р. Неман, прорекогносцировать эти мосты, определить для каждого из них количество взрывчатых веществ, команды подрывников и в ближайших пунктах от них сосредоточить все средства для подрыва. План разрушения мостов утвердить военным советам армий. Срок выполнения 21.06.41 г.;

ж) начальнику Инженерного управления совместно с командующим Военно-воздушными силами составить и 21.06.41 г. мне доложить план заграждений аэродромов от посадочных воздушных десантов, определив средства и сипы для этой цели.

…7- Начальнику Артиллерийского управления округа совместно с командующими армиями прорекогнос-цировать районы расположения указанных выше батарей и пункты их дислокации.

…10. Отобрать из частей округа (кромемеханизированных и авиационнглх) все бензоцистерны и передать их по 50 % в 3-й и 12-ймеханизированные корпуса. Срок выполнения 21.06.41 г.

…12. Заместителю начальника штаба округа по тылу и начальникам родов войск:

а) до 23.06.41 г. доснабдить чисти всем положенным по табелям;

б) ответственным представителям до 25.06.41 г. проверить готовность каждого склада к большой оперативной работе по приему и выдаче грузов, очистить склады от всего негодного и ненужного для нужд округа… Срок выполнения 25.06.41 г.;

…13- Заместителю командующего войсками генерал-лейтенанту Сафронову совместно с командующим Военно-воздушными силами и начальником Оперативного отдела составить и 24–06.41 г. мне доложить план противодесантной борьбы в наиболее вероятных районах высадки десантов….

Командующий войсками [Прибалтийского особого военного] округа генерал-полковник Кузнецов

Член Военного совета округа корпусный комиссар Диброва

Начальник штаба округа генерал-лейтенант Кленов».

(ЦАМО Ф. 221, оп. 783Зсс,д. 3, лл. 17–21.)

Этот приказ некоторые поклонники Резуна и Мельтюхова, не подумав, пытаются притянуть к бреду о том, как СССР собирался нападать на Гитлера и всю Европу. Пользуются они при этом примерно таким «аргументом»: «готовили переправочные средства заранее»!.. Правда, в Прибалтике при этом сначала собирались проводить минирование своих рубежей против вражеских танков. Да и речки, указанные в планах строительства переправ, судя по карте, не очень-то подходят для рывка в Европу — все они находятся в 50–100 км от границы, в глубоком нашем тылу. Надеюсь, комментарии не требуются. Также «мельтюховцы» уверены, что этот приказ — о приведении войск в готовность аж к «к 1 июля», и уж точно не к «22 июня». Аргумент примерно такой: нет прямого приказа дивизиям выдвигаться на рубежи обороны к 22 июня. Однако процитированный приказ предназначен не войскам, а управлению округа и касается прежде всего вспомогательных служб. Да и в названии приказа указано, для чего он: «С целью быстрейшего приведения в боевую готовность театра военных действий округа…», а не войск. Для «войск» были другие приказы.

В «СБД № 33» от 1957 года по действиям бронетанковых войск приводится и такой приказ по 12 мк ПрибОВО (достаточно подробно он показан в предыдущих главах):

«Приказ командира 12-го механизированного корпуса № 0038 от 18 июня 1941 г. о приведении частей корпуса в боевую готовность

18 иння 1941

г. Елгава

1. С получением настоящего приказа привести в боевую готовность все части.

2. Части приводить в боевую готовность в соответствии с планами поднятия по боевой тревоге, но самой тревоги не объявлять. Всю работу проводить быстро, но без шума, без паники и болтливости, имея положенные нормы носимых и возимых запасов продовольствия, горюче-смазочных материалов, боеприпасов и остальных видов военно-технического обеспечения. С собой брать только необходимое для жизни и боя.

3. Пополнить личным составом каждое подразделение. Отозвать немедленно личный состав из командировок и снять находящихся на всевозможных работах. В пунктах старой дислокации оставить минимальное количество людей для охраны и мобилизационные ячейки, возглавляемые ответственными командирами и политработниками.

4. В 23:00 18.06.41 г. частям выступить из занимаемых зимних квартир и сосредоточиться:…

10. Командный пункт 12-го механизированного корпуса с 4:00 20.06.41 г. — в лесу 2 км западнее г. дв. Найсе (1266). До 22:00 18.06.41 г. командный пункт корпуса — Елгава.

Командир 12-го механизированного корпуса генерал-майор ШЕСТОПАЛОВ

Начальник штаба корпуса полковник КАЛИНИЧЕНКО».

(ЦАМОФ. 619, оп. 266 019с, д. 11, лл. 14–15. Машинописная копия.)

Обратите внимание на фразу в этом приказе: «Части приводить в боевую готовность в соответствии с планами поднятия по боевой тревоге, но самой тревоги не объявлять». Эта фраза и передает суть проводимых в те дни в западных округах мероприятий по повышению боевой готовности войск. Мероприятия по повышению боеготовности отрабатывались не формально (официально и открыто), но фактически! В «соответствии с планами» по приведению в боевую готовность, но без официального и открытого объявления об этом в приказах. А также обратите внимание на то, что при приведении в повышенную боевую готовность требуется «отозвать немедленно личный состав из командировок и снять находящихся на всевозможных работах…».

В этом округе были и еще внутриокружные директивы в эти дни — во исполнение Директивы ГШ от 18 июня, которая предписывала приводить в полную боевую готовность приграничные дивизии первого эшелона и отводить их от границы на свои рубежи обороны. Например, такой приказ приводил ВИЖ № 5, «Первые дни войны в документах», в 1989 году:

«Директива штаба Прибалтийского Особого Военного округа

19 июня 1941 г.

1. Руководить оборудованием полосы обороны. Упор на подготовку позиций на основной полосе УР, работу на которой усилить.

2. В предполье закончить работы. Но позиции предполья занимать только в случае нарушения противником госграницы.

Для обеспечения быстрого занятия позиций как в предполье, так и (в) основной оборонительной полосе соответствующие части должны быть совершенно в боевой готовности.

В районы позади своих позиций проверить надежность и быстроту связи с погранчастями.

3. Особое внимание обратить, чтобы не было провокаций и паники в наших частях, усилить контроль боевой готовности. Все делать без шума, твердо, спокойно. Каждому командиру и политработнику трезво понимать обстановку.

4 — Минные поля установить по плану командующего армией там, где и должны стоять по плану оборонительного строительства. Обратить внимание на полную секретность для противника и безопасность для своих частей. Завалы и другие противотанковые и противопехотные препятствия создавать по плану командующего армией — тоже по плану оборонительного строительства.

5. Штабам, корпусу и дивизии — на своих КП, которые обеспечить ПТО по решению соответствующего командира.

6. Выдвигающиеся наши части должны выйти в свои районы укрытия. Учитывать участившиеся случаи перелета госграницы немецкими самолетами.

7. Продолжать настойчиво пополнять части огневыми припасами и другими видами снабжения.

Настойчиво сколачивать подразделения на марше и на месте.

Командующий войсками ПрибОВО генерал-полковник Кузнецов

Начальник управления политпропаганды Рябчий

Начальник штаба генерал-лейтенант Кленов».

(ЦАМО, Ф. 344, оп. 5564, д. 1, лл. 34–35;

В этом приказе есть некие странности.

В отличие от приведенного выше приказа командующего ПрибОВО «Л& 00 229 ОТ 18 ИЮНЯ 1941 г…», в данной выписке «..ИЗ ПРИКАЗА ШТАБА…» ПрибОВО от 19 июня нет никаких сроков на выполнение указанных мероприятий. Ни в одном из пунктов. Что странно даже само по себе. Ведь, например, в пункте «2» явно не хватает указания срока на исполнение: «2. В предполье закончить работы. Но позиции предполья занимать только в случае нарушения противником госграницы». Непонятно, когда «закончить работы» в предполье, в какие сроки? (Обратите еще раз внимание — запрет занимать предполья идет во всех приказах. Вплоть до «Директивы № 1» включительно.)

Но самое любопытное написано в пункте «6» (по опубликованному в «ВИЖ»): «6. Выдвигающиеся наши части должны выйти в свои районы укрытия.»

При этом непонятно — когда должны выйти в «районы укрытия» «выдвигающиеся части», что это за такие «районы укрытия»? И самое важное — к какому времени таши части должны выйти в свои районы укрытия»? Речь здесь идет о частях, которые начали движение еще согласно Директивы НКО и ГШ от 13 июня, о выдвижении глубинных дивизий «в районы, предусмотренные планом прикрытия»!

Судя по тому, что опубликованный в «ВИЖ» приказ ПрибОВО № 0029 существенно отличается от того, как он же выглядит в «Сборнике боевых документов» № 34 от 1953 года, можно предположить, что и данную выписку от «19 июня 1941 г.» в «ВИЖ» показали неверно. Скорее всего, пункт № 6 должен выглядеть следующим образом: «6. Выдвигающиеся наши части должны выйти в свои районы прикрытия». И должен стоять срок окончания выдвижения, например (и скорее всего) — к 24.00 21 июня, поскольку именно такой срок установлен приказом ГШ от 18 июня. Получается, что в «ВИЖ» слегка «корректировали» некоторые документы при публикации? Но в любом случае поражают сами документы из ПрибОВО. То, что в них написано. Ведь согласно им приведение в боевую готовность шло очень активно.

Впрочем, попадаются и документы (по КОВО) с такими странными датами:

Описание боевых действий 8-го механизированного корпуса с 22 по 29.06.41 г.

Карта 200 000

1. По приказу командующего[14] 26-й армией № 0021 от 17.05.41 г. части 8-го механизированного корпуса в 5:40 23.06.41 г. были подняты по тревоге и к исходу дня, составляя резерв 26-й армии, сосредоточились в районе Чишки, Ванъковичи, Райтаревиче. За

22.06.41 г. корпус в среднем, с учетом выдвижения частей в районы сосредоточения по тревоге, прошел 81 км….

Командир 8-го механизированного корпуса

генерал-майор РЯБЫШЕВ

Временно исполняющий обязанности начальника штаба 8-го механизированного корпуса

подполковник ЦИНЧЕНКО

[18.7.41 г.[15]] № 00 232.

Тут явная опечатка. Возможно, в документе должно было быть так:

«По приказу командующего 26-й армией № 0021 от 17–06.41 г. части 8-го механизированного корпуса в 5:40 22.06.41 г. были подняты по тревоге и к исходу дня, составляя резерв 26-й армии, сосредоточились в районе Чишки, Ванъковичи, Райтаревиче. За22.06.41 г. корпус в среднем, с учетом выдвижения частей в районы сосредоточения по тревоге, прошел 81 км…»

Напомню: 26-я армия — это та армия, в которой служил командиром 72-й горнострелковой дивизии генерал Абрамидзе.

Также в «ВИЖ» № 5 за 1989 год опубликован «сокращенный» вариант приказа по ПрибОВО для частей ПВО от 18 июня 1941 года:

«КОМАНДУЮЩИЙ ПРИКАЗАЛ:

1. Частям ПВО зоны, батальонам ВНОС, и средствам ПВО войсковых соединений и частей принять готовность№ 2 (повышенная боевая готовность)…

3. Части ПВО, находящиеся в лагерях, в том числе и войсковые, немедленно вернуть в пункты постоянной дислокации…

6. Срок готовности 18:00 19 июня 1941 года. Исполнение донести 20:00 19 июня 1941 года.

Начальник штаба ПрибОВО генерал-лейтенант КЛЕНОВ».

(ЦАМО СССР, Ф. 344, оп. 5564, Д. 1, л. 14.)

И опять мы видим, что при приведении частей в повышенную боеготовность подразделения из лагерей возвращают в места постоянной дислокации.

А вот такой запрос слали в штаб КОВО из 6-й армии:

«Телеграмма штаба 6-й армии Киевского Особого Военного округа начальнику штаба округа

21 июня 1941 года

01 ч 35 мин

Командующий просит дать указания: следует ли проводить учения штабов 4 мк и 6 ск, намеченные (в) районе Розвадув, Роздул, реки Днестр, куда придется выводить все средства связи и штабы.

Прошу ответ ускорить'.

Начальник штаба 6-й армии комбриг ИВАНОВ».

(ЦАМО, ф. 229, on. 161, д. 26. Л. 64. Подлинник. На телеграмме имеется резолюция: «Нач. ОП перенести на последующее. Начальник штаба Юго-западного фронта генерал-лейтенант ПУРКАЕВ».)

Это как раз для «скептиков», заявляющих, что Павлов «не обязан» был возвращать свои зенитные средства в «пункты постоянной дислокации» после 15–18 июня и что учения «не отменяются» при повышении боевой готовности. Видимо, в Прибалтике, Белоруссии и на Украине действовали разные Уставы РККА? Прям как сегодня…

На этот приказ по ПрибОВО от 18 июня и на приказ по ПрибОВО «№ 00 229 от 18 июня 1941 г… о проведении мероприятий с целью быстрейшего приведения в боевую готовность театра военных действий округа» последовала телеграмма Жукова от 21 июня с требованием не проводить затемнение городов в Прибалтике:

«Вами без санкции наркома дано приказание по ПВО о введении в действие положения № 2 — это значит провести по Прибалтике затемнение, чем наносится ущерб промышленности. Такие действия могут проводиться только по решению правительства. Сейчас Ваше распоряжение вызывает различные толки и нервирует общественность.

Требую немедленно отменить незаконно отданное распоряжение и дать объяснение для доклада наркому.

Начальник Генерального штаба Красной Армии генерал армии Жуков».

(ЦАМО, Ф 251, оп. 1554, Д. 4, л. 437. ВИЖ, № 5, 1989 год)

Впрочем, как мы все хорошо помним, в округах если что-то делали, то исключительно «по собственной инициативе» и «вопреки Сталину». Сначала в «отдельных частях» и «флотах» стали воевать как положено (выполняя свои должностные обязанности), но, конечно же, по «личной инициативе» отдельных смелых командиров и начальников. А потом и победили назло Сталину, «вопреки». И при этом очень любят приводить пример такой «инициативы» командующего Прибалтийским Особым военным округом генерал-полковника Ф.И. Кузнецова, не вникая особо, какую «инициативу» на самом деле проявлял этот генерал.

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

почему историки «не любят» Директивы «от 12 июня»

Заканчивая эту книгу, перед тем как сделать «выводы», не удержусь и выдам небольшую «гипотезу», которая «все объяснит».

Изучая мемуары и высказывания Жукова везде, где он в чем-то обвиняет Сталина, можно смело сделать вывод, что он перекладывает на «тирана» свои глупости или даже преступления. Например, Жуков возлагает на Сталина вину за то, что общее размещение войск в западных округах было таким «неудачным». Но войска в округах к 22 июня были размещены строго в соответствии с приказами Жукова и Тимошенко. Читайте сами — Директивы НКО и ГШ от 10–12 июня, которые Жуков назвал «рекомендациями наркома». Именно по ним и произошло такое «неудачное» размещение войск, именно в последнюю неделю перед 22 июня. ЗапОВО (ОдВО с его единственной армией шел в связке с КОВО) получил команду выводить войска в лагеря «в районы, предусмотренные планом прикрытия», а КОВО и, судя по всему, ПрибОВО — «согласно прилагаемой карты». Эти новые «Планы прикрытия» были в начале мая разработаны в НКО и ГШ на основе все тех же «Соображений…» от октября 1940 года, и вроде бы Сталин как утверждавший их и «виноват» в таком размещении. Но Жуков сделал то, чего Сталин от него не требовал: два округа вывел в районы, не предусмотренные «ПП».

Чтобы понять, что же такое сделал Жуков, необходимо сначала рассмотреть его «план от 15 мая» 1941 года, согласно которому Жуков собирался первым ударить по Германии, пока вермахт не успел изготовиться к нападению на СССР. Так вот, в этом «плане превентивного удара» предусматривалось нанести удар из Украины в сторону Кракова, затем на Люблин (севернее Кракова), далее в направлении Балтики и отсечь немецкие войска от Германии. По плану Западный округ наносит удар левым крылом в сторону Варшавы и способствует КОВО в разгроме Люблинской группировки немцев восточнее Варшавы. Остальные округа в это время находятся в активной обороне и вспомогательными ударами способствуют нанесению главного удара через Украину. При этом в этом жуковском «Плане» ожидалось нанесение вермахтом одновременно двух ударов — по Прибалтике и по Украине (в районе Бреста предполагались лишь «короткие концентрические удары» вермахта). Это к вопросу о том, что Сталин «заставил» генералов считать «главным» в ударе вермахта именно Украинское направление и «верить» в то, что основных ударов будет два, а не три! Как видите, так полагал Жуков, но свалил он это потом на Сталина.

Этот план то ли не был показан Сталину, то ли был показан и отвергнут с нелестными комментариями в адрес разработчиков — не это важно.

Важно, что Жуков от этого «плана от 15 мая» отказался и разводить войска после 10–15 июня для нанесения встречного удара по немцам стал в соответствии с официальными планами и разработками. Почти.

Директивы от 10–12 июня предусматривали уже такое развитие событий.

ЗапОВО занимает позиции для активной и упорной обороны «в районах, предусмотренных планом прикрытия», и готовится к ударам в помощь ПрибОВО и КОВО. А КОВО и ПрибОВО концентрируют свои войска не в соответствии с «ПП», а в новых лагерях «согласно прилагаемой карты», для нанесения удара через юг Польши. Упомянутые Директивы были подписаны 10 и 12 июня Жуковым и Тимошенко, именно в эти дни Сталин получил важные разведданные о переговорах Гесса с англичанами, а потом и сообщение от «кембриджской пятерки» с точной датой нападения — 22 июня. Предназначенная Минску директива была подписана еще 10 июня, и 11 июня из ЗапОВО в ГШ уже пошли оперсводки о выполнении этой директивы, о выдвижении войск! А в Ригу и Киев директивы подписанные 12 июня, пришли 14 и 15 июня, после того, как Гитлер не отреагировал на «Сообщение ТАСС» от 13–14 июня. К сожалению, «прилагаемая карта» к Директиве от 12 июня для КОВО не опубликована: хотелось бы сравнить то, что в ней указано для войск КОВО, с тем, что указал Жуков в «плане от 15 мая».

Сам «план от 15 мая» составлялся примерно к 20 мая, а 24 мая в кабинете Сталина прошло расширенное совещание руководителей НКО и ГШ с командующими западных округов, членами ВС округов и командующими ВВС этих округов, на котором Сталин сориентировал генералов на скорую войну и, возможно, даже довел до них примерную дату, когда возможно ее начало — 20 е числа июня:

«24 мая 1941 года

1. Молотов 18.00–22.45;

2. Тимошенко 18.00–21.20;

3. Жуков 18.10–21.20;

4. Ватутин 18.10–21.20;

5. Жигарев 18.50–21.20 (ком ВВС КА);

6. Павлов 18.50–21.20 (ком ЗапОВО);

7. Фоминых А.Я. 18.50–21.20 (ЧВС ЗапОВО);

8. Копец И.И. 18.50–21.20 (ВВС ЗапОВО);

9. Кузнецов Ф.И. 18.50–21.20 (ком ПрибОВО);

10. Дибров ПА. 18.50–21.20 (ЧВС ПрибОВО);

11. Ионов А.П. 18.50–21.20 (ВВС ПрибОВО);

12. Попов М. 18.50–21.20;

13. Клементьев Н.Н. 18.50–21.20;

14. Новиков А.А. 18.50–21.20

15- Черевиченко 18.50–21.20 (ком ОдВО);

16. Колобяков А. Ф. 18.50–21.20 (ЧВС ОдВО);

17. Мичугин Ф. Т. 18.50–21.20 (ВВС ОдВО);

18. Кирпонос Т. 18.50–21.20 (ком КОВО);

19. Ватутин Н.Н. 18.50–21.20 (ЧВС КОВО);

20. Птухин Е.С. 18.50–21.20 (ВВС КОВО);

21. Лаврищев АА. 21.25–22.20 (1-й секретарь советского полпредства в Болгарии (1939–1944)

Последние вышли 22.45».

(Россия. XX век. Документы. 1941Й в 2х книгах. Книга вторая. М., 1989)

Дело в том, что к этому времени стало известно (от разведчиков в Болгарии) о переброске немецких войск в Румынию и Польшу с Балкан и из Европы, а также о том, что военные перевозки Германии перешли на уплотненный график и происходит наращивание военной группировки немцев в Польше. Гитлер в письме к Сталину от 15 мая назвал все это мероприятиями по дезинформации Англии и утверждал, что он собирается убрать войска из Польши к 20 июня. После этого совещания «план от 15 мая» Жуков докладывать Сталину скорее всего не решился, и уж точно этот «план» не стал «официальным» планом СССР на случай войны…. Но что тогда готовил Жуков на начало войны?

Так вот, Жуков 12 июня подготовил для КОВО (и ПрибОВО) Директиву, по которой войска этого округа должны были наступать, а не обороняться, сразу после нападения Германии. А 22 июня он подготовил «Директиву № 3», указанное в которой наступление немецких войск и позволяло ему реализовать эти новые «планы». Тимошенко 22 июня подал эту «Директиву № 3» Сталину, Жуков отправился в Киев, подчинил себе все войска КОВО и попытался действовать в соответствии с планами нанесения «фланговых ударов» «а ля Тухачевский» — «операций вторжения», как это называлось у «Великого маршала». Кончилось это полным разгромом войск фронта, а Жуков потом рассказывал, что это Сталин его отправил в Киев («насильно») и «заставил» поставить свою подпись под «Директивой № 3». Ну и вроде как Сталин и «виновен» в разгромленном наступлении «на Люблин»…

Более подробно ознакомиться со всем изложенным можно в работах историка А.Б. Мартиросяна. Впрочем, с «оригиналом» «Плана от 15 мая» Жукова-Василевского можно ознакомиться и самим в черновом варианте, так, как его выложил в Интернете 20.12.2009 года уже упоминавшийся «Сергей ст.»(С.Л. Чекунов): http://militera.borda.ru/P1 300 000 11 920 000 01 264 010 477.

Желающие могут сами почитать этот оригинал-черновик в Сети, а мы для краткости возьмем суть «плана Жукова-Василевского» (подчеркивания были в публикации, выделения мои):

«На бланке НКО СССР _ мая 1941 года

Только лично

Экземпляр единственный

Председателю Совета Народных Комиссаров СССР

Тов. Сталину

Докладываю на Ваше рассмотрение соображения по плану стратегического развертывания вооруженных сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками.

I. В настоящее время Германия… имеет развернутыми… всего около 284 дивизий. Из них на границах Советского Союза, по состоянию на 15–05.1941 года, сосредоточено… пока «всего до 112 дивизий». «Германия в случае нападения на СССР сможет выставить против нас… всего до 180 дивизий.

Вероятнее всего главные силы немецкой армии в составе 76 пехотных, 11 танковых, 8 моторизованных, 2 кавалерийских и 5 воздушных, а всего до 100 дивизий будут развернуты к югу от линии Брест-Демблин для нанесения главного удара в направлении Ковель, Ровно, Киев.

Одновременно надо ожидать удара на севере из Восточной Пруссии на Вильно, Витебск и Ригу, а также коротких, концентрических ударов со стороны Су валки и Бреста на Волковыск, Барановичи.

Надо ожидать ударов: а) в направлении Жмеринка румынской армии, поддержанной германскими дивизиями, б) в направлении Мункач, Львов и в) Санок, Львов».

Дальше Жуков сделал вывод: «Германия в настоящее время держит свою армию отмобилизованной, с развернутыми тылами, она имеет возможность предупредить нас в развертывании и нанести внезапный удар…» И чтобы этого не допустить, необходимо «…ни в коем случае не давать инициативы действий Германскому Командованию, упредить противника в развертывании и атаковать германскую армию в тот момент, когда она будет находиться в стадии развертывания и не успеет еще организовать фронт и взаимодействие родов войск…».

Для этого Жуков и Василевский предложили наносить основной удар из Украины на Краков и Люблин при «упорной и активной обороне» соседних округов, которые должны при случае помогать силам КОВО (Юго-Западного фронта). Последний, в свою очередь, должен был пробить всю группировку немцев с юга Польши до Балтики и затем уничтожить ее.

«II. Первой стратегической целью действий войск Красной Армии поставить — разгром главных сил немецкой армии, развертываемых южнее линии Брест-Демблин и выход к 30 дню операции на фронт Остроленка, р. Нарев, Лович, Лодзь, Крейцбург, Оппельн, Оломоуц. Последующей стратегической целью иметь наступление из района Катовице, Краков в северном или северо-западном направлении, разгромить крупные силы центра и северного крыла Германского фронта и овладеть территорией бывшей Польши и Восточной Пруссии. Ближайшая задача разгромить германскую армию восточнее р. Висла и на Краковском направлении выйти на p.p. Нарев, Висла и овладеть районом Катовице, для чего:

а) главный удар силами Юго-Западного фронта нанести в направлении Краков, Катовице, отрезая Германию от ее южных союзников;

б) вспомогательный удар левым крылом Западного фронта нанести в направлении Седлец на Варшаву и Демблин, с целью сковывания Варшавской группировки и овладения Варшавой и а также содействия Юго-Западному фронту в разгроме Люблинской группировки противника;

в) вести активную оборону против Финляндии, Восточной Пруссии, Венгрии и Румынии и быть готовым к нанесению удара против Румынии при благоприятной обстановке.

Таким образом, Красная Армия начнет наступательные действия с фронта Чижов, Лютовиско силами 152 дивизий против 100 дивизий германских. На остальных участках госграницы предусматривается активная оборона…

…Для того чтобы обеспечить выполнение изложенного выше замысла, необходимо заблаговременно провести следующие мероприятия, без которых невозможно нанесение внезапного удара по противнику как с воздуха, так и на земле:

1. произвести скрытое отмобилизование войск под видам учебных сборов запаса;

2. под видом выхода в лагеря произвести скрытое сосредоточение войск ближе к западной границе, в первую очередь сосредоточить все армии резерва Главного Командования;

3 — скрыто сосредоточить авиацию на полевые аэродромы из отдаленных округов и теперь же начать развертывать авиационный тыл;

4 — постепенно под видом учебных сборов и тьлловых учений развертывать тыл и госпитальную базу…

VI. Прикрытие сосредоточения и развертывания.

Для того чтобы обеспечить себя от возможного, внезапного удара противника, прикрыть сосредоточение и развертывание наших войск и подготовку их к переходу в наступление, необходимо:

1. организовать прочную оборону и прикрытие госграницы, используя для этого все войска приграничных округов и почти всю авиацию, назначенную для развертывания на западе;

2. разработать детальный план противовоздушной обороны страны и привести в полную готовность средства ПВО.

По этим вопросам мною отданы распоряжения и разработка планов обороны госграницы и ПВО полностью заканчивается к 1.06.41 г.

Состав и группировка войск прикрытия — согласно прилагаемой карты.

Одновременно необходимо всемерно форсировать строительство укрепленных районов, начать строительство укрепленных районов на тыловом рубеже Осташков, Почеп и предусмотреть строительство новых укрепленных районов в 1942 году на границе с Венгрией, а также продолжить строительство укрепрайонов по линии старой госграницы.

…IX. Прошу:

1. Утвердить представляемый план стратегического развертывания вооруженных сил СССР и план намечаемых боевых действий на случай войны с Германией;

2. своевременно разрешить последовательное проведение скрытого отмобилизования и скрытого сосредоточения в первую очередь всех армий резерва Главного Командования и авиации;

3. потребовать от НКПС полного и своевременного выполнения строительства железных дорог по плану 41 года и особенно на Львовском направлении;

4. обязать промышленность выполнять план выпуска материальной части танков и самолетов, а также производства и подачи боеприпасов и горючего строго в назначенные сроки.

5. Утвердить предложения о строительстве новых укрепрайонов.

Приложения:

1. схема развертывания на карте 1:1 000 000, в 1 экз.;

2. схема развертывания на прикрытие на 3-х картах;

3. схема соотношения сил, в 1 экз.

4. три карты базирования ВВС на западе.

Народный Комиссар Обороны СССР Маршал Советского Союза (С. Тимошенко)

Начальник Генерального Штаба КА. Генерал армии (Г. Жуков)

Рукопись, подписи отсутствуют (ЦАМО, ф. 16а, оп. 2951, д. 237, л.л. 1–15)»

Прочитали? А теперь посмотрим, как же «Жуковы» собирались начинать войну и что из этого вышло. Ведь поклонники В. Резуна уверены, что именно по этому «плану» Сталин готовился нападать «6» июля, и в итоге и начала Красная армия войну с размещением войск по этому плану. Однако это не так.

Генерал М. А. Гареев дал вполне чёткое объяснение того, что готовили военные в случае нападения на СССР Германии — немедленное перенесение войны на территорию противника, немедленное наступление на напавшего врага, с нанесением «мощных фланговых ударов». И подтверждается это «Директивой № 3» от 22 июня 1941 года. Которая не была ни «импровизацией», ни тем более «истерикой», как уверяют многие историки.

Текст «Директивы № 3» для КОВО:

«г) Армиям Юго-Западного фронта, прочно удерживая госграницу с Венгрией, концентрическими ударами в общем направлении на Люблин силами 5 и 6 А, не менее пяти мехкорпусов и всей авиации фронта, окружить и уничтожить группировку противника, наступающую на фронте Владимир-Волынский, Крыстынопалъ, к исходу 26.06 овладеть районом Люблин. Прочно обеспечить себя с краковского направления».

Таким образом, Жуков пытался задействовать в этом наступлении «на Люблин» «23 июня» практически все основные силы округа!

Формально Жуков не стал наносить удар в направлении на Краков, ведь это направление было определено на случай нашего «превентивного» нападения. 22–23 июня Жуков пытался отрезать саму «Люблинскую группировку» войск. Но какой, к лешему, может быть «Люблин» 22 июня?! Если уж проспал нападение, позволил противнику нанести удар первым — уходи в оборону, изматывай противника и перемалывай его войска, подготавливая свое контрнаступление! Но Жуков рвался наступать силами КОВО, а ведь в реальности у него еще и часть войск отобрали в помощь Белоруссии.

Вот что рассказал об этом все тот же генерал-полковник А.П. Покровский в 1968 году, еще до выхода в свет мемуаров маршала Жукова:

«…на Юго-Западном фронте побывал Жуков, в самые первые дни организовал там наступление с лозунгом: «Бить под корень!» На Люблин. Из этого наступления ничего не получилось. Погибло много войск, мы потерпели неудачу. Жуков уехал в Москву. Правда, потом он говорил, что это наступление было организовано по приказанию Сталина…»

(«Беседа К.М. Симонова с бывшим начальником штаба Западного и Третьего Белорусского фронтов генерал-полковником Покровским Александром Петровичем. Записана 26 мая 1968 г. Запись беседы печатается по оригиналу, находящемуся в архиве К.М. Симонова, в его семье, с сохранением всех особенностей речи Александра Петровича»). Размещено на сайте

А ПрибОВО должен был также наносить «23 июня» свой удар «на Сувалки» вместе с ЗапОВО. Что также не соответствовало существующим и утверждённым «Соображениям…» и разработанным в мае-июне планам прикрытия. Откуда известно, что ПрибОВО готовился в июне не столько к обороне, сколько именно к встречному наступлению? А это видно из опубликованных приказов по этому округу. Например, приказа штаба ПрибОВО № 00 229 от 18 июня 1941 года, подписанного В. И. Кузнецовым, Клёновым и Диброва.

И в связи с этим становится понятно, почему мосты через пограничные реки либо вообще не минировали, либо минировали, но не взорвали и взрывать не собирались, предполагая наступать по ним на вражью территорию 23 июня. Понятно, почему Ф.И. Кузнецов в ПрибОВО запрещал минирование границы и почему Д. Г. Павлов заявлял при аресте, что будет давать показания только в присутствии наркома и нач. ГШ.

Но успех сопутствовал бы СССР только в том случае, если бы по вермахту ударила действительно приведенная в боеготовное состояние РККА. Но если бы ударила армия, в которой приведение в боевую готовность сорвано, катастрофа была бы неминуема. Если первыми ударят немцы, а СССР попытается начать встречное наступление, то для РККА все равно наступит катастрофа, поскольку в этом случае все приграничные аэродромы и склады, размещенные для этих наступлений у границы, будут уничтожены или захвачены немцами…

Когда ставится вопрос, почему вместе с Павловым не поставили к стенке и Жукова, ответ следует достаточно простой — у них были разные цели. Павлов и ему подобные открывали фронт немцам и, возможно, собирались сместить Сталина с его «кровавым режимом», а Жуков собирался геройски побеждать Европу. При этом все конечно же радели за Родину. И для того чтобы поставить к стенке Жукова, Сталину надо было еще разобраться с тем, что натворил лично Жуков. С Павловыми вроде бы все понятно — они примитивно не выполняли приказы. С тем же, что сделал Жуков и некоторые другие высшие чины, должны были помочь разобраться после войны «вопросы Генштаба», вопросы «от Покровского». И прежде всего — «Вопрос № 1»: «Был ли доведен до войск в части, их касающейся, план обороны государственной границы; когда и что было сделано командованием и штабами по обеспечению выполнения этого плана?» Но для расследования требовалось время — как и что делалось в округах, что предписывалось «Планами прикрытия» и что выполнялось реально. А самое главное — надо было разобраться, на каком основании «Жуковы» пошли на подмену утверждённых «Соображений…», не предусматривающих всеобщее наступление на напавшего врага сразу после его нападения!

Кстати, смотрите, что пишет Жуков в этом черновике примерно в 20-х числах мая: «По этим вопросам мною отданы распоряжения и разработка планов обороны госграницы и ПВО полностью заканчивается к 1.06.41 г…» Дело в том, что примерно к концу мая в округах должны были разработать новые Планы прикрытия госграницы на основании Директив НКО и ГШ от первых чисел мая. Не совсем понятно, собирался ли Жуков вносить свои фантазии из «Плана от 15 мая» в эти «ПП» после их утверждения у Сталина или они уже содержали элементы будущего нападения на Германию.

(Примечание. Попробую подробнее разобрать эту фразу Жукова из «плана от 15 мая»: «По этим вопросам мною отданы распоряжения и разработка планов обороны госграницы и ПВО полностью заканчивается к 1.06.41 г.».

Еще работая над планом превентивного нападения, Жуков уже должен был дать команду тому же Василевскому, в оперативное управление ГШ, начать разрабатывать новые «Планы прикрытия» на случай именно возможного нанесения удара первыми по Гитлеру! И вслед за только что отправленным в начале мая в округа новым «Планом прикрытия» в Генштабе наверняка стали готовить и «новейшие» «ПП» с учетом Плана от 15 мая.

Это «предположение» не просто «логично», оно «однозначно» — Жуков не мог пойти к Главе государства (к Сталину) с «Планом нападения», не имея в ГШ уже готовых новых «ПП», соответствующих этому «Плану».

И очень может быть, что, готовя свой «план нападения» к совещанию в Кремле, к 24 мая, Жуков телефонным звонком в округа и дал командующим «совет» не торопиться с разработкой в частях новых планов прикрытия. Мол, скоро придет новый «ПП» и все равно придется все переделывать (работа эта на самом деле трудоемкая). И по ответам генералов в ВИЖ № 3 и 5 от 1989 года видно, что доведение майских ПП до некоторых из них осуществлялось именно в конце мая, уже после кремлевского совещания от 24 мая.

В ПрибОВО Кузнецов довел до командармов майский «ПП» 28 мая: «Лишь 28 мая 1941 года я был вызван с начальником штаба генерал-майором Г.А. Ларионовым и членом военного совета дивизионным комиссаром С.И. Шабаловым в штаб округа, где командующий войсками генерал-полковник Ф.И. Кузнецов наспех ознакомил нас с планом обороны. Здесь же в этот день я встретил командующих 11-й и 27-й армиями генерал-лейтенанта В.И. Морозова и генерал-майора Н.Э. Берзарина, а также начальников штабов и членов военных советов этих армий…» (Генерал-лейтенант П.П. Собенников, бывший командующий 8-й армией. — ВИЖ, № 3,1989).

В ЗапОВО, правда, Павлов доводил майский «ПП» уже 14 мая. Директива округа для 3-й армии этого округа уже приводилась, а вот что показал генерал Ляпин, начштаба 10-й армии: «Последнее изменение оперативной директивы округа было получено мной 14 мая в Минске. В нем приказывалось к 20 мая закончить разработку плана и представить на утверждение в штаб ЗапОВО. 20 мая я донес: «План готов, требуется утверждение командующим войсками округа для того, чтобы приступить к разработке исполнительных документов». Но вызова так и не дождались до начала войны».

Сами Директивы НКО и ГШ на разработку новых «Планов прикрытия» пришли в округа в первых числах мая, и для ПрибОВО ставилась задача разработать новый «ПП» к 30 мая, а для ЗапОВО — к 20 мая. Но как видите, до армий в этих округах довели эти директивы вовсе не сразу, в начале мая, хотя тот же Павлов сделал это даже на две недели раньше Кузнецова из ПрибОВО. Судя по показаниям генералов КОВО (из ВИЖ № 3, 5, 1989 г.), похоже, там вообще майских «ПП» не доводили до подчиненных, хотя срок стоял — к 25 мая «ПП» должен быть разработан. Сами окружные «Планы прикрытия» ушли в ГШ на утверждения только после 10 июня. Как Павлов «готовил» округ к войне, выше уже разбиралось. Так что не стоит строить на его счет ненужных иллюзий. Но возможно, что задержка с доведением до командармов в округах майских «ПП» и с разработкой новых планов прикрытия произошла и по вине Жукова — из-за его «плана от 15 мая»…

Чтобы удар «на Люблин» удался и войну в «Польше» в июне 1941 года можно было «выиграть», надо было, чтобы к моменту нашего нападения на Германию все войска западных округов оказались в боеготовом состоянии. Но командование округов, похоже, не было заодно с Жуковым и Тимошенко, если они срывали приведение войск в боевую готовность. Тем более формально в Директивах от 10–12 июня ставилась задача закончить вывод войск на исходные позиции «к 1 июля». При этом после 12 июня все они уже знали, что нападение возможно 22–23 июня. И ведь был, должен был быть еще кто-то, кто держал все под контролем — науськивал Жукова на его авантюру, а Павлова и ему подобных — на срыв приказов ГШ. Конечно, в итоге страна и армия все равно разгромлены полностью, приведение в боевую готовность срывается в любом случае, неважно — нападает ли первым Жуков или немцы.

Жуков считал, что «победителей не судят» и Сталин «за победу под Люблином» его не расстреляет. Жуков пытался провести немедленные мощные фланговые удары после нападения Германии — провести «операции вторжения» по Тухачевскому. А тот же К.К. Рокоссовский и недоумевал — зачем Жуков гонит войска в наступления 23 июня «на Люблин», если уже очевидно, что надо отходить в глубь страны, сохранять армию и, держа активную оборону, готовить резервы для более позднего наступления. Т. е. все согласно «планов Шапошникова» (поняли, почему Сталин только их двоих и звал по имени-отчеству?):

«Судя по сосредоточению нашей авиации на передовых аэродромах и расположению складов центрального значения в прифронтовой поносе, это походило на подготовку прыжка вперёд, а расположение войск и мероприятия, проводимые в войсках, этому не соответствовали».

(ВИЖ, № 4 1989, с. 54, Солдатский долг.)

Интересный исследователь начала войны В. Савин, идя по стопам Мельтюхова и считая, что в СССР готовился именно «превентивный удар» против Германии и именно Сталиным, сделал интересный расчет — что было бы в начале войны, если бы приведение войск в боевую готовность перед 22 июня состоялось полностью. В своей книге «Разгадка 1941. Причины катастрофы» (М., Яуза, Эксмо, 2010) он излагает эту «альтернативную историю»: немецкая армия дошла бы самое большее до Минска и до старой границы. А потом у агрессоров начались бы проблемы из-за того, что из глубины СССР им навстречу стали бы выходить войска третьего эшелона, резервы из внутренних округов. Также Савин сделал расчет — а что было бы, если бы СССР «успел» напасть первым, «21 июня», и у него вышло, что разгром Германии в Польше был бы очень вероятен, как предполагал и Жуков. Но это могло произойти только в том случае, если бы командующие округов выполнили все, что предписывала Москва, и вовремя привели свои войска в боевую готовность. Но все это возможно только на первом этапе.

В. Савин не учел того, что дальше началась бы не только война, но и политика и Запад кинулся бы защищать Европу от «азиатских орд большевиков». Не стоит забывать слова Г. Трумэна, сенатора от штата Миссури, ставшего в конце войны президентом США, сказанные летом 1941: «Если мы увидим, что выигрывает Германия, то нам следует помогать России, а если выигрывать будет Россия, то нам следует помогать Германии, пусть они убивают как можно больше, хотя я не хочу победы Гитлера ни при каких обстоятельствах». То есть Запад, даже помогая Гитлеру, все равно его уничтожил бы после разгрома СССР. Западу было неважно, каким образом начнется война между Россией и Германией и даже чем она закончится: главное, чтобы сцепились. Англия и США делали все, чтобы СССР и Германия сцепились летом 1941 года, и Сталин никак не мог на это повлиять. Он мог только не стать агрессором и «заполучить» западную «демократию» в «союзники». Жуков, похоже, ничего этого не понимал. Не зря ж Жукова Молотов окрестил и «горлопаном», и никудышным политиком, хотя политиком Жуков себя, видимо, и мнил…

Как пишет историк А. Мартиросян, на «превентивный удар» Сталин не мог пойти еще и из-за полета Гесса в Англию — «воюющие» между собой Англия и Германия в любой момент могли стать союзниками, если бы СССР напал на Гитлера. И этого всерьез опасались в Москве. А вот какие слова из бесед самого Жукова с историком В.А. Анфиловууже в 1965 году приводит в своих работах А. Исаев по поводу «успешности» «плана от 15 мая»: «Сейчас же я считаю: хорошо, что он не согласился тогда с нами. Иначе при том состоянии наших войск могла бы произойти катаетрофа гораздо более крупная, чем та, которая постигла наши войска в мае 1942 года под Харьковом».

Почему Жуков сравнил не с июнем 1941, а именно с маем 1942 возможную катастрофу армии в случае реализации «превентивного нападения» на Германию? Так, после Харькова немцы вышли к Волге, и если бы они смогли перерезать единственную транспортную артерию, по которой Москва получала нефть Баку и нефтепродукты Грозного, то поражение СССР в войне было бы более вероятным, чем даже летом 1941. Когда промышленные районы СССР и на Украине еще не были оккупированы или эвакуированы. Т. е. «превентивное нападение» на Германию в июне 1941 однозначно приводило к разгрому Красной армии и в перспективе к поражению СССР. И поумневший с годами маршал это понимал в 1965 году. Чего не понимают молодые исследователи даже сегодня…

Однако тема «после 22 июня» никогда не входила в цели данного исследования. В этой книге был рассмотрен вопрос о том, проводилось ли приведение войск западных округов в боевую готовность перед 22 июня. Вывод однозначный: конечно, проводилось, и именно к 22 июня. Жуков делал это потому, что этого требовал Сталин, и для того, чтобы геройски победить супостата пусть не «превентивным ударом», но хотя бы после нападения. Но были и те, кто срывал эту задачу, чтобы сдать армию и страну. Жуков понимал это лучше многих и потому настоял на расстреле Павлова — ведь Павлов сорвал ему такую «красивую победу»! Но когда Сталина не стало, Жукову проще стало говорить о том, что приведения армии в боевую готовность вообще не было, чем пытаться объяснять и свою некомпетентность, и предательство подчиненных. Впрочем, подмена Жуковыми официально утвержденных планов обороны — это тема другого большого исследования (будет проведена в следующей книге «о 22 июня»…).

Надеюсь, что теперь стало понятно, почему ни Жуков в своих «бессмертных» «Воспоминаниях…», ни «официальные» историки во времена КПСС и сегодня так не жалуют «Директивы от 10–12 июня». Начни историки разбирать эти директивы, и выявится полная неприглядность действий Жукова, станет понятна его ответственность за разгром РККА в начале 1941 года. Ведь байка о том, что «Сталин запрещал приводить войска в боевую готовность», в нынешней «мифологии 22 июня» является ключевой. Разрушьте ее — и развалятся все «обвинения» против Сталина, относящиеся к Великой Отечественной войне. Придется переписывать всю историю ВОВ. Придется отменять «решения партии» и снова искать «виновных»…

Данное исследование имело своей целью показать, что вовсе не мифический «тиран и злодей», которого «все боялись», несет ответственность за то, что случилось 22 июня, и за гибель почти 20 миллионов солдат Красной армии и мирных жителей на оккупированных территориях и общее уменьшение населения СССР-России почти на 28 миллионов человек. Как у каждого подвига есть свой герой, так и у каждого поражения есть «авторы». И у этих «авторов» есть имена и фамилии.

Заканчивая эту достаточно долгую и, возможно, утомительную книгу, хотелось бы надеяться, что читатель сам сделает свои выводы о том, насколько верны выводы автора. События последних предвоенных дней и действия перед 22 июня показаны на основе мемуаров основных участников событий, архивных документов и частично- официальных «показаний» тех, кто спустя годы эти мемуары писал. Документы показаны, мемуары разобраны, «показания» представлены (в достаточно полном объеме «показания» генералов были опубликованы в 1989 году в «Военно-историческом журнале», в № 3 и 5, и будут подробно разобраны в следующей книге «о 22 июня»). И читающему осталось только самому и сделать свой вывод — так приводились ли войска западных округов в боевую готовность за несколько дней перед 22 июня или нет? А если приводились, то почему так и не были приведены в реальности? И после этого останется только один вопрос: а кто виноват в том, что приведение в боевую готовность войск на границе перед 22 июня не состоялось, а точнее — было сорвано, и кем? Ни в коем случае не претендуя на «истину в последней инстанции», все же хотелось бы, чтобы возможные оппоненты делали свои выводы именно на документах, мемуарах и показаниях… Данная работа не есть «версия» или «гипотеза, все объясняющая». Это разбор и анализ существующих, опубликованных и вполне доступных материалов. Так что читайте, анализируйте и делайте выводы сами. И выбирайте, чья «логика» убедительней…

Август 2007 г. — 1бмая 2011 г.

ПРИЛОЖЕНИЕ СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ:

1. Емельянов Ю. Маршал Сталин — М., 2007 г.

2. Жирохов М., Котловский А. Иду на таран — М., 2007 г.

3. Исаев А. Антисуворов. Десять мифов Второй мировой — М., 2007 г.

4. Исаев А. Георгий Жуков. Последний довод короля-М., 2006 г.

5. Карпов В. Генералиссимус — М., 2007 г.

6. Лобанов М. Сталин в воспоминаниях современников и документах эпохи — М., 2008 г.

7. Мартиросян А. Трагедия 22 июня: Блицкриг, или измена? Правда Сталина — М., 2007 г.

8. Мартиросян А. 200 мифов о Сталине, 5 т. — М., 2007 г.

9. Мартиросян А. 200 мифов о Великой Отечественной, 5 т.-М., 2008 г.

10. Мартиросян А. За кулисами Мюнхенского сговора. Кто привел Войну в СССР? — М. 2008 г.

11. Мельтюхов М. Упущенный шанс Сталина — М., 2008 г.

12. Медведевы Р. и Ж. Неизвестный Сталин — М., 2007 г.

13. Мухин Ю. Если бы не генералы — М., 2007 г.

14. Мухин Ю. Крестовый поход на Восток. Жертвы Второй мировой — М., 2004 г.

15. Мухин Ю. Асы и пропаганда — М., 2006 г.

16. Невежин В. Сталин о войне. Застольные речи 1933–1945 гг.-М., 2007 г.

17. Першанин В. «Смертное поле». «Окопная правда» Великой Отечественной — М., 2008 г.

18. Осокин А. Великая ТАЙНА Великой Отечественной — М., 2007 г.

19. Покрышкин А. Познать себя в бою — М., 2006 г.

20. Пыхалов И. Великая Оболганная Война — М., 2005 г.

21. Романенко К. Борьба и победы Иосифа Сталина. Тайны «Завещания Ленина» — М., 2007 г.

22. Романенко К. Великая война Сталина. Триумф Верховного Главнокомандующего — М., 2007 г.

23. Стариков Н. Кто заставил Гитлера напасть на Сталина-СПб., 2008 г.

24. Ширер У. Взлет и падение Третьегот рейха, 2 т. — М. 1991 г.

Примечания

1

Симонов Михаил Ефимович (1889–1938) — дивизионный комиссар, секретарь центральной партийной организации Наркомата обороны СССР и заместитель начальника Административно-мобилизационного управления РККА. Арестован 10 февр. 1938 г. по обвинению в участии в военно-фашистском заговоре. 25 авг. 1938 г. Военной коллегией Верховного суда СССР осужден по ст. 58–16, 58–8 и 58–11 УК РСФСР к высшей мере наказания. Определением Военной коллегии Верховного суда СССР от 10 мар. 1956 г. приговор Военной коллегии Верховного суда СССР от 25 авг. 1938 г. в отношении Симонова М.Е. отменен и дело прекращено за отсутствием состава преступления.

2

Батенин Виктор Николаевич (1892–1940) — комбриг, старший руководитель кафедры оперативного искусства Военной академии Генерального штаба РККА. Арестован

20 июл. 1938 г. по обвинению в участии в «военно-фашистском заговоре». 27 янв. 1940 г. Военной коллегией Верховного суда СССР осужден по ст. 58–16, 58–8 и 58–11 УК РСФСР к высшей мере наказания. 28 мар. 1957 г. Военной коллегией Верховного суда СССР полностью реабилитирован посмертно.

3

См. документы № 378, 379,408,435,436.

4

юрист. В 1926–1948 гг. — председатель Военной коллегии Верховного суда СССР, одновременно в 1935–1948 гг. — заместитель Председателя Верховного суда СССР.)

5

Эти показания не публикуются

6

Копец Иван Иванович (1908–1941) — генерал-майор авиации, Герой Советского Союза (1937 г.). Участвовал в испанской национально-революционной войне 1936–1939 гг. Участник советско-финляндской войны 1939–1940 гг., командовал ВВС 8-й армии. В 1941 г. — командующий ВВС Западного Особого военного округа, с начала войны — командующий ВВС Западного фронта. Покончил жизнь самоубийством 23 июня 1941 г.

7

Таюрский Андрей Иванович (1900–1942) — генерал-майор авиации, заместитель командующего ВВС Западного фронта. Арестован 8 июля 1941 г. по обвинению «в преступной бездеятельности в руководстве ВВС Западного фронта». 13 февраля 1942 г. особым совещанием при НКВД СССР осужден «за бездействие, проявленное по руководству военными операциями» к высшей мере наказания. Определением военного трибунала МВО от 24 марта 1958 г. постановление Особого совещания при НКВД СССР от 13 февраля 1942 г. в отношении Таюрского АИ. отменено и дело прекращено за отсутствием состава преступления.

8

Оборин Степан Ильич (1892–1941) — генерал-майор, командир 14 механизированного корпуса. Арестован 8 июля 1941 г. по обвинению «в нарушении воинской присяги, проявленной трусости и преступной бездеятельности». 13 авг. 1941 г. Военной коллегией Верховного суда СССР осужден по ст. 193–17. п. «б» и 193–22 УК РСФСР к высшей мере наказания. Постановлением Пленума Верховного суда СССР от 11 янв. 1957 г. приговор Военной коллегии Верховного суда СССР от 13 авг. 1941 г. в отношении Оборина С.И. отменен и дело прекращено за отсутствием состава преступления.

9

Сандалов Леонид Михайлович (1900–1987) — генерал-полковник (1944). С 1940 г. — начальник штаба 4-й армии. В июле-нояб. 1941 г. — начальник штаба Центрального и Брянского фронтов, с дек. 1941 г. — начальник штаба 20-й армии. С сент. 1942 г. — начальник штаба Брянского, с окт. 1943 г. — 2-го Прибалтийского, с апр. 1945 г. — 4-го Украинского фронтов. С июля 1945 г. — начальник штаба Прикарпатского военного округа, в 1946–1947 гг. — заместитель начальника Главного штаба Сухопутных войск, он же начальник Управления Главного штаба, в 1947–1953 гг. — начальник штаба — первый заместитель командующего войсками Московского военного округа. В 1953–1955 гг. — в распоряжении министра обороны СССР. С сент. 1955 г. — в запасе.

10

Фоминых Александр Яковлевич (1901–1976) — генерал-майор. В июне-июле 1941 г. — член Военного совета Западного фронта. С июля 1941 г. — военный комиссар 124-й стрелковой дивизии, с окт. 1941 г. — военный комиссар тыла Юго-Западного фронта. В нояб. 1941 г. — авг. 1942 г. — член Военного совета 39-й армии, с нояб. 1942 г. — член Военного совета Северной группы войск Закавказского фронта, в янв. — нояб. 1943 г. — член Военного совета Северо-Кавказского фронта. С нояб. 1943 г. — член Военного совета Орловского военного округа. После войны — на политической работе в Советской армии.)

11

Попов Василий Степанович (1894–1967) — генерал-полковник (1944), Герой Советского Союза (1945). С 1939 г. — командир 28-го стрелкового корпуса, с сент. 1941 г. — заместитель командующего 50-й армией, с февр. 1942 г. — командующий 10-й армией, с апр. 1944 г. — заместитель командующего 1-м Белорусским фронтом. С мая 1944 г. — командующий 70-й армией на 1-м и 2-м Белорусских фронтах. После войны, в 1945–1947 гг., командовал армией. В 1947–1957 гг. — начальник курсов усовершенствования командиров стрелковых дивизий и начальник факультета Военной академии им. М.В. Фрунзе. С 1958 г. работал в Генеральном штабе Вооруженных Сил СССР. С 1959 г. — в отставке.

12

Соколов Г.Г., генерал-лейтенант, начальник погранвойск НКВД СССР, в эти дни проводил инспекцию границы в ПрибОВО и ЗапОВО. Генерал-лейтенант Богданов ИА, начальник погранвойск Белорусского пограничного округа, сопровождал Соколова в поездке по Белоруссии.

13

«Покровский Александр Петрович (1898–1979 гг.). На 22.VI. 1941 г.: генерал-майор. Последнее звание: генерал-полковник (1944 г.). Член КПСС с 1940. В Советской армии с 1919 г. В Гражданскую войну командир батальона и полка. Окончил Военную академию имени М.В. Фрунзе (1926). С окт. 1940 адъютант, затем генерал-адъютант заместителя наркома обороны СССР маршала С.М. Буденного. В ходе войны начальник штаба Группы резервных армий, Главного командования войск юго-западного направления (с июля 1941 г.), Юго-Западного фронта (с сент. 1941 г.), 60-й (с дек. 1941 г. — 3-я Ударная) армии (с нояб. 1941 г.), затем заместитель начальника штаба Главного командования войск западного направления, начальник штаба 33-й армии, с фев. 1943 начальник штаба Западного, с апр. 1944 г. — 3-го Белорусского фронтов.

После войны начальник штаба Барановичского ВО (1945–1946 гг), затем — в Генштабе (до 1961 г.).

Награжден орденом Ленина, Октябрьской Революции, 4 орденами Красного Знамени, орденами Суворова 1-й степени, Кутузова 1 — й степени, Богдана Хмельницкого 1 — й степени, Суворова 2-й степени, Красной Звезды.»

(Ломов Н. «Генерал-полковник А. П. Покровский», «ВИЖ», 1978, № 11.)

14

Приказ в настоящем выпуске Сборника не публикуется.

15

Дата установлена на основании препроводительного отношения…»

(http://bdsa.ru/index.php?option=com_content&task=view&id=2638&Itemid=99 999 999

«Боевые действия Красной армии в Великой Отечественной войне»)

(ЦАМО Ф. 229, оп. 3780сс, д. 6, ял. 116–121.)

Content

Олег Козинкин

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ (вступление в книгу непрофессионального историка)

О ДИРЕКТИВЕ № 1 от 21.06.1941 г. и «БОЕВОЙ ГОТОВНОСТИ»

ЧАСТЬ I «Директива № 1» и «Боевая готовность»

Часть II ФЛОТ и «БОЕВАЯ ГОТОВНОСТЬ»

ЕЩЕ РАЗ О 22 ИЮНЯ

ДАТА 22 ИЮНЯ В ДОКУМЕНТАХ

ПРОТОКОЛЫ ДОПРОСА Д.Г. ПАВЛОВА

Часть II ИТОГИ И ВЫВОДЫ

«КАНОНЫ», «АПОКРИФЫ» и «ФАЛЬШИВКИ»

Часть I «КАНОНЫ», «АПОКРИФЫ» и ФАЛЬШИВКИ

Часть II КОГДА «ДИРЕКТИВА № 1» БЫЛА ОТПРАВЛЕНА В ЗАПАДНЫЕ ОКРУГА

Часть II О «ЗАПЯТЫХ» И ФАЛЬШИВКАХ

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

ПРИЛОЖЕНИЕ СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ:

Примечания