С. Л. Кобах

Вверх тормашками — вниз Аджикой

Робототехника

Во времена журналов «Техника молодежи», «Юный техник» и прочего прикладного чтива лет мне было совсем мало, а вот желания творчества просто запредельно. Можно сказать, что, кроме желания, ничё больше и не было. Инструкции, красочно расписывающиеся в журналах, были в общем-то доступны моему пониманию, но вот с деталями была прям беда. Не было деталей. И даже когда я спаял свой первый и, как потом рыдая мне пообещали родители, последний стробоскоп, то детальки для него я честно спиждел у трудовика из специальной каморки, в которой он хранил тоже спижженные им различные радиотехнические изделия, которые предназначались для дальнейшего препарирования, дабы извлечь столь дефицитные детали.

Трудовик, судя по всему, медвежатник был махровый, поскольку постоянно, служа примером ленивым муравьям, что-то тащил в свою каморку. И ни разу не попался.

Мы тоже тащили, правда уже из каморки. И тоже ни разу не попались. Поэтому на социально-криминогенной лестнице ставили себя вровень с трудовиком.

Но все выпаянные радиодетали почему-то не хотели складываться в схемы. То есть они складывались, но почему-то не работали. Работал один стробоскоп, что для меня до сих пор загадка.

Так и закончилось бы мое радиостроение одним стробоскопом, если бы в новом номере не напечатали статью про роботов.

Там, конечно, не рассказывали, какие детали и проводки были грамотно уложены в голове и жопе робота, но их роботиные привычки были описаны достаточно красочно. И как завершающей кувалдой в детский мозг была последняя фраза статьи, что, дескать, все эту роботоколонию сделали ребята из какого-то там кружка то ли юного Эйнштейна, то ли еще какого кружка имени «молодости известного ученого». Не помню.

Но мысль возникла внезапно и неотвратимо: я тоже могу! Ясно дело, бизнес-планом я не заморачивался и NPV проекта не просчитывал. Да и разве до таких мелочей мне было, когда я уже почти постиг вершину радионауки, собрав стробоскоп, и теперь замахнулся аж на самого робота.

Быстренько нарисовав в голове желаемое, я принялся действовать.

Это сейчас роботы такого вида, что хрен поймешь, чё перед тобой — робот или жена. А тогда все было ясно и понятно. Раз ты робот, то голова должна быть у тебя квадратная, вместо носа большая лампочка, глаза — лампочки поменьше. Туловище тоже квадратное. Руки немного прямоугольные. Ноги такие же. В общем, персонаж выглядел 100 %-но узнаваемым.

Поначалу дело пошло зашибись как легко. На коробку из-под старого телика я водрузил коробку из-под обуви. Получившийся экспромт довольно серьезно напоминал робота с картинки из журнала, с коей я постоянно сверялся. Потом возникла небольшая загвоздка в плане ног моего чудо-робота. Загвоздка заключалась в отсутствии материала. Но, поразмыслив, что первый экземпляр не обязательно должен уметь ходить, я решил вопрос быстро.

Смотавшись в ближайший лесок и притащив оттуда две деревяшки, я со сноровкой опытного ортопеда всунул их в сделанные дырки в роботиновой заднице.

Возникающее существо становилось все больше похожим на ушибленного о скалу птеродактиля. Руки, поскольку это пилотный экземпляр, я сделал из нескольких связанных друг с другом цветных карандашей. Ноги и руки — это неважно, потому что я планировал не разбрасываться на ходовые и хватательные качества, а сконцентрироваться на интеллектуальной начинке.

…Стоявшее посреди комнаты вот это омерзение упорно наталкивало на мысль, что интеллект и «вот ЭТО» — понятия не то что несовместимые, а даже как-то оскорбительные по отношению друг к другу. Творение напоминало то ли спившегося к старости Буратину, то ли тещу творения доктора Франкенштейна… Не знаю… Но деревянные, в неочищенной коре, кривые — и совсем не в коленках — ноги, держащие опухшее тело, и голова, подозрительно вытянутая вверх, — все говорило о том, что сейчас рождается шедевр.

Я даже подумывал по окончании работ послать фотографию моего творения, чтобы ребята из своего имени кого-то там кружка все обзавидовались.

…С носом проблем не было, потому что как раз вчера я свинтил с городской елки несколько лампочек, покрашенных в разные цвета. По какому-то наитию нос я сделал синим. А вот с глазами возник вопрос. Таких маленьких ламп у меня не было, и где достать тоже было непонятно.

В тягостном раздумье я пока вставил красную лампочку в район пупка. Потому что мое творение должно было максимально походить на человека.

И тут меня осенило: у меня же есть стробоскоп! Техническая мысль затрещала в голове, рождая решение.

…Когда пришли родители с гостями, я, торжественно стоя около первого в поселке робота, уже был готов продемонстрировать чудо технической мысли.

— Хм-м-м… Забавно, забавно… — тетя Наташа задумчиво щелкнула накрашенным ноготком по красной лампочке, которая игриво подмигивала на месте, где у живых человеков растут писюны. Ну, промахнулся я, когда размечал дырку для пупка.

Потом мое детище узрел муж тети Наташи.

— Ух ты!!! — восхитился он (сразу видно, грамотный инженер!) и тоже щелкнул пальцем по красной лампочке.

Мой робот, задорно подмигивая членом-лампой, приглашал всех к дальнейшему знакомству.

— А это что за нитка изо рта висит? — муж тети Наташи был сама любознательность. Это щас я понимаю, что все выглядело так, будто робот подавился за ужином тампаксом, но тогда я был просто не в курсе таких нюансов. Да и не нашел лучшего места, куда вывести сюрприз.

— А давай дернем! — тете Наташе, видать, понравилась красная лампочка, и она рванула нитку, наверное ожидая опять интимного сюрприза.

Того, что произошло потом, я, конечно, ожидал, поскольку был автором конструкции, но вот гости… удивились.

…Как Буратину полоснули поперек репы шашкой, так и половина черепа робота резко откинулась назад, обнажив кучу различных деталей, в глаза полыхнул мой любимый стробоскоп, и сработал магнитофон, спрятанный сзади и воспроизводящий лично мною записанный сильно глумливый гогот.

Муж тети Наташи скакнул назад, преодолев разом всю комнату, и зацарапал ногтями ковер на стене. А тетя Наташа — ничё тетка. Ни крика, ни писка. Тихонько так легла подле робота и затаилась.

Остальные стояли дальше, поэтому скакать и падать не стали. Но в каком-то странном оцепенении смотрели на веселого робота и его задорную красную лампочку.

В общем, все закончилось валерианой для тети и пластырем для ее мужа, поскольку он в неистовом прыжке соскоблил себе чё-то там с затылка и сломал ноготь о мой ковер.

P.S. Странно, но, по ходу, тогда было весело только мне и роботу.

В нашем клубе

А вы знаете, товарищи, что такое жопа? Не та жопа, которая часть тела, а та жопа, которая ситуация? А вот я вам сейчас и расскажу.

Ситуация называется жопой тогда, когда два молодых, но уже весьма хулиганистых подростка идут в клуб на сеанс просмотра киношедевра.

Это вы там, в больших городах, ходите на киносеанс в специально предназначенное для этого помещение, именуемое — кинозал. А вот в маленьком северном поселке все развлечения происходят в клубе, потому как только он, являя собой единственное помещение для проведения любого досуга, способен выполнять роль многофункционального предприятия.

В нашем клубе проводились дискотеки, на которых мы, спрятавшись за крыльцо, курили, а потом на этом же крыльце и дрались. Там же я ходил на кружок авиамоделирования. Аж пять раз. Но после того как я понял, что клеить аэроплан надо полгода, а наепнуццо с небес он может в один миг, и после этого опять полгода склейки, я как-то забил на перспективу стать вторым Туполевым и покинул пристанище сосредоточенных детишек. Хотя не, вру я опять. Меня оттуда выпер всегда спокойно-меланхоличный руководитель кружка за то, что я ему каким-то специальным супергиперавиаклеем потихоньку приклеил на спину пропеллер с самого большого аэроплана и бумажку с надписью «Фиг догонишь. Карлсон». А сдал меня отличник Вова, у которого я этот пропеллер и забрал.

Последователь Туполева и Илюшина долго носился за мной на бреющем, стреляя мне в спину не совсем политкорректными выражениями про различные органы человеческого тела, а меня заботила всего одна мысль: крутится у него на спине пропеллер али нет? Хотя, судя по выражению лица авиатора, мне не о винте надо было думать, а о своей душе.

Но поскольку, если говорить авиатерминами, я был маленьким спортивным самолетиком, а преследовавший меня товарищ был явно реактивным перехватчиком, он меня атаковал как раз на выходе из клуба. Применив тяжелое вооружение в виде размера около сорок пятого, он попал мне в хвостовую часть, чем придал неукротимый форсаж моей легкой конструкции.

Пропахав фюзеляжем песочек у крыльца, я встал, отряхнулся и навсегда избавился от тяги к авиамоделированию.

В этом же клубе я впервые потрогал Ленку за попу, за что старшие ребята потрогали меня за лицо. Было обидно вдвойне, тем более никакого обещанного пацанами удовольствия от попы я не получил. Так, помял что-то мягкое в ладошке, и все. Но с тех пор я весьма уважительно отношусь к чужим попам и никогда несанкционированно их не трогаю.

…А на том же крыльце, когда была драка, какой-то товарищ очень резво бежал на меня с явным намерением подарить мне пару-тройку фингалов. Как получилось, я сам не понял, но, когда он был в метре от меня, я просто отошел чуть в сторону и выставил вперед кулак.

Реактивное тело наткнулось подбородком на мой худосочный кулачок, сделало кульбит на зависть гимнастам с Дю Солей и прилегло на крыльце. Я тогда весьма обкакался от переживаний, что пришиб пацана. Но, оказалось, нет. Паренек очухался, повертел головой, поставил тело вертикально и, одновременно глядя куда-то на Большую Медведицу и свои ботинки, поковылял прочь.

Оказалось, он вообще не из нашей драки был, а бежал куда-то по своим делам.

В том же зале проводились сеансы просмотра кинофильмов. Поскольку новинками синематографа нас баловали примерно так же часто, как и папу римского сексом, то каждый сеанс был как праздник. Но кино быстро заканчивалось, а праздника все еще хотелось.

…И вот после какого-то нового, но конкретно заунывного фильма, в котором женщины с красными пятнами на лбу поют, пляшут и плачут, а мужики дерутся, а потом тоже поют, пляшут и плачут, мы, плюясь, минут за пять до конца сеанса выползли из зала, косорыло щурясь на свету. Выход из зала был через тамбур метра три длиной. По бокам, в углах, стояли штук шесть огнетушителей. Зря они там стояли. Ох зря…

Мы даже не сговаривались заранее. Деньги, потраченные на кино, время, убитое без пользы, отмененная дискотека — в общем, все способствовало и подталкивало нас к немного противоправным действиям.

Я взял один огнетушитель. Товарищ взял второй. Рычаги мы подняли одновременно. Следом пошел еще один прибор, и еще один… Шесть одновременно работающих огнетушителей в маленьком тамбуре образовали впечатляющий душ Шарко, дымный штрек и бассейн с пеной для купания слонов.

И тут закончился киносеанс. Точнее, не закончился, поскольку ленивые титры медленно, как изнасилованная черепаха, ползли по экрану, но зрители, а особенно самые умные, уже ломанулись на выход.

Сначала раздался крик самой нетерпеливой зрительницы, которая, несмотря на полторы сотни живого веса, умудрилась первой забежать в тамбур. Спустя полсекунды ей уже вторила народная разноголосица народными же выражениями. Судя по всему, в темном тамбуре в клубах пены происходило соитие народа с первичными средствами пожаротушения.

И тут «вдруг, как в сказке, скрипнула дверь»… Хотя нет, опять вру. Старая деревянная дверь, видавшая еще первых покорителей Севера, вылетела как пробка из задницы бегемота, страдающего метеоризмом. Следом за ней на уже пустых огнетушителях выкатились давешние полтораста килограммов, при этом вереща и выкобениваясь не хуже, чем тетеньки в индийском кино. Но если тетеньки в кино своим танцем показывали неукротимую любовь к своим лоснящимся индусам, то танец жирного тела говорил о желании нашей крови — ну или по крайней мере инвалидности конкретной.

Это была последняя капля. Вид огорченной тетеньки вывел нас совсем из душевного равновесии, и не сговариваясь мы завернули кеды куда подальше от этого спектакля.

…Вскоре народ матерясь разошелся по домам, и только неутомимое тело в полтораста килограмм полночи бродило зловещим призраком вокруг пустующего клуба и призывало всевозможные кары на наши пустые головы.

Летучий змей

В детстве, не совсем далеком, но уже покрывающемся туманом склероза, в каком-то журнале — может, «Юный техник», а может, еще в каком издании для творческого рукоблудия — мой пытливый взгляд высмотрел схему сборки воздушного змея.

Тогда, в благословенных восьмидесятых, змеи не лежали в магазинах на прилавках, и на обочине дорог ими тоже не торговали; поиметь такое чудо было возможно только через терпение, перемазанную клеем одежду и прямые руки.

Руки у меня были прямые, а вот терпения явно не хватало, но тем не менее в один прекрасный день я, настрогав длинных щепок с угла деревянного сарая (за что потом крепко получил) и вероломно умыкнув у матушки кусок кальки (за что тоже потом получил), уединился за столом и принялся ваять.

Ваятель из меня, надо прямо сказать, был как из Айвазовского сантехник, но худо-бедно через пару часов из-под моих рук вышел ШЕДЕВР.

Шедевр был страшен внешне, но сделан добротно и весил как мадам Крачковская. Понятное дело, в аэродинамической трубе я его не продувал, поэтому летные качества были мне неизвестны, но затраченные силы и сам его вид внушали уважение не только мне, но и бате, железному и жесткому человеку, который, увидев ЭТО, вздрогнул головой, осторожно потрогал пальчиком и поинтересовался, кого я собираюсь убить.

Вот с этим славным и, как оказалось впоследствии, пророческим напутствием я, подхватив конструкцию под мышки, побежал на поляну, где был простор для моего авиаэксперимента.

Поляна была большая, заросшая высокой зеленой травой. Предвкушая лавры Жана Батиста Мари Шарль Мёнье, я размотал пятиметровую веревку и задумался чем мог. Я, конечно, не читал учение о восходящих потоках и разнице давления в подкрыльном и надкрыльном пространстве, но смутно догадывался, что змей сам по себе не полетит.

Змей с нарисованным на нем лицом алкоголика-олигофрена сумрачно лежал в высокой траве и как бы подтверждал мою теорию.

И тут я вспомнил кино, в котором счастливый до идиотства мальчик бежал по полю, а за ним высоко в небе гордо парил точно такой же змей. Ну, почти такой же.

Сложив в своем тогда еще не богатом опытом, но не идеями уме всю информацию, я пришел к однозначному выводу: надо бежать! И чем быстрее я побегу, тем выше и красивее полетит змей. Змей считал так же.

Отойдя на край поляны и покрепче ухватив конец веревки, я, судорожно шаркнув ножкой, кинулся бежать к горизонту. Пробежав метров десять, я оглянулся. Подлая змеюка, скалясь кривой ухмылкой, подпрыгивая на кочках и раздвигая траву своим гротескным лицом, волочилась за мной без всякого намерения взлетать.

Я насторожился. Что-то тут было не то. Перебрав в уме различные факторы, влияющие на эксперимент, понял, что с увеличением скорости бега есть шанс лицезреть змея в небе, а не в траве, которая достигала мне пупка и весьма мешала развивать скорость.

Вернувшись к месту старта и избрав новое направление, я рванул так, что ветер засвистел в йайцах. Я несся, как влюбленный истребитель, раздвигая траву животом и периодически оборачиваясь, чтобы не упустить момент торжества человека над неизведанным. Вот только-только тяжелая змеюка должна была взлететь, как торжество оборвал чей-то предсмертный крик. Так громко, жалобно и душевно мог кричать только ежик, которому на больную лапку наступил невнимательный слон.

Не прекращая бежать, я гуттаперчево вывернул шею и оглянулся. И засучил ногами раза в три быстрее. Я, честно говоря, думал, что до этого бежал на пределе сил, но, оказывается, где-то глубоко внутри имелись скрытые резервы. И причем немаленькие. Высвобождению этих самых резервов способствовало увиденное.

…Выбрав себе уютное местечко посередине поляны и примяв маленький пятачок травы, две супружеские пары решили устроить себе литтл-пикник в этот прекрасный субботний денек. Постелили скатерку и выставили на нее всякое русское угощение в виде водочки, закусочки и запивочки. И, сев на попы рядком, как курочки на жердочке, почти скрывшись в траве, только приготовились вкушать эти маленькие человеческие радости, как внезапно раздвинулась высокая растительность и откуда ни возьмись, неожиданно, как мандавошка из флейты, выскочило что-то весьма абстрактного вида, стремительно перевернув пищу и насрав в душу, и опять скрылось в траве.

Кто из них вскричал матерщиными терминами, я так и не понял, да и неинтересно было мне. Важно было то, что на траектории моего следования, по прикидкам, никого не должно было быть. Но поскольку я бежал не совсем прямо, а даже конкретно криво, то сам-то я не влетел в эту душевную компанию, а вот змеюка как раз злобным Мамаем пронеслась по столу, собрав своим тучным телом всю нехитрую снедь.

Осторожно за веревку я подтянул к себе пострадавшую рептилию, отчистил ее от кетчупа и, вытащив колечко малосольного огурца из-за планки, поковылял обратно на исходную, по широкой дуге обходя потревоженное сообщество. Огурец я съел.

Вернувшись на позицию и прикинув место, где так внезапно прервался праздник, я определил себе новый путь, который ни в коей мере не должен был пересечься с субботним лежбищем недавних граждан.

…Решив, что ну его на фиг находиться на тропе безумного подростка, граждане, аккуратно собрав свою скатерку, перебазировались в другое место, метрах в пятнадцати от предыдущего. Сноровисто умяв травку, они расселись чинным рядком вдоль накрытого стола и подняли первый тост.

…Высокая трава раздвинулась, и давешнее диковинное животное из бумаги и дерева прервало спич тостующего на полуслове и, сметя остатки кетчупа со стола, скрылось в зарослях.

Услышав знакомые и красиво связанные фразы, которые, подобно стрелам, впивались мне в жопу (кстати, про нее тоже там было), я припустил с такой скоростью, что моментально влетел в куст репейника и завалился на бок.

Странно, размышлял мой мозг, в то время как руки методично сдирали головки репейника с того места, о котором в различных вариациях упоминал недавний тамада. Странно, вроде бы, по моим расчетам, на этом участке поляны никаких людей не предполагалось, так откуда же?

Традиционно скушав еще один огурец и опять очистив от кетчупа многострадального змея, я окольными путями опять поперся на исходную позицию. Змей уже не напоминал радостного придурка со смеющейся рожицей. После штурма стола и контакта с кетчупом он скорее походил на грустного маньяка-убийцу, только что вернувшегося с очередного злодеяния.

Все закончилось совершенно неожиданно и совсем не так, как я планировал. В очередной раз набрав скорость, я вылетел как раз к застолью, которое опять совершило перебазировку. Хорошо, успел затормозить. Такого подарка, они явно не ожидали. Если опустить все матерщинные слова, то они сказали примерно следующее: «О! А вот и…»

Но не зря я целый час бегал по поляне — догнать меня было нереально даже стрижам. А вот змей, по-прежнему не желавший летать и ползший сзади, подвел меня. Хотя как сказать…

Самый жаждущий справедливой мести товарищ, подбадриваемый одобрительными выкриками коллег, кинулся за мной, желая, наверное, придать моим ушам форму, далекую от той, что создала природа.

Но я был ветер! Я был смерч! Я был неистовый ураган! И все это умножилось на два, когда нетерпеливый гражданин в пылу азарта погони наступил на моего любимого, ни хрена, как оказалось, не воздушного, а очень даже земного змея, который по-прежнему тащился за мной в траве.

Протяжное горловое «Йо-о-о-опт!!!», звук упавшей с Эвереста говядины и рывок веревки в руке намекнули мне, что товарищ весьма опрометчиво бежал, не глядя себе под ноги. А надо, товарищи, всегда смотреть, куда идешь. А тем более — бежишь.

Оглянувшись, я только заметил, как высоко-высоко над зеленою травой по совершенно правильной параболической траектории взметнулись две ноги в белых кроссовках и, очертив в воздухе правильный полукруг шнурками, скрылись в траве. Из травки послышалось такое, что легкий шелест прошел по поляне, а снующие глубоко в лесу волки стыдливо покраснели.

Назавтра, посетив ристалище, я нашел своего деревянно-бумажного верного, но непутевого друга. В пылу нечеловеческой ярости он был изломан, как судьба Жанны д’Арк. Жестокая рука мщения прошлась по нему, не оставив целой ни одной деревяшки. Торжественно похоронив свое детище посредством бросания его в пруд и смотав остатки веревки (пригодится еще), я уныло поплелся домой.

Уже на подходе к дому я радостно вспомнил, что в каком-то журнале видел инструкцию по сборке настоящего, как у индейцев, лука. Точь-в-точь такого, как в книгах моего любимого писателя Ф. Купера.

Стая богатырей

А вы знаете, что такое проводы зимы? Я думаю, вряд ли. Потому что я спрашиваю не про те проводы зимы, которые имеют место быть сейчас, а которые были, ну, скажем, лет двадцать пять назад. Сейчас что? Соберется толпа на какой-нить площадке, запалят костер, нажрутся водяры и… и все. Вот такой, блин, народный праздник.

А два с половиной десятка лет назад все было совсем-совсем по-другому. Улыбки жизнерадостные не потому, что в предвкушении пьянки, а потому, что действительно люди радовались предстоящему празднику и общению. Да и праздник был другим, более карнавальным, что ли.

Наверное, да, карнавальным, это именно то слово, наиболее полно подходящее для описания праздника.

Люди в небольшом северном поселке, уставшие от зимы, провожали ее, не жалея сил и средств. Кто умел, делал из досок мечи для рыцарей, кто-то шил для них костюмы, кто-то писал сценарии. Кто-то пек сдобные вкусняшки.

Хотел написать смешное, а получилось ностальгическое. Да и хрен с ним.

Я в силу своего возраста водку еще не пил тогда, как и мои товарищи по хулиганству, но участие в празднике принимали самое непосредственное, а именно: ходили и клянчили вкусняшки с лотков, и добрые тетки, замотанные в пуховые платки, частенько нас баловали булочками с джемом, бутербродами и брусничным морсом.

Потом мы смотрели народное театральное творчество на специально сколоченной для этого случая сцене. Актеры, в нормальной жизни машинисты экскаваторов, бухгалтеры, взрывники, перед представлением обязательно «сугревались» водочкой, и поэтому сценическое действо на легком морозце у них шло легко, зажигательно и азартно.

Кого там только не было!.. Тридцать трех богатырей сменяла сценка с Бабой-ягой и Кощеем, в которой они обыгрывали весьма двусмысленные ситуации, потом появлялась Дюймовочка с Кротом, затем народные (вроде как) танцы, песни. Некоторые номера шли на бис.

Но для нас искусство было вторично. Мы ждали момента. Как опытные охотники, мы выбирали дичь, но не спешили ей навстречу. Дичь должна была дойти до кондиции.

Не поняли? Щас поясню.

Разудалый коллектив бравых богатырей с мечами, кольчугами и прочими причиндалами после выступления ломился за сцену, где для них был накрыт небольшой стол с большим количеством и богатым ассортиментом. Там они, сгрудившись в кучку и являя собой сюрреалистичную картинку, громко выпивали, крякали, ухали после каждой рюмки и вообще вели себя не совсем так, как предполагал А. С. Пушкин, когда писал сказку про богатырей, царя Салтана и белочку.

И вот когда градус настроения боевых, но размякших воинов достигал положенного, сзади тихонько появлялись мы и, дергая за кольчугу, просили: «Дя-а-а-аденька… А отдайте мне меч, пожа-а-алуйста». При этом глядя на верзилу снизу вверх глазами обманутого сенбернара. Не всякое богатырское сердце выдерживало подобное зрелище, а некоторые, просто чтобы отвязаться, выделяли нам свои боевые инструменты, сопровождая подарки непонятными для нас бормотаниями: «Ни хера страшного… По акту спишем…» Ведь всякий знает: чем страшнее воин в бою, тем он мягче после боя и водки.

Но надо сказать, что таких умных, с глазами подавившегося коалы, была не одна штука. Их была рать! И естественно, богатырей на всех не хватало, поэтому помимо определения момента нам еще приходилось и отгонять конкурентов. Самое лучшее отгонялось уже подаренными мечами. По себе знаю, раз получил по голове… Вообще детишки в период дележа добычи становились намного жестче древнерусских богатырей.

Когда стая богатырей оказывалась раздета напрочь, мы перемещались к следующим актерам.

Не, мы не страдали неудержимой тягой к собирательству актерских приблуд. Мы же, например, на выпрашивали у Бабы-яги ее ступу или у Кощея его яйцо, нанизанное на иголку. Нет, мы клянчили только то, во что потом собирались играть… Мечи, деревянные автоматы, пистолеты, щиты и прочее столь нужное в хозяйстве дело.

Как правило, после таких праздников матушка, несердито бурча, переставляла по квартире доспехи в течение долгого времени, но странное дело — перед следующим праздником проводов зимы весь реквизит куда-то исчезал. Мистика какая-то.

Как-то раз мы играли в фашистов и, понятное дело, наших. Но была маленькая незадачка: накануне нам удалось выпросить несколько мечей, щитов и еще чего-то, а вот деревянное современное оружие перехватили наглые конкуренты. Мы, конечно, их догнали, но в честном бою победило современное оружие.

— Ничё, — утешали мы себя, — пусть это будут ножи!

— А чё?! — орал Вадик. — Я в кино про войнушку видел, что у разведчиков были ножи!

То, что полутораметровый меч мало походил на нож разведчика, его мало волновало.

В общем, мы порешили так: я и Вадик — это наши. Остальные двое — фашисты.

…Картина, достойная зело непонятного Пикассо или загадочного Малевича: на полянке огроменными деревянными мечами рубится малышня с криками:

— А вот тебе, Гитлер, от советского разведчика!!!

— Ой! Я не Гитлер!

— Получай, Борман!

И мечом ему по тыкве…

Когда отгремели бои, мы отошли от азарта и победившие фашизм на отдельно взятой полянке оглянулись, то заметили, что народ, на фиг забросив свои театральные кривляния, водку и закусь, сгрудился на краю поляны и, затаив дыхание, боясь заржать и спугнуть, растянув улыбайки ажно до треска, смотрит на нас весьма любопытственно, сдерживаясь из последних сил.

Ибо зрелище фашиста и бойца Красной армии в кольчуге и с богатырским мечом не всякий нормальный человек выдержит.

…Прошло-то всего ничего… Четвертак… А как все изменилось! Эх, б…

Это физкультура, сынок!

А вы, три раза тьху, ломали себе когда-нить руку? А руки? Нет? Ну и славненько. А я вот ломал. Вообще было б странно, если бы я, прожив такое неспокойное детство, да и не сломал себе что-нить.

Случился сей чудный случай в четвертом классе на уроке физкультуры. Физкультура переводится как физическая культура. Но у нас, благодаря физкультурнику, редкостному по тем временам раздолбаю, это была еще и лингвистическая культура. Молодой физкультурник, никак не желая гордо нести бремя и высокое звание советского учителя, периодически с уклоном в регулярность это звание порочил как мог. Порочил как целыми словами, так и междометиями. Поведением тоже порочил иногда. В общем, человек был прекрасно-духовный, образованный, чем он и пользовался: поепывал в свободное от работы время нашу молоденькую математичку, отчего та периодически допускала ошибки в формулах и мечтательно смотрела в окно, где работал сваезабивочный станок.

Так вот, этот самый наш неудержимый затейник-физкультурник как-то решил, что в спортзале нужен канат. Ибо такие обезьяны, как мы, должны развиваться соответственно.

И вот канат повешен, внизу лохматый конец завязан на огромный узел и сам канат уходит вверх, куда-то в сумеречную высь школьного спортзала.

Не буду утомлять вас буквосплетением, скажу только, что я сверзился вниз на полпути к потолку. Внизу меня поджидала гостеприимная голова физрука, на которую я красиво и спланировал. Когда физрук обрел сознание, речь его была краткой, но емкой. Проведя расфокусированным взглядом по канату снизу до самых до небес, он изрек весьма простой фразеологизм: канат накуй!

С тех пор в школе каната не было.

Со следующим своим ноу-хау учитель был крайне осторожен. Оставаясь после уроков, он что-то вымерял на полу, чертил там же, потом переносил расчеты на бумагу, хмурил брови, опять рисовал на полу. Когда он заходил в тупик с расчетами, звал на подмогу математичку, которая радостно помогала ему на матах решать непростые задачи.

Наконец спустя две недели проект обрел зримые очертания и был запущен в работу. Результатом совместных физкультурно-математических усилий стал турник. Но, видать, ошибка в расчетах все-таки была, ибо и без Фрейда было понятно, о чем думал физрук. Турник доставал до второго этажа.

Я не вру, господа. Второй этаж в спортзале был балконом, который проходил по периметру зала, и вот как раз до этого балкона и был турник.

Когда директор школы первый раз увидел эту металлоконструкцию, он задрал голову вверх, громко поскреб ногтями лысину и молвил: «Да-а-а… А в Париже-то башенка поскоромнее будет…»

Вот с этой вот «башенки» я и изволил свалиться. Как-как… Да просто. Начал крутить солнышко, тут ладошки и разжались. Мое глупое тело, пролетев немного параллельно второму этажу, животом вниз и ногами вперед смачно чавкнулось далеко за маты, прямо на окрашенный деревянный пол. Ну и нос разбил.

Больно не было, тока пальцы плохо шевелились. Было смешно и забавно.

Вечером родители отвели меня к врачу, который без базара наложил мне на одну руку гипс, а вторую отправил не рентген.

Еще дальше вечером в квартиру робко постучала сладкая физкультурно-математическая парочка. Видать, им все-таки кто-то сказал, что я чой-то там себе повредил. Понятное дело, не кексов они принесли с апельсинами и не по доброте душевной за здоровьице мое пришли побеспокоиться, а пришли провентилировать общую обстановку, так сказать, настроение, царившее в головах моих родителей. Ибо за одного покалеченного на уроке мальчика можно получить много-много разнообразных пиzzдячек. Больше всех волновался физрук, а математичка просто так, тихо по-женски бздела за коханого.

Когда она увидела мой посиневший от контакта с полом нос, а потом перевела взгляд на замотанную почти по ключицу руку, она сказала «ой!», приложила ладошку к носу и тихо сползла по стеночке.

…Если батя и хотел вдуть физруку, а потом намотать его на турник, то нежная мадам явно спасла ситуацию. Все внимание переключилось на нее, и в тот вечер физрук остался девочкой.

На другой день были готовы рентгеновские снимки, и ржущий доктор намотал мне гипс на вторую руку. По моей просьбе гипс он положил до локтя. Правда, сначала спросил зачем, но когда я застенчиво сказал — попу вытирать, он согнулся, перевернул тазик с гипсом, стукнулся лбом об свое колено и долго так сидел, вздрагивая плечами.

Из больницы я вышел реинкарнацией айронмена. Сходство добавлял синяк на носу, который из синего превратился в коричневый.

А вечером, видимо потому, что я не был в школе, домой опять пришли эти твиксы.

— Здравствуйте, — сказал я им и пошевелил коричневым носом. Математичка обвела меня взглядом, заметив вторую руку в гипсе, сказала знакомое «ой!» и, понюхав ладошку, легла на вчерашнее место.

Про меня опять забыли.

Зато теперь на математике в течение месяца у меня всегда были хорошие отметки.

Но был один момент, который, просто как ежик в попе, портил мне жизнь.

Руки под гипсом чудовищно чесались. Сначала я подумал, что завелся там кто, но доктор успокоил: типа, все нормально. Ага, нормально, а чесать-то как?

Но это был наш, северный доктор. Он подарил мне металлическую линейку и провел мастер-класс по чесанию под гипсом. И с тех пор жизнь потекла на удивление гладко и комфортно. Со временем я приловчился носить линейку прямо под гипсом. Очень, кстати, удобно. Надо — вынул, как шпагу из ножен, почесал где надо и обратно.

А на физкультуре теперь я сидел на скамейке запасных, вытянув ноги, и смотрел, как одноклассники мне завидуют. Кстати, почему-то по физре у меня потом тоже была пятерка.

Как-то раз, дав пацанам упражнение, физрук присел рядом и, матерясь вполголоса, начал что-то рисовать в тетрадке. Потом, повернувшись ко мне, спросил:

— А линейки нет случайно?

Я, не медля ни секунды, жестом д’Артаньяна выхватил железную линейку:

— А как же, есть, конечно.

— А еще что у тебя там есть? — отскочив, трусливо спросил физрук, потом подошел и заглянул под гипс.

…Через два дня турник демонтировали, а взамен него поставили козла. Козел — это такой спортивный снаряд, через который надо прыгать. Главная задача при прыжке — не зацепиться яйцами за него, этот дикий и необузданный зверь может вполне завалиться куда хош и накрыть прыгуна на хрен. Как это и случилось с одним мальчиком. Вы его знаете.

Дипломат типа портфель

Когда-то я был маленьким. Глядя на меня сейчас, сие утверждение воспринимается окружающими с саркастической ухмылкой. Да и, сказать по правде, иногда, глядя в зеркало, я сам слабо верю, что вот ЭТО когда-то было маленьким, симпатичным и добрым. Скорее всего, ЭТО вылупилось уже в нонешнем виде и за тридцать шесть лет эволюции не претерпело существенных изменений.

Но факты — вещь упрямая, даже такое существо, как я, когда-то было маленьким и смотрело на большой мир с наивным восторгом восьмиклассницы, впервые увидевшей презерватив.

У каждого маленького существа в жизни есть мечта, после исполнения которой приходит новая мечта, потом еще и еще. С возрастом ничего не меняется, кроме сроков исполнения мечт. С каждым годом этот срок все длиньше и длиньше…

Сначала была мечта иметь грузовую машинку на веревочке, потом пенал «как у Вадика», а потом… А потом по школе прокатился — точнее, нет, не прокатился, а обрушился валом — бум моды на дипломаты. Первые дипломаты вызывали писючий восторг у тех, у кого их не было, и чванливую гордость у тех, кто ими владел.

Доходило до маразма. У одноклассника папа был столяр и, не выдержав сыновнего многодневного мозгоклюйства на высокой ноте, смастерил сынишке вожделенный сундук, ибо элегантным словом «дипломат» это детище необузданного папы Карло назвать было нельзя.

Конструкция из фанеры, грубо обитая дерматином, при взгляде на нее вызывала спазмы у учеников и икоту у учителей, когда этот ящик с грохотом упавшего холодильника ставился на парту. По виду «дипломат» напоминал рундук знаменитого алкоголика Билли Бонса, поймавшего белочку в «Адмирале Бенбоу», где пронырливый мальчишка спер карту острова сокровищ, а потом всем вешал лапшу, типа, старый пират сам ее презентовал.

Помаявшись с недельку с неподъемной тарой, коллега по классу плюнул на моду и нацепил опять старый ранец.

Но в моих мозгах рыболовным крючком прочно засела мысль: я без дипломата все равно что Диоген без бочки — и долго ли, коротко ли, но, не выдержавшие моего интеллектуального прессинга, капитулировавшие родители притаранили мне дипломат.

Не поверите, я свою свадьбу хуже помню, чем момент, когда я взялся за черную пластиковую ручку чемодана. Кожей там и не пахло, поскольку ее не было. А был гулкий пластик. Помните, да? Наверняка помните…

Часа два я крутился перед зеркалом с дипломатом в руке и с каждой минутой нравился себе все больше и больше. Да, забыл сказать, я был в третьем классе.

Я и сейчас-то далеко не баскетбольных габаритов, а тогда мной запросто даже могли заинтересоваться энтомологи, поскольку разглядеть меня можно было только в лупу.

А дипломат был — да-а-а… Это был ДИПЛОМАТ! При желании я бы в него запросто поместился — ну, как Электроник, например.

Но эти явные диспропорции меня нимало не волновали, и на следующее утро я и дипломат пошли в школу. Там и выяснилось, что для трех тетрадей и трех учебников емкость знаний оказалась слишком большой, и, придя после уроков домой, я затеял мозговой штурм, чем заполнить новый портфель. Я и сейчас не терплю пустоты в различных объемах, а тогда я это чувствовал на инстинктивной уровне.

И тут в кино я увидел, как какой-то вполне респектабельный мужик собирается в командировку и упаковывает, как у меня (!), дипломат.

Кинематограф — лучший учитель. На следующий день я пошел в школу с приятно оттягивающим руку дипломатом.

— А у Николаева в портфеле что-то нехорошее спрятано! — на весь класс стуканула Ленка и звонко пукнула от собственной смелости.

— А ну-ка, показывай, что там у тебя! — Грозное тело учительницы темным сумраком нависло надо мной.

Я покорно (тогда я ее боялся) положил дипломат на парту и откинул крышку.

…Это сейчас я понимаю: мужик в кино конкретно собирался в нормальную командировку, но как мне было в том возрасте донести это до учительницы?

Глянув, что таит в себе мой дипломат, она рыкнула животом, протерла глаза, потом этак пристально глянула мне куда-то в пупок, икнув и проглотив чуть было не сорвавшийся с языка многоэтажный мат, спросила: «Эт-т-то что?!?!?!»

Наверное, она не смотрела кино и поэтому не знала, что мужик с собой в дорогу брал курицу, завернутую в газету, смену белья (я напихал носки, которые вытащил из кучи грязного белья), бутылку водки (я нашел пустую из-под портвешка), пачку печенья (у меня тоже была), ну и еще кой-какой ерунды по мелочи.

Да, сбоку маленькой стопочкой лежали тетради и учебники.

Ну чё. Был крик, был вой, директор, завуч. Правда, уже не помню, что сказали родители, но, думаю, ничего плохого.

А с дипломатом я ходил еще много-много лет, пока не сломал его, катаясь на морозе с горки.

Ну, здравствуй, сосед!

Коридор у нас в подъезде как в той песне, то есть «…система коридорная…».

Для непонятливых — в доме два подъезда, а внутрях проходит один длиннющий коридор на весь дом. Хоть на роликах катайся, хоть тир устраивай, хоть бегай наперегонки.

Ну и публика довольно-таки разношерстная живет. И, как водится, не обошлось без его величества гегемона.

Сей гегемон был постоянно пьян, нигде не работал, но безобразия не чинил. То ли в прошлой жизни был аристократом, то ли отголоски прошлого воспитания, не знаю, но, хоть и пил горькую смертельно, мата я от него не слышал ни разу.

Но вот одной своей жизненной привычкой задрал он жильцов в дупель. Привычка была в общем-то весьма безобидная и, с одной стороны, даже жизнеутверждающая, но несколько неудобная для окружающих — он любил засыпать, не доходя до своей квартиры.

И если я, еще относительно молодой гражданин, мог элегантно перепрыгнуть через него, то старенькие бабушки, в шапочках лохматеньких, матюкая всю его родословную, лезли через недвижимое тело, как Суворов через Альпы.

То, что в процессе преодоления биопрепятствия бабули невежливо наступали на различные части живого тела своими маленькими ботиночками, тело ни фига не волновало. Оно просто хрюкало со всех отверстий и, перевернувшись на бок, продолжало сиесту.

Молодежь, тоже, кстати, весьма толерантная в этом плане, изредка любила поглумиться над павшим воином. То фантик ему в ноздрю засунет, то ботинки на руки наденет, то подстрижет забавно под пуделька. В общем, такие вот милые и нечленовредительские штучки.

Каюсь, иногда я с удовольствием наблюдал, как свершался очередной глум над этой биомассой.

И вот… Кто-то в подъезде затеял ремонт и выволок в коридор ванну. Древнее чугунное корыто свирепо стояло у стенки и всем своим видом символизировало незыблемость чугунолитейного производства.

Хозяин этого чудища, дабы не кряхтеть под ним, волоча к лифту, откуда-то притащил тележку на четырех колесиках размером как раз с ванну, намереваясь посредством этой самоходной конструкции без особых напрягов телепортировать моечный аксессуар до лифта.

А вечером случилось страшное. Традиционно не дойдя пары шагов до своей квартиры, пал сном в жопу храбрых соседушка. Но в этот раз пал он весьма комфортно: немного покрутившись на боку и покряхтев, он с удобством устроился на тележке, подложив под голову руку.

Пятеро молодых гуманоидов, видимо возвращавшихся после уроков, вошли в коридор как раз передо мной. Я аж закурил, глядя на то, что они собираются сделать.

Эти пять идиотов подняли ванну и накрыли ею спящее тело. И еще, блин, ножки ему подогнули, чтобы, значит, краем ванны не прищемить. Слышно было, как под толстостенной чугунякой тело завозилось, пытаясь принять удобную позу.

Несмотря на то что тело соседа было весьма компактное по жизни, устроиться под тесной ванной оно не могло.

— ГДЕ Я?!?! — глухо донеслось из-под чугуна.

Вместо ответа детишки молча и сосредоточенно покатили тележку с чугунным саркофагом по коридору, наращивая скорость. Колеса грохотали по досчатому полу так, что казалось, будто черти волокут грешника прямо в эпицентр ада.

— КУДА МЕНЯ?!?! — спросила чугунина дрожащим голосом.

— Куда-а-а-а-а на-а-адо-о-о-о… — нагнувшись к ванне, провыл в слив замогильным голосом один из поколения next.

Не скрою, я, старый идиот, скакал рядом, дабы не упустить ни нюанса этого шоу.

— ЗАЧЕМ МЕНЯ?!?! — заголосила ванна.

Глухие удары показали, что кто-то пытается выбраться на волю, но сидевший сверху серьезный жирнотелый юноша делал эту затею нереализуемой.

— ЗА ЧТО МЕНЯ?!?! — риторически спросила ванна и замолчала. Но через секунду раздалось: — Господи! Да чтобы я еще раз!.. Да ни в жисть!!! Если ты меня слышишь… Куда вы меня тащите?! Я не хочу!!!

Ребятки, достигнув конца коридора, развернули снаряд и, многозубо улыбаясь, покатили его в противоположном направлении, видимо, мстя кому-то за поражение на бобслейной трассе.

Я смотрел на приближающуюся ко мне колесницу ужаса и страданий… Полный вселенского кошмара и непонимания глаз смотрел через дырку аварийного слива, неотвратимо приближался и как будто бы хотел мне что-то сказать очень важное. В нем отражались все те кошмары и ужасы, которые на протяжении тысячелетий придумывало себе человечество.

Сия конструкция стала резко напоминать батискаф и смелого подводника, смотрящего через иллюминатор и увидевшего живую голую жопу на глубине две тысячи метров.

Я присел на корточки и ласково улыбнулся приближающемуся глазу. Глаз дернулся и, моргнув раз десять за секунду, спросил: «Мужик, а ты кто?!»

Глаз в чугунном саркофаге пролетел мимо меня и горестно вскричал: «Мужи-и-ик!!! Чё ваще происходи-и-и-и-ит?!?!»

Ну что я мог ему ответить? То, что происходило, очень напоминало весьма радикальный, но действенный способ излечения от алкогольной зависимости.

Молодые глумеры, гогоча, как недоумки на концерте «Аншлага», и не подозревали, что в данный момент искореняют пагубную историческую русскую привычку. И что вот именно сейчас вместе со стремительно выветривающимися парами алкоголя в мозг соседа титановым шурупом проникала не лишенная здравого смысла идея, заключающаяся в том, что: «Господи! Если все это когда-нибудь закончится, то брошу пить. Господи».

…После ухода ребятишек-шалунов он еще минут несколько тихонько сидел под ванной, потом с кряхтением, переворачивающим душу, сбросил с себя чугунные доспехи и стремительным бегом ломанулся в свою квартиру.

P.S. Уже неделю не видел соседа, спящего в коридоре. Волнуюсь.

Прудик

Я, конечно, не рыбак. То есть рыбак, но не оголтелый фанат вынимания рыбы из среды ее обитания. Так, под настроение…

И в детстве, когда я еще не знал страшного слова «спиннинг», я рыбачил на удочку. Наверное, многие видели в фильмах ребятню, сидящую на берегу речки с закатанными до колен штанами. Картина один в один с моим детством, за исключением того, что вместо речки присутствовал пруд. Иногда, проснувшись рано утром на даче, я собирал свои нехитрые рыбацкие принадлежности и на велосипеде ехал с друзьями на этот прудик. Там мы чинно рассаживались на бережок, засовывали в попу червяку крючок и закидывали его в воду. Червяк на крючке извивался и радовался скорой встрече с водными обитателями.

Но существовал небольшой нюанс — ихтиофауна нашего водоема была бедна рыбой, но богата всеми остальными тварями. Там мирно жило семейство крикливых лягушек, по соседству обитали саркастического вида тритоны, плавали какие-то гуттаперчевые змейки. По ровной поверхности пруда, на зависть Плющенко, удивляя скоростью и техникой, скользили водомерки. В середине пруда, где-то глубоко под водой, кто-то периодически отчаянно пердел, отчего на поверхности воды вздувались разнокалиберные пузырьки. Нас это всегда настораживало и влекло. По одной из версий, это сам старик Нептун обожрался с утра гороха и некультурно хамил прямо в воду, по другой — это дышали большие рыбы, хотя рыбу размером больше детской ладошки там не видели ни разу. Была еще версия, ее выдвинул один умный мальчик в очках: пузыри — это не что иное, как болотный газ.

Мальчик был с позором изгнан с берега, чтобы не нес всякую ахинею перед авторитетными пацанами и не мацал своими предположениями красивую легенду про большую рыбу.

Периодически к нам подсаживались местные дядьки, судорожно закидывали снасть в воду, потом лезли в сумочку и доставали из нее рыбацкие принадлежности: бутылку водки, стакан и помидор.

Пока мы ловили рыбу в пруду, дяди ловили кайф на берегу. Люди они были спокойные и после водки весьма рассеянные, потому через раз забывали свои удочки. Рыбалка для них заканчивалась намного раньше, когда после полбутылки они переставали следить за событиями на воде, а черви, почуяв глоток свободы, стремительно перебирая телами, разбегались в разные стороны. Умирать они не хотели.

…В этот раз ко мне подсел худощавый, похожий на уважаемого Дуремара дядька. Поинтересовавшись, как клев, дядька не стал мучиться с удочкой, а сразу полез в сумку.

После первой ему похорошело и потянуло на поговорить. После второй я узнал нюансы окучивания помидорных кустов, а после третьей мне открыли страшную тайну: это не просто какой-то там дядька, а это самый настоящий мастер спорта по велогонкам.

Я, почуяв надвигающуюся жопу, покосился на свой велик. «Кама» — кто помнит, были такие велосипеды — грустно лежала в траве и со страхом смотрела на нас белым, закрепленном на руле катафотом.

— А давай я покажу тебе класс?! — с каким-то подозрительным энтузиазмом воскликнул мастер спорта. Я удивился подобному предложению.

— А может, не надо? — Мне было жалко велик, тем более что, несмотря на худобу, этот мастер был ростом с кипарис и весил, наверное, как беременная слониха.

Но мастера уже было не унять. Шевеля своими волосатыми пальцами перед моим носом, он конспективно поведал о своем героическом спортивном прошлом. Между словами «пересекаю финишную черту» и «прищемил яйцо сиденьем» мастер пустил ностальгическую слезу, накатил еще соточку и укрепился в своем решении вспомнить молодость.

В траве плакала навзрыд «Кама». Под водой озадаченно и довольно-таки результативно пернул Нептун, отчего пузырь получился больше обычного.

А тем временем тощий мастер уселся на моего железного коня, поерзал жопой в старых трениках по сидушке и задумчиво уставился на меня.

При моем росте — тогда метр тридцать — велосипед был подогнан соответствующе. А сейчас с велика на меня взирал какой-то кузнечик, с размаху посаженный на клизму, ибо коленки его находились в районе волосатых ушей, и при желании он смог бы запросто укусить себя за яйца.

Видно было, что мастер никак не ожидал такой неспортивной конфигурации своих конечностей, но спортивная гордость не позволила ему пойти на попятную.

Развернув ноги врозь, чтобы при езде не получить своим же коленом по своему же хлебальнику, он нажал на педали и со скрипом тронулся в путь.

Я, маленький мальчик, стоящий на берегу пруда с удочкой в руке, смотрел на это едущее сочленение и отчаянно боялся, что дядя сожрет мой маленький велик своей задницей.

Тяжело кряхтя, мастер взбирался на велосипеде в горку, иногда снимая ноги с педалей и отталкиваясь ими от земли. В этом случае ехать становилось намного легче. Через пять минут он скрылся в зарослях.

Несколько тревожась за своего железного коняшку, я повернулся к пруду и уставился на поплавок.

Однако через минуту меня отвлекли. Отвлек меня торжествующий вопль спортсмена. Орал он так, будто пять минут назад взял золото на Олимпиаде.

…Мастер спорта по велоспорту, со свистом рассекая воздух, несся с горки прямо на меня. Его коленки по-прежнему упирались в подбородок, а лицо выражало такое ликование, что я реально забоялся. Он еще что-то кричал торжествующее, когда я понял, что траектория несущегося велика точняк заканчивается в том месте, где стою я.

До велика оставалось метров десять, когда я принял решение сдернуть вправо.

В ту сторону ломанулись мы одновременно. Теперь на лице байкера царило не ликование, а какое-то нереальное удивление.

Влево мы сиганули тоже одновременно.

На его лице отразилась целая гамма чувств.

Меня спасло чудо. Точнее, не чудо, а маленькая, незаметная в траве ямка.

В то время пока мужик судорожно ловил разбегающиеся мысли, колесо стремительно летящего велосипеда направилось в ямку.

— Иии-эхххх! — выдохнул мастер спорта и, сорванный инерцией с сиденья, устремился вперед, зажав между колен попавший туда руль велика.

С лицом старого дятла-ортодокса он, подобно Мюнхгаузену на ядре, целеустремленно просвистел мимо меня, являя собой визуализированное заключение доказательства теоремы об инерции.

Грязные воды пруда гостеприимно приняли сенсея от велоспорта и мой велосипед. Где-то глубоко внизу Нептун радостно пустил очередь газиков, потер руки и раскрыл ящичек с презервативами.

Хвала природе, глубина в этом месте была небольшая, и спортсмену не успели набиться во всякие места тритоны, водомерки и прочие лягухи. А последние реально оторопели от зрелища пролетающего мимо по своим делам мужика. Далеко не каждый день над их болотом мужики на великах летают!

А знаете, что самое обидное? Когда эта ихтиандра явила себя из мутных вод болота и вылезла на берег, волоча за собой велосипед, после того как вынула водоросли из ушей и стряхнула тину с головы, это олицетворение человеческой несправедливости глянуло на меня и этак грустно, с укоризной молвило: «Зря ты так… мальчик…»

От ведь сцуко! Так я еще и виноват остался.

Дела скворечные

Как-то очень давно, когда я был уже взрослым, но еще немного глупым, воцарилась у меня в голове одна идея на предмет комфортабельного размещения дачной фауны, а именно белки, которая живет на даче. Вышеозначенный представитель местной фауны не владел никакой жилплощадью, и мне было его безумно жалко.

В тот раз я сколотил скворечник, который почему-то белка, да и прочие пернатые твари обходили и облетали далеко стороной. За несколько лет так никто в нем и не поселился.

В прошлом году меня опять обуяла жалость к братьям нашим меньшим. Но в этот раз я был гораздо умнее — не стал замахиваться на столь привередливое и трепетное животное, как белка, а решил сделать скворечник для птичек. Они ведь тоже хотят иметь крышу над головой и пол под жопой, размышлял я, разыскивая в Интернете чертеж самого комфортного птичьего дома. К сожалению, чертежи все отличались однообразием, а их авторы сходились во мнении, что «чем проще, тем лучше», хотя я и был настроен сварганить нечто такое, отчего лица у птиц повытягивались бы от удивления.

И я его сделал. Точно по чертежам. И повесил на березе.

Это было в середине лета. Периодически я смотрел на птичью избушку, но не замечал там каких-либо признаков новоселья, будто все твари занесли его в игнор-лист.

Так прошло лето. Наступила и прошла зима. Зазвенела дождем по голове весна. А птицехаус так и стоял, а точнее, висел невостребованным.

Я уже и голову перестал поднимать, чтобы посмотреть на него, как однажды, поскользнувшись на мокрой траве, упал на спину и, глядя ввысь, с удивлением заметил наглую клювастую морду, торчащую из скворечниковой дыры.

Я лежал на холодной мокрой траве, и улыбка была шире скворечника. Сверху, с жердочки скворечника, на меня хитрым глазом смотрела черная птичья физиономия и сокрушенно качала головой. Во рту она держала какую-то живность.

Новоселье состоялось! И мало того что состоялось, так, наверное, еще и птенцы там внутрях появились!

С этого дня я опять начал периодически закидывать голову назад и наблюдать за перемещением пернатого. Но мои орнитологические наблюдения длились ровно до того момента, когда в очередной раз я поднял глаза и с ужасом заметил, как из скворечника торчит чья-то странная морда. Морда была живая, потому что немного шевелилась. И она была лохматая. И на ней были глаза и нос. Собственно, это все, что торчало из скворечника.

Находясь в неописуемом волнении, я кинулся домой, чтобы поделиться новостью.

— Это птица. Ты перепутал, — вынес вердикт батя, перед этим внимательно посмотрев на меня.

Мля, да я и с похмелья не перепутал бы птичье личико с такой страшной мордой! Но мои доводы никто не слушал, до тех пор, пока в очередной прекрасный день морда не соизволила вылезти из скворечника до подмышек.

Лежа на животе в отверстии, свесив лапки вниз и оглядывая мир глазками, похожими на черную икру, там царствовала Ее величество белка. Я даже немного расстроился. Одно дело, когда в твоем скворечнике живет загадочная волосатая морда, и другое дело, когда тривиальная белка.

Я нашел, где у ней там глаза, и, пристально глядя в них, обратился к животине.

— Слушай, белка, — начал я издалека, — ты куда дела гражданина птицо? Съела?

Товарищ белка смущенно молчала и шевелила носом.

— Молчишь? Вину свою чуешь? Поди, съела мамашу с птенчиками и перышка не оставила? — Я шмыгнул носом, вытер слезинку. Птичку было действительно жалко.

Потом, оклемавшись от обрушившегося горя, проведя нехитрое следствие и не найдя каких-либо доказательств птицеубийства в виде перьев, я пришел к выводу, что птичка была изгнана без кровопролития простым пинком под зад.

Но была в поведении этого рыжего рейдера одна странность: никто не видел, как она ходит, прыгает, да и вообще двигается. На глаза она попадалась только в одном положении: лежа на животе на пороге своего дома и свесив свои руки наружу.

…В этот день я, разомлев от жары и пива, сидел на пластмассовом стульчике недалеко от березы и наблюдал уже традиционную картину — белку в позе «панка тошнит в окно».

Так прошел час, два… Я успел подремать, проснуться, а белка все висела, как презерватив на ветке под окном.

Нехорошее предчувствие закралось в душу. На улице градусов тридцать, ни ветерка, а она не шевелится уже столько времени. Значит, сдохла. Может, от жары, а может, и болела чем хроническим.

Срочно собрав консилиум из домочадцев, я вынес на обсуждение вопрос о возможной скоропостижной кончине белки.

Пристально вглядевшись в свисающий на подмышках трупик, батя безапелляционно и авторитетно изрек:

— Это бельчонок.

— Ма-а-а-а-ленький, — протянула сестрица.

— Не шевелится, — подметила внимательная матушка.

— Значит, сдох! — Батин диагноз подвел черту авторитетному консилиуму.

На повестке дня замаячил второй вопрос. Если проблему с диагнозом мы закрыли грамотно и быстро, то что делать с телом усопшего, который к тому же висит на высоте метра три, никто себе не представлял. Все сочувственно смотрели на сдохшую белку, качали головами…

— Жарко, — подметил наблюдательный батя.

— Завоняет, — грамотно молвила сестра.

— Надо выколупать ее оттуда. — Матушка активно приняла участие в совещании.

— Тащи лестницу! — батя опять авторитетно закончил дискуссию, которая своей краткостью напоминала предыдущий жаркий спор.

Лестницу я принес и установил к дереву, но, глядя на примеривающегося к ней батю, позволил себе немного усомниться.

— А не навернешься? — дипломатично поинтересовался я.

— Ты чё?! — Возмущению бати не было предела.

Он с легкостью и даже где-то грациозно закинул свои сто килограммов сразу на вторую ступеньку. Лестница крякнула и погрузилась в землю как раз по ступеньку со стоящим на ней батей.

— Устойчивее будет! — Батин энтузиазм не знал предела.

Довольно-таки проворно он взобрался к скворечнику и с надеждой в голосе тихонько позвал:

— Бе-е-елка… Белочка-а-а… Ты жива?

Все с напряжение ждали, что ответит белка, но ее мохнатое тело безвольно свисало и всем своим видом подтверждало диагноз.

— Сдохла! — окончательно диагностировал батя, глядя на нас сверху вниз, и брезгливо схватил белку за свисающую лапу.

Выдернуть труп из скворечника он не успел, поскольку в следующую секунду белка, разомлевшая от солнца и спящая, как ребенок, навела резкость и узрела какое-то существо, которое весьма грубо и недружелюбно держало ее за лапу.

— Итихума-а-ать!!! — истошно застрекотала белка и взмыла вверх.

Батя, не ожидавший от совсем мертвого трупа такой спортивной прыти, как-то нервно дернулся и сам чуть не взмыл вверх по дереву. Он даже сделал инстинктивную попытку спрыгнуть с трехметровой лестницы, но почему-то вовремя остановился. Хотя зрители внизу уже предусмотрительно разбежались в разные стороны.

…А на верху березы, на толстом суку, сидела белка, шевелила губами и периодически показывала нам что-то, хлопая правой лапкой по согнутой левой.

P.S. Она вернулась. Все лето мы кормили ее орешками, которые специально для этого покупал батя. А потом она ушла. Но, видно, с нами и этим местом у нее было связано очень многое, поэтому белка свила себе гнездо на соседнем дереве и каждый день спускается вниз за своими тремя орешками.

Кузнечик

А помните, в моем далеком, а вашем не знаю, детстве был такой — не побоюсь этого слова — тренажер, который назывался — прости мне мой склероз — «Кузнечик». «Кузнечик» — это такая палка с пружиной и подставками под ноги. Встаешь на подножники, крепко цепляешься за ручки — и понесся прыгать, как одноногий пират Сильвер, хлебнувший адреналину.

Улицы нашего поселка, особенно на пике популярности этого прыгунка, смотрелись как планета, населенная прыгучими блохами. А ты представь: штук двадцать отмороженных детишек с криком и матерщинным гиканьем скачут по улице. Сюрреализм во всей его красе. Некоторые, самые затейники, умудрялись стащить дома длинный плащ, напяливали его так, что он закрывал инструмент до самой земли… Зрелище, которое потом представало перед глазами, заставляло вздрогнуть даже меня, далеко не самого паиньку в команде. Когда это существо в плаще начинало свои прыгающие передвижения, то некоторые тетеньки даже приседали над собственными свежими лужицами.

Когда мне купили такой девайс, счастливей меня был только соседский Вадик, потому что намедни, прыгая по квартире на «Кузнечике», он умудрился своей головой отколоть огромный кусок штукатурки с потолка, а при последующем, произошедшем, вероятно, по инерции, прыжке этой же головой снес напрочь люстру из чешского хрусталя. После чего, потеряв равновесие, завалился набок и лишил семью стеклянной дверки в гарнитуре.

Родители Вадика отличались нравом крутым и были весьма скоры на расправу, но, на удивление, в этот раз ему ничего не было. Хотя он и отчаянно ссал предстоящей экзекуции, но тихая волна гнева, прошедшая мимо него, показала, что все-таки бывают на свете чудеса. И поэтому я был на втором месте по объему счастья на одну маленькую детскую душу.

…Помня нелегкий путь друга к совершенству, для тренировки я выбрал кухню. Во-первых, там не было люстры, во-вторых, там не было стеклянных дверей. И в-третьих, мне просто было западло тренироваться на улице. Там я должен был появиться уже если не мастером спорта по кузнечику, то кандидатом, точно.

Странно, но на кухне, пока я осваивал походку тушканчика, ничего криминального не случилось. Вмятина на холодильнике не в счет.

Наконец пришла пора явить себя обществу, которое громко резвилось на улице и являло собой ту беззаботную вакханалию, при вспоминании которой меня пробивает на ностальгию.

…Скрипнула подъездная дверь, и с железным тушканчиком наперевес появился я, весь улыбающийся и в белом… Хотя немного вру. Улыбался, это да. А вот насчет белого… Ну не в моде был тогда этот цвет в моей среде. На мне ниже пояса висели чисто пацанские треники с вытянутыми коленками, которые во время ветра шевелились в разные стороны, напоминая клюв любопытного пеликана. Сверху, тоже по моде, я был облачен в майку. Какого она была раньше цвета, не вспомнит даже матушка, но пара треники + майка говорила о том, что я не в консерваторию иду.

Понятно, весь дикий дивизион поздравил меня с покупкой, и, лицемерно поцокивая языками от восхищения, каждый по разу пропрыгал на моей боевой блохе. Хотя чё цокать-то было? Разнообразием моделей «Кузнечик» нас не баловал, а как-то даже совсем наоборот. Конкретно совсем. В нашем магазине модель на тот момент была всего одна, поэтому все мы скакали на совершенно одинаковых девайсах.

«Эх, мать!» — Я красиво запрыгнул на тушканчика и заскакал по направлению к горке. Прыгать на воле оказалось намного лучше, чем на кухне среди четырех стен, где прыгать приходилось преимущественно только вверх.

Минут через десять я освоился уже настолько, что скакал как ахалтекинец. Особенно хорошо и далеко прыгалось с горки. Основная опасность была в том, чтобы не упасть на землю, и все мое внимание было сосредоточено именно на этом…

На чем было сосредоточено внимание мужика, я не знаю. Осторожной поступью он шагал с работы, неся в руке свернутые в трубу ватманы, шевелил губами и загибал пальцы на левой руке. Может, это был бухгалтер, которого заставили рисовать стенгазету, а может, еще кто. Я не знаю. Мне было не до этого. Я скакал.

Когда я поднял глаза, было уже поздно что-то делать. Я был на взлете. Это был красивый, самый затяжной прыжок в конце горки, и инерция была соответствующая.

А мужичок, погрузившись по самые йайца в свои проблемы, ничего вокруг не замечая и продолжая шевелить губами и двигаясь по перпендикулярному мне вектору, вынес вперед ногу для очередного шага.

«Чёта фигня какая-то получается», — подумал я, глядя вниз за секунду до приземления. «Фигня» заключалась в том, что нога моего тушканчика подозрительно точно опускалась на ногу шагнувшего товарища.

Дальше все секунда. Он шагает вперед… Я завершаю прыжок — и точняком попадаю ему на чуть запылившийся ботинок.

Губы шлепнули еще пару раз, едва не достав округлившиеся безразмерно глаза, руки судорожно сжали свернутый ватман, почти переломив его пополам, и…

И тут раздался визг. Такого визга я не слышал никогда, даже тогда, много лет спустя, на юге, проезжая какую-то деревню, сбил наглого гуся, вышедшего на дорогу. А уж там тетки визжали будьте здоровы! Можете мне поверить.

Шуганувшись от страха вбок, понятное дело в прыжке, я, как назло, вломился в очередного пешехода. Конец рабочего дня… все идут домой, понимаете ли…

«Чёта людей тут много понатыкали, — пронеслось в мозгу. — Прям как деревьев в тайге».

Страшное дело! Очередная жертва почему-то оказалась не бухгалтером каким-нить, а очень даже лицом весьма гегемонской наружности, напоминающей сантехника. От этой наружности разило перегаром, чесноком и еще какими-то подобными восточными благовониями.

Лицо понятия не имело, как нужно разговаривать с детьми, поэтому, поднявшись с пыльной дороги и отряхивая почему-то не одежду, а голову, громко и внятно заголосило знакомыми, но несвязанными выражениями. Особенно было обидно обещание «засунуть эту прыгалку мне в самое туда».

«Не, не интеллигентный товарищ», — понял я. И еще я понял что-то важное, а конкретно, что общее горе каким-то образом сплотило очень разные слои населения, а именно бухгалтера и сантехника.

За вами когда-нибудь гнался дуэт из озлобленного сантехника и яростного бухгалтера? Вы даже не представляете, сколько нерастраченной энергии может быть в человеке столь мирной профессии, как бухгалтер…

А вы удирали от них гигантскими скачками на зависть всем сайгакам планеты? Нет? Значит, вы были не со мной.

«Ну, пля!!! Кенгуру еманый!!! Вот тока догоню!!!..» — на бегу визжала фальцетом недавно еще интеллигентная бухгалтерия.

«В жопу!!! В жопу твоего скакуна засуну!!! Вот тока догоню!!!..» — задыхалось на бегу сантехническое производство.

Сговорились они, что ли, вот с этим «тока догоню»?

Вы, господа, не поверите, но от этих обещаний я развил такую скорость, что у настоящих кенгуру шерсть дыбом вставала. Ветер свистел в ушах, за спиной слышалось тяжелое сопение людей, скованных общим интересом.

Вы опять не поверите, но меня не догнали. Зато теперь каждый день интеллигентного вида человек, проходя мимо скачущей на «Кузнечиках» толпы, пристально вглядывался в нас, пытаясь определить давешнего обидчика. Среди двадцати пацанов в трениках с вытянутыми коленками и в майках, которые когда-то были белыми.

Лук

Этим летом, проявив чудеса благожелательности и продемонстрировав нехилую педагогическую подготовку, мой батя для своего внука смастерил лук. Внук, если кто не понял, мой сын четырех лет от роду. Хулиганье страшное, но моя матушка, глядя на него, ласково говорит: «Ничё, ничё… Есть в кого…» И я верю.

Я, конечно, сразу заподозрил неладное еще в тот момент, когда утром, выйдя на крыльцо дачи, узрел батю в стойке «Робин Гуд на тренировке». Он стоял посреди поляны, в руке держал лук и целился куда-то в прекрасное далёко.

Так вот. Поскольку дед ни разу не краснодеревщик и этот лук был его первой подобной поделкой, то изделие получилось хоть и небольшого размера, но весьма угнетающее психику. Но дело, собственно, не в луке. Поскольку у изготовителя желание было обратно пропорционально умению, то к луку батя выстругал несколько стрел. Ну, что могу сказать. Такой стрелой и без всякого лука можно было, совершенно не напрягаясь, убить небольшое животное, ну а если зарядить в лоб человеку, то полчаса прострации были гарантированы.

Стрела представляла собой рейку с обтесанными для придания округлости углами, но самая изюминка заключалась в утолщенном конце. Если бы рядом не находился лук, то стрелу запросто можно было принять за небольшую дубинку.

— Это чтобы она прямей летела, — пояснил батя.

Но на практике «теорема движения стрелы в воздухе» немного не подтверждалась. Запущенная из лука, эта стрела летела по совершенно невероятной траектории и вертелась, как акробат в трансформаторной будке.

Я без всякой задней мысли, видя такой непорядок, снабдил стрелы опереньем из перышек недавно распотрошенного и съеденного гуся. Что я наделал, что я наделал…

Первые опыты показали: предки были не дураки совсем. Теперь стрела мало того что летела ровно, так она еще и расстояние преодолевала нефиговое.

Сереге новые стрелы понравились, чего не скажешь про остальной наш коллектив. Такса Плюша, проницательное и дальновидное существо, узрев в руке сынули какой-то новый, но явно опасный агрегат, помассировав лапкой свой мозг через правое ухо, быстренько свинтила в свою нору под лестницу.

…Меня всегда раздирало на поржать, когда я наблюдал процесс почесывания уха у Плюшки. Собака хоть и зовется карликовой таксой, но от карлика там осталось только название. С виду этот таксоид больше напоминает мадам Крачковскую после посещения кондитерской фабрики. Понятное дело, что легко и непринужденно почесать задней лапкой ухо она не может в силу некоторых складок на боках, поэтому она делает так: садится на задницу, выставляет вертикально заднюю лапу с когтями и насаживает на нее ухо. И вошкает там в свое удовольствие, при этом загадочно улыбаясь.

…А на поляне Серега уже вовсю осваивал новый инвентарь. И осваивал вполне успешно, судя по гоняющемуся за ним батей, который на ходу морщил лоб и обещал что-то нехорошее.

Вечером, когда все расселись перед телевизором, я вышел на улицу покурить, а заодно с луком побаловаться. Первая стрела попала в березку. Вторая в куст. Прежде чем запустить третью стрелу, я расправил на ней перья и взвесил на ладони. Стрела была самой тяжелой из трех и своими формами внушала трепет и уважение.

…А зазвенела тетива, и спешились всадники-и-и-и-и…

Тетива-то, конечно, не звенела, но обласканная моими руками и с новым навесным оборудованием в виде перьев, она на удивление прямо и стремительно рванулась в то самое прекрасное далёко. Для меня поведение стрелы стало полной неожиданностью. Я-то рассчитывал дострелить до дальней березки, а получилось…

…Нда-а-а… А получилось, надо прямо сказать, совсем некузяво как-то. Шедевр домашнего столярного дела, почему-то покинув границы родного участка, стремительно улетел за забор. Пропала стрела… Эх, самая лучшая была! Я посмотрел в щель между досками забора и…

…Заглянул в соседний сад. Там смуглянка-молдаванка собира-а-ала виноград…

В общем, не то чтобы смуглянка, не то чтобы молдаванка и не то чтобы виноград, но как-то очень близко к теме.

…Намедни соседка прочитала в журнале для садоводов про вредителей, которые селятся на яблонях и жрут там что-то, после чего ни яблок, ни, собственно, самих яблонь. Весьма напуганная информацией, она на следующий день, приставив стремянку к дереву, с мрачной решительностью исполнителя приговора полезла наверх изничтожать гадов-насекомых. В листве было жарко, подлые насекомые умирать не спешили и даже как-то издевательски посмеивались над ней с верхних веток.

…Удара в лоб она не почувствовала, просто как-то сразу оказалась на свежеперекопанной земле под яблонькой, ничего себе не повредив, благо невысоко забралась. Рядом лежало что-то весьма похожее на стрелу.

Сидя на земле, потирая лоб и разгоняя расплавленные на жаре извилины, соседка разглядывала прилетевшее изделие и размышляла о месте его происхождения.

Серега, увидев в окно, как я мастерски запулил стрелу, выскочил со справедливым и аргументированным требованием: «Лук мне дед сделал, поэтому дай я выстрелю!!!»

Соседка, явно услышав этот крик, решительно поднялась с земли, сдвинула брови и, поигрывая стрелой, как палицей, двинулась в нашу сторону.

Серега, сильно наловчившийся стрелять из лука, шустро натянул тетиву и выстрелил по странному совпадению в ту же сторону. Я даже мяукнуть не успел.

Соседка второй раз плюхнулась жопой на чернозем, раздавила червячка и до икоты напугала группку муравьев. Решительности в ней чёта поубавилось. Сидя на попе и потрясая стрелами, она говорила про нас половыми терминами, соединяя их если не виртуозно, то весьма красноречиво.

Последнее, что я видел и слышал, залетая домой и держа под мышкой Серегу, — это брошенные мощным толчком стрелы, перелетающие через забор, и слова, которые знать ему еще было рано.

А вечером я читал на ночь Сереге сказку про трех братьев, которые тоже луком баловались. Дочитав до конца и закрыв книжку, призадумался. Судя по этому сюжету…

Бл! Что я натворил… Что я натворил…

Живет по соседству бабуля

А у нас во дворе-е-е,

есть бабулька адна-а-а,

Среди бабок други-и-и-и-их

всех гугнивей она-а-а.

(Песня такая)

Собственно, бабок у нас несколько, но такая — одна. Даже остальные бабки, собравшись в говорливую кучку, не пущают в свой круг эту старую отщепенку.

А почему? Да потому, что характера она несносного, тяжелого и гугниво-скандального. И не приемлют ее ни стар ни млад. Но ей все по хер, живет не страдает, подпитывается ежедневными скандалами с соседями и не соседями. Мимо в коридоре или по лестнице молча не пройдет. Или «ходют тут всякие, в углы ссуть» пробормочет, или «к Наташке-наркоманке шастють тут». Бабок соседских тоже цепляет: «Вырядилась, как проститутка из кина, корова старая» — это самое доброе и ласковое, что можно было услышать.

Были бы бабки поорганизованней, то заловили бы эту несносную Шапокляк да и вломили бы ей чисто по-бабски, костылями да протезами.

А так никто ее не трогает, ногами не пинает, в проктологическое путешествие не направляет. Живет бабка, скандалит в свое удовольствие со всеми, не разбирая ни чинов, ни званий.

В ЖЭК любит опять же ходить, права свои словами нестандартными и грубыми отстаивать. Но в ЖЭКе почему-то не любят, когда она к ним ходит. Там мужики культурные вежливо выслушают ее слова обидные, выпроводят культурно, сядут в кружок, поплачут друг другу в фуфайку за нелегкую свою долю и дальше работать. До следующего ее прихода.

В общем, персонаж весьма неположительный по своему поведению и мозгоипательный по своей натуре.

Неделю назад возвращаюсь с работы, настроение чёта хорошее, имеется желание творить добро и красоту, мурлычу песенку фривольную. В общем, настроение и срущий голубь — брат.

Проникаю в полутемный подъезд и натыкаюсь на эту самую бабушку-сколопендру.

— Поссать, поди, зашел? — предсказуемо заскрипела бабуля. — Или к Наташке-наркоманке?

— Дык, не знаю. Как масть пойдет, — хорошее так и перло из меня.

Но бабульке мое хорошее настроение как тигру плетку в жопу: «Ходют… Потом в лифте нассано… Чтоб вас… Всех нах…» В общем, ничего нового, но, блин, настроение начало чёта портиться.

А тут еще вспомнил, что ЖЭК, сволочь, воду горячую отключил, — и все. Чувствую, что щас еще немного — и бабуле горло сгрызу, а потом ЖЭХ снасильничаю.

Тут подъехал лифт. У лифта в последний день появилась странная особенность — он приезжал по вызову, но двери открывались только спустя полминуты. Фишка была новая, и еще не все жильцы к ней привыкли.

Узрев, что кнопка вызова погасла и лифт по звуку остановился на нашем этаже, бабка вся так напружинилась, чтобы заскочить первой. Но херушки. Двери не открывались.

— НассалиВлифте… ЛифтСломалиСукиОкоянные… — речитативом завыла бабка.

Помните рассказ, как пацан засунул проездную карточку в шапку и приложился лбом к турникету в метро? Турникет открылся… Люди крестились…

И я вспомнил. Улыбнулся нехорошо так, жалко — бабка не видела. Вздрогнула бы. Достал зарплатную карточку.

— Минуту, бабуля. — Я вежливо просочился к дверям лифта, вставил карточку в щель между дверями и провел сверху вниз. — Электронный замок поставили, — пояснил я охреневшей бабке, которая смотрела на меня как Робинзон на отпечаток ноги на песке.

Через секунду дверь открылась. Если до этого бабка еще немного сомневалась в увиденном, то тут еще поперло. И сволочи тут все, и геи со шлюхами, и про подъезд обоссанный, понятное дело. И про Наташку (ну куда ж без нее?), и меня зацепило мощным матерком, а ЖЭК так тот вообще потонул в витиеватых фразеоборотах. Зацепило немного правительство и депутатов. Но совсем немного. Так, на куёк послали мимоходом, и все.

— Э-э-э-э, там, — заверещала бабка, когда я собрался выходить на своем этаже, — а где карточки для лифта дають-то?

Я вспомнил про свое бывшее хорошее настроение, про сволочную бабку, про отсутствие горячей воды…

— В ЖЭКе, бабуль. Начальник сам лично выдает в своем кабинете, — и, подумав, добавил: — Но не всем выдает, надо взятку дать, рублей пятьсот, тогда выдаст. А без взятки полгода придется своей очереди ждать.

Бабка стояла в лифте, придерживая дверь, и сумрачно впитывала полученную информацию. Потом, видимо прикинув хрен к носу, решительно надавила кнопку первого этажа. Судя по всему, злобное бабулько не любила откладывать на завтра то, что можно выеbatь сегодня.

А назавтра руководящий состав ЖЭКа во главе с нервно трясущимся начальником стоял на первом этаже и ждал бабулю. Из ихнего разговора я понял, что стремительной бабке удалось вчера весьма разнообразно поиметь начальника, его зама и ни в чем не повинную секретаршу. Начальник ПТО и главный энергетик были выеbanы так, походя. Но тем не менее все присутствовали сейчас возле лифта.

Затем все долго демонстрировали бабке работу лифта без всяких ключей и карточек, заглядывали в глаза и убеждали, что ее кто-то сильно пошутил.

Бабка согласно кивала головой, хитро щурила глаза и приговаривала, дескать, ну да, ну да, пошутили. Я сама видела. Но денег я тебе не дам! Мне ключ бесплатно положен!

Трясущемуся начальнику ЖЭКа из подъезда помогали выходить совсем посторонние люди. Он почему-то икал, подрагивал головой и обещал совершить с бабкой некое не очень красивое членовредительство.

— Ничё-ё-ё, ничё-ё-ё, вам покажу!!! — бушевала бабка на крыльце. — Я вашему начальнику напишу, как вы тут над людьми издеваетесь! Вы у меня еще посмотрите!

Написала она или нет, не знаю. Но задумчивость лифта починили в тот же вечер. И дали горячую воду. Не знаю, наверное, совпадение.

Эти страшные коньки

Вы не поверите, но раньше, то есть в детстве, я занимался различными видами спорта. Не курил и не пил. Потому что пить и курить в шестом классе как-то не разрешалось. Ну а раз нельзя было пить и курить, то выбора не оставалось — только спорт. И бокс был, и волейбол, и баскетбол. Даже шахматы и то были. Но разговор не про них, а про коньки.

Каток в нашем поселке отсутствовал как класс, а вот в соседнем, находящемся за три километра, там он был. Крытый, с яркими фонарями под потолком, обогреваемый. Последнее было крайне важно, поскольку при температуре на улице под пятьдесят градусов минуса температура на корте держалась стабильно минус десять. Можно сказать, заодно и грелись там.

Как вы знаете — а если кто помоложе, то и не знает, — раньше с коньками была маленькая проблема. Коньков не было. Совсем. Точнее, было то, что называлось коньками, но вот на полноценные коньки они как-то не тянули.

Не, ну вы помните? Черные, из пупырчатой кожи ботинки, которые заканчивались сразу на щиколотке, и лезвия из непонятной стали, которые были приклепаны к этим ботинкам, наверное, стаей криворуких мартышек, да еще и в ночную смену перед Новым годом. Потому что такого косорылья я не встречал никогда. Ну, может, кроме ВАЗа.

Не поверите, но я видел коньки с непараллельными полозьями, приклепанными всего парой клепок, приделанными на одном ботинке ближе к носку, а на другом — ближе к каблуку. И как эталон советской промышленности — полозья, приклепанные задом наперед.

Понятное дело, кое у кого были и канадки, но это была такая же несбыточная мечта, как щас личный вертолет.

И я катался на вот таких уродах, а что поделать?

…— Серега!!! — сильнодецибельным воплем проорала мне в ухо телефонная трубка. — Серега!!! В комиссионке коньки лежат! Новые!

Это звонил Вадик.

Я чуть трубку не всосал от волнения. Не, поймите правильно, на краю земли в какой-то задроченной комиссионке продаются коньки! Тут и еды-то нормальной не всегда было, а уж коньки в свободной продаже — это вообще сродни приезду к нам на велосипеде большесисьной Саманты Фокс.

Быстро выцыганив у матушки три рубля, мы с друганом ломанулись в магазин. Он не обманул. Коньки там были. И не просто коньки, а коньки… конькобежные. То есть на обычных удроченных ботиночках были набиты конькобежные полозья. До этого такую красоту я видел тока лишь в кино.

Переглянувшись, мы ломанулись к кассе и через минуту стали обладателями чудовищных по своему виду средств передвижения по льду.

…На корте, как обычно, играла приятная музыка, ярко светили лампы, пары постарше, романтично взявшись за руки, неспеша нарезали круги вдоль бортика…

Когда мы с Вадиком гордо ступили на лед, умолкла музыка. Стихли разговоры. Остановились люди.

Не, вы поймите правильно, в те времена не привозили нам коньки нашего тридцатого размера. Вообще никакие коньки не привозили. А тем более конькобежные. Хорошо, хоть повезло несусветно, такие успели купить.

Лишние десять сантиметров коньков мы привычно набили газетой. Плюс еще сантиметров десять за ботинок, как когти тираннозавра, торчали полозья. Короче, зрелище вышедших на лед двух низкорослых хлопчиков, но с ногами размера вполне устрашающего вызвало маленький мозговой инфаркт у присутствующих.

— Поехали! — произнес Вадик историческую фразу и даже махнул рукой. После чего он сделал корпусом движение вперед и как-то резко исчез из плоскости наблюдения. Такого в нашей программе предусмотрено не было. Я опустил глаза туда, где Вадик пытался безуспешно принять вертикальное положение. Встать нормально ему мешали длинные полозья. Поизвивавшись на льду, как змея на кухне в Таиланде, и зацепившись за деревянный бортик, он каким-то изящным кульбитом вскочил, одновременно подтянув под себя ноги…

Теперь он не валялся на льду. Но и не стоял. Я даже сейчас затрудняюсь назвать ту позу, в которой Вадим обрел всеобщую любовь и гром аплодисментов. Стоя в полуприседе, низко опустив голову и оттопырив тощий зад в шерстяных трениках, он судорожно держался за доски бортика, отчаянно пытаясь сохранить равновесие. Изюминкой в его позе было положение ног, точняк как у балерины, а вместо носочков он стоял на кончиках лезвий. При взгляде на него почему-то вспомнился Некрасов со своей «…Бедная баба из сил выбивается…».

— Смари, как надо! — я стремительно бросил свою тушку вперед и сразу же чуть не потерял самого себя.

Движение на этой конструкции извращенного изобретателя было резко прямолинейным, но, несмотря на то, что ноги выгибались то вправо, то влево в районе щиколоток, с курса я не сходил.

Обретя кой-какой опыт, чтобы не упасть, я, понятное дело, сразу же и разогнался по прямой. Пролетая мимо все еще дрожащего в застенчивой позе Вадика, я окинул его гордым взглядом. Типа, смари! Ну и всех тоже заодно окинул.

И тут пришло время поворачивать, чтобы не врезаться в бортик. Как оказалось, поворачивать в них было не то что невозможно, но просто непривычно настолько, что я, чесс говоря, со своими гордыми взглядами и не успел даже наметить поворот.

Разогнанное на чудо-коньках тело как-то резко, неожиданно и весьма обидно со всей своей маленькой дури влупилось в бортик. И все бы хорошо. Ну ударился так ударился.

Но все это происходило на глазах еще не отошедших от Вадиных пируэтов зрителей, которые, не успев разогнуться от некрасивого ржача, опять согнулись, неприлично всхлипывая. Кстати, девочки тоже ржали обидно. Да и это хрен бы с ним, но тут был еще один казус.

В момент атаки бортика, сделанного из вертикальных досок, я в последний миг перед аварией как-то нещадно струсил и поэтому недальновидно отклонил тело назад. Тело, ясен хрен, все равно врезалось в борт. Но коньки врезались раньше и, войдя между досок, там застряли, намертво зафиксировав мои копыта в сильно неудобном положении.

Пришлось делать вид, что все идет по плану и я просто яйцами прислонился отдохнуть. К тому времени Вадик, который обрел более-менее устойчивую позу, поковылял ко мне какой-то странной иноходью. Ноги его слушались слабо, особенно левая. Она все время норовила уйти куда-то вбок, в то время как правая периодически выворачивалась носком вовнутрь. Для удержания равновесия он махал руками, как пьяный дирижер, исполняющий рок-н-ролл. Но, несмотря на такую странную походку, Вадик довольно шустро ковылял ко мне по льду.

Вынуть меня из досок оказалось не так-то просто, но через некоторое время все получилось. И тут интимным хреном встал вопрос дня: как дойти назад до места старта и при этом не уронить свою мужскую честь и не ушибить достоинство. Предложение двигаться назад опять в коньках вызвало резко негативную реакцию и у меня, и у Вадика.

Рассматривался вариант перелезть через бортик и, сняв эти чудо-конечки, быстренько в носках добежать до раздевальни. Но поскольку работники, которые чистили лед, особо не заморачивались его утилизацией, то всю сметенную крошку кидали прямо за борт. Поэтому пробежка в носках по колено в снегу была отклонена как негуманная.

В результате оживленной, но недолгой и продуктивной дискуссии стороны пришли к общему мнению.

…Когда мы с Вадиком гордо ступили на лед, умолкла музыка. Стихли разговоры. Остановились люди.

Мы же, стараясь делать вид, что все идет как надо, засеменили к выходу, провожаемые взглядами, которые выражали весьма разнообразные мысли, в большинстве своем, как мне показалось, направленные на охарактеризование нашего психологического состояния.

Не то чтобы нам было некомфортно под этими взглядами… Наверное, нет… Психологического дискомфорта не было. Просто очень сильно мешали балансировать на скользком льду коньки, которые мы сняли и теперь тащили в руках.

Это был мой первый и последний опыт стремительного скольжения на специально предназначенных для этого приспособлениях.

Не сотвори себе кумира, или Про нунчаки

Я не знаю, на кого желает быть похожим нынешнее поколение. Наверное, на покемонов, ну или на человеков — тьфу три раза — пауков. Да и вообще, сейчас большой выбор кумиров — от вошедшего снова в моду благодаря японским менеджерам вечнокоричневого Чебурашки и до совсем уже непонятных Шрека, Халка и прочих персонажей.

У нас было проще. У нас не было видео. Точнее, было, но далеко не у всех. А уж фильмов, записанных в качестве «а ну-ка, угадай, что на экране» было совсем мало. Понятное дело, что в «качестве» фильмов не было вообще.

Поэтому кумиров было немного. Ожившие мертвецы, акула из «Челюстей» и Джеки Чан. Почему-то на «оживших» никто походить не хотел, а на акулу — комплекция не позволяла. Это сегодня хлопцы все через одного широкорожие да холодцеобразные, а мы все как на подбор были дрыщи худосочные. Но, правда, шустрые. Не, ну какие из нас «Челюсти»-то?

А вот Женя Чан пришелся впору. А как он орудовал различными инструментами, это просто песня! Правда, после того как я стремительно завертел сучковатый шест вокруг головы и на излете получил сучком промеж бровей, как-то резко охладел к этому виду оружия. А вот нунчаки — это да.

В кино, конечно, было видно, что собой представляет это экзотическое оружие, но вот подробности в виде размера и материала — тут было непонятно.

Первые нунчаки, которые мы мастерили всей толпой, к месту тренировки несли также все вместе. Правда, по очереди. Потому что одному пронесть такое было трудновато. Как финал — кто-то, держась двумя руками за одну палку, вторую раскрутил, как вертолет, но худое тело не выдержало получившейся амплитуды, и очередной спортивный фингал внес нужные коррективы.

Первое — спортивный снаряд должен быть меньше. Второе, это уже предложил Вадик, потирая свежий фингал, — надо, говорит, очистить его от коры и срезать сучки. Посмотрев еще раз видео, консилиум с ним согласился. У Чана и вправду нунчаки были без сучков, и даже, по-моему, полированные.

Второй снаряд получился красивше первого. И легче. Легче настолько, что Вадик, уже забыв про травму, заорал, что он сейчас тут всем покажет класс с правильным инструментом. Мы посторонились, и Вадик показал. Нет, в глаз, как в предыдущий раз, он не попал. Глаза он, помятуя недавнее, убрал далеко. А вот по яйцам попал. Причем себе. Бросив оземь инструмент ниндзя и внезапно выпучив уже синий с прошлого раза глаз, Вадик смотрел на нас даже как-то с укором, что ли. Не, что такое получить в бубенцы мы все знали, в драке там, ну или в спорте. А вот нунчаками… это, можно сказать, был наш первый опыт. Точнее, это был опыт Вадика, но мы все надеялись, что он нам расскажет.

Второй смелый был Димон. Смелый и сильный. Поэтому, покрутив нунчаки, он как-то незаметно для себя оторвал от них палку, которая и прилетела счастливому Вадику. Вадик уже было только начал выпрямляться и на правах опытнейшего ниндзя давать советы Димону, как правильно крутить надо… А тут вот такая незадача.

Теперь наш многоопытный напоминал кастрированную обезьянку, не знаю, как порода называется, но с такими вот грустными зрачками и черными кругами вокруг глаз. В общем, Вадик стал не боец.

Мне повезло больше. Когда очередной консилиум пришел к выводу, что веревка, соединяющая палки, — это неправильно, а правильно — это цепь, то как раз в этот момент, видно слыша крики и стоны Вадика, матушка, выглянув из окна, позвала меня домой как-то даже строго и бескомпромиссно.

А пацаны остались испытывать нунчаки, соединенные цепью. Зато на следующий день я один был без сине-малиновых отметин на лице. Просто до меня не дошла очередь. А вот Вадик, он вообще по жизни без очереди лез. В результате наутро он стал походить на неведому зверушку, жалостливую и очень несчастную. Два синих глаза, а поперек лба этакая загогулина, означающая то ли принадлежность к могучему племени ниндзя, то ли результат самоистязания нунчаками, уже соединенными цепью. Не знаю. Наверное, просто меня вовремя позвали домой во время этой коллективной экзекуции.

P.S. Нашли на свалке сиденье от унитаза с крышкой. Деревянное. Еще, помню, спорили, чей щит будет. Тоже, кстати, в каких-то рыцарей тогда весьма вдумчиво играли.

А щит достался, как ни странно, худющему очкарику-отличнику Петеньке. Как боец он был фигня, зато знал историю и куда тыкать мечом.

Но песнь не про это. Щит Петенька смастерил просто — привязал поперек сиденья веревку и за нее держался. То есть вся конструкция крышка — сиденье была у него на руке.

После первого же удара мечом по Петиному щиту, которым он прикрывал лицо, вниз откинулась крышка, и как бы из сортира на нас глянула удивленно-очкастая Петенькина рожа. Собсно, вся битва и завершилась этим одним ударом, поскольку зрелище выглядывающих умных глаз за очками из толчка не мог вынести никто.

Истерика была и у нас, и у прохожих. Повторить такое мы больше не смогли.

Бумеранг

Вот по просеке идет мальчик. Он беззаботен, весело улыбается веснушчатым лицом и, демонстрируя полное отсутствие слуха, напевает какую-то песенку. Глядя на эту детскую беззаботность, невольно вспоминается собственное детство, да и как его не вспомнить, если этот пацан я.

А буквально за два дня до прогулки по просеке я закончил читать книгу про индейцев. О-о-о-о! Какие это были благородные и краснорожие люди! Они скакали на лошадях, стреляли из луков, кидали томагавки и бумеранги. В общем, как могли защищали свою честь и честь девушек своего племени от назойливых посягательств белокожих.

По окончании прочтения, я, еще находясь в мечтательном состоянии, сделал себе лук, но как-то с ним не сложилось. То ли лук не получился, то ли стрелы были кривые, уже не помню. Следующая очередь была за томагавком. Его роль блестяще исполнит туристический топорик, но ровно до того момента, когда матушка узрела свой пододеяльник, в который я самозабвенно метал топор, натянутым на заборе. После этого воинствующая бледнолицая пообещала отважному индейцу неподъемных пилюлей и унесла пододеяльник зашивать.

Оставался бумеранг. Без вариантов. К счастью, в книге хоть и не было чертежей, но описание было настолько подробным, что я не колеблясь приступил к воплощению мечты индейского оружейника. Тем более, как специально, на даче завалялась кривая коряжка как раз нужной формы.

Целый день я фонтанировал древесной стружкой, и наконец к вечеру из-под золотых рук мастерового вышел бумеранг.

Все было сделано точно по описанию, в том числе и лопасти винтом. Единственное, о чем в книге не было сказано, это про его размеры. Но, прикинув детским умом, что индейцы — люди серьезные и мелочами заниматься не будут, выстругал изделие соответственно своему представлению. Возможно, Чингачгук и крутанулся пару раз в своем склепе, но меня уже ничто не смущало. И даже то, что батя, увидев, какую буратину я сваял, нервно икнул, как-то меня не смутило. Ибо я обладал настоящим бумерангом!

Первое испытание было решено провести на поляне.

Пока я пер этот гигантский вентилятор до места пуска, умудрился уронить его на лапу соседской огромной собаченции, которая подбежала ко мне с какими-то явно нехорошими мыслями. Серьезная животная, которой и перечить-то никто не смел, взвизгнула, глянула на меня с ужасом и нырнула обратно под забор. Я еще тогда заподозрил некоторую авантюрность предприятия, но…

…Взявшись обеими руками за край винтообразной деревяшки и ухнув от натуги, я попытался запустить ее в сторону предполагаемого противника. То ли противник был далече, то ли детские пальцы сильно слабы, но бумеранг почему-то не полетел. А даже совсем наоборот — упал вертикально вниз.

Фигня задача. Покрепче ухватившись за непослушную древесину, я сделал два оборота вокруг своей оси и, крякнув, запустил изувеченное дерево вдаль. Странное дело, вроде как бумеранги должны возвращаться, рассуждал я, разыскивай свой шедевр в высокой траве.

Наконец я его нашел, а заодно сделал вывод, что кидать надо сильнее, выше и так далее.

Привычно сделав два оборота вокруг себя, я разжал пальцы и с удовольствием увидел взмывшую ввысь свою каракатицу.

— Фима! Фимочка! Ты где? Где ты, мой маленький!

Навстречу мне по поляне шла какая-то тетка, пристально смотрела в траву и даже изредка ее шевелила носком туфельки.

Тетка была красивая, одета сильно модно и вся такая манерная-манерная. Сейчас таких называют — гламурные. На руках были белые кружевные перчатки, которые она периодически брезгливо отряхивала.

— Фимочка, ну где же ты, мой маленький?

Я еще подумал: ребенка, что ли, потеряла? Так какого фига ты его в траве ищешь? Мальчик-с-пальчик, что ли?

И тут я заметил некоторую настороженность в обстановке. Почему-то замолчали птицы, даже кузнечики и те заткнулись.

Почему все насторожились, я понял довольно быстро. Можно сказать, сразу. Мое нехитрое изделие летело прямо на красивую тетю. А красивая тетя, ничего не видя, все шевелила высокую траву и искала своего Мальчика-с-пальчика.

«А мне ведь писец, — почему-то мелькнула мысль. — Угроблю тетку — будет неприятно».

В том, что ее угроблю, я почему-то ни капли не сомневался. Ибо получить с налету в бубен таким вот дельтапланом — это не то что нежную тетку, тут и самца гориллы запросто можно разума лишить.

Но судьба была благосклонна ко мне. Или к ней. Тут уж совсем непонятно.

Это я так долго рассказываю, ибо заново переживаю сию романтическую историю. На самом деле все заняло совсем мало времени.

— Ну где же ты, противный Фимочка? Покажись…

В этот момент жестокий инструмент — бумеранг, лениво вращая своими чудовищными лопастями, с отвратительным чваком врезался в землю в метрах пяти от красивой тети.

И буквально в ту же секунду, разрезая летнее марево истеричным визгом, из травы взмыл получивший в жопу деревянным пропеллером, как я сейчас понимаю, долгожданный Фима.

Фима оказался совсем не Мальчик-с-пальчик, а скорее песик-с-носик. В летящем и похабно визжащем существе с трудом угадывался представитель достойного племи собачьих. Скорее оно напоминало облезлого старого хомяка, который сослепу сел на ежика.

— Фимочка! — взвизгнула красивая тетя, и ее визг гармонично слился с визгом воспарившего Фимы. А Фима летел и причитал, летел и причитал. Я как-то автоматически отметил, что летит он хоть и гораздо ниже моего бумеранга, но, бесспорно, красивее. Еще подумал, что в следующий раз надо будет к лопастям свисток привязать, чтобы так же летело и свистело.

…Все-таки крайне неудобно гнаться за мальчишкой на каблуках и со свистящей собачкой под мышкой. Фима уже израсходовал весь отпущенный ему создателем визг и теперь, открыв маленькую пасть, просто свистел на одной ноте, зажатый под мышкой и выпучив мне в спину свои два огромных глаза.

Вернувшись через час, я нашел на поляне свой бумеранг. Точнее, то, что раньше называлось бумерангом. Красивая тетя, не догнав меня, вернулась на поляну и долго мстила суровому оружию справедливых индейцев, превратив бумеранг в две потрепанные лопасти от Карлсона-неудачника.

Ягодки-грибочки

Есть в природе много всяких зверушек симпатишных: белочки там, бурундуки разные мохнатые, лисички любопытные. Всех и не перечислить. Но все они имеют одно родственное свойство: когда смотришь на животин этих со стороны, умиляешься, как тетка, зависшая над коляской. Ути-пути, какие мы миленькие, маленькие и красивенькие.

Но как только какое-нить зверюго тебя за палец вкусит, ну или в кучу животную ненароком наступишь — все. Никаких те «ути-пути», и тем более «какой миленький».

Урод горбатый — это минимальная характеристика еще недавно красивой и веселой зверушки.

…Грибной сезон нынче в разгаре. Грибов столько, что впору не косой косить, а на комбайне заезжать в лес. Как сойдешь с дороги, загнешься рачком — и попер, попер в такой вот еротичной позе грибки резать да в ведерко складывать.

Намедни мы с товарищем заперлись в лес, загнулись, как два рака, и похромали потихоньку.

Чую, все. Поясница хрустит, в мозгу многокровие начинается. Да и поднадоело как-то.

Поднимаю голову, смотрю, метрах в пяти коллега согнулся в кустах и что-то там похрустывает. Жрет что-то, что ли?

— Эге-гей!!! Отдыхать пора!

А вот когда коллега выпрямился, тут я немного обосрался. Лицо у коллеги совсем не человеческое, а очень даже медвединое. Правда, сильно оhуевшее от неожиданности. Изо рта веточка с куста голубики свисает, а в глазах… Да чёрт его знает, чё там в глазах. Я не офтальмолог и не смотрел в них.

Ситуация самая что ни на есть заеbись. Я, медведь и ведро с грибами. Вот такой треугольник.

А эта гризли еще так лапой по морде своей глумливой провела, веточку так небрежно смахнула с ибальничка и села как-то совсем по-человечески на жопу. Типа, в театр пришла.

Я хоть и обосрался на ягель от такого зигзага жизненного, но хладнокровия не растерял.

Тока чё делать-то? В задумчивости сунул палец в ноздрю и, видимо, невзначай растревожил кусочек мозга, отвечающий за различную, в быту ненужную информацию.

Информация гласила, что съебываться от медведя — это выход неправильный и чреват сильно порванным ачком. А правильный и умный — это громкими звуками отпугнуть его. Ну да, ну да… Тота эта мракобесия на жопу уселась, не иначе в ожидании громких звуков от меня.

И тут чёта гремучее сомнение меня взяло, потому как первоначально, идентифицировав зверюгу, я так громыхнул метеоризмом от неожиданности, что, если бы теоретики были правы, у медведя сердце бы прямо на мох через жопу выскочило, bлять, от страха.

Не, а чё делать? Полведра грибов — не оружие против косолапого, а перочинный ножик, которым я лихо кромсал грибы, пришлось застенчиво спрятать за спину. А то, не ровен час, это чудище узреет в руках холодное оружие и еще поймет неправильно. Ну на hуй.

А ведро такое большое и гулкое. Выкинул всю свою добычу под ноги да как влупил ладонью по днищу. Звук пошел такой, как тыща пьяных шаманов в бубны въебали.

Миша, конечно, малька обалдел от такой симфонии и даже назад попятился.

Чую, действует музыка на зрителей, действует! Закатил, значит, глаза до самого затылка, чтобы поэффектней было, врезал в тамтам какой-то мотив негуманный и плясовой. Аж сам в раж вошел. Луплю по ведру, песню пошлую кричу и с удовольствием наблюдаю, как эта манда шерстистая шустренько так лыжи в сторону, противоположную от меня, навострила.

Тут я совсем разошелся! Крик, грохот бубна, даже пританцовывать начал. Думаю, поору еще пять минут для гарантии, ну а потом домой штаны стирать.

Тут, в самой середине куплета, чую, чья-то лапа поганая мне на плечо так тяжело, бумс…

У меня аж яйцо к ноге примерзло. Ну, сука, думаю, фиг я теперь штаны отстираю! А сам стучу в ведро, как энерджайзер пиzzданутый, и остановиться не могу. Заклинило чёта. Только песня оборвалась, потому как что-то там внутрях сперло.

— Серег, ты чё тут, мухомора понюхал?

Ёпт! Оборачиваюсь: товарищ с ебальником, вытянутым в лошадиный профиль, смотрит на мою самодеятельность.

Как сейчас, слышу его рассказ: «Выхожу на поляну, а там ты. Лупишь в ведро рукой, орешь глупости всякие типа: «Хади медветь, хади, хади. Я невкусный, несъедобный…» и еще танцуешь забавно так по грибам рассыпанным».

…Короче, господа. Имел я в плодоножку все эти грибы вместе с лесной фауной! Лучче в магазине все купить.

Забирал папаша из садика ребенка

— Сережа! — Голос супруги был как-то неожиданно бескомпромиссным, и в нем звенело какое-то железо. — Сережа! Сегодня ты забираешь ребенка из садика!

Это был писец. Стало страшно, и в животе чёта затряслось, как перед кабинетом стоматолога.

Я вообще-то не совсем трус, но ходить в садик или на родительские собрания — это ну его на фиг. Тут я самый главный дезертир.

Но, судя по голосу, ей было глубоко по барабану, чё у меня трясется и что я думаю.

Первый раз пойти в садик за ребенком — это что-то типа как первый раз порулить самолетом. Хотя, наверное, с самолетом дела обстоят проще.

…До садика я шагал бодряком, выпрямив сутулую спину и гордо подняв умную голову на тонкой шее. Я шел, печатая шаг, и все вокруг, понятное дело, видели и догадывались, что человек идет на подвиг. Он идет за ребенком!

Все было прекрасно ровно до того момента, когда я открыл дверь и шагнул в эту резервацию малолетних, стремительно-орущих особей. Все началось с того, что один маленький, голов на десять ниже меня, мальчик, высоко задрав голову и глядя мне куда-то в пупок, спросил: «Дядя, а ты чей папа?»

А второй мальчик, с любопытством смотревший на меня, почему-то решил ничего не спрашивать. А молча, но, блин, с поразительной точностью запустил в меня пластмассовой куклой, которую, судя по хныкающей в углу девочке, он недавно вероломно экспроприировал.

Кукла, без ноги и прически, вращаясь, как китайский гимнаст, и кривляясь в воздухе, залетела мне оставшейся ногой куда-то под нос. Мальчик удовлетворенно хмыкнул, гордо посмотрел на девочку и удалился в игровую комнату.

Тот, который любопытствовал насчет моего отцовства, поднял куклу и как-то нехорошо посмотрел на меня. Будто биатлонист на мишень.

— Мальчик. Иди. Иди-и-и отседа, пока дядя не подмог тебе это сделать.

Мальчик послушно развернулся и стреканул от меня вслед первому ребенку.

— А вы чей папа? — неожиданно раздалось сбоку.

Я дернулся, как суслик, случайно поссавший на шесть киловольт, присел и закрыл голову руками.

— Вы за кем пришли? — Надо мной нависала воспитательница и смотрела, как Фрекен Бок на Малыша.

Я сделал вид, что потерял запонку от кальсон, встал с колен, принял мужскую, гордую позу и небрежно молвил:

— Да за ребенком…

Типа, я по восемь раз на дню за ребенком хожу.

— Да? — в голосе этой широкоформатной тети слышался невнятный сарказм. — И кто же ваш ребенок?

Когда я назвал фамилию, тетя дернулась глазом, но в общем повела себя достойно.

Развернувшись и бормоча что-то про яблоки и яблони, поплелась за дитем.

— Ждите тут. Я щас приведу…

Я ждал. Потом еще подождал. Потом подождал много…

Ну что делать? Я снял обувь (носки оставил!) и направился в направлении исчезнувшей воспитательницы.

В общем-то по роду работы я имел честь наблюдать суету, свалку и беспорядок. Но то, что творилось в игровом зале, на некоторое время прибило меня к полу.

Человек тридцать детишек с энергией маленьких реакторов и энтузиазмом саранчи мелькали по комнате, как пули. Кто-то кому-то ломал паровозик, отчего обиженный оппонент, проявив стойкость и выдержку, уже крался к обидчику, держа в руке за единственную ногу мою недавнюю знакомую куклу. По-видимому, эта кукла была самым популярным средством разборок.

Кто-то, уйдя в себя, тихонько рисовал в углу красками, от чего обои напоминали полотна гражданина Малевича, а конкретно — «Пейзаж с пятью домами». Кстати, рисунок на обоях был даже симпатичней оригинала.

Некоторые, видимо особоохраняемые буйные, под надзором второй воспитательницы, обладающей не столь внушительным экстерьером, но весьма устрашающей гримасой, пытались складывать игрушки в коробки, но как только набиралась одна коробка и малыши переходили ко второй, первая тут же с нереальной скоростью опустошалась ихними собратьями и сосестрами.

Поначалу я пытался выискивать взглядом моего дитятко, но, поняв, что еще минута наблюдения — и мои глаза начнут смотреть в разные стороны одновременно, решил, что легче найти широкую воспитательницу, а уж потом мой маленький объект.

— Галина Анатольевна! — крикнул я в пространство.

В зале резко повисла тишина, тридцать тел замерли, тридцать голов повернулись в мою сторону и тридцать пар глаз просканировали подавшего голос.

Процесс идентификации был недолог. Уже через секунду мелкая толпа, синхронно выдохнув «Не моё», вернулась к своим важным делам.

Странное дело, среди этого муравейника почему-то не оказалось моего детеныша.

Осторожно, дабы ненароком не наступить на кого-нить стремительного, но мелкого, я преодолел это хаотичное движение и заглянул в соседнюю комнату.

В комнате стояло тридцать кроватей и шкафчики по стенам.

— Галина Анатольевна, вы тут? — подал я голос.

И тут я заметил ее. Точнее, не всю ее, а только кусочек, до боли напоминающий жопу. Вернее, даже не жопу, а жопень! Этот самый жопень, размером с аэростат, торчал из-под кроватки, которая стояла вплотную к шкафчику, и символизировал неутомимую тягу к кондитерскому, мучному и прочему пищевому производству.

— Ту-у-ут… Где-то, — хрипло и сдавленно произнесла жопень.

— А позвольте… Это… вы чего тут? — вежливо поинтересовался я у попы.

— Чаво, чаво… — колыхнулись окорока.

— Так все-таки? — я был сама любезность, но диалог с жопой мне уже начал надоедать.

Не, поймите меня правильно, я не против продуктивного диалога, но к длительному разговору с ягодицами я еще морально не готов. Их все-таки двое, а я один.

Задница немного покряхтела и продвинулась под кроватку еще на пару сантиметров:

— Здеся он. Тута вот.

Тут я, кажется, начал догадываться, почему полста кило сала с упорством крота пытаются залезть в неприспособленную под эти объемы щель.

Там, под кроваткой, замаскировавшись под линолеум и строя крамольные рожи, сидело мое дите и упорно не хотело покидать свое убежище. Меня оно пока не видело, а на зов воспитательницы вылезать не торопилось.

— Серега! — Мой голос был серьезен и строг. — А ну, вылезай оттуда живо!

Услышав знакомый голос, сынуля змеею проскользнул мимо объемного тела и, довольный, щуря хитрые глазки, появился на свет.

— Ну что, хулиган! Иди, одеваться будем.

Серега умчался в раздевалку, и я неспеша направился туда же.

— Ы… — раздалось из-под кровати. — Ы-ы-ы-ы-ы.

Кроватка судорожно задергалась, завибрировала и жалобно застонала.

— Ы-ы-ы-ы… — повторилось оттуда, и без перехода жалобно-грустное: — Йопт… Застряла…

Я с интересом воззрился на натюрморт «Винни-Пух в гостях у Кролика». Справедливости ради надо отметить, что медвежья задница была на порядок меньше, чем у Галины Анатольевны.

Вообще-то я спешил, но бросить задницу, попавшую в такую ситуевину, не мог.

— Простите, мадам… Позвольте, мадам… — я приподнял край кроватки, ожидая немедленного выползания тела. — Ничего не бойтесь, мадам…

Мадам подтянула колени, собираясь выползти наружу, но последние слова оказались явно не в тему, потому как край необычайно тяжелой кровати выскользнул из рук и с забавным чмоком хряпнул где-то в районе рудимента, глубоко спрятанного под наслоением сала.

«Бlять!!» — разнеслось из-под кроватки совсем непедагогичное.

После столь яркого всплеска эмоций ее ноги, не выдержав веса задницы и кровати, медленно и безостановочно разъехались в разные стороны.

Теперь передо мной лежала ужасная пародия на курочку, которую развернули и приготовили к запеканию. Причем только заднюю ее часть. Зрелище было ужасным, разрушающим психику и заставляющим поверить, что сказки про мутантов, оказывается, не такие уж и сказки.

…Наконец попа пошевелилась и начала самостоятельно выбираться из-под предмета интерьера. В ходе движения задом она что-то не рассчитала, врезалась головой во что-то там и со знакомым недетским возгласом продолжила движение.

Убедившись, что тетя весьма самостоятельная и моя помощь уже не только не нужна, но и, как оказывается, противопоказана, и поняв, что после того, как она вылезет, меня будут немножко журить, я, скользя носками по линолеуму и падая в поворотах, ломанулся на выход, по пути запрыгнув в туфли.

Около выхода, заботливо придерживая открытую дверь, стоял уже самостоятельно одевшийся Серега.

Познание дайвинга

В одно прекрасное лето, накануне которого мне исполнилось десять лет, собрали родители вещички немудреные да опыт свой житейский и навострили кеду на юга. Чтобы, значит, позагорать на пляжике, фруктов вкусить южных, ну а потом можно с чистой совестью и обратно на Севера работать.

Вот только во всей этой поездке был, тэкскэть, для меня один нюансик. Просто как-то с рождения не задалось у меня с плаванием. В душе мылся, ванну смело набирал до краев и не тонул, в бассейн два раза ходил, на бортике постоял не боясь. А вот в водоемах побольше, прямо скажем, не улыбалась мне удача. То ли отростками я дрыгал не по тому азимуту, то ли ливер был тяжел, не знаю. Но факт остается фактом — плавать я не умел. Кстати, и до сих пор не умею.

Но в тот раз родители мои личные в целях приобщения меня к водоплаванию прикупили мне маску подводную с трубкой и ласты.

Я, как взял в руки все эти приблуды, сразу понял: вода — моя стихия! И по хрен, что плавал я как вилка в йогурте. Маска с ластами вселили в меня просто невъеbическую уверенность в собственных плавательных силах. Особенно после того, как я напялил на себя все это дайвинг-снаряжение и подошел к зеркалу. Сомнений не осталось: я умею плавать!

Еще полдня я пьяной водомеркой шарахался по квартире в ластах и в маске, пугая домашних внезапным своим появлением из-за углов. Ходить в ластах было крайне неудобно, но зато они не шлепали, когда я крался по ковру.

И хотя после того, как я вот так, по ковру, подошел к бате сзади, он, уняв икоту, пообещал мне вырвать эти ласты с корнем, рвения моего не поубавилось.

…По дороге на море, а ехали мы на машине, остановились около какого-то озера отдохнуть и перекусить. Я, как увидел воду, ажно встрепенулся весь! Срочно, где мое снаряжение? Душа дайвера требовала стихии.

Сноровисто (а фуле полдня тренировался дома?) напялив на берегу маску, всунув куда надо трубку и нацепив ласты, я судорожно поскакал к воде.

Почему-то по камешкам скакалось не так сноровисто, как дома по ковру. И впервые меня посетила мысль, что все может оказаться несколько сложнее, чем я предполагал.

Как нырять, я знал и умел, потому что видел много фильмов, где люди в снаряжении, подобно моему, красиво уходили с борта лодки в воду. И я четко усвоил: нырять правильно спиной вперед. То есть в теории мне равных не было.

…Не добегая до воды метров пять, я на ходу, чтобы не терять инерции для красивого нырка, развернулся и приготовился изящно, как в кино, занырнуть в пучину. Но что-то пошло не по плану. Оставалось совсем немного, когда ноги, бегущие пятками вперед, как-то заплелись, и нырнул я вполне изящно, но, блин, немного рановато. До воды еще оставалось метра два, а я уже нырял.

Взметнувшиеся выше головы ласты заметили злобные отдыхающие и очень некрасиво заржали. Мне стало даже как-то обидно и неуютно. Тем более что при падении на спину я воткнулся трубкой в землю и чуть не оставил все зубы на загубнике.

Ничё, ничё-ё, утешал я себя. Коперника тоже не сразу сожгли… И у меня получится.

Вторая попытка была умнее и напичкана знаниями, почерпнутыми из моего предыдущего опыта. Опыт подсказывал: задом ныряют тока с борта лодки. А во всех остальных случаях надо передом.

Зайдя по колено в воду, я оттолкнулся своими худосочными отростками и, изобразив в воздухе американскую горку, смело вошел в чуждую мне среду.

Среда в натуре оказалась чуждой и враждебной. Причем настолько, что я и не ожидал. Удар воды получился такой силы, что мое тощее лицо полностью, вместе с ушами и мозгами, провалилось в маску, а здоровое овальное стекло, сильно приблизившись к выпученным в ожидании встречи с прекрасным зрачкам, несколько свернуло нос куда-то вбок.

В состоянии нереального удивления я, пробив верхние слои водоема, почти вертикально вошел в нижележащие слои. Последние оказались не такими уж и толстыми. Этот нюанс я непроизвольно отметил, когда воткнулся всем своим озадаченным лицом в дно, на котором росли какие-то красивые зеленые заросли, из которых стремительно и постоянно с ужасом оглядываясь удирал какой-то рачок. В тягомотине своей жизни этот рачок был нетороплив и тормознутен, и за это над ним посмеивались все обитатели. Но сейчас он несся гигантскими скачками по дну, удивляя местную ихтиофауну внезапным превращением и настораживая выпускаемыми пузырьками воздуха.

Воткнувшись забралом в дно, я на секунду задумался. Что-то тут шло не так. Может, ласты неправильные?

Я осторожно пошевелил ими… Они шевелились. Но я почему-то все еще не плыл. В панике я заскреб ластами по дну, пытаясь проплыть хоть сантиметр, и тут же врезался макушкой в корягу.

Уже всплывая, я начал догадываться, что карьера дайвера у меня, наверное, закончилась.

А на берегу какие-то гады — много гадов — ржали, глядя на то, как маленький мальчик осваивает суровую стихию.

Романтика

Не, туризм — дело хорошее. Палатка, костерок с котелком, природа. Животные разные симпатичные бегают, птички из клювов извергают различные ноты. Романтика, да и только.

Это сейчас я стал круглым и ленивым, а всего несколько пятилеток назад я был худым и шустрым. Ну и поэтому не чурался лесной романтики, палатки и, собственно, птичек.

В этот раз мы с другом нахлобучили на себя рюкзаки брезентовые, нацепили сапоги резиновые и кряхтя поползли за романтикой и комарами. Да, помимо гигантского рюкзака, в который поместился бы я сам, причем в нонешней комплекции, что-то угораздило меня взять с собой палатку. Палатка была небольшая (иначе бы я помер под ней, не дойдя до леса), но уютная.

Шли мы недолго, но сильно фигово. Недавно прошел дождь, и хотя тайга благоухала после дождика различными травянистыми запахами, нам на это благоухание было немного положить. Устали, как Моська после изнасилования слона, и по приходе на место сил хватило только на подогнуть колени и чавкнуться на мокрый мох горизонтально.

Но мы же не поспать сюда перлись, испытывая жажду и лишения? Тем более что впереди маячила река, на берегу которой и планировалось поставить палатку и вкушать свежий чаек напополам с романтикой.

Берег, на который мы установили палатку, плавно спускался к воде, до которой было еще метров двадцать, вода неторопливо бежала, отражая красивые ели и животы пролетающих низко птичек. Погода была изумительно тихая, и только какой-то маленький зверек, сожрав украденную колбаску с аджикой, громко и внятно тошнил за палаткой.

Незаметно наступила ночь, и стало еще тише. Периодически мы выскакивали из палатки, чтобы избавиться от чая, которого сидело в нас не меньше, чем по котелку.

Северная ночь — она же как день, только все спят. Нет ничего прекрасней и романтичней, чем среди ночи стоять в тайге, поливать небольшое деревце и слушать загадочные лесные звуки, гадая, что это. То ли бурундучок опять что-то стащил и жрет за палаткой, то ли вдалеке медведь медведицу любит по-немецки. Романтика.

Ночью я проснулся оттого, что звук сношающихся медведей раздавался совсем рядом с палаткой. Друга рядом не было. Чай просился наружу. Протерев глаза и заодно помассировав мозг, я понял, это не медведи. Это ветер, но, блин, такой, что лучше к нему задом не поворачиваться. Залетит и разорвет к черту!

Стены палатки как-то сюрреалистично выгнулись вовнутрь, крыша тоже норовила деформироваться, но самое хреновое было не в том.

Мы же не специалисты, как надо ставить палатки. Можно сказать, это был первый наш палаточный поход, и посему, не ожидая каверз от природы, палатку мы закрепили несколько фривольно.

— Еп! — я икнул, когда почувствовал движение под задницей. — Пла-а-а-а!!! — уже заорал, когда понял, что это.

Ураганный ветер тащил палатку по мокрой прибрежной глине, а я в этой сраной хижине дяди Тома цеплялся за жизнь и сознание.

Парусность у палатки будте-нате, как у дельтаплана, и поэтому мелкие камешки, попадающиеся на пути, ее не то что не останавливали, а даже не тормозили стремительный бег. Чего не скажешь про меня. Пару раз поймав на рудимент небольшие булыжнички и поняв всю бесполезность своих телодвижений, я догадался: романтика что-то не задалась.

И еще мне было интересно, когда же все остановится, ибо в животрепещущей палатке мне было некомфортно и физически, и психически.

Не к месту вспомнилось, как, засыпая, друг мурлыкал: «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались». И я, блин, дурак, тоже подпевал.

Охренительно здорово! Здоровее некуда! Просто зашибись, что все мы здесь сегодня…

Тем более что далеко не все. Друган, видно, вышел отлить как раз накануне порыва ветра и теперь, наверное, приобняв елочку, писал уже непроизвольно.

А на улице ветер гудел, как дембель, и все тащил меня в неизвестное куда-то, а в голове навязчиво крутились слова про «здесь собрались», которые почему-то срифмовались с «и здесь обосрались».

Все закончилось весьма предсказуемо. Но если кто-то думает, что дальше я поплыл, то тот не угадал. Я бы, может, был и рад бы поплыть, но вот одинокое дерево на берегу так не думало. Неустойчивая конструкция со мной внутри элегантно проскользила по глине и впечаталась в дерево, за которое по счастливой случайности заякорился мой друг.

Когда после удара о дерево он материализовался на входе в палатку, я, честно говоря, немного бздехнул от такого внезапного появления и безоговорочно поверил в мистику.

Зашкрябав когтями по дну палатки, друган, тараща кастрюлеобразные глаза и мотая мокрой челкой, неровными скачками переместился в дальний угол и затаился там. Но через минуту оттуда опять донеслось: «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались».

…Все закончилось вполне так себе, но вес мокрой и грязной палатки я помню до сих пор. И почему-то не люблю эту песню.

Про телевизор

В один летний день по пыльной улице одного из подмосковных поселков два малолетних товарища тащили телевизор.

Вы не подумайте, что они его украли или, хуже того, спиzdили. Ни в коем случае! Я бы никогда не пошел на откровенный криминал, а мой друг тем паче. Вряд ли это было вызвано чрезмерным законопослушанием. Скорее всего, присутствовал страх громоздких по мощности и продолжительных по времени звездячек от отцов.

Хотя, если быть до конца честным, закон мы все-таки иногда нарушали. Так, по административной мелочевке. И поэтому довольно точно знали баланс содеянного и полученного дома.

Но в этот раз мы, шатаясь по поселку в поисках хоть какого-нить занятия и проходя мимо свалки, засекли на ней старый телевизор. Марку не помню, но мне тогда было лет двенадцать, поэтому телек был, скорее всего, марки «черно-белый». Но с целым корпусом и неразбитым кинескопом. Вот это был праздник!

Страшное дело. Тот телек весил, наверное, как яйцо слона, и тащить его двум пацанятам было так же удобно. И тяжело.

В то время когда коллектив, населявший нашу родину, был еще не избалован разнообразными телевизионными девайсами, зрелище мальков, тащивших телек, у многих вызывало чувство настороженности и подозрения. Но, к счастью, никто не поинтересовался, собсно, куда и откуда. Хотя, наверное, по нашим глазенкам, от напряжения вылупившимся далеко за пределы глазниц, было видно, что послать мы можем тока так. И, скорее всего, даже хором.

…Тащить было еще долго, а мы уже немного задолбались.

— А чё? Может, водички купим? — внес предложение Славка.

— А давай!

Тем более что как раз проходили мимо магазина.

В помещении было почему-то прохладно, и даже газировка имелась в наличии. Как сейчас помню, называлась «Роса розы». Холодненькая, с колючими газиками, это было такое наслаждение, что куда там через много лет пиву поутру!

Мы пили и наслаждались прохладой, не подозревая, что вот в этот самый миг против нас свершается гнусное и подлое злодеяние.

Телевизор, который мы опрометчиво поставили около крыльца, привлек внимание местного криминального авторитета в виде пропитого мужика с внешностью Дуремара. Осторожно оглядевшись и не заметив по-близости хозяев, Дуремар присел, резво обнял деревянные стенки телика и, рявкнув от неожиданного веса, встал на ноги.

Тощие ноги в трениках с вытянутыми коленками мелко-мелко дрожали в разные стороны, один глаз задергался, а второй судорожно выпучился и заметался по странной орбите.

И в этот момент вышли мы, все такие напитые газировочкой и благодушные в предвкушении препарации телека со свалки.

Увиденное повергло нас в шок. Прямо средь бела дня на наших глазах какой-то страшный человек похищал нашу собственность! Стало страшно и обидно.

— Эй, мужик, — тоненькими голосками пропищали мы, — т-т-ты чего это?

Эффект был неожиданным. Вся эта тощая и дрожащая конструкция, беременная телевизором, подпрыгнула и не оглядываясь стартанула по дорожке вдаль. Собственно, да, стартанула она резво, но потом…

Мы, поняв, что мужик зассал еще больше нас, приободрились, расправили плечи и, собрав в детскую глотку побольше баса, рявкнули хором:

— А ну стой, бля! Кому сказали!!!

Крендель опять на ходу как-то странно подпрыгнул, потом неожиданным пируэтом ушел вбок и скрылся горизонтально в придорожном кустарнике.

Когда мы вломились за кусты, то нашли только наш любимый телик и почему-то одну штанину от бандитских треников. Самого бандита не было.

Поржав и наградив друг друга лестными эпитетами типа «А как мы его! Да ты пацан! Да ты тоже! Да мы банда!», наша тощая команда двинулась дальше, к дому. Понятное дело, с теликом.

Почему-то в этот раз он казался еще тяжелее, и метров через пятьсот в голову начала закрадываться сильно предательская мысль про необходимость данного агрегата в хозяйстве. Судя по Славкиному лицу, он уже не раз предал идею препарации телевизора и тащил его только на принципе.

— А чё? Может, водички купим? — внес предложение Славка.

Мне показалось, что я уже это когда-то слышал, но когда, вспомнить не мог.

— А давай!

Памятуя про прошлый раз, Славка остался сидеть на телике, а я пошел в магазин.

Через пять минут, держа в руке две бутылки все той же «Росы розы», я появился на крыльце.

Посереди площадки перед магазином крутился и озирался Славка. Кроме этого, он орал, как застрявший хреном в мангале осел. Телевизора не было.

— Где? — сурово спросил я.

— Я тока поссать отошел, вернулся — нету!!!

Судя по выпученным зрачкам, такой выверт судьбы пришелся очень сильно на психику моего боевого товарища.

Эх, ну что поделать? Как пришло, так и ушло. Мы в грусти вселенской заковыляли домой, радуясь в душе, что ничего не надо тащить.

Повернув за угол, мы немного притормозили и начали о чем-то догадываться.

В метрах пятидесяти впереди, закладывая немыслимые виражи и рисуя ногами панораму «Бородино», давешний Дуремар волочил наш переходящий приз.

— Упорный… — уважительно и с одобрением заметил Славка.

А мужик, не чуя опасности, радостно и довольно-таки резво направлял свои стоптанные кеды в соседний двор.

Мы не стали изобретать подлянок. Потихоньку догнав, приблизившись к нему на расстояние двух метров и сложив ладошки рупором, просто крикнули в затылок уже знакомое: «А ну стой, бля! Кому сказали!!!»

…Я ни до ни после не видел, как люди с такой вот тощей деформацией организма, имея на руках дофигакилограммовый ящик, прыгают вертикально вверх, как напуганная котяра. Откуда только силы взялись под трениками, чтобы поднять в воздух эту абстракцию из человека и телевизора?

Но факт. Взмыв вверх, он, страшно волнуясь, засучил в воздухе ногами, чем нарушил балансировку тела. На дорожку он приземлился уже на спину, глядя в голубое небо честными синими глазами. Думаю, не стоит упоминать несущественную деталь в виде упавшего на живот деревянного телика, потому что мы тогда порядком перепугались. Было подумали, что все, писец котенку, ан нет. Извиваясь, как Каа, крендель начал выползать из-под телевизора. И довольно-таки успешно. При этом глядя на нас так, что мы как-то не стали ждать момента выхода его из-под агрегата, а чухнули резко и не сговариваясь.

После этого мы газировку в том магазине не покупали. Несчастливый магазин какой-то оказался.

Гертруда

Жил у моего товарища хомяк. Хомяк как хомяк, в меру лохматый, в меру щекастый. Вонючий тоже в меру. В общем, среднестатистический внутриклеточный житель.

Характер имел сильно нордический, что в переводе на русский — был похуистом.

Даже когда мы в целях эксперимента пытались определить вместимость его щек, насыпав огромную кучу семечек, хомяк со спокойствием Штирлица, не суетясь и не дергаясь, всю эту кучу методично перекачал в свой закуток в клетке.

Звали хомяка Гертруда. Кто сделал такую подлянку мужику-хомяку, история молчит, но сдается мне, что крестным был сам Вадик, мой кореш.

Иногда, когда у Вадика было хорошее настроение, в нем просыпался «Гринпис», который настойчиво советовал выгулять Гертруду вне клетки.

В такие моменты Гертруда, наивно веря в свободу и равноправие, стремительно несся под сервант и там что-то начинал жрать. Тогда аристократическое «Гертруда» временно замещалось на «пиzдюк махерчатый» и не переименовывалось обратно до тех пор, пока волосатое существо со скорбным взглядом не доставалось из-под мебели и не водружалось обратно в клетку.

Тут он становился опять Гертрудой и принимался меланхолично вкладывать в щеки какой-нить хавчик, мечтательно глядя на щель под сервантом.

Так и протекала его насыщенная хомячья жизнь: клетка — под сервант — замена фамилии — клетка — возврат фамилии. У других знакомых хомяков и того не было.

Но все-таки нам с Вадиком при взгляде на вечно жующее создание иногда становилось его жалко. И иногда даже хотелось сделать ему что-нить приятное, но что, мы не могли придумать.

До того субботнего летнего дня.

В этот выходной день у меня сломалась любимая игрушка. Вспоминайте, была такая — пластмассовый парашютист выстреливался вверх из специальной рогатки, в воздухе расправлялся белый парашют, и он плавно опускался на землю.

И вот он сломался. Точнее, даже не сломался, а во время выстрела просто отвязался от строп и затерялся где-то. В руках остался один парашют и рогатка.

Но поскольку нам с Вадиком родители одновременно покупали воздушных героев, то шел я к нему с надеждой одолжиться на время пластмассовым человечком.

Ясный перец, получил я фигу, а не парашютиста, но… В этот момент, видимо повинуясь какому-то знаку судьбы, из клетки звонко захрустел Гертруда.

Мы одновременно внимательно посмотрели на него. Перевели взгляд на парашют в моей руке.

Первый эксперимент показал, что купол парашюта сильно маленький. И если легкая пластмассовая фигурка опускалась под куполом плавно, то обожравшийся Гертруда стремился вниз, конечно, не с 2,8 м/с, но и конкретно с некомфортной скоростью.

Через минуту Владик притащил свой парашют и безжалостно оторвал человечка. Теперь у нас имелась серьезная заявка на удачное завершение эксперимента.

Сдублировав парашюты, комиссия единогласно отметила намного улучшуюся плавность спуска, но небольшая высота квартиры не позволяла принять эксперимент с положительной формулировкой.

Решение пришло сразу и в обе головы. Я пошел на улицу, Вадик остался в квартире. Второй этаж.

…Стремительно вылетев из окна и повиснув на стропах под белоснежным куполом, меланхоличный до этого хомяк стремительно завращал в воздухе лапками и как-то даже по-человечески, басом закричал: А-А-А-А-А-АААААА!!! Причем вся хрень, которую он затолкал за щеки, но так и не донес до своей нычки, пулеметными сериями выстреливала из широко открытой и сейчас напоминающей зев тигра пасти.

То, что маленький Гертруда способен так басить и так разевать пасть, никто и не предполагал. Глядя на разверзнутую хомячиную варежку, казалось, что хомяк самостоятельно отправился в полет с целью поохотиться своим ртом на какую-нить летающую дичь.

Весело, задрав голову и восхищаясь самообладанием летящего по ветру Гертруды, скакал я. Гертруда, плавно уносимый ветром, смотрел на меня глазами преданного партизана и презрительно плевался едой. Между плевками он кричал в мою сторону какую-то нецензурщину, но из-за быстрого бега слова я разобрать не мог.

Полет окончился без травм, если не считать того, что Гертруда, пока выкрикивал похабные слова, наверное, вывихнул себе челюсть, потому что еще несколько дней он встречал меня с широко распахнутой пастью, из которой сурово желтели острые зубы.

Дело было в тайге

— Ну все, — сумрачно молвил Серега, заряжая ружье. — Щас полетят.

Я судорожно задергался, вспоминая, куда сунул патроны, переломил двустволку и посмотрел на небо. Там никто не летел.

Именно так в каком-то поросшем мохом году мы с Серегой отправились на свою первую самостоятельную охоту.

Место выбрали недалеко от поселка, на речке, над которой осенью пролетают хрен знает куда утки. Построили шалашик, который с расстояния пяти метров уже сливался с окружающей растительностью, распотрошили рюкзаки и сели жрать. А хуле, хоть и первый раз самостоятельно, но понятие об охоте имели.

…А в это время по берегу шли люди. Людей было много, и все они орали. Потому что люди были пионерским отрядом, который вела сумрачная синеносая и похмельная вожатая. Шли они собирать листики, кустики и тому подобные былинки для школьного гербария, а заодно и поближе познакомиться с родной природой. Для этой цели вожатая захватила сопротивляющегося ботаника, который был так же синенос, косоглаз и криволиц.

Вот такая замечательная и неожиданная, как отрыжка на симпозиуме, компания ломилась по кустам, распугивая сохатых в лесу и ондатр в реке.

Мы же, сидя в шалаше, наворачивали бутерброды с аджикой, поглядывали на небо и мечтали вдолбенить заряд дроби в глаз какой-нить утке. А если повезет, то и гусю.

— Летят, — прошептал Серега и уронил бутерброд себе на штаны. Как водится, вниз аджикой.

Утки летели корявым строем напившихся дембелей, причем клин был, но его вершина смотрела куда-то вбок, а стороны постоянно разваливались. Но это было неважно.

Тихонько выставив стволы из зарослей и направив их вверх, мы затаились. Таились мы недолго, потому что корявый утиный строй как-то быстро оказался над нами, чем вызвал азартную, неконтролируемую и неприцельную стрельбу.

Еще не стихло эхо, как откуда-то раздалось грустное: «bлять, это чё было?»

Тут-то мы немного и вздрогнули. Одно дело — без разрешений и лицензий уток стрелять, а другое — людей. Опять же без разрешений и лицензий.

Мы тогда еще и не подозревали, что совсем недалеко, за соседним бруствером, резко залег и окопался зубами целый отряд Павликов Морозовых.

Павлики лежали тихо, потому как не понимали дальнейшего. То ли они случайно под шрапнель попали, то ли вожатая с ботаником их предали и сознательно привели на пионерскую бойню.

Вожатая тоже молчала, но по другой причине. При падении она не успела спрятать свой сизый нос и теперь стеснительно выковыривала из него маленькие листики с брусничного кустика. Кроме того, она банально обоссалась и теперь лежала в надежде, что мох все стерпит и впитает.

Короче, картина времен раскулачивания: плотная толпа фанатиков-пионеров окружила двух кулаков, а чё дальше делать, не знает.

Молчаливое противостояние длилось недолго.

— Ты кто, bля? Сохатый или человек? — интимным голосом вопросил Серега в тайгу.

Нас не было видно, что и придало ситуации романтический налет мистичности. Правда, мы тоже не видели оппонентов, но у нас было преимущество. Нас конкретно не было видно. Хотя если бы мы знали, что на нейтральной полосе залегло в грязь такое количество народу, то, наверное, уже бы смылись через запасной выход.

— А ты кто? — не нашел, что больше спросить, ботаник. Павлики в кустах заворочались и зашептались, пораженные смелостью учителя.

В этот момент вожатая, видимо очистив волосатые ноздри от флоры и продув их, завопила так, что мы в шалаше чуть не промокли от неожиданности.

Что она вопила, мы так и не разобрали, поскольку дрессированные Павлики, сначала по одному, а потом и всей ордой, начали ей подвывать на разные голоса, периодически употребляя совсем не пионерские выражения.

Такой жуткой а капеллы я не слышал ни до ни после. Вой стоял такой, что шерсть осыпалась с бурундуков и их лысые тушки падали на мох от разрыва ушей.

— Сейчас закончат выть и начнут пиzdить, — спокойно заметил Серега, почему-то складывая все в рюкзак.

— Возможно, — согласился я, с удивлением заметив, что мой собранный рюкзак уже висит у меня за плечами. Когда успел собрать, хз.

Еще через минуту мы, разобрав заднюю стенку шалаша, сначала ползком, а потом и бегом ломанулись в тайгу и, сделав крюк, остановились на безопасном расстоянии в тылу залегшего отряда.

К этому моменту отряд прекратил завывать и с почтением смотрел, как синеносый ботаник, вихляя по жуткой амплитуде жопой, якобы по-пластунски ползет к покинутому шалашу.

Не, все-таки мы были бездушными циниками, потому что, не спеша подойдя к лежащим детишкам, тихо спросили, дескать, а чё там-то?

Лежащий малец повернулся, презрительно сплюнул и, мотнув головой на ползущего Карацупу, непререкаемо произнес:

— Щас доползет, отпиzdит уродов, и отряд пойдет дальше.

И столько уверенности было в его словах, столько веры в справедливое отпижживание «уродов», что мы не стали ждать обещанного финала и, шепотом пожелав удачи, дернули в направлении дома.

P.S. Потом в школе я не раз слышал историю, как доблестный пионерский имени того самого Павлика отряд чуть не задержал опасных браконьеров. А ботаник с вожатой аж грудями закрывали пионеров от бандитских пуль. А хуле делать, приходилось слушать, кивать и ойкать.

Голоса

Метель, хотя и тепло. Снег летит горизонтально земле и теряется где-то в сумраке. Точнее, в темноте. Здесь зимой темнеет рано. 19.00, я медленно качусь на машине по белой дороге, всматриваясь в темноту, в которую улетают миллионы снежинок. Как маленькие белые пчелки, они стремятся к одной только им ведомой цели, которая находится где-то там, за пределами света и нашего понимания. И этот стремительный полет в никуда нагоняет тяжелую тоску.

Тормозни, прошу я водителя. Машина послушно прижимается к обочине, я открываю дверь и выхожу в ночь. Белые пчелки радостно обнимают меня. Они рады, что их долгий полет закончился и они достигли цели.

Я поднимаю голову вверх. Там та же темнота, что и впереди, что и справа и слева. Она везде.

Где-то там, в черноте неба, виднеется кусочек луны, и я ловлю себя на мысли, что нестерпимо хочется встать на четвереньки и завыть, задрав голову наверх. А потом по свежему снегу скрыться в черной тайге. Желание было настолько нестерпимое, что я даже поежился.

Замерзшей рукой я нащупал в кармане мобильник. Восемь… код… номер.

Через два гудка я услышал далекий голос:

— Алло?!

— Привет, мам. Как вы?

— Ой, Сережка! Привет. У нас все нормально, как у тебя?!

— Да тоже все отлично, все хорошо.

Я слышу, что телевизор, до этого оравший, как дикий, затыкается на полуслове. Я прямо вижу, как матушка, маленькая женщина, мимикой и жестами показывает отцу, кто звонит. Мой звонок — это единственная причина, по которой батя беспрекословно соглашается убавить громкость телевизора.

— Какие новости хорошие? Как там батя? Не ругаетесь?

— Да не-е-е, не ругаемся.

Слышу на заднем плане батино бу-бу-бу. Улыбаюсь. Представляю, как матушка сейчас показывает отцу свой хрупкий кулачек.

Я втягиваю носом морозный воздух и чувствую, аж до головокружения, запах дома. Слушая матушку, которая рассказывает новости, я закрываю глаза и вижу, как мать, стоя на кухне и осторожно держа телефон перепачканными в муке руками, разговаривает со мной. Как отец, сидя на диване, смотрит на нее, пытаясь понять, о чем мы разговариваем. Любимый футбол отошел на второй план, сейчас главное — не пропустить ничего из нашего разговора.

На плите подгорают блинчики…

Настороженная такса с удивлением смотрит на родителей…

На экране кто-то кому-то забил гол…

Все это лишнее и неважное в данный момент. В момент, когда мы слышим голоса друг друга.

Разные люди — разные судьбы

И до нас дошла очередь любителей чистоты и порядка, именуемых Кирби. Видать, на большой земле популяция лохов сильно сократилась, и шустрые продавцы нанопылесосов, последовав примеру товарища Челюскина, скромною, но дружною толпой ринулись в северные районы.

Да, и до нас дошла цивилизация в виде «купите суперпылесос». Я это сразу понял, когда услышал крики на лестнице.

Это кричал несчастный сейлер. Мой немного выпивший сосед размером с маленький «БелАЗ» торжественно и с высоким профессионализмом спускал убедительного продавца с лестницы.

Продавец сильно кричал тревожным фальцетом, отчего я почему-то представил себе весну и первую капель с сосулек. И на душе стало так романтично-романтично.

— Чёта впарить мне хотел, — пояснил сосед, пошкрябывая пальцами по затылку, — пылесос какой-то.

— А они у тебя пылесосили? — осторожно поинтересовался я.

— Не. А чё, должны были? — сосед выглядел удивленным.

— Ну да.

И тут я поведал ему страшную тайну про то, как продавцы, демонстрируя шайтан-агрегат, могут совершенно бесплатно пропылесосить ковер.

Слово «бесплатно», пробив шестисантиметровую черепную коробку соседа, внедрилось в мозг и произвело там некоторые разрушения.

— ЭЭЭЭЙЙЙ!!! — голос соседа конкретно соответствовал его размеру. — ЭЭЭЙ, ты, доходяга! Погодь! — заорал он собирающему на первом этаже свои кости продавцу. — Иди-ка сюда!

Поняв, что этот человек-бульдозер будет с ним сейчас нехорошее делать, сейлер довольно шустро заскоблил когтями по полу, выпрямился и стремительно шмыгнул на улицу.

— Эх, вот не везет так не везет, — вздохнул сосед и поплелся домой.

И вот вчера мне позвонили. Эротичный женский голос просился в гости и предлагал показать… К моему жесточайшему разочарованию, показать мне хотели все то же — пылесос. Я вежливо отказался.

Сегодня ко мне в кабинет культурною толпой зашли цивильно одетые люди с проникновенными глазами и волевыми подбородками.

— Кирби, бл! — мелькнуло в мозгу.

Но это были не они, хотя из той же категории.

— Здравствуйте, — проникновенно начал их старший, — вы верите в Бога?

Я не успел икнуть от неожиданности, как зазвонил телефон. Поймите правильно меня, горное производство, брутальный коллектив. Ну и диалог соответствующий. Матерщинно-эмоциональный.

Положив трубку, я повернулся к делегации и на автомате переспросил:

— Так что?

Видимо, вопрос о моем вероисповедании почему-то резко стал неактуальным, но уходить они не спешили.

— А не могли бы вы разрешить нам провести собрание в вашем актовом зале. А то у нас совсем нет помещения для такого мероприятия. И вы бы могли поприсутствовать на собрании.

Присутствовать на собрании этих видевших Егову и потому ставших впоследствии свидетелями — такого мне и в алкогольном кошмаре не могло привидеться.

Не озвучивая свои мысли, я вежливо отказал. Но они были настойчивы. Я опять отказал. Но они были очень сильно настойчивы и даже местами убедительны. И выглядели они такими милыми людьми, что я решил помочь.

— Записывайте телефон. Там вам точно помогут.

Все шесть адептов одновременно вытащили книжечки и ручки и уставились на меня своими фанатичными зрачками.

Я достал телефон, быстро пробежался по входящим звонкам:

— Записывайте: восемь…

P.S. Вот так я совершил очередное доброе дело на этой земле. Я подружил убедительных манагеров Кирби с такими же убедительными свидетелями Еговыми. Теперь, надеюсь, у одних в церкви всегда чисто, а у других есть чем занять свой птичий мозг.

Мелкие неприятности

Опосля работы заметил царапины на боковом пластике. Какой-то козел (коза?) парковался и бампером притер. Ессно, ни записки, ни пожеланий от козла/козы нету.

Седня утром захожу в нашу СБ, вопрошаю: «Господа, а нет ли вчерашней записи с камеры, под которой стояла моя поруганная и обесчещенная авто?» Господа из СБ развели руками и ответствовали, что у них-де (censoved) видеомагнитофона (censoved) нет! А (censoved), которые хреново паркуются, у них дох(censoved)! Потому что (censoved)!!!

Но иногда совестливые криворукие водилы, как правило, работники из офиса, оставляют свои телефоны на случай, если кто заметит на своем крыле/бампере/двери следы их рукожопости.

И дал он мне список телефонов. Глянул я на него и понял, что совестливых рукожопых на самом деле много. Потому как список состоял из трех телефонов, которые оставили жопорукие только за последний день.

Звоню по первому:

— Алло, ваш телефон мне дала служба безопасности с информацией, что вы йопнули мне машину.

— Ах да, извините, там такая маленькая вмятинка у вас на бампере!

Сижу, ухмыляюсь, понимая, что бампер не мой. Продолжаю:

— Да, да, очень неприятно. От маленькой вмятины сместился бампер, отломились клипсы, его держащие, лопнула трубка кондиционера, проходящая в бампере, и отвалился ресивер (чё такое, хер знает, но слово красивое).

Минута икания в трубке.

— Все так серьезно?!?!?! (Слышится искреннее сожаление об оставленном контактном телефоне.)

— К сожалению, да. Ремонт по первичной диагностике обойдется в сумму около 25 тысяч.

Звук внезапной диареи, падающего тела и зубов, грызущих плинтус.

— Господи, да я только коснулся, когда назад сдавал!

— Аккуратнее надо было! Кстати, не помните, какую машину задели?

— Ннннет… Марку не разглядел… седан какой-то… большой… темный…

— А-а-а, так это не моя машина. Моя маленькая и светлая.

Звуки дикой пляски, треск щек от неконтролируемой улыбки:

— А… Э… И… Спасибо!!!

Звоню по второму:

— Вы вчера… СБ… телефон… Что делать будем?

— Да, каюсь, был невнимателен, зацепил вашу «Тойоту». Давайте встретимся, я прямо сейчас оплачу.

Наступая пяткой на желание срубить бабла на халяву — у меня-то «Хундай»:

— А во сколько вы оцениваете ремонт моей машины?

— Ну-у-у, долларов двести-двестипсят.

— И вы хотите их сейчас вернуть?

— Да.

Уже обеими пятками придавливаю желание развести на бабки:

— Не, не надо. Это не моя машина была.

Третий звонок.

— Вчера… СБ… Что делать?

— А ни хера делать не будем. Это, Серег, не твоя машина была.

Так и не знаю, кто это был.

А тот, кто поцарапал мою авто, оказался сраным инкогнитом, не оставившим контактов.

Напа-Наполеон

В те времена, когда я был настолько маленький, что верил про детей, которые рождаются от специальной таблетки, у наших знакомых жил попугай.

В силу прошедших лет, которые пылесосом прошлись по моему и без того не сильно одаренному мозгу, я не помню марки попугая. То ли жако, то ли еще какая африканская экзотика, не помню и напрягаться не буду. А вот ФИО его помню, будто вчера только расстались. Звали этого паскудного птаха — Напа. Я вот сейчас, вспоминая Напу, просто диву даюсь, как иной раз точно, прямо в мозжечок, попадает данное кому-нить имя. Напа — это сокращенное имя… От кого бы, вы думали? От Наполеона! Ни больше ни меньше. Как говаривал мой знакомый дворник, вот такие-то сраные ёжики…

Этот Напа-Наполеон был ростом мне по колено. На голове топорщилась неудачная прическа от парикмахера-пэтэушника. Прическа росла из головы, которая своей пустотой иногда пугала даже хозяев Напы. Теперь я точно знаю, на пустоте не может вырасти ничего. Кроме перьев. Лапы были когтисты, сморщены и вечно скрючены в жадном порыве что-нибудь ухватить. Клюв был огромен и кривоват. Он рос прямо из середины головы, и я, честное слово, раньше думал, что попугай, прежде чем выйти на волю, пристегивал клюв перед зеркалом.

Жила эта туша под кроватью. Вообще-то она жила во всей квартире, но любимым было место под кроватью. Причем никто не мог объяснить загадочное, а именно: щель между полом и дном кровати была сантиметров двадцать, а этот фокусник, рост которого полметра, умудрялся появляться из-под нее в полный рост. Не иначе мог складываться, как секционная удочка.

Собственно, и не стоило бы про него писать, попугай как попугай. Ну туповатый, ну злобливый. Да тут людей половина таких. Но этот вурдалак имел одну весьма поганую особенность своего попугайного характера. Эта тварь, когда приходили гости, тихо-тихо сидела под диваном и, улучив момент, выскакивала пешком и в полной тишине неслась за ногами, обутыми в домашние тапки, и злобно клевала их.

Причем подлый Напа клевал только в ноги, потому что летать не умел и клевал туда, куда позволял его рост.

Те гости, которые уже ранее попадали на Напин клюв, были начеку и частенько уворачивались от хитрого партизана. Но Напа был оптимистом и не унывал. После бесплодной попытки сунуть носом в чужую ногу, он отворачивался и гордо семенил в свое убежище.

Хозяева выписывали много газет (помните, тогда все много выписывали), но ни разу ни одной не выкинули. И в квартире этих газет не было. Поначалу все думали, что эта агрессивная животная жрет их, и со дня на день ожидали заворот кишок, но проходил месяц, потом второй, а кишки все никак не заворачивались. Мозги да, заворачивались серпантином, а вот кишки ну никак. А газетки пропадали.

Но потом все открылось. В ожидании гостей этот поддиванный Наполеон утаскивал свежие и не очень газеты, рвал их в полной тишине на мелкие клочки и складировал у себя под диваном. На фига ему было нужно столько мелкой макулатуры, непонятно. Может, нервы он так успокаивал, а может, своими кривыми руками пытался гнездо свить, не знаю. Но теперь раз в полгода под негодующее бурчание Напы диван отодвигался и весь его материал для релаксации без сожаления выкидывался на помойку. Все два мешка из-под картошки.

После чего Напа судорожно, с каким-то совсем не попугайным клекотом и нехорошими подозрениями стремительно бежал к себе под диван и, не обнаружив ни единой бумажки, с горя шлепался на задницу и в течение двух дней что-то бубнил и тихо матерился.

А потом опять начинали пропадать газеты.

Понятное дело, что характер у птички от этого совсем не улучшался, а как-то даже наоборот. Немного портился.

Паскудство характера испытали многие, но выгнать Наполеона из дома — этого интеллигентные хозяева не могли себе позволить. Тем более что у Напы хоть и был серьезный дефицит ума, но все-таки он понимал, кто его кормит и кого нельзя на клюв надевать, и поэтому хозяева страдали только материально, но никак не телесно.

Особенно опытных гостей Напа узнавал по видимым из его засады частям тела, по пяткам. Вполне возможно, что где-то там, глубоко под диваном, у него была своя личная картотека с изображением пяток своих врагов. И именно по ней он их идентифицировал и исходя из имеющейся информации избирал тактику нападения.

Но гости тоже были не с попугайными мозгами. Некоторые из них, перемещаясь по залу, делали ставку на скорость, так что Напа просто не успевал привести свой клюв в боевое положение. Если такое случалось, то Напа злобно плевался и обещал себе впредь быть повнимательнее.

Некоторые гости делали ставку на реакцию и контратаку. В тот момент, когда Наполеон, тихий, как ночь на Тибете, выскакивал из-под дивана и, радостно ухмыляясь, несся навстречу приключению, опытный гость разворачивался и выставлял ногу в направлении Наполеона. Напа, завидев несовпадение расчетного расстояния до цели, пытался резко затормозить на лакированном паркете, но ему это редко удавалось. Даже перестав перебирать ногами, он все равно скользил достаточно быстро и через секунду утыкался ноздрями в выставленную ступню. После чего, напрочь забыв о цели своего нападения, он озадаченно хрюкал, брезгливо встряхивал перьями и, гордо выпрямив спину, с достоинством президента ковылял в свое газетное гнездо.

А потом он умер. Это, наверное, на свободе попугаи живут триста лет, а в московских квартирах срок жизни сокращается очень сильно. Да и, наверное, не только у попугаев.

Водоем

В поселке, где я прожил детство и часть юности, были лужи. Ну и что, спросишь ты, лужи есть везде, и что тут какого? Ну, в общем-то ты прав, лужами наша страна богата, как и идиотами, но в моем поселке были не просто лужи. Это были ЛУЖИ! Особенно весной, когда начиналось половодье и вечная мерзлота нехотя отдавала капли воды, которые, собираясь в маленькие ручейки, стекали в одно место, где и образовывалась лужа.

Лужа — это не просто мелкий водоем с грязной водой. Лужа — это место, где мы с друзьями играли во всякие очень неполезные, а временами просто опасные для здоровья игры.

Одной из них было плавание на плотах. Сейчас трудно понять все удовольствие, которое получал я, худощавый пацан в теплых трениках с вытянутыми коленками, в старой болоньевой куртке и в шапочке-петушке, когда, оттолкнувшись длинным шестом от берега, направлял свой трудноуправляемый плот на середину огроменной лужи. «Огроменной» — это не преувеличение, ибо расстояние от берега до берега было метров семьдесят.

Зато какая была радость, когда, доплыв до середины лужи, прекращаешь направлять плот шестом и отдаешься воле ветра. А ветер, переменчивый по пять раз за минуту, мог часами гонять тебя по луже, по этому маленькому морю, и ни разу не причалить к берегу.

…В этот раз необычайно добрая судьба послала нам три больших куска пенопласта. Не те огрызки, на которых мы до этого плавали, рискуя свалиться в мутные весенние воды, а настоящие огромные квадратные и толстые куски! Хотя судьбе весьма сильно помог Вадик, который и стащил этот пенопласт на одной из многочисленных строек. По его словам, за ним даже гналась тыща прорабов, но он, геройски перебирая ногами, обутыми в старые кеды, и произнося заклинания, преимущественно нецензурные, смог оторваться от преследователей. Иначе, по его же словам, «они бы мне этот пенопласт в ж… засунули, а из остатков гробик бы сколотили».

Мы, конечно, все поохали над геройством неслыханным и возрадовались изрядно.

Теперь у нас в наличии была целая эскадра! Это тебе не один мелкий кусочек, за который приходилось воевать с соплеменниками. Теперь судов хватало на всех, и даже на вечно гугнивого Вову, маменькиного сынка, отличника и ябеду.

Первым, по праву добытчика, плот опробовал Вадик. Плотик был что надо! Большой и устойчивый, он плавно скользил по воде, навевая фантазии о бескрайнем океане, пиратах и красивых пленницах из параллельного шестого «А».

Полдня мы лихо плавали по луже-океану, оттачивая мастерство то лоцмана, то рулевого. Плоты сталкивались, шесты скрещивались, брызги летели… Война была в разгаре.

И тут на берегу появился мужик. Некоторое время он пристально смотрел на нас, курил папиросу и о чем-то думал. После чего призывно замахал руками, предлагая заканчивать баталии и пришвартовываться в порту приписки. Мы сразу и все вместе сильно очканули, потому что вариантов не было. Это был один из прорабов, у которых наш сильный и смелый Вадик из-под носа угнал пенопласт.

Вадик пришвартовался последним, ибо подумал то же самое. Но все оказалось не так уж и плохо. Единственный нюанс заключался в том, что отличник и ябеда Вова, предчувствуя грядущие люли, очканул не по-человечески и, метнувшись за бугор, с ходу залег за кустом, прямо в весеннее собачье дерьмо. И теперь нервительно хныкал, представляя, как дома огребет не только за промокшие ноги, но и за куртку в собачьих какахах.

А мужик тем временем достал из кармана чекушку водки, опрокинул ее в свой зев и мечтательно воззрился на океан. Метко брошенная им бутылка плюхнулась точно на середину лужи, и теперь сходство с океаном стало еще более сильным. Пиратская эскадра, собственно, сами пираты, толпящиеся на берегу, бескрайние воды и бутылка с мольбой о помощи внутри.

Видимо, поддавшись всеобщему романтическому настроению, дядя крякнул и полез на плот. Под его весом и объемом пенопласт уже походил не на гордую шхуну, а скорее на утлое суденышко, но, обуреваемый романтикой, мужик на такие мелочи внимания не обращал.

Он встал на середину плота, повернулся лицом к середине лужи и раскинул руки, ловя немного перекошенным от пьянки лицом свежий бриз.

Отличник и гундос Вова еще причитал за грязную куртку, когда Вадик взял шест и тихонечко оттолкнул плот от берега. Картина «Команда отправляет провинившегося на необитаемый остров».

Еще не почуяв засады, мужик глубоко вздохнул, улыбнулся и открыл глаза. То, что он ими увидел, резко изменило его настроение с хорошего на какую-то фигню. Еще не понимая важности момента, он шагнул в нашу сторону. Плот накренился. Мужик попятился. Плот выпрямился.

…А вокруг расстилалось бескрайнее море…

— Эй, пацаны, — почему-то хрипло позвал он, — давайте-ка меня назад. К берегу. А не то я вам…

Дальше мы весьма объемно пополнили наш и без того немаленький запас забавных выражений.

Но вся проблема заключалась в том, что управлять плотом можно было только с помощью шеста. Который остался на берегу. И ветер… Про ветер помнишь?

Через час, когда нам надоело смотреть, как ветерок издевательски носил по луже плот с уже притихшем дядей, прибежала Вовкина сестренка и сообщила, что ее послали за нами. Потому что время — все. Потому что ужинать. Потому что если не, то…

К тому времени мужик уже вовсю пытался грести своей кепкой, но плот почему-то не плыл, а только крутился вокруг своей оси, приводя дядю в некоторую нервозность.

Я никогда не забуду зрелища оторванного от мира человека, который волею судеб оказался один на один со злой стихией. Он сидел на попе, скрестив по-турецки ноги и подперев голову дланью правой руки. Пальцем левой он меланхолично ковырял пенопласт, красивым щелчком отправляя кусочки в воду, и смотрел, как они кружатся в веселом хороводе.

Это картину мы наблюдали, когда после ужина, часа через два, вышли опять погулять.

На наше появление он никак не отреагировал, только поднял голову, глянул на нас и опять приступил к философскому созерцанию. Вот только в его глазах промелькнуло что-то такое, очень далекое от философии человеколюбия.

…Палку для манипулирования судном мы передавали вдвоем с Вадиком. Подплыв на плоту к этому пилигриму, Вадик протягивал мужику шест, а я уже усиленно греб в сторону берега.

В общем, мужик нас не догнал. Хотя регата вышла знатная! Но наш опыт, помноженный на наши предчувствия, сотворил чудо, и в тот момент, когда дядя причалил к берегу, мы уже рвали когти метрах в пятистах от него.

Надеюсь, он не обиделся. Ведь мы же не стали кидать в него собачьи какашки (предложение ябеды Вовы), и камни в воду около него тоже не кидали (совместное предложение мое и Вадика). И вообще. Как бы то ни было, ведь это мы протянули ему шест помощи. А он нас такими словами!

Нехорошо, дядя. Нехорошо.

Петардочка

Мелкие детишки — все-таки такое стихийное бедствие, что справиться с ними могут только крепкие нервы.

Не знаю, насколько мы тогда были мелкие, но по тринадцать лет нам уже стукнуло. А вот в голову дополнительных мозгов почему-то не вложилось, и именно поэтому мы с Вадиком проводили летние каникулы в форме «Где бы чё натворить?».

Мы, не страдающие недостатком фантазии, заканчивали день, как правило, со всех ног убегающими от очередной жертвы нашего безделья.

…В этот раз Вадик принес ошеломляющую новость. Знаешь, молвил он таинственным шепотом, я, кажется, научился делать бомбочки.

Я, поначалу воодушевленный его таинственностью, резко скис. Бомбочки мы умели делать и до того, как Вадик обрел это сокровенное знание.

Воздушные шарики с водой были опробованы еще месяц назад из моего окна, и, несмотря на такой давний срок, при воспоминании об этом ухи начинали самопроизвольно шевелиться и двигаться в различных направлениях, как бы уворачиваясь от цепких пальцев с виду приличного гражданина, который имел глупость остановиться под окном с целью закурить. Испортить здоровье пагубной привычкой мы ему не дали и для этого водрузили ему на голову полный шарик воды с пятого этажа.

Сигарета, конечно, потухла почему-то и даже куда-то моментально исчезла из пальцев. Зато сами пальцы сложились в охрененный по своим характеристикам кулачище, которым гражданин начал махать куда-то вверх, откуда предположительно и появился сосуд с водой. Мы в это время, присев под подоконником, слушали небывалые по своей неповторимости наши характеристики.

В тот самый момент, когда, решив, что мужик ушел, мы выглянули в окно, то сразу осознали свою ошибку.

Мужик и не думал никуда уходить. Он с терпением и выдержкой аллигатора стоял под окнами, обильно обтекал и смотрел прямо нам в глаза. В его взгляде мы прочитали все то, что он сказал до этого, плюс еще немного дофантазировали. Картинка получилась настолько кровожадная, что даже мурашки не решились пробежать по спинам. Только какой-то подозрительный холодок пронесся промеж лопаток, да желудок как-то нехорошо задрожал.

В итоге Вадику отбили его важную сидячую часть в районе рудимента, а мне, поскольку я весьма стремительно уворачивался, пряча от пинков зад и тем самым неосмотрительно подставив врагу уши, накрутили мои многострадальные локаторы до цвета грозовой тучки и размера непропорционального.

Так вот, бомбочки были пройденным этапом и поэтому воодушевления у меня не вызвали. Только воспоминания. Но не все оказалось так банально. Где-то мой друг узнал, что если надрать со спичечных головок серы, а потом как-то по-хитрому завернуть все это в изоленту, то получится то, что надо.

«То, что надо» мы смастерили за час. Сперва хотели сделать маленькую, так сказать, на пробу, но Вадик авторитетно заявил, что он в этих делах специалист крупный и опыт имеет немалый, да и вообще, «вчера Витька маленькую взорвал, фигня получилась».

В итоге через час на столе перед нами лежало нечто, напоминающее какашку гигантского зайца и воняющее тряпочной изолентой. В середине была сделана дырка. «Для фитиля», — грамотно заявил Вадик.

Встал насущный вопрос: где проводить взрывные работы? После перебора вариантов остановились на одном. Взрываем в подъезде, под лестницей на первом этаже. Во-первых, не надо далеко идти, а во-вторых, успеем добежать до квартиры, типа, мы тут не при делах.

Место под лестницей мы хорошо знали, ибо иногда прятались там, не помню уже от кого. Пространство там было большое — наверное, метра два на два и высотой метра полтора.

На цыпочках спустившись с пятого этажа. Вадик достал нашу пиротехническую приблуду, чиркнул коробком и судорожным жестом забросил бомбочку в полумрак подлестничного пространства.

То ли мы что сделали не по инструкции, то ли Вадик не полностью усвоил урок пиротехники…

По нашим расчетам, основанным на «должно хватить» и «вроде так», эта гипертрофированная петарда должна была бахнуть где-то через минуту. Но она хрякнула гораздо раньше. Гораздо. А точнее — через пару секунд.

Как она БАХНУЛА! Это был апокалипсис отдельно взятого подъезда! Это было извержение Везувия! Это был гром всемирного потопа!

От взрыва заложило уши, подогнулись ноги и волосья зашевелились вместе с ушами. Такого эффекта, признаться, мы никак не ожидали.

Не ожидали мы и того, что мужики, потихоньку слинявшие от своих жен, в тапочках и трениках сидели под лестницей, мирно выпивали и вели разговоры о рыбалке.

Первым из клубов дыма показался сосед дядя Слава. Показался он настолько стремительно и настолько же стремительно исчез в своей квартире на первом этаже, что я признал дядю Славу только по паническому воплю: «ЛЯЯЯААА!!! Зинка вернулась!!!»

Вторым из преисподней метнулся другой сосед. Точнее, не метнулся, а выскочил как-то боком и, полуприсев, совсем по-крабьи бросился к выходу.

Кто был третий, мы так и не узнали. Потому что на нас резко снизошел дар ясновидения, и мы в мельчайших подробностях увидели ближайший вечер где-то в районе шести часов. Как раз в момент прихода родителей с работы. Видение было настолько сильным и настолько осязаемым, что мои уши опять затанцевали краковяк, а Вадик непроизвольно прикрыл копчик.

Молча, на цыпочках, но ни капли не потеряв в стремительности, мы чухнули по своим квартирам и затаились, с минуты на минуту ожидая звонка в дверь. Но, странное дело, звонка не было. Не было его и вечером, и завтра, да и вообще никогда не было. То ли мужики не поняли, откуда прилетел бомбардировщик, то ли было стыдно за испорченные треники, я не знаю. Но сборища под лестницей почему-то прекратились.

Но еще очень долго соседи периодически опасливо заглядывали под лестницу в надежде разгадать великую тайну прошлого.

Когда отдыхаешь где нельзя

…Мужик, лежащий на надувном матрасе, лениво приподнял голову и посмотрел в нашу сторону.

…За пятнадцать минут до этого…

— Гражданин хороший! Не могли бы вы покинуть это место, ибо это территория предприятия, и здесь и сейчас будут производиться кой-какие работы. Боимся вам помешать, знаете ли.

— Пошли на hui, — меланхолично молвил гражданин и перевернулся на другой бок.

Ну что ж… Туда, значит, туда… Значит, судьба….

Мастер, руководивший работами, дал отмашку и полез на взгорок, с которого хорошо просматривалось место работы и тело загорающего на берегу речки товарища.

Дизельный экскаватор реванул заведенным мотором и, выпустив из выхлопной дыры нехороший запах, засунул ковш в дамбу, которую следовало разобрать, чтобы сбросить лишнюю воду.

…Мужик, лежащий на надувном матрасе ниже дамбы, лениво приподнял голову, посмотрел в нашу сторону. Через секунду глаза его обрели страшного диаметра размер. Раскрытый рот издавал звуки, больше похожие на рев турбины самолета, сзади от напряжения запарусились трусы, но за грохотом работающего экскаватора его не было слышно.

Побелевшими пальцами он вцепился в матрас, и никакой домкрат не оторвал бы его от этого лежбища. Поток освобожденной воды, размывая дамбу, ринулся вниз. Речка, до этого напоминающая тоненький ручеек из-под описавшегося котика, в один момент превратилась в бурный поток, который становился все шире и шире.

Мужик еще продолжал орать, когда мутная вода вперемешку с грязью, щепками и еще каким-то дерьмом шустро подхватила этого любителя загара и, моментально превратив его в серфера, понесла куда-то вниз.

Матрас с лежащим на нем телом периодически на скорости налетал на торчащие подводные валуны, отчего весь этот водоплавающий комплекс совершал красивый прыжок над водой, сопровождаемый каким-то несуразным ревем, после чего плюхался обратно и продолжал стремительное плавание до следующего препятствия.

Мелькнула мысль, что неплохо бы это сделать олимпийским видом спорта.

Вполне вероятно, что резво уплывающий товарищ и не согласился бы со мной, но красота, с какой он проходил дистанцию, завораживала и удивляла.

Даже экскаваторщик, бросив копать, вылез из кабины и с уважением смотрел на храбреца, уносящегося в неизведанную даль.

Вскоре любитель насильно-экстремального отдыха скрылся за поворотом, и бригада продолжила свою работу.

Через час к нам подошел давешний, унесшийся за горизонт экстремал. Вид у экстремала был немного озадаченный, голова подергивалась, и в волосах торчала небольшая веточка, отчего он напоминал вылезшего из дерьмоотстойника маленького олененка. Через плечо у него была перекинута какая-то грязная и драная тряпка, которая при внимательном изучении оказалась надувным матрасом.

«Ну что, щас нам будут говорить матерщинные слова и даже, может быть, ругаться», — подумали все. Но странно, коллектив оказался не прав.

— Мужики! — молвил очумелый гражданин. — Вы когда в следующий раз будете воду сбрасывать? А то мы с пацанами приедем, покатаемся на матрасах. Охренительно получилось! Спасибо!

P.S. Вот в этом и есть Россия. С ее неласковым «Пошли на hui» и душевным «Спасибо»…

Рекультивация

Рекультивация — это что-то… Особенно когда ты предприятие, которое сделало рекультивацию, и теперь тебе необходимо сдать эти земли городской администрации. Которая, понятное дело, весьма охотно принимала твои арендные платежи, пока ты арендовал у нее эту землю, и теперь никаким боком ей не улыбается принять ее обратно и лишиться арендных денег.

В связи с этим идет постоянная война компромиссов и интересов между нами и администрацией.

В этот раз сдавали мы землю, на которую еще во времена батьки Махно фабрика сливала очень нечистую воду. В результате чего образовалась гигантская лужа, которую ни откачать, ни выпить. Но сдавать-то ее надо…

В результате чего в гениальной голове (каюсь, не в моей) родился план, как убедить администрацию, что вот это озеро есть естественный водоем, задуманный природой и ею же населяемый.

Для реализации грандиозного наипалова был привлечен мужик, которому была нарезана конкретная задача и из бюджета обещана водка чуть меньше самого озера.

Надо сказать, что озеро за многие годы немного самоочистилось, все-таки природа восстанавливает себя после людских пакостей, но до окончательного естественного фона было еще лет триста. По крайней мере ни пить оттуда, ни даже нюхать я бы не решился.

И вот время «Ч». Суровая комиссия из администрации на «Волгах» подъезжает к озеру. Точнее, не к самому озеру, а на расстояние метров двадцати от него. Недавно прошли дожди, и берега сильно трясинистые. А комиссия мало того что в туфельках, так еще и с будуна совсем не среднего. В общем, настроена решительно не принять у нас рекультивацию и тем самым еще на какое-то время обеспечить себе поступление в бюджет.

А в это время на дальнем берегу сидел мужик. Нет, Мужик, наш спаситель и ключевая фигура плана. Мужик сидел уже давно, немного продрог и поэтому грелся тем, чем обычно греются на берегу озера. Но с такого расстояния его состояние видно не было, а было видно, что на берегу красивого озера сидит рыболов и рыбачит рыбу.

Администрация было начала заготовленный монолог, что тут давно все сдохло и пока мы тут все не оживим согласно природной направленности… Наткнувшись взглядом на рыбака, как-то споткнулась и замолчала.

— А вот видите! — торжествующе начал наш ответственный. — Рыбаки сидят.

При этом он широким жестом обвел пол-озера. То, что из «рыбаки сидят» там торчал всего лишь один рыбак, роли не играло.

— А раз есть рыбаки, значит, есть и рыба. А если есть рыба, значит, озеро природное и насыщенное разнообразной живностью! — подвел логическую черту ответственный.

Администрация подавленно молчала, не зная, как покрыть подлый козырь, который внезапно мы вытащили из рукава. Мы торжественно стояли, ожидая от них хода, на который у нас был готовый ответ.

И председатель комиссии сделал его.

— А вдруг тут рыбы нет, а рыбак про это не знает, а? — И еще эдак прищурился, довольный своим каверзным вопросом.

А вот хрен там! Мы этот вопрос проработали накануне…

…— Слышь, мужик. Ты мало что будешь там сидеть, так еще тебе и доказательства надо будет предъявлять. Я сейчас скажу кому надо, тебе пару рыбин дадут. Издалека их покажешь, потрясешь, типа, живые, еще дергаются. Все равно на таком расстоянии никто не поймет, что ТАКОЕ тут не водится. Видно будет, что рыба, а какая она — это дело десятое.

Но мужик отказался, обосновав тем, что сейчас идти далеко, тащить неохота, он-де назавтра сам все организует.

— Ну, смотри. Наша водка, твоя пантомима.

…— А вдруг рыбы тут нет?..

— Э-ге-ге-еееееййй!!! Мужи-и-и-и-ик! Рыба ее-е-е-есть? — заорал ответственный, искоса глядя на председателево лицо и предвкушая свое торжество.

— Е-е-е-е-ееееесть!!!! — что было силы радостно заорал мужик. Опосля чего залез в свой мешок, вынул оттуда нечто светлое и потряс им в воздухе.

Никто и не мог предположить, что накануне мужик, приняв водки лишку, проснулся сегодня поздно и понял: рыбу для демонстрации он найти не успевает. Но поскольку был он человеком ответственным, то не счел возможным подводить людей, а применив инженерную мысль, прихватил с собой своего светло-серого… кота. Все равно далеко, кто там разберет, что показываю.

Пока председатель и члены комиссии, сильно щурясь, пытались рассмотреть показываемую рыбину, случилось страшное.

Вынырнув из темного мешка и узрев под собой водную гладь, рыбина четко поняла: сейчас ее будут топить! Поэтому оглушительно мявкнув и ободрав испуганными когтями руку мужику, рыба, растопырив ошалевшие глаза, рекультивацестремительно, синусоидальными скачками кинулась в лес и там затаилась. Зрелище было настолько сюрреалистичное, что над озером повисла тишина, густая, как кисель.

На берегу стояла охреневшая по самые копчики комиссия, да и мы, надо признаться, тоже грустили. Такой план, такая задумка — и все коту под хвост! Эх…

Через пять минут медитации комиссия молча — ни слова, ни полслова — погрузилась в «Волги» и тихо отчалила.

P.S. Через неделю акт о приемке рекультивации был подписан.

Content

С. Л. Кобах
Вверх тормашками — вниз Аджикой

Робототехника

В нашем клубе

Летучий змей

Стая богатырей

Это физкультура, сынок!

Дипломат типа портфель

Ну, здравствуй, сосед!

Прудик

Дела скворечные

Кузнечик

Лук

Живет по соседству бабуля

Эти страшные коньки

Не сотвори себе кумира, или Про нунчаки

Бумеранг

Ягодки-грибочки

Забирал папаша из садика ребенка

Познание дайвинга

Романтика

Про телевизор

Гертруда

Дело было в тайге

Голоса

Разные люди — разные судьбы

Мелкие неприятности

Напа-Наполеон

Водоем

Петардочка

Когда отдыхаешь где нельзя

Рекультивация