Джаспер Ффорде

Беги, Четверг, беги, или Жесткий переплет

Эта книга посвящается всем, кто мне помогал.

Только благодаря вам она появилась на свет.

Без вас всего этого не произошло бы.

Ваша помощь бесценна.

Содержание

Глава 1. Шоу Эдриена Выпендрайзера

Глава 2. Сеть тективно-интрузивных правительственных агентств

Глава 3. Освобожденный «Карденио»

Глава 4. Пять совпадений, семь Ирм Коэн и один отчаявшийся неандерталец

Глава 5. Пропавшие автостопщики

Глава 4а. Пять совпадений, семь Ирм Коэн и одна отчаявшаяся Четверг Нонетот

Глава 6. Семейство

Глава 7. Белая лошадь, Уффингтон, Пикник, место для

Глава 8. Мистер Брекекекс и ТИПА-1

Глава 9. И перемен все меньше

Глава 10. Отсутствие различий

Глава 11. Бабушка Нонетот

Глава 12. Дома, наедине с воспоминаниями

Глава 13. Маунт-Плезант

Глава 14. Гравиметро

Глава 15. Осака. Все чудесатее и чудесатее

Глава 16. Разговор с Котом

Глава 17. Мисс Хэвишем

Глава 18. Процесс фройляйн Н.

Глава 19. Книговсяческая распродажа

Глава 20. Хоули Ган

Глава 21. «Лез Ар Модерн де Суиндон»-85

Глава 22. Путешествия с папой

Глава 23. Веселенькая работенка с Колом

Глава 24. Сдельная оплата труда, Майлз Хок и Норланд-парк

Глава 25. Беллетрицейская перекличка

Глава 26. Первое задание: устранение дыроляпов в «Больших надеждах»

Глава 27. Лондэн и снова Джоффи

Глава 28. «Ворон»

Глава 29. Спасение

Глава 30. «Карденио» попадает в переплет

Глава 31. Глазурь «Мечта»

Глава 32. Конец привычной жизни

Глава 33. Заря привычной жизни

Глава 34. Кладезь Погибших Сюжетов

Примечания

Глава 1.

Шоу Эдриена Выпендрайзера

РЕЙТИНГ САМЫХ ПОПУЛЯРНЫХ АНГЛИЙСКИХ ТЕЛЕКАНАЛОВ НА СЕНТЯБРЬ 1985 ГОДА

Канал ЖАБ-ньюс

Шоу Эдриена Выпендрайзера (среда) (трёп-шоу) — 16 428 316

Шоу Эдриена Выпендрайзера (понедельник) (трёп-шоу) — 16 034 921

Бонзо-вундерпёс (собачий триллер) — 15 975 462

Крот-ТВ

Назови этот фрукт! (викторина, выигрыш наличными) — 15 320 340

Морж-стрит, 65 (мыльная опера, 3352-я серия) — 14 315 902

Опасные буйнопомешанные советуют (трёп-шоу в прямом эфире) — 11 065 611

Канал «Сова»

Уилл Марло или Кит Шекспир? (литературная викторина) — 13 591 203

Еще один шанс увидеть! (ископаемые животные среди нас!) — 2 321 820

Кабельное телевидение «Голиаф» (каналы 1-32)

Ну и кто тут вешает лапшу? (корпоративная комедийная викторина) — 428

От колыбели до гроба: Голиаф: все, что вам нужно (докумеганда) — 9 (спорно)

Четвертый Неандертальский кабельный канал

«Клуб станочников» (токарная и фасонно-фрезерная версии) — 9 032

В гостях у сказки — лучшие страницы (редакция «Джен Эйр») — 7 219

УОРИК МОРОЗИЛЛО.

Рейтинговые войны

Не рвалась я в знаменитости. А светиться в шоу Эдриена Выпендрайзера и подавно не хотела. И давайте уясним раз и навсегда: скорее мир разлетится вдребезги, чем я соглашусь на участие в таком кретинизме, как «Четверг Нонетот: Видеокурс выживания в книге».

Шумиха в обществе, сопровождавшая успешное возвращение на страницы «Джен Эйр» главной героини, первое время меня забавляла, но очень скоро начала утомлять. Я с удовольствием позировала фотографам, соглашалась на газетные интервью, уже с неохотой появилась в «Ароматах необитаемого острова» и вежливо отказалась от тягомотины «Знаменитость назовет этот фрукт!». Всегда охочая до знаменитостей публика желала знать все о моем путешествии по страницам «Джен Эйр», а поскольку ТИПА делила строку пиар-рейтинга с Владом Цепешем, то руководство решило использовать мою персону для прибавления конторе популярности. Я послушно объехала весь земной шар, раздавая автографы и интервью, открывая библиотеки и участвуя в ток-шоу. Одни и те же вопросы, одни и те же ТИПА-одобренные ответы. Открытие супермаркетов, обеды с именитыми писателями, предложения издать мою книгу… Я даже встречалась с актрисой Лолой Вавум, которая уверяла, будто умирает от желания сыграть меня в кино, и сетовала, что фильм пока снимать не собираются. Бесконечная свистопляска утомляла, но что еще хуже, я от этого катастрофически тупела. Впервые за всю свою карьеру литтектива не узнала текст Мильтона, когда потребовалось установить авторство анонимного отрывка.

Сразу после окончания тура я взяла недельный отпуск в надежде посвятить хоть немного времени семейной жизни с Лондэном. Я перевезла к нему все пожитки, переставила его мебель, поселила на полках свои книги, уплотнив его собственную библиотеку, и познакомила дронта Пиквика с новым домом. Мы с Лондэном чопорно разделили платяной шкаф, договорились о совместном пользовании ящиком для носков и долго препирались, кому спать у стенки. Мы вели долгие и восхитительно пустые разговоры ни о чем, гуляли с Пиквиком по парку, обедали в кафе, обедали дома, не могли насмотреться друг на друга и поздно просыпались. Это было чудесно!

На четвертый день отпуска, между ланчем в обществе мамы Лондэна и приснопамятной дракой Пиквика с соседским котом, я удостоилась звонка Корделии Торпеддер. Она числилась главным пиарщиком в суиндонском ТИПА-отделении. Корделия сообщила, что мою особу желает заполучить для своего шоу Эдриен Выпендрайзер. Само шоу, равно как и идея в нем поучаствовать, не вызывало у меня восторга. И все-таки имелось в этом предложении кое-что заманчивое. «Шоу Эдриена Выпендрайзера» шло в прямом эфире, и Торпеддер заверила меня, что интервью пойдет без цензуры, а это уже было интересно. Несмотря на мои многочисленные появления на публике, истинную историю дела «Джен Эйр» еще предстояло рассказать, и мне очень хотелось приоткрыть роль, сыгранную в ней «Голиафом». Клятвенные обещания Торпеддер закончить шумиху в прессе этим интервью послужили последней каплей. К Выпендрайзеру, так к Выпендрайзеру.

Несколько дней спустя я приехала на студию «ЖАБ-ньюс», одна. У Лондэна приближался срок сдачи романа, и он пахал не разгибаясь. Впрочем, перешагнув порог вестибюля, я недолго оставалась в одиночестве: навстречу мне тут же решительно двинулось нечто ядовито-зеленое.

— Четверг, дорогуша! — воскликнула Корделия, грохоча бусами. — Как я рада, что ты смогла выбраться!

ТИПА-дресс-код требовал, чтобы сотрудники придерживались в одежде «благородного консерватизма», но Корделия, пытаясь втиснуться в заданные рамки, явно умудрилась серьезно их растянуть. Меньше всего на свете она походила на агента серьезной правительственной организации. Хотя внешность, как известно, обманчива. Корделия была настоящим ТИПА-профессионалом, от розово-желтого шарфика на голове до высоченных каблуков.

Она умильно чмокнула воздух у моей щеки.

— Как семейная жизнь?

— Отлично.

— Прекрасно, дорогуша! Вам с… э…

— Лондэном?

— Да! Желаю вам с Лондэном всяческих благ! Ох, какая прелесть! Что ты сделала с волосами?

— Ничего я с ними не делала…

— Именно! — подхватила Торпеддер. — Ты в своем репертуаре. Как тебе мой костюмчик?

— Незамеченным не останется, — уклончиво ответила я.

— Сейчас тысяча девятьсот восемьдесят пятый год, — назидательно сообщила она. — Будущее за яркими цветами. Видишь топик? Отхватила за полцены на распродаже. Как-нибудь запущу тебя капитально попастись в моем гардеробе.

— Да у меня и у самой где-то завалялись розовые носки.

Она улыбнулась.

— У тебя все впереди, дорогуша. Ты восходящая звезда нашей пиар-кампании! И лично я, и ТИПА-Сеть в целом очень тебе благодарны.

— И в благодарность готовы повысить меня из литтективов? — с надеждой спросила я.

— Ну, — задумчиво пробормотала Корделия, — всему свое время. Как только ты дашь интервью Выпендрайзеру, твое заявление будет рассмотрено самым пристальным образом, зуб даю, уж в этом можешь на меня положиться.

Я вздохнула. Выражение «зуб даю» не слишком обнадеживало да и вообще вызывало неприятные ассоциации, так что я невольно схватилась за щеку. Несмотря на мои громкие успехи, продвижение по служебной лестнице в Сети по-прежнему оставалось для меня всего лишь мечтой. Корделия, заметив мое разочарование, дружески ухватила меня под руку и потащила к рекреации.

— Кофейку?

— Спасибо.

— Тебе небось Окленд покоя не дает?

— Да, там отпочковавшееся отделение Федерации Бронте бузит, — объяснила я. — Им не нравится новый финал «Джен Эйр».

— Кучка недовольных всегда найдется, — с улыбкой отметила Торпеддер. — Молока?

— Капельку.

— Увы, — сказала она, заглянув в молочник, — кончилось. И бог с ним. Слушай, — тихо продолжала она, — мне бы очень хотелось остаться и посмотреть, но один козел из ТИПА-17 в Корнуолле по ошибке всадил кол в «гота». Теперь такой хай поднимется!

В обязанности ТИПА-17 входило обезвреживание вампиров и оборотней. Недавно в отделе ввели новую трехступенчатую процедуру проверки сотрудников, но от выходок чокнутого стажера с заостренной палкой застраховаться невозможно.

— Не волнуйся, здесь все тип-топ, — продолжала Корделия. — Я поговорила с Эдриеном Выпендрайзером и прочими, так что мешать не будут.

— Никакой цензуры, значит? — прищурилась я, но Торпеддер была непробиваема.

— Труба зовет, Четверг. В нынешние нелегкие времена ТИПА-Сеть нуждается в твоей помощи. Сам президент Формби назначил расследование, стоит ли контора тех денег, которые на нее идут. И нужна ли она вообще.

— Хорошо, — нехотя согласилась я. — Но это последнее интервью, ладно?

— Конечно! — торопливо подхватила пиарщица и тут же воскликнула чересчур театрально: — О господи, который час? Минут через сорок уходит мой дирижабль на Барнстейпл! Это Эйди, она будет опекать тебя, и… — Тут Корделия чуть наклонилась ко мне. — Не забывай, что ты ТИПА-агент, дорогуша!

Она снова послала мне воздушный поцелуй, взглянула на часы и испарилась в облаке дорогих духов.

— Да уж, забудешь тут, — пробормотала я, когда передо мной возникла энергичная барышня с папкой в руках — держась на границе слышимости, она почтительно ожидала, когда я останусь одна.

— Привет! — пискнула девушка. — Я Эйди. Я так рада вас видеть!

Она схватила меня за руку и принялась трясти ее, твердя, что это просто невероятная честь для нее.

— Не хочу показаться назойливой, — робко начала она, — но скажите, Эдвард Рочестер и правда умопомрачительный мужчина?

— Не красавец, — ответила я, наблюдая, как Торпеддер, покачивая бедрами, удаляется по коридору, — но определенно привлекателен. Высокий, с глубоким голосом и мрачным взглядом, — вам, наверное, знаком такой тип мужчин.

Эйди густо покраснела.

— Bay!

Мы направились в гримерку, где меня напудрили и нарядили, беспощадно обсуждая по ходу дела мою внешность и подсовывая на подпись номера «КРОТкой мисс» с моей фотографией. Когда через полчаса за мной явилась Эйди, я обрадовалась ей, как родной. «Уже идем!» — провозгласила она по радиотелефону и, волоча меня по коридору через несколько вращающихся дверей, засыпала вопросами:

— А каково это — работать ТИПА-агентом? Вы ловите преступников, карабкаетесь по обшивке дирижаблей, обезвреживаете бомбы за три секунды до взрыва, да?

— Если бы! — по-дружески ответила я. — На самом деле работа в ТИПА на семьдесят процентов — бумажная волокита, на двадцать семь — одуряющая скука и на два процента — сущий кошмар.

— А оставшийся один процент?

Я улыбнулась.

— На нем и держимся.

Мы шли по бесконечному коридору мимо скалящихся фотопортретов Эдриена Выпендрайзера и глянцевых изображений других, весьма многочисленных знаменитостей канала «ЖАБ-ньюс».

— Вам понравится Эдриен, — радостно тараторила Эйди, — и вы ему понравитесь. Только не пытайтесь переюморить его — это выбивается из формата шоу.

— Переюморить? Это как?

Она пожала плечами.

— Не знаю. Но мне велено говорить это всем его гостям.

— Даже комикам?

— Им — особенно.

Я заверила ее, что вовсе не собираюсь юморить, и вскоре мы вошли в студию. Как ни странно, мне сделалось не по себе. Остро не хватало Лондэна. Я прогулялась по знакомой благодаря телевизору фальшивой гостиной, но мистера Выпендрайзера нигде не обнаружила, как и «живой аудитории», которой он обычно хвастался. Вместо нее меня поджидала стайка чиновников — надо полагать, те самые «прочие», о которых говорила Торпеддер. И когда я разглядела, кто это, у меня упало сердце.

— А, вот и вы, Нонетот! — с деланным радушием пробасил командир Брэкстон Пшикс. — Хорошо выглядите. Здоровая, м-м, и бодрая.

Начальнику Суиндонского отделения Сети, хотя он и руководил литтективами, то и дело приходилось лезть за словом в карман.

— Что вы тут делаете, сэр? — спросила я, стараясь не показывать своего разочарования. — Корделия обещала мне, что интервью Выпендрайзера пойдет без цензуры.

— Так и есть, девочка моя, до определенной степени, — изрек он, теребя длинный ус. — Однако без деликатного вмешательства не обойтись, иначе публика может что-нибудь неправильно понять. Мы подумали, что надо бы послушать это интервью и, возможно, если понадобится, предложить некоторые рекомендации, как следует это подать, чтобы получилось… ну, как следует.

Я вздохнула. Похоже, моя нерассказанная повесть умрет вместе со мной. Эдриену Выпендрайзеру, горячо ратовавшему за свободу слова, человеку, осмелившемуся рассказать широкой публике о бедах и страданиях неандертальцев, человеку, впервые во всеуслышание заявившему, что «у корпорации „Голиаф“ есть недостатки», по-видимому, основательно подпилили когти.

— Со Скользомом вы уже знакомы, — продолжал Брэкстон без всякого перехода.

Я посмотрела на упомянутого офицера. Его я знала очень хорошо. Он служил в ТИПА-1, подразделении, занимавшемся внутренними расследованиями в самой ТИПА-Сети. Именно он допрашивал меня о событиях той ночи, когда я впервые попыталась взять неуловимого Ахерона Аида. О той ночи, когда погибли Орешек и Тэмворт.

После нескольких безуспешных попыток выдавить улыбку Скользом наконец сдался и протянул мне руку.

— А это полковник Санти, — представил Брэкстон, — глава службы связи Объединенных вооруженных сил.

Я пожала даме руку.

— Всегда приятно встретить обладателя Крымского креста, — улыбнулась она.

— А там, — заявил Брэкстон нарочито веселым тоном, заставившим меня подобраться, — мистер Дэррмо-Какер из корпорации «Голиаф».

Дэррмо-Какер оказался долговязым типом с остренькими чертами, наперегонки стремившимися занять место в центре его физиономии. Голову он держал как-то набок, словно любопытный волнистый попугайчик, а его темные волосы были тщательно прилизаны и зачесаны назад. Он протянул ладонь.

— Ничего, если я не стану пожимать вам руку? — спросила я.

— Ладно, — ответил он, силясь изобразить учтивость.

— Вот и славно.

Не все были в восторге от того, что «Голиаф» держит нацию в кулаке, а у меня имелись личные, еще более серьезные причины не любить эту корпорацию: последним голиафовцем, с которым мне довелось столкнуться, был не кто иной, как одиозный тип по имени Джек Дэррмо. Правда, нам удалось заманить его в экземпляр «Ворона» Эдгара Аллана По, где, как я надеялась, он никому уже не причинит вреда.

— Дэррмо-Какер, значит? — спросила я. — А вы не родня Джеку?

— Он был… он мой сводный брат, — с запинкой произнес Дэррмо-Какер, — и поверьте, мисс Нонетот, замышляя продолжение Крымской войны с целью создать рынок для оружия корпорации «Голиаф», он работал не на нас.

— И полагаю, вы понятия не имели, что он сотрудничал с Аидом?

— Конечно нет! — оскорбленным тоном ответил Дэррмо-Какер.

— А если бы имели, признались бы?

Дэррмо-Какер нахмурился и промолчал. Брэкстон вежливо кашлянул и продолжил:

— А это мистер Меттр из Федерации Бронте.

Меттр неуверенно заморгал, глядя на меня. Изменения, внесенные мною в «Джен Эйр», раскололи Федерацию. Я надеялась, что он из тех, кому больше понравился счастливый конец.

— А там дальше капитан Марат из Хроностражи, — продолжал Брэкстон.

Марат в этот момент собственного времени выглядел школьником лет двенадцати. Он с интересом смотрел на меня. Хроностража являлась подразделением ТИПА, занимавшимся аномальными возмущениями времени. Мой отец был, есть или будет хроностражем — в зависимости от точки зрения.

— Мы не встречались раньше? — спросила я.

— Пока нет, — весело ответил он и снова уткнулся в свой номер «Попойки».

— Итак! — Брэкстон хлопнул в ладоши. — Кажется, я представил всех. Не обращайте на нас внимания, Нонетот. Считайте, нас здесь нет.

— Значит, вы просто наблюдатели?

— Именно. Я…

Какой-то шум за сценой заставил его замолчать.

— Эти ублюдки! — вопил кто-то визгливо. — Если в понедельник они посмеют на мое время поставить повтор «Бонзо-вундерпса», я из них на суде все бабки выжму, до последнего пенни!

В сопровождении свиты помощников в студию ворвался высокий мужчина лет пятидесяти пяти с красивым точеным лицом и роскошной седой шевелюрой, весьма смахивавшей на полистироловый парик. Сшитый явно на заказ костюм сидел на нем безупречно, а пальцы были унизаны золотыми перстнями. Увидев нас, вошедший застыл на месте.

— А, — пренебрежительно процедил Эдриен Выпендрайзер. — ТИПы…

Его свита суетилась вокруг, бестолково демонстрируя рвение. Казалось, они ловят каждое слово и мановение руки босса, и я искренне порадовалась, что шоу-бизнес — не моя стезя.

— Мне не раз доводилось сталкиваться с вашими коллегами в прошлом, — объяснил Выпендрайзер и уселся на свой фирменный зеленый диван, видимо полагая его надежным убежищем. — Именно я окрестил вас «лохоТИПами» и употреблял это словечко всякий раз, когда ТИПА-Сеть постигал очередной оперативный облом… пардон, когда случалась ТИПА-нештатная ситуация, — так это у вас называется, верно?

Но Пшикс пропустил выпад Выпендрайзера мимо ушей и представил меня так, словно я была его единственной дочерью на выданье:

— Мистер Выпендрайзер, это мисс Четверг Нонетот, ТИПА-офицер.

Ведущий вскочил, подбежал ко мне и в своей энергичной манере преувеличенно долго тряс мою руку. Скользом и прочие сели. В пустой студии они казались маленькими-маленькими. Уходить они не собирались, да и Выпендрайзер на этом не настаивал. Я знала, что канал «ЖАБ-ньюс» принадлежит «Голиафу», и начала сомневаться: а что, если хозяин зеленого дивана в своих интервью не произносит ни слова без ведома корпорации?

— Привет, Четверг! — жизнерадостно воскликнул Выпендрайзер. — Добро пожаловать на мое понедельничное шоу! Оно второе по рейтингу лучших шоу-программ во всей Англии, потому что первое — мое шоу по средам!

Он заразительно рассмеялся, я нервно улыбнулась.

— Тогда сегодня у вас получится четверговое шоу, — попыталась я разрядить обстановку.

Повисла мертвая тишина.

— И часто вы намерены это вытворять? — тихо спросил меня Выпендрайзер.

— Что вытворять?

— Отпускать шуточки. Знаете ли… садитесь, дорогуша. Понимаете, обычно остроты во время шоу — моя привилегия, и хотя это очень здорово, что вы тоже умеете пошутить, но мне тогда придется платить кому-то за придумывание еще более остроумных реплик, а наш бюджет, как выражаются в «Голиафе», малая лепта вдовицы.

— Позвольте вмешаться, — донесся голос из лагеря немногочисленных зрителей. Это был Скользом, и дожидаться разрешения он не стал. — ТИПА-Сеть — серьезная организация, и в вашем интервью, Нонетот, она должна выглядеть соответственно. Так что пусть шуточки отпускает мистер Выпендрайзер.

— Все понятно? — лучезарно улыбаясь, обратился ко мне ведущий.

— Абсолютно, — ответила я. — Чего еще нельзя делать?

Выпендрайзер посмотрел на меня, затем на первый ряд аудитории, где сидели «приглашенные в студию».

Те несколько секунд негромко переговаривались.

— Давайте сделаем так, — снова поднялся Скользом. — Мы… простите, вы берите интервью, а мы потом его обсудим. Мисс Нонетот может говорить все, что ей угодно, пока это не расходится с руководящей линией ТИПА или корпорации «Голиаф».

— Или военных, — ревниво добавила полковник Санти.

— Годится? — осведомился Выпендрайзер.

— Вполне, — ответила я, мечтая поскорее покончить со всем этим.

— Замечательно! Я сейчас представлю вас, хотя вы в это время будете за кадром. Дежурный администратор подаст вам знак, и вы войдете. Помашите рукой, словно приветствуете аудиторию, и, как только сядете, я начну задавать вопросы. По ходу дела я могу предложить вам тост, поскольку наш спонсор, Совет по продаже тостов, любит вставлять рекламные паузы. Вопросы есть?

— Нет.

— Хорошо. Начинаем.

Мигом закипела суматоха. Ведущего стали причесывать, подкрашивать, поправлять на нем костюм. Меня быстренько осмотрели и увели со сцены, потом целую вечность ничего не происходило, и наконец помреж начал отсчет для Выпендрайзера. По сигналу тот повернулся к камере номер один, изобразив лучезарнейшую и обаятельнейшую из своих улыбок.

— Сегодня весьма необычный вечер, и у нас весьма необычная гостья. Героиня войны, кавалер Крымского креста, литтектив, чье личное вмешательство не только вернуло нам «Джен Эйр», но и улучшило финал этой книги. Она одолела в поединке Ахерона Аида, в одиночку положила конец Крымской войне и отважно разоблачила корпорацию «Голиаф». Леди и джентльмены, сегодня беспрецедентное интервью дает ТИПА-офицер на действительной службе. Приветствуйте Четверг Нонетот из Суиндонского отделения литтективов!

Передо мной вспыхнула яркая лампочка, и Эйди с улыбкой похлопала меня по руке. Я вышла на сцену к Выпендрайзеру, который вскочил и бросился мне навстречу.

— Извините, — послышался голос из небольшой группки зрителей, сидевших в первом ряду пустого зала. На сей раз это был Дэррмо-Какер, представитель «Голиафа».

— Да? — холодно осведомился Выпендрайзер.

— Впредь извольте не упоминать корпорацию «Голиаф», — не допускающим возражений тоном изрек Дэррмо-Какер. — Иначе вы нанесете незаслуженное оскорбление крупной компании, которая прилагает все силы для улучшения жизни народа.

— Согласен, — подхватил Скользом. — И потом, избегайте любых упоминаний об Аиде. Он до сих пор числится «пропавшим без вести, хотелось бы верить, что мертвым», и потому всякие недозволенные спекуляции на сей счет могут привести к опасным последствиям.

— Ладно, — буркнул Выпендрайзер, делая заметки. — Еще что?

— Любые упоминания о Крымской войне и плазменной винтовке, — высказалась полковник Санти, — просто неуместны. Мирные переговоры в Будапеште продвигаются со скрипом, и русские воспользуются малейшим предлогом, чтобы их прервать. А ваше шоу очень популярно в Москве.

— Кстати, Федерация Бронте не одобрит ваше высказывание, будто мисс Нонетот улучшила финал «Джен Эйр», — вступил в хор маленький очкастый Меттр, — и потому разговоры о персонажах, с которыми она встречалась в «Джен Эйр», могут вызвать у зрителей приступ эплкулкикассии.

Данное расстройство не встречалось до того, как я попала в «Джен Эйр». Теперь же оно распространилось столь широко, что министерству здравоохранения пришлось выдумать для него особенно непроизносимое название.

Выпендрайзер посмотрел на них, на меня, затем на сценарий.

— А что, если я просто представлю ее, назвав по имени?

— Это было бы замечательно, — нараспев произнес Скользом. — А еще вы могли бы заверить ваших зрителей, что интервью идет без цензуры. Больше возражений нет?

Все горячо закивали в ответ на предложение Скользома. Я начала понимать, что день выйдет очень долгим и нудным.

Вернулась свита Выпендрайзера и занялась последними мелкими поправками. Меня снова вывели из зала, и снова миновала едва ли не целая вечность, прежде чем ведущий начал все с начала.

— Леди и джентльмены, сегодня вечером Четверг Нонетот в прямом и откровенном интервью расскажет вам без прикрас о своей работе в ТИПА-Сети.

Никто не возразил, поэтому я вошла, пожала руку Выпендрайзеру и села рядом с ним на диван.

— Добро пожаловать на наше шоу, Четверг.

— Спасибо.

— Через минуту мы поговорим о вашей карьере в Крыму, но я хотел бы дать старт нашей беседе, предложив вам…

Жестом фокусника он сдернул салфетку со столика, открыв блюдо тостов с разнообразными гарнирами.

— …тост!

— Спасибо, не надо.

— Вкусны и питательны! — Он улыбнулся в камеру. — Великолепны в качестве закуски или легкого завтрака, прекрасно сочетаются с сардинами, яйцами и даже…

— Нет, спасибо.

Улыбка застыла на лице Выпендрайзера, и он процедил сквозь зубы:

— Попробуйте тост!

Но было поздно. Помреж выскочил на сцену и закричал «стоп» невидимому оператору. Дежурная улыбка сползла с лица ведущего, и к нему тут же кинулась стайка гримеров. Помреж поговорил с кем-то, слушая ответы в наушниках, а потом с обеспокоенным видом повернулся ко мне:

— Шеф рекламного отдела хочет узнать, возьмете ли вы тост, когда вам предложат.

— Я уже завтракала.

Он повернулся и снова заговорил через наушники.

— Она говорит, что уже завтракала!.. Я знаю… Да… А что, если… Да… Ага… Так чего вы от меня-то хотите? Силой ей этот тост в глотку затолкать, что ли?! Дааххх… Ага… Я знаю… Да… Да… Хорошо.

Он снова обернулся ко мне.

— А если вместо мармелада джем?

— Да я не особенно люблю тосты, — сказала я ему, не слишком кривя душой, хотя, честно говоря, в присутствии Брэкстона и его свиты мне просто кусок в горло не лез.

— Что?

— Я сказала, что не…

— Она говорит, что не любит тосты! — раздраженно воскликнул помреж. — И что, черт побери, нам делать?

Скользом поднялся с места.

— Нонетот, да съешьте вы этот треклятый тост! У меня встреча через два часа!

— А у меня турнир по гольфу! — подхватил Брэкстон.

Я вздохнула. Слабая надежда повернуть хоть что-то в этом шоу по-своему угасла.

— Мармелад на ваши планы никак не повлияет, сэр? — спросила я Брэкстона, который что-то пробурчал и снова сел. — Хорошо. Намажьте мармеладом, только не переусердствуйте с маслом.

Помреж расплылся в улыбке, словно я спасла его от увольнения — а может, так оно и было, — и все закрутилось по новой.

— Не хотите ли попробовать тост? — спросил Выпендрайзер.

— Спасибо.

Я откусила маленький кусочек. Все так настороженно смотрели на меня, что я решила облегчить им жизнь.

— Действительно, очень вкусно.

Помреж восторженно поднял вверх большой палец и промокнул лоб платком.

— Хорошо, — выдохнул Выпендрайзер. — Продолжим. Сначала я хотел бы задать вам вопрос, который не дает покоя буквально всем. Как вам удалось попасть внутрь «Джен Эйр»?

— Это легко объяснить, — начала было я. — Понимаете ли, мой дядя Майкрофт изобрел устройство, которое окрестил Прозопорталом…

Скользом кашлянул. Я просто нутром почувствовала, что он сейчас скажет, и выругала себя за наивность. Как меня угораздило поверить, будто шоу Эдриена Выпендрайзера идет без цензуры! В конце концов, я ведь ТИПА-агент, а не школьница.

— Мисс Нонетот, — начал Скользом, — может, вы не в курсе, но деятельность вашего дяди до сих пор проходит под грифом «секретно», причем этот гриф присвоен ей еще в тысяча девятьсот тридцать четвертом году. Лучше бы вам не упоминать ни о нем, ни о Прозопортале.

— Стоп! — взвыл помреж.

Выпендрайзер на минуту задумался.

— Можем мы поговорить о том, как Аид похитил рукопись «Мартина Чезлвита»?

— Дайте прикинуть, — отозвался Скользом и после короткой паузы выдал: — Нет.

— Мы не хотим, чтобы люди об этом задумывались, — изрек Марат.

Все подпрыгнули от неожиданности: до сих пор он не проронил ни слова.

— Извините? — переспросил Скользом.

— Ничего, — ответил оперативник Хроностражи. В этот момент ему на вид перевалило за шестьдесят. — Просто что-то я немного преждевременно состарился.

— Можем мы поговорить об успешном возвращении Джен в книгу? — устало спросила я.

— Вынужден повторить вышесказанное, — прорычал Скользом.

— А о том, как мы с Безотказэном попали во временную воронку на шоссе?

— Нам ни к чему, чтоб люди думали, будто это просто, — сказал Марат, которому уже стало двадцать с небольшим. — Если граждане сочтут, что у Хроностражи легкая работа, они утратят к нам доверие.

— Вот именно, — поддержал его Скользом.

— Может, тогда лучше вы сами дадите интервью? — спросила его я.

— Эй! — вскочил он, грозя мне пальцем. — Оставьте свои шуточки, Нонетот! Помните, что вы — ТИПА-офицер при исполнении. Вы здесь не для того, чтобы рассказывать свою правду!

Выпендрайзер беспокойно глянул на меня. Я подняла брови и пожала плечами.

— Послушайте, — резким тоном сказал ведущий, — если я собираюсь брать интервью у мисс Нонетот, то я должен задавать ей вопросы, которые хочет услышать публика!

— Бога ради! — любезнейшим тоном ответил Скользом. — Спрашивайте о чем хотите! Свобода слова защищена законом, и ни ТИПА, ни «Голиаф» никоим образом не собираются вам препятствовать! Мы здесь только для того, чтобы наблюдать, комментировать и разъяснять.

Выпендрайзер понял Скользома, а Скользом понял, что Выпендрайзер его понял. Я понимала, что и Скользом, и Выпендрайзер понимают, что я тоже понимаю. Выпендрайзер занервничал и немного засуетился. Уверения Скользома, будто ведущий может делать что угодно, являлись чем угодно, только не позволением делать что угодно. «Голиафу» достаточно шепнуть словечко руководству «ЖАБ-ньюс», и Выпендрайзер отправится вести «Мир овец» на Лервикском телевидении, а ему этого не хотелось. Совсем не хотелось.

Некоторое время мы с моим визави сидели молча, пытаясь выдумать тему для разговора, которая не попадала бы в рамки этих широких ограничений.

— А как насчет неоправданно завышенных цен на сыр? — поинтересовалась я.

Это была шутка, но Скользом и компания чувством юмора не отличались.

— У меня нет возражений, — пробормотал Скользом. — У вас?

— Нет, — сказал Дэррмо-Какер.

— У меня тоже, — добавила Санти.

— А у меня есть! — сказала женщина, до того тихонько сидевшая в углу.

Одетая в твидовую юбку и кардиган с джемпером из однотонной шерсти, она говорила четко, со столичным произношением. На шее у нее красовалась нитка жемчуга.

— Позвольте представиться, — произнесла дама громким скрипучим голосом. — Миссис Джингл Беллс, правительственный наблюдатель на телевидении. — Она набрала в грудь воздуху и продолжила: — Так называемые завышенные цены на сыр в настоящее время являются весьма спорным вопросом. Любые упоминания о них могут рассматриваться как подстрекательство.

— Цены на твердые сыры выросли на пятьсот восемьдесят семь процентов, а на сыры с плесенью — на все шестьсот двадцать! — возмутилась я. — Чеддер «классик голд ориджинал» стоит девять фунтов тридцать два пенса за полкило, а бодминовский молекулярно-нестабильный бри — почти десять! Что творится?

Остальные, внезапно заинтересовавшись сырной проблемой, дружно воззрились на миссис Беллс в ожидании объяснений. На краткий миг — возможно, единственный в жизни — мы стали единым фронтом.

— Я понимаю ваши тревоги, — ответила опытная защитница правительственных начинаний, — но мне кажется, вы заметите, что цены на сыр, с тех пор как их неуклонно повышают, на самом деле снизились по отношению к показателю розничных продаж последних лет. Вот, посмотрите. — Она продемонстрировала мне фотографию симпатичной старушки на костылях. — Если вы станете эгоистично требовать снижения цен на сыр, старушки вроде актрисы на этой фотографии останутся без эндопротезов бедра и будут обречены страдать от сильных болей.

Она сделала паузу, чтобы все могли обдумать ее слова.

— Министр финансов считает, что население не вправе влиять на экономическую политику, но готов облегчить положение инвалидов, испытывающих особенно сильную боль, и предоставить им талоны на сыр в местных муниципалитетах.

— Итак, — с улыбкой сказал Выпендрайзер, — сырная тема еще не созрела для публичного обсуждения?

— Кстати, он может поднять цены на заварной крем, — добавила миссис Беллс, пропустив каламбур мимо ушей. — Пудинговое лобби не так… я бы сказала… не столь воинственно.

— Еще не созрела, — снова повторил Выпендрайзер, чтобы уж теперь-то все наверняка его услышали. — Не созрела… да ладно. В жизни такой чуши не слышал. И я не стану делать какой-то дерьмовый кусок сыра предметом шоу Эдриена Выпендрайзера!

Миссис Беллс чуть покраснела и, тщательно подбирая слова, произнесла:

— Если за вашим шоу последует очередная сырная забастовка, мы очень тщательно подойдем к вопросу о возложении ответственности.

При этих словах она посмотрела на представителя «Голиафа». И Дэррмо-Какер, и Выпендрайзер уловили скрытый смысл ее слов. Я решила, что с меня довольно.

— Я тоже не желаю говорить о сыре, — вздохнула я. — Так о чем я могу говорить?

Все озадаченно переглянулись. Тут Скользома осенило, и он, щелкнув пальцами, воскликнул:

— Слушайте, а у вас же дронт есть, правда?

Глава 2.

Сеть тективно-интрузивных правительственных агентств

Сеть тективно-интрузивных правительственных агентств (ТИПА) фактически самовольно взяла на себя полицейские обязанности в случаях, которые регулярные силы охраны правопорядка посчитали для себя чересчур странными либо излишне специфичными. В общей сложности в ТИПА-Сети насчитывалось тридцать два отдела, начиная с самого прозаического Садонадзорного управления (ТИПА-32), продолжая отделом литературных детективов (ТИПА-27) и транспортным управлением (ТИПА-21) и кончая всеми отделами выше (вернее, ниже) уровня ТИПА-20, любая информация о которых была строго засекречена, хотя абсолютно все знали, что, например, № 12 присвоен Хроностраже, а № 1 — чему-то вроде внутренней полиции самой ТИПА-Сети. Чем занимались остальные отделы, всегда терялось в области догадок. Но одно известно наверняка: практически все оперативные агенты Сети — в прошлом военные или полицейские. Оперативники редко уходят со службы по окончании испытательного срока. Есть поговорка: «В ТИПА-Сети испытательный срок — вся жизнь».

МИЛЬОН ДЕ РОЗ.

Краткая история сети тективно-интрузивных правительственных агентств (исправленная)

Наступило утро после показа «Шоу Эдриена Выпендрайзера». Я посмотрела минут пять, стало мне тошно, и я кинулась вверх по лестнице наводить порядок в ящиках с бельем. Я раскладывала все носки по цвету, размеру и как бог на душу положит, пока Лондэн не доложил мне, что передача кончилась и можно спуститься. Это было последнее публичное интервью, на которое я согласилась, но Корделия о поставленном мной условии, похоже, забыла. Она по-прежнему осаждала меня, уговаривая то выступить на литературном фестивале, то появиться в качестве приглашенной звезды в сериале «Морж-стрит, 65», то даже посетить один из неформальных вечеров президента Формби с пением под гавайскую гитару. Многочисленные библиотеки и частные охранные фирмы упрашивали меня стать либо «действительным членом», либо «консультантом по безопасности». Самым трогательным из полученных мной писем оказалось послание сотрудников провинциальной библиотеки, в котором меня просили приехать и почитать для стариков, на что я с радостью согласилась. Но сама ТИПА-Сеть, организация, которой я отдала большую часть жизни, сил и энергии, даже не заикалась о повышении. Я как служила в ТИПА-27, так и буду служить, пока начальство обо мне не вспомнит.

— Твоя почта! — объявил Лондэн, пристраивая на кухонном столе кипу корреспонденции.

Больше всего писем в эти дни приходило от фанов, и послания попадались весьма странные. Я наугад открыла конверт.

— Мне ревновать? — спросил мой супруг.

— Давай немного повременим с разводом. Это опять трусы просят.

— Я пошлю ему пару своих, — осклабился Лондэн.

— А что в том пакете?

— Запоздавший свадебный подарок. Это… — Он с любопытством оглядел странный вязаный предмет. — Это… нечто.

— Отлично, — ответила я. — Как раз то, о чем я всегда мечтала. Что ты делаешь?

— Пытаюсь научить Пиквика стоять на одной лапе.

— Дронты дрессировке не поддаются.

— Думаю, за зефир он сделает все, что угодно. А ну, Пиквик, давай, изобрази «ласточку»!

Лондэн — писатель. Я и мой брат Антон познакомились с ним в Крыму. Лондэн вернулся домой без ноги, но живой, а мой брат так там и остался, упокоившись навеки в уютной могиле на военном кладбище близ Севастополя. Я открыла письмо и прочла вслух:

Дорогая мисс Нонетот!

Я один из самых горячих ваших поклонников. Мне кажется, я должен сообщить вам, что, по-моему, Дэвид Копперфильд не такой уж невинный агнец. На самом деле он убил свою жену Дору Спенлоу, чтобы, жениться на Агнессе Уикфилд. Предлагаю эксгумировать останки мисс Спенлоу и провести анализ на ботулизм или наличие мышьяка. К слову, вас никогда не удивляло, как по-разному Гомер относится к собакам в «Илиаде» и «Одиссее»? Может быть, когда он закончил «Илиаду» и еще не начал «Одиссею», ему подарили щенка? И еще: по-моему, джойсовский «Улисс» занудный и непонятный, а вы как думаете? И почему в романах Хемингуэя никогда не описываются запахи?

— Похоже, каждый хочет, чтобы ты обследовала его любимую книгу, — заметил Лондэн, обняв меня за шею и заглядывая мне через плечо так, что его щека прикоснулась к моей.

Я вздрогнула.

Он прошептал мне прямо в ухо:

— Коли на то пошло, может, попытаешься сделать так, чтобы Тэсс[1] оправдали, а Макса де Винтера[2] осудили?

— Ну вот! И ты туда же!

Я вынула у него из руки зефир и съела — к великой печали и ужасу Пиквика. Лондэн взял из коробки еще одну зефирину и продолжил свое занятие.

— Лапу, Пиквик! Подними лапу!

Пиквик таращился на Лондэна, точнее, на зефир в его руке и чихать хотел на всякое циркачество.

Я сунула письмо обратно в конверт, допила кофе, встала и надела жакет.

— Удачи тебе, — сказал Лондэн, провожая меня до двери. — Не дерись с другими детишками. Не царапайся и не кусайся.

— Обещаю вести себя примерно, честное слово.

Я обняла его за шею и поцеловала.

— М-м, — промурлыкала я. — Как сладко!

— Я старательно тренировался на той милашке из пятьдесят шестого дома. Ты же не против?

— Совсем нет, — ответила я, еще раз его поцеловав, — если только ты не против расстаться со второй ногой.

— Ладно. Думаю, отныне я стану практиковаться исключительно на тебе.

— Очень на это рассчитываю. Ой, Лонди!

— М-да?

— Не забудь: сегодня провожаем на пенсию Майкрофта.

— Не забуду.

Мы попрощались, и я пошла по садовой дорожке, крикнув: «Доброе утро!» миссис Артуро, которая все это время глазела, как мы обнимаемся.

Стояла поздняя осень — или ранняя зима, точно не помню. Погода была мягкой и безветренной, на деревьях кое-где еще оставались бурые листья, а иногда выдавались почти весенние дни. Подвигнуть меня поднять откидной верх «спидстера» могли только по-настоящему серьезные холода, так что я поехала в штаб-квартиру местного ТИПА-филиала, предоставив ветру играть моими волосами под мелодии радиостанции «Уэссекс-FM». По всем каналам обсуждались грядущие выборы, а противоречивые толки о ценах на сыр, как всегда перед подобными мероприятиями, внезапно сделались предметом яростных дискуссий. Просочился слушок, что «Голиаф» объявит себя «лучшей мировой корпорацией» десятый год подряд, а Россия на переговорах по Крыму потребует в качестве репарации графство Кент. В спортивных новостях сообщалось, что Обри Буженэн вывел местную крокетную команду «Суиндонские молотки» на «Суперкольцо-85», разбив в пух и прах «Редингских громил».

Я въехала в Суиндон в утреннем потоке машин и припарковалась на заднем дворе штаб-квартиры ТИПА. Здание было выстроено в тяжелом немецком стиле, без всяких затей. Возводили его второпях, во время оккупации, и на фасаде до сих пор виднелись боевые шрамы, оставшиеся после освобождения Суиндона в тысяча девятьсот сорок девятом. Здесь располагалась большая часть местных ТИПА-отделов, но не все. Наше подразделение по истреблению вампиров и вервольфов курировало также Рединг и Солсбери. В свою очередь солсберийский отдел по борьбе с кражами произведений искусства курировал наш район. И вроде бы такая система работала вполне успешно.

— Привет! — окликнула я молодого человека, который вытаскивал из багажника машины картонную коробку.

— А?.. Ой, здрасьте, — с запинкой отозвался он оставив в покое коробку и пожимая мне руку. — Джон Смит. «Хренморковка».

— Какое необычное имя. Я Четверг Нонетот.

— О! — Он с интересом посмотрел на меня.

К моему величайшему сожалению, теперь меня, кажется, знали все.

— Да, — ответила я, подхватывая несколько больших картонных коробок, — та самая Четверг Нонетот. А что такое «Хренморковка»?

— Садо- и огородонадзорное управление, — растолковал мне Джон по пути к зданию. — ТИПА-32. Я тут обустраиваю кабинет. В последнее время чересчур много косильщиков развелось. Комитет бдительного надзора за пампасной травой просто с цепи сорвался — некоторым пампасная трава, понятное дело, мозолит глаза, но в ней нет ничего противозаконного.

Мы показали дежурному сержанту удостоверения и поднялись по лестнице на третий этаж.

— Что-то я об этом слышала, — пробормотала я. — А в этом не замешана Ассоциация противников живых изгородей, туи и кипарисов?

— Да вроде нет, — ответил Смит, — но я отслеживаю все связи.

— И сколько народу в вашем отделе?

— Если считать меня — один человек, — усмехнулся Смит. — Думаете, ваш отдел самый малобюджетный во всем ТИПА? Тогда прикиньте: у меня полгода на то, чтобы разобраться с газонокосильщиками, взять под контроль горец японский и найти подходящее множественное число для слова «фейхоа».

Мы прошли по коридору и попали в небольшую комнату, где прежде ютился ТИПА-31, отдел надзора за воспитанием хорошего вкуса. Его распустили месяц назад, когда он выдвинул предложение о законодательном запрещении облицовки искусственным камнем, картинок с изображением плачущих клоунов и ковров с цветочным узором. Предложение провалилось в палате лордов. Я поставила на стол коробки, которые помогла донести, посоветовала остановиться на «фейхоа», пожелала Смиту удачи и удалилась, а он принялся распаковывать свое добро.

Не успела я миновать кабинет ТИПА-14, как услышала у себя за спиной пронзительный вопль:

— Четверг! Четверг, хо-хо! Давай сюда!

Я вздохнула. Корделия Торпеддер быстро настигла меня и горячо обняла.

— Шоу Выпендрайзера — просто жуть какая-то, — сказала я ей. — Ты обещала, что не будет никакой цензуры! А в итоге мне пришлось рассказывать о дронтах, о моей машине и о чем угодно, кроме «Джен Эйр»!

— Ты была просто сногсшибательна! — восторженно затараторила она. — Я договорилась еще о нескольких интервью на послезавтра!

— Больше никаких интервью, Корделия.

Она разом сникла.

— Не понимаю.

— Какое слово во фразе «Больше никаких интервью» тебе непонятно?

— Не надо так, Четверг, — ответила она, широко улыбаясь. — У тебя отличный пиар, поверь мне, а организации, стараниями которой люди то и дело получают травмы, сходят с ума, седеют раньше времени или, если повезет, просто отправляются на тот свет, необходима каждая кроха положительного пиара!

— Да неужели мы доставляем столько неприятностей? — удивилась я.

Торпеддер скромно потупилась.

— Выходит, я не самый плохой специалист по пиару, — заявила она, затем быстро добавила: — Но если кто-то случайно попадает под перекрестный огонь, нам всем достается по полной программе.

— Возможно, — ответила я, — но факт остается фактом: ты говорила, что шоу Выпендрайзера — последнее.

— А! Но ведь я еще говорила, что шоу Выпендрайзера пойдет без цензуры. Так ведь? — с милой улыбочкой заметила Корделия, демонстрируя убийственную способность находить лишенные всякой логики аргументы.

— Как ни крути, Корделия, ответ прежний — нет.

С отстраненным любопытством я наблюдала за тем, как Торпеддер несет какую-то стандартную околесицу, подпрыгивая на месте, корча умильные рожицы, ломая руки, надувая щеки и возводя очи горе.

— Хорошо, — вздохнула я, — слушаю. Чего ты от меня хочешь?

— Понимаешь, мы устроили викторину! — возбужденно выпалила Корделия.

— Да неужели? — с подозрением спросила я, гадая, что может быть тупее «Выиграй мамонта», как на прошлой неделе. — И что за викторина?

— Ну, мы решили, неплохо будет, если ты встретишься с несколькими простыми гражданами, победителями викторины, персонально с ними побеседуешь…

— Мы решили? Послушай, Корделия…

— Дилли! Зови меня Дилли, Четверг, мы ведь друзья!

Она поняла мое красноречивое молчание и добавила:

— Ну, тогда Корде. Или Делия. Как насчет Торпедди? В школе меня обычно называли Торпедди-Пли. Можно мне называть тебя Чет?

— Корделия! — рявкнула я прежде, чем она окончательно разбилась в лепешку. — Меня этим не проймешь! Ты сказала, что интервью с Выпендрайзером последнее, и точка.

Я уже повернулась, чтоб уйти, но, когда бог наделял настырностью, Корделия Торпеддер явно стояла в очереди первой.

— Четверг, своим поведением ты оскорбляешь лично меня! Ну просто… нож в сердце!

Она судорожно попыталась нащупать у себя сердце, пригвоздив меня страдальческим взглядом. Этому взгляду она, похоже, научилась у спаниеля.

— Они ждут прямо здесь, сейчас, в столовой! Это же минутное дело, ну, десятиминутное в худшем случае! Пожалуйста-пожалуйста-ну-пожа-луйста! Я пригласила только десяток журналистов и команду телевизионщиков из редакции новостей — там почти пусто будет!

Я посмотрела на часы.

— Десять минут… (— Четверг Нонетот!)[3] К-кто? Кто это?

— Кто — «кто»?

— Меня кто-то позвал. Ты не слышала?

— Нет… — удивленно ответила Корделия.

Я ощупала уши и огляделась по сторонам. Кроме нас с Корделией, в коридоре не было никого. Но я совершенно отчетливо слышала мужской голос и откровенно растерялась. (— Мисс Нонетот? Проверка связи. Раз, два, три.)

— Вот, опять!

— Что опять?

— Да голос! Говорит прямо у меня в голове!

Я показала на висок. Корделия попятилась, испуганно глядя на меня.

— С тобой все в порядке, Четверг? Может, вызвать врача?

— Нет. Нет, все в порядке. Я просто… м-м… я просто не вынула микрофон из уха. Это, наверное, мой напарник, там было что-то вроде двенадцать-четырнадцать или десять-тридцать, в общем, какая-то цифирь… Позовешь своих победителей в другой раз. Пока!

Я бросилась по коридору к отделу литтективов. Да, конечно, микрофона у меня в ухе не было, но я не хотела, чтобы Торпеддер всюду болтала, будто я слышу голоса. (— Если вы заняты, мисс Нонетот, мы можем поговорить позже.). Я остановилась и огляделась по сторонам. Коридор был пуст.

— Я вас слышу, — сказала я, — но где вы? (— Меня зовут Ньюхен. Острей Ньюхен. А кто эта необыкновенно привлекательная дама в обтягивающих розовых…)

— Это Торпеддер. Работает в пиар-отделе ТИПА. (— Да? А она замужем?)

— Это что такое? ТИПА-служба знакомств? Что происходит? (— Простите. Надо было сразу представиться. Я адвокат, веду ваше дело.)

— Какое такое дело? Я ничего не сделала! (— Конечно нет! Вот вам вкратце наша стратегия защиты: вы абсолютно невиновны. Если мы сумеем убедить в этом судью, то, возможно, добьемся отсрочки рассмотрения дела.)

Я разозлилась по-настоящему. Как человеку, всю жизнь посвятившему защите закона и порядка, обвинение в чем бы то ни было — особенно в том, о чем я и понятия не имела, — казалось мне вопиющей несправедливостью.

— Ради бога, Ньюхен, в чем меня обвиняют?

— Нонетот, с вами все в порядке?

Это был командир Брэкстон Пшикс. Он только что вывернул из-за угла и с любопытством смотрел на меня.

— Да-да, сэр, — быстро придумывая объяснение, ответила я. — ТИПА-напрягометрист рекомендовал мне выплескивать любое напряжение, связанное с пережитым. Вот послушайте: «Отстань от меня, Аид, отстань!» Видите? Мне уже полегчало.

— О! — недоверчиво сказал Пшикс. — Ну, полагаю, духознатцам виднее. Интервью этого парня, Выпендрайзера, просто конфетка, правда?

По счастью, он не дал мне времени ответить и тут же продолжил:

— Слушайте, Нонетот, вы подписали фотографию для моего крестника Макса?

— Уже на вашем столе, сэр.

— Да? Очень приятно. Что еще… А, да. Эта девица из пиар-отдела…

— Мисс Торпеддер?

— Да, она самая. Она там затеяла викторину или что-то в этом роде. Вы не свяжетесь с ней?

— Это будет первым в списке моих приоритетов.

— Отлично. Ну что же, выплескивайте дальше.

— Спасибо, сэр.

Но он все не уходил. Просто стоял и таращился на меня.

— Сэр?

— Не обращайте внимания, — ответил Пшикс. — Мне просто хотелось посмотреть, помогает ли такое выплескивание стресса. Мой напрягометрист посоветовал мне заняться перекладыванием камешков или считать синие машины.

В результате я в течение пяти минут выплескивала свой стресс прямо в коридоре, вспоминая все шекспировские ругательства, а мой босс с интересом за мной наблюдал. Я чувствовала себя полной кретинкой, но лучше так, чем угодить к духознатцам.

— Забавно, — изрек наконец Пшикс и двинулся прочь.

Удостоверившись, что осталась одна, я позвала вслух:

— Ньюхен!

Тишина.

— Мистер Ньюхен, вы меня слышите? Тишина.

Я села на подвернувшуюся банкетку и свесила голову между колен. Мне было плохо, мне было жарко. И ТИПА-напрягометрист и стрессперт предупреждали меня о возможном возникновении некоего посттравматического шока от контакта с Ахероном Аидом, но я не ожидала вот таких явственных голосов в голове. Я подождала, пока в мозгах прояснится, а затем направилась не к Торпеддер с ее победителями, а к Безотказэну в комнату литтективов. (— Мисс Нонетот, прошу прощения, я должен был ответить на звонок. Снова Порция[4] — хотела обсудить, когда лучше упомянуть о «капле крови» в речи в защиту обвиняемого. Немного вздорная девица. Ваше слушание в следующий четверг, так что готовьтесь!)

Я остановилась.

— К чему готовиться? Я ничего не сделала! (— Отлично, Четверг! Я могу вас так называть? Делайте и впредь невинный вид, хлопайте глазами — и глазом не успеете моргнуть, как вас оправдают!)

— Нет-нет! — воскликнула я. — Мне правда непонятно, что я натворила. Где вы? (— Я все объясню при встрече. Жаль, что приходится общаться с вами в скобках, но через десять минут я должен выступать в суде. Ни с кем не говорите о деле. Увидимся в четверг, Четверг. Забавно звучит. «В четверг, Четверг». Хм-м. А может, и не в четверг. Надо идти. Запомните: ничего никому не говорите и при случае постарайтесь узнать, есть ли у Торпеддер кто-нибудь. Ладно, пока-пока.)

— Постойте! А не стоит ли нам повидаться до слушания?

Ответа не последовало. Я приготовилась заорать снова, но из лифта вышли несколько человек, так что пришлось сдержаться. Подождала еще, но мистер Ньюхен, похоже, больше не собирался со мной беседовать, и я отправилась к литтективам, чей кабинет напоминал большую читальню в сельском доме. Каких только книг у нас не было! В результате многолетних перехватов нелегальных тиражей мы собрали огромную библиотеку. Мой напарник Безотказэн Прост уже сидел за столом, как всегда опрятным до омерзения. Одевался Безотказэн консервативно и уступал мне по возрасту, хотя служил в ТИПА намного дольше. Официально он был старше званием, но мы никогда не соблюдали субординацию — работали на равных, хотя каждый в своем стиле: спокойствие и дотошность Безотказэна резко контрастировали с моей импульсивностью. И получалось неплохо.

— Доброе утро, Безотказэн.

— Привет, Четверг. Вчера вечером видел тебя по телику.

Я сняла пальто, села и занялась просмотром телефонограмм.

— И как я выглядела?

— Отлично. Они ведь так и не дали тебе ничего сказать про «Джен Эйр»?

— Свобода средств массовой информации взяла отгул.

Он понял и мягко улыбнулся.

— Не бойся, когда-нибудь вся история выплывет наружу. С тобой все нормально? У тебя какой-то взволнованный вид.

— Все хорошо, — ответила я, плюнув на телефонограммы. — Но вообще-то нет. Я слышу голоса.

— Это все стресс, Четверг. Бывает. Или что-то особенное?

Я встала сварить кофе, и Прост пошел за мной.

— Да какой-то адвокат по имени Острей Ньюхен. Уверял, будто представляет меня в суде. Еще?

— Нет, спасибо. В каком деле?

— Не сказал.

Я налила себе большую чашку кофе. Безотказэн задумался.

— Похоже на комплекс вины, Четверг. Нам по работе иногда приходится…

Он замолк, дожидаясь, пока мимо нас пройдут два литтектива, обсуждавшие достоинства недавно обнаруженного палиндрома из семидесяти восьми слов, причем осмысленного. Затем продолжил:

— …приходится скрывать свои чувства, держать все в себе. Ты смогла бы убить Аида по трезвом размышлении?

— Как раз потому и смогла, что пребывала в здравом уме и твердой памяти, — ответила я, понюхав молоко. — Он мне ночью во сне не является, а вот о несчастной Берте Рочестер я иногда вспоминаю.

Мы вернулись к себе и сели за свои столы.

— Может, как раз из-за этого, — предположил Безотказэн, рассеянно разгадывая кроссворд в «Сове». — Может, ты в глубине души хочешь, чтобы на тебя возложили ответственность за эту смерть. Крометти мне после своей гибели несколько недель являлся. Я все думал, мне ведь следовало быть рядом, прикрыть его… но меня там не оказалось.

— Как ты справляешься с кроссвордом?

Он протянул его мне, и я мимоходом глянула на ответы.

— Что такое «центонность»? — спросила я.

— Это…

— Ага, вот вы где! — прогрохотал голос.

Мы обернулись и увидели выходящего из своего кабинета Виктора Аналогиа, главу суиндонских литтективов с незапамятных времен, бодрого старичка лет семидесяти с лысеющим лбом и брюшком, которые гарантировали их обладателю роль Санта-Клауса на каждой рождественской ТИПА-вечеринке. Несмотря на веселый нрав, он при необходимости мог быть тверже стали и служил прекрасным буфером между ТИПА-27 и Брэкстоном Пшиксом — законченным служакой. Аналогиа неуклонно отстаивал нашу независимость и относился к подчиненным словно к членам семьи, а мы просто молились на него.

— Как пиар-кампания, Четверг?

— Зануднее Спенсера, сэр.

— Даже так? Видел тебя вчера вечером по телику. Все куплено, да?

— В какой-то мере.

— Извини, что прервал ваш разговор, но это важно. Взгляни-ка на этот факс.

Он протянул мне листок бумаги, и Безотказэн стал читать у меня через плечо.

— Бред какой-то, — сказала я, отдавая факс. — Какая выгода Совету по продаже тостов нас спонсировать?

Виктор пожал плечами.

— Понятия не имею. Но если им некуда девать деньги, то нам-то они точно пригодятся.

— И что вы собираетесь предпринять?

— Брэкстон встречается с ними днем. Он с восторгом ухватился за эту идею.

— Что неудивительно.

Жизнь Брэкстона Пшикса вращалась вокруг бюджета нашего отделения. Бюджет для него был дороже всего на свете. Если кто-то из нас смел хотя бы задуматься о сверхурочной работе, не сомневайтесь, у Брэкстона всегда был готов ответ, а именно: «Нет». По слухам, он потребовал в столовой, чтобы нам на обед давали порции поменьше. С тех пор в конторе его называли Кот Наплакал — за глаза, разумеется.

— Вы выяснили, кто пытался подделать и продать утраченный финал байроновского «Дон Жуана»? — спросил Виктор.

Безотказэн показал ему черно-белый снимок: какой-то человек бежал к машине, припаркованной где-то в районе эллингов. Преступник был одет в так называемом байроническом стиле, который последнее время вошел в моду не только среди поклонников Байрона.

— Наш первый подозреваемый по имени Байрон_2.

Виктор внимательно посмотрел на снимок, сначала через стекла очков, затем поверх.

— Значит, Байрон номер два, да? И сколько же сейчас Байронов?

— На прошлой неделе зарегистрировали Байрона_2620, — сказала я. — Мы следили за Байроном_2 целый месяц, но он хитрая бестия. Никак не удается доказать его авторство в поддельных фрагментах «Неба и земли».

— А подслушивали?

— Хотели, но судья сказал, что хотя сделать себе операцию, дабы хромать подобно своему кумиру, довольно дикая выходка со стороны подозреваемого, а то, что его сводная сестрица от него забеременела, — вообще мерзость, однако все это свидетельствует лишь о помешательстве на почве восхищения Байроном, но не доказывает намерения совершить подлог. Хорошо бы взять его с поличным, но сейчас он отправился в круиз по Средиземноморью. Попробуем получить ордер на обыск, пока он странствует.

— Значит, на сегодняшний день вы не слишком заняты?

— Вы это к чему?

— Ну, — начал Виктор, — появилась пара новых подделок «Карденио». Я понимаю, для вас это мелочь, но она поможет Брэкстону в его треклятой статистике раскрываемости. Может, посмотрите?

— Конечно, — ответил Безотказэн, не сомневавшийся в моем согласии. — Адреса есть?

Аналогиа протянул нам листок бумаги и пожелал удачи. Мы встали и направились к двери. Прост на ходу внимательно просматривал список.

— Ну, что же, начнем с Роузберри-стрит, — пробормотал он. — Это ближе всего.

Глава 3.

Освобожденный «Карденио»

Пьеса «Карденио» была исполнена при дворе в 1613 году. В книжном регистре 1653 года она значилась как пьеса «мистеров Флетчера и Шекспира», а в 1728 году Теобальд Льюис опубликовал свою пьесу «Двойной обман», которая, как он утверждал, была написана им на основе старого экземпляра «Карденио». Учитывая художественный уровень «Двойного обмана», категорически не дотягивающий до уровня шекспировских пьес, и отказ Льюиса показать оригинальное издание, данное утверждение весьма сомнительно. В «Дон Кихоте» Сервантеса имя Карденьо носил Оборванец Жалкого Образа, влюбленный в Лусинду. Возможно, шекспировская пьеса написана на тот же сюжет. Однако мы никогда этого не узнаем. До нас не дошло ни единого отрывка.

МИЛЬОН ДЕ РОЗ.

«Карденио»: здравствуй и прощай!

Через несколько минут мы свернули на застроенную небольшими типовыми домиками улочку в районе крокетного стадиона на тридцать тысяч мест.

Все эти штучки с «Карденио» являлись бородатым анекдотом литературного мира и служили питательной средой для жуликов от литературы. Поскольку из наследия Шекспира найдено всего пять автографов, три страницы черновиков «Сэра Томаса Мора» и фрагмент рукописи «Короля Лира», то все, что хотя бы косвенно относится к Шекспиру и его времени, пахло большими деньгами. Для мелких антикваров поиск «Карденио» равнялся поискам Святого Грааля, лотерее с крупнейшим выигрышем на кону.

Мы позвонили в дверь дома номер двести шестнадцать. Нам открыла крупная румяная женщина средних лет, явно только что от парикмахера. Кошмарное платье, усеянное изображениями Просперо, могло служить выходным нарядом только подобной особе.

— Миссис Хатауэй_34?[5]

— Да…

Мы показали ей свои жетоны.

— Прост и Нонетот, суиндонское отделение литтективов. Это вы звонили нам утром?

Миссис Хатауэй_34 просияла и радостно пригласила нас войти. Все стены в доме были увешаны изображениями Шекспира — от вставленных в рамочку афишек до гравюр и сувенирных тарелочек. Книжные полки ломились от бесчисленных томов по шекспироведению, на кофейном столике красовались тщательно разложенные редкие старые издания еженедельника Шекспировской Федерации «Мы любим Вилли», а в углу комнаты маячил прекрасно восстановленный «Говорящий Уилл» тридцатых годов. Не вызывало сомнений, что перед нами серьезная фанатка. Не настолько чокнутая, чтобы изъясняться только цитатами из пьес, но уже близко к тому.

— Не желаете ли чашечку чая? — спросила миссис Хатауэй_34 и торжественно водрузила на проигрыватель древнюю грампластинку на семьдесят восемь оборотов с записью сэра Генри Ирвинга, который читал монолог Гамлета так невнятно, словно жевал при этом носок.

— Нет, спасибо, мэм. Вы сказали, у вас есть экземпляр «Карденио»?

— Конечно! — вскричала она, а затем, подмигнув, добавила: — Наверное, эта новость для вас как гром среди ясного неба, а? Еще бы, потерянная пьеса Уилла!

Я не стала ей говорить, что на нас чуть ли не каждую неделю валится очередной «Карденио».

— Мы просто не могли в себя прийти от изумления, миссис Хатауэй_34.

— Зовите меня Энн_34! — улыбнулась женщина и, выдвинув ящик письменного стола, бережно извлекла оттуда книгу в розовой оберточной бумаге.

С благоговением водрузила она свое сокровище на стол перед нами.

— Я купила ее на прошлой неделе на распродаже вещей из частного дома, — доверительно сообщила нам миссис Хатауэй_34. — Наверное, владелец и не подозревал, что у него среди непрочитанных романов Дафны Фаркитт и ветхих номеров ежемесячника «Лучшие старинные тосты» скрывалась давно утраченная шекспировская пьеса.

Она подалась вперед.

— Представляете, она досталась мне за бесценок. По-моему, это самая важная находка с тех пор, как был обнаружен фрагмент «Короля Лира», — радостно продолжала хозяйка, сложив руки на груди и с обожанием глядя на гравюрный портрет Барда над камином. — Тот фрагмент написан рукой Уилла и содержит только две строфы диалога Лира и Корделии. Его продали на аукционе за миллион восемьсот тысяч! Подумать только, сколько может стоить «Карденио»!

— Подлинный «Карденио» был бы просто бесценен, мэм, — вежливо заметил Безотказэн, подчеркивая слово «подлинный».

Я отложила книгу. Мне уже хватило.

— Жаль разочаровывать вас, миссис Хатауэй_34…

— Энн_34! Зовите меня Энн_34!

— …Энн_34! Мне жаль, но вынуждена сообщить вам, что это, по-видимому, подделка.

Она не слишком обиделась.

— Вы уверены, дорогая? Вы ведь совсем немного прочли.

— Боюсь, что так. Рифма, размер и даже грамматика не соответствуют ни одной из известных шекспировских пьес.

На некоторое время повисла тишина. Хатауэй_34 переваривала мои слова, нахмурившись и прикусив губу. Ее внутренние борения можно было наблюдать невооруженным глазом. Наконец, как это нередко случается, упрямство взяло верх над здравым смыслом, и она агрессивно заявила:

— Уилл умел блестяще менять стиль, мисс Нонетот! И вряд ли некоторое отступление от канонов способно помешать идентификации!

— Вы меня не поняли, — возразила я как можно тактичнее. — Это нельзя назвать даже хорошей подделкой.

— Ну и что! — с видом оскорбленной невинности провозгласила Энн_34 и выключила Генри Ирвинга, словно в наказание нам. — Такая идентификация, как всем известно, чрезвычайно сложна. Я обращусь к другому специалисту!

— Это ваше право, мэм, — ответила я, — но любой специалист скажет вам то же самое. И дело даже не в стилистике. Видите ли, Шекспир не писал на бумаге в линеечку шариковой ручкой. А даже если бы и писал, то очень сомнительно, что он отправил бы Карденио разыскивать Люсинду в горах Сьерра-Морены на открытом «рейнджровере» под хиты группы «Крутая четверка».

— Бог ты мой! — ахнул Безотказэн, возмущенный наглостью фальсификатора. — Там прямо так и написано?

Я протянула ему рукопись, он глянул и хихикнул. Но миссис Хатауэй_34 и слышать ничего не хотела.

— И что? — сердито ответила она. — В «Юлии Цезаре» полным-полно часов, хотя их изобрели значительно позднее. Должно быть, и «рейнджровер» точно так же был введен Шекспиром в пьесу, это всего лишь литературный анахронизм!

Я любезно улыбнулась и направилась к выходу.

— Мы были бы очень признательны, если бы вы согласились прийти к нам и написать, как к вам попала рукопись. Мы покажем вам фотографии, и, возможно, вы сумеете опознать того, кто состряпал эту подделку.

— Чушь! — надменно заявила дама. — Я найду другого специалиста. Если понадобится — третьего, четвертого, — неважно! Всего доброго, господа полицейские!

Она выпроводила нас вон и захлопнула дверь у нас за спиной.

— Дуракам закон не писан, — пробормотал Безотказэн, пока мы шли к машине.

— Это точно. Однако интересное кино!

— То есть?

— Не оборачивайся. На дороге стоит черный «понтиак». Он торчал у здания ТИПА, когда мы уезжали.

Садясь в машину, Прост мельком взглянул в ту сторону.

— Твое мнение? — спросила я его, после того как он захлопнул дверцу.

— «Голиаф»?

— Возможно. Наверное, до сих пор с ума сходят из-за потерянного в «Вороне» Джека Дэррмо.

— Лично я отказываюсь страдать бессонницей по этому поводу, — ответил мой напарник, выруливая на главную дорогу.

— Согласна.

В зеркале заднего обзора я заметила едущий за нами черный автомобиль — от нас его отделяли четыре другие машины.

— Хвост по-прежнему на месте? — поинтересовался Безотказэн.

— Ага. Давай выясним, что им нужно. Сверни налево… Теперь еще налево и высади меня. А сам остановись ярдов через сто.

Безотказэн свернул с главной дороги на узкую улочку между жилыми домами, высадил меня, как я и просила, быстро свернул в очередной переулок и остановился, перекрыв проезжую часть. Я нырнула за припаркованную машину. Громадный «понтиак» проехал мимо меня и резко затормозил, когда Безотказэн дал задний ход. Я постучала в тонированное стекло и показала жетон. Водитель остановился и опустил стекло.

— Четверг Нонетот, ТИПА-27. Почему вы преследуете нас? — требовательно спросила я.

И водитель, и пассажир были гладко выбриты и одеты в черные костюмы. В подобном виде расхаживали только голиафовцы… а также ТИПА-агенты. Водитель тупо смотрел на меня несколько мгновений, а затем принялся заученно оправдываться:

— Похоже, мы не туда свернули, мисс. Вы не скажете, как проехать в торговый центр «Пит и Дейв: все для дронтов»?

Неуклюжая легенда не сбила меня с толку, однако позволила с облегчением улыбнуться, поскольку теперь стало ясно: в «понтиаке» сидели мои ТИПА-коллеги.

— Почему бы вам просто не представиться? Это многое упростит, уверяю вас.

Мужчины переглянулись, покорно вздохнули и показали мне свои жетоны. Они оказались из ТИПА-5, того самого отдела розыска и задержания, который охотился за Аидом.

— Вы из ТИПА-5? Коллеги покойного Тэмворта?

— Я Кроуви, — назвался водитель. — А это мой напарник Ффарш. ТИПА-5 переподчинено.

— Вот как? Значит, гибель Ахерона Аида признана официально?

— Ни одно из дел ТИПА-5 не считается полностью закрытым. Ахерон только третий в списке опаснейших преступников мира, мисс Нонетот.

— Тогда что или кого вы выслеживаете на сей раз?

Похоже, они предпочитали задавать вопросы, а не отвечать на них.

— Ваше имя всплыло в ходе предварительного расследования. Скажите, с вами в последнее время ничего странного не происходило?

— Странного?

— Необычного. Отклоняющегося от привычного хода вещей, чего-нибудь выбивающегося из обычных рамок, чего-нибудь чрезвычайно удивительного.

Я на миг задумалась.

— Нет.

— Ладно. — Ффарш явно торопился закончить разговор. — Если что случится, позвоните, пожалуйста, по этому номеру.

Я взяла карточку, пожелала им удачи и вернулась к Безотказэну.

Вскоре мы уже катили на север по Сиренчестер-роуд. «Понтиак» пропал. Я рассказала Безотказэну о нашей беседе, он поднял брови и заметил:

— Звучит зловеще. Не так-то легко переплюнуть Аида.

— Не верится, да? Кстати, куда мы едем?

— В Скокки-Тауэрс.

— Да? — изумилась я. — Неужели такой достойный и почтенный джентльмен, как лорд Скокки-Маус, может иметь отношение к этой бредовой истории с «Карденио»?

— Чтоб я знал. Брэкстон играет с ним в гольф, так что, возможно, тут замешана политика. Лучше не отлынивать, а то шеф будет выглядеть идиотом, и нам влетит по первое число.

Мы въехали в видавшие виды ржавые ворота Скокки-Тауэрс и покатили по длинной аллее, заросшей столь густо, что гравий под пышными сорняками не просматривался. Безотказэн затормозил у величественного неоготического замка, явно нуждающегося в ремонте, и навстречу нам вышел сам лорд Скокки-Маус. Он был высок, худ, седовлас и уныл. Облаченный в твидовый костюм «в елочку» аристократ держал в руках секатор и размахивал им, будто кавалерийской саблей.

— Чертова ежевика! — негодовал он, пожимая нам руки. — Посмотрите только, по дюйму в день растет, а! Упорная дрянь, все поглотит, что нам дорого, ей только волю дай! Ну прямо как анархисты, честное слово! Вы, наверное, та самая Нонетот, да? Кажется, мы встречались на венчании моей племянницы Глории — за кого она там вышла?

— За моего кузена Уилбура.

— Вспомнил. А кто был тот старый дурак, который осрамился во время танцев?

— Боюсь, что вы, сэр.

Лорд Скокки-Маус немного подумал и уставился себе под ноги.

— Господи! Неужели? Я видел вас по телевизору вчера вечером. Странные дела творятся вокруг этой книжки Бронте, правда?

— Очень странные, — согласилась я. — Это Безотказэн Прост, мой напарник.

— Как поживаете, мистер Прост? У вас, я вижу, новый «гриффин-спортинас». И как вы его находите?

— Просто: где оставляю, там и нахожу.

— Да? Ну, заходите. Вас ведь Виктор послал, правильно?

Мы последовали за шаркающим Скокки-Маусом в ветшающий дом. За дверью раскинулся огромный холл, щедро увешанный головами всяких там антилоп на деревянных щитах.

— В нашей семье было много прекрасных охотников, — сообщил Скокки-Маус. — Но сам я, видите ли, к охоте равнодушен. Отец очень любил стрелять и набивать чучела. Умирая, настоял, чтобы из него тоже сделали чучело. Да вон он стоит.

Мы с Безотказэном остановились у лестничной площадки и с интересом посмотрели на покойного графа. С любимым ружьем за плечами и верным псом у ноги, он тупо таращился в пустоту из стеклянной витрины. Мне подумалось, что, наверное, стоило бы и его голову прибить к деревянному щиту, но предлагать такое вслух, пожалуй, было невежливо. Вместо этого я сказала:

— Он выглядит очень молодо.

— Так он и умер молодым! Ему было сорок три года и восемь дней. Антилопы затоптали его насмерть.

— В Африке?

— Нет, — тоскливо вздохнул Скокки-Маус, — на шоссе А-тридцать возле Чарда. Это произошло однажды ночью в тридцать четвертом году. Отец остановил машину, увидев распростертого на дороге прекрасного самца с великолепными рогами. Вышел посмотреть, и тут, понимаете ли, ему и пришел конец. Откуда ни возьмись, появилось стадо.

— Сочувствую.

— На самом деле в этом есть некая ирония… — монотонно продолжал старик.

Безотказэн с тоской взглянул на часы.

— Но знаете, что самое странное? — не унимался граф. — Когда стадо убежало, великолепный самец тоже исчез.

— Может, он был просто оглушен? — предположил мой напарник.

— Да-да, возможно… — рассеянно ответил Скокки-Маус. — Но ведь вы пришли не ради беседы о моем отце. Идемте!

С этими словами он горделивой поступью двинулся по коридору, ведущему в библиотеку. Нам пришлось перейти на рысь, дабы не отстать. Вскоре мы очутились перед арочным входом, забранным бронированной дверью — граф явно дорожил своим собранием. Я задумчиво погладила вороненую сталь.

— Да-да, — сказал Скокки-Маус, угадав мои мысли. — Понимаете ли, старая библиотека стоит кое-каких денег, вот я и решил обеспечить ей некоторую защиту. Пусть вас не обманывает дубовая обшивка внутри — на самом деле библиотека представляет собой огромный стальной сейф.

Ничего странного в этом не было. Бодлианская библиотека[6] в наши дни укреплена не хуже Форт-Нокса, а сам Форт-Нокс переоборудован под хранение наиболее ценных книг из библиотеки Конгресса. Мы вошли, и если я ожидала увидеть расставленные в идеальном порядке книги и рукописи, то меня постигло разочарование. Помещение скорее напоминало захламленный чулан, чем хранилище знаний. Книги громоздились на столах, в коробках, а большая часть — просто на полу, стопками по десять-двенадцать в каждой. Система в их расположении отсутствовала напрочь. Зато какие это были книги! Выбранный наугад томик оказался вторым изданием «Путешествий Гулливера». Я показала его Безотказэну, а тот в свою очередь продемонстрировал мне первое издание «Упадка и разрушения»[7] с автографом.

— Но вы ведь «Карденио» купили не вчера? — спросила я, внезапно почувствовав, что графского «Карденио» рано объявлять подделкой.

— Бог мой, нет! Понимаете, мы его только вчера нашли, когда занимались каталогизацией части личной библиотеки моего прадеда Бартоломью Скокки-Мауса. А вот и мистер Свинк, мой консультант по безопасности!

В библиотеку вошел толстяк с угрюмой брылястой физиономией. Пока Скокки-Маус представлял меня и Безотказэна, мистер Свинк сверлил нас недобрым взглядом, затем положил на стол пачку грубо обрезанных страниц, сшитых в кожаную тетрадь.

— А по каким вопросам безопасности вы консультируете, мистер Свинк? — спросил Безотказэн.

— По вопросам личной безопасности и страхования, мистер Прост, — без всякого выражения проговорил толстяк. — Эта библиотека не каталогизирована и не застрахована. Лакомый кусочек для преступных банд, несмотря на все предосторожности. «Карденио» — только одна из десятка книг, которые я сейчас держу в сейфе внутри библиотеки, а она сама по себе сейф.

— Я и не думал сомневаться в вашей компетентности, мистер Свинк, — заверил его Безотказэн.

Я переключилась на рукопись. На первый взгляд она производила впечатление подлинной. Поспешно натянув хлопчатобумажные перчатки (при осмотре «Карденио» миссис Хатауэй_34 у меня даже и мысли об этом не возникло), я пододвинула себе стул и стала просматривать первую страницу. Почерк очень походил на шекспировский, с петельками на «L» и «W» и с энергичными обратными росчерками у «D». К тому же правописание оказалось небезупречным — еще один хороший знак. Все указывало на подлинник, хотя мне довелось повидать много блистательных подделок. Нашлось немало литературоведов, достаточно разбиравшихся в Шекспире, истории, грамматике и правописании елизаветинских времен, чтобы состряпать фальшивку, однако ни в одной из них не было ни остроумия, ни обаяния Барда. Виктор не уставал повторять, что Шекспира по определению невозможно подделать, ведь подражание убивает вдохновенное творчество, так сказать, лишает его души. Но когда я перевернула первую страницу и прочла список действующих лиц, по спине у меня пробежали мурашки. До того дня мне пришлось прочесть где-то пятьдесят-шестьдесят «Карденио», но… Я перевернула страницу и начала читать вступительный монолог главного героя:

Любовь моя, о, если б знала ты,

Какую боль терплю…

— Это нечто вроде испанских тридцатилетних Ромео и Джульетты, но с несколькими комическими мизансценами и счастливым концом, — с готовностью объяснил Скокки-Маус. — Не хотите ли чаю?

— Что?.. Да, спасибо…

Граф объяснил, что из соображений безопасности запрет нас, а на случай, если нам что-то понадобится, в библиотеке есть звонок.

Стальная дверь захлопнулась, и мы с напарником, забыв обо всем на свете, углубились в чтение. Во вступительном монологе рыцарь Карденио рассказывал зрителям о своей утраченной возлюбленной Люсинде, о том, как после ее свадьбы с вероломным Фердинандом он бежал в горы и превратился в оборванного, жалкого бродягу…

— Господи боже! — пробормотал Безотказэн, заглядывая в текст через мое плечо, и я полностью с ним согласилась.

Подделка или нет, пьеса была великолепна. После монолога следовала ретроспекция, где Карденио и Люсинда обменивались страстными письмами. С точки зрения предполагаемой постановки это напоминало елизаветинский вариант Рока Хадсона с Дорис Дэй,[8] когда каждый из них красовался в своей части экрана: Люсинда на одном краю сцены читала письмо Карденио, которое он сочинил на другом, и наоборот. Написано было не без юмора. Мы прочли о планах Карденио жениться на Люсинде, о том, как герцог просил его стать наперсником его сына Фердинанда, о безнадежной страсти Фердинанда к Доротее, о поездке в город, где жила Люсинда, и о том, как сердце Фердинанда обратилось к ней…

— Что скажешь? — спросил Безотказэн, когда мы дочитали до конца второго акта.

— Потрясающе! Никогда ничего подобного не видела!

— Итак, она настоящая?

— Думаю, да, но ведь нам случалось и ошибаться. Я скопирую фрагмент, где Карденио узнает об обмане и о намерении Фердинанда жениться на Люсинде. Пропустим его через стихоанализатор в конторе.

И мы снова с головой погрузились в чтение. Синтаксис, размер, стиль — все казалось совершенно шекспировским! Если исчезнувший на четыре сотни лет «Карденио» и правда всплыл теперь из глубины веков, следовало бы радоваться, однако я не спешила. Да, это событие взбудоражит мир, и все шекспировские фаны и шекспироведы просто свихнутся от счастья, но, с другой стороны, что-то не давало мне покоя. Мой отец говаривал: если некое предположение слишком фантастично, чтобы быть истинным, то обычно как раз оно верным и оказывается. Я поделилась своей тревогой с Безотказэном, но он был настроен менее пессимистично и заметил, что рукопись «Эдуарда II» Марло обнаружили только в тридцатые годы. Да, подобные находки случались и раньше, и все же мне было не по себе.

Чай нам так и не принесли — должно быть, граф забыл о своем обещании. Так что пока мой напарник копировал пятистраничную сцену для стихоанализатора, я от нечего делать осматривала библиотеку — кто знает, вдруг в этих залежах отыщется еще какое сокровище? В углу комнаты стоял упомянутый большой сейф, в котором, по словам Свинка, хранилось с десяток других редкостей. Я попыталась его открыть, но замок не поддался, поэтому я сделала несколько заметок для Виктора на случай, если он сочтет нужным выдать ордер на принудительное предъявление литературных ценностей. Затем я принялась слоняться по библиотеке, проглядывая книги наугад, и как раз листала сборник новелл Ивлина Во (первое издание), когда в замке повернулся ключ. Едва я успела вернуть том на место, как в дверь просунул голову хозяин имения. Лорд возбужденно заявил, что забыл о «ранее условленной встрече» и потому просит нас извинить его, но работу мы сможем продолжить только завтра. Вошел Свинк, снова запер «Карденио» в сейф, и мы следом за графом пошли по запущенному дому к выходу. Когда мы покидали особняк, к парадной двери подъехали два лимузина «бентли». Скокки-Маус торопливо попрощался с нами и зашагал к первой машине, дабы поприветствовать гостя.

— Ишь ты! — присвистнул Безотказэн. — Гляди-ка, кто пожаловал!

Из машины в сопровождении двух великанов-охранников вышел молодой человек. Он обменялся рукопожатием с восторженным Скокки-Маусом. Лицо гостя примелькалось мне по многочисленным телевизионным выступлениям. Это был Хоули Ган, харизматический молодой лидер мелкой партии вигов. Они с графом, оживленно беседуя, поднялись по лестнице и исчезли в Скокки-Тауэрс.

Мы отъехали от ветхого замка со смешанными чувствами, размышляя о сокровище, которое нам предстояло изучить.

— Твое мнение?

— Скользкое дело, — отозвался Безотказэн. — Очень скользкое. Как вещь, подобная «Карденио», могла вдруг всплыть на пустом месте?

— Насколько скользкое по рыбной шкале? Десятка — колюшка, единица — китовая акула.

— Кит не рыба, Четверг.

— А китовая акула — рыба или вроде того.

— Допустим. Тогда… Скажем, дело это скользкое, как рак.

— Рак не рыба, — возразила я.

— Ну, как морская звезда.

— Тоже не рыба.

— Медуза.

— Попробуй еще раз.

— Четверг, к чему все это?

— Я шучу, Безотказэн.

— А, теперь понимаю, — скупо обронил он. — Не смешно.

На самом деле отсутствие чувства юмора не слишком портило моего напарника. В конце концов, ТИПА не самая веселая организация. Но Безотказэн вбил себе в голову, будто без чувства юмора невозможно стать полноценным членом общества, поэтому я как могла старалась помочь ему. Беда заключалась в том, что он мог прочесть «Троих в лодке», ни разу не хмыкнув, и считал Вудхауза «детским чтивом». Случай был клинический, запущенный и, как я подозревала, лечению не поддающийся.

— Мой напрягометрист предложил мне попробовать силы в качестве эстрадного юмориста, — сообщил Безотказэн и уставился на меня, ожидая реакции.

— Ну, твое «как вы находите „гриффин“? — где оставляю, там и нахожу» для начала неплохо, — заметила я.

Прост непонимающе заморгал. Оказывается, он и не думал шутить.

— Вот, записался на вечер «Мы ищем таланты» в «Счастливом кальмаре» в понедельник. Хочешь послушать мой номер?

— Я вся внимание.

Он откашлялся.

— Три муравьеда идут в…

Послышался громкий треск, потом хлопок. Нас занесло, но Безотказэну все же удалось выровнять машину.

— Черт! — выругался он. — Шина лопнула.

Нас тряхнуло еще раз, но теперь мы ехали уже не так быстро, и обошлось без заносов. Безотказэн загнал автомобиль на парковку возле остановки воздушного трамвая «Южный Керни».

— Две покрышки подряд? — пробормотал он, когда мы выбрались из машины.

Мы посмотрели на остатки покрышек, потом друг на друга, а затем на оживленную дорогу: может, тут все прокалываются? Но ни у кого проблем не возникало. Машины спокойно катили себе в обе стороны.

— Как могут обе камеры полететь за десять секунд?

Я пожала плечами. Какие-либо версии на сей счет у меня отсутствовали. «Гриффин» у Безотказэна, ко всему прочему, был новехонький. Я водила всю свою сознательную жизнь, и у меня ни разу не лопалась шина, тем более две одновременно. Поскольку запаска у нас имелась только одна, застряли мы крепко. Я предложила позвонить в ТИПА-отделение, чтобы прислали эвакуатор.

— Похоже, рация сдохла, — сообщил Безотказэн, повозившись с микрофоном и настройками. — Странно.

У меня появилось нехорошее предчувствие.

— Не более странно, чем две лопнувшие шины подряд, — сказала я, направляясь к ближайшей телефонной будке.

— Здравствуйте. Нельзя ли прислать две… — начала я, когда на другом конце провода сняли трубку, и осеклась.

Сверху на телефоне-автомате лежал билет. Я машинально взяла его, и тут же по стальным рельсам над головой как по заказу подкатил воздушный трамвай.

— Что ты там нашла? — спросил Безотказэн.

— Билет на воздушный трамвай, — медленно ответила я, кладя трубку на место. В памяти зашевелились смутные образы чего-то полузабытого. Это сбивало с толку, но я знала, что делать. — Я сяду в вагон и посмотрю, что будет.

— Зачем?

— В опасности неандерталец.

— Откуда ты знаешь?

Я нахмурилась, пытаясь разобраться в своих ощущениях.

— Не уверена. Как будет «дежавю» наоборот?

— Э-э… «Юважед»?

— Ну, вроде того. Что-то должно произойти, и я в этом замешана.

— Я еду с тобой.

— Нет, Безотказэн. Если бы тебе суждено было ехать со мной, я бы нашла два билета.

Покинув ошарашенного напарника, я кинулась на станцию, показала билет контролеру и поднялась по стальным ступеням на платформу в пятидесяти футах над землей. Там никого не было, за исключением сидевшей на скамейке девушки, которая поправляла макияж, глядясь в карманное зеркальце. Она скользнула по мне взглядом, но тут двери вагона с шипением открылись, и я вошла внутрь, гадая, что меня ждет.

Глава 4.

Пять совпадений, семь Ирм Коэн и один отчаявшийся неандерталец

Клонирование неандертальцев было предпринято прежде всего ради получения в качестве подопытных кроликов живых существ, предельно близких по физиологии к человеку, но, согласно букве закона, людьми не являющихся. Эксперимент с восстановленными ДНК клеток из руки homo Llysternef, обнаруженного в торфяном болоте близ местечка Листернев в Уэльсе, завершился беспрецедентным успехом. Впрочем, к разочарованию «Голиафа», даже самые косные представители медицинской науки выступили категорически против проведения опытов над разумными и наделенными членораздельной речью существами. Поэтому первую партию неандертальцев из подопытных кроликов переквалифицировали в пушечное мясо. Однако и этот проект пришлось положить под сукно, поскольку в ходе тренировок обнаружилось, что для военной службы неандертальцам катастрофически не хватает агрессивности. Впоследствии они были постепенно включены в социум как дешевая рабочая сила и торжественно освобождены от уплаты налогов. Поскольку мужчины-неандертальцы оказались бесплодными, а средняя продолжительность жизни неандертальца не превышает пятидесяти лет, о них вскоре забыли, посчитав всего лишь очередным провалом в продолжающейся полосе неудач генной инженерии.

ГЕРХАРД ФОН СПРУТТ.

Неандертальцы: возвращение после недолгого отсутствия

Совпадения — странная штука. Мне нравится история о сэре Эдмунде Годфри,{1} который был найден мертвым в 1678 году в канаве на Гринберри-Хилл в Лондоне. За его убийство арестовали и повесили троих — мистера Грина, мистера Берри и мистера Хилла. Мой папа говорит, что большую часть совпадений спокойно можно не принимать во внимание: каждый день вокруг нас происходят миллионы вероятностных пересечений, и некоторые из них иногда всплывают на поверхность, только и всего. «Возьми любого человека на улице, — говорил он, — и покопайся в его прошлом. Очень скоро обнаружится множество совпадений, слишком невероятных для того, чтобы быть случайностью».

Думаю, он прав, но это не объясняло, как две лопнувшие поблизости от остановки шины и сломанная рация могут привести к находке действительного билета на воздушный трамвай и столь своевременного появления поезда. Некоторые совпадения происходят не случайно, и, по-моему, меня как раз накрыло одним из них.

Вагон воздушного трамвая оказался совершенно обычным — чистенький, примерно на сорок посадочных мест, да и стоя в нем могло разместиться немало народу. Двери с шипением закрылись, я села на переднее место, и вскоре под жужжание электромоторов мы легко заскользили над озерами Керни. Раз уж судьба явно привела меня сюда не просто так, я внимательно осмотрелась, пытаясь понять, откуда ждать напасти. Водитель-неандерталец держал руку на рычаге и рассеянно глазел сквозь лобовое стекло на открывающуюся с высоты панораму. Время от времени он шевелил бровями и принюхивался. Вагончик был почти пуст — всего семь пассажиров, все женщины, и ни одной знакомой.

— Третье по вертикали, — произнесла вдруг коренастая женщина с газетой, обращаясь не то к себе, не то к нам. — «Раздражающе любопытный», семь букв.

Никто не ответил. Тут мы без остановки проплыли мимо станции Криклейд, и крупная, дорого одетая дама громко запыхтела, тыча в водителя зонтиком.

— Эй, ты! — взревела она, как почуявший близкий шторм капитан. — Ты в своем уме? Я хотела сойти в Криклейде, черт тебя подери!

Водитель с невозмутимым видом пропустил оскорбления мимо ушей и пробормотал извинения. Громогласную даму это не удовлетворило, и она, кипя от злости, принялась тыкать маленького неандертальца зонтиком в бок. Вместо того чтобы закричать от боли, он только поморщился и потянул за какой-то рычажок. Дверь кабины закрылась, отделив вагоновожатого от пассажирки. Я встала и вырвала у злобной тетки зонтик.

— Какого?.. — вознегодовала было она.

— Прекратите, — перебила я. — Это недостойно.

— Чушь! — рявкнула она. — Это же всего-навсего неандерталец!

— Надоеда! — вдруг выпалила одна из пассажирок, глядя на рекламный плакат «Гравиметро».

Мы со вздорной особой недоумевающе уставились на нее, не понимая, к кому это относится. Женщина посмотрела на нас, вспыхнула и сказала:

— Нет-нет. Семь букв, третье по вертикали. «Раздражающе любопытный».

— Прекрасно, — пробормотала дама с кроссвордом и нацарапала ответ.

Я вернула зонтик скандалистке, та продолжала сверлить меня злобным взглядом, покачиваясь на высоких каблуках. Нас разделяло всего два шага, но она не собиралась садиться первой. Я тоже.

— Еще раз тронете неандертальца, и я арестую вас за нападение, — пообещала я.

— Насколько я знаю, — ядовито заметила дама, — согласно закону, неандертальцы относятся к классу животных. И ткнуть неандертальца зонтиком — все равно что ткнуть мышь!

Я начала заводиться, а это всегда не к добру. Того и гляди, сделаю какую-нибудь глупость.

— Возможно, — признала я. — Но я могу арестовать вас за жестокое обращение с животными, нарушение спокойствия и еще много за что!

Вздорная особа ничуть не испугалась.

— Мой муж — мировой судья! — заявила она, словно выложила козырь из рукава. — Так что я могу устроить вам очень большие неприятности. Как ваше имя?

— Нонетот, — с готовностью ответила я. — Четверг Нонетот, ТИПА-27.

Дамочка заморгала и перестала копаться в сумке в поисках ручки и бумажки.

— Та самая, из «Джен Эйр»? — спросила она, мгновенно размякнув.

— Я видела вас по телевизору! — защебетала женщина с кроссвордом. — По-моему, вы чересчур уж любите вашего дронта, вот что я вам скажу. Могли бы поговорить о «Джен Эйр», «Голиафе» или об окончании Крымской войны.

— Поверьте, я пыталась.

Дама на высоких каблуках уловила подходящий момент для отступления, уселась через два ряда позади меня и уставилась в окно. Воздушный трамвай тем временем проехал мимо станции «Броуд Блансдон». Пассажирки ахали, пожимали плечами, цокали языком.

— Я намерена подать жалобу руководству компании воздушных перевозок! — заявила приземистая дама, наштукатуренная без всякой меры. На коленях у нее восседал сердитый пекинес. — За невыполнение служебных обязанностей можно схлопотать…

Она резко осеклась, когда неандерталец внезапно увеличил скорость.

Я постучала в пластиковую дверцу и спросила:

— Что стряслось, приятель?

Как бы там ни было, неандерталец уже получил свою сегодняшнюю (или ежедневную) порцию уколов зонтиком.

— Мы едем домой, — просто ответил он, глядя прямо перед собой.

— Мы? — недоуменно повторила женщина с зонтиком. — Нет, мы не едем! Я живу в Криклейде…

— Он имеет в виду себя, — пояснила я ей. — Неандертальцы не употребляют местоимения первого лица единственного числа.

— Тупицы! — прошипела она.

Я метнула в нее сердитый взгляд. Скандалистка поняла намек и погрузилась в угрюмое молчание. Я наклонилась к водителю.

— Как тебя зовут?

— Киэлью, — ответил он.

— Хорошо, Киэлью, скажи мне, в чем дело?

Он помолчал немного, мимо окон пронеслась станция «Суиндонский эллинг». Я увидела другой вагон монорельса, свернувший на боковую ветку, и служащих «Воздушных перевозок», подававших нам сигналы, — стало быть, руководство в скором времени узнает о происходящем.

— Мы хотим быть настоящими.

— Вверг в течь, — пробормотала приземистая женщина на заднем сиденье, посасывая кончик карандаша и глядя в кроссворд.

— Что вы сказали? — спросила я.

— «Вверг в течь», — повторила она, не замечая ничего вокруг. — Девятое по вертикали, четырнадцать букв. По-моему, это ребус с анаграммой.

— Понятия не имею, — ответила я, прежде чем вернуться к разговору с Киэлью. — Как это — настоящими?

— Мы — не животное, — заявил некогда вымерший кузен человека. — Мы хотим быть охраняемыми — как дронт, как мамонт, как вы. Мы хотим говорить с главным человеком из «Голиафа» и с кем-нибудь из «ЖАБ-ньюс».

— Посмотрим, что можно сделать.

Я прошла в конец вагона и сняла трубку аварийного телефона.

— Алло, — сказала я оператору, — говорит Четверг Нонетот, ТИПА-27. У нас тут ЧП в вагоне номер… ага, шесть-один-семь-четыре.

Выслушав описание ситуации, оператор судорожно вздохнула и спросила, сколько пассажиров в вагончике и не пострадал ли кто.

— Семь женщин, я и водитель. Все целы.

— Не забудьте о Фее Динь-Динь! — воскликнула наштукатуренная толстуха.

— И один пекинес.

Оператор заверила меня, что все пути впереди свободны, попросила нас успокоиться и обещала перезвонить. Я хотела объяснить ей, что положение не критическое, но тут связь прервалась.

Я снова села поближе к неандертальцу. Стиснув зубы, он напряженно смотрел вперед. Костяшки на сжимающих рычаг пальцах побелели. Мы подъехали к узловой станции Уэнборо, пересекли шоссе М4 и теперь поворачивали на запад. Рядом вцепилась в подлокотники кресла еще одна пассажирка, застенчивая девочка лет пятнадцати в футболке с надписью «Де ла Map». Она была явно напугана.

Я улыбнулась, пытаясь ее как-то успокоить.

— Как тебя зовут? — спросила я.

— Ирма, — тихо ответила она. — Ирма Коэн.{2}

— Чушь! — рявкнула дама с зонтиком. — Это я Ирма Коэн!

— И я тоже, — вмешалась дама с пекинесом.

— И я! — воскликнула худенькая женщина на заднем сиденье.

Некоторое время по вагону разносились звонкие «невероятно!» и «быть не может!». Оказалось, все в вагончике, кроме меня, Киэлью и Феи Динь-Динь, звались Ирма Коэн. Некоторые, как выяснилось, даже состояли в отдаленном родстве. Это было сногсшибательное совпадение, но на сегодня самое приятное.

— Четверг, — возвестила приземистая дама.

— Да?

Но она обращалась не ко мне, она записывала ответ.

— «Вверг в течь» — «Четверг». Здесь частичная анаграмма, — объяснила она всем.

Зазвенел аппарат аварийной связи.

— Говорит Диана Тантрисс, переговорщик ТИПА-9, — раздался деловой голос. — Кто на проводе?

— Ди, это я, Четверг.

Короткая пауза.

— Привет, Четверг. Вчера вечером видела тебя по телевизору. Похоже, тебя просто преследуют неприятности. Сейчас-то что?

Я посмотрела на стайку беспечных пассажирок, которые показывали друг другу фотографии своих детей. Фея Динь-Динь заснула, а Ирма Коэн с кроссвордом провозгласила:

— Шестое по горизонтали: наказ при расставании!

— Все в порядке. Немного устала, но все целы.

— Водитель выдвинул требования?

— Хочет поговорить с какой-нибудь шишкой из «Голиафа» о правах личности.

— Погоди, он же неандерталец!

— Да.

— Немыслимо! Он совершал насильственные действия?

— Никакого насилия, Ди. Только отчаяние.

— Чтоб его, — в сердцах сказала Тантрисс. — Откуда мне знать, как разговаривать с недром? Надо бы завести одного в ТИПА-Сети.

— Еще он хочет встречи с репортером из «ЖАБ-ньюс».

На том конце провода воцарилось молчание.

— Ди!

— Да?

— Что мне сказать Киэлью?

— Скажи ему… ну… скажи, что «ЖАБ-ньюс» высылают машину, чтобы доставить его в генетическую лабораторию «Голиафа» в Рекламми-маунтинз. Там его будут ждать управляющий корпорации, ведущий генетик и команда адвокатов, чтобы договориться о терминах.

Как всегда, бесстыдное вранье.

— А честно ли это, Ди?

— Четверг, какое «честно», — рявкнула Диана, — когда он захватил воздушный трамвай? Тут восемь жизней под угрозой! Не надо быть победителем в «Назови этот фрукт!», чтобы понять, как поступить. Пацифист этот неандерталец или нет, есть риск, что он может причинить вред пассажирам!

— Не дури! Ни один неандерталец никогда никому не причинял вреда! — сорвалась я, разъяренная тупостью коллег. — У вас там что, учебные сборы головорезов из ТИПА-14? Не на ком спецназ потренировать?

— Заложники часто начинают сочувствовать своим похитителям, Четверг. Не вмешивайся, мы сами это уладим.

— Ди, слушай внимательно, — произнесла я едва ли не по слогам. — Он — никому — не угрожал!

— Пока не угрожал, Четверг. Пока. Пойми, мы не можем так рисковать. Вот что мы сделаем: направим вас назад на Сиренчестерскую линию. В Криклейде устроят засаду агенты ТИПА-14. Как только неандерталец остановит вагон, боюсь, придется его убрать. Отведи всех пассажиров в конец салона.

— Диана, это безумие! Вы убьете его только за то, что он устроил кучке дур веселую поездку по Суиндонскому кольцу?

— Неандертальцев не убивают. Их убирают. Это большая разница, и, кроме всего прочего, закон очень суров к угонщикам.

— Он не угонщик. Он просто растерянный выморочник!

— Извини, Четверг, ничем помочь не могу.

Я зло бросила трубку. Вагончик уже повернул назад к Сиренчестеру. Мы пролетели станцию имени Бернарда Шоу — к великому удивлению ожидавших на перроне — и вскоре двинулись на север. Я вернулась к водителю.

— Киэлью, ты должен остановиться в Партоне.

Он в ответ только хмыкнул. Я не могла понять, обрадовало его мое заявление или огорчило, поскольку оттенки неандертальской мимики по большей части недоступны для людей. Несколько мгновений вагоновожатый смотрел на меня, затем спросил:

— У вас есть ребенки?

Следовало немедленно сменить тему. Обреченность на бесплодие — вот что горше всего оплакивали неандертальцы и чего они никак не могли простить своим хозяевам Homo sapiens. He пройдет и тридцати с лишним лет, как последние неандертальцы, появившиеся в результате генетического эксперимента, состарятся и умрут. Если, конечно, «Голиаф» не наделает еще. Они снова вымрут, и вряд ли даже его демарш способен этому помешать.

— Нет, у меня нет детей, — торопливо ответила я.

— У нас тоже, — сказал Киэлью, — но у вас есть выбирание. У нас нет. Нас не надо было возрождать. Это жестоко. Нас возродили, чтобы мы таскали чемоданы для сапиенсов, жили без ребенков и получали тык-тык зонтиком.

Он тоскливо уставился в пустоту. Быть может, перед его внутренним взором проносилась счастливая жизнь тридцать тысяч лет назад, когда никто не запрещал ему охотиться на гигантских травоядных и поедать их мясо в относительной безопасности своей пещеры. Он сказал, что едет домой… Чтобы попасть домой, ему надо было кануть обратно в небытие. Он не хотел причинить зла никому из нас и никогда не причинил бы. Он не мог причинить зла даже самому себе и потому решил доверить это ТИПА-агентам.

— Прощай.

Я чуть не подпрыгнула от того, как было произнесено это слово — словно окончательный приговор. Но, обернувшись, поняла, что это всего лишь мадам Коэн с кроссвордом. Она отгадала последнее слово.

— Наказ при расставании — «прощай»! — радостно бормотала она. — Прощай! Прощай! Кончено!

Мне это не понравилось. Ни чуточки. Три разгадки из кроссворда были: «надоеда», «Четверг» и «прощай». Опять совпадение. Не лопни шины, не найдись билет, вряд ли я сидела бы сейчас в воздушном трамвае. Все в салоне носили фамилию Коэн. А тут еще этот кроссворд. Но «прощай»? Если все пойдет по ТИПА-плану, то единственное существо, которое может принять данное восклицание на свой счет, это Киэлью…

Тут мы без остановки миновали Партон, и мне стало не до совпадений. Я попросила всех перейти в заднюю часть салона и, как только пассажирки столпились в хвосте, подошла к кабине водителя.

— Послушай, Киэлью. Если не будешь делать резких движений, они, возможно, и не откроют огонь.

— Мы про это думали, — сказал неандерталец, доставая из кармана комбинезона игрушечный пистолет. В полумиле впереди возникла станция Криклейд. — Они будут стрелять. Мы вырезали его из мыла. Из мыла «Дав»,[9] — добавил он. — Нам показалось, в этом есть ироничность.

Мы на полной скорости мчались к Криклейду. Я заметила машины ТИПА-14 на дороге и отряд спецназа в черном на платформе. До остановки оставалось ярдов сто, когда электричество вдруг отключилось, вагон затормозил и медленно пополз к станции. Дверь в кабину открылась, и я протиснулась внутрь, схватила мыльный пистолет и швырнула на пол. Киэлью не погибнет, по крайней мере пока я в силах этому помешать. Мы с грохотом подкатили к платформе. Оперативники ТИПА-14 открыли дверь и быстренько эвакуировали всех Ирм Коэн. Я обняла Киэлью за плечи. Я впервые прикасалась к неандертальцу и удивилась, как тверды его мышцы и какой он теплый.

— Отойдите от этого недра! — донесся усиленный мегафоном голос.

— Чтобы вы его пристрелили?! — проорала я в ответ.

— Он угрожал жизни пассажиров, Нонетот. Он представляет опасность для цивилизованного общества!

— Цивилизованного? — зло огрызнулась я. — На себя посмотри!

— Нонетот! — повторил голос — Отойдите в сторону! Это приказ!

— Пусть бывает, как они говорят, — сказал неандерталец.

— Через мой труп!

Словно в ответ, раздалось тихое «пок!», и в ветровом стекле появилось круглое отверстие от пули. Кто-то решил во что бы то ни стало убить Киэлью. Я взбеленилась и хотела в бешенстве заорать, но не смогла издать ни звука. У меня подломились колени, и я рухнула на пол. Мир вокруг подернулся пеленой и стал расплываться. Тело у меня онемело, послышался чей-то крик: «Врача!» Последнее, что я увидела, прежде чем провалиться во тьму, было широкое лицо Киэлью, горестно смотревшего на меня. В глазах у него стояли слезы, и он беззвучно шептал:

— Нам так жаль… Нам так жаль!

Глава 5.

Пропавшие автостопщики

Городские легенды древнее штиблет, но куда интереснее. Мне известны почти все — от собаки в микроволновке до шаровой молнии, что гонялась за домохозяйкой в Престоне, от жареной дронтьей ноги, найденной в шиз-стейке, до плотоядной диатримы,[10] вроде бы генетически воссозданной и проживающей ныне в Нью-Форест. Я читала все рассказы о летающей тарелке, разбившейся близ Лэмбурна в пятьдесят втором, и байки про то, будто Чарльз Диккенс был женщиной, а президент корпорации «Голиаф» на самом деле 142-летний старик, который живет в барокамере благодаря достижениям медицины. Разумеется, существует куча легенд о ТИПА-Сети, но самая любимая на данный момент — история о «странном существе», откопанном в Кванток-Хиллз. Да, я слышала их все. Никогда не верила ни одной. Пока однажды сама не стала легендой…

ЧЕТВЕРГ НОНЕТОТ.

Жизнь в ТИПА-Сети

Я открыла глаз. Затем другой. Над холмами Мальборо вставал теплый летний день. Легкий ветерок принес тонкий аромат жимолости и дикого тимьяна. Воздух был теплым, заходящее солнце тронуло красным пухлые облачка. Я стояла на обочине дороги где-то в сельской местности. С одной стороны ко мне подъезжал одинокий велосипедист. А с другой стороны дорога терялась в далеких полях, где мирно паслись овцы. Если таков мир иной, значит, большинству из нас нечего беспокоиться и церковь, в конце концов, поставляет не полную туфту.

— Тсссс! — шепнул кто-то совсем рядом.

Я обернулась и увидела человека, прячущегося за огромным рекламным щитом «Голиафа», на котором значилось: «Покупаете два рояля — третий бесплатно!»

— Папа?

Отец потянул меня к себе за рекламный щит.

— Не торчи тут словно туристка, Четверг! — отрезал он. — Как будто хочешь, чтобы тебя увидели!

— Привет, папа!

Я радостно обняла его.

— Привет-привет, — рассеянно отозвался он, окидывая взглядом дорогу, сверяясь с хронометром на запястье и бормоча: — Важное случается, покуда времена вращаются…

Для меня отец — нечто вроде странствующего во времени рыцаря, но для Хроностражи он самый настоящий преступник. Он выбросил свой жетон и отправился странствовать семнадцать лет назад, когда его расхождения с руководством Хроностражи во взглядах на историю и нравственность закончились открытым конфликтом. К сожалению, в результате этого конфликта он, по сути дела, перестал существовать во всех смыслах этого слова: Хроностража прервала его зачатие в 1917 году, вовремя постучав в двери его родителей. Однако папа каким-то непостижимым образом по-прежнему жил, и мы с моими братьями все-таки появились на свет. Папа любил повторять: «Все куда запутаннее, чем мы полагаем».

Он немного подумал и сделал несколько заметок огрызком карандаша на обратной стороне конверта.

— Кстати, как поживаешь? — спросил отец.

— По-моему, меня только что случайно застрелил ТИПА-снайпер.

Он расхохотался, но внезапно осекся, поняв, что я не шучу.

— Боже мой! Какая у тебя бурная жизнь! Но не бойся. Ты не можешь умереть, пока живешь, а ты только начала жить. Что нового дома?

— На моей свадебной вечеринке откуда ни возьмись появился офицер Хроностражи, все хотел знать, где ты.

— Лавуазье?

— Да. Ты его знаешь?

— Думал, что знаю, — вздохнул отец. — Мы были напарниками почти семьсот лет.

— Он уверял, что ты очень опасен.

— Не более, чем всякий, кто осмеливается говорить правду. Как мама поживает?

— Хорошо, но ты мог бы уладить это недоразумение с Эммой Гамильтон.

— Мы с Эммой… то есть леди Гамильтон… просто друзья. Между нами ничего нет, клянусь!

— Вот сам ей это и скажи.

— Я пытаюсь, но ты же знаешь, какой у нее характер. Стоит мне только упомянуть, что я побывал где-то в начале девятнадцатого века, и она сразу же лезет в бутылку!

Я огляделась по сторонам.

— Где мы?

— В лете семьдесят второго года, — ответил отец. — На работе все в порядке?

— Мы нашли тридцать третью пьесу Шекспира.

— Тридцать третью? — удивился папа. — Странно. Когда я отнес все пьесы тому актеришке Шекспиру для распространения, там было всего восемнадцать.

— Может, актеришка Шекспир сам начал писать? — предположила я.

— Черт побери, а ты права! — воскликнул он. — Способный парень, я это тогда же понял! Скажи, сколько сейчас комедий?

— Пятнадцать.

— Но я-то давал ему только три. Наверное, они оказались так популярны, что он принялся сочинять сам!

— Тогда понятно, почему все эти комедии так похожи друг на друга, — добавила я. — Чары, совершенно неотличимые близнецы, кораблекрушения…

— …герцоги-узурпаторы, мужчины, переодетые женщинами, — подхватил отец. — Может, ты и права.

— Минуточку! — начала было я, но отец, ощутив мое беспокойство сквозь массу на первый взгляд невозможных парадоксов своей работы в потоке времени, жестом заставил меня замолчать.

— Когда-нибудь ты все поймешь, и все окажется совсем не таким, каким представляется сейчас.

Наверное, вид у меня был идиотский, поскольку он снова посмотрел на дорогу, прислонился спиной к рекламному щиту и продолжил:

— Запомни, Четверг: научная идея, как и любая мысль — будь то религиозная, или философская, или еще какая, — всего лишь мода, только долгоживущая. Нечто вроде рок-группы.

— Научная мысль — вроде рок-группы? И как прикажешь это понимать?

— Ну, группы появляются все время. Они нам нравятся, мы покупаем диски, постеры, смотрим их по телевизору, творим кумиров, пока…

— …не появляется следующая рок-группа?

— Именно. Аристотель — рок-группа. Очень хорошая, но всего лишь шестая или седьмая. Он оставался кумиром, пока не появился Исаак Ньютон, но и Ньютона сместила с пьедестала следующая рок-группа. Те же прически, но другие движения.

— Эйнштейн, да?

— Да. Улавливаешь смысл?

— Значит, наш образ мыслей всего лишь каприз моды?

— Именно. Трудно представить себе новый образ мыслей? Попытайся. Пропусти тридцать-сорок рок-групп после Эйнштейна. Из далекого будущего Эйнштейн покажется нам человеком, уловившим отблеск истины и написавшим одну прекрасную мелодию и семь позабытых альбомов.

— Ты к чему это, пап?

— Да я уже почти закончил. Представь себе рок-группу, такую замечательную, что тебе больше ни на какую другую и смотреть не захочется и никакую другую музыку слушать тоже.

— Трудно вообразить. Но можно.

Он дал мне несколько минут на осознание.

— Вот когда у нас появится такая рок-группа, дорогая моя, все, над чем мы ломали голову, станет кристально ясным и мы сами посмеемся над собой — как это мы не додумались раньше!

— Точно?

— Конечно. И знаешь, что во всем этом самое лучшее? Это чертовски просто!

— Понятно, — с некоторым сомнением ответила я. — И когда же появится эта замечательная рок-группа?

Папа вдруг посерьезнел.

— Вот потому-то я и здесь. Может, и никогда, хотя это было бы весьма некстати в великом ходе вещей, уж поверь мне. Видишь велосипедиста на дороге?

— Да.

— Так вот, — сказал он, сверяясь с большим хронографом на руке, — через десять минут он погибнет — его собьет машина.

— И что? — спросила я, понимая, что чего-то не улавливаю.

Он украдкой огляделся по сторонам и понизил голос.

— Похоже, здесь и сейчас произойдет ключевое событие, которое поможет нам предотвратить уничтожение всей жизни на планете!

Я посмотрела ему прямо в глаза. Отец был серьезен.

— Ты ведь не шутишь?

Он покачал головой.

— В декабре тысяча девятьсот восемьдесят пятого года — вашего тысяча девятьсот восемьдесят пятого года — по какой-то непонятной причине вся органическая материя в мире превратится… вот в это.

Он достал из кармана пластиковый пакет. В нем подрагивала густая непрозрачная розовая слизь. Я взяла пакетик и встряхнула его, с любопытством разглядывая содержимое, и тут мы услышали громкий визг шин и глухой удар. Мгновением позже перед нами приземлились изломанное тело и покореженный велосипед.

— Двенадцатого декабря в двадцать тридцать плюс-минус пару секунд вся органическая материя на этой планете — все растения, насекомые, рыбы, птицы, млекопитающие и три миллиарда человек — начнут превращаться вот в это. Это конец. Конец жизни, и та рок-группа, о которой я тебе говорил, никогда не появится. Проблема в том, — продолжал он, но тут хлопнула дверь машины, и мы услышали топот, все ближе и ближе, — что мы не знаем почему. Хроностража сейчас не занимается работами в будущем.

— Но почему?

— Да все воюют за улучшение условий труда. Бастуют, требуя сокращения рабочих часов. Не уменьшения их количества, пойми правильно; просто они хотят, чтобы те часы, когда они работают, получались… гм… короче.

— Значит, пока те, кто работает в будущем, бастуют, мир может погибнуть и все умрут, включая их самих? Они что, спятили?

— С точки зрения забастовки, — сказал отец, нахмурив брови и примолкнув на мгновение, — стратегия неплоха. Надеюсь, они успеют вовремя выработать новое соглашение.

— А если нет, то мы узнаем об этом, когда мир начнет загибаться? — саркастически заметила я.

— Да придут они к какому-нибудь соглашению, — улыбнулся отец. — Споры вокруг ставок за укороченные дни длятся уже двадцать лет, — легко тратить время, когда его у тебя навалом.

— Хорошо, — вздохнула я, стараясь не слишком глубоко вникать в причины забастовок ТИПА-12. — Мы-то что можем сделать для предотвращения этой катастрофы?

— Глобальные катастрофы — как круги на воде, Душистый Горошек. Всегда есть эпицентр — место в пространстве и времени, где все началось, пусть даже с чего-то безобидного.

Постепенно до меня начало доходить. Я огляделась по сторонам. Стоял летний вечер. Птицы радостно чирикали, и в небе не было ни облачка.

— Эпицентр — здесь?

— Именно так. Не похоже, да? Я проверил миллиарды временных моделей, и результат один и тот же: что бы ни случилось здесь и сейчас, это каким-то образом связано с возможностью предотвратить катастрофу. А поскольку гибель велосипедиста — единственное событие на протяжении многих часов и в прошлом, и в будущем, именно она и является ключевым событием. Велосипедист должен выжить, чтобы жизнь на этой планете продолжалась!

Мы вышли из-за рекламного щита и столкнулись нос к носу с водителем, молодым человеком в расклешенных брюках и черной кожаной куртке. Он явно пребывал в панике.

— О господи! — воскликнул он, глядя на искалеченное тело у своих ног. — О господи! Неужели он?..

— Пока да, — ответил отец так же спокойно и невозмутимо, как обычно набивал свою трубку.

— Надо вызвать «скорую». — От волнения бедняга заикался. — Может быть, он еще жив!

— Как бы то ни было, — продолжал отец, не обращая на водителя никакого внимания, — велосипедист либо что-то сделает, либо чего-то не сделает, и это ключ ко всей этой дурацкой неразберихе.

— Понимаете, я же не гнал! — торопливо оправдывался водитель. — Ну, может быть, на секунду прибавил скорость, на секунду всего лишь…

— Погоди! — воскликнула я, немного сбитая с толку. — Ты же побывал дальше тысяча девятьсот восемьдесят пятого года, па! Ты сам говорил!

— Знаю, — мрачно ответил отец, — но лучше выяснить все до конца.

— Просто солнце низкое, — не унимался водитель, — а он тут возьми да и выскочи прямо передо мной!

— Стремление уйти от чувства вины — особый синдром, характерный для мужчин, — объяснил отец. — Признан медицинской наукой в две тысячи пятьдесят четвертом году.

Папа взял меня за руку, на нас обрушились яркие вспышки света и шум, и мы перенеслись на полмили в том направлении, откуда приехал велосипедист, и на пять минут в прошлое. Велосипедист проехал мимо и весело помахал нам рукой.

Мы помахали в ответ и проводили его взглядом.

— Ты не остановишь его?

— Пытался. Не помогает. Я украл у него велосипед, так он взял у друга. Не обращает внимания на знаки объезда, и даже карточный выигрыш его не задержал. Я все перепробовал. Время — это связующая субстанция пространства, Четверг, а нам надо его развязать: попытайся силой переломить ход событий, и в результате они разнесут тебе лоб, точно пуля с пяти шагов кочан капусты. Мне подумалось, может, тебе повезет больше? Лавуазье меня наверняка уже засек. Через тридцать восемь секунд появится машина. Перехвати ее и постарайся что-нибудь сделать.

— Подожди! А что будет со мной потом?

— Когда спасем велосипедиста, я заберу тебя отсюда.

— И куда ты меня вернешь? — вдруг спросила я. Мне не хотелось возвращаться в то мгновение, откуда он меня выдернул. — Под пулю ТИПА-снайпера, пап? Ты забыл? А не мог бы ты вернуть меня, скажем, на полчаса раньше?

Он улыбнулся и подмигнул мне.

— Передай маме, что я ее люблю. Спасибо за помощь. Но время не ждет, и мы…

И он исчез, растворился в воздухе прямо у меня на глазах. Я мгновение помедлила, а затем замахала рукой приближающемуся «ягуару». Машина притормозила, остановилась, водитель, не подозревающий о грядущем несчастном случае, улыбнулся и предложил меня подвезти.

Ни слова не говоря, я нырнула внутрь, и мы с ревом рванули с места.

— Только утром эту старушку купил, — бормотал водитель скорее себе под нос, чем обращаясь ко мне. — Три и восемь десятых литра и тройной гоночный карбюратор. Шестицилиндровая пантерочка — прелесть моя!

— Эй, там велосипедист, — сказала я, когда мы проехали поворот.

Водитель дал по тормозам и умудрился не зацепить человека на двухколесном транспорте.

— Чертовы велосипедисты! — рявкнул он. — Угроза и себе, и окружающим! А вам куда, девушка?

— Я… я к отцу в гости, — сказала я, практически не покривив душой.

— А где он живет?

— Да везде.

— Похоже, рация сдохла, — сообщил Безотказен, повозившись с микрофоном и настройками. — Странно.

— Не более странно, чем две лопнувшие шины подряд, — отозвалась я, подходя к телефонной будке поблизости и забирая билет на воздушный трамвай.

— Что ты там нашла? — спросил Безотказэн.

— Билет на воздушный трамвай, — медленно ответила я, кладя трубку на место. В памяти зашевелились смутные образы чего-то полузабытого. — Я сяду на ближайший: в опасности неандерталец.

— Откуда ты знаешь?

— Скажем так, дежавю. Что-то должно произойти, и я в этом замешана.

Покинув ошарашенного напарника, я бросилась на станцию, показала билет контролеру и поднялась по стальным ступеням на платформу в пятидесяти футах над землей. Двери вагона с шипением открылись, и я вошла внутрь, на сей раз в точности зная, что делать.

Глава 4а.

Пять совпадений, семь Ирм Коэн и одна отчаявшаяся Четверг Нонетот

Эксперимент с неандертальцами явился одновременно и величайшей удачей и величайшим провалом генетической революции. Удачей, поскольку из небытия вернули двоюродного брата Homo sapiens, и провалом, поскольку ученые радостно взирали на поставленный эксперимент с высоты своей башни из слоновой кости, но не предвидели социальных последствий, которые могло вызвать появление нового человеческого вида в мире, где ему подобных не существовало уже более тридцати тысяч лет. Поэтому неудивительно, что столько неандертальцев чувствовали себя растерянными и не подготовленными к тяготам современной жизни. И Homo sapiens в этом случае показал себя человеком отнюдь не разумным.

ГЕРХАРД ФОН КАЛЬМАР.

Неандертальцы: возвращение после недолгого отсутствия

Совпадения — странная штука. Мне нравится история об игроке в покер по имени Фэллон, шулере, застреленном в Сан-Франциско в тысяча восемьсот пятьдесят восьмом году. Ребята сочли, что делить выигрыш в шестьсот баксов, оставшийся после покойного, — дурная примета, и потому решили отдать деньги первому встречному, надеясь их отыграть. Тот поставил эти шестьсот и выиграл две двести, а приехавшая полиция попросила его вернуть те первоначальные шестьсот, так как их надо отдать ближайшему родственнику покойного. После краткого расследования деньги вернули игроку, поскольку он оказался сыном Фэллона, не видевшим папеньку лет семь.

Отец рассказывал мне, что на большую часть совпадений можно спокойно не обращать внимания. «Было бы куда интереснее, — говаривал он, — если бы совпадений не было».

Я вошла в вагончик воздушного трамвая и потянула стоп-кран. Водитель-неандерталец недоуменно смотрел на меня, пока я протискивалась в открытую дверь его кабины. Вытряхнув его оттуда, я дала ему в челюсть, а потом надела на него наручники. Посидит несколько дней в кутузке и вернется к миссис Киэлью. Стайка женщин на сиденьях в тихом шоке смотрела, как я его обыскиваю. Пусто. Осмотр кабины дал только коробку для сэндвичей, но вырезанного из куска мыла пистолета не обнаружилось.

Дама на высоких каблуках, которая в тот, первый, раз возбужденно тыкала в водителя зонтиком, теперь кипела праведным гневом:

— Какой позор! Напасть на несчастного беззащитного неандертальца! Я все расскажу мужу!

Другая женщина вызвала ТИПА-21, третья дала неандертальцу платочек, чтобы тот вытер разбитый рот. Я освободила Киэлью и попросила извинения, затем села и опустила голову на руки, не понимая, в чем ошиблась. Всех женщин звали Ирма Коэн, но ни одна из них этого факта не узнает — папа сказал, что такое случается сплошь и рядом.

— Что ты сделала? — спрашивал меня Виктор несколько часов спустя в отделе литтективов.

— Дала в челюсть неандертальцу.

— Почему?

— Я думала, у него пистолет.

— У неандертальца? Пистолет? Чушь!

Виктор запер дверь в кабинет — редкий случай. Агента Нонетот взяли под арест, предъявили обвинение, допросили и под конвоем препроводили к непосредственному начальнику, тот поручился за свою подчиненную, и меня освободили. Я бы лопнула от злости, не будь настолько сбита с толку. И еще мне было стыдно перед Киэлью за выбитый зуб.

— Если бы у него действительно оказался пистолет, то вырезанный из куска мыла, — продолжала я. — Он хотел, чтобы ТИПА-агенты из четырнадцатого его застрелили. Но это еще не все. Целились на самом деле в меня. Прокатись я на воздушном трамвае, мисс Нонетот, а не Киэлью вынесли бы из вагончика в пластиковом мешке. Меня подставили, Виктор. Кто-то манипулирует событиями, пытаясь убрать мою персону при помощи случайной пули ТИПА-снайпера, — может быть, у него шуточки такие. Не выдерни меня папа оттуда, я бы сейчас играла на арфе в райских кущах.

Виктор смотрел в окно, стоя ко мне спиной.

— И еще отгадки в том кроссворде!..

Аналогиа вернулся к столу, взял бумагу и прочел ответы, подчеркнутые зеленой ручкой.

— Надоеда, Четверг, прощай.

Он пожал плечами.

— Совпадение. Я легко могу составить любое предложение из любых ответов. Сама посмотри. — Он глянул на слова. — Планета, гибель, скоро. Что это значит? Что мир скоро погибнет?

— Ну…

Он сунул донесение о моем аресте в папку для исходящих бумаг и сел.

— Четверг, — негромко сказал он, хладнокровно глядя на меня, — я большую часть жизни провел в органах правопорядка и могу тебе сказать, что не существует такого преступления, как «покушение на убийство путем использования совпадений в альтернативном будущем неизвестным преступником или преступниками».

Я вздохнула и потерла лоб. Конечно, он прав.

— Хо-ро-шо, — вздохнул он. — Вот тебе мой совет, Четверг. Скажи, что неандерталец — преступник, что он напомнил тебе призрака, — в общем, ври, что угодно. Ведь только упомяни о несанкционированных действиях Хроностражи — и твой жетон отправится служить Скользому вместо пресс-папье. Я напишу тебе положительную характеристику для ТИПА-1. Если повезет и защита попадется хорошая, отделаешься выговором. Ради бога, неужели ты так и не усвоила урока после того неудачного пикника на M1?

Он встал, потирая ноги. Тело переставало его слушаться. Тазобедренный сустав, вживленный несколько лет назад, снова требовал замены. Безотказэн присоединился к нам, предварительно пропустив скопированные страницы «Карденио» через стихоанализатор. И, что было на него непохоже, проявлял внешние признаки возбуждения — едва не подпрыгивал.

— Ну и как? — поинтересовалась я.

— Изумительно! — ответил мой напарник, размахивая печатным отчетом. — Вероятность того, что автор — Уилл, девяносто четыре процента! Даже лучшая подделка давала не больше семидесяти шести! Но стихоанализатор отметил и следы соавторства!

— А чьего, не сказал?

— Семьдесят три процента сходства с Флетчером, а это уже кое-что, хотя у нас и нет исторических свидетельств. Подделать Шекспира — одно, а подделать вещь, написанную в соавторстве, — совсем другое.

Мы все сидели молча. Виктор задумчиво тер лоб, тщательно подбирая слова.

— Ладно, результат на первый взгляд странный и невозможный, но, пожалуй, нам придется признать, что это правда. Наша находка может оказаться величайшим литературным событием в истории. Пока лучше обо всем помалкивать, а я попрошу профессора Спуна взглянуть лично. Нам нужна стопроцентная уверенность. Не хочу опозориться, как с «Бурей».

— Поскольку книга не является государственной собственностью, — заметил Безотказэн, — то копирайт будет принадлежать Скокки-Маусу следующие семьдесят шесть лет.

— Все театры мира захотят поставить пьесу, — добавила я. — А права на экранизацию!

— Вот именно, — сказал Виктор. — Он сидит не только на самом фантастическом литературном открытии за последние три сотни лет, но еще и на бочке чистейшего золота! Вопрос в том, как эта штука столько лет провалялась у него в библиотеке и никто ее не обнаружил? Библиотеку же изучали начиная с тысяча семьсот девятого года. И как ученые ухитрились ее проглядеть? Идеи есть?

— Ретрокража? — предположила я. — А вдруг какой-нибудь оперативник Хроностражи решил вернуться в тысяча шестьсот тринадцатый год и украсть рукопись в порядке скромной прибавки к пенсии?

— ТИПА-12 очень серьезно относится к ретрокражам, и меня заверяли, что подобные преступления рано или поздно раскрывают, а с виновными всегда поступают по всей строгости закона. Но все же такое возможно. Безотказэн, не позвоните ли в ТИПА-12?

Мой напарник потянулся было к трубке, но тут телефон зазвонил сам.

— Алло?.. Вы говорите — нет? Ладно, спасибо.

Он положил трубку.

— Хроностража говорит, они тут ни при чем.

— Как думаете, сколько она может стоить? — спросила я.

— Сотню миллионов, — ответил Виктор. — Две сотни. Кто знает? Я позвоню Скокки-Маусу и велю ему помалкивать. За одно то, чтобы только ее прочесть, убить могут. И больше никому об этом ни слова, понятно?

Мы кивнули.

— Хорошо. Четверг, управление очень серьезно относится к внутренним расследованиям. Завтра в четыре ТИПА-1 желает поговорить с тобой насчет происшествия на воздушном трамвае. Меня просили временно отстранить тебя от работы, но я их послал. Просто придумай до завтра какое-нибудь оправдание. Вы оба хорошо поработали. Помните: никому ни слова!

Мы поблагодарили его и вышли из кабинета. Безотказэн уставился в стену и через мгновение изрек:

— Меня все же беспокоят эти отгадки из кроссворда. Если бы я не верил, что совпадения всего лишь случайность или заезженный диккенсовский сюжетный ход, то решил бы, что тебя пытается достать какой-то старый враг.

— Причем с чувством юмора, — согласилась я.

— Это, очевидно, исключает «Голиаф» из списка подозреваемых, — задумчиво проговорил Безотказэн. — Куда звонишь?

— В ТИПА-5.

Я нашарила в кармане карточку агента Кроуви и набрала номер. Он ведь сам просил меня звонить в случае «чрезвычайно странных происшествий». Вот я и позвонила.

— Алло? — раздался грубый голос после долгих гудков.

— Четверг Нонетот, ТИПА-27, — представилась я. — У меня информация для агента Кроуви.

Долгая пауза.

— Агент Кроуви переведен.

— Тогда позовите агента Ффарша.

— Оба агента переведены, — отрезал мой собеседник. — Нелепый несчастный случай при укладке линолеума. Похороны в пятницу.

Неожиданная новость. Я не могла придумать никакого разумного ответа и потому пробормотала:

— Мне очень жаль.

— Мне тоже, — бросил грубиян на том конце провода и положил трубку.

— Что случилось? — спросил Безотказэн.

— Оба погибли, — тихо ответила я.

— Аид?

— Линолеум.

Мы немного посидели молча, ошарашенные этой новостью.

— Может, Аид умел манипулировать совпадениями? — спросил Безотказэн.

Я пожала плечами.

— А вдруг, — задумчиво произнес мой напарник, — тут и правда всего-навсего совпадение?

— Возможно, — ответила я, искренне желая в это поверить. — Ой, чуть не забыла. Мир погибнет вечером двенадцатого декабря, в половине девятого.

— Серьезно? — безразличным тоном спросил Прост.

Апокалиптические предсказания нас не удивляли. Миру предсказывали конец чуть ли не каждый год с начала истории человечества.

— И каким образом на сей раз? Чума или гнев Господень?

Сунув руку в карман, я достала выданный мне отцом пакетик и протянула Безотказэну. Тот взял его и принялся внимательно изучать.

Я посмотрела, который час, и собралась уходить.

— Что это такое? — спросил Безотказэн, разглядывая розовое желе.

— Сама не знаю. Не снесешь в лабораторию на анализ?

Мы попрощались, и я двинулась к выходу из конторы, по дороге налетев на Джона Смита, маневрировавшего тачкой, в которой лежала морковка величиной с пылесос. На овоще-переростке красовалась бирка с надписью «вещественное доказательство». Я открыла ему дверь.

— Спасибо, — пропыхтел он.

Я села в машину и выехала с парковки. На пять часов мне назначил прием врач, и я во что бы то ни стало должна была к нему попасть.

Глава 6.

Семейство

Лондэн Парк-Лейн служил вместе со мной в Крыму в семьдесят втором году. Он потерял ногу, подорвавшись на противопехотной мине, и друга — в результате военной ошибки. Другом был мой брат Антон, и Лондэн дал против него показания во время расследования последствий катастрофической «атаки легкой танковой бригады» в тысяча девятьсот семьдесят третьем. В провале операции обвинили моего брата, Лондэна с почестями отправили в отставку, а я получила Крымскую звезду за отвагу. Мы десять лет не разговаривали, а два месяца назад поженились. Забавно жизнь порой оборачивается.

ЧЕТВЕРГ НОНЕТОТ.

Воспоминания о Крымской войне

— Милый, я дома!

С кухни послышалось царапанье — это Пиквик неуклюже бросился мне навстречу по скользкому кафелю. Я сама сконструировала его, когда клонированных домашних животных еще продавали без лицензии. Он принадлежал к ранней версии один-два, и этим объяснялось отсутствие крыльев — в первые два года устранять такой недостаток еще не умели. Дронт радостно щелкал клювом и дергал головой, затем сунулся в мусорную корзину, чтобы вытащить мне оттуда какой-нибудь подарок, и в конце концов извлек просроченный рекламный флайер распродажи в магазине «Лорна Дун». Я почесала ему горлышко, он побежал на кухню, остановился и снова задергал головой.

— Приве-ет! — откликнулся Лондэн из своего кабинета. — Хочешь сюрприз?

— Если приятный, то да! — ответила я.

Пиквик вернулся ко мне, снова заклацал клювом и потянул меня за джинсы. Затем бросился на кухню и стал ждать меня у своей корзинки. Заинтригованная, я подошла посмотреть. И тут я узрела причину такого возбуждения. Посреди корзины на огромной куче рваных бумажек лежало яйцо.

— Пиквик! — воскликнула я. — Да ты же девочка!

Пиквик снова задергала головой, возбужденно тычась в меня. Потом она успокоилась, осторожно залезла к себе в корзинку, распушила перья, потрогала яйцо клювом, обошла его несколько раз и наконец осторожно уселась сверху. Мне на плечо легла рука. Я накрыла своей ладонью пальцы Лондэна и встала. Он поцеловал меня в шею, и я обняла его.

— Я думал, что Пиквик — мальчик, — сказал он.

— Я тоже.

— Это знак?

— То, что Пики снес яйцо и оказался девочкой? — уточнила я. — Неужели ты на сносях, Лондэн?

— Нет, глупышка, ты понимаешь, что я имею в виду.

— Понимаю? — спросила я, глядя на него снизу вверх и старательно изображая невинное непонимание.

— Ну?

— Что — «ну»?

Я смотрела в его сияющее озабоченное лицо, старательно изображая недоумение. Но притворяться долго я не могла и вскоре разразилась девчоночьим хихиканьем и слезами. Он крепко обнял меня одной рукой, а другую ласково положил мне на живот.

— Он там? Ребенок?

— Да. Маленький пищащий розовый комочек. Семь недель. Родится в июле, наверное.

— Как себя чувствуешь?

— Нормально, — сказала я. — Вчера немного мутило, но, может быть, это с беременностью и не связано. Буду работать, пока не начну ходить вразвалочку, а потом попрошусь в отпуск. А ты как?

— Странно, — ответил Лондэн, снова меня обнимая. — Окрыленно во всех смыслах слова… С кем я могу поделиться новостью?

— Пока ни с кем, а то твоя мама засядет за вязание и увяжется вусмерть!

— А что ты имеешь против ее вязания? — спросил муж с деланным негодованием.

— Да ничего, — хихикнула я. — Только кладовка не резиновая.

— По крайней мере, ее вещи опознаваемы, — ответил он. — А вот джемпер, подаренный твоей мамой мне на день рождения… она меня случайно не перепутала с кальмаром?

Я снова уткнулась носом в шею мужа и крепко обняла его. Он ласково погладил меня по затылку, и так мы простояли несколько минут, не говоря ни слова.

— Удачный был день? — спросил он наконец.

— Ну, — начала я, — мы нашли «Карденио», меня застрелил снайпер из ТИПА-14, я прокатилась автостопом, видела Хоули Гана, пережила слишком много совпадений и дала в челюсть неандертальцу.

— На сей раз шины не пропорола?

— Даже две, причем одновременно.

— А каков из себя этот Ган?

— Трудно сказать. Он приехал к Скокки-Маусу, когда мы уже уходили. А что, снайпер тебя ни капельки не интересует?

— Сегодня вечером Хоули Ган будет говорить об экономических основах соглашения о свободной торговле с Уэльсом…

— Лондэн, — напомнила я, — сегодня мы идем в гости к моему дяде. Я обещала маме, что мы там будем.

— Да, я знаю.

— Может, ты все же спросишь меня об инциденте с ТИПА-14?

— Ладно, — вздохнул Лондэн. — Что там произошло?

— И не спрашивай!

Мой дядя Майкрофт объявил об уходе на пенсию. Ему стукнуло семьдесят семь, а после заварушки с Прозопорталом и заточения Полли в стихотворении Вордсворта «Как облако бродил я, одинокий» оба пришли к выводу, что с них хватит. Корпорация «Голиаф» предлагала Майкрофту не один, а целых два незаполненных чека, лишь бы тот возобновил работу над новым Прозопорталом, но дядя стойко отказывался, уверяя, будто не в силах возродить Портал, даже если бы захотел. Мы подъехали на моей машине к маминому дому и припарковались у обочины.

— Никогда не думала, что Майкрофт отойдет от дел, — сказала я, пока мы шли по улице.

— Я тоже, — ответил муж. — Как думаешь, чем он займется на досуге?

— Станет, скорее всего, смотреть «Назови этот фрукт!». Он говорит, что эти мыльные оперы и угадайки идеально способствуют постепенному отупению.

— Он недалек от истины, — добавил Лондэн. — Посмотришь несколько лет «Морж-стрит, 65», и смерть покажется желанным развлечением.

Мы открыли садовые ворота и поприветствовали дронтов, на шее у которых по случаю праздника красовались розовые ленточки. Я дала им несколько зефирчиков, и они жадно заклацали, наперебой выхватывая лакомство у меня из рук. Парадную дверь открыл Уилбур, один из сыновей Майкрофта, выглядевший значительно старше своих лет. Лондэн уверял, будто мой кузен нарочно состарился преждевременно, дабы побыстрее разделаться с работой, выйти на пенсию и посвятить себя игре в гольф чуть раньше положенного.

— Привет, Четверг! — радостно воскликнул он, провожая нас в дом.

— Привет, Уилби. Все в порядке?

— Я — в полном порядке, — ответил Уилбур, мило улыбаясь. — Привет, Лондэн. Читал твою последнюю книгу. Большой рывок, должен сказать.

— Спасибо на добром слове, — сухо отозвался Лондэн.

— Выпить хотите?

Он предложил нам по бокалу, и я жадно схватила свой. Уже поднесла его ко рту, когда Лондэн отнял его у меня. Я посмотрела на него, а он одними губами произнес:

— Малыш.

Черт. У меня даже мысли не возникло.

— Меня повысили, знаете? — сообщил Уилбур, провожая нас по коридору в гостиную.

Он остановился, давая нам возможность пробормотать невнятные поздравления, а затем продолжал:

— «Объединенное Пользопричинение» всегда продвигает тех, кто подает особые надежды, а я проработал десять лет в управлении пенсионным фондом, и «ОбПол» решило, что я созрел для чего-то нового и динамичного. И сейчас я исполнительный директор их филиала «Майкротех»!

— Господи, ну и совпадение! — саркастически сказал Лондэн. — Это что, компания Майкрофта?

— Простое совпадение, — подчеркнуто произнес Уилбур, — как вы сами сказали. Мистер Бодрофф, президент Майкротеха, объявил, что это лишь благодаря моей старательности; я…

— Четверг, дорогая! — вмешалась Глория, жена Уилбура.

В девичестве Скокки-Маус, она вышла замуж за Уилбура, ошибочно полагая, что он: а) богатый наследник и б) умен, как его отец, — но, как это ни печально, ни одно из ее ожиданий не оправдалось.

— Дорогая, ты просто божественно выглядишь! Ты похудела?

— Понятия не имею, Глория… а ты изменилась.

И действительно. Обычно разодетая в пух и прах, в дорогих нарядах и шляпках, ярко накрашенная и увешанная драгоценностями, на сей раз жена кузена облачилась в летние хлопчатобумажные брюки и рубашку. Косметикой она в кои-то веки не злоупотребила, а ее волосы, всегда тщательно уложенные, сегодня оказались стянуты в хвост простой черной резинкой.

— Что скажешь? — спросила она, поворачиваясь и давая возможность рассмотреть себя как следует.

— А куда делись платья по пятьсот фунтов? — спросил Лондэн. — К вам что, судебные приставы приходили?

— Да нет, это же последний писк! «КРОТкая мисс» рекламирует стиль Четверг Нонетот! Сейчас он самый модный!

— Забавно, — покивала я, недоумевая, когда же закончится вся эта нелепая раскрутка дела Эйр в прессе.

Корделия дошла до того, что получила лицензию на пазлы и фигурки-трансформеры, прежде чем я успела ее остановить. Интересно, к этому она тоже руку приложила?

— Если бы Джен Эйр спас Бонзо-вундерпес, — осведомилась я, пытаясь сохранить безразличный вид, — вы бы надели ошейники с шипами и стали обнюхивать друг другу задницы?

— Можно и без грубостей обойтись! — надменно ответила Глория, смерив меня взглядом. — Ты гордиться должна. Представь себе, в декабрьском номере «КРОТкой мисс» сказано, что коричневая кожаная летная куртка гораздо больше подходит к стилю Четверг Нонетот. Твоя черная, боюсь, немного устарела. А ботинки-то — бог ты мой!

— Минуточку! Как это ты утверждаешь, что я выгляжу не по-четвергнонетотовски? Я и есть Четверг Нонетот!

— Мода не стоит на месте, Четверг. Я слышала, в следующем месяце на пике будут морские беспозвоночные. Так что резвись, пока можно.

— Морские беспозвоночные? — откликнулся Лондэн. — Где же джемпер твоей матушки, связанный для кальмара? Выходит, мы на целом состоянии сидим!

— Неужели вы не можете вести себя серьезнее? — с отвращением фыркнула Глория. — Если выпадете из обоймы, о вас все забудут, ясно?

— Ясно, забудут так забудут, — ответила я. — Лонди, что скажешь?

— Конечно забудут, Чет.

Мы лукаво посмотрели на Глорию, и она расхохоталась. Глория вообще-то неплохая тетка, если суметь ее к себе расположить. Уилбур воспользовался возможностью рассказать нам побольше о своей новой замечательной работе и, как только его жена замолчала, вступил в разговор.

— Теперь я получаю двадцать тысяч фунтов, и машину, и хороший пенсионный пакет! Я могу уйти на пенсию в пятьдесят пять, и мне все равно будут выплачивать две трети зарплаты! А что сулит вам ТИПА-пенсионный фонд?

— Копейки, Уилбур, ты же знаешь.

Вошла копия Уилбура, только чуть поменьше и побледнее.

— Привет, Четверг.

— Привет, Орвилл. Как ухо?

— Да все то же. Что ты говорил об уходе на пенсию в пятьдесят пять, Уилл?

За разговором о пенсии меня позабыли. Шарлотта, жена Орвилла, тоже приоделась в стиле Четверг Нонетот. Они с Глорией тут же завели бесконечный разговор о том, какие кожаные ботинки, закрывающие или открывающие щиколотку, больше в стиле Четверг Нонетот и можно ли чуть подчеркнуть линию века контурным карандашом. Как обычно, Шарлотта соглашалась с Глорией — она вообще со всеми всегда и во всем соглашалась. Она была на редкость приветлива, но только лучше не садиться с ней в лифт, а то замучает тебя своей любезностью до смерти.

Мы оставили их, и я вошла в гостиную, ловко поймав за руку моего старшего братца Джоффи, который надеялся, как и все тридцать пять лет нашего общения, отвесить мне звонкий подзатыльник. Я выкрутила ему руку полунельсоном и ткнула носом в дверь — он и понять не успел, что происходит.

— Привет, Джофф, — сказала я. — Стареешь?

Отпущенный на свободу, он расхохотался, выпятил челюсть, поправил жесткий воротничок и крепко обнял меня, одновременно протянув руку Лондэну. Тот, предварительно убедившись, что Джоффи не спрятал в ней пищащей игрушки, как частенько бывало, сердечно пожал ее.

— Ну, как жизнь, мистер и миссис Дурынды?

— Все в порядке, Джофф. А ты как?

— Не так чтоб очень, Чет. Церковь Всемирного Стандартного Божества на грани раскола.

— Не может быть! — воскликнула я, как можно убедительнее изобразив удивление и тревогу.

— Боюсь, что так. Новая церковь Всемирного Стандартного Правого Божества отделилась от нас из-за непримиримых разногласий по поводу того, в каком направлении пускать по рукам поднос для пожертвований.

— Еще один раскол? Уже третий за неделю!

— Четвертый, — поправил Джофф. — А сегодня только вторник. Объединение стандартизированных пробаптистов с монахинями каких-то методистских и лютеранских орденов распалось вчера на две подгруппы. Скоро, — мрачно добавил он, — священников не хватит на эти осколки. Мне и так приходится обслуживать с десяток различных отколовшихся церквей каждую неделю. Я часто забываю, в какой церкви нахожусь в данный момент, а, сами понимаете, прочитать по ошибке проповедь для церкви Не Воспринявших Обетование Вечной Жизни перед братьями-идолопоклонниками святого Звлкикса Потребителя было бы весьма неловко. Мама на кухне. Как думаешь, папа появится?

Я не знала и так и сказала ему. На какое-то мгновение он пал духом, затем предложил:

— Может, придешь и выступишь на будущей неделе как профессионал на моем шоу «Дез Ар Модерн де Суиндон»?

— Кто, я?

— Ну, ты же у нас вроде знаменитость и моя сестра. Ладно?

— Хорошо.

Он весело подергал меня за ухо, и мы вошли в кухню.

— Привет, ма!

Мама суетилась вокруг волованов с курятиной. По какому-то капризу судьбы ее выпечка не совсем сгорела и выглядела вполне аппетитно, и это повергло маму в панику. Обычно ее попытки что-нибудь приготовить имели последствия, равносильные падению Тунгусского метеорита.

— Привет, Четверг, привет, Лондэн, не передашь мне ту миску?

Лондэн передал миску, пытаясь догадаться, что в ней.

— Здравствуйте, миссис Нонетот.

— Зови меня Среда, Лондэн, ты ведь теперь член семьи.

Она улыбнулась и хихикнула.

— Папа просил передать тебе привет, — быстро выложила я, пока она не заворковалась до полного самозабвения. — Я виделась с ним сегодня.

Мама оставила свои безумные кулинарные опыты и на мгновение задумалась — наверное, представляла себе, как горячо будет обнимать своего устраненного мужа. Полагаю, это большое потрясение — проснуться утром и узнать, что твоего супруга никогда и на свете не было. Затем она внезапно воскликнула:

— ДХ-82, брысь!

Это относилось к маленькому тасманийскому волку, который обнюхивал остатки курицы на краю стола.

— Разбойник! — ругнулась она.

Тасволк с сокрушенным видом сел на подстилочку у плиты и уставился на свои лапы.

— Я этого тилацина[11] когда-то спасла, — объяснила мама. — Он был лабораторным животным. Выкуривал по сорок сигарет в день, пока не сбежал. Я кучу денег трачу на никотиновые пластыри. Так, ДХ-82?

Маленький абориген Тасмании, воссозданный с помощью генной инженерии, поднял взгляд и покачал головой. Несмотря на отдаленное сходство с собаками, эти зверьки приходились родственниками скорее кенгуру, чем лабрадорам. Всегда ждешь, что он вот-вот завиляет хвостом, залает или принесет палку, но ему это и в голову не приходит. Вот только крадет еду и как одержимый ловит собственный хвост, а в остальном на собаку вроде бы и не похож.

— Мне очень не хватает папы, понимаешь, — задумчиво сказала мама. — Как…

Послышался громкий хлопок, свет замигал и мимо кухонного окна что-то пролетело.

— Что это было? — спросила мама.

— Думаю, — мрачно ответил Лондэн, — тетя Полли.

Мы нашли ее в огороде. Облаченная в вакуумный резиновый костюм, предназначенный смягчить падение, но не справившийся с задачей, она прижимала платочек к разбитому носу.

— Господи! — воскликнула мама. — С тобой все в порядке?

— Как никогда! — ответила тетя, глядя на воткнутый в землю колышек, затем крикнула: — Семьдесят пять ярдов!

— Отлично! — послышался голос с другого конца сада.

Мы обернулись и увидели дядю Майкрофта, который сверялся с бумажкой из своей папки, стоя возле окутанного дымом «фольксвагена» с откидным верхом.

— Катапульта для автомобильных кресел на случай аварии, — объяснила Полли, — вместе с самонадувающимся резиновым костюмом для смягчения падения. Дерни за веревочку — бац! — и летишь. Конечно, это пробный вариант.

— Понятно.

Мы помогли ей встать, и тетушка потрусила прочь, явно не слишком пострадав в процессе испытаний.

— Значит, Майкрофт все еще изобретает? — сказала я, когда мы вернулись на кухню и увидели, что ДХ-82 сожрал все волованы, второе и изрядную часть пудинга.

— ДХ! — рявкнула мама на виноватого и очень раздувшегося волка. — Ах ты мерзавец! И чем я буду теперь кормить гостей?

— А как насчет котлеток из тилацина? — предложил Лондэн.

Я пихнула его локтем в бок, а мама сделала вид, что ничего не слышала.

Лондэн закатал рукава и принялся обшаривать кухню в поисках чего-нибудь, что можно приготовить быстро и просто. Это оказалось нелегко: все шкафчики были забиты банками с консервированными грушами.

— А нет ли у вас чего-нибудь, кроме консервированных фруктов, миссис… то есть Среда?

Мама перестала укорять ДХ-82, и тот, обожравшись, заснул.

— Нет, — призналась моя родительница. — Мне в магазине сказали, что грядет дефицит фруктов, вот я и скупила весь запас.

Я подошла к лаборатории Майкрофта, постучала и, не услышав ответа, вошла. Обычно лаборатория напоминала пещеру Аладдина: хаос, свалка приборов, бумаг, аспидных досок и булькающих реторт. Обитель беспорядка, из которой навек изгнана аккуратность. Но сегодня все выглядело по-другому. Все машины были разобраны, аккуратно сложены и снабжены бирочками. Сам Майкрофт, очевидно закончив испытания катапульты, сейчас рассматривал какой-то маленький бронзовый предмет. Когда я окликнула его по имени, он подскочил от неожиданности, но, увидев меня, тут же успокоился.

— Привет, милашка! — тепло улыбнулся он.

— Здравствуй, дядя. Как дела?

— Хорошо. Я ухожу на пенсию — не трогай! — через час и девять минут. Ты здорово смотрелась по телевизору вчера вечером.

— Спасибо. Что ты делаешь, дядя?

Он протянул мне большую книгу.

— Улучшенный словарь. Это Нонетотовский словарь, где «благочестие» может оказаться после «опрятности» или чего-нибудь еще.

Я открыла книгу в поисках слова «форель» и нашла его на первой же странице.

— Экономит время, да?

— Да, но…

Майкрофт продолжал:

— А там лежит пылесосный фильтр для игрушек «лего». К твоему сведению, ежегодно в мире затягивает в пылесос детали конструктора «лего» общей стоимостью примерно миллион фунтов, и целых десять тысяч человеко-часов рабочего времени тратится впустую — на сортировку содержимого пылесборника.

— Ничего себе!

— Мое устройство сортирует все затянутые детали конструктора «лего» по цвету или форме, в зависимости от того, как повернута вот эта рукоятка.

— Впечатляет.

— Но все это просто хобби. Ты на подлинное новшество посмотри!

Он подозвал меня к доске, покрытой замысловатой вязью сложных алгебраических функций.

— На самом деле это Поллино увлечение. Новая математическая теория, в свете которой работы Евклида — всего лишь деление столбиком. Мы назвали ее Нонетотовой геометрией. Не стану загружать тебя деталями, просто взгляни сюда.

Дядя засучил рукава рубашки, положил на верстак большой шар теста и раскатал его скалкой в овальный блин.

— Сдобное тесто, — объяснил он. — Для чистоты эксперимента изюм я не клал. В традиционной геометрии формочка для теста всегда оставляет неиспользованные края, так?

— Так.

— Но не в Нонетотовой геометрии! Видишь эту формочку? Правда, с виду круглая?

— Да. Совершенно круглая.

— Отлично, — возбужденно продолжал Майкрофт. — Так вот, не круглая она, смотри! Она кажется круглой, но на самом деле она квадратная. Это Нонетотов квадрат. Видишь?

С этими словами он вырезал двенадцать совершенно круглых лепешечек из теста, не оставив никаких краев. Я нахмурилась и уставилась на кучку кружков, не веря глазам своим.

— Но как…

— Хитрая штука, да? — хихикнул он. — Правда, работает она пока только с Нонетотовым тестом, а оно плохо поднимается и на вкус как зубная паста, но мы над этим думаем.

— Дядя, просто невероятно!

— Мы не знали природы молний и радуг около трех с половиной миллионов лет, котенок. Не отворачивайся от того, что кажется невероятным. Если бы мы замкнулись в своем невежестве, у нас никогда не появилось бы ни гравиметро, ни антивещества, ни Прозопортала, ни термоса…

— Минуточку! — перебила я его. — А термос-то каким боком сюда затесался?

— А таким, моя дорогая девочка, — ответил Майкрофт, протирая доску и рисуя на ней грубое изображение термоса со знаком вопроса, — что никто понятия не имеет, почему эта штука работает. — Он несколько мгновений смотрел на меня в упор, затем продолжил: — Ты ведь не станешь отрицать, что в этой вакуумной фляжке жидкость зимой сохраняется горячей, а летом — холодной?

— Да, но…

— Да, но как? Я изучал вакуумные фляжки много лет, и ни одна из них не дала мне ключа, каким образом им удается распознавать время года. Для меня это, признаюсь тебе, чудо.

— Ладно, ладно. Дядя, а как насчет применения Нонетотовой геометрии?

— Их сотни. Упаковочное и складское дело когда-нибудь переживет революцию. Я могу упаковать шарики для пинг-понга в картонную коробку так, что между ними не останется свободного пространства, штамповать без отходов жестяные крышки для бутылок, просверливать квадратные отверстия, проложить туннель на Луну, правильно разрезать кексы и еще — что круче всего — свертывать материю!

— А это не опасно?

— Какое там, — отмахнулся Майкрофт. — Ты согласна, что материя по большей части представляет собой пустое пространство? Пустоту между ядром и электроном? Ну так вот, приложив Нонетотову геометрию на субатомном уровне, я могу свернуть материю до крошечной частицы ее первоначального размера! Почти все можно уменьшить до микроскопических размеров!

Он на мгновение остановился и погрузился в свои мысли.

— Миниатюризация — это технология, которую просто необходимо применять! — продолжал дядя. — Можешь себе представить наномеханизмы размером с клетку, которые строят, скажем, пищевые белки всего-навсего из мусора? Сладкий горошек из отходов, корабли из лома! Это же фантастика! «Объединенное Пользопричинение» уже сейчас финансирует некоторые мои научно-исследовательские работы.

— А «Майкротех»?

— Да, — коротко ответил он. — Откуда ты знаешь?

— Уилбур сказал, что получил там работу — по совпадению, конечно же.

— Конечно, — кивнул Майкрофт, который не поддерживал никаких проявлений непотизма и никогда сам в них не признавался.

— Кстати о совпадениях, дядя. У тебя нет никаких мыслей по поводу того, как и почему они случаются?

Майкрофт на несколько минут погрузился в молчание, пока его бездонный мозг взвешивал и отбрасывал факты по мере их переваривания.

— Знаешь, — задумчиво проговорил он, — по моему твердому убеждению, большая часть совпадений — всего лишь выверт случайности. Если ты применишь к ним гауссову кривую вероятности, то обнаружишь статистические аномалии, которые покажутся тебе необычными, но на самом деле они вполне нормальны, если учесть количество людей на нашей планете и количество различных поступков, совершаемых нами на протяжении всей жизни.

— Понятно, — протянула я. — Это объясняет вещи на минимальном совпаденческом уровне. Но что ты скажешь о крупных совпадениях? Семь пассажирок воздушного трамвая носят одно и то же имя Ирма Коэн! Отгадки кроссворда образуют цепочку «Надоеда Четверг прощай», а сразу после этого меня пытаются убить! Как ты оценишь такое совпадение?

Майкрофт поднял брови.

— Странное совпадение. Но возможно, больше чем совпадение. — Он глубоко вздохнул. — Четверг, задумайся на мгновение над тем фактом, что Вселенная всегда движется от упорядоченности к хаосу. Стакан падает и разбивается, но никогда не случалось, чтобы разбитый стакан сам собрался из осколков и вспрыгнул на стол.

— Согласна.

— Но почему такого не бывает?

— Чтоб я знала!

— Все атомы разбитого стакана опровергли бы законы физики, соберись они снова вместе, — но на субатомном уровне все взаимодействия частиц обратимы. Там мы не можем сказать, какое событие какому предшествует. И только здесь, в нашем мире, можно увидеть, как стареют вещи, и определить четкое направление движения времени.

— И что ты скажешь, дядя?

— Скажу, что этому препятствует второе начало термодинамики, а оно гласит, что разупорядоченность во Вселенной только возрастает. Количественная характеристика этой разупорядоченности известна нам под именем энтропии.

— Но как это связано с совпадениями?

— Вот к этому я и веду, — пробормотал Майкрофт, постепенно увлекаясь объяснением и оживляясь с каждой секундой. — Представь себе ящик с перегородкой: левое отделение заполнено газом, а в правом — вакуум. Убери перегородку, и газ хлынет в другую часть ящика, так?

Я кивнула.

— Но ты ведь не ждешь, что газ сам собой снова соберется в левом отделении ящика?

— Нет.

— Ага! — многозначительно улыбнулся Майкрофт. — Не совсем так! Понимаешь, все взаимодействия атомов газа обратимы, и когда-нибудь, рано или поздно, газ просто обязан собраться в левой половине!

— Обязан?

— Да! Но вопрос в том, когда именно. Поскольку даже в маленьком ящике могут содержаться миллиарды миллиардов атомов газа, время, необходимое для прохождения ими всех возможных комбинаций, дольше срока жизни Вселенной. Падение энтропии, достаточно сильное для того, чтобы газ собрался в левом отделении, разбитый стакан восстановился, а статуя святого Звлкикса слезла с пьедестала и направилась в паб, мне кажется, не противоречит законам физики, но чрезвычайно маловероятно.

— Значит, — подвела я итог, — ты считаешь, что мои действительно странные совпадения вызваны падением энтропии?

— Именно так. Но это всего лишь теория. Насчет того, почему энтропия может спонтанно падать и как проводить эксперименты в локализованном энтропийном поле, у меня имеются только предположения, я сейчас тебе их излагать не стану, но знаешь, возьми-ка вот эту штуку. Вдруг она спасет тебе жизнь.

Он достал с одной из многочисленных полок банку из-под варенья и вручил ее мне. Содержимое ее с виду составляли рис и чечевица — примерно пополам.

— Спасибо, я не голодна.

— Нет-нет. Я называю это устройство энтроскопом. Встряхни-ка его.

Я встряхнула банку, и рис с чечевицей перемешались в случайном порядке, как обычно и бывает.

— Ну и что? — спросила я.

— Ничего необычного, — ответил Майкрофт. — Стандартное распределение, уровень энтропии нормален. Встряхивай ее почаще. Если произойдет падение энтропии, ты это увидишь: рис и чечевица распределятся не так хаотично, а значит, стоит ожидать совершенно невероятных совпадений.

В мастерскую вошла Полли и обняла мужа.

— Привет, ребята, — сказала она. — Развлекаетесь?

— Я показываю Четверг свои разработки, дорогая, — любезно ответил Майкрофт.

— А ты показал ей устройство для очистки памяти, Крофти?

— Нет, — ответила я.

— Да, — ответил Майкрофт и с улыбкой добавил: — Милая моя, ты иди, а мне еще поработать надо. Я ухожу на пенсию ровно через пятьдесят шесть минут.

Тем вечером мой папа так и не появился, и это очень разочаровало маму. Без пяти десять Майкрофт, верный своему слову, вышел из лаборатории в сопровождении Полли, чтобы вместе с нами сесть за обед.

Обеды семейства Нонетот всегда шумные события, и нынешний вечер не стал исключением. Лондэн сидел рядом с Орвиллом и изо всех сил притворялся, будто ему интересно слушать собеседника. Джоффи, сидевший рядом с Уилбуром, обозвал его новую работу полным дерьмом, а Уилбур, которого Джоффи подкалывал почти тридцать лет, ответил, что вера во Всемирное Стандартное Божество — самая большая брехня, которую ему только доводилось слышать.

— Ага, — надменно отвечал Джоффи, — ты подожди, пока не столкнешься с Братством Неограниченного Красноречия.

Глория и Шарлотта всегда садились рядом. Глория — чтобы поболтать о каких-нибудь мелочах, например пуговицах, а Шарлотта — чтобы с ней соглашаться. Мама с Полли разговаривали о Женской федерации, а я сидела рядом с Майкрофтом.

— А что ты будешь делать на пенсии, дядя?

— Не знаю, котенок. Давно хотел написать пару книг.

— О своей работе?

— Нет, о работе скучно. Могу я опробовать на тебе кое-какие задумки?

— Конечно.

Он улыбнулся, огляделся по сторонам, понизил голос и наклонился ко мне.

— Ладно, так вот. Блестящий молодой хирург Декстер Кольт принят на работу в скудно финансируемую детскую больницу, где тем не менее не щадя сил спасают детей. Он будет делать новаторские операции, облегчая страдания сирот-инвалидов. Старшая медсестра — упрямая, но очень красивая Тиффани Торшерр. Тиффани только что пережила неразделенную любовь к анестезиологу доктору Бернсу, и…

— …они полюбили друг друга?

Майкрофт помрачнел.

— Значит, ты уже слышала?

— Насчет детей-инвалидов задумка хороша, — сказала я, пытаясь не добивать его. — И как ты назовешь роман?

— Думаю, «Любовь среди сирот». Что скажешь?

К концу обеда Майкрофт изложил мне основные сюжеты нескольких своих книг, каждый страшнее предыдущего. В это время Уилбур с Джоффи продолжили в саду дискуссию по поводу святости мира и прощения под удары кулаков и хруст разбиваемых носов.

В полночь Майкрофт обнял Полли и поблагодарил нас всех за то, что мы пришли его навестить.

— Я всю жизнь посвятил поискам научной истины и распространению просвещения, — торжественно заявил он, — разрешению загадок и объединению всевозможных теорий. Может быть, мне следовало чаще бывать на свежем воздухе. За сорок пять лет ни я, ни Полли ни разу не ездили в отпуск, так что сейчас мы восполним это упущение!

Мы вышли в сад, пожелав Майкрофту и Полли счастливого пути. Они остановились у дверей мастерской, переглянулись, а потом посмотрели на нас.

— Что же, спасибо за вечер, — сказал Майкрофт. — Грушевый суп, грушевое жаркое под грушевым соусом и под конец гвоздь программы — груши — были истинным наслаждением. Необычно, но вкусно. Присматривай за «Майкротехом», Уилбур, пока меня не будет. Спасибо за ужин, Среда. Ну вот и все, — завершил он. — Мы уезжаем. Пока-пока!

— Счастливо! — сказала я.

— О да, мы счастливы! — улыбнулся дядя, еще раз попрощался с нами и исчез в мастерской.

Полли расцеловала всех нас, помахала на прощание рукой и вошла следом, закрыв за собой двери.

— А ведь нам будет не хватать его и его дурацких прожектов, правда? — сказал Лондэн.

— Да, — ответила я. — Как будто…

И тут мы ощутили какое-то покалывание, как летом во время грозы, и в лаборатории без единого звука вспыхнул ослепительный белый свет. Он тонкими лучиками пробивался из всех щелей и пазов, на окнах ясно проступили все грязные пятна, все трещинки вдруг расцвели радужными бликами. Мы зажмурились и прикрыли глаза руками, но свет, неожиданно вспыхнув, так же внезапно погас под треск электрических разрядов. Мы с Лондэном переглянулись и шагнули вперед. Дверь легко отворилась, и мы оказались в большой и теперь совершенно пустой мастерской. Исчезло все оборудование, до последнего винтика. Даже стиральная машина.

— Не станет он писать любовных романов на досуге, — заметил Джоффи, просунув голову в дверь.

— Нет, — ответила я. — Скорее всего, он забрал все это с собой, чтобы никто не мог продолжить его работу. Его совестливость равна его интеллекту.

Моя мать сидела на перевернутой тачке. Вокруг толпились дронты — вдруг зефиринка перепадет?

— Они не вернутся, — печально сказала мама. — Ты ведь понимаешь это, да?

— Да, — ответила я, обнимая ее. — Да, понимаю.

Глава 7.

Белая лошадь, Уффингтон,{3} Пикник, место для

Мы решили, что «Парк-Лейн-Нонетот» получится уж слишком труднопроизносимо, потому я оставила прежнюю фамилию, а он — свою. Я стала миссис, а не мисс, но остальное не изменилось. Мне нравилось, что меня называют его женой, нравилось говорить, что Лондэн — мой муж. Почему-то меня это трогало. Точно такое же ощущение я испытывала, глядя на свое обручальное кольцо. Говорят, к этому привыкаешь, но я надеялась, что со мной такого не произойдет. Мне казалось, что, как шпинат и оперу, замужество полюбить невозможно. Мнение об опере у меня изменилось в девять лет. Отец взял меня на премьеру «Мадам Баттерфляй» в Брешии в 1904 году. После представления папа готовил, а Пуччини развлекал меня смешными историями и оставил автограф в моем альбоме. С того дня я горячая поклонница оперы. Точно так же мне потребовалось влюбиться в Лондэна, дабы изменить свое мнение о браке. Разве это не великолепно, не восхитительно — два человека вместе, как один! Именно так и надо жить! Я была счастлива, я была довольна, я состоялась.

А шпинат? Ну, тут у меня еще все впереди.

ЧЕТВЕРГ НОНЕТОТ.

Личные дневники.

— И как, по-твоему, они поступят? — спросил Лондэн, когда мы лежали в постели и одной рукой он нежно поглаживал мой живот, а другой крепко обнимал меня. Простыни соскользнули на пол, мы только что перевели дух.

— Кто?

— Да ТИПА-1, сегодня вечером. Из-за того, что ты врезала неандертальцу.

— А, ты об этом. Не знаю. С формальной точки зрения я не сделала ничего противозаконного, так что, думаю, меня отпустят — ведь благодаря мне у них сильно вырос рейтинг. Как-то глупо сажать в кутузку образцово-показательного оперативника, правда?

— Это если допустить, что они способны логически мыслить, как мы с тобой.

— А разве нет?

— Людей и за меньшее сажали. — Я вздохнула. — ТИПА-1 время от времени дает кому-нибудь прикурить, чтоб другим неповадно было.

— Но ты же не обязана работать, сама знаешь.

Я посмотрела на него, но он лежал слишком близко, чтобы сфокусировать взгляд, и в этом даже заключалось своеобразное удовольствие.

— Знаю, — ответила я, — но мне хотелось бы сохранить работу. Не могу представить себя в роли кудахчущей над чадом мамочки.

— Судя по тому, как ты готовишь, данное амплуа и вправду не про тебя.

— Мамина стряпня тоже ужасна, и мне кажется, это наследственное. Слушание в ТИПА-1 назначено на четыре. Хочешь пойти посмотреть на миграцию мамонтов?

— Конечно.

В дверь позвонили.

— Кто бы это мог быть?

— Сразу не скажу, — съязвил Лондэн. — Знаешь, иногда срабатывает подход «пойди посмотри».

— Очень смешно.

Я набросила на себя какую-то одежду и спустилась вниз. В дверях стоял тощий человек унылого вида. Он настолько походил на гончую, что только хвоста да лая не хватало.

— Да?

Он приподнял шляпу и вяло улыбнулся.

— Меня зовут Хопкинс, — представился он. — Я репортер из «Совы». Не мог бы я взять у вас интервью о том, как вы провели время на страницах «Джен Эйр»?

— Боюсь, вам прежде следует обратиться к Корделии Торпеддер в ТИПА-Сеть. Я связана определенными…

— Я знаю, что вы побывали в книге. В первой, оригинальной концовке романа Джен уезжала в Индию, но в вашей концовке она остается и выходит замуж за Рочестера. Как вам удалось это сделать?

— Вам следует получить разрешение у Торпеддер, мистер Хопкинс.

Он вздохнул.

— Ладно, получу. А вам больше нравится новая концовка, ваша?

— Конечно. А вам?

Мистер Хопкинс нацарапал что-то в блокноте и улыбнулся.

— Спасибо, мисс Нонетот. Я очень вам обязан. Всего хорошего!

Он приподнял шляпу и исчез.

— И что там было? — спросил Лондэн, передавая мне чашечку кофе.

— Пресса.

— И что ты сказала?

— Ничего. Послала к Торпеддер.

На поросшем травой холме близ Уффингтона в то утро яблоку было некуда упасть. Популяция мамонтов в Англии, Уэльсе и Шотландии насчитывала двести сорок девять особей в девяти стадах, и все они поздней осенью мигрировали на юг, а весной возвращались на север. Их маршрут год за годом в точности повторялся. Города и деревни они, как правило, обходили стороной — кроме Дивайзеса, главная улица которого два раза в год вымирала, а ставни закрывались наглухо, когда слонообразные, торжествующе трубя, с топотом ломились через центр города, повинуясь древнему зову предков. Никто в Дивайзесе даже не мечтал застраховать имущество от повреждений, наносимых хоботными, но обычно убытки с лихвой возмещались доходом от туристического бизнеса.

Но нынче утром на холме собрались не только желающие потрогать мамонта, торговцы сувенирами, друиды и противники «права неандертальцев на охоту». Нас ждал темно-синий автомобиль, а когда тебя ждут там, куда ты не планировал пойти, ты берешь это на заметку. У машины стояли трое в темно-синих костюмах, с синими эмалевыми жетонами «Голиафа» на лацканах. Я узнала только одного из них — Дэррмо-Какера. При нашем приближении все трое быстро спрятали мороженое.

— Мистер Дэррмо-Какер, — сказала я, — какой сюрприз! Вы знакомы с моим мужем?

Дэррмо-Какер протянул было руку, но Лондэн ее не пожал. Голиафовец на миг скривился, затем изобразил мечтательную улыбку.

— Видел вас по телевизору, мисс Нонетот. Должен сказать, ваш рассказ о дронтах просто потрясает!

— В другой раз я постараюсь расширить круг тем для разговоров, — невозмутимо ответила я. — Даже попытаюсь рассказать кое-что о том, как «Голиаф» злодейски душит нацию.

Мистер Дэррмо-Какер печально покачал головой.

— Очень неразумно, Нонетот. Очень неразумно. Вы странным образом не желаете понимать, что «Голиаф» — это все, что вам надо. Все, что вообще может вам понадобиться. Мы производим все, от колыбели до гроба, в наших шести тысячах филиалов работают более восьми миллионов людей. От люльки до гробовой доски.

— А сколько вы рассчитываете получить, ублажая нас от рождения до смерти?

— Человеческое счастье бесценно, Нонетот. Политическая и экономическая нестабильность — самая сильная форма стресса. Вам будет приятно узнать, что голиафовский индекс радости сегодня утром достиг наивысшего за четыре года значения — девять и три десятых пункта.

— Из сотни? — съязвил Лондэн.

— Из десяти, мистер Парк-Лейн, — раздраженно ответил голиафовец. — Население под нашим управлением выросло сверх всяких ожиданий.

— Рост ради роста — это философия раковой клетки, мистер Дэррмо-Какер.

Тот помрачнел и несколько мгновений пялился на нас, явно соображая, как лучше ответить.

— Итак, — вежливо сказала я, — вы приехали посмотреть на мамонтов?

— «Голиаф» не смотрит на мамонтов, Нонетот. Это не приносит выгоды. Вы знакомы с моими помощниками мистером Хренсом и мистером Редькинсом?

Я посмотрела на двух его гориллоподобных подручных. Они были безукоризненно одеты, щеголяли безупречно подстриженными эспаньолками и взирали на меня сквозь черные очки.

— Кто есть кто? — спросила я.

— Я Хренс, — сказал Хренс.

— Я Редькинс, — сказал Редькинс.

— Когда он спросит про Джека Дэррмо? — громким шепотом поинтересовался Лондэн.

— Очень скоро, — ответила я.

Дэррмо-Какер снова печально покачал головой. Он взял из рук мистера Редькинса портфель, внутри которого в тщательно подогнанной пенопластовой упаковке лежала книга «Стихотворения Эдгара Аллана По».

— Вы заточили Джека в «Вороне». А «Голиаф» требует, чтобы он предстал перед дисциплинарным советом по обвинению в присвоении чужого имущества, нарушении договоров корпорации, нецелевом использовании свободных средств, пропаже канцелярских товаров и преступлениях против человечества.

— Неужели? — спросила я. — Так почему бы просто не оставить его там?

Дэррмо-Какер вздохнул и посмотрел на меня.

— Послушайте, Нонетот. Нам нужен Джек, и, поверьте мне, мы его добудем.

— Только не с моей помощью.

Дэррмо-Какер секунду молча смотрел на меня.

— «Голиаф» не привык к отказам. Мы просили вашего дядю построить другой Прозопортал. Он велел нам зайти через месяц. Как мы понимаем, вчера вечером он отбыл в отпуск. Куда?

— Понятия не имею.

Похоже, Майкрофт ушел на пенсию не по собственной воле, а в силу необходимости. Я улыбнулась своим мыслям. «Голиафу» натянули нос, и ему это не понравилось.

— Без Портала, — сказала я, — возможностей попасть в книгу у меня не больше, чем у мистера Редькинса.

Услышав свое имя, Редькинс переступил с ноги на ногу.

— Врете, — парировал Дэррмо-Какер. — Вы только притворяетесь, что вам это не по силам. Вы одолели Аида, Джека Дэррмо и корпорацию «Голиаф». Мы вами восхищаемся. «Голиаф» в данных обстоятельствах более чем честен, и нам очень бы не хотелось, чтобы вы стали жертвой корпоративной нетерпимости.

— Корпоративной нетерпимости? — повторила я, глядя Дэррмо-Какеру прямо в глаза. — Это угроза?

— Ваше упрямое поведение может разбудить мою мстительность, а вам это не понравится, поверьте.

— Мне вы не нравитесь, даже когда она спит.

Дэррмо-Какер захлопнул портфель. Левый глаз у него задергался, кровь отлила от лица. Он посмотрел на нас обоих и хотел что-то сказать, но сдержался и умудрился даже выдавить полуулыбку, а потом забрался в машину вместе с Хренсом и Редькинсом и уехал.

Лондэн все еще подхихикивал, когда мы расстелили покрывало и плед на изрядно объеденной траве прямо над Белой лошадью. Под нами, на дне оврага, спокойно паслось стадо мамонтов, а на горизонте виднелись несколько дирижаблей, подлетающих к Оксфорду. День выдался солнечный, а дирижабли в плохую погоду не летают, вот они и пользовались хорошим деньком на полную катушку.

— А ты ведь не очень-то боишься «Голиафа», дорогая? — спросил он.

Я пожала плечами.

— «Голиаф» — это сборище трусов, Лонд. Они только на понт берут. А встретят сопротивление — и быстренько на попятный. Все эти большие машины и громилы предназначены для устрашения пугливых. Но мне интересно, откуда они узнали, где мы окажемся?

Лондэн пожал плечами.

— С сыром или с ветчиной?

— Что? (— Четверг, бога ради, что вы натворили?!)

— Я спросил: с сыром или с ветчиной?

— Я не тебе.

Лондэн огляделся по сторонам. На сотню ярдов вокруг никого, кроме нас, не было.

— Тогда кому?

— Ньюхену.

— Кому?

— Ньюхен! — заорала я. — Это вы? (— Я же велел вам ни с кем не разговаривать о вашем деле!)

— Я и не говорила! (— Как я могу вам помочь, если вы все растрепали представителю обвинения?)

— Обвинения? Кому? (— Да Хопкинсу же, дура! Вы наговорили ему с бочку арестантов на пороге собственного дома! Теперь нам точно придется туго. Ради бога, ни с кем ни о чем не говорите! Вы что, хотите очередную тысячу прочтений просидеть в «Замке Сомнений»[12] или еще где?)

— Четверг, — с тревогой посмотрел на меня Лондэн, — что за чертовщина такая?

— Я разговариваю со своим адвокатом.

— Что ты натворила?

— Сама толком не знаю.

Лондэн воздел руки к небу, и я снова позвала Ньюхена.

— Да скажите же, в конце концов, в чем меня обвиняют? (— Нет времени. Мы с вами все обговорим перед тем, как идти в суд. Запомните: ни с кем не разговаривать об этом деле! Кстати, вы ничего не выяснили о красотке Торпеддер?)

— Похоже, она не замужем. (— Правда? Это интересно. Ладно, мне пора. — Короткие гудки.)

— Ньюхен! Подождите! Ньюхен? Ньюхен!..

Но он исчез. Лондэн смотрел на меня.

— И давно это с тобой, дорогая?

— Со мной-то все в порядке, Лондэн. Но происходит что-то странное. Давай сейчас не будем об этом, ладно?

Муж посмотрел на меня, на чистое голубое небо, затем на сыр, который все еще держал в руке.

— С сыром или с ветчиной? — повторил он в третий раз.

— И то и другое, только сыра клади поменьше, мы мало взяли.

— А ты где его раздобыла? — поинтересовался Лондэн, с подозрением разглядывая сверток без всяких этикеток.

— У Джо Стрижжа в Сырном отделе. На валлийской границе его оперативники перехватывают по двенадцать тонн в неделю. Сжигать жалко, поэтому всем в ТИПА выдают по паре фунтов. Сам ведь знаешь поговорку: «Лучший сыр у копов».

— Прощай навечно, Четверг, — пробормотал Лондэн, глядя на ветчину.

— Ты куда-то собрался? — отозвалась я, не совсем уловив, что он имеет в виду.

— Я? Нет. С чего ты взяла?

— Ты только что сказал «прощай навечно».

— Да нет, — рассмеялся он. — Это я по поводу ветчины. Ты сказала — лучший сыр у копов, я добавил — и лучшая ветчина.

— А.

Он отрезал мне ломтик и вместе с сыром положил на бутерброд, потом сделал такой же для себя. Вдалеке затрубил, с трудом взбираясь по склону, мамонт, и я откусила кусочек.

— Пока и до встречи, Четверг.

— Ты что, нарочно?

— Что нарочно? Разве там не майор Тони Поуканд и твоя школьная подружка Долл Стрейчи?

Я повернулась туда, куда показывал Лондэн. Это и правда были Тони и Долл. Они весело помахали нам рукой, прежде чем подойти и поздороваться.

— Господи ты боже мой! — воскликнул Тони, когда они уселись рядом с нами. — Похоже, у нас в этом году ранняя полковая встреча! Помнишь Проу Счай, которая потеряла ухо при Билогирске? Я только что встретил ее на парковке — надо же, какое совпадение!

При этих словах сердце у меня екнуло. Я сунула руку в карман в поисках энтроскопа дядюшки Майкрофта.

— В чем дело, Чет? — спросил Лондэн. — У тебя какой-то странный вид.

— Я проверяю совпадения, — пробормотала я, встряхивая стеклянную банку со смесью риса и чечевицы. — Это не так глупо, как кажется.

После двух встряхиваний зерна сложились в какой-то спиралеобразный узор. Энтропия на секунду снизилась.

— Пошли отсюда, — сказала я Лондэну, который с озадаченным видом смотрел на меня. — Пошли. Бросай все, и двигаем.

— В чем дело, Чет?

— Я только что заметила старого капитана моей крокетной команды, Альфа Видерзейна. Вот Тони Поуканд и Долл Стрейчи, им только что встретилась Проу Счай — уловил, какая вырисовывается схема?

— Четверг! — вздохнул Лондэн. — А ты немного не…

— Хочешь доказательств? Извините, — обратилась я к прохожей, — как вас зовут?

— Бонни, — сказала она. — Бонни Вуайяж. А что?

— Убедился?

— Вуайяж — не такая уж редкая фамилия, Чет. Да таких фамилий тут наверняка сотни!

— Хорошо, остряк-самоучка, попробуй сам!

— И попробую, — рассердился Лондэн. Он встал. — Извините!

Молодая женщина остановилась, и Лондэн спросил, как ее зовут.

— Зилайя, — ответила она.

— Видишь? — сказал Лондэн. — И ничего…

— Зилайя С. Мертц, — договорила женщина.

Я снова встряхнула энтроскоп — чечевица и рис разделились почти полностью.

Я нетерпеливо хлопнула в ладоши. Тони и Долл тревожно переглянулись, но все же встали.

— Все уходим отсюда! — крикнула я.

— А сыр!..

— Плюнь на сыр, Лондэн, пожалуйста, поверь мне!

Все они неохотно потянулись за мной, смущенные и раздраженные моим странным поведением. Но они явно изменили свое мнение, когда, пронзительно взвыв, прямо на наш опустевший плед для пикника с оглушительным грохотом с неба обрушился огромный и очень тяжелый автомобиль «испано-суиза», так что даже земля дрогнула, а мы невольно упали на колени. Нас осыпало комьями земли, галькой и клочьями дерна, а большой автомобиль-фаэтон погрузился в мягкую почву. Красивый заказной корпус лопнул по швам, массивная рама погнулась от удара, одно из колес слетело и просвистело у меня над головой, а тяжелый мотор, сорванный с резиновой подвески, прорвал полированный капот и с глухим стуком приземлился у наших ног.

На мгновение воцарилось молчание. Мы встали, отряхнулись и убедились в том, что все целы. Лондэну порезало руку осколком бокового зеркала, но каким-то чудом больше никто не пострадал. Здоровенная машина так точно упала на место нашего пикника, что покрывало, термос, корзинка, еда — в общем, все исчезло вмиг. В наступившей после этого мертвой тишине мои спутники, разинув рот, пялились не на обломки машины — на меня. Я так же недоуменно таращилась на них. Затем медленно подняла взгляд туда, где высоко над нами парил дирижабль, уже без своего двухтонного груза по-прежнему направляясь на север, в пункт назначения, где ему предстоит долгая стоянка и расследование несчастного случая. Я встряхнула энтроскоп и увидела, что случайный разброс восстановился.

— Опасность миновала, — заявила я.

— Ты ничуть не изменилась, Четверг Нонетот! — сердито воскликнула Долл. — Где бы ты ни появилась, за тобой тянется шлейф неприятностей! Потому я и не встречалась с тобой после окончания школы, и ты сама это знаешь, птица-роковуха!

Мы с Лондэном смотрели им вслед. Он обнял меня.

— Птица-роковуха? — спросил он.

— Так меня дразнили в школе, — объяснила я ему. — Плата за то, что я была не такой, как все.

— И слава богу. Я бы дважды заплатил, чтобы быть не таким, как все. Пошли, надо уносить ноги.

Мы тихонько смылись с места происшествия, пока вокруг покореженного автомобиля собиралась толпа. Сразу же появились «специалисты» и принялись выдвигать теории по поводу того, почему дирижабль уронил машину. Под дружный хор заявлений вроде «надо было лучше крепить» и «черт, совсем рядом упал» мы тихонько скрылись и сели в мою машину.

— Такое нечасто увидишь, — пробормотал Лондэн после некоторого молчания. — Что происходит?

— Не знаю, Лонд. В последнее время что-то много вокруг меня стало совпадений. Мне кажется, кто-то пытается меня убить.

— Мне нравится, когда ты такая роковая, милая моя, но не кажется ли тебе, что ты уж слишком далеко зашла в своих предположениях? Даже если уронить машину с грузового дирижабля, как можно точно попасть на плед для пикника с высоты пяти тысяч футов? Сама подумай, Чет, это же полная чушь! Да и кому это надо?

— Аиду, — прошептала я.

— Аид мертв, Четверг. Ты сама его убила. Это просто-напросто совпадение. Оно ничего не значит. Это все равно что верить снам, или лаю собаки, или тени на стене.

Мы молча доехали до здания ТИПА, где меня ждало дисциплинарное расследование. Я заглушила мотор, и Лондэн крепко сжал мою руку.

— Все будет хорошо, — заверил он меня. — Надо быть идиотами, чтобы возбудить против тебя уголовное дело. Если возникнут неприятности, вообрази Скользома в бане.

Я улыбнулась. Он обещал подождать меня в кафе через дорогу, еще раз поцеловал и похромал прочь.

Глава 8.

Мистер Брекекекс и ТИПА-1

Неандертальцы, вопреки общепринятому мнению, отнюдь не тупы. Возникающие у них затруднения с чтением и письмом проистекают из особенностей зрительного восприятия, которые у людей называют дислексией. Однако мимический язык неандертальцев весьма сложен. Одно и то же молчание может выражать у неандертальца около тридцати различных оттенков смысла в зависимости от взгляда. «Неандертальский английский» богат и передает такие тонкие смысловые нюансы, совершенно недоступные людям, не владеющим «лицевым языком». Опираясь на высокоразвитую «лицевую грамматику», неандертальцы инстинктивно чувствуют, когда им лгут, — именно поэтому им совершенно не интересны театр, кино или политика. Они любят читать вслух и очень много разговаривают о погоде — еще одна область, в которой они прекрасно разбираются. Они никогда ничего не выбрасывают и любят орудия труда, особенно станки. Из трех каналов, предназначенных неандертальцам, два показывают только программы, посвященные деревообработке.

ГЕРХАРД ФОН КАЛЬМАР.

Неандертальцы: возвращение после недолгого отсутствия

— Четверг Нонетот? — проскрежетал высокий мужчина, как только я вошла в здание ТИПА.

— Да?

Он показал мне жетон.

— Агент Броддит, ТИПА-5, а это мой напарник Джеймс Трупп.

Трупп вежливо приподнял шляпу, и я пожала им руки.

— Мы не могли бы поговорить где-нибудь с глазу на глаз? — спросил Броддит.

В конце коридора отыскалась свободная допросная.

— Мне очень жаль Кроуви и Ффарша, — сказала я, как только мы сели.

— Это все неосторожность, — внушительно произнес Трупп. — Клеем можно пользоваться только в хорошо проветриваемом помещении, на упаковке же написано.

— Мы хотели бы у вас кое-что узнать, — немного смущенно начал Броддит. — Не скажете ли вы нам, что они собирались делать? Они ведь погибли, не успев написать отчет.

— А что сталось с их блокнотами?

Трупп и Броддит переглянулись.

— Их сожрали кролики.

— А это-то как могло произойти?

— Разглашению не подлежит, — отрезал Трупп. — Мы проанализировали то, что осталось, но все было уже хорошо переварено — кроме вот этого.

Он положил на стол закатанные в целлофан обрывки испачканной бумаги. Я наклонилась поближе. На одном я прочла часть своего имени, второй представлял собой фрагмент об остатке денег на карточке, на третьем стояло одно-единственное имя, от которого меня бросило в дрожь, — Аид.

— Аид? — спросила я. — Вы думаете, он еще жив?

— Это ведь вы его убили, Четверг. Как по-вашему?

Я видела его гибель на крыше Торнфильд-холла и даже нашла его обгоревшие останки, когда мы обыскивали почерневшие руины. Но Аид умирал и прежде — или нам так казалось.

— Я уверена, насколько это возможно. А что означает этот счет?

— Опять же, — ответил Броддит, — мы и сами толком не знаем. Кредитка краденая. Покупали по ней в основном женские платья, туфли, шляпки, сумочки и так далее. Мы поставили «Дороти Перкинс» и «Кэмп Хопсон» под двадцатичетырехчасовое наблюдение. Что-нибудь улавливаете?

Я покачала головой.

— Тогда расскажите нам о ваших контактах с Кроуви.

О короткой встрече с их предшественниками я рассказала, что могла, а они по ходу рассказа делали короткие заметки.

— Значит, они хотели знать, не происходило ли с вами в последнее время чего-нибудь странного? — спросил Броддит. — А бывало такое?

Я рассказала им о воздушном трамвае, об «испано-суизе», и они еще что-то записали. Наконец, уточнив неоднократно, нет ли у меня еще каких-нибудь добавлений, они встали, и Броддит протянул мне визитку.

— Если что-нибудь обнаружите…

— Само собой, — ответила я. — Надеюсь, вы их накроете.

Они хмыкнули в ответ и ушли.

Я вздохнула и вернулась в вестибюль дожидаться Скользома и ТИПА-1. Кругом бегали и суетились полицейские, и вдруг мне стало очень жарко, перед глазами все поплыло. Боковое зрение начало гаснуть, и не успей я сесть и опустить голову между колен, наверняка хлопнулась бы в обморок. Жужжание, наполнявшее комнату, превратилось в глухой гул, глаза закрылись сами собой. В висках пульсировала кровь. Спустя несколько секунд приступ дурноты миновал. Я открыла глаза и уставилась на вкрапления слюды в цементном полу.

— Вы что-то потеряли, Нонетот? — послышался знакомый голос Скользома.

Я очень медленно подняла голову. Он читал какие-то записи и говорил, не глядя на меня.

— Выбиваюсь из графика: кто-то незаконно присвоил целую партию конфискованного сыра. Через пятнадцать минут будьте в комнате номер три.

Он зашагал прочь, не дожидаясь ответа, а я снова уставилась в пол. Почему-то по сравнению с тем, что через год в это же время у меня уже будет малыш, Скользом и ТИПА-Сеть показались мне мелочью. У Лондэна хватит денег на нас обоих, и мне даже не придется уходить в отставку: останусь в списке ТИПА-резервистов и буду иногда выполнять разовые поручения. Я уже начала сомневаться в своей готовности к материнству, когда вдруг почувствовала на плече чью-то руку и у меня перед носом возник стакан воды. С благодарностью осушив его наполовину одним глотком, я подняла глаза на своего спасителя. Это оказался неандерталец в ладно скроенном двубортном костюме с жетоном ТИПА-13 на нагрудном кармане.

— Здравствуйте, мистер Брекекекс, — сказала я, узнав его.

— Здравствуйте, мисс Нонетот. Тошнота пройдет.

Мир вдруг задрожал и завращался в обратном направлении так внезапно, что я чуть не подпрыгнула.

— Дрянит, ми Нето — нетоп равдан.

— Что за… — пробормотала я, когда вестибюль рывком вернулся на место и сиреневые стены вдруг позеленели.

Я посмотрела на Брекекекса, и он сказал:

— Тонашемя, Нето — новы никудазна.

Люди в вестибюле почему-то как по команде надели шляпы. Брекекекс отскочил назад и произнес:

— Этонашими Дането — нокудавызнате?

Ногам вдруг сделалось как-то странно, и я обнаружила, что на мне не ботинки, а кроссовки. Теперь понятно: время немного искривилось. Я ожидала папиного появления, но отец так и не пришел. Брекекекс снова начал фразу и на сей раз произнес ее четко:

— Да, нас так зовут, Нонетот, но вы откуда знаете?

— А вы не ощущаете ничего странного?

— Нет. Выпейте воды. Вы очень бледны.

Я отпила еще, откинулась на спинку стула и глубоко вздохнула.

— А раньше эта стенка была сиреневая, — вырвалось у меня под внимательным взглядом Брекекекса.

— Откуда вы знаете наше имя, мисс Нонетот?

— Вы приходили на вечеринку по случаю моей свадьбы. Говорили, что у вас есть для меня работа.

С полминуты он пристально смотрел на меня глубоко посаженными маленькими глазками. Его большой нос порой подрагивал, он явно к чему-то принюхивался. Неандертальцы очень хорошо обдумывают свои слова, прежде чем их произнести, а то и вовсе промолчат.

— Вы говорите правду, — сказал он наконец.

Неандертальца почти невозможно обмануть, да я и не пыталась.

— Мы представляем вас в вашем деле, мисс Нонетот.

Я вздохнула. Скользом предусмотрел все. Ничего не имею против неандертальцев, но для защиты выбрала бы представителя этого племени в последнюю очередь, особенно после того, как напала на одного из них.

— Если у вас есть проблемы, скажите нам, — произнес Брекекекс, внимательно глядя на меня.

— Раз вы меня представляете, у меня нет проблем.

— Вы бодритесь, а вид у вас невеселый. Вы думаете, нас назначили, чтобы навредить вам. Мы тоже так думаем. Но повредит ли это вашему делу в действительности, мы еще посмотрим. Вы можете идти?

Я сказала, что могу, и мы прошли в комнату номер три. Брекекекс открыл портфель и извлек оттуда пухлую папку. Дело набирали крупным шрифтом, с подчеркнутыми большими буквами. Неандерталец извлек деревянную линейку и положил на страницу, чтобы легче было читать.

— Почему вы ударили Киэлью, водителя воздушного трамвая?

— Я думала, что у него пистолет.

— Почему вы так подумали?

Я уставилась в немигающие карие глазки адвоката. Если совру, он поймет. Если расскажу правду, то ему придется по долгу службы открыть ТИПА-1, что я замешана в делах моего отца. А в свете грядущей гибели мира и при моем безоговорочном доверии к папе положение складывалось, мягко говоря, щекотливое.

— Они будут вас допрашивать, мисс Нонетот. И уклончивости не поймут.

— Придется попытаться.

Брекекекс склонил голову набок и несколько мгновений рассматривал меня.

— Они знают о вашем отце, мисс Нонетот. Мы советуем вам быть осторожней.

Вслух я не произнесла ничего, но для неандертальца, наверное, наговорила с три короба. Их язык чуть ли не наполовину состоит из мимических движений. Они умеют спрягать глаголы, чуть изменяя выражение лица, и передавать целый диалог в танце.

Больше мы не успели сказать ни слова, поскольку открылась дверь и вошел Скользом.

— Меня вы знаете, — бросил он. — Это агенты Уритье и Нейк.

Двое ТИПА-чинуш впились в меня взглядом. Мне стало не по себе.

— Это предварительная беседа, — заявил Скользом, не сводя с меня стальных глаз. — Для допроса по всей форме время еще найдется, если мы сочтем подобную меру необходимой. Любое ваше действие и высказывание может повлиять на исход дела. Все в ваших руках, Нонетот.

Он не шутил. ТИПА-1 законам не подчиняется — она их создает. И если они и вправду решат меня устранить, то мигом переправят в Центральное управление нашей конторы, где бы оно ни находилось. В такие моменты я вдруг начинала понимать, почему мой отец взбунтовался против ТИПА.

Скользом сунул в магнитофон две пленки, назвал дату, время и наши имена, а потом спросил зловеще вкрадчивым голосом:

— Вы знаете, почему вы здесь?

— Потому что ударила оператора воздушного трамвая.

— Нападение на неандертальца вряд ли можно счесть преступлением, достойным внимания ТИПА-1, мисс Нонетот. Говоря формально, это вообще не преступление.

— Тогда почему?

— Когда вы в последний раз видели вашего отца?

Остальные ТИПА-агенты чуть подались вперед, чтобы услышать мой ответ. Но я не собиралась облегчать им жизнь.

— У меня нет отца, Скользом, и вы сами это знаете. Ваши громилы из Хроностражи устранили его семнадцать лет назад.

— Не считайте меня идиотом, Нонетот, — предостерег Скользом. — Я с вами шутить не намерен. Невзирая на дезактивацию полковника Нонетота, он по-прежнему бельмо у нас на глазу. Еще раз спрашиваю: когда вы в последний раз видели отца?

— На собственной свадьбе.

Скользом нахмурился и сверился со своими заметками.

— Вы вышли замуж? Когда?

Выслушав мой ответ, он нацарапал на полях еще несколько загогулин.

— И что он сказал, когда появился у вас на свадьбе?

— Поздравил меня.

Скользом несколько мгновений сверлил меня взглядом, затем сменил тему.

— Описывая тот инцидент с вагоновожатым, — начал он, — вы говорили, что у него был пистолет, вырезанный из мыла, который он где-то спрятал. По показаниям свидетелей, вы ударили неандертальца в челюсть, надели на него наручники и обыскали. Они сказали, что вы были очень удивлены, когда ничего не обнаружили.

Я молча пожала плечами.

— По-вашему, мы дураки, Нонетот? Папаша иногда вам что-то поручает, и мы готовы закрыть на это глаза, но ваших перемещений во времени мы уж точно не потерпим. Был перенос?

— Значит, вот в чем вы меня обвиняете? И я здесь именно поэтому?

— Отвечайте на вопрос.

— Нет, сэр.

— Врете. Отец успел вернуть вас пораньше, но он не так уж хорошо контролирует временной поток. Мистер Киэлью передумал угрожать пассажирам челнока. Вы шагнули не туда, Нонетот. Немножечко оступились в потоке времени. Случилось все то же самое, но в несколько ином порядке. Отклонение было совсем небольшим — примерно девятого уровня. Временные отклонения — профессиональный риск в работе Хроностражи.

— Чушь собачья, — фыркнула я.

Брекекекс заметил бы мое вранье, но, может быть, мне удастся обвести вокруг пальца Скользома.

— Вижу, вы не понимаете, мисс Нонетот. Это куда важнее, чем вы сами и ваш папенька. Два дня назад мы потеряли связь с двенадцатым декабря. Мы знаем, что сейчас проходит забастовка, но даже внештатники, засланные нами вперед, в будущее, не выходят на связь. Похоже, надвигается большая катастрофа. Если ваш отец рискнул даже вами, стало быть, он и сам так считает. Хоть мы с ним и враждуем, надо признать, он мастер своего дела, иначе мы бы покончили с ним много лет назад. Что происходит?

— Я просто подумала, что у него пистолет, — повторила я.

Скользом молча пялился на меня несколько минут.

— Начнем с начала, мисс Нонетот. Вы обыскали неандертальца на предмет наличия муляжа пистолета, муляж обнаружили у него на следующий день, вы извинились перед ним, назвав его по имени, а полицейский, арестовавший вас на станции воздушного трамвая, сказал, что видел, как вы переводили часы. Немного промахнулись, не так ли?

— Как это — «муляж пистолета обнаружили у него на следующий день»?

Скользом ответил совершенно спокойно:

— Киэлью застрелили сегодня утром. Так что говорите, и побыстрее. У меня хватит доказательств, чтобы запетлевать вас на двадцать лет. Помните об этом!

Я хмуро смотрела на него, не зная, как вести себя дальше.

«Запетлевать» — жаргонное словечко, так называют заключение в замкнутой петле временного поля. Преступников заключают в повторяющуюся петлю времени продолжительностью восемь минут на пять, десять или двадцать лет. Обычно это делается в прачечной самообслуживания, в приемной врача или на автобусной остановке. Зачастую в вашем присутствии время близ петли для окружающих замедляется. Ваше тело стареет, но вы обходитесь без еды и питья. Это жестоко и противоестественно, зато дешево и не требует ни решеток, ни охранников, ни пищи.

Я открывала и закрывала рот, словно выброшенная на песок рыба.

— Расскажите нам все о вашем отце — и выйдете отсюда на свободу.

На лбу у меня выступили капли пота. Я смотрела на Скользома, Скользом смотрел на меня, пока наконец мне не пришел на помощь Брекекекс:

— Мисс Нонетот тем утром работала для нас, ТИПА-13, сэр, — негромко и невозмутимо произнес он. — Киэлью был замешан в подстрекательстве неандертальцев к бунту. Операция являлась секретной. Спасибо, мисс Нонетот, но нам придется рассказать ТИПА-1 правду.

Скользом гневно зыркнул на неандертальца, который ответил ему бесстрастным взглядом.

— Почему вы мне об этом не доложили, Брекекекс?

— Вы не спрашивали.

Теперь единственное, в чем мог обвинить меня Скользом, так это в переводе часов назад. Он зарычал.

— Если ваш папаша что-то затевает, а вы от нас это утаили, я позабочусь, чтобы вас запетлевали по ту сторону Большого Взрыва!

Он перевел дух и ткнул пальцем в Брекекекса.

— Если вы лжесвидетельствовали, то я и вас засажу! Вы возглавляете неандертальский штат ТИПА-13 по одной-единственной причине — для показухи!

— Непонятно, как вы стали доминирующим видом, — не выдержал наконец адвокат. — При вашей-то злобе, нетерпимости и тщеславии.

— Это краеугольный камень нашей эволюции, Брекекекс. Мы менялись и приспосабливались к враждебной среде. Нам это удалось, а вам нет. Что и требовалось доказать.

— Не прикрывайте свои грехи Дарвином, Скользом, — ответил неандерталец. — Это вы сделали нашу среду обитания враждебной. И вы тоже погибнете. Но не из-за появления другого доминантного вида. Вы сами себя погубите.

— Чушь, Брекекекс. У вас был шанс, и вы его упустили.

— У нас тоже есть право на здоровье, свободу и стремление к счастью.

— С точки зрения закона — нет, — спокойно ответил Скользом. — Эти права принадлежат только людям. Если хотите равенства, обратитесь в «Голиаф». Он вас возродил. Он ваш хозяин. Если повезет, вы, может быть, даже окажетесь в опасности, как и мы. Попросите как следует — и снова превратитесь в вымирающий вид.

Скользом захлопнул папку с моим делом, схватил шляпу, вынул обе кассеты и ушел, не сказав больше ни слова.

Как только дверь за ним захлопнулась, я облегченно вздохнула. Сердце стучало, как паровой молот, но меня пока не арестовали.

— Мне жаль мистера Киэлью.

Брекекекс пожал плечами.

— Он был несчастлив, мисс Нонетот. Он ведь не просил, чтобы его возрождали.

— Вы солгали ради меня, — не веря себе, сказала я. — Я думала, неандертальцы не умеют лгать.

Он несколько секунд смотрел на меня.

— Не то чтобы не умеем, — ответил он наконец. — Нам просто незачем. Мы помогли вам потому, что вы хороший человек. В вас есть агрессивность сапиенсов, но вы и сочувствовать умеете. Если вам еще понадобится помощь, мы к вашим услугам.

Обычно спокойное и неподвижное лицо Брекекекса искривилось в гримасе, обнажив два ряда редких зубов. В первое мгновение я испугалась, но потом осознала, что имею честь видеть улыбку неандертальца.

— Мисс Нонетот…

— Да?

— Наши друзья зовут нас Брек.

— А меня мои — Четверг.

Он протянул мне громадную лапищу, и я с благодарностью ее пожала.

— Вы хороший человек, Брек.

— Да, — медленно ответил он, — нас такими возродили.

Он забрал свои заметки и ушел.

Через десять минут я вышла из здания ТИПА и направилась к Лондэну в кафе. Его там не было, поэтому я заказала кофе и ждала его минут двадцать. Он так и не появился. Я оставила записку для Лондэна у хозяина кафе и поехала домой, полагая, что в преддверии грядущего конца света, после того как я едва избежала случайной гибели «в результате стечения обстоятельств», попала под суд неизвестно за что и видела пропавшую пьесу Шекспира, ничего странного со мной приключиться больше просто не может. Но я ошибалась. Очень сильно ошибалась.

Глава 9.

И перемен все меньше

Незначительные изменения декоративных тканей и обивочных материалов — первые признаки отклонений. Занавески, диванные покрывала, абажуры — все это хорошие лакмусовые бумажки, указывающие на легкое отклонение в курсе течения времени. Они служат своеобразным индикатором, подобно канарейкам в шахтах или золотым рыбкам, предсказывающим землетрясения. Ковры и узор обоев, изменение цветов на картинах тоже можно использовать для индикации, но тут требуется более наметанный глаз. Если вы находитесь внутри временного отклонения, вы ничего не замечаете, но если ламбрекены вдруг становятся другого цвета, шторы превращаются из искусственных в шелковые, а салфеточки меняют узор, стоит забеспокоиться. А если это замечаете только вы, то поводов для беспокойства куда больше. Гораздо больше…

ТЕМПОР ИСКРИВЛЕНС.

Навигация во времени для новобранцев ХС, уровень IV

Лондэн куда-то пропал, и мне стало не по себе. Я лихорадочно гадала, куда он мог подеваться. Открыла калитку нашего дома и подошла к входной двери. Он мог перепутать время, отправиться за своим протезом в ремонтную мастерскую или пойти проведать маму. Но я просто успокаивала себя. Лондэн сказал, что будет ждать меня, однако его не было. И это на него не похоже. Совершенно не похоже.

Я внезапно остановилась посреди садовой дорожки. С чего это Лондэн поменял все шторы на окнах? Я замедлила шаг. Меня охватила тревога. Я замерла перед входной дверью. Скребка для обуви не было. Но его не могли убрать только что — крепежные отверстия были зацементированы очень давно. Присутствовали и другие изменения. Рядом с порогом откуда-то взялись кадка с высохшей тиккией часовитой,{4} ржавые ходули и сломанный велосипед. Мусорные ящики были не стальные, а пластиковые, а в почтовом ящике торчала ненавистная Лондэну газетенка «Крот». Кровь бросилась мне в лицо, и я безуспешно стала шарить по карманам в поисках ключа, хотя смысла в этом не было, поскольку замок, который я запирала сегодня утром, закрасили много лет назад.

Наверное, я очень шумела, так как дверь вдруг отворилась и на пороге возникла копия Лондэна, вот только постаревшая, с брюшком, лысиной и бифокальными очками на носу.

— Да? — произнес «Лондэн» неторопливым парклейновским баритоном.

Я тут же вспомнила о темпоральной перегрузке, изменившей облик Филберта Орешека, и мне стало страшно.

— Господи, Лондэн, это ты?

Пожилой мужчина был потрясен не меньше меня.

— О боже, нет! — рявкнул он и хотел было закрыть дверь. — Здесь такие не живут!

Я быстро сунула ногу в дверную щель. Такой прием часто встречается в детективных фильмах, но на деле все немного отличается от кино. Я позабыла, что на мне кроссовки, и облицовочной доской мне придавило большой палец. Взвыв от боли, я выдернула ногу, и дверь захлопнулась.

— Караул! — закричала я, прыгая на одной ноге.

Я долго давила на кнопку звонка, но в ответ раздавалось только глухое «Вон отсюда!». Я уже собралась забарабанить в дверь, как услышала за спиной знакомый голос. Обернулась и увидела старую маму Лондэна.

— Хоусон! — крикнула я. — Слава богу! Тут в доме какие-то люди, они не хотят меня впускать и… Хоусон?

Она смотрела на меня, как будто впервые видит.

— Хоусон? — снова позвала я, делая шаг к ней. — Это я, Четверг!

Она торопливо попятилась и холодно поправила меня:

— Для вас миссис Парк-Лейн. Что вам угодно?

Я услышала, как дверь у меня за спиной отворилась. Старый Лондэн-но-не-тот вернулся.

— Она позвонила в дверь, — объяснил он матери Лондэна. — И уходить не хочет. — Он немного помолчал, затем тихо добавил: — Она спрашивала о Лондэне.

— О Лондэне? — резко спросила Хоусон. С каждой секундой ее взгляд делался все враждебнее. — Вам-то до него какое дело?

— Он мой муж.

Повисла пауза, пока она обдумывала мои слова.

— У вас очень странное чувство юмора, мисс Как-вас-там, — сердито ответила она, указывая мне на садовую калитку. — Вам лучше уйти.

— Подождите минутку! — воскликнула я, едва сдерживая смех, настолько нелепо выглядела сложившаяся ситуация. — Если я не вышла замуж за Лондэна, то кто же подарил мне это кольцо?

Я показала им левую руку, но, похоже, это не возымело действия. Я бросила на нее взгляд и поняла почему. Обручального кольца не было.

— Черт! — ругнулась я, озадаченно осматриваясь по сторонам. — Наверное, уронила…

— Вы очень взволнованы, — сказала Хоусон скорее с жалостью, чем с гневом. Наверное, поняла, что странная особа не опасна, просто явно больна психически, притом неизлечимо. — Может быть, нам кому-нибудь позвонить?

— Я не сумасшедшая, — заявила я, пытаясь осознать положение. — Этим утром, нет, меньше двух часов назад мы с Лондэном жили в этом самом доме…

Я осеклась. Хоусон придвинулась поближе к мужчине в дверях. Они стояли так, как стоят давно женатые супруги, и я вдруг осознала, кто передо мной. Это был отец Лондэна. Погибший отец Лондэна.

— Вы — Биллдэн, — прошептала я. — Вы погибли, когда пытались спасти…

Мой голос оборвался. Лондэн никогда не видел своего отца. Биллдэн Парк-Лейн{5} погиб, спасая своего двухлетнего сына из тонущей машины тридцать восемь лет назад. Сердце у меня замерло, и до меня стала медленно доходить суть этого нелепого недоразумения. Кто-то устранил Лондэна.

Я попыталась опереться на что-нибудь, чтобы не упасть, затем быстро села на садовую ограду и закрыла глаза. В голове билась тупая боль. Лондэна нет. Значит, между нами ничего не было…

— Биллдэн, — сказала Хоусон, — тебе лучше позвонить в полицию…

— Нет! — крикнула я, открыв глаза и яростно сверля его взглядом. — Значит, вы не вернулись за ним? — медленно, хриплым голосом произнесла я. — Вы не спасли его тем вечером. Вы остались живы, а он…

Я приготовилась выслушать гневную отповедь, но этого не произошло. Биллдэн просто смотрел на меня со смешанным выражением растерянности и жалости.

— Я хотел его спасти, — тихо сказал он.

Я сдержалась.

— Где Лондэн сейчас?

— Если мы вам скажем, — спросила Хоусон, медленно и ласково произнося слова, — вы обещаете уйти и больше не возвращаться? — Она приняла мое молчание за знак согласия и продолжила: — Он на Суиндонском муниципальном кладбище… и вы правы: наш сын утонул тридцать восемь лет назад.

— Черт! — воскликнула я.

Мой разум метался, пытаясь понять, кто сыграл со мной такую страшную шутку. Хоусон и Биллдэн в страхе попятились.

— Это я не вам, — быстро сказала я. — Черт побери, меня шантажируют.

— Тогда вам лучше обратиться в ТИПА-Сеть.

— Они мне поверят не больше, чем вы.

Я замолчала и немного подумала.

— Хоусон, я знаю, что у вас хорошая память, ведь, когда Лондэн существовал, мы с вами дружили. Кто-то похитил вашего сына — моего мужа, и поверьте, я его верну. Но послушайте, я не чокнутая и могу это доказать. У него аллергия на бананы, у него родинка на шее и родимое пятно в виде омара на попе. Откуда мне это знать, если я не…

— Да? — медленно проговорила Хоусон, глядя на меня со все возрастающим интересом. — А это родимое пятно на какой ягодице?

— На левой.

— Если смотреть спереди или сзади?

— Сзади, — тут же ответила я.

На миг воцарилось молчание. Они переглянулись, потом посмотрели на меня, и в это мгновение они поверили. Когда Хоусон заговорила, голос ее был тих, в нем звучала глубокая печаль.

— Как… каким он мог бы стать?

Она заплакала, крупные слезы покатились по ее щекам, слезы скорби о том, что могло бы быть.

— Он был замечательным! — с благодарностью ответила я. — Остроумным, щедрым, высоким и мудрым. Вы очень гордились бы им!

— Кем он стал?

— Писателем, — ответила я. — В прошлом году он получил премию Берти Бедрона за роман «Злополучная кушетка». Он потерял ногу в Крыму. Два месяца назад мы поженились.

— Мы были у вас на свадьбе?

Я посмотрела на них и ничего не сказала. Хоусон-то, конечно же, была, она вместе с нами плакала от счастья. Но Биллдэн… Биллдэн отдал жизнь за Лондэна, когда вернулся в тонущую машину и вместо него упокоился на Суиндонском муниципальном кладбище. Мы постояли несколько минут, оплакивая Лондэна. Наконец Хоусон прервала молчание.

— Знаете, по-моему, нам всем будет лучше, если вы сейчас уйдете, — тихо сказала она, — и, пожалуйста, больше не приходите.

— Подождите! — сказала я. — Скажите, не было ли там кого-нибудь, кто помешал вам спасти его?

— Даже не один, — ответил Биллдэн. — Их было пятеро или шестеро. Среди них одна женщина. Я сидел на…

— Там не было француза? Высокого, по виду аристократа? Его, кажется, зовут Лавуазье.

— Не помню, — печально ответил Биллдэн. — Прошло столько лет.

— Теперь вам точно надо уйти, — решительно повторила Хоусон.

Я вздохнула, поблагодарила их, и они прошаркали внутрь, закрыв за собой дверь.

Я вышла из калитки и села в машину, пытаясь сдержать эмоции, чтобы ясно мыслить. Плечи у меня ходили ходуном, а костяшки вцепившихся в руль пальцев побелели. Как ТИПА могло так поступить со мной? Может, Скользом таким образом пытается выведать у меня что-то об отце? Я покачала головой. Игры с временными потоками — преступление, за которое карают с беспримерной суровостью. Трудно представить, чтобы Скользом рискнул своей карьерой, да и жизнью тоже, играя так грубо.

Я глубоко вздохнула и подалась вперед, чтобы нажать кнопку стартера. В этот момент мой взгляд случайно упал на боковое зеркало: на противоположной стороне дороги припарковался «паккард». Безупречно одетый человек, опираясь на его крыло, покуривал и посматривал в мою сторону. Это был Дэррмо-Какер. Похоже, он улыбался. И тут я внезапно разгадала весь план. Все дело в Джеке Дэррмо. Чем там угрожал мне Дэррмо-Какер? «Корпоративной нетерпимостью»? Гнев вспыхнул во мне с новой силой.

Мысленно обозвав его ублюдком, я выскочила из машины и быстро и решительно двинулась к Дэррмо-Какеру, который при моем приближении заметно подобрался. Я даже не взглянула на машину, с визгом затормозившую в нескольких дюймах от меня, и, когда Дэррмо-Какер шагнул было ко мне, обеими руками изо всех сил толкнула его. Он потерял равновесие и тяжело упал на землю. Я тут же кинулась на него, схватила за грудки и уже собралась от души врезать ему кулаком. Однако так и не ударила — в слепом гневе я совсем позабыла о его дружках Хренсе и Редькинсе. Они свои обязанности выполнили прекрасно, эффективно и, как мне пришлось убедиться, болезненно. Я отбивалась, как черт, и радовалась, что в заварухе мне удалось крепко засадить Дэррмо-Какеру в коленную чашечку — он даже завопил от боли. Но триумф мой оказался не долог. Вдвоем громилы были раз в десять тяжелее меня и вскоре сломили мое сопротивление. Они скрутили меня, а Дэррмо-Какер подошел ко мне с мерзкой улыбочкой на лисьей физиономии.

Я сделала первое, что пришло в голову, — плюнула ему в рожу. Мне никогда прежде не приходилось ни в кого плевать, но получилось как нельзя лучше — попала прямо в глаз.

Дэррмо-Какер вскинул руку, чтобы ударить меня, но я не моргнула, а просто смотрела на него в упор, прожигая яростным взглядом. Он остановился, опустил руку и вытер лицо накрахмаленным до хруста носовым платочком.

— Потрудитесь сдерживаться, Нонетот.

— Для тебя — миссис Парк-Лейн.

— Уже нет. Если вы перестанете дергаться, то, пожалуй, мы сможем поговорить нормально, как взрослые люди. Нам необходимо заключить соглашение.

Я перестала вырываться, и двое громил ослабили хватку. Одернув жакет, я уставилась на Дэррмо-Какера, потиравшего колено.

— Что за соглашение?

— Сделка, — ответил он. — Джек Дэррмо в обмен на Лондэна.

— Да неужели? — ответила я. — И что, прикажете доверять вам?

— Как хотите, — просто ответил Дэррмо-Какер, — но лучшего вам не предложат.

— Мне поможет отец.

Дэррмо-Какер рассмеялся.

— Ваш папаша — разжалованный прыгун во времени. Думается, вы переоцениваете его удачливость и таланты. Кроме того, мы так плотно накрыли лето тысяча девятьсот сорок седьмого года, что туда даже трансвременной комар не прошмыгнет без нашего ведома. Достаньте Джека из «Ворона» — и получите вашего обожаемого благоверного.

— И как, по-вашему, я должна это сделать?

— Вы женщина умная и находчивая, значит, придумаете что-нибудь. Итак, договорились?

Я сверлила негодяя взглядом, дрожа от ярости. Затем, почти не соображая, что делаю, приставила пистолет ко лбу Дэррмо-Какера. Я услышала, как у меня за спиной щелкнули предохранители. Неразлучная парочка Хренс и Редькинс тоже четко работала.

Но Дэррмо-Какер даже глазом не моргнул. Он надменно усмехался, не обращая внимания на пистолет.

— Вы не убьете меня, Нонетот, — протянул он. — Это не в вашем стиле. Может быть, вам от этого и полегчает. Но поверьте, Лондэна вы так не вернете, а господа Хренс и Редькинс постараются, чтобы вы умерли, не успев упасть на асфальт.

Дэррмо-Какер знал, что говорил. Он хорошо подготовился и ни на йоту не ошибся во мне. Я сделаю все, чтобы вернуть Лондэна, и он это знал. Пистолет вернулся в кобуру.

— Великолепно! — произнес он. — Надеюсь, вы будете держать нас в курсе, да?

Глава 10.

Отсутствие различий

Устранение Лондэна Парк-Лейна явилось лучшей на моей памяти операцией после устранения Вероники Голайтли. Они выдернули из потока времени только его и оставили все прочее как есть. Никакой топорной работы, как с Черчиллем или Виктором Борге[13] — их мы в конечном счете вернули на место. Но вот чего я не понимаю: как они умудрились его изъять и при этом оставить ее воспоминания о нем совершенно нетронутыми? Согласен, не было смысла устранять его, если она не будет помнить, кого потеряла, но данный парадокс занимает меня уже не одну сотню лет. Устранение ведь не точная наука.

ПОЛКОВНИК НОНЕТОТ, кавалер ордена Времени, присуждаемого за выдающуюся отвагу (не существующего).

Вверх по течению — вниз по течению (неопубл.)

Я смотрела вслед их машине, пытаясь решить, что мне теперь делать. В первую очередь надо отыскать способ извлечь Джека Дэррмо из «Ворона». Это не просто сложно — это невозможно. Но меня это не остановит. В прошлом мне уже несколько раз удавалось невозможное, и перспектива столкнуться с подобными трудностями пугала меньше, чем прежде. Я думала о Лондэне, о том, каким видела его в последний раз, когда он, хромая, шел к кафе напротив здания ТИПА. Через две недели у него день рождения, и мы хотели полететь на дирижабле в Испанию или еще в какие-нибудь теплые края, отдохнуть. Мы понимали, что после рождения ребенка нам не так-то просто будет выбраться куда-нибудь на выходные…

Ребенок. После всего случившегося даже непонятно, существует ли он. Я прыгнула в машину и рванула в город, спугнув по дороге несколько рывшихся в мусорном контейнере гагар.

Мне срочно требовалось попасть к врачу на Шелли-стрит. Казалось, все магазины, мимо которых я проезжала, забиты колясками или детскими высокими стульчиками, игрушками и товарами для детей, а все маленькие детишки, только-только начавшие ходить, младенцы и беременные мамаши Суиндона стоят вдоль дороги и пялятся на меня. Я затормозила у клиники, пересекла двойную желтую линию, и женщина-автоинспектор плотоядно воззрилась на меня.

— Эй! — рявкнула я, тыча в нее пальцем. — Я жду ребенка. И думать не смей!

Затем бросилась в здание и наткнулась на вчерашнюю медсестру.

— Я была у вас вчера, — выпалила я. — Я была беременна?

Она посмотрела на меня без тени удивления. Похоже, ей и не таких сумасшедших видеть приходилось.

— Конечно, — ответила она. — Подтверждение получите по почте. Вы хорошо себя чувствуете?

Я тяжело опустилась на стул и зарыдала, испытывая просто невыносимое чувство облегчения. Мне удалось сохранить не только воспоминания о Лондэне, но и его ребенка. Я потерла лицо руками. Четверг Нонетот перенесла множество трудностей и даже смотрела в лицо смерти на войне и на службе в полиции, но никогда не переживала такой эмоциональной встряски. Лучше снова встретиться с Аидом, чем еще раз пройти через такое.

— Да-да, — радостно заверила я сестру. — Лучше не бывает!

— Хорошо, — просияла она. — Чем-нибудь еще я могу вам помочь?

— Да, конечно. Скажите, где я живу?

Обшарпанные многоквартирные дома в старом городе мне не понравились, но кто знает, куда меня могло занести без Лондэна. Я быстренько взбежала по лестнице на верхний этаж к шестой квартире. Глубоко вздохнула и отперла дверь. Из кухни послышалось царапанье, и навстречу мне, как всегда, выскочила Пиквик, и, как всегда, с подарком в клюве — на сей раз с обрывком ежемесячника ТИПА-27. Я захлопнула дверь ногой, пощекотала дронтихе горлышко и внимательно осмотрелась. С облегчением убедилась, что, хотя дом мне попался ветхий, окна квартирки выходили на юг, в ней было тепло и вполне уютно. Конечно, я ничего не могла в ней припомнить, но порадовалась, что яйцо Пиквик по-прежнему на месте. Я тихо обошла квартиру, осматривая свое новое жилище. Похоже, без Лондэна я гораздо больше рисовала — все стены были увешаны незаконченными холстами, в том числе несколькими портретами Пиквик и членов моей семьи. Я точно помнила, как писала некоторые из них, другие словно всплыли из пустоты, не оставив по себе никаких воспоминаний. К сожалению, ни одного портрета Лондэна не обнаружилось. Я посмотрела на другие холсты и удивилась, почему на нескольких изображен десантный самолет. Села на диван; Пиквик подошла и ткнулась в меня клювом. Я положила руку ей на голову.

— Ох, Пики, что же нам теперь делать?

Вздохнув, я попыталась научить Пиквик стоять на одной ноге, приманивая ее зефиринкой, но ничего не вышло. Потом заварила чай, приготовила ужин и принялась тщательно обыскивать остальную часть квартиры. Большинство вещей удивления не вызывали. Платьев в шкафу висело больше, чем обычно, а под диваном даже валялись несколько экземпляров «КРОТкой мисс». Холодильник был забит едой, и, похоже, в этом безлондэновском мире я оказалась вегетарианкой. Но попадалось много вещей, которых я, по-моему, никогда не покупала: например настольная лампа в виде ананаса, большая эмалированная рекламная вывеска средств для ухода за ногами доктора Пемзса. А еще в корзине с бельем обнаружилась пара носков большого размера и мужские трусы на резинке, и это меня уже насторожило. Я порылась еще и нашла в ванной две зубные щетки, обнаружила на крючке большую куртку с эмблемой «Суиндонских молотков» и несколько футболок размера XXL с надписью «ТИПА-14 Суиндон». Я тут же позвонила Безотказэну.

— Привет, Четверг, — сказал он. — Ты слышала? Профессор Спун на сто процентов уверен, что «Карденио» подлинный. Я никогда не видел, чтобы он смеялся!

— Это все хорошо, — рассеянно отозвалась я. — Слушай, мой вопрос может показаться тебе странным, но… у меня есть парень?

— Кто?

— Парень. Ну, сам понимаешь. Мужчина, с которым я регулярно встречаюсь, обедаю, езжу на пикники и… и все такое, понимаешь?

— Четверг, с тобой все в порядке?

Я глубоко вздохнула и потерла шею.

— Нет, — пробормотала я. — Понимаешь, моего мужа сегодня днем устранили. Я отправилась в ТИПА-1 и не успела войти, как стены изменили цвет и Брекекекс нес какую-то чушь, а Скользом не знал, что я замужем — полагаю, уже не замужем, — затем Хоусон не узнала меня, и оказалось, что вместо Биллдэна на кладбище похоронен Лондэн, и «Голиаф» говорит, что вернет его, если я вытащу Джека Дэррмо из «Ворона», и я подумала, что потеряла ребенка Лондэна, но, к счастью, нет, и все было прекрасно, но уже не прекрасно, потому что я нашла лишнюю зубную щетку и мужскую одежду у себя в квартире!

— Тише, тише, — остановил меня Безотказэн. — Не тараторь так и дай мне немного подумать.

Повисла пауза, пока напарник переваривал все, что я на него вывалила. Когда он ответил, в его голосе слышалось беспокойство — и сочувствие. Я знала, что он настоящий друг, но в полной мере смогла оценить его только сейчас.

— Четверг, успокойся и выслушай меня. Во-первых, это должно остаться между нами. Устранения мы никогда не сможем доказать — только проговорись об этом кому-нибудь в ТИПА, и врачи отправят тебя в отставку как полного психа. Нам это ни к чему. Я попытаюсь вернуть тебе все утраченные воспоминания, которые могут оставаться у меня. Как, говоришь, звали твоего мужа?

— Лондэн.

Его подход к делу придал мне сил. Всегда можно положиться на человека, который склонен анализировать проблему, какой бы странной она ни казалась. Безотказэн заставил меня рассказать о событиях этого дня как можно детальнее, и это меня успокоило. Я снова спросила его, нет ли у меня парня.

— Не уверен, — ответил Прост. — Ты довольно замкнутый человек.

— Ну должно же быть хоть что-нибудь? ТИПА-слухи, шепотки в нашем отделе…

— Разговоры ходили, но я не особенно прислушивался, я же твой напарник. А твои романы — предмет тихих догадок. Тебя ведь называют…

Прост замолчал.

— Так как меня называют, Безотказэн?

— Тебе не понравится.

— Говори.

— Ладно, — вздохнул мой напарник. — Тебя зовут Снежной Королевой.

— Снежной Королевой?

— Прозвище как прозвище, не хуже других, — продолжал Безотказэн. — Меня, например, за глаза зовут Дохлым Псом.

— Дохлым Псом? — повторила я, пытаясь сделать вид, что никогда прежде такого прозвища не слышала. — Значит, Снежная Королева? Что ж, звучит немного банально. А получше ничего придумать не могли? Короче, есть у меня парень или нет?

— Ходили слухи о ком-то из ТИПА-14…

Я взяла куртку с эмблемой крокетного клуба, пытаясь понять, высок ли этот безвестный красавчик.

— А имя-фамилия у него есть?

— По-моему, это просто слухи, Четверг.

— Говори, Безотказэн!

— Майлз, — выдал он наконец. — Майлз Хок.{6}

— Это серьезно?

— Понятия не имею. Со мной ты об этом не говорила.

Я поблагодарила его и дрожащей рукой положила трубку. Меня мутило от страха. Ребенок по-прежнему при мне, но теперь возник вопрос: кто его отец? У меня был случайный знакомый по имени Майлз, так что отцом в конечном счете мог оказаться вовсе не Лондэн! Звонок маме ничего не дал, ее сейчас куда больше занимала духовка, чем разговор с дочерью. Я спросила, когда в последний раз я приводила домой парней, и она ответила, что если память ей не изменяет, то за шесть лет у меня не было ни одного и, если я не потороплюсь выйти замуж, ей придется взять приемных внуков или украсть ребенка возле универмага «Теско», а это гораздо легче. Пообещав ей срочно найти кого-нибудь, я повесила трубку и принялась нервно расхаживать взад-вперед по комнате. Если я не представила этого Майлза моей мамочке, то, вполне возможно, все несерьезно. Но если он оставил у меня свое снаряжение, то, несомненно, у нас с ним не просто интрижка. Мне пришла в голову одна мысль, и я принялась рыться в тумбочке возле постели. Там обнаружилась упаковка неиспользованных презервативов трехлетней давности. У меня вырвался вздох облегчения. Это уже похоже на меня, разве что этот самый Майлз не приносил свои, — но если я беременна, то наличие резинок дела не меняет, потому что мы ими явно не пользовались. Или, может быть, эта одежда вовсе не принадлежат Майлзу? А что тогда с моими воспоминаниями? Если они сохранились, тогда Лондэн-младший непременно будет похож на Лондэна-старшего. Я села на кровать и сняла с волос резинку. Провела пальцами по волосам, упала навзничь на кровать, закрыла лицо руками и заплакала — громко, навзрыд.

Глава 11.

Бабушка Нонетот

В то утро, как я и предполагала, пришла малышка Четверг. Она только что потеряла Лондэна, точно так же как много лет назад я — своего мужа. Правда, она молода, не утратила надежды, и, хотя она сама этого не осознает, в ней много того, что мы называем «инакостью». Я надеялась, что она мудро распорядится своими необыкновенными способностями. В ту пору даже ее собственный отец не знал, насколько она необычна. От нее зависела не только жизнь Лондэна. От нее зависела вся жизнь вообще — от простейших организмов до сложнейших форм.

Из бумаг, найденных в ходе следствия по делу бывшего ТИПА-агента Нонетот

Утром я первым делом отвела Пиквик в парк. Может быть, уместнее сказать, что это она отвела меня, ведь ей не терпелось порезвиться на свободе. Я сидела на скамеечке, а она жеманно заигрывала с другими дронтами. Рядом со мной села сердитая старушка, которая оказалась миссис Хворостайн, моей соседкой снизу. Она сказала, чтобы я больше так не шумела, и тут же, не переводя дыхания, дала мне несколько советов о том, как незаметно выводить и вводить домашних животных в дом. По дороге домой я взяла номер «Совы» и только-только стала переходить дорогу перед домом, как возле меня остановилась патрульная машина и водитель опустил стекло. Это был агент Кол Стокер из ТИПА-17 — отдела истребления вампиров и оборотней, или сосунков и кусак, как они сами предпочитали себя называть. Я однажды помогла ему в переделке с вампиром. Разбираться с нежитью не особо забавно, но Кол мне нравился.

— Привет, Четверг, говорят, ты натянула нос Скользому?

— Добрые вести не лежат на месте, не так ли? Но последнее слово осталось за ним: меня временно отстранили от работы.

Он заглушил мотор и немного подумал.

— Если тебя вышвырнут окончательно и бесповоротно, могу предложить договорную работу за наличные в «Сосунках и кусаках». Минимальные требования к поступающим: «любой псих, готовый со мной работать».

Я вздохнула.

— Прости, Кол. Не могу я. Не сейчас. У меня с мужем беда.

— Так ты замужем? Когда это ты успела?

— То-то и оно, — сказала я, показав ему безымянный палец без кольца. — Кто-то устранил моего мужа.

Кол шлепнул ладонью по рулю.

— Ублюдки. Мне очень жаль, но, знаешь, это еще не конец света. Несколько лет назад устранили моего дядю Барта. Правда, устранители напортачили и оставили моей тете кое-какие воспоминания о нем. Она подала апелляцию, и через год его снова восстановили. Понимаешь, после того как его убрали, я ведь и забыл, что у меня есть дядя, а когда он вернулся, забыл, что его некоторое время не существовало! Могу только на тетины слова полагаться. Это тебе что-нибудь говорит?

— Двадцать четыре часа назад я бы сказала, что это чушь собачья. Теперь же — Пиквик, прекрати! — для меня все ясно как день.

— Хм-м, — протянул Кол. — Ты вернешь его, не волнуйся. Слушай, вот если бы они загнали в какое-нибудь отклонение времени всех этих вампиров и оборотней! Тогда бы я пошел работать в СоммалендТМ{7} или еще куда-нибудь…

Я облокотилась на его машину. ТИПА-сплетни — хорошее средство отвлечься.

— У тебя еще нет нового напарника? — спросила я.

— Чтоб кто пошел в этом дерьме рыться? Шутишь! Но все же хорошие новости есть. Посмотри-ка.

Он достал фото из нагрудного кармана. Фотография запечатлела его самого рядом с хрупкой блондиночкой, едва достававшей ему до локтя.

— Ее зовут Синди, — любовно протянул он. — Красотка! И умница.

— Ну, всех благ. А как она относится к вампирам там, к оборотням всяким?

— О, тут все в порядке! Ну, или будет, когда я ей расскажу. — Он помрачнел. — Ой, мать… Как же я ей расскажу, что загоняю заостренные колья в нежить и охочусь за оборотнями, точно пес какой? — Он замолчал и вздохнул, а затем с надеждой в голосе спросил: — Ты ведь женщина, да?

— Вроде бы.

— Ага, может, ты придумаешь мне… ну, не знаю… какую-нибудь стратегию? Мне очень не хочется терять и ее тоже.

— А сколько держались твои девушки, когда ты им признавался?

— О, они обычно замечательно реагировали, — рассмеялся Кол. — Держались этак четыре-шесть… а то и больше…

— Недель? — спросила я.

— Секунд, — печально ответил Кол, — и это еще те, которым я по-настоящему нравился.

Он тяжело вздохнул.

— Мне кажется, ты должен сказать ей правду. Девушки не любят, когда им лгут, если только это не касается неожиданных вечеринок, колечек и всего прочего.

— Я так и знал, что ты скажешь что-то вроде этого, — задумчиво поскреб подбородок Кол. — Но потрясение будет!..

— Так ты не говори ей напрямую. Разбросай заранее по дому несколько номеров газеты «Ван Хельсинг».

— О, я понял! — после долгого раздумья ответил Кол. — Вроде как постепенно приучить — к кольям, к крестам в гараже…

— И можешь иногда упоминать в разговоре об оборотнях.

— Отличный план, Чет! — радостно воскликнул Кол. — Минутку!

Рация затараторила о каком-то мерзком происшествии близ Бэнбери. Он завел мотор.

— Надо ехать. Если тебе понадобится работа, то у меня всегда найдется!

И его автомобиль, взвизгнув покрышками, укатил.

Я осторожно пронесла Пиквик в квартиру и села читать газету. Новости о «Карденио» еще не просочились в печать, и это меня порадовало, но успокоиться никак не удавалось. Немного посмотрела в окно, пытаясь придумать, как вернуть Лондэна. Покопаться в книгах? Непонятно даже, с чего начинать. По здравом размышлении я решила, что это подождет. Пора отправиться к тому, кто являлся для меня почти что дельфийским оракулом, — к бабуле Нонетот.

Я разыскала бабушку в ТИПА-доме престарелых «Сумерки». Бабушка играла в пинг-понг. Она просто рвала в клочья свою противницу, которая была как минимум лет на двадцать моложе, но тоже преодолела девяностолетний рубеж. Сиделки нервничали, готовые остановить ее, пока она не упала и не сломала руку или ногу. Бабушка Нонетот была стара. По-настоящему стара. Ее розовая кожа казалась морщинистее сушеной черносливины, а лицо и руки покрывала россыпь старческих пигментных пятнышек. Она была в своем всегдашнем синем бумазейном платье. Когда я вошла, она помахала мне рукой с дальнего конца комнаты.

— Ау! — крикнула она. — Четверг! Хочешь, сыграем?

— Тебе не кажется, что на сегодня ты уже достаточно размялась?

— Чушь! Бери ракетку, и сразимся до первого проигрыша!

Только я успела взять ракетку, как мимо просвистел шарик.

— Я еще не подготовилась!

В ответ на мое возмущение через сетку перелетел второй шарик. По нему я тоже не попала.

— Готовиться надо как следует, Четверг. Я-то думала, ты это понимаешь лучше других.

Я что-то проворчала и отбила очередной шарик, который тут же снова отлетел ко мне.

— Как ты себя чувствуешь, бабуля?

— Как положено старухе, — ответила она, совершенно не по-старчески ныряя в сторону и яростно обрушивая на меня крученую подачу. — Я старая, усталая, за мной нужно присматривать. Костлявая с косой где-то рядом, я почти чую ее запах!

— Ба!

Она пропустила мой удар и заявила: «Не считается!» — а потом решила минутку передохнуть.

— Хочешь узнать секрет, малышка Четверг? — сказала она, опираясь на стол.

— Давай, — ответила я, воспользовавшись передышкой, чтобы подобрать шарики.

— Я обречена жить вечно!

— Может, это тебе просто кажется, ба?

— Нахалка! — ответила она, отбивая мою подачу. — Я не дотянула бы до ста восьми лет на одной физической силе или капризе статистики. Твоя подача.

Я снова подала и не успела отбить ее шарик. Она на мгновение остановилась.

— В юности я попала в странный переплет и в результате не могу вырваться из этой спирали земного бытия, пока не прочту десять самых занудных произведений классики.

Я посмотрела в ее ясные глаза. Она не шутила.

— И как успехи? — поинтересовалась я, неудачно отбивая очередной шарик — он перелетел через стол.

— Так себе, вот в чем беда, — ответила она, снова посылая мне шарик. — Я думала, что прочла самые скучные книги на свете. Закрывала последнюю страницу, засыпала с улыбкой на лице и просыпалась утром, чувствуя себя лучше, чем прежде!

— А ты не пробовала прочесть «Королеву фей» Эдмунда Спенсера? — спросила я. — Шесть томов зануднейших спенсеровских строф, единственное достоинство которых в том, что автор не настрогал двенадцати таких томов, как задумывал.

— Все прочла, — ответила бабушка. — И остальные его поэмы тоже, так, на всякий случай.

Я отложила ракетку. Шарик проскакал мимо.

— Ты победила, бабуль. Мне надо поговорить с тобой.

Она неохотно согласилась, и мы отправились к ней в спальню — маленькую комнатку, обитую мебельным ситцем, которую она мрачно именовала своим «залом ожидания». Мебель в комнате почти отсутствовала, а на стенах красовались фотографии — моя, Антона, Джоффи и мамы — рядом с несколькими пустыми рамками.

Как только мы сели, я сказала:

— Они… они устранили моего мужа, ба.

— Когда они его убрали? — спросила она, глядя на меня поверх очков, как обычно смотрят бабушки.

Она ни на секунду не усомнилась в моих словах, и я как можно быстрее изложила ей все, что знала. Не рассказала только о ребенке.

— Хм-м, — протянула бабушка Нонетот, когда я закончила. — Моего мужа они тоже убрали. Я тебя понимаю.

— Но почему?

— По той же причине, что и твоего. Любовь — чудесная вещь, дорогая моя, но она делает тебя уязвимой, любящего легко шантажировать. Только дай волю тиранам, и все будут страдать так же, как ты, если не хуже.

— Значит, мне не вернуть Лондэна? И пытаться не стоит?

— Вовсе нет! Просто хорошенько подумай, прежде чем помогать им. Им наплевать на тебя и на Лондэна, они хотят одного — получить назад Джека Дэррмо. Антон все еще мертв?

— Боюсь, что да.

— Как жаль. Я-то надеялась увидеть твоего брата раньше, чем сама откину копыта. Знаешь, что хуже всего в смерти?

— Что, ба?

— Так и не узнаешь, как все обернется.

— А тебе удалось вернуть мужа, ба?

Вместо ответа она вдруг положила руку мне на живот и улыбнулась всезнающей полуулыбочкой, которую, похоже, изучают все бабушки в школе бабушек вместе с вязанием крючком, тактикой боя на январских распродажах и удивленным возгласом «а что это ты там делаешь»?

— В июне? — спросила она.

С бабушкой Нонетот никогда не надо спорить и выяснять, откуда она все знает.

— В июле. Но, ба, я не знаю, от Лондэна он, или от Майлза Хока, или от кого еще!

— А ты спроси у этого самого Майлза.

— Не могу!

— Тогда трясись дальше, — ответила она. — Черт возьми, бьюсь об заклад, что отец — Лондэн! Ты же сказала, что воспоминания твои устранить не удалось, так почему бы и ребенку не остаться? Поверь мне, все будет хорошо. Может быть, не так, как ты думаешь, но все обязательно кончится хорошо.

Хотелось бы мне разделять ее оптимизм! Она убрала руку с моего живота и легла на кровать — игра в пинг-понг взяла свое.

— Мне надо как-то попасть в книги без Прозопортала, ба.

Бабушка открыла глаза и посмотрела на меня очень проницательно, что было странно для человека ее лет.

— Ха! Я прослужила в ТИПА семьдесят семь лет. В разных отделах. Я прыгала во времени взад и вперед, а порой и в сторону. Я выслеживала преступников, по сравнению с которыми Аид — святой Звлкикс, и восемь раз спасала мир от уничтожения. Я повидала много такого, чего ты даже и представить себе не можешь, но все равно не имею ни малейшего понятия, как Майкрофт умудрился забросить тебя в «Джен Эйр».

— А…

— Прости, Четверг, ничем помочь не могу. Будь я на твоем месте, я подошла бы к решению проблемы с тыла. Кого из книгопрыгунов ты видела последним?

— Миссис Накадзима.

— И как ей это удавалось?

— Она просто вчитывалась в книгу, и все.

— А ты не пыталась?

Я покачала головой.

— Может, стоит попробовать, — посоветовала бабушка с убийственной серьезностью. — Когда ты в первый раз попала в «Джен Эйр», разве это был не книгопрыжок?

— Думаю, да.

— Возможно, — сказала она, наугад взяв книгу с полки над головой и бросая ее мне, — тебе стоит попробовать.

— «Сказки крольчихи Флопси»?

— Ну так надо же с чего-то начинать! — хихикнув, ответила бабушка.

Я помогла ей снять синие бумазейные тапочки и уложила поудобнее.

— Сто восемь! — пробормотала она. — Я чувствую себя как розовый кролик в этой самой рекламе батареек «фьюжнселл», помнишь, тот, что рекламирует марку «икс».

— Ты для меня моя «фьюжнселл», ба.

Она слабо улыбнулась и снова откинулась на подушки.

— Почитай мне книжку, дорогая.

Я села и открыла маленький томик Беатрис Поттер. Посмотрела на бабушку — она лежала, закрыв глаза.

— Читай!

И я прочитала, от корки до корки.

— И что?

— Ничего, — печально ответила я.

— Даже запаха от кучи компоста не почувствовала и далекого жужжания газонокосилки не услышала?

— Нет, ничего.

— Ха! — сказала бабушка. — Прочти еще раз.

Я прочитала еще и еще раз.

— По-прежнему ничего?

— Нет, ба.

Я начала уставать.

— А как тебе миссис Крошка Мышь?

— Находчивая и умная, — ответила я. — Возможно, любит посплетничать и похвастаться знакомством с важными особами. Куда умнее кролика Бенджамина.

— А откуда ты это знаешь? — спросила бабушка.

— Ну, Бенджамин разрешает своим детям, таким хрупким и уязвимым, спать на открытом воздухе, значит, родительского опыта у него совсем мало, хотя себя-то он бережет, можешь не сомневаться. Именно Крольчихе Флопси приходится его разыскивать, и, похоже, такое и прежде случалось. Понятно, что Бенджамину нельзя доверять детей. А мать должна проявлять сдержанность и мудрость.

— Может, и так, — ответила бабушка, — но что за мудрость торчать в окне, когда миссис и мистер Макгрегор обнаруживают, что им подсунули гнилые овощи?

В чем-то она была права.

— Этого требовала логика повествования, — заявила я. — По-моему, тут больше высокой драмы, если проследить, к чему привели кроличьи уловки. Не так ли? Мне кажется, если бы все решения принимала Флопси, она сразу вернулась бы в норку, но в этом случае вынуждена была подчиниться воле Беатрис Поттер.

— Интересная теория, — отметила бабушка, вытягивая ноги на покрывале и шевеля затекшими пальцами. — А мистер Макгрегор какой мерзавец, правда? Прямо-таки Дарт Вейдер из детской книжки.

— Ошибаешься, — сказала я. — Классической злодейкой мне кажется миссис Макгрегор. Вроде леди Макбет. То, что Макгрегор с трудом считает и по-дурацки хихикает, может свидетельствовать о некоторой степени слабоумия, а значит, он легко поддается влиянию более агрессивной миссис Макгрегор. Мне кажется, их брак тоже под угрозой. Она называет его старым дураком и старой развалиной и заявляет, что гнилые овощи в мешке — его тупая выходка, что он просто хотел так ее разозлить.

— Еще что-нибудь?

— Да ничего. Думаю, это все. Хорошая сказочка. Да?

Но бабушка не отвечала — она просто тихонько хихикала себе под нос.

— Значит, ты все еще здесь, — спросила она, — а не попала в домик мистера и миссис Макгрегор?

— Нет.

— В таком случае, — ехидно начала бабушка, — откуда ты знаешь, что она называет его старой развалиной?

— Так это в тексте есть.

— А ты проверь, Четверг, малютка моя.

Я нашла нужную страницу и действительно обнаружила, что миссис Макгрегор ничего такого не говорила!

— Странно, — сказала я. — Наверное, я это просто придумала.

— Может быть, — ответила бабушка. — Или подслушала. Закрой-ка глаза и опиши кухню Макгрегоров.

— Стенки сиреневого цвета, — пробормотала я, — большая плита, чайник весело свистит на огне. У стены шкаф с глиняными кувшинами в цветочек, на выскобленном кухонном столе стоит ваза, и в ней букет…

Я осеклась.

— И откуда тебе об этом знать, — торжествующе спросила бабушка, — если ты действительно там не побывала?

Я быстро пролистала книжку, пораженная и восхищенная дразнящим отблеском иного мира, который проступал сквозь яркие акварели и незамысловатую прозу. Я сосредоточилась изо всех сил, но ничего не вышло. Может, я хотела слишком многого, не знаю. После десятого прочтения перед глазами остались просто слова, напечатанные типографской краской, и больше ничего.

— Это только начало, — подбодрила меня бабушка. — Вернешься домой — попробуй почитать другую книгу, но не жди результата слишком скоро. И я очень рекомендую тебе найти миссис Накадзима. Где она живет?

— Она поселилась в «Джен Эйр».

— А до того где жила?

— В Осаке.

— Так, может, тебе поискать ее там? И ради бога, отдохни!

Я пообещала, что так и сделаю, поцеловала ее в лоб и вышла из комнаты.

Глава 12.

Дома, наедине с воспоминаниями

«ЖАБ-ньюс» — ведущий информационный канал, а Лидия Сандалик — его ведущий репортер. Если произошло какое-нибудь важное событие, то можете поставить свой самый звонкий доллар на то, что «ЖАБ» сделает из него громкую новость. Когда русским в качестве репарации отдали Танбридж-Уэллз,{8} не было события громче — за исключением, конечно, миграции мамонтов, рассуждений насчет приключений Бонзо-вундерпса в следующей серии и вопроса, бреет Лола Вавум подмышки или нет. Мой отец говорил, что в том-то и заключается изысканно странная — и угрожающе саморазрушительная — причудливость человеческой природы, что людям куда интереснее бессмысленные пустяки, чем настоящие новости.

ЧЕТВЕРГ НОНЕТОТ.

Жизнь в ТИПА-Сети

Поскольку меня до сих пор официально числили временно отстраненной от работы до конца слушаний в ТИПА-1, то я вернулась домой, сбросила ботинки и насыпала Пиквик в миску фисташек. Сварила себе кофе, позвонила Безотказэну, и мы долго болтали, пытаясь сообразить, что еще изменилось с момента устранения Лондэна. Оказалось, немногое. С Антона по-прежнему не сняли обвинения в провале атаки легкой танковой бригады, я по-прежнему прожила в Лондоне десять лет, точно так же вернулась в Суиндон и так же днем раньше побывала на пикнике в Уффингтоне. Как-то раз папа сказал, что прошлое на редкость неохотно воспринимает изменения. И он был прав. Я поблагодарила Безотказэна, повесила трубку, немного порисовала, пытаясь расслабиться. Когда это не помогло, отправилась пешком на прогулку в Уффингтон. Присоединилась к туристам, собравшимся посмотреть, как грузят в трейлер расплющенную «испано-суизу». Компания «Левиафан эйршип» начала расследование и предложила одному из своих директоров взять на себя обвинение в покушении на убийство. Злополучный чиновник уже начал семилетнюю отсидку, надеясь таким образом отвратить от компании опасный и сулящий миллионные убытки судебный процесс.

Вернувшись домой, я обнаружила на пороге какого-то мерзкого типа, появление которого не предвещало ничего хорошего. Я никогда прежде его не видела, но он меня явно знал.

— Нонетот! — взревел он. — Платите за три месяца вперед, или я вышвырну вас вместе со всем вашим барахлом в мусорный бак!

— Вперед? — ответила я, отпирая дверь и надеясь проскользнуть внутрь как можно скорее. — Вы не можете такого требовать!

— Могу, — ответил он и сунул мне под нос потрепанный экземпляр договора о найме. — Домашние животные по условиям договора строго запрещены! Глава семь, пункт «б» под заголовком «Домашние животные — только по специальному разрешению». Теперь платите.

— Здесь нет домашних животных, — с невинным видом отозвалась я.

— А это что такое?

Пиквик тихонько заклацала клювом и высунула голову из-за двери, пытаясь увидеть, что тут творится. Очень не вовремя.

— Ах, это. Это мой друг.

Едва владелец дома пригляделся к Пиквик, как глаза у него загорелись, а Пиквик тут же спряталась за дверь. Она была редкой версией один-два, и, похоже, мой домохозяин в этом разбирался.

Он окинул мою любимицу жадным взглядом.

— Продайте мне дронта, — сказал он, — и я освобожу вас от платы на четыре месяца.

— Она не продается, — твердо ответила я.

Пиквик дрожала у меня за спиной.

— Ах так? — сказал домовладелец. — Тогда два дня на оплату счетов, или я дам пинка под твою ТИПА-задницу. Усекла?

— Вы очень любезны.

Он злобно глянул на меня, сунул мне счет и пошел дальше по коридору пугать других жильцов.

Денег, чтобы заплатить за три месяца вперед, у меня не было, и он это знал. Порывшись в своих бумагах, я в конце концов нашла соглашение о найме и увидела, что он прав: такая статья в договоре присутствовала, правда, распространялась она явно на каких-то крупных и опасных тварей вроде саблезубого тигра, но он был в своем праве. Карточки мои давно опустели, а кредит почти иссяк. ТИПА платит ровно столько, чтобы хватало на еду да на крышу над головой, покупка машины выгребла мои сбережения подчистую, а я даже еще не видела счета из гаража за ремонт. С кухни послышалось тревожное щелканье.

— Я скорее себя продам, — заверила я Пиквик, которая выжидательно стояла, держа в клюве ошейник с поводком.

Сунув банковские счета в коробку из-под обуви, я приготовила ужин и уселась перед телевизором, включив «ЖАБ-ньюс».

— Глава русской делегации на переговорах согласился с предложением министра иностранных дел принять Танбридж-Уэллз в качестве репараций, — похоронным тоном вещал ведущий. — Маленький городок площадью в две тысячи акров станет русским анклавом на территории Англии и будет переименован в Бочкомост-Источник, а все население новой русской колонии получит двойное гражданство. С места событий передает Лидия Сандалик. Лидия, как дела?

На экране возникла неповторимая репортерша «ЖАБ-ньюс» на фоне главной улицы Танбриджа.

— Население сонного кентского городка пребывает в изумлении и смятении, — мрачно ответила Сандалик, окруженная стайкой слегка озадаченных пожилых людей с тяжелыми сумками. — Паническая скупка теплой одежды сменилась гневом по адресу министра иностранных дел, который принял подобное решение, даже не упомянув о пакете компенсаций. Рядом со мной кавалерийский офицер в отставке, полковник Виловбокус. Скажите, полковник, как вы отреагировали на сообщение о том, что через месяц ваша фамилия может поменяться на Вилобоков?

— Ну, — скорбным тоном произнес полковник, — я в ужасе, это решение отвратительно! Ничего более гнусного я и вообразить не могу! Я сорок лет сражался с русскими не для того, чтобы, выйдя в отставку, менять фамилию! Мы с миссис Виловбокус уедем, безусловно!

— Поскольку Российская Империя — вторая из богатейших стран мира, — продолжала Лидия, — Танбридж-Уэллз может оказаться, подобно острову Фетлар, важной оффшорной зоной для размещения капиталов богатой русской знати.

— Безусловно, — согласился полковник, как следует подумав. — Я бы подождал и посмотрел, как все обернется, а уж потом принял окончательное решение. Но если после передачи этого города русским у нас начнутся морозные зимы, мы вернемся в Брайтон. У меня, знаете ли, от холода суставы опухают.

— Вот и ответ на ваш вопрос, Карл. С вами была Лидия Сандалик, «ЖАБ-ньюс», Танбридж-Уэллз.

На экране снова возникла студия.

— У телеканала «Крот-ТВ» неприятности, — продолжал ведущий. — Тяжелым ударом для продюсеров популярного многосерийного шоу исторической реконструкции «Кортес жив, Кортес будет жить!», посвященного завоеванию империи ацтеков, стало решение жрецов не просто исключить одного участника шоу из тайного совета Теночтитлана, но принести его в жертву богу Солнца. Шоу закрыто, начато расследование. «Крот-ТВ» заявляет, что «сожалеет о случившемся», но указывает, что «шоу осталось самым популярным на ТВ даже после кровавого жертвоприношения». Бретт?

На экране опять появился диктор.

— Спасибо, Карл. Мамонт Майкл, две с половиной тонны весом, молодой самец из киркбрайдского стада, первым достиг пастбища в Редруте сегодня вечером в шесть часов двадцать семь минут. Репортаж Поля Перрекатти. Поль?

На экране раскинулось ничем не примечательное корнуолльское поле. Толпа телерепортеров и зевак почти скрыла усталого мамонта. Поль Перрекатти, как всегда, щеголял в комбинезоне стрелка зенитной батареи и вид имел весьма разочарованный — он-то мечтал о репортажах с крымского фронта, а пришлось рассказывать о каком-то косматом травоядном.

— Спасибо, Бретт. Что же, настал наконец сезон миграций, и все букмекерские конторы гудят, ведь первым оказался Майкл, и он принесет тем, кто на него поставил, двести процентов выигрыша…

На соседнем канале шла викторина «Назови этот фрукт!», тошнотворное шоу. Я переключилась на документальный фильм о связях вигов с бэконианскими радикальными группировками в семидесятые годы. Затем пробежалась по остальным каналам и опять вернулась на «ЖАБ-ньюс».

Зазвонил телефон, пришлось снять трубку.

— Это Майлз.

Он говорил запыхавшись, будто только что отжался сто раз за три минуты.

— Кто?

— Майлз.

— А! — обалдев, сказала я.

Так значит, это Майлз. Майлз Хок. Хозяин трусов на резинке и безвкусной спортивной куртки.

— Четверг? С тобой все в порядке?

— Со мной? Все отлично. Хорошо. Все в полном порядке. Лучше и не бывает. Лучше, чем… а как ты?

— Мне прийти? Ты как-то странно разговариваешь.

— Нет! — ответила я несколько резковато. — То есть нет, спасибо… мы ведь виделись… ааххх…

— Две недели назад?

— Да. И я очень занята. Бог знает как занята. Никогда такого завала на работе не было. Уж такая я. Занятая, как пчелка…

— Я слышал, ты показала дулю Скользому. Я забеспокоился.

— Скажи, мы с тобой когда-нибудь…

Я не могла спросить о том, о чем так хотела узнать.

— Мы с тобой — что?

— Мы с тобой…

Думай, думай.

— Мы с тобой когда-нибудь… ходили смотреть на миграцию мамонтов?

Черт побери!

— Мамонтов? Да нет. А надо? Четверг, с тобой действительно все в порядке?

Меня охватила паника — глупость полная, учитывая обстоятельства. Ведь сталкиваясь с такими людьми, как Аид, я вовсе не паниковала.

— Да. То есть нет. Ой, в дверь звонят. Наверное, такси.

— Такси? А что с твоей машиной?

— Это пиццу привезли! На такси развозят пиццу! Мне надо идти!

Не дав ему продолжить, я бросила трубку.

Стукнула несколько раз себя по лбу, приговаривая:

— Идиотка… идиотка… идиотка!..

Я забегала по квартире как чокнутая, задергивая все шторы и выключая свет на случай, если этот самый Майлз вдруг приедет меня проведать. Сидела-сидела в темноте, слушая, как Пиквик бродит по квартире, наталкиваясь на мебель, а потом решила, что совсем спятила и надо лечь да почитать на сон грядущий «Робинзона Крузо».

Я взяла с кухни фонарик, разделась в темноте, забралась в постель, поудобнее улеглась на новом матрасе и начала читать, в душе надеясь повторить относительный успех со «Сказками крольчихи Флопси». Я дошла до сцены кораблекрушения и спасения Крузо на острове, пропустила занудные философствования и размышления о религии. На мгновение я остановилась и окинула взглядом спальню, чтобы посмотреть, не изменилось ли что-нибудь. Все оставалось по-прежнему. Единственной переменой были лучи от фар, скользившие по стенам, когда машины сворачивали с дороги напротив моих окон. Послушав, как сама с собой щелкает клювом Пиквик, я вернулась к чтению. Оказывается, я устала куда больше, чем думала, и едва снова взялась за чтение, как, сама не заметив, задремала.

Мне приснился какой-то остров, жаркий и сухой. От легкого ветерка лениво покачивались пальмы, сияло ярко-голубое небо, солнечный свет заливал песок. Я босиком шла по воде вдоль берега, и волны холодили мне ноги. На рифе в нескольких сотнях ярдов от меня лежал разбитый корабль с переломанными мачтами и спутанными снастями. На моих глазах на борт вскарабкался нагой человек, пошарил на палубе, натянул штаны и исчез в трюме.{9} Я подождала немного, но он больше не появлялся, и я двинулась дальше. И там, в тени пальмы, увидела Лондэна. Он сидел и с улыбкой глядел на меня.

— На что ты смотришь? — спросила я, улыбнувшись в ответ и прикрывая глаза от солнца.

— Я и забыл, как ты красива.

— Ой, перестань!

— Я не шучу, — ответил он, вскочил на ноги и крепко обнял меня. — Я так по тебе скучал.

— Я по тебе тоже. Но где ты?

— Точно и сам не знаю, — с растерянным видом ответил он. — Честно говоря, мне кажется, меня вообще нигде нет — разве что здесь, в твоих воспоминаниях.

— Это мои воспоминания? И как они тебе?

— Ну, — ответил Лондэн, — есть тут по-настоящему великолепные места, но есть и страшные. В этом они чем-то похожи на Майорку. Чаю хочешь?

Я огляделась в поисках чая, но Лондэн просто улыбался.

— Я тут недолго, но уже усвоил парочку трюков. Помнишь то местечко в Винчестере, где мы ели булочки с пылу с жару? Помнишь, на втором этаже, когда на улице лил дождь и человек с зонтиком…

— «Дарджилинг» или «ассам»? — спросила официантка.

— «Дарджилинг», — ответила я, — и две порции сливок. Мне с земляникой, а моему другу — с айвой.

Остров исчез. Теперь мы сидели в чайной в Винчестере. Официантка что-то записала в блокнотике, улыбнулась и ушла. Почти все столики занимали симпатичные супружеские пары средних лет, сплошь в твидовых костюмах. Все было так, как я запомнила, — и неудивительно.

— Ловко! — воскликнула я.

— Я тут ни при чем! — рассмеялся в ответ Лондэн. — Это все ты. До самых мелочей. Запахи, звуки — все твое.

Я огляделась вокруг в молчаливом изумлении.

— И я все это могу вспомнить?

— Не совсем, Чет. Еще раз посмотри на наших соседей.

Я повернулась на стуле и окинула чайную взглядом. Все пары были более-менее похожи. Все средних лет, в твидовых костюмах и все говорили с характерным столичным произношением. На самом деле они и не ели, и не разговаривали по-настоящему — просто создавали видимость многолюдной чайной.

— Замечательно, правда? — возбужденно сказал Лондэн. — Поскольку ты не можешь как следует вспомнить всех, кто там был, твой разум просто заполняет комнату обобщенными образами тех, кого ты могла бы увидеть в этой чайной в Винчестере. Так сказать, мнемонические обои. Здесь все кажется знакомым. Столовые приборы как у твоей мамы, картины на стенах — пестрая смесь тех, что висели у нас дома. Официантка — гибрид Лотти, подававшей ланч вам с Безотказэном, и женщины из фаст-фуда. Все белые пятна твоих воспоминаний заполнены чем-то, что ты действительно помнишь. Это примерно как подтасовка фактов для затыкания дыр.

Я снова посмотрела на наших соседей, которые теперь показались мне безликими.

Вдруг я вспомнила кое-что, и это «кое-что» меня ужасно встревожило.

— Лондэн, ты, случаем, не забирался в мои подростковые воспоминания?

— Конечно нет. Это все равно что читать чужие письма.

Услышанное меня обрадовало. Меньше всего мне хотелось посвящать Лондэна в историю своего идиотского увлечения парнем по имени Даррен и потери невинности с этим неумелым идиотом на заднем сиденье угнанного «морриса-восемь». Впервые я пожалела, что у меня хорошая память и что дядя Майкрофт не усовершенствовал свое устройство для ее очистки.

Лондэн налил мне чаю и спросил:

— А как дела в реальном мире?

— Мне надо как-то пробраться в книги, — поведала я ему. — Завтра утром придется поехать на гравиметро в Осаку и попробовать найти миссис Накадзима. Далековато, но кто знает, может, выгорит?

— Осторожно, не…

Лондэн осекся, словно кто-то за моей спиной привлек его внимание. Обернувшись, я увидела того, кого меньше всего хотела бы здесь встретить. Я вскочила, отшвырнула в сторону стул, выхватила пистолет и направила его на высокого мужчину, который только-только вошел в чайную.

— Не поможет! — осклабился Ахерон Аид. — Единственный способ убить меня здесь — забыть обо мне, но ты скорее о своем милом муженьке забудешь.

Я посмотрела на Лондэна, и он возвел очи горе.

— Извини, Чет. Я собирался рассказать тебе о нем. В твоих воспоминаниях он живехонек — но безобиден, уверяю тебя.

Аид велел паре рядом с нами убираться, если им жизнь дорога, и сел на их место, принявшись за их недоеденное печенье с тмином. Он выглядел в точности таким, каким я видела его в последний раз на крыше Торнфильда, — одежда на нем до сих пор немного дымилась. Я даже ощущала сухой жар углей, оставшихся от старого дома Рочестера, почти слышала треск огня и страшный предсмертный вопль Берты, когда Аид сбросил ее вниз. Злодей надменно усмехнулся. В моих воспоминаниях он был в относительной безопасности и знал это: прогнать его я могла, только проснувшись.

Я сунула пистолет в кобуру.

— Привет, Аид, — сказала я ему, садясь на место. — Чаю?

— Мне? Как любезно.

Я налила ему чаю. Он положил в чашку четыре ложечки сахара, перемешал, посмотрел на Лондэна оценивающим взглядом, а потом спросил:

— Так значит, вы и есть Парк-Лейн, да?

— То, что от него осталось.

— И вы с Нонетот любите друг друга?

— Да.

Я взяла Лондэна за руку, словно подтверждая его слова.

— Когда-то и я был влюблен, знаете ли, — проговорил с отрешенной печальной улыбкой Аид. — Даже до безумия — по-своему, конечно. Мы вместе планировали гениальные преступления, а на первую годовщину нашего союза подожгли большой жилой дом. А потом сидели на высоком холме поблизости и смотрели на огонь, озаряющий небеса под вопли перепуганных жителей — они звучали для нас словно симфония.

Он грустно вздохнул.

— Но у нас ничего не вышло. Путь настоящей любви редко бывает гладок. Мне пришлось ее убить.

— Вам пришлось ее убить?

— Да, — вздохнул он, — но я не причинил ей боли и сказал, что мне очень жаль.

— Какая душещипательная история, — пробормотал Лондэн.

— Мы в чем-то похожи, мистер Парк-Лейн.

— Искренне надеюсь, что нет.

— Мы живы только в воспоминаниях Четверг. Она не избавится от меня до самой смерти, как и от вас, — в этом есть некая ирония, не правда ли? Мужчина, которого она любит, и мужчина, которого она ненавидит!..

— Он вернется, — решительно ответила я. — Вернется, как только я вызволю Джека Дэррмо из «Ворона».

Ахерон рассмеялся.

— Я не стал бы так доверять обещаниям «Голиафа». Лондэн мертв, как и я, а то и прочнее — я, по крайней мере, не погиб в раннем детстве.

— Но я прикончила тебя, Аид, — сказала я, передавая ему джем и ножик, чтобы он сделал себе тартинку, — и с «Голиафом» тоже разделаюсь.

— Посмотрим, — задумчиво ответил Ахерон, — посмотрим.

Я подумала о воздушном трамвае и упавшей с неба «испано-суизе».

— А ты не пытался вчера меня убить, Аид?

— Если бы! — ответил он, со смехом размахивая ложечкой для варенья. — С другой стороны, почему бы и нет. Правда, здесь я только в облике твоего воспоминания обо мне. Очень надеюсь, что я все-таки не погиб, и существую где-нибудь в реальном мире, и замышляю, замышляю, замышляю зло!

Лондэн встал.

— Пошли, Чет. Пусть этот паяц облопается нашими булочками. Помнишь, как мы впервые поцеловались?

Чайная внезапно исчезла, ее сменила теплая крымская ночь. Мы снова находились в лагере Аардварк и смотрели на обстрел Севастополя на горизонте. Самый замечательный фейерверк на свете — если забыть, что там происходит на самом деле. Приглушенный расстоянием грохот орудий почти убаюкивал. Мы оба были в полевой форме и стояли рядом, но не прикасались друг к другу — один бог знает, как нам этого хотелось.

— Где мы? — спросил Лондэн.

— Там, где впервые поцеловались, — ответила я.

— Нет! — воскликнул он. — Я помню, как мы с тобой смотрели на бомбардировку, но в тот вечер мы только разговаривали. На самом деле я впервые поцеловал тебя, когда ты везла меня на передовые позиции и мы застряли на минном поле.

Я громко рассмеялась.

— Когда доходит до романтических воспоминаний, выясняется, что у мужчин память дырявая! Мы стояли рядом и отчаянно хотели прикоснуться друг к другу. Ты положил руку мне на плечо, притворившись, будто хочешь что-то мне показать, а я обняла тебя… вот так. Мы ничего не говорили, но когда обнялись, нас словно током прошило!

Мы прикоснулись друг к другу. Все так и случилось. Дрожь пронзила меня, прошла по моему телу с головы до ног, стремительно вернулась в сердце и выступила на шее капельками пота.

— Что ж, — тихо произнес Лондэн через несколько минут. — Твоя версия мне больше нравится. Но если мы поцеловались здесь, тогда ночь на минном поле была…

— Да, — сказала я. — Да, правда.

И мы оказались там. Это было две недели спустя. Как на необитаемом острове, сидели мы возле маленького броневичка ночью, в мертвой тишине посреди минного поля, отмеченного, вероятно, самым большим количеством знаков «Стой! Опасная зона!» в округе.

— Подумают, что ты это нарочно, — сказала я ему, когда невидимые бомбардировщики прогудели у нас над головой, направляясь куда-то, чтобы разбить кого-то в лепешку.

— Насколько я помню, все ограничилось выговором, — заметил он. — И потом, разве мы случайно туда попали?

— То есть ты нарочно заехал на минное поле, дабы меня там поиметь? — со смехом спросила я.

— Ничего подобного, — возразил Лондэн. — Да и опасности никакой.

Он торопливо достал из кармана карту.

— Капитан Птитс нарисовал ее для меня.

— Ах ты коварный негодяй! — воскликнула я, бросая в него пустой жестянкой из-под НЗ. — Я ж перетрусила до ужаса!

— Ага! — ухмыльнулся мой супруг. — Значит, в мои объятия тебя швырнула не любовь, а ужас?

— Ну, — пожала я плечами, — может быть, того и другого понемножку.

Лондэн наклонился ко мне, но тут я кое о чем вспомнила и приложила палец к его губам.

— Но ведь тогда получилось не самым лучшим образом, да?

Он помолчал, улыбнулся и прошептал мне на ухо:

— А на мебельном складе?

— Это уже в твоих мечтах, Лондэн. Хорошо, я намекну. Твоя нога все еще при тебе, и у нас недельный отпуск — по счастливому совпадению, в одно и то же время.

— Это не было совпадением, — улыбнулся Лондэн.

— Опять капитан Птитс?

— Две сотни плиток шоколада, но они того стоили!

— Лонд, ты знаешь, что ты развратник, а? Но ты самый лучший развратник на свете! Короче, — продолжала я, — мы решили проехаться на велосипедах по Валлийской республике.

Пока я говорила, броневичок исчез и ночь растворилась. Мы шли, держась за руки, по небольшому леску к берегу реки. Стояло лето, вода весело бормотала, стекая по камням, пружинистый мох теплым ковром ложился нам под ноги. В голубом небе ни облачка, лучи солнца сквозили в зеленой листве у нас над головами. Мы раздвинули низкие ветви и двинулись на шум водопада, а потом набрели на два прислоненных к дереву велосипеда. Футляры на седлах были открыты, и палатка почти готова, осталось только воткнуть несколько колышков. Сердце у меня забилось сильнее, когда на меня снова нахлынули воспоминания об этом солнечном дне. Мы занялись было палаткой, но на мгновение остановились, охваченные страстью. Я сжала руку Лондэна, а он обнял меня за талию. Он улыбнулся мне своей забавной полуулыбкой.

— Когда я был жив, часто возвращался к этим воспоминаниям, — признался он. — Это одни из моих любимых, и, что удивительно, твоя память большинство деталей сохранила в точности.

— Правда? — спросила я, а он в ответ нежно поцеловал меня в шею.

Я вздрогнула и провела пальцами по его обнаженной спине.

— Абсолютная — щелк! — правда!

— Что ты сказал?

— Ничего — щелк-щелк! — а что?

— О нет! Только не сейчас!

— Что? — спросил Лондэн.

— Мне кажется, я…

— … просыпаюсь.

Но я уже разговаривала сама с собой. Я снова лежала в своей постели в Суиндоне, мое путешествие по воспоминаниям грубо прервала Пиквик, которая смотрела на меня с ковра, держа в клюве поводок и тихонько пощелкивая. Я бросила на нее гневный взгляд.

— Пики, ну ты и паразитка. Только-только что-то хорошее началось — и тут ты!

Она уставилась на меня, не понимая, в чем ее обвиняют.

— Я собираюсь оставить тебя у мамы, — сообщила я ей, садясь в постели и потягиваясь. — Мне надо на пару дней в Осаку.

Она склонила голову набок и с любопытством воззрилась на меня.

— Вы с малышом будете в хороших руках, обещаю.

Под ноги попалось что-то жесткое и щетинистое. Я посмотрела на предмет и усмехнулась про себя. Добрый знак. На ковре лежала старая скорлупа от кокосового ореха. Более того, ноги у меня были в песке! В конечном счете мое вчитывание в «Робинзона Крузо» оказалось не совсем безрезультатным.

Глава 14.

Гравиметро

К концу десятилетия мы намерены создать транспортную систему, которая сможет доставить человека из Нью-Йорка в Токио и обратно всего за два-три часа…

ДЖОН Ф. КЕННЕДИ, президент США

Первоначально для массовых перевозок по земному шару использовались железнодорожный транспорт и дирижабли. Железные дороги были быстры и удобны, но не годились для пересечения океанов. Дирижабли могли покрывать огромные расстояния, но двигались медленно и зависели от погодных условий. В пятидесятые годы путешествие из Австралии в Новую Зеландию обычно занимало десять дней. В 1960 году была введена новая транспортная система — гравиметро. Она позволяла без задержки доставлять пассажиров в отдаленные уголки планет. Поездка в любой пункт назначения — Окленд, Рим, Лос-Анджелес — занимала около сорока минут. Возможно, гравиметро — самое большое достижение инженерной мысли за всю историю человечества.

ВИНСЕНТ ПСИХХ.

Гравиметро — десятое чудо света

Пиквик не желала слезать со своего яйца всю дорогу до маминого дома и принималась нервно щелкать клювом, как только скорость превышала десять миль в час. Я устроила ей гнездо в сушильном шкафу, и она тут же стала хлопотать над яйцом, а остальные дронты тянули шеи, заглядывая в окно в надежде узнать, что же там творится. Пока мама делала мне сэндвич, я позвонила Безотказэну.

— У тебя все нормально? — спросил он. — Твой телефон не отвечал!

— Все в порядке, Без. Что нового в конторе?

— Новости просочились.

— О Лондэне?

— О «Карденио». Кто-то проболтался газетчикам. Скокки-Тауэрс сейчас осаждают репортеры. Лорд Скокки-Маус наорал на Виктора за то, что кто-то из нас якобы выдал тайну.

— Не я.

— И не я. Скокки-Маус уже на этом наварил полмиллиона фунтов — все издатели на свете жаждут получить права на первое издание. И кстати, ТИПА-1 полностью тебя оправдали. Они считают, что раз снайпер из ТИПА-14 вчера утром застрелил Киэлью, то, наверное, ты все-таки была права.

— Как любезно с их стороны. Значит, мой вынужденный отпуск закончился?

— Виктор хочет с тобой поговорить как можно скорее.

— Скажи ему, что я заболела, ладно? Мне надо съездить в Осаку.

— Зачем?

— Лучше тебе не знать. Я перезвоню.

Я повесила трубку, и мама подала мне тост с сыром и чашку чая. Она села напротив и принялась листать захватанный номер «КРОТкой мисс» за последний месяц, тот, в котором напечатали мое фото.

— Мам, есть какие-нибудь новости о Майкрофте и Полли?

— Я получила из Лондона открытку, они живы и здоровы, — ответила она, — но там еще говорилось, что им нужна банка маринованных овощей и динамометрический гаечный ключ. Оставила все это в мастерской Майкрофта, а в полдень прихожу — ничего уже и нет.

— Мам?

— Да?

— Ты часто видишься с папой?

Она улыбнулась.

— Почти каждое утро. Он заходит поздороваться. Иногда я даже даю ему с собой бутерброды…

И тут ее перебил такой рев, будто несколько тысяч труб взвыли разом. Он прокатился по дому, так что даже чашки в шкафу задребезжали.

— Господи! — воскликнула она. — Только не это! Опять мамонты!

Она выскочила за дверь.

Это и вправду был самый настоящий мамонт, заросший густой бурой шерстью и огромный, как танк. Он проломил садовую ограду и теперь подозрительно принюхивался к глициниям.

— Пшел вон! — завопила мама, лихорадочно ища какое-нибудь оружие.

Дронты благоразумно обратились в бегство и спрятались за садовым сарайчиком. Бросив глицинию, мамонт осторожно копнул кривым бивнем грядку с овощами, подцепил морковку и отправил ее в пасть, медленно, с явным удовольствием пережевывая. Мою маму чуть удар не хватил от злости.

— Опять! — гневно закричала она. — Отойди от моих гортензий, ты… ты… животное!

Мамонт, не обращая на нее внимания, залпом всосал все содержимое декоративного пруда и в щепки растоптал садовую мебель.

— Оружие! — вскричала мама. — Дайте мне оружие! Я потом и кровью поливала этот сад, и никакое «возрожденное» травоядное не сожрет его на обед!

Она исчезла в сарае и через мгновение появилась с метлой в руках. Но мамонт мало кого боялся, даже мою мать. В конце концов, он весил в пять раз больше, чем мы обе вместе взятые. И привык делать что хочет. Хорошо хоть сюда все стадо не вломилось.

— Пшел вон! — взвизгнула мама и замахнулась метлой, пытаясь хлопнуть мамонта по заднице.

— Оставьте его! — послышался сзади громкий голос.

Мы обернулись. Через ограду перепрыгнул мужчина в костюме охотника на сафари и бросился к нам.

— Агент Даррелл, ТИПА-13, — задыхаясь, представился он, показав маме жетон. — Только стукните мамонта — и отправитесь под арест.

Гнев моей матери обрушился на ТИПА-агента.

— Значит, он будет пожирать мой сад, а я должна стоять и смотреть?

— Ее зовут Лютик, — поправил Даррелл. — Остальное стадо прошло западнее Суиндона, как и планировалось, но Лютик что-то замечталась. И вы будете стоять и смотреть. Мамонты охраняются законом!

— Отлично! — негодующе воскликнула моя мать. — Если бы вы делали свое дело, как положено, законопослушные граждане вроде меня до сих пор имели бы сады!

Некогда цветущий оазис теперь выглядел так, словно подвергся массированному артобстрелу. Лютик, набившая брюхо маминой зеленью, перешагнула через ограду и удовлетворенно потерлась об уличный фонарь, переломив его, как лучинку. Фонарь упал на крышу машины и разбил лобовое стекло. Лютик еще раз победоносно затрубила, и ее рев наперебой подхватили сигнализации нескольких машин, а вдалеке послышался ответный трубный зов. Мамонтиха постояла, немного послушала и радостно затопала по дороге.

— Мне надо идти! — воскликнул Даррелл, протягивая маме визитку. — Позвоните по этому номеру для получения компенсации. Наверняка вам еще выдадут бесплатную брошюрку «Как сделать ваш сад менее уязвимым для хоботных». До свидания!

Он приподнял шляпу и перепрыгнул через ограду, где его напарник заводил лендровер ТИПА-13. Лютик снова затрубила, и лендровер, взвизгнув покрышками, рванул прочь, оставив нас с мамой одиноко взирать на руины сада. Дронты, поняв, что опасность миновала, выбрались из-за сарайчика и, тихо перещелкиваясь, принялись клевать и рыть раскиданную землю.

— Может быть, устроить японский садик? — вздохнула мама, отшвыривая метлу. — Ох уж эта мне генная инженерия! Когда же кончится восстановление вымерших видов? Говорят, в Нью-Форесте уже живут дикие диатримы!

— Городская легенда, — заверила я ее, и она начала приводить садик в порядок.

Я посмотрела на часы. Если хочу попасть сегодня вечером в Осаку, надо торопиться.

На поезде я доехала до крупного международного терминала гравиметро «Сакнуссем»{10} к западу от Лондона, там вышла и на платформе долго изучала расписание, выяснив, что следующий челнок до Сиднея уходит через час. Я купила билет, прошла контроль и десять минут отвечала на бессмысленные и нудные вопросы представительницы антитеррористической службы.

— У меня нет сумки. — Она недоуменно посмотрела на меня, так что мне пришлось добавить: — То есть она у меня была, но я ее потеряла, когда путешествовала в последний раз. Кажется, гравиметро ни разу не возвращало мне сумку после поездки.

Она немного подумала, а потом сказала:

— Если бы у вас была сумка, если бы вы сами ее укладывали и если бы вы не оставляли ее без присмотра, имелись бы в ней следующие предметы?

Она протянула мне список запрещенных к провозу предметов, и я покачала головой.

— Вы будете ужинать во время поездки?

— А у меня есть выбор?

— Да или нет.

— Нет.

Она посмотрела на следующий вопрос в своем списке.

— С кем рядом вы предпочитаете сидеть?

— Рядом с монашкой или старушкой с вязанием, если можно.

— Хм-м, — задумчиво протянула девушка, тщательно изучая список пассажиров. — Все монашки, бабушки и интеллигентные мужчины, не склонные приставать к женщинам, уже заняты. Боюсь, остались только занудный технарь, адвокат, недовольный судьбой алкоголик и ребенок, которого постоянно тошнит.

— Тогда технарь или адвокат.

Она отметила мое место, а затем заявила:

— О небольшом опоздании челнока на Сидней будет объявлено с небольшим опозданием, мисс Нонетот. Почему запаздывают с объявлением опоздания, пока не известно.

Другая девушка на контроле что-то прошептала ей на ухо.

— Мне только что передали, что причину задержки с объяснением опоздания тоже обнаружат с опозданием. Как только мы выясним, почему объяснение причины задерживается, мы вам сообщим в соответствии с правительственными инструкциями. Если вас не удовлетворяет скорость получения объяснений, можете получить возмещение морального ущерба в размере одного процента. Счастливого пути.

Мне выдали посадочный талон и сказали, к какому выходу идти, когда объявят посадку. Я поблагодарила девушку, купила себе кофе с печеньем и стала ждать. Похоже, гравиметро поразила эпидемия опозданий. Вокруг меня сидели усталые пассажиры, ожидавшие своего рейса. В теории каждая поездка занимала меньше часа, вне зависимости от пункта назначения, но даже если когда-нибудь изобретут скоростной челнок, за двадцать минут доставляющий вас в другое полушарие, вы все равно четыре часа просидите на каждом конце, дожидаясь получения багажа или таможенной проверки.

Снова ожил громкоговоритель.

— Вниманию пассажиров челнока рейсом на Сидней: отправление в одиннадцать часов четыре минуты! Задержка вызвана слишком большим количеством объяснений задержки, предлагаемых службой объяснений гравиметро. А сейчас мы рады сообщить вам, что, поскольку найдено применение избыточным объяснениям, челнок на Сидней, отправление в одиннадцать часов четыре минуты, готов вас принять. Вход номер шесть.

Я допила кофе и стала пробираться сквозь толпу туда, где нас ждала капсула. Мне уже несколько раз доводилось ездить на гравиметро, но на глубинном челноке — никогда. Свое последнее кругосветное путешествие я проделала на надмантиевых капсулах, больше похожих на поезда. Я прошла паспортный контроль, вошла в салон, и две стюардессы показали мне мое место. Застывшими улыбками они напоминали чемпионок по синхронному плаванию. Моим соседом оказался мужчина с копной черных растрепанных волос, читавший номер «Занимательных историй».

— Привет, — сказал он негромко, без всякого выражения. — Раньше на глубинке ныряли?

— Никогда.

— Это лучше американских горок, — решительно заявил он и вернулся к своему журналу.

Я пристегнулась. Рядом со мной сел высокий мужчина лет сорока в мешковатом клетчатом костюме. Физиономию его украшали пышные рыжие усы, а в петлице торчала гвоздика.

— Привет, Четверг! — дружески поздоровался он, протягивая руку. — Разрешите представиться: Острей Ньюхен.

Я в изумлении уставилась на него, и он рассмеялся.

— Нам необходимо поговорить, к тому же я никогда прежде не ездил на гравиметро. И как функционирует эта штука?

— Гравиметро? Это туннель, проходящий через центр Земли. Всю дорогу до Сиднея мы проделаем в состоянии свободного падения. Но… но… но как вы нашли-то меня?

— У беллетриции везде есть глаза и уши, мисс Нонетот.

— Ньюхен, пожалуйста, давайте начистоту, или я стану самым сложным вашим клиентом.

Адвокат с интересом рассматривал меня, а стюардесса монотонным голосом зачитывала правила техники безопасности, под конец предупредив, что, пока сила тяжести не восстановится до сорока процентов, туалетом пользоваться нельзя.

— Вы ведь работаете в ТИПА-Сети? — спросил Ньюхен, как только мы устроились и поместили весь багаж в мешки на молниях.

Я кивнула.

— Беллетриция — это полиция, следящая за порядком внутри книг ради сохранения целостности популярного чтива. Печатное слово только с виду прочное, но в наших кругах выражение «подвижная литера» имеет куда более глубокий смысл, чем в вашем мире.

— Финал «Джен Эйр», — прошептала я, внезапно осознав, в чем дело. — Я же его изменила, да?

— Боюсь, что так, — кивнул Ньюхен, — только не признавайтесь в этом никому, кроме меня. Это самое большое вторжение в литературный шедевр с тех пор, как кто-то затеял такую свару с Великаном Отчаянием у Теккерея, что нам пришлось уничтожить весь текст целиком.

— До начала падения осталось две минуты, — объявил пилот. — Просим вас занять места, пристегнуться и проверить, пристегнуты ли дети.

— И что теперь? — спросил Ньюхен.

— Вы правда ничего не знаете о гравиметро?

Мой собеседник огляделся по сторонам и понизил голос.

— По мне, в вашем мире все какое-то странное, Нонетот. Я прибыл из страны наглухо застегнутых черных пальто и глубоких теней, запутанных сюжетов, запуганных свидетелей, криминальных боссов, любовниц гангстеров, баров с сомнительной репутацией и пугающих развязок за шесть страниц до конца.

Наверное, вид у меня был растерянный, потому что он еще понизил голос и прошептал:

— Я выдуманный, мисс Нонетот. Я из детективного сериала о Перкинсе и Ньюхене. Надеюсь, читали?

— Боюсь, что нет, — призналась я.

— Ограниченный тираж, — вздохнул Ньюхен. — Но у нас хороший отзыв в «Книжном обозрении». Меня там назвали «хорошо выписанным и забавным персонажем… с несколькими запоминающимися чертами». «Крот» поместил нас в списке «Книг недели», но «Жаб» был не столь благосклонен… впрочем, кто станет слушать этих критиков?

— Вы — из книги? — наконец сообразила я.

— Только никому об этом не говорите, ладно? — поспешно сказал он. — А теперь расскажите мне про гравиметро.

— Ну, — ответила я, собираясь с мыслями, — через несколько минут капсула войдет в воздушный шлюз и начнется разгерметизация…

— Разгерметизация? Зачем?

— Трение необходимо свести к минимуму. Никакого сопротивления воздуха. Сильное магнитное поле не дает капсуле касаться стенок шахты. Мы просто пробудем в свободном падении все восемь тысяч миль до Сиднея.

— Значит, из любого города можно «глубинкой» добраться до любого другого?

— С Сиднеем и Токио связаны только Лондон и Нью-Йорк. Если вы хотите попасть из Буэнос-Айреса в Окленд, вам надо сначала надмантиевым рейсом добраться до Майами, затем до Нью-Йорка, нырнуть до Сиднея, а потом снова в надмантиевой капсуле до Окленда.

— И как быстро движется капсула? — чуть нервничая, спросил Ньюхен.

— Четырнадцать тысяч миль в час, — отозвался мой сосед из-за журнала, — не больше и не меньше. Мы будем падать все быстрее, но с уменьшающимся ускорением до самого центра Земли, где достигнем максимальной скорости. Как только минуем центр, скорость начнет снижаться, а в Сиднее упадет до нуля.

— Это не опасно?

— Нисколечко! — заверила я его.

— А что, если нам навстречу попадется другая капсула?

— Такого не может быть. В каждой шахте только одна капсула.

— Это верно, — подтвердил мой занудный сосед. — Беспокойство может внушать только потенциальный отказ магнитной системы, которая не дает керамической шахте и нам вместе с ней расплавиться в жидкой магме.

— Не слушайте его, Ньюхен.

— А такое возможно? — спросил адвокат.

— Прежде никогда не случалось, — мрачно ответил технарь, — а если и случалось, нам об этом точно не рассказывали.

Ньюхен некоторое время сидел в задумчивости.

— До начала свободного падения осталось десять секунд, — снова послышалось объявление.

Трансляция сообщений из кабины прекратилась, и все напряглись, подсознательно отсчитывая секунды. В первые мгновения спуска кажется, будто на огромной скорости съезжаешь с горбатого моста, но легкая тошнота, сопровождавшаяся охами пассажиров, вскоре сменилась странным и почему-то даже радостным ощущением невесомости. Многие только для этого и «ныряют». Я повернулась к Ньюхену.

— Как вы?

Он кивнул и выдавил слабую улыбку.

— Немного… странно, — сказал он наконец, глядя на плавающий у него перед носом кончик собственного галстука.

— Значит, меня обвиняют во вторжении в художественное произведение?

— Вторжение второго класса в художественное произведение, — поправил Ньюхен, громко сглотнув. — Не такое тяжкое обвинение, как в случае намеренного вмешательства, но даже если мы сумеем доказать, что вы улучшили сюжет «Джен Эйр», возбудить дело все равно придется. В конце концов, мы не можем позволить людям вламываться в текст «Маленьких женщин», чтобы спасти Бет, правда?

— А вы способны им воспрепятствовать?

— Конечно нет. Они все равно пытаются. Когда предстанете перед судом, отрицайте все и притворитесь, что даже не понимаете сути обвинения. Я постараюсь добиться отсрочки по причине горячего одобрения читателей.

— А это поможет?

— Помогло, когда Фальстаф незаконным образом проник в «Виндзорских насмешниц» и подгреб под себя весь сюжет, изменив повествование. Мы думали, его вышлют назад во вторую часть «Генриха IV». Но нет, его поведение оправдали. Судья оказался фанатом оперы, может быть, это и повлияло. А про вас случайно оперу никто не написал, Верди там или Воан-Уильямс?[14]

— Нет.

— Жаль.

Ощущение невесомости длилось недолго. Скорость торможения возросла, и мы постепенно начали снова ощущать собственный вес. Когда сила тяготения достигла сорока процентов нормальной, в кабине погасли предупредительные огни и нам разрешили передвигаться по салону.

Технарь-зануда справа от меня опять забубнил:

— Но настоящая красота гравиметро — в его простоте. Поскольку сила тяжести всегда одинакова, вне зависимости от наклона шахты, поездка в Токио занимает ровно столько же времени, сколько и до Нью-Йорка, и точно столько же мы добирались бы до Карлайла, не будь удобнее обычным поездом. Да что там, — продолжал он, — если бы мы могли использовать волновую индукцию для разгона капсулы на всем протяжении туннеля, мы вылетали бы из него на скорости свыше семи миль в секунду, на второй космической!

— А потом полетели бы на Луну, — сказала я.

— Уже летали, — заговорщически прошептал технарь. — На темной стороне Луны уже построена база для секретных правительственных экспериментов. Там установлены передатчики, контролирующие наши мысли и действия путем трансляции излучения на Эмпайр-стейт-билдинг по межпланетным каналам, а принадлежат они инопланетянам, которые хотят завладеть нашим миром и для этого заключили специальное соглашение с корпорацией «Голиаф» и вступили в тайный сговор с мировыми лидерами, известный как «ложковилка».

— Только не говорите мне, что в Нью-Форесте живут настоящие диатримы.

— Откуда вы знаете?

Я отвернулась, и через тридцать восемь минут после отправления из Лондона мы прибыли в Сиднейский док. Еле слышно щелкнул магнитный замок, не давая капсуле соскользнуть обратно в туннель. Когда погасли предупредительные огни и давление в шлюзе достигло нормального уровня, мы вышли наружу и убрались подальше от технаря, а то он уже вознамерился поведать всем желающим, что корпорация «Голиаф» виновна во вспышке оспы.

Ньюхен, которому, видимо, по-настоящему понравилось «нырять», проводил меня до багажного отделения, потом посмотрел на часы и заявил:

— Что же, мне пора. Спасибо за беседу. Мне надо вернуться и в очередной раз защищать Тесс. В оригинальном замысле Харди ее оправдывают. Послушайте, постарайтесь придумать какие-нибудь смягчающие обстоятельства. Если не получится, соврите как-нибудь покрасочнее. Чем невероятнее, тем лучше.

— И это ваш лучший совет? Давать ложные показания?

Ньюхен вежливо кашлянул.

— Сообразительный адвокат может потянуть за разные ниточки, мисс Нонетот. Они собираются выставить свидетелями против вас миссис Фэйрфакс и Грейс Пул. Расклад не ахти, но пока дело не проиграно, оно не проиграно. Говорили, что у меня не получится снять с Генриха Пятого обвинение в военных преступлениях — это когда он приказал перебить французских военнопленных, — но мне это удалось. Та же история с Максом де Винтером и обвинением его в убийстве. Никто и не думал, что он вообще сумеет отмазаться. Кстати, а вы не передадите вот это письмо той самой красотке, Торпеддер? Очень буду вам благодарен.

Он достал из кармана мятый конверт и уже собирался уйти.

— Постойте! — окликнула его я. — Где и когда состоится слушание?

— Я не сказал? Простите. Обвинение выбрало «Процесс» Кафки. Поверьте, я тут ни при чем. Завтра в девять двадцать пять. Вы говорите по-немецки?

— Нет.

— Тогда возьмем английский перевод романа. Входите в конец второй главы. Наше дело после господина К. Запомните, что я сказал. Пока!

И прежде чем я успела спросить, как попасть в головоломный шедевр хитросплетений кафкианской бюрократии, он исчез.

Спустя полчаса надмантиевое гравиметро доставило меня в Токио. На улицах было почти пусто, я пересела на воздушный трамвай до Осаки и вышла в деловом районе в час ночи, спустя четыре часа после отъезда из «Сакнуссема». Я сняла номер в отеле и просидела всю ночь, глядя на мерцающие огни и думая о Лондэне.

Глава 15.

Осака. Все чудесатее и чудесатее[15]

Впервые я узнала, что обладаю странной и необыкновенной способностью нырять в книги, еще девочкой, когда училась в английской школе в Осаке, где преподавал мой отец. Мне велели встать и прочесть для всего класса отрывок из «Винни-Пуха». Я начала с девятой главы: «Дождик лил, лил и лил», а потом внезапно замолчала, потому что ощутила, как вокруг меня быстро вырастает лес, простирающийся на сто акров. Я захлопнула книжку и вернулась в класс, мокрая и испуганная. Потом я уже спокойно перенеслась в этот лес из собственной спальни и пережила там чудесные приключения. Но даже в нежном возрасте я была осторожна и никогда не меняла главных сюжетных линий. Разве что научила Кристофера Робина читать и писать.

О. НАКАДЗИМА.

Книгофессиональные приключения

Осака уступал Токио в суматошности, но жизнь в нем тоже кипела. Утром я позавтракала в отеле, купила номер «Дальневосточного Жаба» и, прочитав новости с местной точки зрения, взглянула на русские дела под новым углом. За завтраком я размышляла, как найти одну-единственную женщину среди миллионного городского населения. Какие-либо сведения о ней, кроме фамилии и того, что она прекрасно владеет английским, у меня отсутствовали. Первым делом я попросила консьержку скопировать для меня все номера всех Накадзим из телефонной книги. И пришла в ужас, когда узнала, что Накадзима — весьма распространенная фамилия. Их оказалось две тысячи семьдесят девять. Я позвонила наугад по первому попавшемуся номеру, и со мной в течение десяти минут беседовала очень любезная миссис Накадзима. Не поняв ни единого слова, я горячо поблагодарила ее, вздохнула, заказала большой кофейник в номер и принялась за работу.

Поговорив по телефону с триста пятьдесят первым Накадзимой, который не умел нырять в книги, усталая и злая, я уже начала подумывать, что занимаюсь бесполезным делом: если миссис Накадзима переселилась в далекую предысторию «Джен Эйр», то вряд ли у нее под рукой имеется телефон.

Я вздохнула, потянулась как следует, со стоном, похрустывая затекшими суставами, допила кофе и решила немного прогуляться в надежде расслабиться. По дороге я просматривала скопированные страницы, пытаясь придумать, как бы сузить зону поиска. Но тут мое внимание привлекла куртка какого-то молодого человека.

На Дальнем Востоке очень популярны куртки и футболки с английскими надписями. Порой они не лишены смысла, порой это просто набор слов, кажущихся молодым японцам столь же модными, сколь изысканными представляются нам иероглифы кэндзи.{11} Мне попадались куртки со странными надписями вроде «100 % Шевроле ОК летчик», «Эскадронный фильм Пратта и Уитни», так что я уже была готова ко всему. Но куртка, которая замаячила передо мной сейчас, превосходила все мыслимое и немыслимое. Это была хорошая кожаная куртка с вышитой на спине надписью:

«СЛЕДУЙ ЗА МНОЙ, МАЛЫШКА НОНЕТОТ!»

Так я и поступила. Прошла за молодым японцем около двух кварталов и тут заметила вторую куртку с такой же надписью. За мостом мне попалась на глаза куртка с надписью «ТИПА, сюда», а потом «Джен Эйр — форева!» Я бросилась за «Плохим парнем Голиафом». Но на этом сюрпризы не заканчивались: словно следуя какому-то загадочному зову, все люди в таких куртках, кепках и футболках шли в одну и ту же сторону. В голове внезапно зашевелились воспоминания о рухнувшей с неба «испано-суизе» и засаде на воздушном трамвае. Я нашарила в кармане энтроскоп и встряхнула: рис и чечевица слегка разделились. Энтропия падала. Я быстро развернулась и пошла в обратном направлении, сделала три шага, и тут у меня сложился рискованный план. Собственно, а почему бы не заставить падение энтропии работать на меня? Я дошла по надписям до ближайшей торговой площади и там увидела, что рис и чечевица, невзирая на встряхивания, образовали спиралевидный узор. Плотность совпадений достигла максимума: все, кто только попадался мне на глаза, щеголяли соответствующими надписями. «Майкротех», «Шарлотта Бронте», «Испано-суиза», «Голиаф» и эмблема воздушного трамвая «Скайрейл» виднелись на шляпах, куртках, зонтиках, рубашках, сумках. Я озиралась по сторонам, отчаянно пытаясь угадать, где находится эпицентр совпадений. И он нашелся. На пятачке посреди шумного рынка, по какой-то необъяснимой причине свободном, перед маленьким столиком восседал старичок, смуглый, как ореховая скорлупа, и совершенно лысый, а из-за столика у меня на глазах поднялась молодая женщина. Закрепленный на чемоданчике старика помятый лист картона на восьми языках сообщал, что его хозяин предсказывает судьбу и гадает. Английская надпись гласила: «У меня есть ответы на все ваши вопросы». Разумеется, все, что он скажет, непременно сбудется, и, если учесть, какими изощренными способами мой незримый враг пытался со мной покончить, старичок, весьма вероятно, предскажет мою гибель, хотя вряд ли она воспоследует немедленно, прямо за его столиком. Я подошла поближе к гадателю и снова встряхнула энтроскоп. Узор стал более четким, но зерна не разделились пополам, как я хотела. Старичок заметил мое смятение и поманил меня рукой.

— Парасю! — прочирикал он. — Парасю сюда! Весе саказу!

Я остановилась и огляделась в поисках подвоха. Ничего. Совершенно мирная площадь в процветающем районе большого японского города. Что бы ни припас для меня мой неизвестный враг, он точно использует эффект неожиданности.

Я все еще колебалась, не зная, стоит ли подходить к гадателю. Дело решила футболка, надпись на которой не имела ко мне никакого отношения. Стоит упустить этот шанс, и мне уже никогда не найти миссис Накадзима. Достав из кармана шариковую ручку, я нажала на кнопку и решительно зашагала к улыбавшемуся мне во весь рот человечку.

— Ходи сюда! — зазывал он на ломаном английском. — Весе саказу! Хоросо саказу!

Но я не остановилась. На подходе к гадателю я сунула руку в сумку и вытащила наугад один листок из списка Накадзим, а поравнявшись со смуглым старичком, ткнула наугад ручкой в страницу и пустилась бежать. И тотчас же в то место, где я стояла секунду назад, ударила молния, поразив неудачливого предсказателя. Толпа испуганно ахнула. Я неслась сломя голову, пока снова не оказалась среди простых рубашек поло и обычных фирменных лейблов, там, где мой энтроскоп снова показывал случайный разброс зерен. Я рухнула на скамейку перевести дух, снова ощутила тошноту, и меня чуть не вывернуло в ближайший мусорный контейнер, к великому ужасу сидевшей рядом маленькой пожилой женщины. Мне чуть полегчало. Я посмотрела на проткнутый ручкой адрес. Если совпадения достигли максимума, как я надеялась, то это просто обязана быть та миссис Накадзима, которая мне нужна. Я повернулась к своей соседке, чтобы спросить дорогу, но ее и след простыл. Пришлось выяснять у прохожих, как добраться до моей миссис Накадзима. Похоже, небольшое количество отрицательной энтропии еще осталось — до цели оказалось не больше двух минут пешком.

Многоквартирный дом, к которому я направлялась, имел довольно обшарпанный вид. Замазанные строительным раствором трещины успели разойтись заново, а грязь на отслаивающейся краске висела клочьями. Внутри, в маленьком вестибюльчике, пожилой консьерж смотрел японскую версию «Морж-стрит, 65». Он направил меня на пятый этаж, где в конце коридора и обнаружилась квартира миссис Накадзима. Лак на двери потерял блеск, бронзовая дверная ручка потускнела и покрылась пылью. Тут уже давно никто не бывал. К моему удивлению, ручка легко повернулась и дверь чуть приоткрылась. Я постояла, огляделась по сторонам, распахнула дверь и вошла.

Миссис Накадзима жила в совершенно обычной квартире. Три комнаты, ванная и кухня. Стены и потолок беленые, пол — из светлого дерева. Впечатление складывалось такое, будто она уехала отсюда несколько месяцев назад и забрала с собой почти все. Единственным заметным исключением являлся маленький столик у окна в гостиной, на котором помещались четыре тоненькие книжки в кожаных переплетах и бронзовый светильник. Я взяла верхнюю книжку. На обложке было вытиснено «Беллетриция», а под надписью — незнакомая мне фамилия. Открыть книгу мне не удалось. Попыталась открыть вторую книжку — с тем же успехом, но затем увидела третью и остановилась. Легко коснулась тонкой брошюрки, кончиками пальцев смахнула слой пыли на корешке. Волосы на голове зашевелились, по телу пробежала дрожь. Но не от страха. Просто меня осенило: эта книга откроется обязательно. Потому что на обложке стояло мое собственное имя. Меня ждали. Я открыла книгу. На титульном листе миссис Накадзима записала для меня четким почерком краткие указания:

«Для Четверг Нонетот, в предвкушении плодотворного сотрудничества и приятного времяпрепровождения в беллетриции. Я впустила вас в книгу, когда вам было девять лет, но теперь вы должны проделать это самостоятельно — вам это по силам, и вы это сделаете. Также советую поторопиться: пока вы это читаете, по коридору шагает мистер Дэррмо-Какер, и пришел он явно не ради сбора пожертвований для детей погибших агентов Хроностражи.

Миссис Накадзима».

Я подбежала к двери и успела задвинуть щеколду, как раз когда дверная ручка задергалась. Повисла пауза. Затем в дверь забарабанили.

— Нонетот! — послышался знакомый голос Дэррмо-Какера. — Я знаю, вы здесь! Впустите меня, и мы вернем Джека вместе!

За мной следили, однозначно. До меня вдруг дошло, что «Голиафу» куда важнее узнать способ проникновения в книги, чем заполучить обратно Джека. У них в бюджете отдела по разработке передового оружия зияла дыра в несколько миллиардов, и Прозопортал — любой Прозопортал — как раз поможет ее залатать.

Я послала его к чертям и вернулась к книге.

На первой странице под большим заголовком «СНАЧАЛА ПРОЧТИ МЕНЯ!» содержалось описание какой-то библиотеки. Второго приглашения мне не требовалось. Дверь прогнулась под тяжелым ударом, и краска возле замка пошла трещинами. Если это Хренс и Редькинс, створки долго не выдержат.

Я расслабилась, глубоко вздохнула, откашлялась и громко, четко и уверенно прочла текст. Никогда еще я так не читала.

— Это был длинный, темный, обшитый деревянными панелями коридор, уставленный шкафами с книгами от самого пола, устланного роскошным ковром, до сводчатого потолка…

Я читала, а удары становились все крепче. Наконец дверная рама треснула возле петель и рухнула внутрь вместе с Хренсом, который тяжело приземлился сверху, а на него навалился Редькинс.

— По ковру шел геометрический узор, а потолок украшали рельефы со сценами из античных…

— Нонетот! — вскричал Дэррмо-Какер, просовывая голову над копошащимися друг на друге в попытках встать Хренсом и Редькинсом. — Вы почему поехали в Осаку? Мы так не договаривались! Я же велел держать меня в курсе! Ничего с вами не случится…

Но что-то и впрямь происходило. Нечто новое, нечто иное. Отвращение, питаемое мной к «Голиафу», желание убраться отсюда как можно скорее, ясное понимание того, что, не попав в книгу, я никогда больше не увижу Лондэна, — все это придало мне сил и помогло пересечь границу, остававшуюся почти непреодолимой с того дня, как я впервые попала в «Джен Эйр» в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году.

— Высоко над головой через равные промежутки виднелись красивые круглые окна, сквозь которые проникал дневной свет…

Дэррмо-Какер вроде бы бросился ко мне, но начал расплываться, сделался смутным и бесплотным, и, хотя губы его шевелились, звук долетал до меня лишь через секунду. Я не отрываясь читала, и комната вокруг меня начала исчезать.

— Нонетот! — заорал голиафовец. — Вы еще пожалеете об этом, обещаю!

Я упорно читала дальше.

— …подчеркивая торжественную атмосферу библиотеки…

— Сука! — услышала я крик моего преследователя. — Хватайте ее!..

Но слова его растворились в пустоте. Комната словно наполнилась утренним туманом, потом все потемнело. По телу пробежала легкая дрожь — и в следующее мгновение меня не стало.

Я дважды моргнула, но Осака осталась где-то далеко. Закрыв книгу, я аккуратно убрала ее в карман и огляделась. По обе стороны от меня простирался обшитый деревянными панелями длинный темный коридор, вдоль которого от покрытого роскошным ковром пола до сводчатого потолка высились бесконечные книжные шкафы. По ковру шел элегантный геометрический узор, потолок украшали рельефы на античные темы, а с каждого карниза взирал бюст писателя. Высоко над головой через равные промежутки виднелись круглые окна, сквозь которые проникал дневной свет, отражаясь на полированном дереве. В библиотеке царила торжественная атмосфера. Вдоль стен тянулся длинный ряд читальных столов с бронзовыми лампами под зелеными абажурами. Библиотека казалась бесконечной, оба конца коридора терялись в полумраке. Но это не имело значения. Описывать библиотеку — все равно что любоваться картиной Тёрнера и при этом рассказывать о красоте рамы. Полки от пола до потолка были заставлены книгами. Сотни, тысячи, миллионы книг. В твердом переплете, в мягком, в кожаном, неправленые гранки, рукописи — все. Я подошла ближе и легонько провела пальцами по старинным фолиантам. Они оказались теплыми на ощупь. Я наклонилась и приложила ухо к корешкам. До меня донесся далекий гул, разговоры людей, шум машин, крики чаек, смех, шуршание прибоя по камням, ветер в зимнем лесу, далекий раскат грома, смех играющих детей, молот кузнеца — миллионы звуков одновременно. И тут на меня снизошло озарение, словно застилавшие разум тучи на мгновение раздвинулись и я с беспредельной ясностью осознала, что представляют собой все эти книги. Это были не просто слова на бумаге, призванные вызывать в нас ощущение реальности, — каждая из этих книг сама являлась реальностью. И сходства с теми, что я читала дома, они имели не больше, чем фотография с оригиналом. Эти книги были живыми!

Я медленно шла по коридору, осторожно ведя пальцами по корешкам, наслаждаясь этим мягким, уютным постукиванием и то и дело примечая знакомые названия. Через несколько сотен ярдов передо мной возник перекресток — один коридор пересекал другой. Посередине виднелась круглая шахта, куда уходила приваренная к стене винтовая лестница с коваными перилами. Я опасливо заглянула в бездну. В каких-нибудь тридцати футах внизу виднелся еще один этаж, в точности такой же, как этот. Но в середине его я заметила еще одно круглое отверстие, сквозь которое различила еще один этаж, а за ним еще и еще. Я подняла голову. Надо мной маячило то же самое — круглый колодец и винтовая лестница, уходящая в головокружительную высоту. Я оперлась на перила и снова обвела взглядом огромную библиотеку.

— Ну что же, — произнесла я в пространство, — похоже, я уже не в Осаке.

Глава 16.

Разговор с Котом

Чеширский Кот был первым персонажем, повстречавшимся мне в беллетриции, а его неожиданные появления изрядно скрасили мое пребывание в мире книг. Он надавал мне множество советов. Некоторые оказались полезны, некоторые — так себе, а иные нелогичны до абсурда: как вспомню о них, голова идет кругом. Но за все это время я так и не выяснила, сколько ему лет, откуда он взялся и куда исчезал. Это одна из тайн беллетриции, пусть и не самая величественная.

ЧЕТВЕРГ НОНЕТОТ.

Беллетрицейские хроники

— Надо же, посетитель! — воскликнул кто-то у меня за спиной. — Какой приятный сюрприз!

Я обернулась и с изумлением обнаружила у себя за спиной огромного роскошного полосатого кота, устроившегося на самом краешке верхней полки. В его взгляде неповторимым образом сочетались безумие и благодушие. Он сохранял полную неподвижность, только время от времени подергивал кончиком хвоста. Я никогда прежде не встречала говорящих котов, но, как утверждал отец, хорошие манеры еще никого не подводили.

— Добрый день, мистер Кот.

Кот широко раскрыл глаза, и улыбка с его морды исчезла. Он несколько секунд оглядывал коридор, а затем спросил:

— Это вы мне?

Я подавила смех.

— Я больше никого здесь не вижу.

— А! — снова расплылся в улыбке Кот. — Это потому, что вы временно страдаете кошачьей слепотой.

— Никогда не слышала о такой болезни.

— Это необычная болезнь, — беззаботно ответил он, лизнув лапу и пригладив усы. — Думаю, вы слыхали о курительной слепоте, когда не видишь куриц?

— Куриной, не курительной, — поправила я его.

— Да какая разница.

— А если у меня кошачья слепота, — продолжала я, — то как же я вижу вас?

— Может, сменим тему? — парировал Кот, обводя лапой коридор. — Как вы находите библиотеку?

— Она очень большая, — прошептала я, глядя по сторонам.

— Две сотни миль в диаметре, — небрежно заметил Кот и заурчал. — Тридцать один этаж над землей и тридцать один внизу.

— Наверное, у вас тут по экземпляру всех книг, — сказала я.

— Всех книг, что когда-либо были написаны, — поправил меня Кот. — И еще некоторых.

— И сколько их?

— Ну, я сам не считал, но уж всяко больше десятка.

Кот осклабился и заморгал огромными зелеными глазами, и я вдруг сообразила, где он мне встречался.

— Вы ведь Чеширский Кот, правда?

— Я был Чеширским Котом, — чуть печально отозвался он. — Но границы графства перенесли, и теперь я, строго говоря, единственный и полномочный представитель Уоррингтонских котов, но это звучит уже не так внушительно. Вам у нас понравится, здесь все не в своем уме.

— Но мне не хочется оказаться среди сумасшедших, — возмутилась я.

— Что поделаешь, — ответил Кот. — Мы тут все такие. Я не в своем уме. Вы не в своем.

Я щелкнула пальцами.

— Минутку! Точно такой же разговор вы ведете в «Алисе в Стране чудес», сразу после того как младенец превратился в поросенка!

— А! — ответил Кот, раздраженно дернув хвостом. — Думаете, сумеете написать свой собственный диалог, да? Я вижу людей насквозь. И зрелище это не из приятных. Но пожалуйста. Кстати, младенец превратился не в поросенка, а в пол-рысенка.

— Помилуйте, в поросенка.

— Пол-рысенка, — уперся Кот. — Кто в книге был, вы или я?

— Однозначно в поросенка, — настаивала я.

— Ладно же! — воскликнул Кот. — Сейчас пойду и проверю. И вот тогда у вас будет очень глупый вид, обещаю!

С этими словами он исчез.

Я немного постояла, размышляя, может ли случиться со мной что-нибудь еще более странное. Когда я пришла к выводу, что вряд ли, начал снова появляться Кот — сначала хвост, потом тело и наконец голова и рот.

— Ну? — спросила я.

— Все верно, — проворчал Кот. — Поросенок. Слух у меня неважный, думаю, все из-за перца. Кстати, чуть не забыл. Вас направляют стажером к мисс Хэвишем.

— Мисс Хэвишем? Из «Больших надежд»?

— А что, есть другие? Все будет хорошо, только не упоминайте о свадьбе.

— Постараюсь. Ой, подождите… Вы сказали, стажером?

— Конечно. Попасть сюда — только половина дела. Если хотите стать одной из нас, вам придется учиться с нуля. Сейчас вы умеете только путешествовать. Когда немного попрактикуетесь, может быть, научитесь точно приземляться на нужную страницу. Но если пожелаете углубиться в предысторию или забраться дальше сносок, придется пройти полный курс. Когда мисс Хэвишем вас вымуштрует, вы сможете спокойно посещать наброски, вымаранных персонажей или давным-давно выброшенные главы, хотя смысла в этом мало, а то и вовсе нет. Кто знает, может, вам посчастливится отыскать сущность книги, центральный нерв энергии, который связывает роман воедино.

— Вы имеете в виду корешок? — уточнила я, еще не искушенная в тонкостях беллетриции.

Кот раздраженно хлестнул хвостом.

— Нет, глупышка, идею, мысль, искру. Стоит увидеть первый замысел книги, как все, что вы когда-либо видели или чувствовали, покажется вам не более волнующим, чем старые тапочки. Постарайтесь вообразить следующее: вы сидите на мягкой травке теплым летним вечером, глядя на восхитительный закат. Откуда-то доносится берущая за душу музыка, а в руках у вас чудесная книга. Ощутили?

— Думаю, да.

— Отлично, теперь представьте себе большую миску теплой сметаны и прочувствуйте, как вы лакаете ее медленно-медленно, пока не вымажете все усы.

Чеширский Кот сладострастно вздрогнул.

— Если проделать все это и умножить на тысячу, тогда, возможно — только возможно, — вы получите кое-какое представление о том, о чем идет речь.

— А сметану можно пропустить?

— Как угодно. В конце концов, это всего лишь мечты.

И, дернув хвостом, Кот исчез. Я обернулась, ища его взглядом, и с удивлением обнаружила собеседника на другом шкафу по другую сторону коридора.

— Для стажера вы староваты, — продолжал Кот, складывая лапы и пристально, я бы даже сказала, нахально рассматривая меня. — Мы вас ждали почти двадцать лет. И где вас носило?

— Я… я… я не знала, что умею вот так.

— То есть вы хотите сказать, знали, что не умеете? Это не одно и то же. Но как по-вашему, вы способны помочь нам здесь, в беллетриции?

— Я правда не знаю, — вполне честно ответила я, хотя в глубине души данный путь казался мне единственной надеждой вернуть Лондэна. Но я не понимала, зачем он задает мне все эти вопросы, и потому спросила: — А вы-то чем занимаетесь?

— Я библиотекарь, — горделиво ответил Кот.

— В вашем ведении находятся все эти книги?

— Конечно. Можете задать мне любой вопрос.

— «Джен Эйр», — сказала я, желая просто узнать, где она стоит, но, когда Кот начал отвечать, поняла, что быть библиотекарем здесь совсем не то, что у меня дома.

— Семьсот двадцать восьмой пункт в списке наиболее читаемых романов, — заученным тоном, как попугай, ответил Кот. — Общее число прочтений на данный момент — восемьдесят два миллиона пятьсот восемьдесят одна тысяча четыреста тридцать. Количество читающих на данный момент — восемьсот двадцать девять тысяч триста двадцать один. Из них тысяча четыреста двадцать один читают роман, пока мы с вами разговариваем. Хороший показатель. Вероятно, на количество повлияли частые упоминания романа в новостях.

— А какая книга наиболее популярна?

— На настоящий момент или вообще?

— Вообще.

Кот на мгновение задумался.

— Если говорить о прозе, то «Убить пересмешника». И не только потому, что мы от нее без ума, но еще и потому, что это единственная книга из написанных позвоночными, как следует переведенная для членистоногих. А если уж вам удалось проделать трещинку в панцире омарового рынка — пардон за каламбур, — то через миллиард лет вам действительно придется сбывать эти книги из-под полы. Для членистоногих ее название выглядит как «Ткилтликикислкикскли», или, в литературном переводе, «Прошлое несуществующее состояние морского ангела». Аттикус Финч превращается в омара по имени Тклики и защищает мечехвоста по имени Кликифлик.

— И как перевод по сравнению с оригиналом?

— Неплох. Хотя от сцены с креветками просто жуть берет. Кстати, благодаря читателям-ракообразным Дафна Фаркитт тоже попала в список лидеров.

— Дафна Фаркитт? — удивленно отозвалась я. — Эта чушь?

— Только для нас. Высокоразвитые членистоногие от чтения романов Фаркитт преисполняются благоговения, граничащего с религиозным фанатизмом. Понимаете, я не фанат Фаркитт, но ее лифчикораздирающая халтура «Сквайр из Хай Поттерньюз» вызвала одну из наиболее продолжительных и кровавых панциреломных войн, когда-либо бушевавших на планете.

Я наконец поняла.

— Значит, вы отвечаете за все эти книги?

— Вот именно, — беспечно отозвался Кот.

— А если я хочу войти в книгу, мне достаточно взять ее и прочесть?

— Это не так-то просто, — ответил Кот. — Вы можете войти только в ту книгу, в которую кто-то уже проложил дорогу. Все книги, как вы, наверное, заметили, имеют либо красные, либо зеленые обложки. Зеленые означают, что путь проложен, красные — что нет. Очень просто — вы же не дальтоник, верно?

— Нет. Значит, если я хочу попасть в книгу… не знаю, давайте возьмем навскидку… Например, в «Ворона» По, то…

Но когда я назвала книгу, Кот поморщился.

— Есть места, куда лучше не соваться, — укоризненно изрек он, хлеща хвостом по бокам. — Одно из таких мест — произведения Эдгара Аллана По. Его книгам свойственна некая неуравновешенность. В них есть что-то пугающее и непонятное. То же самое можно сказать и о большинстве авторов готических романов — о де Саде, Уэбстере, Уитли, Кинге. Если вы попадете туда, то рискуете и не вернуться. Они могут втянуть вас в повествование, и вы застрянете там, даже не успев сообразить, в чем дело. Давайте я вам кое-что покажу.

И внезапно мы оказались в большом гулком зале, сводчатый потолок которого поддерживали дорические колонны, а пол и стены были облицованы красным мрамором. Помещение напоминало холл в старинном отеле — только раз в сорок больше. Здесь вполне мог уместиться дирижабль, и еще осталось бы место для воздушных гонок. От высоких дверей шла красная ковровая дорожка, бронза сверкала как золото.

— Здесь мы высекаем имена убуджумленных,[16] — тихо произнес Кот.

Он показал лапой на большую гранитную стелу высотой в две машины, поставленные вертикально друг на друга. Памятник изображал открытую книгу. С левой стороны был высечен входящий в страницу человек, прямо поверх него по странице шел текст, а справа виднелись ряды фамилий. Каменщик с резцом и молотком осторожно высекал очередную фамилию. При нашем появлении он чуть приподнял шляпу и вернулся к работе.

— Погибшие или пропавшие без вести во время исполнения служебных обязанностей оперативники прозоресурса, — объяснил Кот, усевшись на монументе. — Мы зовем его Буджуммориалом.

Я ткнула пальцем в имя на гранитной странице.

— Эмброуз Бирс[17] был агентом беллетриции?

— Одним из лучших. Добрый, милый Эмброуз! Блестящий писатель, но слишком уж импульсивен. Был. Он в одиночку (!) направился в «Литературную жизнь Каквас Тама» — рассказ По, где вроде бы нет никаких ужасов.

Кот вздохнул, затем продолжил.

— Он пытался найти черный ход в стихотворения По. Как известно, из «Каквас Тама» можно попасть в «Черного кота» сквозь не совсем понятный глагол в третьем абзаце, а из «Черного кота» в «Падение дома Ашеров» путем простой уловки — взять лошадь в Никейских конюшнях. Оттуда Бирс надеялся попасть в поэзию через стихотворение, цитируемое в «Ашерах», — «Обитель привидений», чтобы как с трамплина прыгнуть оттуда в остальные стихи По.

— И что случилось?

— Больше мы о нем не слышали. За ним последовали двое его коллег-книгошественников. Один задохнулся, а другой, бедный Ахав, сошел с ума. Ему все казалось, будто его преследует белый кит. Мы думаем, Эмброуз замурован вместе с бочонком амонтильядо или похоронен заживо либо его постигла какая-то иная печальная участь. Тогда-то и приняли решение закрыть По для посещений.

— Значит, Антуан де Сент-Экзюпери тоже погиб на задании?

— Вовсе нет. Он не вернулся из разведывательного полета.

— Трагично.

— Конечно, — ответил Кот. — Он задолжал мне сорок франков и обещал научить играть Дебюсси на рояле, жонглируя апельсинами.

— Жонглируя апельсинами?

— Ну да. Ладно. Мне пора. Мисс Хэвишем все вам объяснит. Вот через эти двери вы попадете в библиотеку, там на лифте доедете до пятого этажа, первый поворот направо. Книгу найдете где-то через сто ярдов слева. «Большие надежды» в зеленом переплете, так что трудностей возникнуть не должно.

— Спасибо.

— О, не за что, — сказал Кот, махнул лапой и очень медленно стал таять, начиная с кончика хвоста.

Он успел еще попросить меня захватить в следующий раз кошачий корм с запахом тунца, и я осталась наедине с гранитным Буджуммориалом. Под высоким потолком библиотечного зала негромко постукивал молоток.

По мраморной лестнице я вернулась в Библиотеку, поднялась на одном из кованых лифтов и пошла по коридору, пока не набрела на полки с романами Диккенса. Здесь имелось двадцать девять различных изданий «Больших надежд» — от ранних набросков до последних версий, исправленных самим автором. Я взяла самый новый том, открыла его на первой главе и услышала тихий шелест деревьев на ветру. Перевернула несколько листов — звук менялся от сцены к сцене, от страницы к странице. Найдя первое упоминание о мисс Хэвишем, я выбрала подходящее место и прочла текст вслух, изо всех сил желая, чтобы слова ожили. И они ожили.

Глава 17.

Мисс Хэвишем

«Большие надежды» были написаны в 1860–1861 годах, чтобы возместить убытки от продаж еженедельника «Круглый год», финансируемого самим Диккенсом. Роман имел большой успех. История Пипа, подмастерья, превратившегося в джентльмена и благодаря неизвестному покровителю вошедшего в светское общество, знакомит читателя со множеством новых разнообразных персонажей: простым и честным кузнецом Джо Гарджери, Абелем Мэгвичем, преступником, которому Пип помогает в первой главе, адвокатом Джеггерсом, Гербертом Покетом, который становится другом Пипу и учит его вести себя в лондонском свете. Но именно мисс Хэвишем, брошенная у алтаря и живущая в мрачном уединении, не снимая изорванного подвенечного платья, становится звездой романа. Она — один из самых запоминающихся персонажей.

МИЛЬОН ДЕ РОЗ.

«Большие надежды»: Критический анализ

Я очутилась в большом темном зале, пропахшем затхлой плесенью. Окна были закрыты ставнями, и мрак рассеивали только несколько свечей. Их скудный свет лишь подчеркивал угрюмость обстановки. В центре комнаты стоял длинный стол, некогда накрытый для свадебного пиршества, но теперь на нем громоздились лишь тусклое серебро и запыленный фарфор. В тарелках и на блюдах засохли остатки угощения, посередине возвышался затянутый паутиной большой свадебный торт, покосившийся, словно ветхий дом. Я много раз перечитывала эту сцену, но одно дело читать, другое — увидеть собственными глазами. Наяву краски проступают яснее, да и запах гнили со страниц исходит нечасто. Я стояла в углу напротив мисс Хэвишем, Эстеллы и Пипа и молча наблюдала за ними.

Пип с Эстеллой только что закончили играть в карты, а мисс Хэвишем, горделивая и величественная в своем оборванном подвенечном платье и фате, казалось, о чем-то задумалась.

— Когда же тебе опять прийти? — сказала мисс Хэвишем. — Сейчас подумаю.

— Сегодня среда, мэм… — начал было Пип, но пожилая дама жестом велела ему замолчать.

— Нет, нет! Я знать не знаю дней недели, знать не знаю времен года. Приходи опять через шесть дней.

— Да, мэм.

Мисс Хэвишем глубоко вздохнула и обратилась к девушке, которая все это время сердито смотрела на Пипа и, похоже, втайне посмеивалась над беднягой, которому в этой странной обстановке было явно не по себе.

— Эстелла, сведи его вниз. Покорми его, и пусть побродит там, оглядится. Ступай, Пип.[18]

Они вышли из темной комнаты, а я наблюдала, как мисс Хэвишем рассеянно смотрит на пол, затем переводит взгляд на набитый пожелтевшей одеждой полупустой сундук, который когда-то собиралась взять в свадебное путешествие. Она сняла фату, провела по седеющим волосам рукой и сбросила туфли. Затем огляделась, проверила, заперта ли дверь, и открыла бюро, в котором, насколько мне удалось разглядеть, хранились не сувениры, напоминавшие хозяйке о горестном прошлом, а безделушки, которые, возможно, скрашивали ее унылое существование. Среди них я заметила маленький переносной приемничек «Сони», пачку «Нэшнл джиогрэфик», несколько романов Дафны Фаркитт и биту с мячиком на резинке. Старая дама порылась еще немного, выудила пару кроссовок и со вздохом облегчения надела. Она уже собралась было завязать шнурки, и тут я, переступив с ноги на ногу, стукнулась о маленький столик. Хэвишем, чувства которой обострились от долгого заточения, вскинула глаза, легко различив мой силуэт во мраке.

— Кто здесь? — резко спросила она. — Эстелла, ты?

Прятаться явно не стоило, и потому я вышла из тени. Она окинула меня критическим взглядом с головы до ног.

— Как тебя зовут, дитя? — сурово вопросила она.

— Четверг Нонетот, мэм.

— А! Малышка Нонетот. Долгонько же ты искала сюда дорогу.

— Мне очень жаль…

— Никогда ни о чем не жалей, девочка. Пустая трата времени, уж поверь мне. Вот если бы ты и вправду постаралась попасть в беллетрицию после того, как миссис Накадзима показала тебе это в Хэворте… нет, что об этом говорить, пустое.

— Я и понятия не имела!..

— Я редко беру стажеров, — продолжала она, совершенно не обращая на меня внимания, — но они собирались отдать тебя Червонной Даме, она же Красная Королева. А мы с Красной Королевой не ладим. Надеюсь, ты уже об этом слышала?

— Нет, я…

— Она либо полнейшую чушь несет, либо ерунду мелет. Миссис Накадзима очень рекомендовала тебя, но ей и прежде доводилось ошибаться, так что поостерегись: один самовольный поступок, и я вышибу тебя из беллетриции в мгновение ока. Умеешь завязывать шнурки?

Вот я и завязала мисс Хэвишем шнурки — в Сатис-Хаусе, в пыли, во мраке и плесени, среди горестных напоминаний о ее несостоявшейся свадьбе. Отказать ей было бы невежливо, да мне это и не составило труда. Если Хэвишем согласилась быть моей наставницей, я сделаю все, что она от меня потребует — в пределах разумного. Ведь без ее помощи мне, как ни крути, в «Ворона» не попасть.

— Есть три простых правила, которые ты должна усвоить, если хочешь остаться при мне, — продолжала мисс Хэвишем непререкаемым тоном. — Правило первое: делай в точности то, что я тебе говорю. Правило второе: не смей меня жалеть. Я не хочу, чтобы мне кто-нибудь хоть чем-нибудь помогал. Как мне себя вести и как поступать с другими — мое дело, и только мое. Поняла?

— А третье правило?

— Всему свое время. Я буду звать тебя Четверг, а ты можешь называть меня мисс Хэвишем, когда мы наедине. В присутствии посторонних обращайся ко мне «мэм». Я могу вызвать тебя в любой момент, и ты должна явиться тотчас же. Оправданием может служить только смерть, роды или концерт Вивальди. Ясно?

— Да, мисс Хэвишем.

Я встала, она быстро поднесла к моему лицу свечу и принялась внимательно меня рассматривать. Это дало и мне возможность как следует разглядеть ее: несмотря на бледность, глаза моей наставницы ярко сверкали, и она оказалась вовсе не так стара, как я думала. Ей бы хорошо питаться недельку-другую, погулять на свежем воздухе — и она была бы еще хоть куда. У меня язык чесался, так хотелось посоветовать ей сменить обстановку, но ее властность подавляла. Ощущение было такое, будто я в школе и впервые встречаюсь с новой строгой учительницей.

— Глаза умные, — бормотала Хэвишем. — Честные и решительные. Но самоуверенная до отвращения… Ты замужем?

— Да, — прошептала я. — То есть нет.

— Ну-ну! — сердито сказала Хэвишем. — Вопрос-то простой.

— Я была замужем, — ответила я.

— Он умер?

— Нет, — промямлила я. — То есть да.

— В другой раз задам вопрос посложнее, — пообещала Хэвишем. — На простые ты явно отвечать не умеешь. Ты уже встречалась со служащими беллетриции?

— Встречалась с мистером Ньюхеном и Чеширским Котом.

— От обоих никакого толку, — отрезала она. — В беллетриции все либо шарлатаны, либо идиоты. За вычетом Красной Королевы — она и то и другое сразу. Полагаю, сейчас мы отправимся в Норланд-парк и всех там и увидим.

— Норланд? К Джейн Остин? В дом Дэшвудов? В «Разум и чувство»?

Но Хэвишем была уже в пути. Она взяла мою руку, взглянула на часы и подхватила меня под локоть. Не успела я понять, что происходит, как мы перепрыгнули из Сатис-Хауса в библиотеку. Я еще не опомнилась от резкой смены обстановки, а мисс Хэвишем уже читала какую-то книгу, снятую с ближайшей полки. Еще один странный скачок, и мы оказались в чьей-то маленькой кухне.

— Что это было?

У меня голова шла кругом.

Мне еще предстояло привыкнуть к мгновенному перемещению из одного текста в другой, но Хэвишем, в силу богатого опыта, проделывала подобные маневры не задумываясь.

— Это, — ответила моя наставница, — стандартные прыжки из книги в книгу. Если прыгаешь в одиночку, можно иногда и без библиотеки обойтись. Так даже лучше, потому, что от Котовой демагогии голова болеть начинает. Но сейчас со мной ты, и поэтому краткий визит в библиотеку, увы, обязателен. Сейчас мы находимся в предыстории кафкианского «Процесса». В соседнем зале слушается дело Йозефа К. Ты следующая.

— О, — откликнулась я. — И все?

Мисс Хэвишем пропустила мое саркастическое замечание мимо ушей, и, пожалуй, к лучшему, а я огляделась по сторонам. Посередине скудно обставленной комнаты помещалось корыто, а за следующей дверью, судя по шуму, проходил политический митинг. Из зала суда вышла женщина, поправила юбки и вернулась к стирке.

— Доброе утро, мисс Хэвишем, — вежливо поздоровалась она.

— Доброе утро, Эстер, — ответила мисс Хэвишем. — Я кое-что тебе принесла. — Она протянула женщине коробку печенья «Понтефракт» и спросила: — Мы не опоздали?

За дверью раздался взрыв хохота, быстро сменившийся возбужденным разговором.

— Сейчас закончат, — ответила прачка. — Ньюхен с Хопкинсом уже пришли. Не хотите присесть?

Мисс Хэвишем села, я осталась стоять.

— Надеюсь, Ньюхен понимает, что делает, — мрачно пробормотала она. — Следователь — темная лошадка.

Аплодисменты и смех внезапно стихли, и мы услышали, как поворачивается дверная ручка. За дверью кто-то громко произнес:

— Я всего лишь хотел указать вам, что сегодня вы, вероятно сами того не сознавая, лишили себя преимущества, которое в любом случае дает арестованному допрос.

Я испуганно посмотрела на Хэвишем, но она покачала головой, словно успокаивая.

— Вот мразь! — возопил другой голос, все еще из-за двери. — Ну и сидите с вашими допросами![19]

Дверь отворилась, и оттуда с побагровевшим от злости лицом выскочил молодой человек в темном костюме. Его просто трясло от ярости. Он умчался, а говоривший — я приняла его за следователя — печально покачал головой, и все собравшиеся в зале суда принялись обсуждать выходку Йозефа К.

Судья, маленький толстенький одышливый человечек, взглянул на меня и спросил:

— Четверг Н.?

— Да, сэр.

— Вы опоздали.

С этими словами он захлопнул дверь.

— Не беспокойся, — ласково сказала мисс Хэвишем. — Он всегда так говорит. Чтобы смутить и испугать.

— И ему это удалось. Вы войдете со мной?

Она покачала головой и положила руку мне на плечо.

— Ты читала «Процесс»?

Я кивнула.

— Тогда ты знаешь, чего ожидать. Удачи, дорогая моя.

Поблагодарив ее, я глубоко вздохнула, взялась за дверную ручку и с тяжелым сердцем шагнула внутрь.

Глава 18.

Процесс фройляйн Н.

«Процесс», загадочный шедевр Кафки, воссоздающий странный мир параноидальной бюрократии, при жизни автора опубликован не был. Кафка служил страховым агентом и умер рано, почти не снискав писательской известности. Свои произведения он завещал лучшему другу при условии, что тот их уничтожит. Сколько же великих писателей оставили после себя сочинения, действительно уничтоженные после их смерти? Чтобы получить ответ, загляните на цокольный уровень Великой библиотеки, где находятся двадцать шесть этажей неопубликованных рукописей. Там, среди писанины самовлюбленных графоманов и смелых, но неудавшихся прозаических опытов, встречаются поистине гениальные произведения. Чтобы ознакомиться с величайшим необразцом нелетристики, отправляйтесь на тринадцатый цокольный этаж, в раздел МСМЛ, шкаф 2919/В2, и там вас ожидает чудеснейшее открытие — «Скребок для обуви у дверей Беньяна» Джона Макскурда. Но будьте осторожны: в Кладезь Погибших Сюжетов не стоит спускаться в одиночку.

ЕДИНСТВЕННЫЙ И ПОЛНОМОЧНЫЙ ПРЕДСТАВИТЕЛЬ УОРРИНГТОНСКИХ КОТОВ.

Беллетрицейский путеводитель по Великой библиотеке

Зал суда был забит господами в темных костюмах, говорившими без умолку и бурно жестикулирующими. Вдоль стен тянулась галерея, где тоже, смеясь и болтая, стояли люди. Из-за жары и духоты дышать было почти невозможно. Посреди этого бедлама виднелся узкий проход, и, пока я шла по нему, толпа тотчас смыкалась за моей спиной, едва не выталкивая меня вперед. Зрители вокруг болтали о погоде, обсуждали предыдущий процесс, мой костюм и тонкости моего дела, о котором они, похоже, не имели ни малейшего представления. На другом конце зала возвышался небольшой помост, где за низеньким столом помещался следователь. Дабы казаться выше, он восседал на длинноногом стуле. Лоб его блестел от пота. За ним теснились судейские чиновники и канцеляристы и болтали с зеваками и друг с другом. По одну сторону возвышения переминался с ноги на ногу печальный человек, который постучал тогда, в Суиндоне, ко мне в дверь и хитростью заставил признаться, что я ныряла в «Джен Эйр». В руках он держал внушительную пачку бумаг, судя по всему официальных. Я решила, что это Мэтью Хопкинс,[20] представитель обвинения. Рядом с ним стоял Ньюхен, но как только я подошла поближе, он спрыгнул ко мне на пол и прошептал на ухо:

— Это всего лишь формальное слушание, просто с целью установить наличие оснований для возбуждения дела. Если повезет, я добьюсь, чтобы слушание по вашему делу отложили, а потом рассмотрели в более благосклонном суде. На зрителей плюньте, это просто литературный прием для нагнетания паранойи, и к вашему процессу он не имеет никакого отношения. Мы будем отрицать все обвинения.

— Герр следователь, — произнес Ньюхен, как только мы подошли к подмосткам, — мое имя Острей Ньюхен, я защищаю Четверг Нонетот в деле «Беллетриция против Закона», номер сто сорок две тысячи восемьсот пятьдесят семь.

Следователь посмотрел на меня, потом на часы и сказал:

— Вам следовало явиться сюда час и пять минут назад.

Толпа возбужденно зашепталась. Ньюхен открыл было рот, но мне удалось его опередить.

— Я сознаю свою вину, — сказала я, поскольку читала Кафку в юности и теперь попыталась переломить ход слушаний. — Прошу прощения у суда.

Поначалу следователь не расслышал меня и начал было повторять свою маленькую речь, дабы произвести впечатление на толпу:

— Вам следовало явиться сюда час и пять минут назад… что вы сказали?

— Я сказала, что мне очень жаль, и попросила прощения у вашей чести, — повторила я.

— О, — вымолвил следователь, и в зале воцарилась тишина, — в таком случае, может быть, вы выйдете и вернетесь через час и пять минут, чтобы опоздание получилось не по вашей вине?

Толпа зааплодировала, хотя я и не поняла почему.

— Как будет угодно вашей чести, — ответила я. — Если суд считает это необходимым, я подчиняюсь.

— Очень хорошо, — прошептал Ньюхен.

— О! — снова сказал следователь.

Он быстро посовещался с канцеляристами, толпившимися у него за спиной, снова уставился на меня и произнес:

— Суд постановляет, что вы опоздаете на час и пять минут.

— Я уже опоздала на час и пять минут! — заявила я, и в ответ послышались разрозненные аплодисменты.

— Значит, — просто сказал судья, — вы выполнили требования суда и мы можем продолжить.

— Возражаю! — воскликнул Хопкинс.

— Возражение отклоняется, — ответил следователь и взял потрепанную тетрадку, лежавшую перед ним на столе.

Он открыл ее, что-то прочел и передал одному из канцеляристов.

— Ваше имя Четверг Н. Вы маляр?

— Нет, она… — начал было Ньюхен.

— Да, — перебила его я. — Я была маляром.

Толпа ошеломленно замолчала, только кто-то у меня за спиной выкрикнул «браво!», прежде чем другой зритель велел ему заткнуться. Следователь пристально уставился на меня.

— Это относится к делу? — обратился к суду Хопкинс.

— Молчать! — крикнул следователь, а затем медленно и глубокомысленно продолжал: — Вы хотите сказать, что одно время работали маляром?

— Именно так, ваша честь. После окончания школы и до поступления в колледж я несколько месяцев красила дома. Мне кажется, со всей осторожностью можно предположить, что я действительно была маляром, хотя и недолго.

Снова раздались аплодисменты и оживленное перешептывание.

— Это правда, герр H.? — сказал следователь.

— У нас есть несколько свидетелей, которые могут подтвердить это, ваша честь, — ответил Ньюхен, уловив, откуда дует ветер в этом странном процессе.

Зал снова замолчал.

— Герр X., — напрямую обратился к Хопкинсу следователь, достав платок и тщательно отирая лоб, — кажется, в разговоре со мной вы упоминали, что обвиняемая не маляр?

Хопкинс заволновался.

— Я не говорил, что она не была маляром, ваша честь, я просто сказал, что она — оперативник ТИПА-27.

— И никогда не имела никакой иной профессии? — спросил следователь.

— Н-нет, — замялся Хопкинс, окончательно сбитый с толку.

— Однако в своих письменных показаниях под присягой вы не утверждали, что она не была маляром!

— Нет, ваша честь, не утверждал.

— Ну ладно! — сказал следователь, откинулся на спинку стула, и тут зал ни с того ни с сего снова разразился аплодисментами и смехом. — Если вы передаете это дело на мое рассмотрение, герр X., то я требую, чтобы мне были предоставлены малейшие детали. Сначала она просит извинения за опоздание, затем с готовностью соглашается с тем, что прежде исполняла работу маляра. Я не позволю вам бросить тень на процедуру судебных слушаний. Ваше обвинение расползается по всем швам.

Хопкинс закусил губу и побагровел.

— Прошу прощения, ваша честь, — процедил он сквозь зубы, — но мое обвинение весьма обоснованно. Можем ли мы продолжить допрос?

— Браво! — снова крикнул кто-то сзади.

Следователь немного подумал и протянул мне грязный блокнот и перьевую ручку.

— Мы проверим правдивость обвинения путем простого испытания, — заявил он. — Фройляйн Н., не укажете ли вы самый популярный цвет, в который вы красили дома, когда были, — тут он обернулся к Хопкинсу и ехидно произнес, — маляром?

Зал разразился смехом и криками, а я написала ответ на обороте блокнота.

— Тишина! — провозгласил следователь. — Герр X.?

— Что? — раздраженно бросил тот.

— Может быть, вы возьмете на себя труд ответить суду, какой цвет указала фройляйн Н. у меня в блокноте?

— Ваша честь, — устало начал Хопкинс, — какое отношение это имеет к нашему делу? Я прибыл сюда с целью предъявить фройляйн Н. обвинение во вторжении в текст, класс второй, а вместо этого занимаюсь какой-то чушью! При чем тут маляры?! Я не верю, что здесь вершат правосудие…

— Вы не понимаете, — произнес следователь, вскакивая со стула и воздевая к небу коротенькие ручки, — как ведет дела этот суд. Обязанность обвинения — не просто четко и кратко изложить дело перед судейской коллегией, но и полностью изучить процедуры, которые следует предпринять для достижения этой цели.

Под гром аплодисментов он сел.

— Теперь, — продолжал чиновник уже спокойнее, — либо вы говорите мне, что фройляйн Н. написала в блокноте, либо я арестую вас за то, что вы отнимаете у суда время.

Два пристава протиснулись сквозь толпу и встали по обе стороны от Хопкинса, готовые в любую минуту взять его под стражу. Следователь взмахнул блокнотом и властным взглядом пригвоздил прокурора к месту.

— Итак? — спросил он. — Самый популярный цвет?

— Синий, — брякнул несчастный Хопкинс.

— Он сказал «синий»! — вскричал следователь.

В зале воцарилась тишина, а потом люди начали пихаться и толкаться, стараясь пробиться поближе к месту событий. Медленным театральным жестом следователь открыл блокнот, демонстрируя всем слово «зеленый». Толпа радостно заулюлюкала, в воздух полетели шляпы.

— Не синий, а зеленый, — печально покачал головой следователь и дал приставам знак арестовать Хопкинса. — Вы позорите свою профессию, герр X. Вы арестованы!

— За что? — надменно вопросил Хопкинс.

— Я не уполномочен вам об этом сообщать, — торжествующе ответил следователь. — Дело открыто, и в должное время вам сообщат обо всех деталях.

— Но это же абсурд! — прокричал Хопкинс, когда его поволокли прочь.

— Нет, — ответил следователь. — Это Кафка.

Когда Хопкинса увели и толпа затихла, следователь повернулся ко мне и сказал:

— Вы Четверг Н., тридцати шести лет от роду, опоздавшая на один час и пять минут, работавшая маляром?

— Да.

— Вы находитесь перед судом по обвинению… в чем обвинение-то?

Молчание.

— Где представитель обвинения? — спросил судья.

Один из его клерков что-то прошептал ему на ухо, и толпа опять разразилась смехом.

— Действительно, — мрачно сказал следователь. — Очень небрежно с его стороны. Боюсь, в отсутствие представителя обвинения суд не имеет другого выхода, кроме как отложить разбирательство.

С этими словами он достал из кармана большую резиновую печать и с силой шмякнул ею по бумажке, в мгновение ока подсунутой Ньюхеном.

— Спасибо, ваша честь, — умудрилась вставить я, но тут Ньюхен схватил меня за руку и, прошептав на ухо: «Бежим отсюда!» — поволок меня к двери, продираясь сквозь толпу людей в темных костюмах.

— Браво! — кричал кто-то с галереи. — Браво… и еще раз браво!

Мы вывалились из зала и тут же наткнулись на мисс Хэвишем, увлеченно обсуждавшую с Эстер вероломство мужчин и мужа собеседницы в частности. В комнате они были не одни. Загорелый угрюмый грек сидел рядом с циклопом, голова у которого была замотана окровавленной тряпкой. Их адвокаты тихо совещались в углу о предстоящем деле.

— Как прошло? — спросила Хэвишем.

— Отсрочка, — выдохнул Ньюхен, отирая лоб и пожимая мне руку. — Отлично, Четверг. Я и не подумал, что можно так ловко защититься, упомянув о профессии маляра. Здорово, ничего не скажешь!

— А после отсрочки что?

— Продолжение слушаний. Не помню, чтобы этот суд хоть кому-нибудь вынес оправдательный приговор. Но в следующий раз дело будет разбирать настоящий следователь, которого я выберу сам!

— А что с Хопкинсом?

— Ему придется нанимать очень хорошего адвоката! — рассмеялся Ньюхен.

— Отлично! — сказала Хэвишем и встала. — Пора на распродажу. Вперед!

Мы уже уходили, когда отворилась дверь и следователь провозгласил:

— Одиссей! Дело о нанесении тяжких телесных повреждений циклопу Полифему!

— Он сожрал моих друзей!.. — зло прорычал Одиссей.

— Это дело слушается завтра. Сегодня мы его обсуждать не будем. Вы следующие — и вы опоздали.

И следователь снова захлопнул дверь.

Глава 19.

Книговсяческая распродажа

Я никогда так быстро не училась, как в беллетриции. Кажется, все ее обитатели ожидали моего появления давным-давно. Мисс Хэвишем проверила мои способности к книгопрыганью вскоре после того, как меня к ней определили, и результат получился жалкий — тридцать восемь из ста. У миссис Накадзима показатель был девяносто восемь, а у самой Хэвишем — девяносто девять. Для прыжка мне всегда будет нужна книга, и мне придется из нее вычитываться, как бы хорошо я ни помнила текст. В этом есть свои неудобства, но и свои плюсы. В конце концов, я смогу читать текст, не опасаясь в нем исчезнуть…

ЧЕТВЕРГ НОНЕТОТ.

Беллетрицейские хроники

Когда мы вышли, Ньюхен притронулся к шляпе и исчез, отправившись защищать клиента, который в тот момент маялся в долговой тюрьме. День стоял пасмурный, но теплый. Я посмотрела с балкона вниз на играющих во дворе детишек.

— Что ж, — изрекла мисс Хэвишем. — Ты взяла еще один рубеж и кое-чему научилась. Суиндонская Книговсяческая полная распродажа начинается в двенадцать, и я хочу немного поохотиться. Перенеси меня туда.

— Как?

— Подумай, девочка! — сурово ответила Хэвишем, схватив трость и несколько раз взмахнув ею в воздухе. — Давай-давай! Если не можешь перебросить меня прямо туда, перенеси нас к себе домой, а оттуда поедем на машине. Только торопись. Красная Королева опередила нас, а там будут собрания сочинений, на которые она спит и видит, как бы лапу наложить! Мы просто обязаны оказаться там раньше ее!

— Прошу прощения, — заикаясь, начала я. — Я не могу…

— Никаких «не могу»! — вскричала мисс Хэвишем. — Книги-то, книги тебе на что, девочка моя?

И тут до меня дошло. Я извлекла из кармана беллетрицейскую книгу в кожаном переплете и открыла ее. На читанной уже первой странице помещалась информация о Великой библиотеке, на второй — отрывок из романа Джейн Остин «Разум и чувство», а на третьей — детальное описание моей квартиры в Суиндоне, очень подробное, вплоть до потеков на кухонном потолке и засунутых под диван журналов. На последних страницах мелким шрифтом были напечатаны правила и законы, советы и рекомендации, а также список мест, которых следовало избегать. Там имелись иллюстрации, а также карты, совершенно не похожие на виденные мною раньше. А еще там оказалось гораздо больше страниц, чем могло уместиться под такой обложкой.

— Ну? — нетерпеливо сказала Хэвишем. — Мы идем или нет?

Я открыла страницу с описанием моей суиндонской квартиры. Начала читать и ощутила, как Хэвишем костлявой рукой взяла меня под локоть, затем остроконечные крыши и ветхие здания стали расплываться и перед нами возникла моя собственная конура.

— Ага! — сказала Хэвишем, с презрением оглядывая крохотную кухоньку. — И это ты называешь домом?

— Пока да. Мой муж…

— Это который неизвестно, существовал или нет, и ты даже не знаешь, женился ли он на тебе?

— Да, — твердо ответила я. — Тот самый.

Она улыбнулась и добавила, глядя на меня недобрым взглядом:

— И у тебя нет никаких тайных причин поступить ко мне в стажеры?

— Нет, — соврала я.

— А может быть, ты движима какими-то тайными соображениями?

— Ни в коем случае.

— Ты не собираешься заниматься книжным каперством или чем-то подобным ради острых ощущений или денег?

Я помотала головой. То, что мне необходимо сделать для спасения Лондэна, могло не понравиться мисс Хэвишем, а посему я решила не распространяться о своих истинных целях.

— В чем-то ты привираешь, — процедила она. — Но никак не возьму в толк, в чем именно. Дети — непревзойденные лжецы. Твои служанки недавно попросили расчет?

В раковине громоздилась гора немытых тарелок.

— Да, — снова соврала я, стараясь не обращать внимания на ее пренебрежительный тон. — Домашняя прислуга в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году — большая проблема.

— Да и в девятнадцатом веке это те еще цветочки, — ответила мисс Хэвишем, опираясь на кухонный стол, чтобы не упасть. — Находила я хороших служанок, но они не задерживались у меня. Их соблазняли те самые, ну, ты понимаешь, злодеи.

— Злодеи?

— Мужчины! — прошипела Хэвишем. — Лживый пол. Попомни мои слова, дитя, если поддашься их чарам, до добра это тебя не доведет. А они умеют обольщать как змеи, поверь мне!

— Попытаюсь удержаться, — пообещала я.

— И строго храни целомудрие, — сурово сказала мне она.

— Тут и говорить нечего.

— Хорошо. Могу я одолжить у тебя эту вещь?

Она указала на принадлежавшую Майлзу Хоку куртку «Суиндонских молотков». Затем, не дожидаясь ответа, надела ее, заменила фату форменной кепкой ТИПА и с удовлетворением спросила:

— Выход здесь?

— Нет, это дверца в чулан. А выход на улицу там.

Мы открыли дверь и нос к носу столкнулись с моим домовладельцем, который как раз собирался постучать.

— Ага! — прорычал он. — Нонетот!

— Вы дали мне время до пятницы, — сказала я.

— Я отключаю воду. И газ тоже.

— Не имеете права!

— Плати шесть сотен или гони дронта версии «один-два», — осклабился он, — тогда, может, и не отключу.

Но его ухмылочка быстро сменилась страхом, когда мисс Хэвишем резким движением прижала его к стене, передавив тростью горло. Он закашлялся и попытался отбросить трость, но мисс Хэвишем умело его обездвижила — она чуть посильнее нажала, и он бессильно уронил руку.

— Слушай меня! — рявкнула она. — Еще раз побеспокоишь мисс Нонетот — будешь иметь дело со мной. Она заплатит тебе в срок, дрянь, вот тебе слово мисс Хэвишем!

Грубиян хрипел, силясь втянуть воздух, ведь трость мисс Хэвишем пережала ему дыхательное горло. Глаза его затуманились от страха, он только лихорадочно разевал рот и послушно тряс головой.

— Хорошо, — кивнула мисс Хэвишем, отпуская его.

Хозяин сполз на пол.

— Все мужчины мерзавцы, — подытожила моя наставница. — Видишь, какие они?

— Не все же они такие, — попыталась я разубедить ее.

— Чушь! — отрезала мисс Хэвишем, спускаясь по лестнице. — Этот еще не худший. По крайней мере, не пытался подольститься. На мой взгляд, он вовсе не так уж и плох. Машина у тебя есть?

При виде замысловатой раскраски моего «порше» у мисс Хэвишем брови полезли на лоб.

— Я его уже таким купила, — объяснила я.

— Вижу, — проворчала, неодобрительно поджав губы, мисс Хэвишем. — Где ключи?

— Может быть, не стоит…

— Ключи, девочка! Помнишь правило номер один?

— Делать все в точности так, как вы говорите.

— Строптивая, — слегка улыбнувшись, заметила она, — но память у тебя хорошая!

Я неохотно протянула ей ключи. Хэвишем, сверкнув глазами, схватила их и бросилась на водительское место.

— Двигатель четырехцилиндровый? — возбужденно спросила она.

— Нет, — ответила я. — Стандартный, один и шесть десятых литра.

— Ничего! — фыркнула моя наставница, дважды нажав на педаль газа и повернув ключ. — И такой сойдет.

Мотор взревел. Хэвишем улыбнулась мне и подмигнула, а потом разогнала двигатель до красной отметки, дернула переключатель передач и отпустила сцепление. Под оглушительный визг покрышек мы вылетели на дорогу. Машина виляла задом из стороны в сторону, пока бешено вращающиеся колеса не приземлились на асфальт.

Нечасто мне приходилось испытывать страх. Когда мы шли в атаку под ураганным огнем русской артиллерии, меня охватило какое-то странное чувство нереальности, отстраненности, все происходящее казалось скорее неестественным, чем страшным. Не рискну назвать приятным свое первое столкновение с Аидом в Лондоне, да и второе, на крыше Торнфильд-холла, тоже. Так же неуютно я чувствовала себя во время погони за вооруженным преступником и не ощущала особой радости, дважды оказавшись под дулом пистолета.

Но ни разу я не была так близка к неминуемой гибели, как во время поездки с мисс Хэвишем. Мы, наверное, нарушили все правила дорожного движения, какие только есть на свете. Едва не сбили нескольких пешеходов, чудом обошли машины и дорожные столбы и проскочили на красный свет три перекрестка, пока мисс Хэвишем наконец не остановилась, чтобы пропустить тяжелый грузовик. Она мечтательно улыбалась, и, хотя неслась, не соблюдая никаких правил, точно решив покончить счеты с жизнью, в ее манере вести машину присутствовала некая непостижимая утонченность и изящество. Когда я уже решила, что нам не миновать почтового ящика, она нажала на тормоза, переключила передачу — и мы впритирку прошли мимо огромной чугунной болванки.

— Карбюратор немного разбалансирован! — крикнула Хэвишем, перекрывая испуганные вопли пешеходов. — Давай посмотрим, ладно?

Она потянула ручной тормоз, и мы вильнули вбок, перевалив через бордюрный камень и едва не въехав в открытое кафе, так что сидевшая в нем стайка монахинь с визгом бросилась врассыпную. Хэвишем выбралась из машины и открыла капот.

— Ну-ка прибавь обороты, девочка! — крикнула она.

Я сделала, как мне велели, криво улыбнувшись одному из посетителей кафе, а тот в свою очередь злобно уставился на меня.

— Ей так редко выпадает случай поразвлечься, — развела руками я, а Хэвишем тем временем села обратно на водительское место и завела мотор, обдав посетителей кафе облаком вонючего выхлопа.

— Вот так-то лучше! — крикнула моя наставница. — Слышишь? Намного лучше!

Но у меня в ушах стоял только вой полицейской сирены.

— Господи! — прошептала я.

Мисс Хэвишем больно ущипнула меня за руку.

— За что?

— За богохульство, вот за что! Только одно я ненавижу больше мужчин — богохульство! А ну с дороги, безбожные язычники!

Несколько человек на пешеходном переходе в панике кинулись в разные стороны, возмущенно грозя нам кулаками, а Хэвишем как ни в чем не бывало пролетела мимо них. Я оглянулась и увидела голубой маячок полицейской машины, которая неслась за нами под вой сирены. Она, не сбавляя скорости, стала заворачивать за угол, а полицейские спешно начали пристегиваться. Мисс Хэвишем отпустила сцепление, мы сделали крутой левый разворот, пронеслись по тротуару, едва не сбив мамашу с коляской, и влетели на парковку. Промчались между рядами машин, но тут единственную дорогу нам перегородил фургончик. Мисс Хэвишем нажала на тормоза, дала задний ход и сумела развернуться на месте.

— Может быть, нам лучше остановиться? — спросила я.

— Чушь, девочка! — отрезала моя наставница, ища пути к отступлению. Полицейские в это время чуть ли не носом тыкались в наш задний бампер. — Только не сейчас, накануне распродажи! Вперед! Держись!

Удрать с парковки и не попасться мы могли, только протиснувшись между двумя цементными столбами, блокировавшими выезд, причем мне казалось, что моя машина там неминуемо застрянет. Но у мисс Хэвишем оказался более наметанный глаз, и мы проскочили между ними, вылетели на газон, впритирку обогнули статую Брунела,[21] проехали в обратном направлении по улице с односторонним движением, затем вильнули в переулок, пронеслись мимо стелы в память самоотверженных медсестер и сиделок, вторглись в пешеходную зону и наконец, заскрежетав тормозами, остановились у огромной очереди на Суиндонскую Книговсяческую распродажу. Городские часы только что пробили полдень.

— Вы чуть не задавили восемь человек! — выдохнула я.

— По-моему, дюжину, — отозвалась Хэвишем, открывая дверь. — А потом, нельзя чуть не задавить. Либо давишь, либо нет, а я никого из них даже не поцарапала!

За нами остановилась полицейская машина с вмятинами на боках — наверное, цементные столбы постарались.

— Я больше привыкла к своему «бугатти», — поделилась моя наставница, отдавая мне ключи и захлопывая дверь. — Но машинка неплохая, правда. Лучше всего коробка передач.

Я знала обоих полицейских, и преследование их явно не позабавило. Местная полиция не жалует ТИПА, и мы отвечаем им взаимностью. Они всегда рады подловить кого-нибудь из нас. Парни внимательно смотрели на мисс Хэвишем, соображая, как получше выразить словами свое возмущение ее наглостью: такого вопиющего пренебрежения правилами дорожного движения им давно видеть не приходилось.

— У вас, — выдавил один, еле сдерживаясь, — да-да, у вас, мадам, будут большие неприятности. Очень большие.

Она смерила молодого полицейского надменным взглядом.

— Выбирайте выражения, юноша!

— Послушайте, Роулингс, — вмешалась я, — может быть, мы…

— Мисс Нонетот, — твердо и решительно ответил полицейский, — до вас очередь еще дойдет.

Я выбралась из машины.

— Имя?

— Мисс Червонная Дама, — величественно соврала ему Хэвишем. — И не утруждайте себя расспросами о страховке или правах, поскольку у меня нет ни того ни другого!

Полицейский на мгновение задумался.

— Пожалуйста, сядьте ко мне в машину, мадам. Я должен отвезти вас на допрос в участок.

— Я арестована?

— Если откажетесь пойти со мной, то да.

Хэвишем посмотрела на меня и одними губами произнесла:

— На счет «три».

Она глубоко вздохнула и направилась к полицейской машине, притворно дрожа и всем своим видом изображая дряхлую старушку, хотя до дряхлой старушки ей явно было далеко. Я посмотрела на ее руку — она незаметно подала мне знак: сначала показала один палец, потом два и наконец, помедлив мгновение у переднего крыла их машины, три.

— Ой, что это? — заорала я, тыча пальцем в небо.

Офицеры, не забывшие о недавнем случае с «испано-суизой», послушно вскинули головы, а мы с Хэвишем дернули со всех ног в голову очереди, притворившись, будто там наши знакомые. Полицейские, не тратя времени, рванули за нами, но едва двери Суиндонской Книговсяческой распродажи распахнулись, как толпа поглотила их, а море нетерпеливых библиофилов всех возрастов и вкусов хлынуло в книжные закрома, увлекая за собой нас с мисс Хэвишем.

Внутри бушевала настоящая драка, и меня вскоре оттеснили от наставницы. Передо мной двое немолодых мужчин боролись за экземпляр «В дороге» Керуака с авторским автографом. Книжка разорвалась пополам. Пробиваясь по первому этажу сквозь отделы картографии, путеводителей и самоучителей, я совсем было утратила надежду снова увидеть мисс Хэвишем, как вдруг заметила впереди шлейф красного платья, выглядывающий из-под строгого бежевого плаща. Сообразив, что краешек пурпурной ткани вот-вот исчезнет в лифте, я бросилась за ним и успела просунуть ногу в щель прежде, чем створки закрылись. Лифтер-неандерталец с любопытством взглянул на меня, открыл мне дверь, а потом снова закрыл. Красная Королева надменно воззрилась на меня и чуть приосанилась, дабы казаться еще более царственной. Статная и величественная, с блестящими рыжевато-каштановыми волосами, стянутыми в аккуратный пучок под короной, наспех прикрытой капюшоном плаща, она была с ног до головы в красном, и у меня закралось подозрение, что кожа под слоем пудры у нее тоже красноватая.

— Доброе утро, ваше величество, — произнесла я как можно вежливее.

Королева хмыкнула в ответ и хмуро сказала:

— Стало быть, ты — стажер этой уродины Хэвишем?

— С нынешнего утра, мэм.

— Значит, утро прошло впустую, несомненно. У тебя есть имя?

— Четверг Нонетот, мэм.

— Если хочешь, можешь сделать книксен.

Я сделала книксен.

— Ты пожалеешь, что не попала в ученицы ко мне, дорогая. Но ты всего лишь дитя, а в таком нежном возрасте трудно отличить добро от зла.

— На какой этаж, ваше величество? — спросил неандерталец.

Лучезарно улыбнувшись, Красная Королева посулила ему герцогский титул, если он поставит на верную карту, и затем, спохватившись, изрекла:

— Четвертый.

Повисла одна из тех смешных пауз, какие возникают только в лифтах и в приемной у дантиста. Мы смотрели на указатель этажей, пока кабинка медленно ползла наверх. Наконец лифт остановился.

— Третий этаж, — объявил неандерталец. — История, аллегория, историческая аллегория, поэзия, драматургия, теология, критика и карандаши.

Кто-то попытался войти, но Красная Королева рявкнула «Занято!» таким тоном, что этот кто-то попятился.

— И как поживает Хэвишем? — поинтересовалась она деланно безразличным тоном, когда лифт снова пополз вверх.

— Думаю, неплохо, — ответила я.

— Вы должны спросить ее о свадьбе.

— Мне кажется, не стоит ее об этом спрашивать, — возразила я.

— Конечно же стоит! — Красная Королева захохотала раскатисто, словно морской лев. — Зато потом будет умора. Насколько я помню, вроде извержения Везувия!

— Четвертый этаж, — объявил неандерталец. — Фантастика, популярные книги, авторы от С до Я.

Двери открылись, и нашим взорам предстала толпа библиофилов, самым неприглядным образом дравшихся за действительно неплохие книги по взаправду низким ценам. Мне и раньше доводилось слышать о приступах острой библиомании, но видеть — ни разу.

— Вот это уже другой разговор! — Радостно потирая руки, Красная Королева выпрыгнула из лифта и сбила с ног какую-то старушку. — Где ты, Хэвишем? — завопила она, глядя по сторонам. — Она, наверное, тут… Да! Вот она! Эй, Стелла, старая кляча!

Мисс Хэвишем застыла на месте и уставилась на Королеву. Одним движением она выхватила из складок своего изорванного подвенечного платья пистолет и выстрелила в нашу сторону. Красная Королева пригнулась, и предназначенная ей пуля отбила кусок штукатурки с карниза.

— Полегче на поворотах! — крикнула Червонная Дама, но Хэвишем уже исчезла. — Ха! — вскричала венценосная особа, бросаясь в гущу драки. — Черт ее побери, она пробирается к любовным романам!

— К любовным романам? — переспросила я, вспомнив ненависть Хэвишем к мужскому полу. — Что-то на нее не похоже!

Красная Королева пропустила мои слова мимо ушей и ринулась в обход фэнтези, минуя свалку у прилавка с Чейзом. Я знала магазин лучше ее и протиснулась между Хаггардом и Цвейгом как раз вовремя, чтобы заметить первую ошибку мисс Хэвишем.

Она второпях толкнула маленькую старушку, которая покупала современную прозу, предлагавшуюся в рамках акции «Купи две книги и получи третью бесплатно». Старушка, хорошо знакомая с тактикой книжных боев, искусно парировала удар мисс Хэвишем и подцепила ее за щиколотку ручкой зонтика. Моя наставница рухнула, глухо ударившись об пол, да так и осталась лежать, еле дыша. Я опустилась на колени рядом с ней, а мимо нас, громко смеясь и бодро напевая, проскакала Красная Королева.

— Четверг! — охнула мисс Хэвишем, когда через нее перепрыгнули несколько пар ног в одних чулках. — Подарочное издание сочинений Дафны Фаркитт вон там, в витрине орехового дерева… Бегом!

И я пустилась бегом. Фаркитт была так плодовита и популярна, что под ее книги выделили особый шкаф, а последние ее романы с продолжением быстро сделались раритетом — неудивительно, что за них разгорелась настоящая битва. Я бросилась в оголтело дерущуюся толпу следом за Красной Королевой, и мне тут же заехали по носу. От удара я отлетела в сторону, кто-то сильно стукнул меня сзади, а другой — наверное, соучастник — в ту же секунду огрел меня по ногам тростью. Я потеряла равновесие и шлепнулась на жесткий деревянный пол. Это было не самое безопасное место. На четвереньках я выбралась из свалки и нырнула к мисс Хэвишем, которая пряталась под витриной с опусами Шелдона, продававшимися с большой скидкой.

— Не так просто, как кажется, да, девочка? — улыбнулась моя наставница. А улыбалась она редко. Пожилая леди поднесла кружевной платочек к моему разбитому носу. — Ну что, как близко к Фаркитт пробилась эта венценосная карга?

— Видела ее в бою где-то между Уайльдом и Уитменом.

— Черт! — выругалась Хэвишем. — Послушай, детка, я выбыла из игры. Нога подвернута, и, думаю, мне хватит. Но ты, может быть, и сумеешь пробиться.

Я посмотрела на дерущуюся толпу, и тут неподалеку от нас на пол упал револьвер.

— Так я и думала, — продолжала она, — на этот случай и взяла карту.

Моя наставница развернула листок почтовой бумаги из Сатис-Хауса и показала, где мы сейчас, по ее мнению, находимся.

— Через весь этаж ты живьем не пробьешься. Придется перелезть через шкаф с уголовно-процессуальной литературой, пробраться за кассой и отделом возврата, проползти под бестселлерами, а потом пробить себе дорогу через оставшиеся шесть футов к Фаркитт. Это ограниченный тираж в сто экземпляров, мне никогда больше не выпадет такого шанса!

— Это безумие, мисс Хэвишем! — возмутилась я. — Не стану я драться за романы Дафны Фаркитт!

Пожилая леди сердито посмотрела на меня, но тут раздался выстрел из малокалиберного ружья и что-то с глухим стуком упало на пол.

— Ну так и есть! — хмыкнула она. — Штаны уже мокрые! И как же ты собираешься усмирять чуждые сущности в беллетриции, если не в состоянии справиться с несколькими ошалевшими фанатами, охотящимися за дармовыми книгами? Ваша стажировка окончена. Удачи, мисс Нонетот.

— Подождите! Это что, проверка была?

— А ты как думала? Чтобы я, обеспеченная женщина, тратила время, сражаясь за книжки, которые могу прочесть в библиотеке даром?

Я едва удержалась от соблазна брякнуть: «Да запросто!» и вместо этого ответила:

— Вы подождете меня тут, мэм?

— Подожду, — ответила она, зачем-то подставив ножку оказавшемуся рядом библиоману. — А теперь иди!

Я развернулась, быстро пробежала по ковру и забралась на шкаф с юридической литературой прямо у касс, где агенты книжных магазинов наперебой заключали по телефону сделки, демонстрируя почти религиозное рвение. Прокравшись за их спинами через пустой отдел возвращенного товара, я проползла под столиком бестселлеров и вынырнула в каких-нибудь двух футах от подарочного издания Дафны Фаркитт. Чудом никто еще не успел схватить заветный многотомничек. А скидки оказались действительно немалые — вместо трехсот фунтов всего пятьдесят. Краем глаза я заметила, как слева от меня сквозь толпу продирается Красная Королева. Она перехватила мой взгляд и крикнула:

— Только попробуй меня опередить!

Я глубоко вдохнула и бросилась в водоворот покупателей, образовавшийся вокруг популярной прозы. Почти сразу же получила в челюсть и по почкам, вскрикнула от боли и быстро отступила. У шкафа с Фарреллом мне на глаза попалась женщина с глубокой ссадиной над бровью. Она потрясенно сообщила мне, что майор Арчер появляется и в «Беспорядках», и в «Сингапурском капкане». Красная Королева прокладывала себе дорогу сквозь толпу, разбрасывая всех, кто попадался ей под ноги, и явно надеясь меня обставить. Она торжествующе усмехнулась и боднула даму, попытавшуюся ткнуть ее в глаз отделанной серебром закладкой. Я хотела уже нырнуть в бешеную людскую круговерть, но вспомнила о своем положении и рассудила, что беременным лезть в распродажные драки не след.

Поэтому я набрала в грудь побольше воздуха и выкрикнула:

— Мисс Фаркитт подписывает свои книги на цокольном этаже!

На миг воцарилась тишина, а затем начался массовый исход к лестницам и лифтам. Попавшую в поток Красную Королеву толпа бесцеремонно увлекла за собой. В несколько секунд зал опустел. Дафна Фаркитт, как всем известно, ведет уединенный образ жизни и редко появляется на публике, а значит, вряд ли найдется хоть один фанат, который не ухватился бы за шанс ее лицезреть. Я спокойно подошла к романам Фаркитт, совершенно беспрепятственно взяла их, расплатилась и вернулась к мисс Хэвишем, которая лениво перелистывала «Ребекку» за полками с Дюморье. Я продемонстрировала добычу.

— Неплохо, — ворчливо похвалила меня наставница. — Чек взяла?

— Да, мэм.

— А где Красная Королева?

— Где-то между этим этажом и цоколем.

Губы мисс Хэвишем на мгновение тронула едва заметная улыбка. Я помогла ей встать. Вместе мы не торопясь миновали толпу дерущихся библиофилов и направились к выходу.

— Как это тебе удалось?

— Я сказала, что Дафна Фаркитт на цокольном этаже подписывает свои книги.

— Правда подписывает? — выдохнула мисс Хэвишем, рванувшись к лестнице.

— Нет-нет-нет! — Я схватила ее за руку и потянула к выходу. — Просто я им так сказала.

— О, поняла! — воскликнула моя наставница. — Очень, очень хорошо. Остроумно и находчиво. Миссис Накадзима была права: стажер из тебя получится неплохой.

Мгновение она смотрела на меня, думая о чем-то своем. Наконец кивнула, еще раз улыбнулась, что с ней бывало нечасто, и надела мне на мизинец простенькое золотое колечко.

— Это тебе. Никогда не снимай! Поняла?

— Спасибо, мисс Хэвишем, оно очень красивое.

— Самое обычное, Нонетот. Прибереги изъявления признательности для настоящих благодеяний, не растрачивай их по пустякам, девочка моя. Пойдем. Я знаю отличную кофейню в «Крошке Доррит». Угощаю!

Снаружи санитары хлопотали вокруг жертв, по большей части все еще сжимавших в руках остатки книг, за которые они так отчаянно сражались. Моей машины не было — скорее всего, ее увез эвакуатор, поэтому мы как можно быстрее, насколько позволяла вывихнутая лодыжка мисс Хэвишем, свернули за угол, и тут…

— Не торопитесь!

Дорогу нам преградили полицейские — наши недавние преследователи.

— Ищете что-то? Может быть, это?

Моя машина и вправду стояла на эвакуаторе.

— Мы поедем на автобусе, — с запинкой произнесла я.

— На машине, — поправил меня полицейский. — На моей машине. Эй, вы далеко собрались?

Он обращался к мисс Хэвишем, которая, зажав под мышкой Фаркитт, затесалась в стайку женщин, дабы за их спинами незаметно нырнуть в книгу — в «Большие надежды», или в кофейню в «Крошке Доррит», или еще куда-нибудь. Мне страстно хотелось последовать за ней, но, увы, на это моего умения пока не хватало.

— Мы хотим задать вам несколько вопросов, Нонетот, — мрачно начал полицейский.

— Послушайте, Роулингс, я плохо знаю эту женщину. Как она сказала, ее зовут? Червонная Дама?

— Ее фамилия Хэвишем, Нонетот. Но ведь вам и самой это известно, не так ли? Данная особа очень хорошо знакома полиции, поскольку за последние двадцать два года совершила семьдесят четыре вопиющих нарушения правил дорожного движения.

— Правда?

— Правда. В июне ее поймали, когда она вела «хайэм спешиал» с мотором «либерти» на М-четыре с превышением скорости, да еще с каким! Выжимала сто семьдесят одну с половиной милю в час. И это не единственное преступление, за которое ей предстоит ответить. Она… Вы чего это смеетесь?

— Да так.

Полицейский уставился на меня.

— Похоже, вы неплохо ее знаете, Нонетот. Почему она все это вытворяет?

— Может быть потому, что там, откуда она пришла, нет автомобильных дорог. И нет двадцатисемилитрового «хайэм спешиала».

— И где это, Нонетот?

— Понятия не имею.

— Я могу арестовать вас за пособничество преступнику в побеге из-под стражи.

— Ее же не арестовали, Роулингс, вы ведь сами сказали.

— Ее, может быть, и нет, а вот вас — да. В машину.

Глава 20.

Хоули Ган

В 1983 году лидером вигов стал молодой политик Хоули Ган. В ту пору виги были маленькой партией с весьма невнятной программой, а стремление вернуть к власти аристократию и лишить избирательного права всех, кроме домовладельцев, превратило их в аутсайдеров на политической арене. Милитаристская позиция в вопросе о Крымской войне и желание объединить Британию помогли им получить поддержку националистов, и к 1985 году у вигов насчитывалось уже три представителя в Парламенте. В своих декларациях они опирались на популистскую тактику, выступая, в частности, за снижение пошлин на сыр и разыгрывая герцогские титулы в национальной лотерее. Тонкий политик и умный тактик, Ган стремился к власти всеми возможными средствами.

А. ДЖ. П. ШВЕЙКЕР.

Новые виги: От прозябания к Четвертому рейху

Я битых два часа пыталась внушить полицейским, что не смогу сообщить им о мисс Хэвишем ничего, кроме адреса. Тем не менее они упорно искали и нашли-таки в пожелтевшем от времени своде законов малоизвестное уложение 1621 года о «допущении развратной персоны к управлению запряженной лошадьми повозкой». Причем слова «запряженная лошадьми повозка» были перечеркнуты, а над ними красовалось выведенное от руки «повозка, движимая лошадиными силами» — видно, совсем отчаялись. На следующей неделе я должна предстать перед судом. Только я собралась ускользнуть из полицейского участка домой, как вдруг…

— А, вот ты где!

Я обернулась, надеясь, что мой стон никто не услышал.

— Привет, Корделия.

— Четверг, с тобой все в порядке? У тебя какой-то помятый вид!

— Побывала в водовороте библиомании.

— Больше не делай глупостей. Сейчас пойдем со мной, ты должна встретиться с супружеской парой, которая выиграла мою викторину.

— Без этого нельзя обойтись?

Торпеддер сурово посмотрела на меня.

— Очень тебе советую это сделать.

— Ладно, — ответила я. — И где они?

— Я… ну… точно не знаю. — Прикусив губу, Корделия взглянула на часы. — Они обещали быть здесь еще полчаса назад, а их все нет. Можешь подождать минутку?

Мы немного подождали, Корделия поглядывала то на часы, то на дверь. Спустя десять минут гости так и не явились. Я откланялась и заглянула в кабинет литтективов.

— Четверг! — воскликнул при виде меня Безотказэн. — Я сказал Виктору, что ты простудилась. Как Осака?

— Очень хорошо. Мне удалось проникнуть в книгу без помощи Прозопортала! Я худо-бедно могу это делать сама!

— Шутишь!

— Нет. Лондэн уже почти спасен. Я видела «Процесс» изнутри и только что побывала на Книговсяческой распродаже вместе с мисс Хэвишем.

— И какая она? — с интересом спросил Безотказен.

— Странная. Никогда не пускай ее за руль. Похоже, внутри книг существует нечто вроде собственного ТИПА-27. Это еще предстоит выяснить. А как здесь дела?

Он показал мне номер «Совы». Заголовок гласил: «В Суиндоне найдена новая пьеса Уилла!». «Крот» объявлял: «Сенсация „Карденио“!». «Жаб», как нетрудно предсказать, открывал номер заголовком: «Крокетную звезду Суиндона Обри Буженэна застукали в ванной с шимпанзе!»

— Значит, профессор Спун установил подлинность рукописи?

— На все сто, — ответил Безотказэн. — Один из нас должен сегодня днем отвезти Скокки-Маусу отчет. А вот и то, о чем ты просила.

Он передал мне пакет с розовой массой и отчет из судебной ТИПА-лаборатории. Я поблагодарила его и со смешанным чувством заинтересованности и растерянности прочитала анализ образца желе, который дал мне папа.

— Сахар, жир, животные белки, кальций, натрий, мальтодекстрин, карбоксиметилцеллюлоза, фенилаланин, сложные углеводородные соединения и следы хлорофилла.

Я пролистала отчет до конца, но не нашла там ничего вразумительного. Аналитики честно ответили на мой запрос. Они провели анализ, но я так и не узнала природу этой дряни.

— Что это значит, Без?

— Откуда мне знать, Четверг? Они пытаются сопоставить образец с известными химическими соединениями, но пока ничего не получается. Может быть, скажешь, где ты его взяла?

— Боюсь, это небезопасно. Отчет по «Карденио» отвезу Скокки-Маусу я — очень хочется смыться от Корделии. Скажи аналитикам, что от их работы зависит будущее планеты, думаю, тогда они засуетятся. Мне во что бы то ни стало надо выяснить, что представляет собой эта розовая слизь.

В вестибюле маячила Торпеддер с двумя ее гостями, которые все-таки нашлись. К несчастью для них, мимо проходил Кол Стокер, и Корделия, жаждавшая хоть как-то развлечь победителей своей викторины, опрометчиво попросила его сказать несколько слов о работе. Выражение ужаса на их лицах и отвисшие челюсти говорили сами за себя. Прикрывшись отчетом о вновь обнаруженной пьесе Шекспира, я проскользнула мимо — пусть сама разбирается со всем этим, как хочет.

На служебной машине я подъехала к обветшавшему, но ныне куда более оживленному Скокки-Тауэрсу. Поместье осаждали репортеры, стремившиеся не упустить ни одной подробности, связанной с сенсационной находкой. На заросшем сорняком гравии стояло с десяток радиофицированных фургончиков, в недрах которых кипела бурная деятельность. Тарелки уставились в небо, транслируя изображение на установленные на дирижаблях передающие станции, в свою очередь отправлявшие его напрямую алчущим новостей зрителям по всему миру. Для обеспечения безопасности привлекли ТИПА-14. Их агенты лениво слонялись по поместью, вяло переговариваясь друг с другом. Речь шла в основном о шимпанзе и Обри Буженэне.

— Привет, Четверг! — окликнул меня дежуривший у парадного входа симпатичный молодой агент ТИПА-14.

Это меня встревожило, ведь я не узнала его. После устранения Лондэна со мной часто по-дружески здоровались совершенно незнакомые люди. Пора бы уж привыкнуть.

— Привет, — ответила я незнакомцу так же по-приятельски. — Что тут творится?

— Хоули Ган проводит пресс-конференцию.

— Да? — Меня вдруг охватили смутные подозрения. — А какое отношение он имеет к «Карденио»?

— Ты что, не слышала? Лорд Скокки-Маус передал пьесу в дар Хоули Гану и партии вигов!

— А какое отношение, — медленно проговорила я, учуяв политическую интригу невероятного масштаба, — имеет лорд Скокки-Маус к этому мелкому правому прокрымскому уэльсоненавистнику?

Агент пожал плечами.

— Может, все дело в том, что он лорд и хочет вернуть себе былые привилегии?

В этот момент мимо прошли двое других агентов, один из них кивнул парню, с которым я разговаривала, и спросил:

— Все нормально, Майлз?

Симпатичный агент ТИПА-14 ответил, что все в порядке, но он ошибался. Все было совсем не в порядке — по крайней мере, для меня. Я понимала, что рано или поздно наткнусь на Майлза Хока, но не настолько же внезапно. Надеюсь, потрясение не сильно отразилось у меня на лице, хотя таращилась я на него во все глаза. Он бывал у меня дома и знал меня намного лучше, чем я его. Сердце бешено забилось, требовалось срочно произнести что-нибудь изысканное и остроумное, но мне удалось выдавить только:

— Астерфобулонгус?

Майлз растерянно посмотрел на меня и слегка подался вперед.

— Извини, ты о чем?

— Да так.

— Четверг, когда я тебе звонил, ты была явно не в себе. Мы вроде бы договорились, а теперь ты против?

Я несколько секунд пялилась на него в тупом молчании, затем промямлила:

— Н-нет, конечно нет…

— Отлично! — сказал он. — Тогда назначим день. Или два.

— Да, — машинально кивнула я. — Да, надо. Мне-пора-пока.

И торопливо зашагала прочь, прежде чем он успел что-нибудь добавить. Только перед дверью в библиотеку я остановилась перевести дух. Когда-нибудь придется поговорить с ним начистоту. И по-моему, лучше поздно, чем рано. Я открыла стальные двери и вошла в библиотеку. Хоули Ган и лорд Скокки-Маус сидели за столом, рядом стоял мистер Свинк, а два охранника расположились по обе стороны от красовавшейся за пуленепробиваемым стеклом пьесы. Пресс-конференция была в самом разгаре, и я тронула за локоть Лидию Сандалик, которая оказалась поблизости.

— Привет, Лидс! — прошептала я.

— Привет, Четверг, — отозвалась журналистка. — Я слышала, вы провели первичную идентификацию? И как?

— Очень хорошо. Отдельные фрагменты не уступают «Буре». Что тут творится?

— Скокки-Маус только что официально объявил, что передает пьесу в дар Хоули Гану и вигам.

— Почему?

— Кто знает? Подожди, я хочу задать вопрос.

Лидия встала и подняла руку. Ган кивнул ей.

— А что вы собираетесь делать с пьесой, мистер Ган? По слухам, за нее предлагали около ста миллионов фунтов.

— Хороший вопрос, — ответил, вставая, политик. — Мы, партия вигов, благодарим лорда Скокки-Мауса за щедрость. Мое мнение таково: «Карденио» не может принадлежать какой-то отдельной группе или одному человеку, поэтому партия вигов согласна разрешить постановку пьесы всем желающим.

Журналисты, осознав широту этого жеста, возбужденно зашептались. То был акт ни с чем не сравнимого благородства, особенно со стороны Гана. Более того, хитрец сделал абсолютно правильный политический ход, и пресса внезапно преисполнилась к Хоули симпатии. Как будто не он два года назад предлагал осуществить вторжение в Уэльс, а год назад — ограничить избирательное право. У меня моментально зашевелились смутные подозрения.

Последовало еще несколько вопросов о пьесе, Ган дал на них хорошо подготовленные ответы, как будто превратился из былого экстремиста в заботливого и щедрого отца нации. Когда пресс-конференция закончилась, я пробилась вперед и подошла к Скокки-Маусу, который в первое мгновение посмотрел на меня странно.

— Это отчет Спуна об установлении подлинности… — сказала я, передавая ему кожаную папку. — Мы думали, вам захочется на него взглянуть.

— Что? Ах да, конечно!

Скокки-Маус взял папку, просмотрел ее по диагонали, а потом передал Гану, который выказал к отчету гораздо больше интереса. Он даже не взглянул на меня, но, поскольку я явно не собиралась уходить, будто какая-нибудь девочка на посылках, Скокки-Маус представил меня.

— Ах да! Мистер Ган, это Четверг Нонетот, ТИПА-27.

Ган оторвался от отчета, внезапно сделавшись очаровательным и любезным.

— Мисс Нонетот, как я рад! — воскликнул он. — Я с интересом читал о ваших подвигах, и, поверьте мне, ваше вмешательство значительно улучшило сюжет «Джен Эйр»!

Но его деланная любезность меня не обманула.

— Вы рассчитываете поднять рейтинг партии вигов, мистер Ган?

— Партия сейчас переживает процесс перестройки, — ответил он, пронзая меня суровым взглядом. — Старая идеология отринута, и виги с новой надеждой смотрят в политическое будущее Англии. А будущее Англии — за властью мудрого правителя и избирательным правом только для крупных собственников, мисс Нонетот. Слишком долго мы скатывались в пропасть, и все из-за безответственного демократического правления.

— А Уэльс? — спросила я. — Что вы сейчас думаете об Уэльсе?

— Исторически Уэльс является частью Великобритании, — заявил Ган чуть осторожнее. — Валлийцы наводнили английский рынок дешевыми товарами, и пора их остановить. Но я не планирую насильственного воссоединения.

Я несколько мгновений смотрела на него.

— Сначала вам надо прийти к власти, мистер Ган.

Улыбка сползла с его лица.

— Спасибо, что доставили отчет, мисс Нонетот, — торопливо вмешался лорд Скокки-Маус. — Не желаете чего-нибудь выпить перед уходом?

Я поняла намек и направилась к двери. Во дворе остановилась и задумчиво окинула взглядом фургончики прессы. Хоули Ган знал, что делает.

Глава 21.

«Дез Ар Модерн де Суиндон»-85

Пренепотребнейший Джоффи Нонетот являлся служителем первой в Англии церкви Всемирного Стандартного Божества. ЦВСБ вобрала в себя понемногу от всех религий, исходя из постулата, что если Бог действительно един, то мишура и суета материального мира Ему совершенно безразличны, а потому унификация верований вполне в Его интересах. Верующие приходят и уходят, когда им хочется, молятся так, как им нравится, и свободно общаются с остальными членами ЦВСБ. Данное течение достигло некоторого успеха, но что на самом деле думает по этому поводу Бог, одному Богу известно.

ПРОФЕССОР М. БЛАЖЕНСОН, преподобный (в отставке).

Всемирное Стандартное Божество

Я забрала машину со штрафной стоянки, подписав чек, который наверняка не смогу оплатить, поехала домой, перекусила и приняла душ, а потом отправилась в Уорнборо на первую выставку «Дез Ар Модерн де Суиндон», организованную Джоффи. Он просил меня позвать коллег, дабы придать начинанию солидности, поэтому я рассчитывала увидеть там кое-кого с работы. Даже Корделию пригласила, с которой, надо признаться, бывало весело, пока она не принималась строить из себя крутого пиарщика. Художественная выставка проводилась в храме Всемирного Стандартного Божества в Уорнборо, и открывал ее Фрэнки Сервелад. Открытие состоялось за полчаса до моего приезда. Когда я вошла, там собралось уже довольно много народу. Все скамьи убрали, и художники, критики, пресса и потенциальные покупатели толпились вокруг эклектичного собрания произведений искусства. Я цапнула бокал вина с подноса у проходившего мимо официанта, потом вдруг вспомнила, что пить мне нельзя, жадно вдохнула винный аромат и поставила бокал на место. Джоффи, очень эффектно смотревшийся в смокинге и рубашке с воротничком-стойкой, едва завидев меня, бросился навстречу, улыбаясь во весь рот.

— Привет, Дурында! — Он горячо обнял меня. — Молодец, что выбралась. Ты знакома с мистером Сервеладом?

Не дожидаясь ответа, он потащил меня к пухлому человечку, одиноко стоявшему в углу. Брат наскоро представил меня и удрал. Фрэнки Сервелад вел программу «Назови этот фрукт!» и в жизни походил на жабу куда больше, чем на телеэкране. Казалось, он вот-вот молниеносно высунет длинный липкий язык и поймает зазевавшуюся муху, но тем не менее я вежливо улыбнулась.

— Мистер Сервелад?

Он взял мою протянутую руку своей влажной ладонью и крепко пожал.

— Польщен! — хрюкнул он, пытаясь заглянуть мне в декольте. — Жаль, нам так и не удалось убедить вас поучаствовать в моем шоу, но, наверное, вы все равно рады познакомиться со мной лично.

— Как раз наоборот, — заверила я его, вырывая руку.

— А! — сказал Сервелад, улыбаясь в полном смысле слова до ушей. Я даже испугалась, не отвалится ли у него макушка. — Тут у входа мой «роллс-ройс» припаркован. Не желаете прокатиться?

— Лучше пожую ржавых гвоздей, — ответила я.

Но это его вовсе не обескуражило. Он еще шире расплылся в улыбке и сказал:

— Жаль, что такие мощные клаксоны зря пропадают, мисс Нонетот.

Я уже наладилась съездить ему по физиономии, но в этот момент решила вмешаться Корделия Торпеддер.

— Снова за старое, Фрэнки?

Сервелад скривился.

— Чтоб тебя, Дилли, ты мне всю песню испортила!

— Пошли, Четверг, тут полно идиотов покруче, не стоит на этого время тратить.

Торпеддер сменила ярко-розовый костюм на более скромный, но все равно могла засветить пленку с сорока ярдов. Она взяла меня за руку и подвела к одному из произведений искусства.

— А ты порядком поводила меня за нос, Четверг, нечего сказать, — проворчала она. — Десять минут уделить не могла?

— Прости, Дилли. Появилось срочное дело. Где твои гости?

— Ну, — протянула в ответ Корделия, — они оба собирались играть в «Ричарде III» в «Рице».

— Собирались?

— Но опоздали к началу. Очень прошу, встреться с ними завтра.

— Попытаюсь.

— Хорошо.

Мы подошли к маленькой группке. Известный художник представлял благоговейно внимающей публике свою последнюю работу. Публика в основном состояла из критиков, делавших какие-то пометки на полях каталогов. Причем все как один были в черных костюмах без воротника.

— Итак, — произнес один из критиков, глядя на картину сквозь очки в форме полумесяца, — расскажите нам о своем творческом замысле, мсье Дюшан_2924.[22]

— Я назвал этот арт-объект «Безликая внутренняя сущность», — тихо заговорил молодой художник, сцепив кончики пальцев и стараясь не встречаться ни с кем взглядом.

Облаченный в длинный черный плащ, он носил бачки, подстриженные так, что при резком повороте головы наверняка выколол бы соседу глаз.

Юноша продолжал:

— В моем арт-объекте, как в жизни, символически отражаются многочисленные слои условностей и ограничений, которыми стесняет и парализует нас сегодняшнее общество. Его внешний слой символизирует защищающий нас снаружи твердый панцирный экзоскелет — жесткий, но тонкий и даже ломкий, а под ним таятся мягкие слои таких же очертаний и почти такой же толщины. Погружаясь вглубь, можно обнаружить множество различных оболочек, каждая из которых тоньше, но не мягче предыдущей. Конец путешествия будет ознаменован слезами, а достигнув центра, мы поймем, что там почти пусто и схожесть внутренних слоев с внешней оболочкой в каком-то смысле иллюзорна.

— Это же луковица, — громко сказала я.

Зрители и искусствоведы онемели от изумления, воцарилась тишина. Некоторые критики посмотрели на меня, потом на Дюшана_2924, потом на луковицу.

Я надеялась, кто-нибудь из критиков произнесет нечто вроде: «Спасибо, что обратили на это наше внимание. Мы чуть было не выставили себя круглыми идиотами», — но как бы не так. Они просто спросили:

— Это правда?

Судя по ответу мсье Дюшана_2924, предложенная формулировка соответствовала скучной фактической истине, но никоим образом не передавала предметно-изобразительную глубину его творения, и, словно для того, чтобы подчеркнуть свою мысль, он извлек из недр плаща луковую косицу и добавил:

— А теперь я хотел бы показать вам еще один арт-объект. Я назвал его «Безликая внутренняя сущность-два (групповая инсталляция)». Арт-объект представляет собой группу концентрических трехмерных предметов, расположенных вокруг устойчивого ядра…

Корделия оттащила меня от критиков, с любопытством вытянувших шеи, чтобы получше рассмотреть инсталляцию.

— От тебя сегодня одни неприятности, Четверг, — улыбнулась Торпеддер. — Идем, хочу кое с кем тебя познакомить.

Она представила меня молодому человеку в безупречном костюме и с безупречной стрижкой.

— Это Гарольд Гибкинсон, — сказала Корделия. — Агент Лолы Вавум и большая шишка в киноиндустрии.

Гибкинсон с благодарностью пожал мне руку и заявил, что обалденно рад со мной познакомиться.

— Вашу историю просто необходимо поведать широкой публике, мисс Нонетот, — восторженно продолжал юноша, — и Лола мечтает об этой роли.

— О нет, — торопливо ответила я, сообразив, к чему он клонит. — Нет-нет. Никогда.

— Выслушай Гарри, Четверг, — взмолилась Корделия. — Он из тех агентов, кто может заключить очень выгодную для тебя сделку и фантастически поднять популярность ТИПА-Сети. И будь уверена, твои пожелания и мнения будут учтены в сценарии вплоть до мельчайших деталей!

— Фильм? — недоверчиво переспросила я. — Вы что, спятили? «Шоу Эдриена Выпендрайзера» видели? ТИПА с «Голиафом» обглодают ваш сценарий до костей!

— Но мы подадим фильм как фантастический, мисс Нонетот, — объяснил Гибкинсон. — Даже название придумали: «Дело Джен, или Эйра немилосердия». Как вам?

— По-моему, вы оба чокнутые. Прошу прощения.

Я оставила Корделию и Гибкинсона шепотом плести интриги и направилась к Безотказэну, который пялился на мусорный контейнер, набитый бумажными стаканчиками.

— Они хотят сказать, что это произведение искусства? — спросил он. — Это же точь-в-точь мусорное ведро!

— Это и есть мусорное ведро, — ответила я. — Потому оно и стоит рядом с фуршетным столиком.

— Ох! — ошеломленно выдохнул мой напарник, а затем поинтересовался, как прошла пресс-конференция. — Ган борется за голоса, — резюмировал он, выслушав мой отчет. — Оно и понятно. За сто миллионов можно купить хорошее эфирное время для саморекламы, но, отдав «Карденио» обществу, он получит голоса шекспирианцев, а эту группу избирателей ни за какие коврижки не купишь.

Об этом я не подумала.

— Что-нибудь еще?

Безотказэн развернул листок бумаги.

— Да. Вот, пытаюсь понять, в каком порядке завтра вечером выдавать со сцены анекдоты.

— Сколько тебе дали времени?

— Десять минут.

— Дай посмотреть.

Он попытался обкатать свое выступление на мне, но я уклонилась под предлогом соблюдения чистоты эксперимента. Самому Просту все анекдоты казались несмешными, хотя он понимал, в чем соль.

— Начать можно с пингвина на льдине, — сказала я, изучая список, пока Безотказэн делал заметки, — затем перейти к домашней сороконожке. Потом попробуй белую лошадь в пабе и, если сработает хорошо, переходи к черепахе, на которую напали улитки, только смотри, говори с выражением. Затем переходи к собакам в приемной ветеринара и заканчивай тем, который про встречу с гориллой.

— А как же лев и бабуин?

— Хороший анекдот. Можно вместо белой лошади, если сороконожка не сработает.

Безотказэн сделал пометку.

— Сороконожка… не… сработает. Понял. А как насчет охотника и медведя? Я рассказал его Виктору, он так фыркнул — аж всего меня чаем облил.

— Оставь на закуску. Он длинный, три минуты, но не торопись, пусть напряжение растет. И опять же, если публика будет немолодая и консервативная, то я бы отказалась от медведя, бабуина и собак, а вместо них включила бы волкодава и скакунов или два «роллс-ройса».

— Бутербродик, дорогая моя?

Мама протянула мне тарелку.

— А с креветками больше нет?

— Сейчас посмотрю.

Я проводила ее в ризницу, где она и еще несколько представительниц Женской федерации готовили еду.

— Мам, а мам, — начала я, направляясь следом за ней в уголок, где абсолютно глухая миссис Хиггинс раскладывала по тарелкам салфеточки, — мне надо с тобой поговорить.

— Я занята, сердечко мое.

— Это очень важно.

Она оставила работу, отложила все в сторону и отвела меня подальше, к изъеденной временем каменной статуе, долженствующей изображать последователя святого Звлкикса.

— И что у тебя за дело такое, даже важнее канапе, о дочь моя Четверг?

— Ну, — начала я, не зная, как бы все это сформулировать, — помнишь, ты сказала, что хочешь стать бабушкой?

— Ах это, — рассмеялась она и собралась вставать. — Я давно заметила, что в булочке есть изюминка, только все ждала, когда ты сама мне расскажешь.

— Минуточку! — Я почувствовала себя обманутой. — Тебе же полагается восхититься и разрыдаться!

— Да я уже порыдала, дорогая моя. Могу я задать нескромный вопрос: а кто отец?

— Надеюсь, мой муж. И прежде чем ты задашь следующий вопрос, я отвечу: его устранила Хроностража.

Она притянула меня к себе и горячо обняла.

— Это я могу понять. Ты встречаешься с ним, как я с твоим отцом?

— Нет, — печально ответила я. — Он живет только в моей памяти.

— Бедняжка! — воскликнула моя мама, снова обнимая меня. — Но возблагодари Бога даже за эту малость — ты хотя бы помнишь его. Многие из нас и того лишены. Просто смутно чувствуют, будто в прошлом у них что-то было… Тебе надо как-нибудь вечерком сходить со мной в Общество анонимных утратотерпцев. Поверь, утраченных куда больше, чем ты можешь себе представить.

Я никогда не говорила с мамой о том, как устранили моего отца. Все ее друзья списывали нас с братьями на грешки маминой бурной юности. Моя высоконравственная родительница воспринимала это не менее болезненно, чем потерю отца. Но мне не хотелось принадлежать ни к одной организации, в названии которой фигурирует слово «анонимный», поэтому я решила немного сменить тему.

— Откуда ты узнала о моей беременности? — спросила я, когда она накрыла мою ладонь своей и ласково улыбнулась.

— Да это же на милю видно. Ты ешь, как волк, и все время смотришь на детишек. Когда на прошлой неделе приехал маленький племянник миссис Сардинос, ты его просто с колен не спускала.

— А что, раньше я вела себя по-другому?

— Никакого сравнения нет. И грудь у тебя пополнела — это платье никогда так хорошо на тебе не сидело. Когда рожать будем? В июле?

Я замолчала. При мысли о неизбежности материнства меня охватило уныние. Когда я впервые узнала о том, что у меня будет ребенок, рядом со мной был Лондэн и все казалось куда проще.

— Мам, а что, если я окажусь плохой матерью? Я же ничего не знаю о детях. Я всю жизнь ловила преступников. Могу с закрытыми глазами разобрать винтовку М-16, сменить мотор в броневике и попасть в монетку с тридцати ярдов восемь раз из десяти. Боюсь, колыбелька у камина — это не по мне.

— Я тоже так думала, когда носила вас, — призналась мама, ласково улыбаясь. — Не зря же я скверно готовлю. Прежде чем познакомиться с твоим отцом и родить тебя и твоих братьев, я служила в ТИПА-3. Да и сейчас порой им помогаю.

— Значит, на самом деле вы с ним познакомились не во время поездки в Портсмут? — медленно проговорила я, не уверенная, хочу ли услышать то, что сейчас услышу.

— Да нет же. Это было совсем другое место.

— ТИПА-3?

— Если я тебе скажу, ты ни за что не поверишь, значит, и говорить не стоит. Но пойми одно: в свое время я была счастлива иметь детей. Несмотря на ваши бесконечные детские ссоры и подростковые перебранки, это было замечательно. Когда погиб Антон, мое счастье немного померкло, но в целом быть матерью все равно лучше, чем ТИПА-агентом. — Она на мгновение умолкла. — Но я, как и ты, опасалась, что не готова, что буду дурной матерью. И как я справилась?

Она посмотрела на меня и мягко улыбнулась.

— Прекрасно, мам.

Я крепко обняла ее.

— Я помогу тебе, чем смогу, радость моя, только сразу скажу: никаких пеленок и горшков, и не приглашай меня сидеть с младенцем по вечерам во вторник и в четверг.

— ТИПА-3?

— Нет, — поправила мама. — Бридж и кегли.

Она протянула мне платок, и я промокнула глаза.

— Все будет хорошо, милая моя.

— Спасибо, мама.

И она заторопилась к бутербродам, пробормотав, что ей еще целую ораву кормить. Я с улыбкой смотрела ей вслед. Я думала, что знаю свою мать, а оказалось, что нет. Дети редко знают своих родителей.

— Четверг! — воскликнул Джоффи, когда я вышла из ризницы. — На фиг ты тут нужна, раз ничего не делаешь? Если познакомишь этого богатенького Гибкинсона с неандертальским художником Зорфом, буду весьма тебе признателен. О господи! — пробормотал он, уставившись на дверь. — Это же Обри Буженэн!

Так и было. Мистер Буженэн, капитан суиндонской крокетной команды, невзирая на недавний скандал с шимпанзе, как ни в чем не бывало блистал на презентациях и вернисажах.

— А шимпанзе-то он с собой взял? — полюбопытствовала я, но Джоффи пронзил меня гневным взглядом и бросился пожимать Обри руку.

Торпеддер и Гибкинсон обсуждали работы валлийского художника-минималиста Тегвина Ведимедра, тяготевшего к такому минимализму, что его картин вообще не было видно. Они смотрели на голую стену с крюком для картины.

— И что это, по-твоему, значит, Гарри?

— Да ничего не значит, Корди, но это совершенно особое «ничего». Сколько она стоит?

Корделия склонилась к ценнику.

— Она называется «Сверхсатира» и стоит тысячу двести фунтов. Копейки. А вот и Четверг! Ну как, не передумала насчет фильма?

— Ага, щас. А вы не знакомы с неандертальским художником Зорфом?

Я подвела их к кучке людей, столпившихся вокруг Зорфа. Он пригласил нескольких друзей, я узнала Брекекекса из ТИПА-13.

— Добрый вечер, Брекекекс.

Он вежливо кивнул и представил меня молодому неандертальцу в рабочем комбинезоне, густо заляпанном разноцветными пятнами краски.

— Добрый вечер, Четверг, — ответил адвокат. — Это наш друг Зорф.

Молодой неандерталец пожал мне руку, а я представила им Корделию и Гарри.

— Что же, очень интересная работа, мистер Зорф, — начал Гибкинсон, разглядывая беспорядочные зеленые, желтые и оранжевые мазки на холсте площадью шесть квадратных футов. — И что тут изображено?

— Разве не понятно? — ответил неандерталец.

— О, конечно! — воскликнул Гарри, подходя к картине то слева, то справа. — Это нарциссы, верно?

— Нет.

— Закат?

— Нет.

— Ячменное поле?

— Нет.

— Сдаюсь.

— Давно пора, мистер Гибкинсон. Если приходится спрашивать, значит, вам не понять, Для неандертальца закат означает всего лишь конец дня. Зеленая рожь на картине Ван Гога — всего лишь неумело изображенное поле. Единственные художники сапиенсов, которых мы понимаем, это Кандинский и Поллок. Они говорят на нашем языке. Наша живопись — не для вас.

Я посмотрела на кучку неандертальцев, с восхищением взиравших на мазню Зорфа. Но Гарри, старое трепло, все еще надеялся угадать.

— Могу я еще раз попробовать? — спросил он, и Зорф кивнул.

Киношник уставился на холст и завращал глазами.

— Это…

— Надежда, — послышался рядом голос. — Это надежда. Надежда неандертальцев на будущее. Отчаянное желание иметь детей.

Зорф и прочие неандертальцы одновременно уставились на того, кто это произнес. Это оказалась бабушка Нонетот.

— Так я и думал, — провозгласил Гибкинсон, никого не обманув, но выставив себя идиотом.

— Сударыня демонстрирует проницательность, недоступную ее сородичам, — сказал Зорф, похрюкивая, что, по моему мнению, означало смех. — Не угодно ли леди сапиенс внести свой вклад в наши художественные искания?

Вот это действительно великая честь. Бабушка Нонетот шагнула вперед, приняла у Зорфа кисть, окунула ее в бирюзовую краску и добавила несколько легких мазков слева от центра. Неандертальцы ахнули, неандертальские женщины быстро прикрыли лица вуалями, а мужчины, включая Зорфа, подняли головы и уставились в потолок, тихо бормоча что-то себе под нос. Бабушка сделала то же самое. Мы с Корделией и Гибкинсоном, ничего не понимая в иноплеменных обычаях, растерянно переглянулись. Потом они затихли, женщины подняли вуали, и все неандертальцы один за другим стали медленно подходить к бабушке, обнюхивать ее одежду и легонько проводить по ее лицу огромными руками. Через несколько минут они завершили ритуал, вернулись на свои места и снова принялись рассматривать произведение Зорфа.

— Привет, крошка Четверг! — обернулась ко мне бабушка. — Давай поищем тихий уголок. Надо поговорить.

Мы отошли к церковному органу и уселись на жесткие пластиковые стулья.

— Что ты там нарисовала? — спросила я, и бабушка расплылась в самой сладкой своей улыбке.

— Возможно, кому-то оно покажется не совсем пристойным, — призналась она, — но мне хотелось их как-то поддержать. Я ведь раньше работала с неандертальцами и знаю их обычаи и привычки. Как благоверный?

— Все так же, — мрачно ответила я.

— Ничего, — серьезно произнесла бабушка, взяла меня за подбородок и заглянула в глаза. — Надежда есть всегда. Ты, как и я в свое время, увидишь, что все обернется весьма забавно.

— Я понимаю. Спасибо, ба.

— Мать будет тебе надежной опорой, не сомневайся, на нее ты всегда сможешь положиться.

— Кстати, она здесь, если хочешь с ней повидаться.

— Нет-нет, — поспешно ответила бабушка. — Думаю, сейчас ей не стоит мешать. А пока мы тут, — она сменила тему, не переводя дыхания, — может, придумаешь еще какие книжки из категории «десять самых занудных классиков»? Уж очень помереть хочется.

— Бабушка!

— Извини, крошка Четверг.

Я вздохнула.

— «Потерянный рай» читала?

Бабушка испустила долгий стон.

— Ужасно! Я потом неделю еле ноги волочила. Он же способен навсегда отвадить от религии!

— «Айвенго»?

— Скучновато, но местами ничего. Думаю, в десятку не попадет.

— «Моби Дик»?

— Увлекательность и живость чередуется с тупейшей дурью. Дважды перечитывала.

— А «В поисках утраченного времени»?

— Что на английском, что на французском — тягомотина и есть тягомотина.

— «Памела»?

— А! Вот тут ты попала в точку. Я продиралась сквозь нее еще подростком. Может, в тысяча семьсот сорок первом она и имела успех, но сегодня единственным откликом на нее будет храп обманутого читателя.

— А «Путешествие паломника»?

Но бабушка уже отвлеклась.

— У тебя гости, дорогая. Смотри, вон там, между чучелом кальмара внутри пианино и «фиатом», вырубленным из замороженной зубной пасты.

Там маячили двое в мешковатых темных костюмах, явно чувствовавшие себя неловко. Разумеется, ТИПА-агенты, но не Трупп и не Броддит. Похоже, в ТИПА-5 опять стряслась беда. Я справилась у бабушки, обойдется ли она без меня, и направилась к ним. Они тупо рассматривали лежащую на земле расплющенную трубу с надписью: «Неделимая тройственность смерти».

— Что скажете? — спросила я.

— Не знаю, — нервно начал первый агент. — Я… я не большой спец в искусстве.

— Даже будь вы экспертом, здесь это вряд ли помогло бы, — сухо ответила я. — ТИПА-5?

— Да, а как вы…

Он спохватился и нацепил темные очки.

— Нет. Я никогда не слышал о ТИПА-Сети, тем более о ТИПА-5. Их не существует. Черт. Боюсь, у меня не очень получается.

— Мы ищем человека по имени Четверг Нонетот, — прошептала его напарница, едва шевеля губами. И на случай, если до меня не дойдет, добавила: — По служебному делу.

Я вздохнула. ТИПА-5 со всей очевидностью не хватает добровольцев. И это неудивительно.

— Что случилось с Труппом и Броддитом?

— Они… — начал первый агент, но напарница ткнула его в бок и отчеканила:

— Мы никогда о них не слышали.

— Четверг Нонетот — это я, — сообщила я им, — и, по-моему, вы даже не осознаете, какой опасности подвергаетесь. Откуда вас перевели? Из ТИПА-14?

Они сняли темные очки и нервно заморгали.

— Я из ТИПА-22, — сознался первый. — Моя фамилия Агниц. А это Резник, она из…

— ТИПА-28, — закончила за него женщина. — Спасибо, Блейк, я ведь, знаете ли, не немая. И позвольте мне самой с этим разобраться. Прямо рот раскрыть нельзя, чтоб вы меня не перебили.

Агниц погрузился в угрюмое молчание.

— ТИПА-28? Вы налоговый инспектор?

— Ну и что? — дерзко ответила Резник. — Ради повышения приходится рисковать.

— Мне это хорошо известно, не сомневайтесь, — ответила я, подталкивая их в тихий уголок за моделью гигантской спички, целиком составленной из обломков здания Парламента.{12} — Но хорошо бы знать, куда влезаешь. Так что сталось с Труппом и Броддитом?

— Они переведены, — сказал Агниц.

— То есть погибли.

— Да нет! — удивленно воскликнул Агниц. — Переведе… Господи! Так вот что это значит!

Я вздохнула. Эти двое вряд ли доживут до вечера.

— Оба ваших предшественника мертвы, ребята. Как и два их предшественника. Четыре агента погибли меньше чем за неделю. Что случилось с отчетами Броддита? Неужели их случайно уничтожили?

— Не смешите меня! — рассмеялся Агниц. — Мы их получили целехонькими. Но потом какой-то новый сотрудник отдела пустил рапорты в бумагорезку, приняв ее за ксерокс.

— У вас есть хоть что-нибудь для начала?

— Как только они сообразили, что это бумагорезка, я — простите, они — выключили ее, и у нас осталось вот это.

Он протянул мне два обрывка бумаги. На одном листке помещалась фотография молодой женщины, выходящей из магазина с пакетами и свертками. Ее лицо как раз угодило под ножи, и зрелище получилось жутковатое. Я перевернула снимок. На обратной стороне кто-то написал карандашом: «А. А. выходит из магазина сети „Дороти Перкинс“, расплатившись краденой кредитной карточкой».

— «А. А.» означает «Ахерон Аид», — доверительным тоном сообщил Агниц. — Нам позволили заглянуть в его файл. Он умеет лгать словом, делом и мыслью.

— Знаю. Я сама это писала. Но здесь не Аид. Ахерона нельзя снять на фотопленку.

— Тогда за кем же мы охотимся? — спросила Резник.

— Понятия не имею. А это что за список?

Второй обрывок представлял собой просто страничку с заметками, сделанными Броддитом в процессе слежки непонятно за кем. Я прочитала:

— «…Девять тридцать четыре. Контакт с объектом на распродаже в „Кэмп Хопсон“. Одиннадцать ноль три. Легкий завтрак — морковный сок и овсяные лепешки. Уходит, не заплатив. Одиннадцать сорок восемь. „Дороти Перкинс“. Двенадцать пятьдесят семь. Ланч. Четырнадцать сорок пять. Продолжает делать покупки. Семнадцать двадцать. Перебранка с менеджером „Трикотажной девчонки“ по поводу возврата шерстяных носков. Семнадцать сорок пять. Контакт потерян. Двадцать один ноль три. Контакт восстановлен в ночном клубе „Хотбокс“. Двадцать три ноль две. А. А. уходит из клуба вместе с мужчиной. Двадцать три шестнадцать. Контакт потерян…»

Я опустила листок.

— Неужели так описывают действия преступника-аса?

— Не так, — угрюмо согласилась Резник.

— Какой у вас приказ?

— Служебная тайна, — заявил Агниц, уловивший стиль работы ТИПА-5 ровно в тот момент, когда это требовалось меньше всего.

— Пристал как репей, — пожаловалась Резник, гораздо лучше понимавшая ситуацию, — и каждые полчаса посылает в штаб-квартиру ТИПА-5 три варианта отчета.

— Вас используют как живую приманку, — сказала я им. — На вашем месте я как можно быстрее сбежала бы обратно в ТИПА-22 и 28.

— И потерять все это? — ответила Резник, снова надев темные очки и удачно входя в образ ТИПА-суперагента.

Работа в ТИПА-5 для них обоих являлась служебным потолком. Я мысленно пожелала им прожить достаточно долго, чтобы успеть насладиться своим положением.

В десять тридцать выставка практически закрылась. Подвыпившую и, как следствие, крепко спящую бабушку мы отправили домой на такси. Сервелад попытался на прощание поцеловать меня, но я ловко увернулась, а Дюшан_2924 умудрился продать свою инсталляцию под названием «Безликая внутренняя сущность-IV в банке, маринованная». Зорф упорно отказывался продавать свои работы тому, кто не в состоянии постичь, что на них изображено, зато неандертальцам, понимавшим их замысел, раздавал картины даром, заявляя, что негоже пятнать связь между картиной и ее владельцем непристойным изобретением сапиенсов, то есть деньгами. Расплющенную трубу тоже продали. Новый владелец попросил Джоффа подбросить его покупку до дому и, если его не окажется на месте, просто подсунуть под дверь. Я отправилась к себе, но перед этим забежала к маме за Пиквик, которая наотрез отказывалась вылезать из сушильного шкафа все время, пока хозяйка была в Осаке.

— Она требовала, чтобы ее кормили прямо здесь, — жаловалась мама. — Представляешь, сколько это вызвало проблем с остальными дронтами? Впусти одного в дом, и всем захочется!

Она передала мне завернутое в одеяло яйцо. Пиквик раздраженно подпрыгивала, и мне пришлось показать ей яйцо, только бы успокоить. Затем мы, как и в прошлый раз, поползли домой со скоростью каких-нибудь двадцать миль в час. Дома я положила яйцо в бельевой шкаф, и Пиквик взгромоздилась на него в весьма дурном настроении, по горло сытая переездами.

Глава 22.

Путешествия с папой

Первый раз я путешествовала с отцом, будучи намного моложе. Мы побывали на премьере «Короля Лира» в «Глобусе» в 1602 году. Театр оказался грязным, вонючим и несколько шумным, но, как ни странно, та премьера не сильно отличалась от всех остальных, которые мне довелось посещать. Мы наткнулись на человека по имени Темпор Искривленс, который, как и мой отец, был одиноким странником по времени. По его словам, он болтался по елизаветинской Англии, скрываясь от патрулей Хроностражи. Папа говорил потом, что Искривленс был настоящим бойцом за правое дело, но навсегда сник, когда устранили его лучшего друга и напарника. Я понимала, каково ему, но сдаваться не собиралась.

ЧЕТВЕРГ НОНЕТОТ.

Личные дневники

Папа явился к завтраку. Когда он вошел, я сидела за кухонным столом и листала утренний номер «Жаба». Как самую сенсационную новость газета преподносила резкий поворот в карьере Хоули Гана. Из унылого политического трупа, которому победа на выборах и не снилась, он превратился в ведущего политика, по рейтингу опередившего даже правящую партию «Чайвперед!». Такова была сила Шекспира. Мир внезапно замер, картинка на экране телевизора застыла, звуки слились в глухое гудение, обычно сопровождавшее появление отца. Он умел останавливать часы — когда он ко мне приходил, время вытягивалось во фрунт. Эта способность досталась ему не даром — к нормальной жизни он теперь вернуться не мог.

— Привет, пап, — просияла я. — Как дела?

— Ну, это с какой стороны посмотреть, — ответил отец. — Ты еще не слышала об Уинстоне Черчилле?

— Пока нет.

— Черт! — выругался мой родитель и сел.

Подняв брови, он прочел заголовки статьи:

— «„Шимпанзе — всего лишь домашнее животное“, — утверждает звезда суиндонского крокета». Как мама?

— Хорошо. Конец света по-прежнему запланирован на следующей неделе?

— Похоже на то. Она вспоминает обо мне?

— Все время. Вот отчет из аналитической лаборатории ТИПА.

— Хм-м, — промычал отец, надевая очки и внимательно читая бумагу. — Карбоксиметилцеллюлоза, фенилаланин и углеводороды. Животный жир? Бессмыслица какая-то!

Он вернул мне отчет.

— Не понимаю, — тихо произнес папа, посасывая дужку очков. — Тот велосипедист остался жив, а миру все равно конец. Может, дело не в нем? Но в том месте и в то время больше ничего не произошло, вот ведь беда.

— Нет, произошло, — спокойно ответила я.

— Что?

Я взяла пакетик с розовым веществом.

— Ты дал мне эту штуку.

Папа щелкнул пальцами.

— Наверняка! Я передал тебе пакетик, и, значит, это-то и стало ключевым событием, а не смерть велосипедиста! Ты никому не проговорилась, откуда желе?

— Никому.

Он немного поразмыслил.

— Что же, — сказал он наконец. — В отличие от суждений задним числом предотвращение Армагеддона — не точная наука. Может быть, некоторое время нам придется ограничиваться простым наблюдением, пока не поймем, в чем дело. А как в остальном?

— «Голиаф» устранил Лондэна, — мрачно ответила я.

— Кого?

— Мужа моего.

— О! — внезапно помрачнел отец. — Просто так?

— Чтобы вытащить Джека Дэррмо из «Ворона».

— Ага! — воскликнул он. — Старый добрый шантаж. Печально это слышать, Душистый мой Горошек. Но ты не падай духом. У нас есть поговорка о восстановлении устраненных, она звучит так: «Никто не умирает насовсем, пока о нем помнят».

— Значит, — медленно проговорила я, — если я о нем забуду, он погибнет безвозвратно?

— Именно, — кивнул отец, наливая себе кофе. — Вот потому мне так трудно было восстановить Черчилля и Нельсона. Пришлось разыскивать тех, кто помнил их при жизни, дабы понять, где мог произойти сбой. — Он хохотнул и поднялся. — Ладно, одевайся и пошли!

— Куда?

— Куда?! — воскликнул он. — Да мужа твоего спасать!

Вот это точно хорошая новость. Я метнулась в спальню и стала торопливо натягивать на себя одежду, пока папа читал газеты и ел овсянку.

— Дэррмо-Какер хвастался, будто они запечатали лето тысяча девятьсот сорок седьмого года так, что туда даже транстемпоральный комар не прошмыгнет, — запыхавшись, сообщила я.

— Тогда, — задумчиво изрек отец, — нужно их перехитрить. Они ждут нас в определенной точке пространства в определенное время, но не дождутся. Мы появимся в том самом месте, но не в тот же час и просто подождем. Как ты думаешь, стоит попытаться?

Я улыбнулась.

— Несомненно!

Перед глазами промелькнула череда ярких вспышек, и вот мы уже катим куда-то на джипе с затемненными стеклами — лунной ночью, вдоль темной полосы воды. Поодаль в небе рыскали лучи прожекторов, откуда-то доносились разрывы падающих бомб.

— Где мы?

Папа переключил скорость.

— Мы подъезжаем к Хенли-на-Темзе в оккупированной Англии. Сейчас ноябрь тысяча девятьсот сорок шестого года.

Я снова посмотрела на воду, и в животе у меня зашевелился муторный ужас.

— Это здесь… здесь Лондэн в машине упал в реку… во время аварии?

— Сейчас мы там, где это случилось, но не тогда. Если я перепрыгну прямо туда, Лавуазье сразу же нас накроет. Тебе когда-нибудь приходилось играть в «вышибалу»?

— Конечно.

— Нам предстоит нечто похожее. Хитрость, скрытность, терпение — и немного мошенничества. Ну вот мы и приехали.

Мы достигли места, где дорога делала крутой поворот. Невнимательный водитель легко мог ошибиться и слететь в реку, это сразу было понятно. Меня пробрала дрожь.

Мы выбрались из машины, отец пересек дорогу и направился в сторону маленькой березовой рощицы среди зарослей сухого папоротника и ежевики. Подходящее место для наблюдения за поворотом — всего в десяти ярдах. Папа разложил на земле большой пластиковый пакет, и мы уселись на траву, прислонившись к гладкой коре большой березы.

— И что теперь?

— Подождем полгода.

— Полгода? Папа, ты спятил? Мы не можем тут сидеть шесть месяцев!

— Так мало времени, и столько всего надо узнать, — задумчиво проговорил отец. — Бутерброд хочешь? Твоя мама каждое утро оставляет для меня на крыльце. Я не очень люблю солонину с заварным кремом, но в этом присутствует некая эксцентричная изысканность. Да и сытно опять же.

— Полгода? — снова повторила я.

Он откусил кусочек бутерброда.

— Первый урок темпоральных путешествий, Четверг. Прежде всего все мы — странники во времени. Почти все умеют двигаться вперед только день за днем. Но если увеличить скорость, например вот так…

Облака вдруг как бешеные понеслись над нашими головами, в свете луны страшно забурлила река, мимо нас, набирая скорость, промчалась колонна грузовиков.

— Сейчас за одни сутки у нас проходит примерно двадцать: каждая минута спрессована в три секунды. Если сбросить скорость, нас увидят. То есть наблюдателю может показаться, будто он видел мужчину и женщину, сидящих у ствола дерева, но когда он снова бросит на нас взгляд, никого не заметит. Разве с тобой такого не бывало: вроде видела кого-то, а через мгновение его уже нет?

— Конечно.

— Скорее всего, это транспортные потоки Хроностражи перемещаются.

На рассвете нашу брошенную машину обнаружил патруль немецкого вермахта и стал прочесывать округу в поисках злоумышленников, затем появился аварийный грузовик и увез ее. Мимо нас все неслись по дороге машины, мчались по небу облака.

— Здорово, правда? — улыбнулся папа. — Мне так этого не хватает, но сейчас совсем нет времени. При ускорении пятнадцать к одному нам все равно придется ждать аварии добрых три-четыре дня. А мне нужно к зубному, так что давай-ка поторопимся.

Облака полетели еще быстрее, машины и пешеходы превратились в размытые пятна. Тени деревьев стремительно перемещались и удлинялись в лучах послеполуденного солнца. Скоро наступил вечер, и облака приобрели розоватый оттенок, потом мгновенно сгустившийся сумрак поглотил день и показались звезды, а за ними торопливо прокатилась по небу луна. Далекие светила закружились в водовороте вокруг Полярной звезды, небо постепенно голубело, и на востоке всходило солнце.

— Восемь с половиной тысяч дней в одном, — объяснил папа. — Моя любимая скорость! Посмотри на листья!

Солнце снова взошло и снова опустилось за горизонт меньше чем за десять секунд. Мы уже не могли рассмотреть пешеходов да и сами сделались для них невидимками, а машину нам удалось бы разглядеть, только если бы она простояла на месте не меньше двух часов. Но непривычнее всего вели себя листья! У нас на глазах они пожухли, очертания ветвей утратили четкость, река превратилась в мягко струящееся, ничем не колеблемое зеркало. Вот и трава увяла, небо помрачнело, а долгую тьму теперь лишь ненадолго прерывали проблески света. По дороге медленно ползли крохотные светлячки — фары машин, а брошенный как раз напротив нас тяжелый немецкий грузовик сам собою быстро развалился и ухнул в реку вверх колесами.

— Так бы смотрела и смотрела, пап, хоть целую вечность. Ты всегда так путешествуешь?

— Так медленно — никогда. Это для туристов. Обычно мы путешествуем со скоростью десять миллиардов дней в одном. А если странствуешь в обратном направлении, приходится двигаться еще быстрее.

— Назад надо еще быстрее? — переспросила я, пораженная нелогичностью.

— На сей раз хватит и этого, Горошек мой Душистый. Просто смотри и наслаждайся.

Похолодало, и я прижалась к отцу, наблюдая, как толстый покров снега укутывает дорогу и лес вокруг.

— С Новым годом, — сказал папа.

— Подснежники! — в восторге воскликнула я, когда сквозь снег пробились зеленые росточки, расцвели и доверчиво потянулись к низкому солнцу. Потом снег растаял, река снова освободилась ото льда, а возле перевернутого вездехода скопилось немного мусора. Сама машина ржавела прямо на глазах. Солнце поднималось все выше и выше, и вот уже раскрылись нарциссы и крокусы.

Я удивленно ахнула, когда крохотный побег стал взбираться по моей ноге.

— Держись от них подальше, — посоветовал папа, отводя ежевику, пытавшуюся опутать его своими плетями.

Мой собственный росток зеленым червячком потыкался мне в руку, а потом отвернулся. Я точно так же отвела и остальные ожившие стебли, которые на меня покушались, а папа одним ловким движением завязал свою плеть ежевики в изящный бант.

— Я видал стажеров, приросших к месту в буквальном смысле слова, — сказал отец. — Похоже, отсюда это выражение и пошло. Но может получиться и забавно. Была у нас оперативница по фамилии Джекилл,{13} так она однажды согнула четырехсотлетний дуб сердечком — в подарок своему другу.

Воздух потеплел, и папа в очередной раз сверился со своим хронометром. Мы начали сбавлять темп. Полгода пролетели за каких-то полчаса. Когда мы вернулись к скорости день в день, снова наступила ночь.

— Я никого не вижу, а ты? — прошептал папа.

Я огляделась по сторонам: дорога была пуста. Но только я открыла рот, как он поднес палец к губам. В этот момент на дорогу вылетел «Моррис-восемь» с закрытым кузовом. Из лесу прямо ему под колеса метнулась лисица, он вильнул, пытаясь ее объехать, слетел с дороги и, перевернувшись, упал в реку. Я хотела вскочить, но отец удержал меня, вцепившись мне в плечо мертвой хваткой. Водитель машины, видимо Биллдэн, вынырнул из воды, потом снова быстро нырнул и через несколько мгновений показался над водой вместе с женщиной. Он выволок ее на берег и снова бросился к воде, но тут из пустоты возник высокий мужчина в шинели и положил ему руку на плечо.

— Давай! — приказал мне отец.

Мы выскочили из нашего укрытия в рощице.

— Оставь его! — закричал папа. — Оставь, пусть делает то, что должен!

Он схватил незнакомца, и тот, пронзительно взвизгнув, исчез. Ошеломленный Биллдэн снова бросился к реке, но тут за какую-то долю секунды на берег высыпало с полдесятка хроностражей, среди которых был и Лавуазье. Один из агентов сделал подножку отцу Лондэна, прежде чем тот успел снова нырнуть в воду и вытащить сына. Я закричала: «Нет!» — и выхватила пистолет, направив его на человека, обхватившего Биллдэна.

Я закричала: «Нет!» — и выхватила пистолет, направив его на человека, обхватившего Биллдэна.

Я закричала: «Нет!» — и выхватила пистолет, направив его на человека, обхватившего Биллдэна.

Я закричала: «Нет!» — и выхватила пистолет, направив его на человека, обхватившего Биллдэна.

Я закричала: «Нет!» — и выхватила пистолет, направив его на человека, обхватившего Биллдэна.

Я закричала: «Нет!» — и выхватила пистолет, направив его на человека, обхватившего Биллдэна.

Я закричала: «Нет!» — и выхватила пистолет, направив его на человека, обхватившего Биллдэна.

Я закричала: «Нет!» — и выхватила пистолет, направив его на человека, обхватившего Биллдэна.

Я закричала: «Нет!» — и выхватила пистолет, направив его на человека, обхватившего Биллдэна.

Я закричала: «Нет!» — и выхватила пистолет, направив его на человека, обхватившего Биллдэна.

Я закричала: «Нет!» — и выхватила пистолет, направив его на человека, обхватившего Биллдэна.

Я закричала: «Нет!» — и выхватила пистолет, направив его на человека, обхватившего Биллдэна.

Я закричала: «Нет!» — и выхватила пистолет, направив его на человека, обхватившего Биллдэна.

Я закричала: «Нет!» — и выхватила пистолет, направив его на человека, обхватившего Биллдэна.

В следующее мгновение я, обезоруженная, ошарашенная и сбитая с толку, сидела на земле. Наверное, так чувствует себя застрявшая в недрах магнитофона кассета. Два оперативника ТИПА-12 следили за мной, а где-то поблизости раздавались гневные голоса отца и Лавуазье. Биллдэн, тяжело дыша, рыдал, уткнувшись лицом в сырую землю и обнимая до сих пор не пришедшую в сознание жену.

— Ублюдки! — крикнула я. — Там мой муж!

— Запомните, — вполголоса произнес Лавуазье, когда я поднялась на ноги и встала рядом с отцом. — Младенец Парк-Лейн — не ваш муж, а жертва аварии. Хотя, может быть, он и выживет. Это зависит от вашего отца.

— Так ты прихвостень «Голиафа», Лавуазье? — спокойно уточнил отец. — Ты меня разочаровал.

— Во имя великого дела, полковник. Если бы вы сдались, мне не пришлось бы принимать экстренные меры. Кроме того, Хроностража не может исполнять свои обязанности без спонсорской поддержки.

— А взамен вы оказываете им маленькие услуги.

— Как я уже сказал, главное — интересы великого дела. И прежде чем вы обвините меня в коррупции, я скажу вам, что совместная операция «Голиафа» и Хроностражи полностью санкционирована Парламентом. Все очень просто, даже вам будет понятно. Сдайтесь — и вашей дочери вернут мужа, независимо от того, станет она сотрудничать с «Голиафом» или нет. Как видите, я в очень благодушном настроении.

Я посмотрела на папу и увидела, что он закусил губу. Затем потер виски и вздохнул. Он много лет боролся с коррупцией в Хроностраже, и, хотя до возвращения Лондэна оставалось совсем чуть-чуть, мне не хотелось, чтобы отец потерял свободу из-за него или из-за меня. Как он там говорил? «Никто не умирает насовсем, пока о нем помнят?» А я прекрасно помнила Лондэна. Так что у нас еще был шанс.

Поэтому, как только отец открыл рот, чтобы нехотя согласиться, я сказала:

— Нет.

— Что?! — воскликнул Лавуазье.

— Нет, — повторила я. — Пап, не надо. Я либо верну им Джека Дэррмо, либо еще что-нибудь придумаю.

Папа улыбнулся и положил мне руку на плечо.

— Ну и ну! — воскликнул Лавуазье. — Какие вы оба правильные!

Он кивнул своим, те взялись за оружие. Но папа их опередил. Он крепко схватил меня за плечо — и только нас и видели. Быстро взошло солнце, а мы сместились во времени, оставив Лавуазье и остальных в прошлом, так чтобы они только через несколько часов сообразили, что случилось.

— Может, удастся от него оторваться! — пробормотал папа. — А про Парламент — полная туфта. Устранение Лондэна — убийство, откровенное, ничем не прикрытое. На самом деле именно такая информация мне и требовалась, чтобы покончить с Лавуазье!

Мимо короткими вспышками пролетали дни, тьма сменялась светом. Мы неслись в будущее. Но самое странное — физически мы не двигались с места. Просто мир вокруг нас стремительно старел.

— Скорость еще не предельная, — предупредил отец. — Они легко могут меня перехватить. Следи за…

Лавуазье и его подручные возникли на какое-то мгновение, проносясь мимо нас в будущее. Папа резко затормозил, я чуть пошатнулась, — и тут нас выбросило в реальное время. Когда мы сошли с дороги, мимо, сигналя изо всех сил, проехал грузовик пятидесятых годов.

— Что теперь?

— Думаю, мы ускользнули от преследования. Черт!..

В эту минуту опять появился Лавуазье, и мы снова сорвались с места. Мы на мгновение потеряли его, но он очень скоро вернулся, догнав нас в полете сквозь историю. Стоило папе чуть сбавить скорость, Лавуазье тоже замедлял полет. Едва отец наращивал темп, как француз бросался вслед за ним, не отставая ни на шаг. Они будто играли в межвременные салочки.

— Я тертый калач, меня такими штуками не проведешь! — осклабился Лавуазье.

Вскоре появились и двое его подручных, наконец догнавших босса.

— Я знал, что ты придешь, — торжествующе произнес он, медленно приближаясь к нам в ускоряющемся потоке времени. Там, где мы стояли, проложили новую дорогу, затем построили мост, дома, магазины. — Сдавайся. Поверь мне, тебя ждет честный суд.

Двое хроностражей крепко схватили моего отца.

— Тебя повесят за это, Лавуазье! Парламент никогда не даст санкцию на преступление! Верни Лондэна к жизни, и я обещаю, что ничего не скажу.

— Ну и что? — презрительно протянул тот. — И кому они поверят? Тебе, с твоим-то послужным списком, или мне, третьему человеку в Хроностраже? Кроме того, твоя неуклюжая попытка вернуть Лондэна скрыла все следы, которые я мог оставить при его устранении.

Лавуазье направил пистолет на моего отца. Хроностражи держали пленника, чтобы не дать ему набрать скорость и ускользнуть, а когда он все-таки попробовал прибавить темп, нас чуть тряхнуло. Сказать, что дело было дрянь, означало не сказать ничего. Судя по машинам на дороге, мы приближались к началу восьмидесятых. Вот-вот окажемся в тысяча девятьсот восемьдесят пятом. И тут меня осенило. Ведь скоро начнется забастовка Хроностражи!

— Ну и ну! — протянула я. — Так вы, ребята, штрейкбрехеры?

Агенты переглянулись, затем посмотрели на хронометры у себя на руке, потом на командира. Высокий заговорил первым:

— Она права, мистер Лавуазье. Мне нипочем запугивать и убивать невинных, я спокойно шел за вами в огонь и в воду, но…

— Что «но»? — сердито спросил Лавуазье.

— …но я лояльный член Хроногильдии. Я не стану штрейкбрехером.

— Я тоже, — сказал второй агент, кивая на товарища. — Совершенно с ним согласен.

— Слушайте, парни, я лично вам заплачу…

— Прошу прощения, мистер Лавуазье, — ответил оперативник с некоторым негодованием, — но мы получили указания не заключать никаких соглашений с частными лицами.

В мгновение ока они исчезли, наступил декабрь, и мир порозовел. Дорога на глазах превратилась в ту самую розовую слизь, которую показывал мне папа. Двенадцатое декабря тысяча девятьсот восемьдесят пятого года явно осталось позади, и вместо травы, утра и вечера, солнца и облаков, насколько хватало глаз, простиралось одно блестящее густое желе.

— Меня спасла забастовка! — рассмеялся отец. — Расскажи это своим приятелям в Палате!

— Браво, — кисло ответил Лавуазье и опустил пистолет. Папу больше некому было удерживать, и он ничего не мог с ним поделать. — Браво. Думаю, нам следует сказать друг другу au revoire. До встречи, друзья мои.

— А почему au revoire? Может, «прощай» больше подойдет? — невинно поинтересовалась я.

Ответить он не успел, поскольку отец подобрался для очередного темпорального прыжка и мы снова понеслись сквозь поток времени. Розовая слизь исчезла, осталась только земля да камни, и у меня на глазах река отодвинулась, разлилась по заливным лугам, а потом нырнула нам под ноги и заизвивалась, как змея, пока наконец не влилась в озеро. Мы мчались все быстрее, и вскоре земля стала трескаться, будто корка, ломаться и проседать под действием тектонических сдвигов. Равнины проваливались, образуя моря, а на их месте вздымались горы. Миллионы лет пролетели в считанные секунды, и Земля снова покрылась растительностью. Вырастали и погибали огромные леса. На нас обрушивалось то море, то снегопад, мы то оказывались заключены в скале или в толще льда, то повисали в воздухе в нескольких футах над землей. Опять леса, затем пустыня, потом на востоке быстро выросли горы, чтобы через несколько мгновений уступить место равнине.

— Итак, — заметил папа, пока мы летели сквозь время, — Лавуазье сидит у «Голиафа» в кармане. Кто бы мог подумать!

— Пап, как мы вернемся-то? — спросила я, заметив, что красный шар солнца стал намного больше.

— А мы и не будем возвращаться, — ответил он. — Мы не можем вернуться. Настоящее свершилось, и точка. Мы просто будем лететь и лететь вперед, пока не вернемся туда, откуда стартовали. Это вроде карусели. Не успеешь спрыгнуть — и придется сделать еще один круг. Вот только остановки случаются почаще и круг описываем побольше.

— И насколько больше?

— Намного.

— «Намного» — это как? — пристала я.

— Намного «намного». Помолчи. Мы уже почти на месте.

И тут мы оказались не почти на месте, а совсем — завтракали у меня в квартире. Папа листал газету, а я, только что одевшись, выбегала из спальни. Я остановилась на полушаге и плюхнулась за стол, выжатая как лимон.

— Что ж, мы попытались, верно? — сказал отец.

— Да, пап, — ответила я, глядя в пол. — Попытались. Спасибо.

— Не беспокойся, — ласково улыбнулся он. — Даже после самых изощренных операций остается мизерная возможность вернуть устраненного. Способ есть всегда, только надо его найти. Горошек мой Душистый, мы его вернем. Мой внук не будет расти без отца.

Папина решимость действительно успокоила меня, и я поблагодарила его.

— Хорошо, — сказал он, складывая газету. — Кстати, ты не достала билеты на концерт «Сестер Нолан»?[23]

— Попробую.

— Было бы здорово. Ну, как говорится, время не ждет…

Он пожал мне руку и исчез. Мир снова ожил: кадр на экране телевизора сменился, а Пиквик глухо заклацала клювом, умудрившись снова закрыться в сушильном шкафу на задвижку. Выпущенная на волю, она смущенно встопорщилась и засеменила на поиски блюдца с водой.

Я отправилась на работу, но делать там было почти нечего. Позвонила взбешенная миссис Хатауэй_34 и спросила, когда мы арестуем того «медвежонка, что матерью своею не облизан и не воспринял образа ее»,[24] который подсунул ей подделку. Потом некий студент пожелал узнать, что, по нашему мнению, говорил Гамлет: «быть или не быть», «бить или не бить» или даже «бутыли любить»? Безотказэн все утро угробил на телефонные звонки, а к полудню злоумышленники дважды попытались выкрасть «Карденио» из Скокки-Тауэрс. Потуги их были смехотворны, и ТИПА-14 просто удвоила охрану. Но это все равно никоим образом не касалось ТИПА-27, поэтому я весь день потихоньку читала беллетрицейские инструкции, вспоминая, как тайком листала глянцевые журналы во время уроков в школе. Меня так и тянуло войти в литературный текст или попытаться воспользоваться «полезными книгопрыжными приемами» (страница 28), но Хэвишем строго-настрого запретила мне даже думать об одиночных прыжках, пока не наберусь опыта. Уже собираясь домой, я успела усвоить несколько советов, касавшихся срочной эвакуации из книги (страница 34), и прочесть о целях выхоластов (страница 62) — группы лиц, незлонамеренных, но строгих, помешанных на вымарывании непристойных мест в произведениях мировой литературы. А еще я узнала о карьере, неожиданно для всех сделанной за каких-нибудь три года Хитклифом в Голливуде под псевдонимом Сам Ецц-Мачио, и перспективах его возвращения на страницы «Грозового перевала»[25] (страница 71), и о сорока шести неудачных попытках спасти Бет из «Маленьких женщин»[26] (страница 74), ознакомилась с подробностями Программы обмена персонажами (страница 81) и методами использования стихов с омонимическими и тавтологическими рифмами для поимки книжных ренегатов, известных как книгобежцы (страница 96), а также почерпнула сведения о том, как находить орфографические ошибки, опечатки и неудачно построенные фразы и как связаться с остальными агентами в случае, если экстренная эвакуация из книги (страница 34) не удалась (страница 105). Но одними инструкциями дело не ограничивалось. На последних десяти страницах красовались загадочные выемки, а в них — устройства слишком крупные, чтобы поместиться в книге. В одном из углублений лежало что-то похожее на большую ракетницу с надписью: «МК IV Текстовый Маркер». На другой странице был закреплен стеклянный щиток с надписью: «В КРИТИЧЕСКОЙ СИТУАЦИИ РАЗБИТЬ СТЕКЛО». За крестиком, с содроганием заметила я, шла сноска: «Просим не забывать, что угроза жизни не является критической ситуацией». Я как раз читала о способе вернуться назад, кратко и непременно от руки описав место, откуда ты пришел (страница 136), и тут рабочий день закончился. Вливаясь в поток устремившихся к выходу ТИПА-сотрудников, я пожелала Безотказэну успешно разобраться с делами и отчалила. Он, похоже, был совершенно спокоен, но, с другой стороны, мой напарник вообще редко нервничал.

Вернувшись домой, я застала у себя на пороге домовладельца. Он огляделся по сторонам, удостоверился, что мисс Хэвишем поблизости нет, и заявил:

— Время вышло, Нонетот.

— Вы сказали, в субботу, — ответила я, отпирая дверь.

— Я сказал — в пятницу, — возразил он.

— А что, если я отдам вам деньги в понедельник, когда откроются банки?

— А что, если я возьму вашего дронта и позволю вам три месяца жить бесплатно?

— А что, если вы засунете квартплату себе в задницу?

— Не надо хамить домовладельцу, Нонетот! Так есть у вас деньги или нет?

Я быстро подумала.

— Нет. Но вы сказали, в пятницу, а она пока не кончилась. У меня еще шесть часов на поиски наличных.

Он посмотрел на меня, на Пиквик, которая с любопытством высунулась из-за двери, потом взглянул на часы.

— Ну хорошо. Но лучше заплатите до полуночи, иначе вас ждут серьезные неприятности.

И, в последний раз испепелив меня взглядом, он покинул лестничную площадку.

Я поманила Пиквик зефирчиком, тщетно пытаясь научить ее стоять на одной ноге. Она тупо пялилась на меня, и я наконец сдалась, накормила ее и поменяла бумагу в корзинке, а потом позвонила Стокеру из ТИПА-17. План был не лучший, но единственный, так что мне не оставалось ничего иного, кроме как рискнуть. Мой звонок застал его в патрульной машине. Я объяснила ему, в чем дело, а он сказал, что на оплату внештатным сотрудникам ему выделяют даже слишком много денег, поскольку никто к нему в помощники не рвется. Мы заключили договор, предусматривающий необыкновенно высокую почасовую оплату, и назначили время и место встречи. Уже положив трубку, я сообразила, что забыла предупредить его о своем скромном желании не связываться с вампирами. Черт. Но мне требовались деньги.

Глава 23.

Веселенькая работенка с Колом

Газета «Ван Хельсинг»: Вам приходилось брать под стражу ПВЗ?

Агент Стокер: О да. Персонификации высшего зла, или ПВЗ, как мы их называем, — главный хлеб ТИПА-17. Я до сих пор толком не понимаю, как может существовать больше одной персонификации высшего зла. Каждый экземпляр ПВЗ из тех, кого мне довелось брать, считал себя не просто самым мерзким представителем чистейшего зла, какое только бродило по поверхности Земли, но также и единственным. Вот, наверное, они удивляются, да и огорчаются тоже, когда оказываются под замком с несколькими тысячами точно таких же ПВЗ в простых стеклянных банках в спецтюрьме для содержания мерзких тварей. Я не знаю, откуда они берутся. По-моему, они просачиваются отовсюду, прямо как вода из дырявого крана. (Смех.) Пора сменить прокладку.

АГЕНТ КОЛ СТОКЕР, ТИПА-17 (в отставке).

Интервью газете «Ван Хельсинг», 1996 г.

Описываемый ниже инцидент приключился зимой тысяча девятьсот восемьдесят пятого года в местечке, название коего даже сейчас по соображениям безопасности лучше не разглашать. Достаточно сказать, что маленькая деревенька, куда забросила меня в ту ночь судьба, совсем опустела, причем уже довольно давно. Изуродованные обезлюдевшие дома, паб, магазинчик и местная мэрия стояли пустые, словно выброшенные картонные коробки. Когда я медленно въезжала в городок, по кучам мусора сновали крысы, а в свете фар временами проплывали клубы тумана. Я доехала до старого дуба на перекрестке, выключила фары и оглядела жутковатые окрестности. Стояла зловещая тишина: ни шороха ветра в кронах деревьев, ни отдаленных звуков человеческого жилья не доносилось до меня. Настроения это не поднимало. Впрочем, здесь не всегда царили запустение и ужас. Когда-то тут играли дети, соседи весело окликали друг друга, по субботам жужжали газонокосилки, а с зеленого поля для гольфа доносился уютный стук клюшек по мячу. Но все это кануло в небытие. Все погибло пять лет назад, зимней ночью, когда силы зла восстали из ада и поглотили и сам городок, и его жителей. Я осмотрелась по сторонам, от холода изо рта у меня валил пар. Почерневшие балки пустых домов зловеще выделялись на фоне неба, словно воспоминания той ночи, навек впитавшиеся в плоть руин и живущие в них и поныне. Поблизости стояла еще одна машина, а на нее облокотился человек, который и заманил меня сюда. Он был высок, атлетически сложен и повидал в жизни ужасы, которых мне, слава богу, никогда не придется пережить. И боролся он со злом отважно, неизменно повинуясь чувству долга. Он увидел меня, и его лицо осветилось улыбкой.

— Вот жопа так жопа, да, Четверг? — заговорил он.

— В этом ты прав. — Приятно сознавать, что ты не одна. — Какая только потусторонняя жуть не лезет в голову в таком веселеньком местечке!

— Как дела? Благоверный до сих пор то ли есть, то ли нет?

— Все так же. Но я его не брошу, будь уверен. А тут что нам светит?

Кол потер руки.

— Крутая работенка. Спасибо, что приехала. Мне в одиночку не управиться.

Я проследила за его взглядом. Он смотрел на полуразрушенную церковь, по соседству с которой располагалось кладбище. Местечко препоганое даже по меркам ТИПА-17, убежденного, что просто опасное место годится для пикника. Церковь окружали два ряда колючей проволоки. С тех пор как десять лет назад начались «сложности», сюда никто не заходил. Запертые на погосте неупокоенные проклятые души уничтожили всю растительность не только в самом Темном месте, но и вблизи него — в нескольких ярдах от внутреннего периметра виднелась увядшая трава. В лунном свете застыли облетевшие деревья. На самом деле колючая проволока предназначалась для того, чтобы на кладбище не совали нос любопытные или просто дураки, а не для удерживания мертвецов за оградой. Кольцо сожженных тисовых поленьев внутри второго круга проволоки служило последней линией обороны. Пересечь его мертвецы не могли, но явно пытались. Порой кто-нибудь из принадлежавшего Темному властелину легиона погибших душ прорывался сквозь внешнее кольцо обороны. Тут он натыкался на сенсорные датчики, расположенные на расстоянии десяти шагов друг от друга. Может, мертвецы и хорошие слуги Темного, но электроника им точно не по зубам. Как правило, они тыркались между оградами до наступления утра или пока огнемет ТИПА-17 не испепелял их мертвые оболочки и не освобождал истерзанную душу, дабы она с миром отошла в вечность.

Я окинула взглядом полуразвалившийся храм и развороченные могилы оскверненного кладбища и содрогнулась.

— Так какова наша задача? Сжигать ходячие трупы?

— Нет, — нервно ответил Кол, подходя к багажнику. — Если бы все было так просто…

Он открыл багажник и передал мне обойму серебряных пуль. Я зарядила пистолет и нахмурилась.

— Тогда что?

— Темные силы пробудились, Четверг. По земле шагает очередной носитель персонификации высшего зла.

— Очередной? А что случилось? Он сбежал?

Кол вздохнул.

— В последние годы было много сокращений, и теперь перевозку ПВЗ осуществляет частный подрядчик. Три месяца назад он перепутал пункт назначения и вместо того, чтобы доставить заключенного прямиком в спецтюрьму для содержания мерзких тварей, привез его в дом престарелых Св. Добродения.

— По «ЖАБ-ньюс» сообщили, что там имела место вспышка болезни легионеров.

— Обычная деза. Короче, какой-то кретин открыл банку и выпустил зло наружу. Мне удалось загнать его в угол, но запихнуть ПВЗ обратно в банку — это не хухры-мухры. И вот тут на сцену выходишь ты.

— А нам обязательно надо идти туда?

Я показала на церковь. В этот миг как по заказу со звонницы бесшумно поднялись две совы-сипухи и пролетели прямо у нас над головами.

— Без этого, боюсь, никак. Ничего с нами не случится. Сегодня полнолуние, а в самые светлые ночи они обычно вялые. Это будет проще пареной репы.

— Так что мне делать? — нервно спросила я.

— Я не могу тебе рассказать, а то он подслушает мой план. Главное, держись поближе ко мне и в точности следуй моим указаниям. Поняла? Что бы ни случилось — делай, как я сказал.

— Хорошо.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Нет, ты торжественно пообещай.

— Хорошо. Торжественно обещаю.

— Отлично. Я официально принимаю тебя в ряды ТИПА-17. Давай немного помолимся.

Кол опустился на колени и прошептал молитву об избавлении нас обоих от зла, о том, чтобы его мама оказалась первой в очереди на эндопротезирование и чтобы Синди не бросила его, как горячую картофелину, когда узнает, чем он зарабатывает на жизнь. А я произнесла обычный для таких случаев текст, добавив, что если Лондэн видит меня, то пусть за мной присматривает.

Кол встал.

— Готова?

— Готова.

— Тогда немного рассеем мрак.

Он вытащил с заднего сиденья машины зеленый ящик для инструментов и помповое ружье, и мы вместе направились к ржавым воротам. По шее пополз холодок.

— Чуешь? — спросил Кол.

— Чую.

— Он близко. Сегодня ночью мы с ним встретимся, это я тебе обещаю.

Кол отпер ворота, и они распахнулись под скрежет несмазанных петель. Как правило, оперативники включают огнеметы, не переходя через проволочную ограду: лезть внутрь никто без серьезных причин не рискует. Стокер запер за нами ворота, и мы вступили в зону, куда вход живым мертвецам был заказан.

— А как сенсорные датчики?

В его машине включилась сигнализация.

— Похоже, я тут единственный, кто принимает их сигнал. Хельсинг в курсе; если мы провалимся, он приедет утром и доведет дело до конца.

— Спасибо за утешение.

— Не беспокойся, — усмехнулся в ответ Кол. — Все будет хорошо!

Мы подошли ко вторым воротам. Ноздрей коснулся смрад тления от давно разложившихся тел. Его смягчал запах старой прелой листвы, но ошибиться было невозможно. Метнувшись за внутренние ворота, мы по крытому проходу для выноса гробов вбежали в обветшавшую церковь. Кругом зияли вскрытые могилы, а совершенно истлевшие останки, вдохнуть в которые призрачную жизнь оказалось не под силу даже Темному властелину, валялись разбросанные по всему кладбищу. Этим покойникам еще повезло. Свеженькими мертвецами Темный пополнил свои ряды, хотя их послужной список это точно не украсило, если, конечно, он у них еще остался.

— Какой гадкий мусор, правда? — прошептала я, когда мы пробирались между разбросанными костями к тяжелой дубовой двери.

— Я написал Синди стихи, — тихо сказал Кол, роясь в кармане. — Если со мной что-нибудь случится, отдашь ей?

— Сам отдашь. Ничего не случится, ты же говорил. И хватит об этом, а то у меня мурашки по коже.

— Ладно. — Кол спрятал стихи в карман. — Извини.

Он набрал в грудь побольше воздуха, взялся за дверную ручку и толкнул дверь. Внутри, вопреки моим ожиданиям, не царила кромешная тьма: сквозь дыры в потолке и высокие окна с сохранившимися кое-где витражами лился лунный свет. В полумраке с трудом удавалось рассмотреть то, что осталось от убранства церкви, и нашим глазам предстало зрелище еще более печальное, чем на кладбище. Скамьи были перевернуты и разбиты в щепки, кафедра опрокинута. Оскверненной церковью владели запустение и тлен.

— Его Темнейшество здесь прочно окопался, правда? — весело рассмеялся Кол.

Он захлопнул дверь у меня за спиной, повернул в замке большой ключ и отдал его мне на хранение. Я огляделась по сторонам, но никого не заметила. Дверь в ризницу была крепко заперта.

— Похоже, его здесь нет.

Мой недоуменный взгляд Стокера не смутил.

— Да здесь он, точно. Его просто выманить надо. Тьма может таиться в любом углу. Нам нужен фокстерьер, чтобы выкурить его из норы, — фигурально выражаясь, естественно.

— Естественно. И где же эта самая фигуральная нора?

Кол сурово посмотрел на меня и постучал себя по виску.

— Здесь. Он рассчитывал подчинить меня изнутри, но я заточил его где-то в лобных долях мозга. У меня сохранились кое-какие тяжелые воспоминания, и они служат для него своеобразной преградой. Проблема в том, что мне не удается его оттуда выкурить.

— У меня тоже было нечто вроде этого, — ответила я, припомнив, как Аид вломился в мои воспоминания о вечере, проведенном с Лондэном в чайной.

— Да? Похоже, выманить его будет непросто. Я надеялся, что в знакомом месте он сам вылезет, но, видимо, нет. Ладно, дай подумать.

Кол прислонился к обломкам скамьи и несколько минут напряженно кряхтел, корча невероятные рожи в попытках изгнать дух зла. Впечатление складывалось такое, будто он сморкается, стараясь вытряхнуть из левой ноздри шар для боулинга. Через несколько минут он сдался.

— Ублюдок. Все равно что ловить форель в горной речке боксерскими перчатками. Ну ладно, подожди. У меня есть план «Б», который точно сработает.

— Тот самый фигуральный фокстерьер?

— Именно. Четверг, доставай пистолет.

— И что теперь?

— Выстрели в меня.

— Куда?

— В грудь, в голову — куда хочешь, только чтобы насмерть. А куда, по-твоему? В ногу, что ли?

— Шутишь?

— И не думаю.

— А потом что?

— Хороший вопрос. Надо было тебе заранее объяснить.

Он открыл ящик для инструментов и достал оттуда пылесос.

— Он на аккумуляторе работает, — объяснил Кол. — Как только дух вылезет, засасывай его туда.

— Так просто?

— Так просто. Отлов ПВЗ — не ракетная техника, Четверг. Хотя не для слабонервных. А теперь убей меня.

— Кол!..

— Что?

— Я не могу!

— Но ты же обещала, даже торжественно обещала!

— Если я тем самым обещала тебя убить, — упавшим голосом ответила я, — то нарушу клятву!

— Работа в ТИПА-17 не сахар, Четверг. С меня довольно, и, поверь мне, жить с этим тараканом в голове не так уж легко. Вообще не следовало его туда пускать, но что сделано, то сделано. Тебе придется меня убить — основательно, прочно, навсегда.

— Ты спятил!

— Несомненно. Да ты оглянись вокруг. Ты пошла за мной сюда. И кто тут главный псих? Сумасшедший или тот, кто идет за сумасшедшим?

— Послушай… — начала было я.

Раздался глухой стук в дверь.

— Что это?

— Черт! — выругался Кол. — Неупокоенные мертвецы. Не всегда смертельно опасны, к тому же ходят степенно, вразвалочку, но, если прижмут к стене, живому несдобровать. Когда пристрелишь меня и засосешь Хихикалку в пылесос, тебе, возможно, придется от них отстреливаться. Возьми мои ключи — вот эти два от внешних ворот, а те от внутренних. Открываются туговато, так что сначала поверни налево, потом…

— Понятно.

Дверь снова содрогнулась под ударом. Со стороны ризницы послышался треск, а мимо нижнего окна промелькнула тень.

— Демоны собираются! — зловеще произнес Кол. — Ну давай, чего ждешь?

— Не могу!

— Можешь, Четверг. Я тебя прощаю. Моя карьера сложилась удачно. Разве ты не знаешь, что из двадцати девяти оперативников ТИПА-17 только двое доживают до пенсии?

— А тебе об этом сказали, когда ты поступал на службу?

Послышался скрежет камня по камню, и одна из могильных плит медленно приподнялась. К живому мертвецу за дверью присоединился еще один, а потом еще и еще. Снаружи доносился шум: неупокоенные мертвецы пробуждались. Ночь выдалась лунная, но Властелин Тьмы призывал своих слуг, и те стекались к нему. Ну или как минимум сбредались.

— Давай же! — торопил меня Кол. — Сейчас, или будет поздно!

Я подняла пистолет и прицелилась в него.

— Давай!

Мой палец уже начал давить на курок, и тут у Стокера за спиной восстал из могилы дрожащий мертвец. Вместо Кола я направила пистолет на покойника — жалкая тварь так высохла, что еле передвигалась, но чуяла нас и упрямо ползла в нашу сторону.

— Не в него, в меня! — обеспокоенно воскликнул Кол. — Еще немного, и дело в шляпе, Четверг, пожалуйста!

Я пропустила его слова мимо ушей и нажала на курок, но услышала всего-навсего глухой щелчок — выстрел оказался холостым.

Пока я в недоумении досылала патрон, Кол опередил меня и метким выстрелом снес покойнику голову. Тот упал и рассыпался кучкой высохших костей. В дверь заскребли сильнее.

— Черт бы тебя побрал, Четверг! Почему ты не сделала, как я сказал?

— Что?

— Я же специально вставил тебе холостой патрон в обойму, дура!

— Зачем?

Он постучал себя по лбу.

— Да только так можно перехитрить Хихикалку и выманить его наружу. Он ведь сразу выскочит изо лба, который вот-вот разнесет пулей! Ты нажимаешь на курок, он выскакивает, Кол остается в живых, ПВЗ засасываем в пылесос — и дело с концом!

— Почему же ты меня не предупредил? — крикнула я, закипая от злости.

— Ты должна была по-настоящему попытаться убить меня! Может, он и есть олицетворение всего злого в человеке, но он не дурак!

— Вот те и на.

— Вот те и на, кретинка! Ладно, пора сматываться!

— А у тебя нет плана «В»? — спросила я, когда мы направились к двери.

— Блин, да нет у меня ничего! — огрызнулся Кол, роясь в карманах. — Дальше «Б» я ни разу не заходил!

Из-за перевернутых столов, на которые некогда возлагали дары земли во время праздника урожая, медленно взмыла в воздух еще одна тварь. Она разинула было пасть, но тут я ее подстрелила и обернулась к Колу, пытавшемуся вставить ключ в замок и бормотавшему что-то насчет прелестей работы в СоммалендеТМ.

— Отойди от двери, Кол.

Он понял, что я говорю серьезно. Развернулся ко мне и почувствовал ребрами дуло пистолета.

— Ты что? Осторожнее, Четверг, эта штука может выстрелить.

— Все кончится здесь и сейчас, Кол.

— Шутишь?

— Нет, Кол. Ты прав. Я должна тебя убить. Другого выхода нет.

— Но… послушай, Четверг… а ты не слишком ли буквально все воспринимаешь?

— Высшее зло надо остановить, Кол. Ты сам так сказал.

— Да знаю я, но мы можем утром вернуться сюда с планом «В»!

— Плана «В» нет, Кол. Все закончится сейчас. Закрой глаза.

— Подожди!

— Закрой глаза!

Он закрыл глаза, и я нажала на курок, одновременно отводя руку в сторону. Пуля прошила три слоя одежды, чиркнула Кола по плечу и ушла в потемневшее от старости дерево. Моя хитрость удалась: с пронзительным воем призрачное существо вырвалось, словно клуб дыма, у Кола из ноздрей и материализовалось в виде старого, давно не стиранного кухонного полотенца.

— Молодец! — с облегчением прошептал Стокер, отпрыгивая в сторону и роясь в мешке с пылесосом. — Не подпускай его к себе!

Призрак двинулся на меня, и я попятилась.

— Коварство! — прорычал безликий голос. — Я одурачен простым смертным. Какой невыносимый позор!

Грохот в дверь усилился, теперь к нему добавился и стук со стороны ризницы. Ржавые петли вылезали из дряхлой кладки прямо на глазах.

— Займи его разговором! — крикнул Кол, вытаскивая пылесос.

— Пылесборник?! — хрипло прорычал ПВЗ. — Кол, ты меня оскорбляешь!

Охотник на вампиров молча расправил рукав агрегата и подключил аккумулятор.

— Я вырвусь из твоей ловушки! — снова глумливо протянул тот же голос. — Ты всерьез полагаешь, будто меня можно вот так засосать в мешок, точно пыль какую-то?

Кол включил пылесос и за доли секунды затянул туда мелкого беса.

— Он вроде не испугался, — прошептала я, пока Кол возился с рычажками.

— Так это не просто пылесос, Четверг. Джеймс из научно-исследовательского отдела разработал его специально для меня.{14} Понимаешь, в отличие от обычного пылесоса он работает на принципе двойного циклона, втягивает и пыль и злых духов, центробежная сила — с ума сойти. Мешка у него нет, а значит, нет и потери всасывания, поэтому ему довольно и маломощного мотора. Вдобавок рукав автономный и щетка для половиков.

— А злые духи водятся даже в ковровых дорожках?

— Да нет, просто мои половики тоже надо чистить.

Я присмотрелась к стеклянному резервуару и различила внутри бешено вертящуюся белую пылинку. Кол ловко накрыл емкость крышкой, отсоединил ее от мотора и поднял. Только тут я разглядела охваченного яростью, совершенно обалдевшего и мучимого страшным головокружением злого духа. Теперь он был заключен в крепкую и надежную темницу.

— Как я и говорил, — сказал Кол, — это тебе не ракетная техника. Но ты меня напугала. Я уж поверил, будто ты и правда собираешься меня пристрелить!

— Это, — ответила я, — был план «Г».

— Кол… ты… ты… ты ублюдок! — послышался голосок из резервуара. — Вот подожди, в аду мы тебе это припомним!

— Да-да, — ответил Кол, засовывая стеклянный контейнер в футляр для инструментов. — Обязательно припомните.

Он пристегнул сумку к поясу, сменил обойму в карабине и снял его с предохранителя.

— Пошли. Эти паразиты меня уже начали доставать. Кто меньше подстрелит, тот проиграл.

Едва мы распахнули двери, как груда очень удивленных иссохших трупов обрушилась нам под ноги и раскатилась полусгнившими торсами и тощими конечностями. Кол первым открыл огонь, и, нейтрализовав этих, мы рванули наружу, уворачиваясь от наиболее медлительных покойников и по дороге поливая огнем остальных.

— А ты решил проблему с Синди? — поинтересовалась я, когда Кол выстрелом разнес башку дряхлому трупу. — Сделал, как я предложила?

— Конечно, — ответил Кол, дав пинка другому живому мертвецу. — Колья и кресты в гараже, все старые номера газеты «Ван Хельсинг» в гостиной.

— Намек понят? — полюбопытствовала я, застав врасплох еще одного ожившего покойника, спрятавшегося за могильным камнем.

— Она ничего не сказала, — ответил Кол, снося головы еще двум трупакам, — но знаешь, какая забавная вышла штука? Я обнаружил в туалете пару журналов «Снайпер» и один номер «Крутого киллера из преисподней» на кухне.

— Может, и она таким образом пытается донести что-то до тебя, а?

— Возможно, — согласился Кол, — но что?

В ту ночь я уложила с десяток живых трупов, а Кол только восемь, так что проиграл он. В придорожной закусочной мы наворачивали густую уху из трески, заедая свежевыпеченным хлебом, и весело обсуждали подробности наших ночных приключений под доносившуюся из стеклянной банки брань ПВЗ. Я забрала свои шесть сотен, а Пиквик так и не досталась домовладельцу. В общем, вечер прошел удачно.

Глава 24.

Сдельная оплата труда, Майлз Хок и Норланд-парк

Система сдельной оплаты была и остается проклятием ТИПА-Сети. Как можно оценивать работу сотрудников, если они чем только не занимаются? Посмотрела бы я, как комиссия выслушивает, что пришлось пережить, например, Колу Стокеру. Неудивительно, что комиссии хватает всего на двадцать секунд и он, как всегда, получает категорию А++ — «Специалист высочайшего класса, рекомендуется ежемесячная премия».

ЧЕТВЕРГ НОНЕТОТ.

ТИПА-жизнь

Вымотавшись, как собака, я крепко проспала всю ночь, ожидая увидеть во сне Лондэна, но вместо него мне, как ни странно, приснился Шалтай-Болтай. Я отправилась на работу, снова ускользнула от Корделии и в свою очередь предстала перед аттестационной комиссией, как предусматривалось схемой тарификации ТИПА-сотрудников. Виктор нам всем поставил бы А++, но, увы, комиссию возглавлял не он, а окружной командир Брэкстон Пшикс.

— А, Нонетот! — радостно воскликнул он, когда я вошла. — Рад вас видеть. Присаживайтесь, прошу вас.

Я поблагодарила и села. Он просмотрел мое досье за последние несколько месяцев и задумчиво потеребил ус.

— Как ваши успехи в гольфе?

— Никогда не играла.

— Правда? — удивился он. — В нашу первую встречу мне показалось, будто вы мечтаете научиться.

— Как-то все руки не доходили…

— Да-да. Ну что ж, вы служите у нас уже три месяца, и в целом ваши профессиональные показатели великолепны. С «Джен Эйр» у вас круто получилось. Вы обеспечили ТИПА положительный имидж и показали этим паразитам в Лондоне, что Суиндонское подразделение и само не промах.

— Спасибо.

— Правда, я от чистого сердца. Весь этот пиар — ваших рук дело. Мы очень вам благодарны, даже более того, я вам благодарен лично. Если бы не вы, сидеть мне сейчас по уши в дерьме. Я рад пожать вам руку и — я нечасто это делаю, сами знаете — принять вас в члены моего гольф-клуба. Как действительного полноправного члена, со всеми привилегиями — а этого обычно удостаиваются только мужчины.

— Очень щедро с вашей стороны.

Я поднялась.

— Сядьте, Нонетот, это были хорошие новости.

— А есть и плохие?

— Да, — ответил он, резко меняя тон. — Невзирая на все вышеизложенное, ваше поведение в последние две недели оставляло желать лучшего. Я получил жалобу от миссис Хатауэй_34: вы не сообщили ей о том, что ее экземпляр «Карденио» — подделка.

— Я сразу сказала ей, что это подделка, причем совершенно недвусмысленно.

— Это вы так говорите, Нонетот. Я не нашел вашего отчета по данному делу.

— Нам показалось, по поводу такого вздора даже отчитываться не стоит, сэр.

— Мы не имеем права запускать работу с документами, Нонетот. Когда вступит в силу новое законодательство, регулирующее ТИПА-отчетность, нам за каждый чих придется нести ответственность. Привыкайте. И что там с нападением на неандертальца?

— Недоразумение.

— Хм. А это тоже недоразумение?

Он положил на стол полицейский протокол.

— «Допустила к управлению повозкой, запряженной лошадьми (вычеркнуто) лошадиными силами, развратную персону». Вы пустили за руль сумасшедшую, а затем помогли ей избежать правосудия. Что вы натворили?

— Во имя благой цели, сэр.

— Как бы не так! — рявкнул он, передавая мне ТИПА-заявление. — Мне его вручил офицер Скупердяйер, завскладом. Вы просите новый браунинг!

Я тупо уставилась на листок с запросом. Мой браунинг, за которым я так тщательно ухаживала с того дня, как мне его выдали, остался где-то в автосервисе, затерянном в дебрях неправильного времени.

— Вот это, с моей точки зрения, очень серьезно, Нонетот. Здесь говорится, что вы потеряли ТИПА-собственность во время несанкционированной работы на ТИПА-12. Меня возмущает вопиющее невнимание к собственности организации, Нонетот. Вы же понимаете, мне приходится думать о бюджете.

— Так и знала, что к этому все идет, — пробормотала я.

— Что вы сказали?

— Я сказала: «Когда-нибудь верну его, сэр».

— Допустим. Но утрата собственности подпадает под графу «ежемесячные расходы», а не «годовое пополнение бюджета». Мы и так последнее время роскошествовали. Ваша выходка с «Джен Эйр» была удачной, но не бесплатной. Принимая во внимание все вышесказанное, я, как это ни печально, вынужден оценить ваше служебное соответствие на «Е» — «требуется определенная работа над собой».

— «Е»?! Сэр, я протестую!

— Разговор окончен, Нонетот. Мне действительно очень жаль. Но это не в моей власти.

— Значит, вот как ТИПА-1 мне мстит? — возмутилась я. — Вы сами знаете, что за все восемь лет службы меня ни разу не оценивали ниже чем на «А»!

— Не стоит повышать голос, сударыня, — ровным тоном ответил Пшикс, грозя мне пальцем, будто своему спаниелю. — Разговор окончен. Поверьте, мне очень жаль.

Конечно, я ни на секунду ему не поверила. Более того, у меня имелись сильные подозрения, что на него надавили сверху. Я вздохнула, встала, отдала честь и собралась уйти.

— Подождите, — сказал Брэкстон. — Есть еще кое-что.

Я вернулась.

— Да?

— Сдерживайте свои эмоции.

— Это все?

— Нет.

Он протянул мне пластиковый пакет с какой-то одеждой.

— Теперь наше подразделение спонсирует Совет по продаже тостов. В пакете кепка, футболка и куртка. Надевайте их при каждом удобном случае и не забывайте, что вас ждут корпоративные развлечения.

— Сэр!..

— Нечего жаловаться. Если бы вы на том самом шоу Эдриена Выпендрайзера не съели тост, они в жизни не стали бы с нами сотрудничать. Больше миллиона фунтов! Не таким растратчикам бюджетных средств, как вы, нос воротить! Закройте дверь за собой, ладно?

Утренние радости на сем не закончились. Выйдя из кабинета Брэкстона, я едва не налетела на Скользома.

— А! — воскликнул он. — Нонетот! Если не возражаете, на пару слов.

Просьбой тут и не пахло — это был приказ. Я проследовала за ним в пустую комнату, где обычно проходили допросы, и он закрыл дверь.

— По-моему, вы в таком дерьме, что у вас скоро глаза станут карие, Нонетот.

— Они у меня и так карие, Скользом.

— Тогда считайте, что вы уже в заднице. Перейду прямо к делу. Вчера вечером вы заработали шестьсот фунтов.

— И что?

— Служба негативно относится к подработкам на стороне.

— Я работала на Стокера из ТИПА-17. Меня к нему назначили. Все чисто.

Скользом притих. Его доносчики явно плохо поработали.

— Я могу идти?

Скользом вздохнул.

— Послушайте, Четверг, — продолжал он уже не так воинственно, — нам надо знать, что затевает ваш отец.

— Так в чем проблема? На пути катаклизма, грядущего на следующей неделе, стоит забастовка?

— Наши вольнонаемные навигаторы решат проблему, Нонетот.

Явный блеф.

— Вы имеете не больше представления о природе надвигающегося Армагеддона, чем папа, я, Лавуазье и остальные, да?

— Может, и так, — вильнул Скользом, — но гораздо лучше, если представления не будем иметь мы, ТИПА-Сеть, а не вы с вашим хронумпированным папашей.

— Хронумпированный? — Я даже подскочила от возмущения. — Мой папа? Вы шутите! Каков же тогда ваш любимчик Лавуазье, который устранил моего мужа?

Несколько мгновений Скользом молча таращился на меня.

— Это очень серьезное обвинение, — заметил он наконец. — У вас есть доказательства?

— Конечно же нет, — ответила я, едва сдерживая гнев. — Разве не в этом смысл устранения?

— Я Лавуазье столько лет знаю, что и захочу, а не забыть, — мрачно изрек Скользом, — и всегда высоко ценил его как честного сотрудника. А ваши дикие обвинения ни капли вам не помогут.

Я снова села и провела ладонью по лбу. Папа был прав. Обвинять Лавуазье в чем бы то ни было — ошибка.

— Я могу идти?

— Пока у меня нет права вас задержать, Нонетот. Но я вас на чем-нибудь подловлю. У всех агентов рыльце так или иначе в пушку. Надо просто копнуть поглубже.

— И как? — полюбопытствовал Безотказэн, когда я вернулась в кабинет.

— Получила рейтинг «Е», — прорычала я, плюхаясь в кресло.

— Это все Скользом, — определил мой напарник, примеряя кепку с надписью «Съешь еще тостик!». — Больше некому.

— Как прошло твое выступление?

— Думаю, неплохо, — ответил Безотказэн, бросая кепку в мусорное ведро. — Зрители над моими анекдотами смеялись. Причем так долго, что меня попросили выступать постоянно… Что ты делаешь?

Я как можно быстрее нырнула под стол. Придется довериться сообразительности Безотказэна.

— Привет! — сказал Майлз Хок, входя в комнату. — Никто не видел Четверг?

— Думаю, она на ежемесячной оценочной комиссии, — ответил Безотказэн, чья бесстрастная манера говорить весьма подходила как для вранья, так и для выступления со сцены с анекдотами. — Может, передать ей что-нибудь?

— Нет, просто скажите ей, чтобы позвонила мне, как только сможет.

— Почему бы вам просто не подождать ее? — предложил Безотказэн.

Я пнула его под столом.

— Да нет, лучше я пойду, — ответил Майлз. — Просто передайте, что я заходил, ладно?

Он вышел, и я выбралась из-под стола. Безотказен захихикал, что было очень необычно для него.

— Что тут смешного?

— Ничего. А почему ты не хочешь с ним встречаться?

— Потому что, возможно, жду от него ребенка.

— Говори громче. Я тебя почти не слышу.

— Может быть, — громко прошептала я, — от него я и забеременела!

— По-моему, ты говорила, будто это от Лонд… А теперь-то что?

Я снова нырнула под стол, потому что в кабинет ворвалась Корделия Торпеддер. Она окинула помещение раздраженным взглядом и уперла руки в бока.

— Ты сегодня не видел Четверг? — спросила она Безотказэна. — Она обещала встретиться с моими людьми.

— Я не знаю точно, где она, — ответил Прост.

— Правда? Тогда кто нырнул под этот стол?

— Привет, Корделия, — отозвалась я из-под стола. — Карандаш вот уронила.

— Конечно-конечно.

Я выбралась наружу и села за стол.

— Не ожидала от тебя такого, Безотказэн, — сварливо бросила Корделия и повернулась ко мне. — Значит, так, Четверг. Мы пообещали им встречу с тобой. Ты что, действительно хочешь разочаровать их? Это же твоя публика!

— Не моя, Корделия, а твоя. Это ты их притащила.

— Мне пришлось разместить их в «Финис» еще на одну ночь, — взмолилась пиарщица. — Деньги-то капают. Они сейчас там, внизу. Я знала, что ты придешь на оценочную комиссию. Кстати, как все прошло?

— И не спрашивай.

Безотказэн в ответ на мой затравленный взгляд только пожал плечами. В поисках спасения я развернулась в кресле к Виктору, пропускавшему через прозоанализатор неопубликованное продолжение к «1984»[27] под названием «1985», возможно поддельное. Остальные сотрудники занимались своими делами. Похоже, моя пиар-карьера возобновится.

— Ладно, — вздохнула я, — так и быть.

— Все лучше, чем под столом прятаться, — заметил Прост. — Прыжки могут повредить ребенку.

Он прикрыл рот ладонью, но было поздно.

— Ребенок? — переспросила Корделия. — Что за ребенок?

— Спасибо, Безотказэн.

— Извини.

— Поздравляю! — обняла меня Торпеддер. — И кто же счастливый отец?

— Не знаю.

— Ты хочешь сказать, что еще ему не говорила?

— Нет, я хочу сказать, что не знаю. Надеюсь, это мой муж.

— Так ты замужем?

— Нет.

— Но ты сказала…

— Да, сказала, — ответила я как можно суше. — Странно, правда?

— Это очень плохой пиар, — мрачно пробормотала Корделия, прислонившись к моему столу, чтобы не упасть. — ТИПА-звезда трахается с кем попало на автобусной остановке!

— Корделия, все совсем не так, и никто меня не трахал, и кроме того, откуда ты взяла автобусную остановку? Лучше всего, если ты не станешь об этом болтать и мы сделаем вид, что Безотказэн ничего не говорил.

— Извини, — робко пробормотал мой напарник.

Корделия вскочила на ноги.

— Хорошая мысль, Нонетот. Скажем, что у тебя водянка или булимия — из-за стресса. — Она помрачнела. — Нет, не прокатит. «Жаб» сразу же все поймет. А может, тебе быстренько выйти за кого-нибудь замуж? Как насчет Безотказэна? Безотказэн, совершишь этот достойный поступок во славу ТИПА?

— Я встречаюсь с девушкой из ТИПА-13, — торопливо ответил Прост.

— Черт! — выругалась Торпеддер. — Четверг, есть у тебя хоть какие-нибудь идеи?

Но об этой стороне жизни своего коллеги я ничего не знала.

— Безотказэн, ты никогда не говорил мне, что встречаешься с кем-то из ТИПА-13!

— Я не обязан тебе докладывать!

— Но я твой напарник, Безотказэн!

— Ты же ничего не говорила мне о Майлзе!

— О Майлзе? — воскликнула Корделия. — О красавчике Майлзе Хоке?

— Спасибо, Безотказэн.

— Извини.

— Так это же замечательно! — всплеснув руками, вскричала Корделия. — Обалденная пара! ТИПА-свадьба года! Я сделаю об этом та-а-а-а-а-акой репортаж!!! Он знает?

— Нет. И ты ему не скажешь. Более того, Безотказэн, это может быть даже и не его ребенок.

— Ну вот, снова здорово! — фыркнула Корделия. — Оставайся здесь, я сейчас приведу моих гостей. Безотказэн, не спускай с нее глаз!

Она ушла.

Прост несколько мгновений пристально смотрел на меня, а потом спросил:

— Ты действительно веришь, что это ребенок Лондэна?

— Надеюсь.

— Но ты не замужем, Чет. Может, тебе просто кажется, что ты замужем. А на самом деле нет. Я просмотрел записи. Лондэн Парк-Лейн погиб в тысяча девятьсот сорок седьмом году.

— Тогда — да. Мы с отцом отправились…

— У тебя нет отца, Четверг. В твоем свидетельстве о рождении нет записи об отце. Может, тебе поговорить со стресспертом?

— И мне порекомендуют выступать с анекдотами, или перекладывать камешки, или пересчитывать синие машины? Нет, спасибо.

Повисла пауза.

— Он и правда красивый, — сказал Безотказэн.

— Кто?

— Майлз Хок, конечно же.

— А. Да, знаю.

— Очень вежливый, его все очень любят.

— Знаю.

— А ребенок без отца…

— Безотказэн, я его не люблю, и это не его ребенок… ладно?

— Ладно-ладно. Проехали.

Мы немного посидели молча. Я вертела в пальцах карандаш, а мой напарник смотрел в окно.

— А как насчет голосов?

— Безотказэн!..

— Четверг, это все ради тебя же. Ты сама сказала мне, что слышала их. А агенты Слышшельс, Говвоур и Слушши слышали, как ты говорила с кем-то и слушала ответы в коридоре наверху!

— Голоса прекратились, — отрезала я. — И никогда больше не возобновятся… (— Мисс Нонетот? Хэвишем беспокоит.) Ой, мать… (— Надеюсь, мне послышалось!)

— Что ты имела в виду под «ой, мать…»?

— Ничего. Знаешь, мне надо в туалет. Извини.

Безотказэн печально покачал головой, а я метнулась в уборную. Убедившись, что в кабинках пусто, я произнесла:

— Мисс Хэвишем, вы здесь? (— Я здесь, барышня, и просто потрясена вашей грубостью!) Поймите, мисс Хэвишем, там, откуда я родом, нравы не такие, как у вас. К ругани тут все давным-давно привыкли. (— Правда? Но от моих стажеров я подобного слышать не желаю. Думаю, на первый раз я вас прощу. Вы мне нужны прямо сейчас. Норланд-парк, глава пятая, абзац первый — вы найдете его в Путеводителе, который оставила для вас миссис Накадзима.) Да, явлюсь прямо сейчас, мэм!

Закусив губу, я выскочила из уборной, схватила Путеводитель и пиджак и бросилась было назад, но тут…

— Четверг! — раздался громкий пронзительный голос, который мог принадлежать только Торпеддер. — Победители викторины тут, за дверью, в коридоре ждут!..

— Прости, Корделия, но мне нужно в туалет.

— Не рассчитывай, что я снова попадусь на ту же уловку! — тихо прорычала она.

— На сей раз это правда.

— А книжка?

— Я всегда читаю в туалете.

Она прищурилась, я тоже.

— Ладно, — сдалась наконец она. — Но я пойду с тобой.

Корделия улыбнулась двум счастливым победителям своей дурацкой викторины, которые маялись в коридоре. Они в ответ улыбнулись ей из-за полупрозрачной стеклянной двери нашего кабинета, и мы обе потрусили в дамскую комнату.

— Десять минут, — отчеканила Торпеддер, когда я заперлась в кабинке.

А я открыла книгу и начала читать:

«Прощаясь с местом, столь дорогим их сердцу, они пролили немало слез.

— Милый, милый Норланд! — твердила Марианна, прогуливаясь в одиночестве перед домом в последний вечер…»[28]

Крохотная пластиковая кабинка начала расплываться, а на ее месте постепенно возник большой парк, пронизанный лучами закатного солнца. Вечерняя дымка смягчала резкие перепады света, и от этого дом в глубине парка словно сиял в сумерках. Дул легкий ветерок, а по лужайке, накинув на плечи шаль, одиноко прогуливалась девушка в чепце и длинном викторианском платье. Она шла медленно, с нежностью глядя на…

— Ты всегда на горшке вслух читаешь? — поинтересовалась из-за двери Корделия.

Видение тут же рассеялось, и я снова очутилась в кабинке.

— Всегда. И если не оставишь меня в покое, вообще отсюда не выйду…

«…Когда перестану я тосковать по тебе! Когда почувствую себя дома где-нибудь еще! О счастливая обитель, если бы ты могла понять, как я страдаю сейчас, созерцая тебя с того места, откуда, быть может, мне уже более не доведется бросить на тебя взгляд! И вы, столь хорошо знакомые мне деревья! Но вы пребудете…»

Снова появился дом, тихие слова юной девушки зазвучали в унисон с моими, и я перенеслась в книгу. Теперь меня окружал сад, и сидела я не на жестком ТИПА-унитазе, а на выкрашенной в белый цвет кованой скамейке. Читать я прекратила, только когда уверилась, что окончательно перенеслась в «Разум и чувство»[29] и слушаю окончание монолога Марианны.

— …не ведая ни о радости, ни о сожалениях, вами рождаемых, не замечая, кого теперь укрываете в своей сени! Но кто останется здесь восхищаться вами?

Девушка театрально вздохнула, прижала руки к груди и несколько мгновений тихо плакала. Затем окинула долгим взглядом большой белый дом и повернулась ко мне.

— Привет! — дружелюбно сказала она. — Я вас тут прежде не видела. Вы работаете в белле-как-ее-бишь-там?

— А разве нам не надо выбирать выражения? — выговорила наконец я, нервно озираясь по сторонам.

— Да нет, ради бога! — воскликнула Марианна и довольно хихикнула. — Глава закончилась, кроме того, книга написана от третьего лица. Мы вольны делать все, что хотим, до завтрашнего утра, когда нам предстоит отправиться в Девон. Две следующие главы полны описаний, мне там почти нечего делать, да и слов практически нет! Бедняжка, вы так смущены! Вам раньше не доводилось бывать в книгах?

— Однажды я попала в «Джен Эйр».

Марианна излишне театрально нахмурилась.

— Бедная, милая, дорогая Джен! Излагать свою историю от первого лица, вот ужас какой! Постоянно быть настороже, ведь люди все время читают твои мысли! Здесь мы делаем то, что написано, но думаем что хотим. Это куда приятнее, уверяю вас!

— А что вам известно о беллетриции? — спросила я.

— Ее сотрудники скоро появятся, — ответила она. — Миссис Дэшвуд, может, и по-свински относится к маме, но инстинкта самосохранения ей не занимать. Мы не хотим, чтобы нас постигла трагическая участь «Смятения и праздности».

— А это тоже Остин? — уточнила я. — Никогда не слышала о таком романе!

Марианна села рядом со мной и положила мне руку на плечо.

— Мама говорила, что в этой книге возникло социалистическое общество, — доверительно сообщила она свистящим шепотом. — Там приключилась революция: они захватили всю книгу и решили, что в действии должны принимать равное участие все персонажи, от герцогини до сапожника! Только представьте себе! Беллетриция, конечно же, пыталась спасти роман, но дело зашло слишком далеко, и даже Эмброуз ничего не мог поделать. Вся книга была… убуджумлена!

Она произнесла последнее слово настолько серьезно, что я, пожалуй, рассмеялась бы, если бы она не смотрела на меня так пристально своими темно-карими глазами.

— Господи, какие выражения я употребляю! — опомнилась наконец Марианна, вскочила и, хлопая в ладоши, закружилась по лугу: — …Не замечая, кого теперь укрываете в своей сени…

Она остановилась, прислушалась к себе и по-девчоночьи смущенно хихикнула в ладошку.

— Вот дурочка! Я ведь уже это говорила! Прощайте, мисс… мисс… простите, но я не знаю вашего имени!

— Четверг. Четверг Нонетот.

— Какое странное имя!

Она присела в шутливом реверансе.

— Я Марианна Дэшвуд, и приглашаю вас, мисс Нонетот, в «Разум и чувство».

— Спасибо, — ответила я. — Уверена, мне тут понравится.

— Несомненно. Нам всем тут чрезвычайно нравится. Как думаете, это заметно?

— По-моему, очень заметно, мисс Марианна.

— Зовите меня просто Марианной, если хотите.

Она остановилась и, на мгновение задумавшись, с вежливой улыбкой огляделась по сторонам.

— Могу я попросить вас об одолжении?

— Конечно.

Она снова уселась рядом со мной и посмотрела мне прямо в глаза.

— Простите, может быть, это слишком большая дерзость с моей стороны, но я хотела бы спросить, в каком времени разворачивается действие вашей собственной книги?

— Я не из книги, мисс Дэшвуд. Я из реального мира.

— Ой! — воскликнула Марианна. — Пожалуйста, извините меня! Я вовсе не имела в виду, что вы ненастоящая или что-то в этом роде. Тогда скажите мне, прошу вас, какой год сейчас в вашем мире?

Я улыбнулась ее странной логике и ответила:

— Тысяча девятьсот восемьдесят пятый.

Ее это порадовало, и она наклонилась поближе ко мне.

— Простите мою дерзость, но, может быть, вы захватите с собой кое-что, когда придете в следующий раз?

— Что именно?

— Ментоловые конфеты. Я просто обожаю ментолки. Конечно, вы о них слышали? Похожи на ириски, только мятные, и еще, если вас не затруднит, пару нейлоновых колготок и батарейки. Десятка хватит.

— Конечно. Еще что-нибудь?

Марианна на мгновение задумалась.

— Элинор терпеть не может, когда я что-нибудь прошу у гостей, но я знаю, что она очень любит маргарин «Мармайт». И немного натурального кофе для мамы.

Я обещала принести, что смогу. Она горячо поблагодарила меня, надела кожаный лётный шлем и очки, которые прятала где-то под шалью, пожала мне руку и побежала по лужайке прочь.

Глава 25.

Беллетрицейская перекличка

Буджум: Термин, описывающий полное уничтожение мира/сюжетной линии/персонажа/побочной сюжетной линии/книги/цикла. Природа буджума, полного и необратимого, до сих пор остается предметом горячих обсуждений. Некоторые бывшие члены беллетриции выдвигают теорию, согласно которой буджум — своего рода вход в некую «антибиблиотеку», находящуюся за горизонтами воображения. Возможно, ключом к расшифровке этого явления, пока окутанного мраком тайны, владеет полумифический Снарк.

Выхоласты: Группировка фанатиков, пытающихся устранить всяческую непристойность и богохульство из всех литературных текстов. Названа по имени Томаса Выхоласта, который пытался превратить Шекспира в «семейное чтение» путем «обрезания» его пьес и полагал, что после этого «необыкновенный гений поэта, несомненно, засияет новым блеском». Выхоласт умер в 1825 году, но дело его не погибло, знамя его подхватило подпольное движение, члены которого жаждут завершить и продолжить его незаконченные труды любой ценой. Попытки проникнуть в группу выхоластов пока остаются безуспешными.{15}

ЕДИНСТВЕННЫЙ И ПОЛНОМОЧНЫЙ ПРЕДСТАВИТЕЛЬ УОРРИНГТОНСКИХ КОТОВ.

Беллетрицейский путеводитель по Великой библиотеке

Я провожала Марианну взглядом, пока она не скрылась за деревьями, а затем, осознав, что ее словами «…не замечая, кого теперь укрываете в переплет своей сени…» завершается глава пятая, а в главе шестой Дэшвуды уже едут в Девон, решила подождать и посмотреть, как же выглядит окончание главы. Я ожидала грома небесного или чего-то столь же драматического, но меня постигло разочарование. Ничего подобного не последовало. Листья на ветвях мягко шелестели, до моего слуха порой долетало воркование горлицы, прямо передо мной по траве проскакала рыжая белка. Послышался шум заводимого мотора, и через несколько минут над лугом за рододендронами поднялся биплан, дважды описал круг над домом, а затем взял курс на заходящее солнце. Я встала и двинулась к дому по тщательно подстриженной лужайке, кивнула садовнику, склонившего голову в ответ, и подошла к парадной двери. В книге Норланд настолько подробно не описывался, но наяву производил самое глубокое впечатление. Дом располагался посреди обширного луга с разбросанными по нему могучими одинокими дубами. Вдалеке я различила только лес, а за ним церковный шпиль. Перед парадной дверью стоял легковой автомобиль «Бугатти-35В», рядом лениво пощипывал травку оседланный для битвы огромный белый конь. Привязанный к луке седла здоровенный белый пес умудрился уже трижды обмотать свой длинный поводок вокруг дерева.

Я поднялась по ступенькам и позвонила в дверной колокольчик. Не прошло и минуты, как на пороге появился лакей в ливрее и равнодушно уставился на меня.

— Четверг Нонетот, — представилась я. — В беллетрицию… К мисс Хэвишем.

Лакей, чьи выпученные глаза и круглая голова делали их обладателя похожим на лягушку, открыл дверь и объявил о моем приходе, поставив слова в другом порядке:{16}

— К мисс Хэвишем, Четверг Нонетот — в беллетрицию!

Войдя, я недоуменно оглядела пустой зал, гадая, кого же лакей оповещал о моем прибытии. Я обернулась было спросить, куда мне идти, но слуга церемонно поклонился и направился — на мой взгляд, невыносимо медленно — в другой конец зала, где открыл дверь и почтительно посторонился, глядя куда-то поверх моей головы. Поблагодарив его, я вошла в комнату и оказалась в главном бальном зале дома. Стены выдержанного в белых и бледно-голубых тонах помещения там, где их не покрывала изысканная лепнина, украшали великолепные зеркала в золотых рамах. Сквозь стеклянный потолок лился вечерний свет, но я заметила, что слуги уже готовят канделябры.

Здесь давно не давали балов, а зал превратили в офис беллетриции. Всюду теснились диваны, столы, шкафчики для хранения документов и бюро. У одной стены стоял стол с кофейниками, рядом на тонком фарфоре было разложено угощение. Уже собралось человек двадцать. Они сидели, болтали или просто задумчиво глядели в пространство. Среди гостей в дальнем конце зала я заметила Острея Ньюхена. Он говорил, поднося ко рту нечто напоминающее граммофонную трубу, присоединенную при помощи гибкого бронзового шланга к полу. Я попыталась было привлечь его внимание, но в это мгновение…

— Пожалуйста, нарисуй мне барашка! — произнес чей-то голосок рядом со мной.

Я опустила глаза и увидела мальчика лет максимум десяти. Золотые волосы вились крупными кольцами, а пристальный взгляд выводил из равновесия, чтоб хуже не сказать.

— Пожалуйста, — повторил он, — нарисуй мне барашка.

— Лучше сделай, как он просит, — послышался рядом знакомый голос. — Иначе в жизни не отстанет.

Это была мисс Хэвишем. Я послушно и старательно изобразила барашка, протянула листок мальчику, и он отошел, весьма довольный результатом.

— Добро пожаловать в беллетрицию, — сказала моя наставница, все еще прихрамывающая после полученной на распродаже травмы.

Она снова облачилась в потрепанный подвенечный наряд.

— Незачем представлять тебя всем сразу, но кое с кем тебе познакомиться не мешает.

Она взяла меня под руку и подвела к строго одетой даме, которая присматривала за слугами, раскладывающими по тарелкам еду.

— Это миссис Джон Дэшвуд. Она любезно позволила нам собраться в ее доме. Миссис Дэшвуд, это Четверг Нонетот, мой новый стажер.

Миссис Дэшвуд изящным жестом протянула мне руку, я пожала ее, и миссис Дэшвуд вежливо улыбнулась.

— Добро пожаловать в Норленд-парк, мисс Нонетот. Вам повезло, что вашей наставницей согласилась стать мисс Хэвишем — она редко берет учеников. Но скажите мне, поскольку я не очень знакома с современной литературой, из какой вы книги?

— Я не из книги, миссис Дэшвуд.

Хозяйка поместья несколько мгновений недоуменно смотрела на меня, затем заулыбалась еще любезнее, взяла меня под руку, пробормотала мисс Хэвишем нечто вроде «как я польщена» и повела меня к чайному столику.

— Как вам понравился Норленд, мисс Нонетот?

— Здесь очень мило, миссис Дэшвуд.

— Позвольте предложить вам отбивную «гундиляк»,{17} — произнесла она с явным волнением, подавая мне тарелку и салфетку. — Или, может быть, чаю?

— Нет, спасибо.

— Перейду сразу к делу, мисс Нонетот.

— Похоже, вам не терпится.

Она украдкой огляделась и понизила голос:

— Неужели все в вашем мире считают, что мы с мужем поступили так жестоко, лишив девочек и их мать наследства Генри Дэшвуда?

Она смотрела на меня так серьезно, что мне стоило немалого труда сдержать улыбку.

— Ну… — начала было я.

— О, я так и знала! — ахнула миссис Дэшвуд. Она театральным жестом прижала руку ко лбу. — Я говорила Джону, что нельзя так поступать. Полагаю, нас там предают символическому сожжению, поносят наши поступки, обрекают вечному проклятию?

— Вовсе нет! — ответила я, пытаясь утешить ее. — Не лиши вы девочек и их мать наследства, сюжету просто не на чем было бы развиваться.

Миссис Дэшвуд извлекла из-под манжеты платочек и промокнула им совершенно сухие глаза.

— Вы совершенно правы, мисс Нонетот. Спасибо вам на добром слове, но, если при вас кто-то станет плохо отзываться обо мне, прошу вас, объясните, что решение исходило от моего мужа. Я пыталась остановить его, поверьте!

— Конечно, — заверила я ее, затем извинилась и отправилась искать мисс Хэвишем.

— Мы называем это синдромом второстепенного персонажа, — объяснила мне наставница, когда я нашла ее. — Обычное дело, если второстепенному персонажу достается большая и значительная роль. Они с мужем разрешили нам пользоваться этим залом, с тех пор как со «Смятением и праздностью» приключилась беда. В благодарность мы сделали книги Джейн Остин предметом нашего особого покровительства. Мы не хотим, чтобы подобное повторилось. У нас есть вспомогательное отделение в подвале Эльсинора, которым руководит мистер Фальстаф. Вон он стоит.

Она указала на тучного краснолицего мужчину, занятого беседой с другим агентом. Оба оглушительно хохотали над только что отпущенной Фальстафом остротой.

— А с кем он разговаривает?

— Это Вернхэм Дин, герой-любовник в одном из романов Дафны Фаркитт. Мистер Дин — верный член беллетриции, и мы не ставим ему в вину, что…

— Где эта Хэвишем? — раздался громоподобный рев.

Двери распахнулись, и в зал влетела весьма растрепанная Красная Королева. Все застыли в молчании. За исключением мисс Хэвишем, которая чрезвычайно вызывающим тоном произнесла:

— Некоторым лучше не ходить по распродажам, а?

Собравшиеся оперативники, осознав, что присутствуют всего-навсего при очередном этапе затяжной личной распри, вернулись к своим разговорам.

У Червонной Дамы под глазом красовался здоровенный свежий синяк, а два пальца скрывал гипс. Книговсяческая распродажа дорого ей обошлась.

— Что у вас на уме, ваше величество? — спокойно спросила Хэвишем.

— Еще раз полезешь в мои дела, — прорычала Красная Королева, — и я за себя не ручаюсь!

Я неловко переминалась с ноги на ногу. Мне захотелось убраться подальше от этой неприятной свары. Но поскольку кому-то следовало держаться поблизости, дабы растащить их, если начнется драка, пришлось остаться.

— А не слишком ли серьезно вы все воспринимаете, ваше величество? — сказала Хэвишем, всегда сохранявшая должное уважение к царственной особе. — В конце концов, это ведь всего лишь издание Фаркитт!

— Подарочное издание! — холодно отрезала Красная Королева. — Ты нарочно перехватила подарок, который я намеревалась поднести моему возлюбленному супругу! И знаешь почему?

Хэвишем поджала губы и промолчала.

— Потому что мой счастливый брак тебе глаза колет!

— Чушь! — сердито ответила Хэвишем. — Мы победили вас в честном бою!

— Леди и, гм, ваше величество, прошу вас! — примирительно сказала я. — Неужели мы станем ссориться здесь, в Норленд-парке?

— Конечно, станем! — сказала Красная Королева. — Знаешь, почему мы выбрали «Разум и чувство»? Почему мисс Хэвишем настояла на этом?

— Не верь ей, — шепнула моя наставница. — Все это пустая болтовня. Ее величество — глагол без предложения.

— Я скажу тебе почему, — гневно продолжала Червонная Дама. — Потому, что в «Разуме и чувстве» нет образов сильных и властных отцов или мужей!

Мисс Хэвишем промолчала.

— Взгляни в лицо фактам, Хэвишем. Ни у барышень Дэшвуд, ни у девиц Стил, ни у братьев Ферраре, ни у Элизы Брэндон или Уиллоби нет отцов, их некому наставлять! Неужели твоя ненависть к мужчинам зашла так далеко?

— Врешь, — ответила Хэвишем и после короткой паузы добавила: — Ладно, ваше величество, коль скоро мы тут задаем каверзные вопросы, ответьте, чем же вы на самом деле правите?

Красная Королева стала пунцовой — это было непросто, ведь она и так была красной — и вытащила из кармана маленький дуэльный пистолет. Хэвишем тоже выхватила оружие, и они замерли, трясясь от злости и целясь друг в друга. К счастью, их отвлек звон колокольчика, и обе опустили пистолеты.

— Глашатай! — прошептала мисс Хэвишем, схватив меня за руку и подталкивая к стоявшему на возвышении человеку в костюме городского вестника. — Начинается!

Вокруг Глашатая собралась небольшая толпа. Красная Королева и мисс Хэвишем стояли плечом к плечу, вроде бы позабыв о ссоре. Я рассматривала пестрое собрание персонажей и гадала, что я тут, собственно, делаю. Но чтобы научиться путешествовать по книгам, мне еще многое предстояло усвоить. Я внимательно прислушалась.

Глашатай положил колокольчик на стол и пробежал глазами по списку.

— Все здесь? Где Кот?

— Я тут, — промурлыкал Кот, кое-как устроившись на золоченой раме зеркала.

— Хорошо. Ладно, кого еще нет?

— Шелли ушел кататься на лодке, — сказал кто-то в заднем ряду. — Через час вернется, если погода не подведет.[30]

— Хо-ро-шо, — протянул Глашатай. — Итак, заседание беллетриции номер сорок тысяч триста одиннадцать объявляю открытым.

Он снова позвонил в колокольчик, откашлялся и сверился со своими записями.

— Пунктом первым, боюсь, будут дурные новости.

Народ сдержанно зашептался. Председатель собрания выдержал паузу и продолжил, тщательно подбирая слова:

— Думаю, все мы должны смириться с тем, что Дэвид и Катриона не вернутся. Уже прошло восемнадцать заседаний, и нам придется признать, что их… убуджумили.

Последовала многозначительная пауза.

— Мы запомним Дэвида и Катриону Бальфур[31] как друзей, коллег, достойных членов нашей организации, главных героев «Похищенного» и «Катрионы» и навеки будем благодарны им за все книгошествия — особенно за открытый ими путь в «Барчестерские башни».[32]{18} Прошу минуту молчания. За Бальфуров!

— За Бальфуров! — откликнулись все и умолкли, склонив головы.

Когда минута прошла, Глашатай снова заговорил:

— Итак, не хочу показаться непочтительным, но, по-моему, отсюда мы должны извлечь урок: надо всегда отмечать, в какие книги мы отправляемся, особенно если идем по новым маршрутам. О номерах ISBN[33] тоже не забывайте, они ведь не только для каталогизации введены. Возможно, картам мистера Брэдшоу и присуще очарование традиционности…{19}

— Кто такой Брэдшоу? — шепотом спросила я.

— Командор Брэдшоу, — объяснила Хэвишем. — Теперь он в отставке, но персонаж замечательный — именно он проложил львиную долю первых маршрутов для книгошественников.

— …но они устарели и полны ошибок, — продолжал Глашатай. — Пора внедрять новые технологии, ребята. Все, кто хочет пройти курс по применению ISBN в межкнижных путешествиях, могут обратиться за подробностями к Коту.

Председатель сурово обвел зал взглядом, словно призывая всех к порядку, потом развернул лист бумаги и поправил очки.

— Ладно. Пункт номер два. Новый стажер. Четверг Нонетот?

Собравшиеся оперативники прозоресурса озирались по сторонам, пока я не помахала рукой.

— А, вот вы где. Четверг назначена стажером к мисс Хэвишем. Уверен, все вы приветствуете появление Четверг Нонетот в нашем тесном сообществе.

— Значит, вам не понравился финал «Джен Эйр»? — неприязненно произнес кто-то у меня за спиной.

Все обернулись, а человек средних лет встал и направился к помосту Глашатая. Воцарилось молчание.

— Это кто? — прошептала я.

— Харрис Твид,[34] — ответила Хэвишем. — Опасный и надменный, но очень умный — для мужчины.

— Кто утвердил ее заявление? — спросил Твид.

— Она не подавала заявления, Харрис, — ответил Глашатай. — Ей давно было предназначено стать одной из нас. Кроме того, ее работа по устранению этого мерзкого Аида в «Джен Эйр», на мой взгляд, может служить достаточным подтверждением профпригодности.

— Но она изменила сюжет! — сердито вскричал Твид. — Кто поручится, что ей не захочется повторения?

— Я действовала, руководствуясь высшей целью, — громко сказала я, чувствуя необходимость защититься от Твида.

Он опешил. Похоже, никто прежде не осмеливался ему возразить.

— Если бы не Четверг, мы вообще потеряли бы эту книгу, — заметил председатель. — Целый роман с другим финалом лучше, чем половина неизвестно чего.

— А по закону выходит не так, Глашатай.

К моему великому облегчению, в дискуссию вступила мисс Хэвишем:

— По-настоящему высокопрофессиональные литтективы столь же редки, сколь и верные мужчины, мистер Твид. Вы сами видите ее способности не хуже меня. Может, вы опасаетесь, как бы кто-нибудь вас не обошел?

— Еще чего, — запротестовал Твид. — Но что, если она явилась сюда по совершенно иной причине?

— Я поручусь за нее! — громоподобным голосом изрекла мисс Хэвишем. — Призываю вас проголосовать. Если большинство сочтет мой выбор неудачным, поднимите руки, и я отправлю ее туда, откуда она явилась!

Она произнесла эти слова с такой яростью, что я засомневалась, поднимет ли кто-нибудь вообще руку. Одна рука все же поднялась — самого Твида, но он, оценив ситуацию, решил, что изобразить благосклонность — лучший путь к отступлению. Он выдавил кривую полуулыбку, поклонился и произнес:

— Я снимаю свои возражения.

Я облегченно вздохнула, а Хэвишем ткнула меня в бок и подмигнула.

— Хорошо, — подытожил Глашатай, когда Твид вернулся за свой стол. — Как я уже сказал, мы приветствуем мисс Нонетот в рядах беллетриции и не будем над ней подшучивать, как всегда подшучиваем над новичками, ладно?

Он окинул комнату суровым взором, прежде чем вернуться к списку.

— Пункт третий. Книгобежец из Шекспира, ситуация чрезвычайная. Имя преступника — Фесте, работал шутом в «Двенадцатой ночи». Сбежал после ночного дебоша с сэром Тоби. Кто отправится за ним?

Поднялась рука.

— Фабьен?[35] Спасибо. Возможно, вам придется на время подменить Фесте. Возьмите с собой Фальстафа, но прошу вас, сэр Джон, держитесь в тени. Вам разрешено оставаться в «Виндзорских насмешницах», но не испытывайте судьбу.

Фальстаф встал, неуклюже поклонился, рыгнул и снова сел.

— Пункт третий. Нарушитель в рассказах о Шерлоке Холмсе. Имя преступника — Майкрофт, неожиданно появился в «Случае с переводчиком» и утверждает, будто он брат Шерлока. Кто-нибудь что-нибудь об этом знает?

Я пригнулась, надеясь, что никто ничего толком не знает о моем мире и потому не подозревает, что мы состоим в родстве. Коварный старый лис! Значит, он все-таки восстановил Прозопортал! Я прикрыла рот ладонью, чтобы никто не заметил моей улыбки.

— Нет? — продолжал Глашатай. — Ладно, Шерлок вроде бы считает его своим братом, и вреда от него пока никакого, но мне кажется, это удачный повод проникнуть в рассказы о Шерлоке Холмсе. Предложения есть?

— Через «Убийство на улице Морг»? — предложил Твид под общий смех и улюлюканье.

— Тишина! Пожалуйста, разумные предложения! Эдгар По вне наших полномочий, ничего не поделаешь. Через «Убийство на улице Морг» можно проложить путь во все детективы, появившиеся после него, но я никогда не дам разрешения на такие рискованные предприятия. Итак, есть еще предложения?

— Через «Затерянный мир»?

Кто-то хихикнул, но смех быстро прекратился: на сей раз Твид говорил серьезно.

— Может, удастся найти какую-то связь между рассказами о Шерлоке Холмсе и другими произведениями Конан-Дойля, — весомо добавил он. — В «Затерянный мир» попасть можно, я знаю. Мне просто нужно выяснить, как выйти за его пределы.

Повисла неловкая пауза, во время которой агенты беллетриции перешептывались между собой.

— В чем дело? — шепотом спросила я.

— Проникновение в приключенческие романы всегда сопряжено с большим риском для тех, кто прокладывает новые пути, — прошептала в ответ мисс Хэвишем. — В любовных романах или примитивных пособиях по домоводству рискуешь получить в худшем случае пощечину или банальный ожог. А вот поиск пути в «Копи царя Соломона» стоил жизни двум агентам.

Глашатай снова заговорил:

— Последнего книгошественника, который забрел в «Затерянный мир», застрелил лорд Рокстон.

— Гомес был любителем, — возразил Твид. — А я профессионал и способен о себе позаботиться.

Председатель подумал, взвесил все за и против и вздохнул:

— Ладно. Но я требую, чтобы вы посылали отчеты каждые десять страниц, понятно? Хорошо. Пункт четвертый…

Двое младших членов беллетриции над чем-то рассмеялись.

— Эй, послушайте, ребята! Я не ради себя стараюсь!

Они затихли.

— Хорошо. Пункт четвертый. Нестандартное правописание. Поступили сообщения о случаях неверного правописания в текстах девятнадцатого и двадцатого веков, так что будьте настороже. Может, просто наборщики поразвлекались, а может, снова появился очепяточный вирус.

У агентов вырвался стон.

— Ладно-ладно, спокойно, я ведь сказал «может быть». Словарь Сэмюэля Джонсона[36] истребил его после вспышки тысяча семьсот сорок четвертого года, а Лавиния-Уэбстер[37] и Оксфордский не дают ему разгуляться, но будьте осторожны с любой странной формой, встреченной впервые. Я понимаю, это утомительно, но настаиваю, чтобы вы докладывали Коту обо всех грамматических ошибках. Он передаст ваши отчеты Либрису в Главное текстонадзорное управление.

Для пущего эффекта он выдержал паузу и строго посмотрел на нас.

— Мы не имеем права выпустить вирус из-под контроля. Ладно. Пункт пятый. В чосеровских «Кентерберийских рассказах» тридцать один паломник, а историй только двадцать четыре. Миссис Кэвендиш,[38] вы не присмотрите за этим?

— Мы всю неделю наблюдали за «Кентерберийскими рассказами», — откликнулась дама в чрезвычайно экстравагантном наряде. — И каждый раз стоило нам отвернуться, как очередной рассказ буджумился! Кто-то пробрался туда и уничтожает их изнутри.

— Дин? У вас есть идеи по поводу того, кто может за этим стоять?

Романтический герой Дафны Фаркитт встал и сверился с записями.

— Мне кажется, постепенно вырисовывается некая схема, — сказал он. — Первым пропал «Рассказ жены торговца», потом «Рассказ швеи», «Уд бродячего торговца», «Месть рогоносца», «Дивная девичья попка» и совсем недавно «Состязание во бздении». «Рассказ повара» уже исчез наполовину. Впечатление такое, что у злоумышленника вызывает неприязнь здоровая грубость чосеровского текста.

— Значит, — мрачно изрек Глашатай, — сдается мне, за дело снова взялась активная ячейка выхоластов. На очереди — «Рассказ мельника». Я требую постоянного, неусыпного наблюдения. Кроме того, запустим кого-нибудь внутрь. Добровольцы есть?

— Я пойду, — вызвался Дин. — Подменю хозяина — он не против.

— Хорошо. Держите меня в курсе.

— Минуточку! — поднял руку Острей Ньюхен.

— В чем дело, Ньюхен?

— Если вы будете вместо хозяина, Дин, может, попросите Чосера малость охолонуть на истории сэра Топаса? Сэр Топас выдвинул против нас обвинение в клевете, и, откровенно говоря, мы можем проиграть.

Дин кивнул, и председатель снова принялся за свои заметки.

— Пункт шестой. А вот это уже серьезно, ребята.

Он показал нам старое издание Библии.

— Это издание тысяча шестьсот тридцать второго года, и в нем седьмая заповедь гласит: «Прелюбодействуй».

Маленькое собрание сначала ахнуло, потом захихикало.

— Я не знаю, кто это сделал, но это не смешно. Подразнить сотрудников внутритекстовых оперативных систем, может быть, и приятно, но явно неразумно. На отдельные выходки горячих голов я еще могу смотреть сквозь пальцы, но случай отнюдь не единичный. Вот у меня издание тысяча семьсот шестнадцатого года, в котором верующих призывают грешить больше, а кембриджское издание тысяча шестьсот пятьдесят третьего года утверждает, что «нечестивых есть Царствие Небесное»! Слушайте, не хочу, чтобы меня обвинили в отсутствии чувства юмора, но я такого не потерплю! Я найду этого шутника, и он отправится в принудительный месячный отпуск в «Муравья и пчелу»![39]

— Марло! — Твид сделал вид, будто закашлялся.

— Что-что?

— Ничего. Я просто кашлянул. Извините.

Председатель собрания уставился на Харриса, затем отложил оскверненные Библии и взглянул на часы.

— Ладно, на сегодня достаточно. Через несколько минут я начну индивидуальный инструктаж. Благодарим миссис Дэшвуд за гостеприимство. Перкинс, ваша очередь кормить морлока.[40]

Перкинс взвыл. Агенты беллетриции, переговариваясь, стали разбредаться. Глашатаю пришлось еще раз повысить голос, чтобы его услышали:

— Мы заканчиваем, когда пробьет восемь, и послушайте!..

Члены беллетриции на мгновение замерли.

— Берегите себя.

Председатель выдержал паузу, позвонил в колокольчик, и все вернулись к своим делам. Я поймала взгляд Твида — он улыбнулся, достал пистолет и прицелился в меня. Я ответила тем же, и он рассмеялся.

— Король Пеллинор,[41] — обратился Глашатай к встрепанному седовласому и усатому джентльмену в легких доспехах. — Искомую Зверь видели в предыстории романа «Миддлмарч».[42]

Король Пеллинор выпучил глаза и пробормотал нечто вроде «что-что, эй-эй», затем выпрямился во весь рост, схватил с соседнего стола шлем и, позвякивая доспехами, выбежал из зала. Глашатай поставил галочку у себя в списке, посмотрел следующий пункт и повернулся к нам с Хэвишем.

— Нонетот и Хэвишем. Для начала легкое поручение. Надо заткнуть дыроляп. Это в «Больших надеждах», мисс Хэвишем, так что можете потом отправляться домой.

— Отлично! — воскликнула она. — Что надо сделать?

— Страница вторая, — Глашатай заглянул в свою папку, — побег Абеля Мэгвича. Похоже, наш герой ускользает с тюремной баржи вплавь с кандалами на ногах. Так он неминуемо камнем пойдет ко дну. Нет Мэгвича — нет побега — нет карьеры в Австралии, нет денег, которые потом достанутся Пипу, нет надежд, нет романа. Когда он доберется до берега, кандалы должны быть на нем, чтобы Пип мог принести напильник и освободить его, так что вам придется потрудиться в предыстории. Вопросы есть?

— Нет, — ответила мисс Хэвишем. — Четверг?

— А? Тоже нет.

От всех этих разговоров у меня голова шла кругом. Некоторое время мне предстояло находиться под крылышком Хэвишем, что, по здравом размышлении, весьма неплохо.

— Отлично. — Глашатай подписал запрос и вырвал этот лист. — Отдайте Уэммику[43] на складе.

Он оставил нас и вызвал Фойла[44] и Червонную Даму по поводу пропавшего Касса{20} — героя романа «Сайлес Марнер».[45]

— Ты что-нибудь поняла? — спросила мисс Хэвишем.

— Ничего.

— Хорошо! — улыбнулась моя наставница. — Все беллетрицейские новобранцы должны отправляться на первое дело, не понимая, что к чему!

Глава 26.

Первое задание: устранение дыроляпов в «Больших надеждах»

Дыроляп: термин, описывающий дыры в ткани повествования, оставленные автором и блокирующие развитие сюжета. Незаметный дыроляп может и не причинить книге ущерба даже на протяжении миллиона прочтений, но затем внезапно происходит катастрофа: сама книга может трагически распасться. Потому беллетрицейская поговорка гласит: «Побочный сюжет много сил бережет».

Текстовый маркер: аварийное приспособление, внешне напоминающее спортивную ракетницу. Созданный беллетрицейским конструкторским отделом, текстовый маркер позволяет попавшему в ловушку беллетрицейскому «маркировать» текст книги, в которой он застрял, используя специальный шрифт-код: жирный, курсив, подчеркивание и так далее, индивидуальный для каждого агента. Тогда другой агент может прыгнуть на нужную страницу для осуществления спасательной операции. Работает хорошо — если спасатель ищет сигнал.

ЕДИНСТВЕННЫЙ И ПОЛНОМОЧНЫЙ ПРЕДСТАВИТЕЛЬ УОРРИНГТОНСКИХ КОТОВ.

Беллетрицейский путеводитель по Великой библиотеке (глоссарий)

Мисс Хэвишем откомандировала меня за чаем, велев мне явиться к ее столу, и я направилась к напиткам и закускам.

— Добрый вечер, мисс Нонетот, — приветствовал меня хорошо одетый молодой человек в брюках-гольф и спортивном блейзере.

У него были аккуратно подстриженные усики и монокль. Он улыбнулся и протянул мне руку.

— Вернхэм Дин, отрицательный герой, местожительство — роман Дафны Фаркитт «Сквайр из Хай-Поттерньюс», двести сорок шесть страниц, мягкая обложка, три фунта девяносто девять пенсов.

Я пожала ему руку.

— Знаю, о чем вы думаете, — печально проговорил он. — Дафну Фаркитт никто в грош не ставит, но ее книги отлично расходятся, и она всегда хорошо ко мне относилась, вот только в одной главе я насилую служанку в Поттерньюс-Холле, а затем вероломно вышвыриваю ее из своего дома. Я не хотел, поверьте.

Он смотрел на меня почти умоляюще, как миссис Дэшвуд, объяснявшая свои поступки в «Разуме и чувстве». Видимо, предписанная автором жизнь бывает довольно неприятной.

— Извините, не читала, — соврала я, не желая вникать в хитросплетения фаркиттовских сюжетов: там можно застрять надолго.

— Ах! — с облегчением сказал он, затем добавил: — Вам повезло с наставницей. Мисс Хэвишем сильная, надежная, но ужасно педантичная. А ведь существует немало хитрых приемчиков, либо не одобряемых старшими членами беллетриции, либо просто не известных им. Если позволите, я когда-нибудь покажу вам некоторые из них.

Меня тронула его любезность.

— Спасибо, мистер Дин, принимаю с благодарностью.

— Берн, — поправил он. — Зовите меня Берн. Послушайте, не слишком полагайтесь на эти международные стандартные книжные номера. Глашатай склонен слишком переоценивать техническую сторону. Хотя навигационная система ISBN и кажется привлекательной, все же стоит на всякий случай иметь при себе одну из старых карт Брэдшоу.

— Я запомню это, Берн, спасибо.

— И не бойтесь старика Харриса. Лает, но не кусается. Меня презирает — как же, герой халтурного дамского романа. Но я в любой момент готов ему доказать, что я не промах!

Он налил нам обоим чаю и продолжал:

— Он обучался еще тогда, когда новобранцев забрасывали в «Путь паломника»[46] и приказывали выбираться самостоятельно. Вот он и считает всех новеньких мягкотелыми слабаками. Разве не так, Твид?

Он повернулся к моему недоброжелателю.

Харрис Твид стоял рядом с пустой кофейной чашкой в руках.

— Что ты за чушь несешь, Дин? — спросил он, грозно нахмурившись.

— Я говорил мисс Нонетот, что ты считаешь нас всех слабаками.

Харрис шагнул к нам, сердито зыркнул на Дина, затем пригвоздил меня к месту взглядом темно-карих глаз. Ему было около пятидесяти, он уже слегка поседел, а кожа на его лице, казалось, изначально предназначалась для черепа на три размера меньше.

— Хэвишем не рассказывала вам про Кладезь Погибших Сюжетов? — спросил он.

— Кот упоминал. Там живут неопубликованные книги.

— Не совсем так. Кладезь Погибших Сюжетов — это место, где витают смутные идеи, пока не превращаются в краткие наброски. Это бродильный чан фантазии. Лоно, где вызревают слова. Спуститесь туда — и вы увидите контуры сюжетов, пульсирующие в шкафах, словно первичные формы жизни. Духи пока только схематично очерченных персонажей шныряют по коридорам в поисках фабул и диалогов, прежде чем влиться в повествование. Если им повезет, книга найдет своего издателя и переместится наверх, в Библиотеку.

— А если не повезет?

— Останется в цоколе. Но есть еще кое-что — под Кладезем Погибших Сюжетов расположен еще один этаж. Цокольный этаж номер тридцать один. О нем предпочитают не говорить. Там томятся всю мучительную вечность выброшенные из повествования персонажи, неудачные сюжетные повороты, недозревшие идеи и коррумпированные агенты беллетриции. Не забывайте об этом.

Я была настолько ошарашена, что не могла произнести ни слова. Твид смерил Дина гневным взглядом, хмуро взглянул на меня, налил себе кофе и ушел. Как только он оказался вне пределов слышимости, Вернхэм повернулся ко мне и сказал:

— Бред сивой кобылы. Нет тридцать первого цокольного этажа.

— Это все равно что пугать детишек Бармаглотом?

— Ну, не совсем, — задумчиво ответил Дин, — поскольку Бармаглот-то существует. Симпатяга — отлично удит на муху и играет на бонгах. Как-нибудь познакомлю вас.

Тут меня позвала мисс Хэвишем.

— Пора мне, — сказала я.

Берн посмотрел на часы.

— Конечно. Господи, неужели так поздно? Ладно, пока, увидимся!

Несмотря на заверения Дина, мне сделалось очень не по себе от страшилок Твида. А вдруг моя попытка самостоятельно забраться в Эдгара По вызовет гнев Харриса? И сколько мне придется тренироваться, прежде чем хотя бы попытаться вызволить Джека Дэррмо? Я вернулась к мисс Хэвишем, погруженная в размышления о беллетриции, Лондэне и книгопрыгании. Надо заметить, стол ее помещался на почтительном расстоянии от стола Красной Королевы. Я подала наставнице чашку.

— Что вам известно о тридцать первом цокольном? — спросила я.

— Бабушкины сказки, — ответила Хэвишем, не отрываясь от отчета, который в данный момент читала. — Это кто-то из агентов тебя застращал?

— Да вроде того.

Пока мисс Хэвишем читала, я смотрела по сторонам. В офисе кипела бурная деятельность. Агенты исчезали и появлялись прямо из воздуха, Глашатай ходил по залу, раздавая указания и сверяясь со своей папкой. Мне на глаза попался блестящий рожок, соединенный гибкой медной трубкой со стоявшим на столе полированным ящиком из дерева и бронзы. Чем-то он напомнил мне старый граммофон — конструкция, достойная Томаса Эдисона.

Мисс Хэвишем подняла взгляд, понаблюдала за моими попытками прочесть инструкции на бронзовой пластинке и пояснила:

— Это комментофон. Такое средство связи. Бесценная штука, когда прыгаешь из книги в книгу или по внешним вызовам. Попробуй, если хочешь.

Я взяла рожок и заглянула внутрь. Он оказался заткнут пробкой на короткой цепочке. Мисс Хэвишем среагировала на мой вопросительный взгляд.

— Просто назови книгу, страницу, персонаж и, если уж хочешь быть совсем точной, строку и слово.

— Всего-то?

— Всего-то.

Я выдернула пробку и услышала голос:

— Оператор слушает. Чем могу помочь?

— О! Да, пожалуйста, межкнижный вызов.

Я подумала о прочитанном недавно романе и наугад выбрала страницу и строку:

— «Была темная бурная ночь», страница сто пятьдесят шесть, строка четыре.[47]

— Сейчас попробую вас связать. Благодарим вас за то, что воспользовались услугами комментофонной связи.

Раздались щелчки, и я услышала мужской голос: «…помни, что биенье сердца — погребальный марш его…»[48]

Оператор снова вышел на связь.

— Извините, вас по ошибке соединили с соседней линией. Сейчас вы на связи. Благодарим вас за то, что воспользовались услугами комментофонной связи.

Теперь я слышала только тихий разговор на фоне работающих механизмов корабля. Не зная, что и сказать, я пробормотала:

— Антонио?

В трубке послышался смущенный голос, и я торопливо заткнула рожок пробкой.

— Повесь трубку, — добродушно посоветовала Хэвишем, откладывая отчет. — Бумажки, господи боже мой! Ну, пойдем, надо зайти на склад к Уэммику. Мне он нравится, значит, и тебе понравится тоже. Думаю, на первом задании дела тебе найдется немного. Просто держись поближе ко мне и наблюдай. Чай допила? Тогда вперед!

Конечно, чай я не допила, но мисс Хэвишем схватила меня за локоть, и не успела я опомниться, как мы уже снова мчались по огромному вестибюлю неподалеку от Буджуммориала. Наши шаги по полированному полу отдавались под потолком гулким эхом. На глаза мне попалась маленькая стоечка всего футов шести шириной, встроенная в темно-красную мраморную стену. Потрепанное объявление предлагало взять номерок и ждать — нас вызовут.

— А мне в силу моего высокого положения полагаются привилегии! — весело воскликнула мисс Хэвишем, уверенно направляясь в голову очереди.

Несколько агентов подняли глаза, но большинство продолжали увлеченно изучать списки необходимого на задании снаряжения.

Перед нами стоял Харрис Твид, подбиравший снаряжение для путешествия в «Затерянный мир». На стойке лежал полный комплект для сафари, ранец, бинокль и револьвер.

— …и спортивная винтовка «ригби» калибра ноль-четыреста шестнадцать, и к ней шестьдесят обойм.

Кладовщик положил на стойку винтовку в футляре красного дерева и печально покачал головой.

— А может, все-таки стоит взять М-16? Агрессивного ящера не так-то просто остановить, уверяю вас.

— М-16 наверняка вызовет подозрения, мистер Уэммик. Кроме того, я традиционалист в душе.

Мистер Уэммик вздохнул, покачал головой и протянул Твиду бумагу на подпись. Харрис пробормотал «спасибо», подмахнул верхний лист, поставил печать и вернул запрос мистеру Уэммику, а потом забрал вещи. Вежливо кивнул мисс Хэвишем, на меня же вовсе внимания не обратил и прошептал:

— …длинный, темный, обшитый деревом коридор, уставленный вдоль стен книжными шкафами…

Твид исчез.

— Добрый день, мисс Хэвишем! — вежливо поздоровался мистер Уэммик, как только мы подошли. — Как вы сегодня?

— Надеюсь, в добром здравии, мистер Уэммик. Как поживает мистер Джеггерс?[49]

— На мой взгляд, неплохо, мисс Хэвишем, совсем неплохо.

— Это мисс Нонетот, мистер Уэммик. Она у нас недавно.

— Весьма польщен! — заметил мистер Уэммик, совершенно такой, как в «Больших надеждах», то есть низенький, чуть рябоватый, лет сорока.

— Куда вы направляетесь?

— Домой! — провозгласила мисс Хэвишем, выкладывая запрос на стойку.

Мистер Уэммик взял листок и несколько секунд изучал его, а потом исчез в кладовой и принялся там шумно рыться.

— Эти склады нам жизненно необходимы, Четверг. Уэммик педантично ведет учет. Конечно, за каждую мелочь надо расписываться и возвращать, но здесь есть почти все, что может понадобиться. Разве не так, мистер Уэммик?

— Именно так! — послышался голос из-за груды турецких костюмов и резинового бизона, очень похожего на живого.

— Кстати, ты плавать умеешь? — поинтересовалась моя наставница.

— Да.

Мистер Уэммик вернулся с кучкой вещей.

— Спасательные жилеты — две штуки. Веревка — на случай необходимости — одна штука. Спасательный пояс — для Мэгвича — одна штука. Наличные — на непредвиденные расходы — десять шиллингов четыре пенса. Плащи для маскировки вышеупомянутых агентов Хэвишем и Нонетот, сверхпрочные, черные, — две штуки. Сухой паек — две штуки. Подпишите вот здесь.

Мисс Хэвишем взяла ручку, но помедлила перед тем, как подписать.

— Нам понадобится моя лодка, мистер Уэммик, — сказала она, понизив голос.

— Я договорюсь по комментофону, мисс Хэвишем, — заверил кладовщик, широко улыбаясь. — Найдете ее на пирсе.

— Недурно для мужчины, мистер Уэммик, совсем недурно! — похвалила мисс Хэвишем. — Четверг, бери снаряжение!

Я запихала все в плотный брезентовый мешок.

— До Диккенса тут рукой подать, — продолжала моя наставница, — но лучше тебе попрактиковаться. Перенеси-ка нас в «Большие надежды» прямо отсюда — это пятьдесят тысяч миль книгополочного пространства.

— Ага… ладно, я знаю, как это сделать.

Положив мешок на пол, я достала свой Путеводитель и нашла абзац про Библиотеку.

— Держись за меня, когда будешь прыгать, а пока читаешь, думай о Диккенсе.

Так я и сделала, и в мгновение ока мы очутились в нужной точке Библиотеки.

— Ну как? — гордо спросила я.

— Неплохо, — кивнула мисс Хэвишем. — Только мешок забыла.

— Извините.

— Я подожду.

Потом я прочла дорогу назад в вестибюль, забрала мешок под дружеские насмешки Дина и вернулась, но случайно попала на полки с «приключенческими книгами для отважных девочек» некоего Чарльза Пикенса. Вздохнула, снова прочла абзац про Библиотеку и скоро оказалась рядом с мисс Хэвишем за одним из читальных столов.

— Это журнал регистрации рейсов, — сказала она, не отрывая глаз от толстенного гроссбуха. — Название, цель, дата, время — я уже все заполнила. Ты вооружена?

— Всегда. А вы ожидаете каких-то неприятностей?

Мисс Хэвишем достала свой маленький пистолетик, прокрутила барабан, проверила, в стволе ли патрон, и смерила меня самым серьезным взглядом.

— Я всегда ожидаю неприятностей, Четверг. У меня за плечами два года работы в СЗХ — Службе защиты Хитклифа в «Грозовом перевале». И поверь, кэтринисты{21} как только не пытались до него добраться! Я лично восемь раз спасала его от смерти.

— Но что может приключиться в «Больших надеждах»? Там-то где опасность?

Она закатала рукав и продемонстрировала мне свежий рубец на предплечье.

— Дело может обернуться плохо даже в «Городе игрушек».[50] Поверь мне, Ларри — тот еще ягненочек, я еле ноги унесла.

Наверное, вид у меня сделался бледный, поскольку моя наставница сочла необходимым уточнить:

— Все в порядке? Имей в виду, ты можешь вернуться в любой момент. Только скажи, и в два счета окажешься в Суиндоне.

Она не угрожала — просто оставляла мне путь к отступлению. Всплыли мысли о Лондэне, о ребенке. Я без особых последствий пережила книжную распродажу и «Джен Эйр», так чем же может мне угрожать «пустячок» из предыстории диккенсовского романа? Кроме того, пригодится любая практика.

— Я готова, мисс Хэвишем.

Она кивнула, опустила рукав, сняла с полки «Большие надежды», положила на библиотечный стол и открыла:

— Нам надо попасть в книгу до начала основного действия романа. Так что прыжок тебе выпал не самый обычный. Ты меня внимательно слушаешь?

— Да, мисс Хэвишем.

— Хорошо. Дважды повторять не стану. Сначала вчитайся в книгу и перенеси нас туда. Давай.

Я открыла книгу и начала читать вслух первую страницу, на сей раз крепко держа мешок:

«…Мы жили в болотистом крае близ большой реки, в двадцати милях от ее впадения в море. Вероятно, свое первое сознательное впечатление от окружающего меня широкого мира я получил в один памятный зимний день, уже под вечер. Именно тогда мне впервые стало ясно, что это унылое место, обнесенное оградой и густо заросшее крапивой, — кладбище; что Филип Пиррип, житель сего прихода, а также Джорджиана, супруга вышереченного, умерли и похоронены; что малолетние сыновья их, младенцы Александер, Бартоломью, Абраам, Тобиас и Роджер, тоже умерли и похоронены; что плоская темная даль за оградой, вся изрезанная дамбами, плотинами и шлюзами, среди которых кое-где пасется скот, — это болота; что замыкающая их свинцовая полоска — река; далекое логово, где родится свирепый ветер, — море; а маленькое дрожащее существо, что затерялось среди всего этого и плачет от страха, — Пип…»[51]

И мы оказались там, среди могил, в самом начале «Больших надежд». Воздух был промозглым и холодным, с моря наползал туман. На дальнем конце кладбища среди источенных временем и непогодой камней сидел, съежившись, маленький мальчик. Он разговаривал сам с собой, глядя на две могильные плиты, лежащие рядом. Но там присутствовал и кое-кто еще. Точнее, целая толпа копала могилу где-то за кладбищенской оградой в свете двух электрических ламп, которые питались от гудевшего где-то поблизости небольшого генератора.

— Кто это? — шепотом поинтересовалась я.

— Отлично, — прошипела мисс Хэвишем, не слушая меня, — а теперь прыгаем туда, куда нам надо… что ты сказала?

Я кивнула в сторону незнакомцев, один из которых катил тачку по дощатым мосткам, а потом вывалил ее содержимое на большую кучу земли.

— Господи! — воскликнула мисс Хэвишем, устремляясь к группе. — Это же командор Брэдшоу!

Я потрусила за ней, и вскоре мы оказались в центре археологических раскопок. В землю врыли колья и натянули между ними веревку, огородив весь участок. Внутри добровольцы, стараясь не шуметь, старательно вычищали что-то небольшими лопатками. На складном походном стуле восседал мужчина в костюме для сафари, пробковом шлеме, с моноклем в глазу и с густыми пышными усами. Роста в нем было от силы фута три, а встав, он оказался еще ниже.

— Клянусь, это же малышка Хэвишем! — воскликнул он шепотом. — Вы все молодеете и молодеете!

Мисс Хэвишем поблагодарила его и представила меня. Брэдшоу пожал мне руку и поздравил со вступлением в ряды беллетриции.

— Вы что тут делаете, Траффорд? — спросила моя наставница.

— Провожу археологические раскопки для Фонда Чарльза Диккенса, милая моя. Некоторые литературоведы полагают, что «Большие надежды», согласно исходному замыслу автора, начинались не на этом кладбище, а еще в доме родителей Пипа. Поскольку рукописных свидетельств не найдено, мы решили немного порыться в окрестностях и посмотреть, не удастся ли обнаружить остатки переписанных сцен.

— И как?

— Наткнулись на доработку идеи, воплощенной Диккенсом в «Нашем общем друге», несколько неприличных лимериков и какой-то невнятный набросок. Больше ничего.

Хэвишем пожелала археологам удачи, мы попрощались, и они вернулись к раскопкам.

— Это необычно?

— Да тут, куда ни ткни, все необычно, — ответила Хэвишем. — Потому-то наша работа так захватывает. А куда нам надо попасть теперь?

— Мы хотели переместиться в докнижную предысторию.

— Помню. Для прыжка вперед достаточно сосредоточиться на номере страницы или, если угодно, на определенном событии. Но чтобы нырнуть в действие до первой страницы, придется вообразить себе отрицательный номер страницы или событие, которое могло произойти до начала книги.

— И как я должна представлять себе отрицательную страницу?

— Представь себе что-нибудь… скажем, альбатроса.

— Ну?

— Отлично, теперь убери его.

— Ну?

— А теперь убери другого альбатроса.

— А как? Тут больше нет альбатросов!

— Ладно. Представь себе, что я дала тебе альбатроса, чтобы восполнить дефицит морских птиц. И сколько теперь у тебя альбатросов?

— Ни одного.

— Хорошо. А теперь отдохни, пока я верну своего альбатроса.

Тут меня пробрал холод, я вздрогнула, на мгновение передо мной открылась и тут же сомкнулась пустота, по форме напоминавшая силуэт альбатроса. Самое странное, что на кратчайшее мгновение мне удалось постичь этот принцип, — но осознание тут же рассеялось, как сон после пробуждения. Я заморгала и уставилась на Хэвишем.

— Это, — заявила она, — был отрицательный альбатрос. Теперь твоя очередь, только вместо альбатросов вообрази номера страниц.

Я изо всех сил попыталась представить себе отрицательный номер страницы, но у меня ничего не получилось, и мы очутились в саду Сатис-Хауса, где двое мальчишек как раз собрались подраться.

— Ты что делаешь?

— Я пробую…

— А ты не пробуй, девочка моя. В этом мире есть два типа людей: одни действуют, другие пробуют. Ты относишься к последнему типу, а я пытаюсь воспитать из тебя человека действия. Сосредоточься, девочка!

Я сделала еще одну попытку вообразить отрицательную страницу и на сей раз попала в любопытную сцену, похожую на кладбище из первой главы, но и могилы, и стены, и церковь представлялись в ней какими-то картонными декорациями. Два персонажа, Мэгвич и Пип, тоже оказались двухмерными и неподвижными, словно вырезанные из бумаги фигурки, разве что повели глазами в сторону при моем появлении.

— Ой, — прошипел Мэгвич сквозь зубы, не шевельнувшись. — Мотай отсюда.

— Извините?

— Мотай отсюда! — повторил Мэгвич более сердито.

Я только начала обдумывать ситуацию, как появилась Хэвишем, схватила меня за руку и перепрыгнула в предысторию романа.

— Что это было? — спросила я.

— Фронтиспис. Что, не выходит, а?

— Боюсь, что нет, — ответила я, чувствуя себя полной дурой.

— Ничего, — уже мягче сказала моя наставница. — Мы еще сделаем из тебя оперативника прозоресурса!

Мы двинулись по темному пирсу к стоявшей на приколе лодке мисс Хэвишем — к моему удивлению, далеко не старинной. «Рива»[52] сверкала полированным деревом и хромированными деталями. Я залезла в роскошный катер и уложила снаряжение, пока мисс Хэвишем устраивалась на капитанском месте.

Казалось, мисс Хэвишем заново рождалась, как только ей подворачивалось под руку какое-нибудь транспортное средство с мощным мотором. По ее приказу я отчалила, и лодка вспорола маслянисто-черные воды Темзы. Когда я уселась рядом с наставницей, лодка чуть покачнулась, пожилая леди запустила хрипло заурчавший двойной бензомотор «шевроле», и мы легко заскользили по темной реке. Я достала из мешка плащи, надела один и протянула другой мисс Хэвишем, стоявшей у руля. Ветер трепал ее седые волосы и ветхую вуаль.

— А это не анахронизм? — спросила я.

— Официально — да, — ответила она, вильнув, чтобы не врезаться в маленький четырехвесельный ялик, — но ведь мы в предыстории за день до начала романа, поэтому сюда можно притащить хоть эскадрилью «харриеров» и цирк братьев Ринглинг в придачу — никто и слова не скажет. Выпади нам работать внутри повествования, пришлось бы ограничиться подручными средствами, а это порой весьма неудобно.

Мы шли по реке против течения. Полночь уже миновала, и я порадовалась наличию плаща. Наползавшие с моря клочья тумана сгустились в плотную пелену, и мисс Хэвишем сбросила скорость. Через двадцать минут туман вокруг сомкнулся окончательно, и нас окутала холодная промозглая мгла. Моя наставница заглушила моторы, зажгла ходовые огни, и мы начали медленно дрейфовать вместе с приливом.

— Как насчет бутербродов с бульоном? — спросила мисс Хэвишем, заглядывая в корзинку для пикника.

— Спасибо, мэм.

— Хочешь мой «Вагонвил»?[53]

— Я как раз собиралась предложить вам свой.

Мы услышали тюремные баржи прежде, чем они показались из тумана: до нас донеслись кашель, ругань и отдельные испуганные крики. Мисс Хэвишем завела моторы и неторопливо двинулась на звук. Туман расступился, и перед нами вырос из воды черный силуэт тюремной баржи. Единственным источником света служили редкие проблески масляных ламп в орудийных портах. Старый военный корабль стоял на двух якорях — кормовом и носовом, их ржавые цепи облепил плавучий мусор. Убедившись, что судно то самое, мисс Хэвишем замедлила ход и заглушила двигатель. Отталкиваясь багром, мы поплыли вдоль борта тюремной баржи. Над головой у нас зияли провалы орудийных портов, но мы не могли до них дотянуться и беззвучно продвигались вдоль корабля, пока не наткнулись на самодельную веревку, выброшенную из окна верхней орудийной палубы. Я быстро пришвартовала катер к выступающему кольцу-рыму, и он лениво развернулся носом против течения.

— Теперь что? — шепотом спросила я.

Мисс Хэвишем показала на спасательный пояс, и я быстро привязала его к веревке.

— Все?

— Все. Не так уж и сложно, правда? Погоди-ка… Смотри!

Она махнула рукой вдоль баржи, я проследила за ее взглядом и обомлела: к орудийному порту приникло странное существо. Его большие, как у нетопыря, крылья в клочьях спутанной серой шерсти были неровно сложены вдоль спины. Морда напоминала лисью, длинный острый клюв глубоко впился в корабельное дерево. Оно не обращало на нас никакого внимания и то и дело удовлетворенно причмокивало, поедая древесину.

Мисс Хэвишем выхватила пистолет и выстрелила, но не попала. Пуля ударила в дерево рядом с тварью, та издала испуганное «гок!», расправила крылья и унеслась во мрак.

— Черт! — выругалась мисс Хэвишем, опуская пистолет и ставя его на предохранитель. — Промахнулась!

На шум поднялись по тревоге часовые на палубе.

— Кто там? — крикнул кто-то. — Если вы не по делу королевской службы, то, клянусь святым Георгием, сейчас попробуете свинца из моего мушкета!

— Это мисс Хэвишем, — раздраженно ответила моя наставница, — по делу беллетриции, сержант Уэйд.

— Простите, мисс Хэвишем, — извиняющимся тоном ответил часовой, — но мы слышали выстрел!

— Это я стреляла. У вас на борту был граммазит!

— Что? — переспросил часовой, свесившись через борт и оглядываясь по сторонам. — Я ничего не вижу.

— Да он уже улетел, соня, — пробормотала себе под нос Хэвишем и добавила: — Ладно, на будущее следите хорошенько и, если заметите еще, немедленно доложите мне!

Сержант Уэйд заверил ее, что так и сделает, пожелал нам доброй ночи и исчез.

— Что это за тварь такая — граммазит? — спросила я, нервно озираясь по сторонам на случай, если странное существо вернется.

— Паразитическая форма жизни, обитающая в книгах и питающаяся грамматикой, — объяснила Хэвишем. — Я, конечно, не специалист, но этот как-то слишком подозрительно напоминал прилагательноядного. Взгляни-ка на орудийный порт, которым он питался.

— Ну?

— Опиши его мне.

Увиденное заставило меня призадуматься. Я ожидала, что порт окажется старым, деревянным, гнилым, мокрым, — но напрасно. Вместе с тем он не был безликим, невыразительным или пустым. Просто оружейный порт — и все.

— Прилагательноядные питаются прилагательными, характеризующими существительное, — объяснила Хэвишем, — но само существительное, как правило, не трогают. У нас есть ликвидаторы, которые с ними разбираются, но в Диккенсе не так уж много граммазитов, и серьезного вреда они не приносят — пока.

— Как они перебираются из книги в книгу? — спросила я, подозревая, что книжные черви дяди Майкрофта представляют собой некую разновидность граммазитов — так сказать, граммазиты наоборот.

— Они просачиваются под обложку, используя процесс под названием «всосмос». Вот потому-то и не стоит заводить в библиотеке книжные полки длиннее шести футов. Кстати, придерживайся такого же принципа и дома, помогает. Мне доводилось видеть, как граммазиты выедали библиотеки на корню, оставляя после себя только неперевариваемые существительные и номера страниц. Читала «Тристрама Шенди» Стерна?{22}

— Да.

— Граммазиты поработали.

— Мне еще многое предстоит узнать, — тихо сказала я.

— Это точно, — подтвердила моя наставница. — Давно хочу, чтобы Кот написал обновленную версию Путеводителя и дополнил ее бестиарием, но у него слишком много дел в Библиотеке, да и ручку в лапах держать нелегко. Ладно, давай выбираться из этого тумана, и посмотрим, на что способен наш мотор.

Как только мы отплыли подальше от тюремной баржи, Хэвишем запустила мотор и медленно двинулась назад тем же путем, то и дело внимательно поглядывая на компас, но все равно мы шесть раз чуть не сели на мель.

— Откуда вы знаете сержанта Уэйда?

— Я представитель беллетриции в «Больших надеждах» и потому просто обязана знать всех. Если у героев книги возникают какие-то проблемы, они докладывают мне.

— Во всех книгах есть свои представители?

— Во всех, входящих в сферу, на которую распространяется власть беллетриции.

Туман не рассеивался. Остаток холодной ночи мы провели, виляя между лодками, стоявшими на приколе по берегам реки. Только на рассвете мы смогли позволить себе хотя бы скромную скорость в десять узлов.

Катер вернулся на пирс. Хэвишем настояла, чтобы мы обе прыгнули в ее комнату в Сатис-Хаусе, а я умудрилась перенести нас туда с первой попытки и немного приободрилась после провала с фронтисписом. Я зажгла несколько свечей и помогла пожилой леди улечься в постель, а потом в одиночестве отправилась к Уэммику. Он расписался на запросе, я заполнила бланк на утраченный спасательный пояс и уже собралась домой, как вдруг прямо у стойки появился исцарапанный и покрытый синяками Харрис Твид, оборванный, в одном ботинке и, как выяснилось, потерявший большую часть снаряжения. Похоже, в «Затерянном мире» ему пришлось несладко. Он поймал мой взгляд и ткнул в меня пальцем:

— Ни слова. Ни единого слова!

Когда я вернулась около шести утра, Пиквик еще не спала. На автоответчике меня дожидались два сообщения: одно от Корделии, а второе от жутко разозлившейся Корделии.

Глава 27.

Лондэн и снова Джоффи

Джордж Формби (настоящее имя — Джордж Эй Официант) родился в Вигане в 1904 году. Он пошел по стопам своего отца и подвизался в мюзик-холле, где стал признанным виртуозом гавайской гитары. Когда началась война, он уже считался звездой варьете, пантомимы и экрана. В первый год войны он со своей женой Верил, которая много ездила с выступлениями по армейским частям, снял ряд фильмов, пользовавшихся большим успехом. К 1942 году он по популярности сравнялся с Грейси Филдз. Когда вторжение немцев в Англию стало неизбежным, многие влиятельные чиновники и знаменитости уплыли в Канаду. Джордж и Верил решили остаться и бороться, как сказал Джордж, «до последнего патрона и до морковкина заговенья!». Уйдя в подполье вместе с несколькими стойкими подразделениями местного ополчения, Формби набрал штат нелегальной радиостанции Святого Георгия и начал транслировать песни и шутки и передавать репортажи, которые ловили радиоприемники его тайных сторонников по всей стране. Постоянно скрываясь и меняя место дислокации, Формби использовал свои многочисленные знакомства на севере, чтобы тайно переправлять летчиков союзнических армий в нейтральный Уэльс и организовать там ячейки сопротивления, не оставлявшие в покое фашистских завоевателей. Приказ Гитлера от 1944 года о сожжении всех гавайских гитар и банджо в Англии ясно свидетельствует, насколько серьезной угрозой он считал Формби. Джордж реагировал на эти враждебные действия своей знаменитой фразой «Снова обошлось!», ставшей национальным девизом. В послевоенной республиканской Англии он был избран пожизненным почетным президентом и находился на этом посту вплоть до дня своей гибели.{23}

ДЖОН УИЛЬЯМС.

Невероятная карьера Джорджа Формби

Я посвятила два-три дня литтективной поденщине, проскучала целые выходные по Лондэну и вот теперь проснулась, глядя в потолок под звяканье молочных бутылок и цоканье коготков Пиквик, бродившей кругами по кухне. Никто толком не знает, почему реконструированные существа не спят, когда положено, но факт остается фактом. Последние дни крупных совпадений не случалось, хотя в ночь выставки Джоффи два агента ТИПА-5, которым было поручено присматривать за Резник и Агницем, отравились в собственной машине угарным газом. Похоже, проблемы с выхлопом. Агниц и Резник, особо не таясь, следили за мной два последних дня. Я делала вид, будто не замечаю их, ведь они не мешали ни мне, ни моему загадочному врагу. Иначе их давно бы уже убрали.

Кроме ТИПА-5 имелись и более веские причины для беспокойства. Через три дня мир превратится в липкую сахарно-белковую массу, как сказал папа. Я своими глазами видела это розовое желе, но, с другой стороны, меня застрелили в воздушном трамвае на станции Криклейд, так что будущее не обязательно неизменно, слава тебе господи. Никаких новостей от аналитиков не поступало — розовая жижа не походила ни на одно известное химическое соединение. По совпадению в четверг, но не в этот, а в следующий, предстояли также всеобщие выборы, и Хоули Ган намеревался сделать серьезный политический рывок, используя для этого «Карденио». Понимаете, он по-прежнему не полагался на случай — первое публичное представление «Карденио» должно было состояться на следующий день после голосования. Беда в том, что если не удастся установить природу розовой слизи, то пребывание Хоули Гана на посту премьер-министра окажется самым коротким за всю историю. А следующий четверг станет для нас последним.

Я закрыла глаза и подумала о Лондэне. Лучше всего он помнился мне именно таким: вот он сидит у себя в кабинете спиной ко мне и пишет, ничего не замечая. Солнечный свет струится в окно, а знакомое щелканье старого «ундервуда» звучит для меня любимой музыкой. Временами он останавливается, чтобы просмотреть напечатанное, делает поправки зажатым в зубах карандашом или просто отдыхает. Я прислоняюсь к дверному косяку и смотрю на него, улыбаясь своим мыслям. Он бормочет вслух только что напечатанную строку, хихикает, быстро-быстро барабанит пальцами по клавишам и радостно ударяет по каретке. Вот так вдохновенно он печатает минут пять, потом останавливается, вынимает изо рта карандаш и медленно поворачивается ко мне.

— Привет, Четверг.

— Привет, Лондэн. Я не хотела тебя беспокоить, может, мне…

— Нет-нет, — торопливо перебил он, — время терпит. Я так рад тебя видеть. Как там дела?

— Нудно, — вздохнула я. — После беллетриции ТИПА-работа кажется каким-то унылым болотом. Скользом и ТИПА-1 по-прежнему сидят у меня на хвосте, «Голиаф» дышит в затылок, да еще этот негодяй Лавуазье пытается через меня добраться до папы.

— Я могу чем-нибудь помочь?

Я села ему на колени, и он принялся растирать мне шею. Какое наслаждение!

— Как наследник?

— Наследник сейчас меньше фасолинки — нет, вот тут, слева, — но все равно дает о себе знать. «Лукозейд»[54] в общем снимает тошноту. Наверное, я уже целый пруд его выпила.

Воцарилось молчание.

— Он мой? — спросил Лондэн.

Я крепко обняла его, но не сказала ни слова. Он понял и погладил меня по плечу.

— Давай о чем-нибудь другом поговорим. Как у тебя дела в беллетриции?

— Ну, — сказала я, громко высморкавшись, — пока не порхаю по книгам, как бабочка. Без тебя очень тоскливо, Лонд, но я ведь должна попасть в «Ворона» с первого раза, и мне нужно все рассчитать очень точно. От Хэвишем уже три дня нет вестей, и когда меня пошлют на очередное задание, понятия не имею.

Лондэн медленно покачал головой.

— Милая, я не хочу, чтобы ты забиралась в «Ворона».

Я посмотрела на него.

— Ты меня слышала. Оставь Джека Дэррмо там, где он сейчас. Сколько человек могли погибнуть, и все потому, что ему не терпелось заработать миллионы на этой дерьмовой плазменной винтовке? Тысяча? Десять тысяч? Послушай, твои воспоминания могут потускнеть, но я ведь все еще здесь, и хорошие времена…

— Но мне нужны не только хорошие времена, Лонд. Я хочу разделить с тобой все: дерьмовые времена, ссоры, твою идиотскую привычку тянуть до ближайшей заправки и в результате оставаться без бензина. Я хочу быть с тобой рядом, когда ты сморкаешься. Когда пукаешь в постели. Но еще больше я хочу разделить с тобой времена, которых еще не было, — будущее. Наше будущее! Я вытащу Дэррмо из книги, Лонд, будь спокоен.

— Давай поговорим еще о чем-нибудь, — предложил мой муж. — Послушай, меня немного беспокоят эти попытки убить тебя при помощи совпадений.

— Я буду осторожна.

Он серьезно посмотрел на меня.

— Ни минуты не сомневаюсь. Но ведь я живу только в твоих воспоминаниях и, наверное, в маминых, где плачу и пачкаю пеленки, и без тебя я ничто, меня просто не будет. Так что если тому, кто играет с этой самой энтропией, в другой раз повезет, нам обоим конец. Но от тебя хотя бы некролог останется и стандартная могильная ТИПА-плита.

— Поняла, хотя выражаешься ты витиевато. Ты видел, как я манипулировала совпадениями во время последнего всплеска энтропии, когда искала миссис Накадзима? Правда, ловко?

— Да, впечатляет. А тебе не приходит в голову, что — кроме намеченной жертвы — может объединять все три нападения?

— Нет.

— Ты уверена?

— Абсолютно. Я уже тысячу раз все это обдумывала. Ничего.

Лондэн задумался на мгновение, постучал пальцем по виску и улыбнулся.

— Уверена, а зря. Я тут сам немного поразведал и хочу кое-что тебе показать.

И мы очутились на платформе воздушного трамвая в Южном Керни. Но мы попали не в живое воспоминание вроде тех, которыми я так наслаждалась вместе с Лондэном, а скорее в стоп-кадр. Картинка, как и положено стоп-кадру, получилась несколько смазанная.

— Ну, и что теперь? — спросила я, когда мы зашагали вдоль платформы.

— Присмотрись, не узнаешь ли кого.

Я вошла в салон и внимательно оглядела всех персонажей, благо они застыли, как статуи. Наиболее четко отпечатались в памяти лица неандертальца-водителя, расфуфыренной дамы, хозяйки Феи Динь-Динь и тетеньки с кроссвордом. Остальные сохранились в виде обобщенных женских образов, с которыми у меня не возникало никаких ассоциаций. Я указала на них.

— Хорошо, — сказал Лондэн, — а как насчет нее?

И тут я заметила молодую женщину на лавочке на перроне: она красилась, глядя в зеркальце. Мы подошли поближе, и я пристально вгляделась в медленно проступающее из глубины подсознания ничем не примечательное лицо.

— Я и смотрела-то на нее всего минуту, не больше, Лонд. Стройная, лет двадцати пяти, красные туфельки. А что?

— Она торчала там, когда ты приехала. Она была на платформе, с которой отправляются в южном направлении воздушные трамваи и на которой все они останавливаются, — но не села ни в один. Тебе это не кажется подозрительным?

— Вообще-то нет.

— Нет, — сокрушенно вздохнул Лондэн. — Не такая уж это серьезная улика, да? Но подожди, — усмехнулся он, — взгляни-ка вот на это.

Станция исчезла, ее сменила местность возле Уффингтонской Белой лошади в день пикника. Большая «испано-суиза» неподвижно зависла в воздухе где-то в пятидесяти футах над землей. Я внимательно осмотрелась вокруг. Очередная причудливо застывшая сцена. Все были на месте: майор Поуканд, Долл Стрейчи, мой старый крокетный капитан, мамонты, клетчатая скатерть, даже контрабандный сыр. Я посмотрела на Лондэна.

— Пусто, Лонд.

— Ты уверена?

Я вздохнула и снова перебрала взглядом лица. Долл Стрейчи, старая школьная подруга, парень которой на спор поджег собственные штаны; Проу Счай, лишившаяся уха под Билогирском из-за несчастного случая на учениях и в итоге вышедшая замуж за генерала Спортишпага; профессиональный игрок в крокет Альф Видерзейн, который учил меня запускать мяч с сорокаярдовой линии. Даже незнакомая мне прежде Бонни Вуайяж…

— Это еще кто? — спросила я, тыча пальцем в мерцающее передо мной воспоминание.

— Дама, назвавшаяся Зилайей С. Мертц, — ответил Лондэн. — Не узнаешь?

Я прищурилась на ее неприметное лицо. Тогда она ничем мне не запомнилась, а сейчас почему-то казалась знакомой.

— Что-то такое есть, — ответила я. — Может, я уже видела ее раньше?

— Это ты мне должна сказать, Четверг, — пожал плечами Лондэн. — Твои же воспоминания-то. Но если тебе нужна подсказка, посмотри на ее ноги.

Вот оно! Ярко-красные туфли, не исключено, те же самые, что и на девушке с платформы воздушного трамвая!

— В Уэссексе больше одной пары красных туфель, Лонд.

— Ты права, — согласился он. — Я же сказал, это просто догадка.

Тут у меня возникла идея. Не успел Лондэн и рта раскрыть, как мы оказались на площади в Осаке, среди японцев в одежде с нонетотовскими логотипами. Предсказатель, поманив меня, застыл, толпа вокруг нас слилась в неровное пятно, каким обычно предстают мысленному взору большие скопления людей. Застрявшие в памяти логотипы резко выделялись на фоне размытых лиц. Я вглядывалась в толпу, напряженно выискивая женщину с европейскими чертами лица.

— Что-нибудь нашла? — спросил Лондэн, уперев руки в бока и окидывая взглядом всю сцену.

— Ничего, — ответила я. — Минуточку, зайдем-ка на несколько минут назад.

Отмотав минуту назад, я увидела, как она встает из-за столика предсказателя в тот момент, когда он попался мне на глаза. Я подошла поближе и присмотрелась к ее неясной фигуре, силясь разглядеть ноги. И тут в дальнем закоулке моей памяти всплыло воспоминание о том, что я искала. Туфли были определенно красного цвета.

— Это она, так ведь? — спросил Лондэн.

— Да, — пробормотала я, глядя на призрачную фигуру перед собой. — Но все напрасно: моим воспоминаниям не хватает четкости для достоверного опознания.

— Каждому в отдельности, может, и не хватает, — заметил Лондэн, — но теперь я побывал у тебя в памяти и вроде бы выяснил, как она работает. Попробуй совместить эти образы.

Я подумала о женщине на платформе, наложила поверх расплывчатый силуэт на рынке, а затем добавила призрак, представившийся Зилайей С. Мертц. Все три изображения немного померцали и слились. Вышло не очень четко, так что пришлось продолжать. Я откопала в памяти полуразорванную фотографию, которую показали мне Агниц и Резник. Она идеально совпала с выстроенным образом, и мы с Лондэном оценили результат.

— Ну как тебе? — спросил мой муж. — Двадцать пять?

— Может, чуть постарше, — пробормотала я, разглядывая мнеморобот женщины, задавшейся целью меня извести.

Надо закрепить его в памяти.

Лицо простое, почти без макияжа, светлые волосы коротко подстрижены, челка асимметричная. Она ничем не напоминала убийцу. Я быстро перебрала всю имевшуюся у меня информацию. Провалившееся расследование ТИПА-5 дало мне несколько ключей — постоянное упоминание фамилии Аид, инициалы А. А., а потом, ее все-таки можно снять на фотопленку. Конечно, не Ахерон под чужой личиной, но…

— Черт…

— Что?

— Это Аид.

— Не может быть. Ты его убила.

— Я убила Ахерона. У него был брат по имени Стикс — почему бы не оказаться еще и сестре?

Мы нервно переглянулись и уставились на возникшую перед нами мнемограмму. Чем-то она действительно напоминала Ахерона. Высокая, как и Аид, с тонкими губами. Этого было недостаточно: в конце концов, мало ли высоких людей с тонкими губами, а вот гениев порока среди них точно единицы. Но ее глаза, несомненно, походили на глаза Аида — в них царила такая же непроглядная тьма.

— Немудрено, что у нее на тебя зуб, — прошептал Лондэн. — Ты убила ее брата.

— Умеешь ты девушку успокоить, Лондэн, — ответила я. — Спасибо большое.

— Извини. Значит, теперь мы знаем, что вторая «А» — это фамилия «Аид». А вот что означает первая?

— Ахерон — приток Стикса, — тихо сказала я. — Так же, как и Флегетон, Коцит, Лета и… Аорнида.

Никогда прежде мне не случалось так огорчаться, установив личность подозреваемого. Но что-то не давало мне покоя. Чего-то я не улавливала — как будто слушала телевизор из соседней комнаты. Звучит тревожная музыка, а что происходит на экране, не известно.

— Взбодрись. — Лондэн погладил меня по плечу. — Она уже три раза промахнулась. Возможно, она никогда тебя не достанет!

— Это не все, Лондэн.

— А что еще?

— Я что-то упустила. Никак не могу вспомнить что… Не знаю.

— Меня спрашивать без толку, — вздохнул мой любимый. — Для тебя я, конечно, настоящий, но ведь это не так. Я лишь твое воспоминание обо мне. И не могу знать больше, чем ты.

Аорнида исчезла, и Лондэн тоже начал медленно таять.

— Тебе пора, — глухо сказал он. — Помни, что я говорил тебе о Джеке Дэррмо.

— Не уходи! — воскликнула я. — Я хочу еще немного побыть с тобой. Там мне радости мало — вдруг я жду ребенка от Майлза? Аорнида хочет меня убить, а «Голиаф» со Скользомом…

Но было уже поздно. Я проснулась. В собственной постели, раздетая, на сбившихся простынях. Часы показывали начало десятого. В полном расстройстве я уставилась в потолок, недоумевая, как это меня угораздило вляпаться в такую заваруху. Затем принялась гадать, был ли у меня шанс все это предотвратить. Поразмыслив, решила, что, наверное, не было. Со свойственной мне замысловатой логикой я сочла это добрым знаком, поэтому натянула футболку, отправилась на кухню, налила воды в чайник и насыпала кураги в миску Пиквик, предварительно в очередной раз безуспешно попытавшись научить ее стоять на одной ноге.

Потом встряхнула энтроскоп — так, на всякий случай, обрадовалась, что все нормально, и только полезла в холодильник за молоком, как вдруг раздался звонок. Протрусив в прихожую, я взяла со столика пистолет и спросила:

— Кто там?

— Открывай, Дурында.

Я положила пистолет на место и открыла. Джоффи улыбнулся мне, а когда увидел, в каком я расхристанном виде, у него глаза на лоб полезли.

— Ты сегодня с обеда?

— Я не могу работать без Лондэна.

— Без кого?

— Проехали. Кофе хочешь?

Мы переместились на кухню. Я вытряхнула из кофейной чашки засохшую гущу, а Джоффи погладил Пиквик по голове и сел за стол.

— Давно папу видела?

— На прошлой неделе. С ним все в порядке. Сколько выручил от распродажи?

— Больше двух тысяч чистыми. Хотел было на эти деньги починить церковную крышу, а потом подумал — какого черта! — спущу-ка я все на выпивку, наркотики и проституток.

Я рассмеялась.

— Да уж, Джофф.

Сполоснув кружки, я уставилась в окно.

— Чем я могу тебе помочь, Джофф?

— Я пришел забрать вещи Майлза.

Я обернулась к нему.

— Повтори.

— Я сказал, что пришел…

— Я поняла, что ты сказал, но откуда ты знаешь Майлза?

Джоффи рассмеялся, потом сообразил, что я говорю серьезно, и нахмурился.

— Он говорил, что ты не узнала его вчера вечером в Скокки-Тауэрсе. С тобой все в порядке?

Я пожала плечами.

— Не совсем, Джофф. Но скажи мне, откуда ты с ним знаком?

— Мы же встречаемся, Чет, неужели ты забыла?

— Ты и Майлз?

— Ну! А что такого?

Вот это действительно очень приятная новость.

— Так значит, его одежда в моей квартире лежит потому, что…

— …что мы порой назначаем здесь свидания.

Я попыталась переварить услышанное.

— Вы пользуетесь моей квартирой, потому что это… тайна?

— Верно. Ты сама знаешь, как консервативна становится ТИПА-Сеть, если речь идет о связях со священниками.

Я громко рассмеялась и вытерла набежавшие слезы.

— Сестричка! — вскочил Джоффи. — В чем дело?

— Ничего, Джофф. Все просто замечательно! Я беременна не от него!

— От Майлза? — сказал Джофф. — Да это просто невозможно. Минутку, сестричка, у тебя будет ребенок? А кто отец?

Я улыбнулась сквозь слезы.

— Лондэн. — Голос мой совершенно окреп. — Богом клянусь, Лондэн!

Я запрыгала, охваченная безумной радостью, а Джоффи не придумал ничего лучшего, как пуститься в пляс вместе со мной, и мы веселились, пока миссис Чахлинс из квартиры этажом ниже не принялась колотить в пол рукояткой швабры.

— Сестричка моя дорогая, — сказал Джоффи, когда мы достаточно запыхались, — а кто такой этот самый Лондэн, во имя святого Звлкикса?

— Лондэн Парк-Лейн, — радостно выпалила я. — Его устранила Хроностража, но случился какой-то прокол, и я по-прежнему беременна от него, а это означает, что все кончится хорошо, понимаешь? И мне нужно во что бы то ни стало вернуть его, ведь если Аорнида доберется до меня, то он уже никогда-никогда не вернется к жизни и ребенок не родится, а сейчас я просто с ума схожу при мысли, сколько времени потеряла, и собираюсь любой ценой попасть в «Ворона», потому что не хочу сойти с ума!

— Я за тебя ужасно рад, — медленно проговорил Джоффи. — Ты растеряла остатки своего крохотного умишка, но все-таки я очень рад за тебя.

Я бросилась в гостиную и стала рыться в столе, пока не нашла визитку Дэррмо-Какера, затем набрала номер. Он снял трубку почти сразу.

— А, Нонетот, — произнес он торжествующе. — Передумали?

— Я проникну для вас в «Ворона», Дэррмо-Какер. Но только попадитесь мне еще раз на дороге — и отправитесь вместе с вашим сводным братцем в самый поганый романишко Дафны Фаркитт, какой мне только удастся найти. Поверьте, сил у меня хватит — и я сделаю это, если вы меня вынудите.

Повисла пауза.

— Я пришлю за вами машину.

Он замолчал, и я повесила трубку. Затем глубоко вздохнула, выпроводила Джоффи, как только он собрал Майлзовы вещи, потом приняла душ и оделась. На меня снизошло спокойствие. Я верну Лондэна, чего бы это ни стоило. Четкий план у меня по-прежнему отсутствовал, но данное обстоятельство не слишком меня волновало — я частенько обхожусь без четкого плана.

Глава 28.

«Ворон»

«Ворон», несомненно, лучшее и самое известное стихотворение Эдгара Аллана По. Оно пользовалось особой любовью автора, он всегда с упоением читал его на поэтических вечерах. Опубликованное в 1845 году, оно было написано под сильным влиянием «Сватовства к леди Джеральдине» Элизабет Баррет, и По даже указал данный источник в первоначальном посвящении, но потом, излагая историю создания «Ворона» в эссе «Философия творчества», предпочел умолчать об этом. В самом деле, на фоне обвинений в плагиате, выдвигаемых По против Лонгфелло, подобные признания выглядели бы весьма странно. Мятущийся гений, По также страдал оттого, что известность никак не сказывалась на состоянии его кошелька: чем более росла его слава, тем меньше денег приносило ему творчество. «Золотой жук», один из самых знаменитых его рассказов, разошедшийся тремястами тысячами экземпляров, принес ему всего сто долларов. С «Вороном» дело обстояло еще хуже. Общая выручка По за одно из величайших стихотворений на английском языке принесло ему какие-то жалкие девять долларов.

МИЛЬОН ДЕ РОЗ.

Кто поместил По в поэму?

Я как раз надевала ботинки, и тут в дверь позвонили. Но это оказались не голиафовцы, а агенты Агниц и Резник. Меня порадовало, что они еще живы, — наверное, Аорнида не видела в них серьезной угрозы. Как, впрочем, и я.

— Ее зовут Аорнида Аид, — сообщила я им, подпрыгивая на одной ноге в попытке натянуть ботинок. — Она сестра Ахерона. Даже не мечтайте ее поймать. Поймете, что она близко, когда перестанете дышать.

— Вот это да! — воскликнул Агниц, хлопая себя по карманам в поисках ручки. — Аорнида Аид! Откуда вы узнали?

— Видела ее несколько раз за последние недели.

— У вас, наверное, хорошая память, — заметила Резник.

— Мне помогли.

Агниц нашел ручку, убедился, что она не пишет, и взял у своей напарницы карандаш. Кончик сломался. Я дала ему свой.

— Еще раз — как ее зовут?

Я произнесла ее имя, и он записал его — так медленно, словно это причиняло ему страдания.

— Скользом хочет с вами поговорить.

— Я занята.

— Уже нет, — ответила Резник с очень неловким видом, не зная, куда девать руки. — Извините, но вы арестованы.

— А сейчас-то за что?

— У вас находится запрещенное законом вещество.

Интересный поворот. Скользом явно не обнаружил причин завтрашнего Армагеддона и пытается состряпать против меня дело, чтобы я стала посговорчивее. Я ожидала чего-то в подобном духе, но сейчас это пришлось очень не вовремя. Мне во что бы то ни стало требовалось попасть в «Ворона».

— Слушайте, ребята, я не просто занята, я очень занята, а Скользом прислал вас с каким-то идиотским надуманным обвинением — только время тратить, и мое и ваше.

— Это не надуманное обвинение, — сказала Резник, вытаскивая откуда-то ордер на арест. — Это сыр. Контрабандный сыр, расплющенный «испано-суизой». На нем множество ваших отпечатков. Часть контрабандной партии, Четверг. Ее же полагалось уничтожить.

Я застонала. Именно такого случая и искал Скользом. Простое внутреннее нарушение, которое обычно карается выговором, но, если кто-то очень постарается, может закончиться арестом. Короче, руки выкручивает. Не успели агенты хоть слово сказать, как я захлопнула у них перед носом дверь и бросилась к пожарному выходу. Выбегая на дорогу, я слышала, как они кричат мне вслед, но тут меня перехватил Дэррмо-Какер. В первый и последний раз я была рада его видеть.

Трудно сказать, попала я из огня да в полымя или наоборот. Меня обыскали, забрали пистолет, ключи и беллетрицейский Путеводитель. Дэррмо-Какер вел машину, а меня на заднем сиденье плотно стиснули с обеих сторон Хренс и Редькинс.

— Как ни странно, я рада вас видеть.

Ответа не последовало, поэтому я выждала десять минут и спросила:

— Куда мы едем?

Опять никакой реакции. Тогда я похлопала Хренса и Редькинса по коленкам и спросила:

— Парни, вы где в этом году отдыхали?

Хренс посмотрел на меня, потом на Редькинса и изрек:

— На Майорке.

И снова замолчал.

Часом позже мы прибыли в научно-исследовательский отдел «Голиафа» в Олдермастоне. Окруженный тройным забором из колючей проволоки, круглосуточно патрулируемый вооруженной охраной с саблезубыми тиграми в натуральную величину, сам комплекс представлял собой лабиринт бетонных бункеров и поблескивающих алюминием зданий без окон, перемежавшихся электроподстанциями и гигантскими воздуховодами. Нас пропустили в ворота. Мы остановились на площадке возле большого мраморного логотипа «Голиафа», где Хренс, Редькинс и Дэррмо-Какер произнесли короткую покаянную молитву и поклялись навеки хранить верность идеалам корпорации. После этого мы поехали дальше, мимо нескончаемых трубопроводов, зданий, армейских машин, грузовиков и всевозможного хлама.

— Вам оказана высокая честь, Нонетот, — провозгласил Дэррмо-Какер. — Мало кто удостаивается благодати проникнуть так глубоко в недра нашей возлюбленной корпорации.

— Я, между прочим, не напрашивалась, мистер Дэррмо-Какер.

Мы подъехали к небольшому зданию с куполообразной бетонной крышей. Охрана там оказалась еще круче, чем на входе. У Хренса, Редькинса и Дэррмо-Какера даже узлы галстуков сканировали для установления личности. Охранник распахнул тяжелые взрывоустойчивые двери, за которыми тянулся освещенный коридор. В нем, в свою очередь, виднелись двери нескольких лифтов. Мы спустились под землю на двенадцать этажей, прошли еще одну проверку, а потом в беспощадно ярком свете ламп двинулись по коридору мимо бесчисленных дверей, в полированное дерево которых были вмонтированы блестящие латунные таблички, сообщавшие названия разрабатываемых за ними проектов. Мы миновали «Цифровые двигатели», «Тахионные коммуникации», «Квадратное колесо» и остановились перед дверью с надписью «Книжный проект». Дэррмо-Какер открыл дверь, и мы вошли.

Передо мной предстала копия мастерской Майкрофта, только приборы выглядели куда солиднее и явно стоили кучу денег. Если механизмы моего дяди держались на картоне и резиновом клее, то тут все было из высококачественных сплавов. Вся испытательная аппаратура новенькая, с иголочки, нигде ни пылинки. Здесь царил хаос — но изысканный хаос. Над оборудованием хлопотали пятеро техников, болезненно-бледных, словно всю жизнь просидели в помещении. Когда мы вошли, они с любопытством на нас уставились: похоже, им нечасто приходилось видеть новые лица. Посреди комнаты возвышалось устройство, чем-то напоминающее раму металлодетектора, плотно обмотанное тысячами ярдов тонкой медной проволоки. Ее смотанные в толстенный жгут свободные концы терялись где-то в недрах огромной гудящей и пощелкивающей машины. При нашем появлении один из техников потянул рычаг, раздался треск, повалили клубы дыма, и все стихло. Они действительно ухитрились соорудить Прозопортал, вот только он, что немаловажно для нашего повествования, не работал.

Неожиданно медная дверь посреди комнаты прямо у меня на глазах задымилась. Я испуганно вскинула руку, а техники принялись заливать устройство пеной из огнетушителей.

— И это вы называете Прозопорталом?

— Увы, да, — согласился Дэррмо-Какер. — Не знаю, в курсе ли вы, но нам удалось синтезировать всего-навсего сквашенную гадость со страницы восьмой «Мира сыра».

— Джек Дэррмо сказал, что это был чеддер.

— Джек всегда немного преувеличивает, мисс Нонетот. Сюда, пожалуйста.

Мы прошли мимо большого гидравлического пресса, построенного специально, чтобы открыть одну из книг, виденных мной в квартире миссис Накадзима. Стальной пресс стонал и кряхтел, но томик упорно не поддавался. Чуть дальше один из техников отважно пытался прожечь дыру в другой книге — с тем же результатом. Еще один изучал рентгеновскую фотографию издания. Он явно испытывал некоторые затруднения, поскольку две-три тысячи страниц текста и множество других «включений» налагались друг на друга и не торопились подвергаться исследованию.

— Ну и как работают эти книги, мисс Нонетот?

Меня, однако, не вдохновляла перспектива демонстрировать и объяснять ему принципы работы. Я пришла сюда вернуть Лондэна, и только.

— Хотите, чтобы я вызволила Джека Дэррмо, или как?

Он пристально посмотрел на меня, но тему оставил. Мы миновали еще несколько экспериментальных стендов, прошли по короткому коридору и через большую стальную дверь попали в очередную комнату. Там стоял стол, за ним — стул, а на стуле восседал Лавуазье. Когда мы вошли, он читал стихотворения Эдгара Аллана По. Он поднял голову.

— Мсье Лавуазье, вы, как я понимаю, уже знакомы с мисс Нонетот? — спросил Дэррмо-Какер.

— Да, мы встречались, — медленно ответила я, глядя на Лавуазье, который показался мне сейчас куда старше, чем прежде.

Он явно нервничал. У меня возникло ощущение, что он, как и я, не в восторге от «Голиафа». Он кивнул, не проронив ни слова, захлопнул книгу и поднялся. Несколько мгновений мы стояли молча.

— Ну, действуйте, — произнес наконец Дэррмо-Какер. — Разберитесь с вашими книжными делами, и Лавуазье вернет вам мужа как ни в чем не бывало. Никто и не вспомнит о его исчезновении. За исключением вас, конечно.

Я закусила губу. Мне выпал самый невероятный шанс в жизни. Попробую-ка я воспользоваться явной неприязнью Лавуазье к «Голиафу»: в конце концов, ни Лондэн, ни Джек Дэррмо Хроностраже не нужны, а папу они могут изловить и без моей помощи. Я решила рискнуть.

— Мне нужно кое-что повесомее ваших обещаний, мистер Дэррмо-Какер.

— Это не мои обещания, Нонетот, это гарантия «Голиафа». Поверьте мне, слово «Голиафа» крепче стали.

— «Титаник», помнится, тоже был стальной. Мне на личном опыте известно, что гарантия «Голиафа» не гарантирует ничего.

Несколько мгновений мы сверлили друг друга взглядом.

— Тогда чего же вы хотите?

— Во-первых, я хочу, чтобы Лондэна вернули мне в целости и сохранности. Во-вторых, я хочу, чтобы мне вернули мой Путеводитель и позволили беспрепятственно уйти отсюда. В-третьих, я требую письменного признания в том, что вы использовали Лавуазье для устранения Лондэна.

Я уставилась на Дэррмо-Какера, надеясь, что мое нахальство выведет его из себя.

— С первым согласен. Что до второго условия, книгу получите по завершении дела. В Осаке вы воспользовались ею для побега, и я больше такого не допущу. Третьего обещать не могу.

— Почему? — спросила я. — Как только вы вернете Лондэна, это признание утратит всякую ценность, ведь тогда получится, будто никакого устранения не было. Но я воспользуюсь им, если вы попытаетесь провернуть такое еще раз.

— Возможно, — вступил в разговор Лавуазье, — это убедит вас в честности моих намерений.

Он протянул мне конверт из плотной коричневой бумаги. Я открыла его и извлекла оттуда нашу с Лондэном свадебную фотографию.

— Я ничего не выигрываю от устранения вашего мужа, мисс Нонетот, но от вашего согласия зависит моя судьба. А до папеньки вашего я и так скоро доберусь. Но у вас есть слово офицера Хроностражи, а оно кое-чего да стоит.

Я посмотрела на Лавуазье, на Дэррмо-Какера, потом на снимок. Именно этот снимок некогда красовался у мамы на каминной полке.

— Где вы его раздобыли?

— В другом времени и в другом месте, — ответил Лавуазье. — И могу вас заверить, подвергался опасности. Лондэн для нас ничего не значит, мисс Нонетот. Меня лишь попросили оказать содействие «Голиафу». Как только вы вернете Джека Дэррмо, я смогу оставить их с их гнусными делами, но не раньше.

Дэррмо-Какер шевельнулся и зыркнул на Лавуазье. Очевидно, они ни капли не доверяли друг другу, и этим стоило воспользоваться.

— Тогда приступим, — сказала я наконец. — Но мне нужен листок бумаги.

— Зачем? — насторожился Дэррмо-Какер.

— Чтобы детально описать этот застенок и потом в него вернуться, вот зачем.

Дэррмо-Какер кивнул Хренсу, тот дал мне бумагу и ручку, я села и составила максимально подробное описание. В Путеводителе говорилось, что для успешного прыжка в одиночку довольно и пяти сотен слов, но, если берешь с собой кого-то еще, нужно не меньше тысячи. Так что я настрочила описание комнаты на полторы тысячи слов. Дэррмо-Какер всю дорогу заглядывал мне через плечо, проверяя, не описываю ли я случайно иное место назначения.

— Я это забираю, Нонетот, — заявил он, отнимая у меня ручку, как только я закончила. — Не то чтобы я вам не доверял…

Я глубоко вздохнула, открыла томик стихотворений Эдгара По и прочла про себя первую строку.

Как-то в полночь, в час угрюмый, полный тягостною думой,

Грезил я над планом мести этой падле Нонетот.

Кто же знал, что я подставлюсь и влечу в такую гадость

И, зверея, буду бегать по стихам, как идиот!

По-хорошему: откройте! Мой совет вам: поскорее!

А не то сверну я шею и падле Четверг, и всем остальным!

Его все еще трясло от ярости, в этом я ни чуточки не сомневалась.

Тот сентябрь я не забуду, право слово, гадом буду, —

Нонетот из ТИПА-Сети в стих засунула меня.

Только выберусь отсюда, так разделаю паскуду,

Ей такого невермора закачу,

Что закача —

Ется!

— Старина Джек верен себе, — проворчала я.

— Я не позволю ему и пальцем вас тронуть, мисс Нонетот, — заверил меня Дэррмо-Какер. — Он и чихнуть не успеет, как окажется под арестом.

Собравшись с мыслями, я в душе попросила прощения у мисс Хэвишем за то, что оказалась не самой терпеливой ученицей, отбросила все сомнения и откашлялась, а затем прочитала эти стихи вслух: громко, с чувством, с расстановкой.

Послышался дальний раскат грома, лица коснулся ветер, поднятый биением крыльев. В кромешной тьме на меня обрушился яростный шквал, засвистел в ушах, растрепал одежду, спутал волосы. Небо на миг осветила вспышка молнии, и я в ужасе поняла, что вишу высоко над землей, со всех сторон стиснутая облаками, готовыми вот-вот породить бурю во всем ее безудержном великолепии. Дождь яростно хлестнул по лицу, и в бледном свете проникшего меж облаками лунного луча я увидела, что меня несет к большому грозовому облаку, освещаемому изнутри вспышками молний. Только я успела осознать, сколь неосмотрительно с моей стороны было соваться сюда без должных инструкций, как вдруг разглядела в дождевой круговерти светящуюся желтую точку. Точка постепенно увеличивалась, превратившись сначала в продолговатое пятнышко, а затем в окно с рамой, стеклом и шторами. Я подлетала все ближе, все стремительнее, и уже представляла, как вот-вот разобьюсь о залитое дождем стекло, и тут непостижимым образом очутилась внутри, мокрая до нитки и почти бездыханная.

Часы на каминной полке медленно и размеренно пробили полночь, я собралась с духом и огляделась по сторонам. Мебель полированного темного дуба, шторы — зловещего пурпурного оттенка, обои там, где их не скрывали книжные шкафы или мрачные гравюры, — отвратительного коричневого цвета. Освещалась комната одной масляной лампой, в которой мерцал и чадил плохо обрезанный фитиль. Всюду царил страшный беспорядок: на полу валялся разбитый вдребезги бюст Паллады, книги, некогда украшавшие полки, были теперь разбросаны по комнате, корешки их растерзаны, а страницы вырваны. Хуже того, некоторые книги пошли на растопку камина — он весь был завален грудой обугленных листов. Но это не особенно меня волновало. Передо мной предстал сам несчастный рассказчик «Ворона», молодой человек лет двадцати с небольшим, — он сидел в большом кресле, связанный по рукам и ногам и с кляпом во рту. Юноша умоляюще посмотрел на меня и что-то промычал, тщетно пытаясь освободиться. Когда я вынула кляп, он тут же разразился речью, словно от этого зависела его жизнь.

— Это только гость, блуждая, постучался в дверь ко мне,[55] — быстро и настойчиво проговорил он и с этими словами исчез за дверью.

— Чтоб тебя, хлюпик хренов! — послышался до дрожи знакомый голос из соседней комнаты. — Я бы приколотил тебя к стулу, найдись в этом поэтическом гробу молоток с гвоздями!..

Но говоривший осекся, когда вошел в комнату и увидел меня. Вид у Джека Дэррмо был жалкий. Его прежде опрятный «ежик» превратился в спутанную гриву, исхудавшее лицо заросло неряшливой бородой. Безумные глаза навыкате окружали синие круги от недосыпания. Его строгий костюм превратился в лохмотья, а алмазная булавка потускнела. Надменная самоуверенность сменилась отчаянием, овладевающим несчастными в одиночестве, и, когда он встретился со мной взглядом, губы у него задрожали и на глаза навернулись слезы. Для такого дэррмоненавистника, как я, зрелище было весьма приятное, просто бальзам на душу.

— Четверг! — придушенным голосом прохрипел он. — Забери меня отсюда! Не оставляй меня в этом ужасном месте! Тут часы постоянно отбивают полночь, все время стучат в дверь, и ворон, о господи, ворон!

Он рухнул на колени и зарыдал, а молодой человек радостно вернулся в комнату и стал прибираться, бормоча про себя:

— Это только гость опасный постучался в дверь ко мне!..

— Я бы с радостью оставила вас здесь навсегда, мистер Дэррмо, но я заключила сделку. Вставайте, мы идем домой.

Ухватив голиафовца за шкирку, я зачитала вслух описание подвала в исследовательском центре «Голиафа». Меня словно кто-то потянул, снова налетел порыв ветра, стук в дверь усилился, и я еще успела услышать, как рассказчик-повествователь «Ворона», привыкший сидеть по ночам над старинными фолиантами, произнес:

— Господа, прошу прощенья…

…и тут мы снова оказались в голиафовской лаборатории в Олдермастоне.{24}

Я была страшно довольна, поскольку и не надеялась, что все окажется так просто, но моя радость мигом испарилась, когда у меня на глазах сводные братья горячо обнялись.

— Джек! — радостно воскликнул Дэррмо-Какер. — Добро пожаловать домой!

— Спасибо, Тубзик. Как мама?

— Собирается поставить эндопротез.

— Опять?

— Минуточку! — вмешалась я. — А как насчет ваших обещаний?

Братцы-засранцы приумолкли.

— Всему свое время, мисс Нонетот, — с неприятной усмешечкой проговорил Дэррмо-Какер. — Нам нужно, чтобы вы выполнили для нас еще два-три небольших поручения, и тогда мы восстановим вашего мужа.

— Черта лысого вы получите, — возмущенно ответила я, сделав шаг к ним, но тут Хренс обрушил мне на плечо тяжелую лапищу. — И где же железная гарантия «Голиафа»?

— «Голиаф» не дает гарантий, — процедил Дэррмо-Какер.

Дэррмо стоял и тупо хлопал глазами рядом с ним.

— Обещания не приносят выгоды. Вы еще немного погостите у нас. Глупо лишаться помощника с такими способностями. Вам ведь тут может и понравиться.

— Лавуазье! — крикнула я, поворачиваясь к французу. — Вы же обещали! Слово офицера Хроностражи!..

Француз смерил меня холодным взглядом.

— После того, что вы со мной сделали, — отрезал он, — это самая лучшая месть. Надеюсь, вы сгниете в аду.

— Вам-то что я сделала?

— О, пока ничего, — ответил он, собираясь уйти, — но еще сделаете.

Я в свою очередь холодно посмотрела на него. Я еще не знала, что с ним сделаю, но надеялась, ему будет больно.

— Да, — спокойно сказала я. — Теперь можете на это рассчитывать.

Он вышел из комнаты, даже не оглянувшись.

— Спасибо, мсье! — крикнул ему вслед Дэррмо-Какер. — Свадебная фотография — это было гениально!

Я рванулась к Дэррмо-Какеру, но Хренс и Редькинс меня удержали. Продолжительная и отчаянная борьба окончилась безрезультатно. Наконец я поникла и уставилась в пол. Лондэн оказался прав. Не следовало мне в это ввязываться.

— Я хочу размазать ее по стенке, — сказал Джек Дэррмо, — душу отвести. Мистер Хренс, ваш пистолет.

— Нет, Джек, — удержал его Дэррмо-Какер. — Мисс Нонетот и ее уникальные способности откроют нам путь на огромный и очень прибыльный, но до сих пор не освоенный рынок.

Дэррмо обернулся к сводному брату.

— Ты представления не имеешь, какой ужас я пережил! Она у меня на всю жизнь запомнит, как стучать… то есть совать меня в «Ворона»! Нет, Тубзик, я сейчас ее прикончу и отдохну от страданий…

Дэррмо-Какер схватил братца за плечи и хорошенько встряхнул.

— А ну прекрати мне по-«вороньи» каркать! Ты дома. Слушай, эта книжная сучка в перспективе принесет нам миллиарды!

Дэррмо притих и собрался с мыслями.

— Конечно же, — пробормотал он наконец. — Огромные неиспользованные потребительские ресурсы! Как думаешь, сколько барахла мы сможем впарить этим невежественным массам из литературы девятнадцатого века?

— Вот-вот, — ответил Дэррмо-Какер, — и наши непереработанные отходы. Там же можно такую свалку устроить! А вот если не сработает, тогда ее и прикончишь.

— Когда начнем? — спросил Дэррмо, с каждой секундой словно бы наливавшийся силой в животворном тепле корпоративной алчности.

— Это зависит от мисс Нонетот, — глянул на меня Дэррмо-Какер.

— Я скорее умру.

И я не блефовала.

— Да ну? — ухмыльнулся Дэррмо-Какер. — Вы что, не слышали? Для внешнего мира вы уже мертвы. Неужели, по-вашему, мы оставим вас в живых после того, чему вы стали свидетелем?

Мое сознание металось в поисках выхода, но под рукой не было ничего — ни оружия, ни книги. Вообще ничего.

— Я еще не решил, — самодовольным тоном продолжал Дэррмо-Какер, — упадете вы в лифтовую шахту или окажетесь жертвой несчастного случая с каким-нибудь прибором. Что вы предпочитаете?

И усмехнулся, жестоко и страшно. Я промолчала. Мне просто нечего было сказать.

— Боюсь, девочка моя, — сказал Дэррмо-Какер, когда они направились к двери, забрав с собой мой Путеводитель, — придется вам провести в гостях у корпорации всю оставшуюся жизнь. Но это будет не так уж и плохо. Мы действительно восстановим вашего мужа. Конечно, вы никогда с ним не встретитесь, но он будет жив, пока вы сотрудничаете с нами, а сотрудничать вы будете, сами понимаете.

Я гневно посмотрела на братцев-засранцев.

— Пока дышу, помогать вам не стану.

Дэррмо-Какер моргнул.

— Станете, станете, Нонетот. Если не ради Лондэна, так ради вашего ребенка. Да-да, нам об этом известно. И не утруждайте себя поиском книг в надежде провернуть свой трюк с исчезновением — мы позаботились, чтоб их тут не осталось!

Он снова улыбнулся и вышел из подвала. Дверь захлопнулась, ее грохот отозвался у меня в груди дрожью. Я села на стул, уронила голову на руки и заплакала от отчаяния, злости — и безысходности.

Глава 29.

Спасение

Спасение Четверг из темницы «Голиафа», блестяще осуществленное мисс Хэвишем, окутано многочисленными легендами. Никто прежде не только не пытался совершить ничего подобного, но даже и не думал, что такое возможно. Подвиг прославил обеих. Хэвишем в восьмой раз появилась на первой странице беллетрицейской профессиональной газеты «Подвижная литера», а Четверг — в первый. Это упрочило их дружбу. В анналах беллетриции имеются такие прославленные примеры сотрудничества, как Беовульф и Снид,[56] Фальстаф и Ухти-Тухти,[57] Вольтер и Фларк. Но в тот вечер возник союз Хэвишем и Нонетот, самый знаменитый, какой только знала беллетриция…

ЕДИНСТВЕННЫЙ И ПОЛНОМОЧНЫЙ ПРЕДСТАВИТЕЛЬ УОРРИНГТОНСКИХ КОТОВ.

Беллетрицейские дневники

Самым тяжким испытанием во время моего заключения в подвалах двенадцатого подземного этажа исследовательского центра «Голиафа» было даже не одиночество, а тишина. Ни гудения кондиционера, ни обрывков разговоров из-за двери — ничего. Я думала о Лондэне, о мисс Хэвишем, о Джоффи, о Майлзе и ребенке. Что уготовил для него Дэррмо-Какер? Я поднялась и стала ходить взад-вперед по подвалу, освещенному резким светом неоновых трубок. На стене висело большое зеркало, за которым, возможно, скрывалось что-то вроде глазка. В крошечной комнатке рядом размещались туалет и душевая кабина, а у себя в камере я нашла свернутое одеяло и матрац и туалетные принадлежности в открытом кем-то для меня заранее шкафчике.

Двадцать минут я изучала укромные уголки и закоулки камеры, надеясь отыскать забытый кем-нибудь грошовый роман или хоть какое-нибудь печатное издание, чтобы нырнуть в него и сбежать. Но комната была пуста — ни карандашной стружки, ни тем более самого карандаша. Я села на единственный стул, закрыла глаза, попыталась представить себе Библиотеку и вспомнить ее описание в Путеводителе и даже прочла на память выученное еще в детстве вступление к «Повести о двух городах». Способности книгопрыгуна сейчас помочь не могут, поскольку отсутствовал текст для чтения, но терять мне было нечего, и я пыталась читать наизусть все, что помнила, — от Овидия до Де ла Мара. Иссякнув, перешла на лимерики и кончила безотказэновскими анекдотами. Ничего. Ни малейшего проблеска.

Я раскатала матрац, легла на пол и закрыла глаза, надеясь снова увидеть Лондэна и обсудить с ним свое безнадежное положение. Но ничего не вышло.

Колечко, подарок мисс Хэвишем, вдруг сильно раскалилось, послышался какой-то фыркающий звук, и передо мной возникла некая фигура.

Это оказалась мисс Хэвишем собственной персоной, и вид она имела весьма недовольный. Не успела я сообщить ей, что страшно рада встрече, как она ткнула в меня пальцем и заявила:

— У вас, юная леди, большие проблемы!

— Будто я не знаю.

Она не ожидала от меня такого беспечного замечания, а кроме того, явно предполагала, что, завидев ее, я тут же вскочу на ноги, поэтому больно стукнула меня по колену тростью.

— Ой! — Я поняла намек и вскочила. — Откуда вы взялись?

— Хэвишемы приходят и уходят, когда им заблагорассудится! — царственно ответствовала она. — Почему ты мне ничего не сказала?

— Я… я не надеялась, что вы позволите мне прыгнуть в книгу самостоятельно, особенно в По, — проблеяла я, ожидая возмущенной тирады, точнее, извержения Везувия.

Но не дождалась. Мисс Хэвишем злилась не на меня.

— На это мне наплевать, — надменно отрезала она. — Чем ты занимаешься в свободное время в дешевых репринтах, совершенно меня не волнует!

— О.

Вглядываясь в ее суровые черты, я пыталась понять, что же я в таком случае натворила.

— Ты была обязана мне сообщить! — сказала она, подходя ко мне еще на шаг.

— О ребенке? — проблеяла я.

— Нет, дура! О «Карденио»!

— О «Карденио»?

За дверью послышалось тихое щелканье, словно кто-то возился с замком.

— Это Хренс и Редькинс, — сказала я. — Лучше прыгайте отсюда.

— Еще чего! — ответила Хэвишем. — Уходим вместе. Может быть, ты и полная идиотка, но я за тебя отвечаю. Одна беда: четырнадцать футов бетона не так-то легко преодолеть… Придется вычитать нас отсюда. Быстро, дай мне твой Путеводитель!

— У меня его отобрали.

Дверь приоткрылась, и вошел Дэррмо-Какер, улыбаясь до ушей.

— Надо же! — сказал он. — Стоит только бросить книгопрыгуна в темницу, как тут же появляется второй!

Он окинул взглядом свадебное платье Хэвишем и сопоставил факты.

— Бог мой! Неужто… мисс Хэвишем?

В ответ моя наставница выхватила свой пистолетик и выстрелила, не прицеливаясь. Дэррмо-Какер взвизгнул и юркнул за дверь, захлопнув ее за собой.

— Нам нужна книга, — мрачно сказала мисс Хэвишем. — Сойдет что угодно, даже техническая инструкция.

— Тут нет ничего, мисс Хэвишем.

Она огляделась по сторонам.

— Ты уверена? Должно же быть хоть что-то!

— Я уже смотрела — пусто!

Мисс Хэвишем подняла бровь и смерила меня взглядом.

— А ну, девочка, снимай штаны и не переспрашивай «Что?» в своей дерзкой манере! Делай, как приказано!

Я сделала, как приказано, и Хэвишем принялась вертеть мои брюки в руках, явно что-то выискивая.

— Вот! — торжествующе воскликнула она, как вдруг дверь распахнулась и в комнату бросили дымовую шашку.

Я проследила за взглядом мисс Хэвишем, но заметила только ярлычок с инструкцией по стирке. Видимо, на лице у меня изобразилось недоверие, потому что она с обиженным видом заявила:

— Мне и этого достаточно! — А затем начала читать вслух: — Стирать, вывернув наизнанку, отдельно от других вещей, стирать, вывернув наизнанку, отдельно от других вещей…

Мы вынырнули непонятно где, ощущая резкий запах стирального порошка и перегретого металла. Все вокруг было ослепительно белым и плоским. Я стояла на какой-то прочной поверхности, но вокруг, насколько хватало глаз, простиралось сплошное белое поле — вверху, внизу, слева, справа. Мисс Хэвишем, чье грязное платье на фоне этой белизны казалось еще более ветхим, чем обычно, с недоумением оглядела единственных обитателей этого странного пустынного мира — пять четких картинок размером с садовый навес, стоявших рядком, словно мегалиты. Там красовались схематичное изображение тазика с цифрой «60», силуэт железного утюга, контур барабанной сушилки и еще какие-то обозначения. Я коснулась первой картинки — на ощупь она оказалась теплой и очень уютной, будто сделанная из прессованной ваты.

— Вы говорили о «Карденио», — напомнила я, все еще не понимая, почему она так злится.

— Да-да, «Карденио», — раздраженно откликнулась моя наставница, с интересом рассматривая большие ярлыки с инструкциями по стирке. — Как же это пропавшая пьеса взяла да и вынырнула невесть откуда?

— То есть вы хотите сказать, — наконец дошло до меня, — что это рукопись из Великой библиотеки?

— Конечно, из Библиотеки! Этот безмозглый паяц Ньюхен рассказал о ней только сейчас, и для ее возвращения нам понадобится твоя помощь… Что означают эти штуковины?

— Условные обозначения, показывающие, как правильно стирать, — пояснила я, натягивая брюки.

— Хм-м, — протянула мисс Хэвишем. — Похоже, нам придется нелегко. Мы внутри ярлычка с инструкцией по стирке. Но в Библиотеке их нет. Надо перепрыгнуть в книгу, в которой они есть. Я могу сделать это и без текста, но мне нужна целевая книга, чтобы знать, куда прыгать. Существует какая-нибудь брошюра о ярлычках с инструкциями по стирке?

— Возможно, — ответила я. — Но я понятия не имею какая. — И тут меня осенило. — А это обязательно должна быть книга о ярлычках?

Хэвишем подняла бровь, я тоже.

— В инструкциях к стиральным машинам всегда имеются такие указатели с объяснениями.

Мисс Хэвишем задумчиво хмыкнула.

— А у тебя есть стиральная машина?

К счастью, стиральная машина у меня была, и, что еще удачнее, она одна из немногих моих вещей пережила временное разветвление. Я возбужденно закивала.

— Отлично. А теперь важный момент: какая у тебя модель?

— «Гувер Электрон-тысяча»… нет! «Делюкс-восемьсот»… кажется.

— Кажется? Тебе кажется? Лучше бы тебе знать наверняка, девочка, или от нас с тобой останутся только имена на Буджуммориале. Ладно. Ты уверена?

— Да, — решительно заявила я. — «Гувер Электрон восемьсот делюкс».

Она кивнула, положила ладони на изображение тазика и сосредоточилась. Лицо ее покраснело от натуги, она стиснула зубы. Я схватила ее за руку и через несколько мгновений ощутила, как мисс Хэвишем затрясло от перенапряжения, но мы выпрыгнули из ярлычка и оказались в инструкции к стиральной машине «Гувер».

— Не перегибайте сливной шланг, поскольку это может препятствовать сливу воды из машины, — произнес маленький человечек в синем «гуверовском» комбинезоне, стоявший рядом с новенькой стиральной машиной.

Мы приземлились в сверкающей чистотой ванной комнате площадью всего десять квадратных футов. Ни окон, ни дверей — только раковина, кафельный пол, краны с горячей и холодной водой и единственная розетка на стене. Вся мебель состояла из кровати в углу, стула, стола и шкафчика.

— Помните: для того чтобы запустить программу, надо повернуть рукоятку выбора режима. Извините, — обратился он к нам. — Меня читают. Через секунду вернусь. Если вы выбрали режим белого нейлона, режим стирки, позволяющий обходиться почти без отглаживания, деликатную стирку или…

— Четверг!.. — простонала мисс Хэвишем, у которой внезапно подогнулись колени, а лицо стало одного цвета с подвенечным платьем. — Это немного…

Я едва успела подхватить ее, прежде чем она упала, и осторожно уложила на маленькую раскладушку.

— Мисс Хэвишем, с вами все в порядке?

Пожилая леди ободряюще погладила меня по руке, улыбнулась и закрыла глаза. Она явно гордилась собой, но прыжок окончательно лишил ее сил.

Я накрыла ее единственным одеялом, села на краешек раскладушки, сняла резинку с волос и почесала голову. При всем моем безграничном доверии к Хэвишем мне все равно было как-то неуютно застрять в инструкции к стиральной машине.

— …пока барабан не начнет вращаться. Ваша машина будет сливать воду, а барабан — вращаться до завершения программы… Привет! — сказал человечек в комбинезоне. — Меня зовут Линяйл. У меня нечасто бывают гости!

— Четверг Нонетот, — представилась я, пожимая ему руку. — А это мисс Хэвишем из беллетриции.

— Господи! — воскликнул мистер Линяйл, потирая сверкающую лысину и задорно улыбаясь. — Из беллетриции, неужели? Тогда вы идете непроторенным путем. Единственный раз… извините… Режим Д: экономичная стирка белья, слабозагрязненных льняных или хлопчатобумажных изделий, линяющих при кипячении… Единственный раз ко мне явились гости, когда мы ввели дополнительную инструкцию по стирке шерстяных тканей, уже месяцев шесть-семь прошло. И куда только время уходит?

Наш хозяин оказался довольно жизнерадостным парнем. Он немного подумал и предложил:

— Чаю хотите?

Я с благодарностью согласилась, и он пошел ставить чайник.

— Так какие новости? — спросил мистер Линяйл, ополаскивая свою единственную чашку. — Когда новые стиральные машины выпустят, не знаете?

— Извините, — ответила я. — Я не в курсе…

— Мне хотелось бы перейти во что-нибудь поновее. Я начинал с инструкций к пылесосам, но потом меня повысили до «Гуверматик Т-пять тысяч четыре», затем перевели в «Электрон-восемьсот», когда «Гуверматик» устарел. Еще просили заняться «Делюкс-тысяча сто», но я сказал, что лучше дождусь выхода на рынок «Лоджик-тысяча триста».

Я окинула комнатку взглядом.

— А вам не надоедает?

— Да что вы! — воскликнул Линяйл, наливая кипяток в чашку. — Когда я отслужу десять лет, то получу право работать в инструкциях к любым бытовым приборам: к миксерам, соковыжималкам, микроволновкам. Кто знает, если я буду стараться, меня могут перевести даже в телевизоры и радиоприемники. Таково будущее честолюбивого человека, занятого физическим трудом. Молоко, сахар?

— Спасибо.

Он наклонился ко мне.

— Руководство думает, что только молодежь способна работать в инструкциях к аудио- и видеоаппаратуре, но оно ошибается. Большинство ребят из инструкций к новомодной технике в лучшем случае полгода на плеерах успели проработать до того, как их перевели. Само собой, их ни один покупатель не понимает.

— Никогда прежде об этом не думала, — призналась я.

Мы проболтали еще с полчасика. Он рассказал мне, как начал изучать французский и немецкий, чтобы работать и в иностранных инструкциях, затем признался, что неравнодушен к Табите Симпатика, которая служит в «Кенвуд миксерз». Мы поговорили еще о роли домашней техники в изменении структуры общества и о ее влиянии на женское движение, и тут мисс Хэвишем зашевелилась.

— Компейсон! — пробормотала она во сне. — Лгун, вор, пес…

— Мисс Хэвишем! — позвала я.

Она замолчала и открыла глаза.

— Нонетот, дитя мое, — прошептала она. — Мне нужно…

— Да? — наклонилась я поближе.

— …чашечку чаю.

— Пожалуйста! — весело воскликнул мистер Линяйл, наливая чай в чашку.

Мисс Хэвишем села, выпила три чашки подряд и съела печенье, которое Линяйл припас на свой день рождения в будущем мае. Я представила наставнице инструкциониста из стиральной машины, и она вежливо кивнула, прежде чем объявить о нашем уходе.

Мы распрощались с мистером Линяйлом, и тот пообещал почистить приемник для порошка в моей машине — я ляпнула ненароком, что еще ни разу за него не бралась, хотя машине уже три года.

Короткое путешествие в документальный отдел Библиотеки для мисс Хэвишем было плевым делом, а оттуда мы нырнули обратно в ее обветшалый зал в «Больших надеждах», где Чеширский Кот и Харрис Твид уже поджидали нас, беседуя с Эстеллой. Кот очень обрадовался нам обеим, но Харрис насупился.

— Эстелла! — приказала мисс Хэвишем. — Прошу тебя, перестань разговаривать с мистером Твидом.

— Да, мисс Хэвишем, — покорно сказала Эстелла.

Пожилая леди переобулась, сменив кроссовки на куда менее удобные подвенечные туфли.

— Пип ждет у входа, — едва заметно нервничая, доложила Эстелла. — Прошу прощения, что упомянула об этом, но, мэм, вы опоздали на целый абзац.

— Пусть Диккенс еще немного поболтает, — отмахнулась Хэвишем. — Мне надо закончить с мисс Нонетот.

Она с мрачным видом повернулась ко мне. Надо было как-то ее успокоить. Я еще не видела Хэвишем в гневе и отнюдь не торопилась восполнить этот пробел.

— Спасибо, что спасли меня, мэм, — затараторила я. — Очень вам благодарна.

— Ха! — фыркнула в ответ Хэвишем. — Не надейся, что я стану каждый раз вытаскивать тебя из очередной дыры, девочка моя. Так, а теперь, пожалуйста, про ребенка.

Чеширский Кот, почуяв неладное, тут же испарился под предлогом составления каталога, и даже Твид что-то пробормотал про граммазитов в «Лорне Дун»[58] и удалился.

— Ну? — спросила Хэвишем снова, пристально глядя на меня.

Теперь я боялась ее куда меньше, чем прежде, поэтому решила облегчить душу и рассказать ей все. Я поведала ей об устранении Лондэна, о предложении «Голиафа», о Джеке Дэррмо, заключенном в «Вороне», и даже о майкрофтовском Прозопортале. Вдобавок я открыла ей, что очень люблю Лондэна и готова на все, лишь бы его вернуть.

— И все это ради любви? Ха! — ответила она, жестом приказав Эстелле уйти, дабы та не набралась от меня каких-нибудь бредовых идей. — И что же это такое, судя по твоему жалкому опыту?

Поскольку она вроде бы не собиралась рвать и метать, я осмелела и продолжила:

— Мне кажется, вы сами знаете, мэм. Как я понимаю, вы тоже были когда-то влюблены?

— Чушь собачья, девчонка!

— Разве ощущаемая вами сейчас боль сравнима с любовью, которую вы испытывали тогда?

— Ты вот-вот нарушишь мое правило номер два!

— Я скажу вам, что такое любовь, — заявила я. — Это слепая преданность, безропотная покорность, полное самоотречение, безоговорочное доверие. Это когда вы верите наперекор себе и всему свету, когда отдаете любимому всю душу!

— Очень хорошо, — заметила Хэвишем, с любопытством глядя на меня. — Можно, я это использую? Диккенс не станет возражать.

— Конечно.

— Мне кажется, — продолжала моя наставница после некоторых раздумий, — что тебя с твоими супружескими проблемами можно отнести к разряду вдовиц, а в качестве вдовы ты мне вполне подходишь. Взвесив имеющиеся сведения — но, вероятно, вопреки здравому смыслу, — я оставляю тебя в стажерах. Все. Ты нужна нам для того, чтобы вернуть «Карденио». Ступай!

Я оставила мисс Хэвишем в ее темных покоях среди реликвий несостоявшейся свадьбы. За несколько дней нашего знакомства я успела полюбить пожилую леди и надеялась, что когда-нибудь сумею отблагодарить ее за доброту.

Глава 30.

«Карденио» попадает в переплет

Книгобежец: любой персонаж, покидающий свою книгу и перемещающийся по предыстории (реже — по самому повествованию) другой книги. Книгобежцы бывают заблудившимися, туристами, участниками программы по обмену персонажами или злонамеренными преступниками. (См: Выхоласты).

Текстовик: сленговое обозначение относительно безобидных книгобежцев (см.), как правило подростков, которые ныряют из книги в книгу в поисках приключений и редко появляются в основном повествовании, но порой вызывают небольшие изменения в тексте и (или) сюжетных линиях.

ЕДИНСТВЕННЫЙ И ПОЛНОМОЧНЫЙ ПРЕДСТАВИТЕЛЬ УОРРИНГТОНСКИХ КОТОВ.

Беллетрицейская инструкция по книгопрыганью (глоссарий)

Харрис Твид и Кот отвели меня обратно в Библиотеку. Мы уселись на лавочку перед Буджуммориалом, и Харрис буравил меня взглядом, пока Кот — сама любезность — ходил за пирожками в буфет рядом со складом Уэммика.

— Где она только вас откопала? — рявкнул Твид.

Я уже привыкла к его грубоватым манерам. Если бы он действительно считал меня пустым местом, как всячески старался показать, меня, наверное, вообще не приняли бы в беллетрицию.

Между нами из пустоты выросла кошачья голова.

— Тебе горячих или холодных пирожков?

— Горячих, если можно.

— Ладно, — сказал Кот и снова исчез.

Я поведала собеседнику, как Хэвишем совершила прыжок из подвалов «Голиафа» в ярлычок с инструкцией по стирке. Твид был просто потрясен. До того он много лет прослужил стажером у командора Брэдшоу, а тот считался книгопрыгуном столь же неуклюжим, сколь мисс Хэвишем — виртуозным, и потому так интересовался картами.

— Ярлычок с инструкцией по стирке! Впечатляет, — пробормотал Харрис. — Немногие агенты рискнут вслепую прыгнуть менее чем в сотню слов. Хэвишем очень рисковала ради вас, мисс Нонетот. Что скажешь, Кот?

— Скажу, — Кот протянул мне горячие пирожки, — что ты забыла принести мне кошачьего корма с запахом тунца, как обещала.

— Извини, — ответила я. — В другой раз не забуду.

— Ладно, — сказал Кот.

— Верно, — продолжил Харрис. — К делу. Расскажи мне, кто первым обнаружил «Карденио»?

— Ну, — начала я, — есть такой лорд Скокки-Маус, наследный пэр. Он сообщил нам, будто обнаружил рукопись у себя в библиотеке. Симпатяга, но глуповат. Потом, есть еще Хоули Ган, лидер партии вигов. Этот надеется использовать свободный доступ к пьесе для привлечения на свою сторону шекспирианцев и получения их голосов на завтрашних выборах.

— Я посмотрю, из какой они книги, если они из книги, — сказал Кот и исчез.

— Неужели такое возможно? — спросила я. — Скокки-Маус известен еще с довоенной поры, а Ган появился на политической сцене лет пять назад.

— Это ничего не значит, мисс Нонетот, — нетерпеливо ответил Харрис. — Мэллорс[59] лет двадцать скрывал жену и детей в Слау, а Хитклиф проработал три года в Голливуде под псевдонимом Сам Ецц-Мачио, и никто ничего не заподозрил ни в том ни в другом случае.

— Но при чем тут «Карденио»? Это же библиотечный экземпляр, верно?

— Несомненно. Несмотря на все предосторожности, кто-то сумел похитить его прямо из-под носа у нашего Кота. И он весьма этим обеспокоен.

— Так как ты сказала, он фиг или виг? — спросил вновь появившийся Кот.

— Я сказала «виг», — ответила я. — И пожалуйста, не появляйся и не исчезай так внезапно, — голова идет кругом.

— Ладно, — ответил Кот и на сей раз исчез очень медленно, начиная с кончика хвоста и кончая улыбкой.[60]

— Не похоже, чтобы он очень волновался, — заметила я.

— Наружность обманчива, тем более если речь идет о Коте. До вчерашнего дня мы и слыхом не слыхивали о «Карденио». Глашатая чуть кондрашка не хватила. Он уж собирался ринуться в одну из своих безумных буджумочреватых экспедиций. Как только стало известно о намерении Гана сделать «Карденио» достоянием общественности, я понял, что надо действовать, и действовать быстро.

— Но послушайте, — мозг у меня начал потихоньку закипать от всех этих безумных новостей, — почему так важно сохранить «Карденио» в тайне? Это же блистательная пьеса.

— Я и не рассчитывал на ваше понимание, — сухо ответил Харрис, — но поверьте мне, есть весьма серьезные причины не извлекать «Карденио» на свет божий. Послушайте, не случайно же из сотни пьес Эсхила уцелели только семь, а «Вновь потерянный рай» никогда не станет достоянием читателей.

— Почему?

— Не спрашивайте, — отрезал Твид. — Кроме того, если остальные персонажи поймут, что можно подзаработать на краже библиотечных книг, начнется сущий ад.

— Ладно, — после ТИПА-секретов к тайнам мне не привыкать, — но я-то тут при чем?

— Да, это задание явно не для стажера, но вы знаете планировку Скокки-Тауэрса и встречались с главными подозреваемыми. Вам известно, где хранится «Карденио»?

— В тамошней библиотеке, в цифровом сейфе.

— Хорошо. Но сначала нам надо туда попасть. Вы не помните, какие еще книги хранятся в замке?

Я немного подумала.

— Мне там попалось редкое первое издание «Упадка и разрушения» Ивлина Во.

— Тогда вперед! — сказал он. — Времени нет.

Мы сели в лифт, поднялись на этаж «В», взяли экземпляр нужного романа, вскоре нырнули в книгу и на цыпочках прошли мимо шумной вечеринки в колледже Сконе. Твид сосредоточился на прыжке из книги, и через несколько мгновений мы уже стояли внутри запертой библиотеки Скокки-Тауэрса.

— Кот, — сказал Харрис, оглядывая неопрятную библиотеку. — Ты здесь? (— К вашим услугам — свежевылизан, сыт и пьян, шнурки поглажены, готов к…)

— Хватит простого «да». Отправь сюда медвежатников через первое издание «Упадка и разрушения». Если напорются на капитана Граймса, пусть ни в коем случае не дают ему взаймы. Что-нибудь нашел про Скокки-Мауса и Гана? (— Пока нет. В списках персонажей этих имен не встречается. Я только что начал рыться в неопубликованных романах из Кладезя Погибших Сюжетов. Это займет некоторое время.)

— Черт! — ругнулся Твид. — Глупо было надеяться, что они появятся здесь под настоящими именами.

Рядом с нами вдруг появились двое, и Харрис показал им на сейф. Один был в безукоризненном вечернем костюме, другой — в более строгом шерстяном. В руке он держал саквояж. В саквояже обнаружился набор прекрасно изготовленных отмычек. Окинув сейф оценивающим взглядом знатока, старший из них снял пиджак, взял протянутый компаньоном стетоскоп и стал прослушивать сейф, тихонько поворачивая рукоятку с цифрами.

— Это Раффлз?[61] — прошептала я. — Вор-джентльмен?

Харрис кивнул, глядя на часы.

— Со своим помощником Банни. Если кто и сумеет вскрыть сейф, то они.

— Так кто, по-вашему, украл «Карденио»?

— Любите задавать каверзные вопросы, мисс Нонетот? Список подозреваемых практически бесконечен. В Книгомире миллионы персонажей. Любой мог оказаться жуликом, украдкой выпрыгнуть из своей книги, похитить «Карденио» и спрятать его здесь.

— Тогда как отличить, кто из них самозванец, а кто нет?

Харрис посмотрел на меня.

— Это очень трудно. Как вы думаете, я из вашего мира?

Я посмотрела на невысокого человека в твидовом костюме в елочку и легонько ткнула его пальцем в грудь. Мне он казался таким же реальным, как и любой другой, будь то в книге или в земном мире. Он дышал, улыбался, хмурился — как отличишь-то?

— Не знаю. Вы не из детективного романа двадцатых годов?

— Неверно, — сказал Харрис. — Я такой же настоящий, как и вы. Три дня в неделю работаю оператором связи на воздушном трамвае «Скайрейл». Но как это доказать? С тем же успехом я могу оказаться второстепенным персонажем из какого-нибудь малоизвестного романа. Единственный способ — наблюдать за мной в течение двух месяцев. Таков предельный срок пребывания персонажа вне своей книги. Но хватит об этом. Наша главная задача — вернуть рукопись. После будем выяснять, кто есть кто.

— А побыстрее никак нельзя?

— Я знаю только один способ. Ни одного книжного персонажа нельзя застрелить. Если вы попытаетесь в него выстрелить, он, скорее всего, куда-нибудь перепрыгнет.

— Прямо как суды над ведьмами в старину. Если утонет, то невиновна…

— Способ не идеальный, — проворчал Харрис. — И я первый готов с этим согласиться.

Через полчаса Раффлз подобрал код и занялся механизмом второго замка. Он медленно просверлил дырочку над рукояткой. Наши истерзанные нервы воспринимали тихое жужжание дрели как громкий скрежет. Мы не сводили с него глаз и мысленно торопили, как вдруг шум за тяжелой дверью библиотеки заставил нас обернуться. Мы с Харрисом быстро встали по обе стороны двери, и тут запорное колесо пришло в движение, стальные засовы начали уходить из пазов железной дверной рамы и дверь медленно отворилась. Раффлз и Банни, привыкшие к таким помехам, спокойно собрали инструменты и спрятались под стол.

— Завтра же утром представим публике рукопись, — сказал Ган, входя в библиотеку вместе со Скокки-Маусом.

Твид направил на них пистолет, и они аж подпрыгнули. Я захлопнула дверь у них за спиной и повернула колесо.

— Что это значит? — возмутился Скокки-Маус. — Мисс Нонетот? Вы?!

— Собственной персоной, милорд. Прошу прощения, но я должна вас обыскать.

Оба покорно подчинились. Оружия при них не оказалось, но Хоули Ган в процессе обыска густо побагровел.

— Воры! — прошипел он. — Как вы посмели!

— Нет, — ответил Харрис, подталкивая их вглубь комнаты и знаком веля Раффлзу продолжать работу. — Мы просто пытаемся вернуть «Карденио», ведь ни вам, лорд Скокки-Маус, ни вам, мистер Ган, он не принадлежит.

— Послушайте, я не знаю, о чем вы говорите, — начал Скокки-Маус, явно взбешенный. — Дом оцеплен агентами ТИПА-14, вам не выбраться! А что касается вас, мисс Нонетот, то я глубоко разочарован вашим вероломством!

— Что скажете? — обратилась я к Харрису. — По-моему, он искренне возмущен.

— Действительно. Но он выигрывает от этого меньше, чем Ган.

— Вы правы. Ставлю на Гана.

— О чем вы? — возмутился политик. — Эта рукопись — сокровище мировой литературы! Как я могу легально ее продать? Может, вы и рассчитываете уйти с ней, но я скорее умру, чем позволю вам присвоить жемчужину, принадлежащую всему человечеству!

— Даже не знаю, — сказала я. — Ган тоже весьма убедителен.

— Не забывайте, он политик.

— Конечно, — воскликнула я, щелкнув пальцами. — Совсем из головы вон. А если ни тот ни другой?

Не успел Харрис и рта раскрыть, как нас оглушил страшный грохот, тут же перекрытый взрывом совсем рядом, возможно у входа в замок. Следом донесся низкий утробный вой, а затем отчаянный вопль смертельно испуганного человека. У меня мурашки по спине побежали, да и все остальные явно ощутили то же самое. Даже невозмутимый Раффлз на минуту отвлекся, а затем возобновил работу, но уже куда поспешнее.

— Кот! — воскликнул Твид. — Что происходит? (— Возможно, я ошибаюсь, но с юго-востока надвигается Искомая Зверь. Она в ста ярдах и продолжает приближаться.)

— Искомая Зверь?! Бет Глатисант? Немедленно вызывай короля Пеллинора! (— Он сейчас в романе «Миддлмарч». Я пытаюсь добраться до него по комментофону, но ты же знаешь, он глуховат.)

— Искомая Зверь? — переспросила я. — Что, плохо дело?

— Плохо? — отозвался Харрис. — Да хуже не бывает. Представьте себе абсолютное зло, невыносимую мерзость, тошнотворный ужас — и, если преисполнились страха, спасайтесь бегством. Зверь Искомая появилась в устной традиции еще до изобретения письменности, это воплощение самого темного и смрадного ужаса, какой только способен родиться в самых мрачных укромных уголках человеческого подсознания, сочетание всевозможных отвратительных свойств, смешанное в одном зловонном котле. У нее много имен, но цель всегда одна — нести смерть и разрушение. Стоит ей выбить дверь, и все мы — покойники.

— Ей по силам выломать такую дверь?

— Ничему и никому пока не удавалось остановить Зверь Искомую — за исключением Пеллинора. Он годами на нее охотится!

Харрис повернулся к Гану и Скокки-Маусу.

— Но ее появление весьма знаменательно, и вот почему: один из вас — ненастоящий. Он призвал Искомую Зверь. И я хочу знать кто!

Ган и Скокки-Маус посмотрели на Твида, потом на меня, потом друг на друга и наконец на дверь, из-за которой доносился низкий утробный вой. Легкий пулемет на подступах к замку умолк, а когда тварь пробилась сквозь главный вход, подтаскивая свою омерзительную тушу к библиотеке, мы услышали треск разлетающихся в щепки деревянных панелей.

— Кот! — снова позвал Твид. — Где этот чертов Пеллинор? (— Он не отвечает. Знаешь, это мне напоминает времена, когда Демогоргона встретилась с Медузой на конкурсе тысяча девятьсот двадцать третьего года «Мисс Мерзость»…)

— Попробуй еще с ним связаться, — пробормотал Твид. — У нас всего несколько минут. Мисс Нонетот, идеи есть?

Навскидку идей не было. Когда в двух шагах от тебя снаружи беснуется порожденная коллективным бессознательным отвратительная тварь, рядом внутри прикидывается настоящим выдуманный персонаж, а ты торчишь посредине и в голове свербит единственная мысль: «А что я тут, собственно, делаю?» — творческий процесс идет туговато. Я промямлила извинение и покачала головой.

Искомая Зверь с грохотом и скрежетом преодолевала коридор под вопли ужаса и отдельные винтовочные выстрелы.

— Раффлз! — взвыл Твид. — Долго еще?

— Пару минут, старина, — не отрываясь от дела, ответил медвежатник.

Он отложил дрель, взял кусочек пластилина, прилепил его к стенке сейфа и начал заливать дырку чем-то вроде жидкого азота.

Сражение за дверью разгоралось. Крики, взрывы гранат, вопли, автоматные очереди, а затем страшный грохот, от которого содрогнулся потолок и посыпались с полок книги. Потом все стихло.

Мы переглянулись. И тут из коридора послышался тихий стук, словно кто-то потюкал в дверь наконечником копья. Пауза. Потом снова.

— Слава богу! — облегченно выдохнул Твид. — Наверное, король Пеллинор прискакал и отогнал тварь. Нонетот, откройте дверь.

Но я повиноваться не спешила, поскольку опасалась отвратительных тварей из темных глубин коллективного подсознания. И правильно. Следующий удар был посильнее. А следующий еще сильнее. Дверь библиотеки содрогнулась.

— Черт! — воскликнул Твид. — Почему эти пеллиноры никогда не появляются вовремя? Раффлз, у нас мало времени…

— Всего пару минут, — спокойно отозвался Раффлз, постукивая по дверце сейфа молоточком, пока Банни тянул на себя латунную рукоятку.

Мы с Харрисом переглянулись. Дверь прогнулась под тяжелым ударом, вороненая сталь треснула, колесо замка слетело и упало на пол. Вопрос заключался не в том, прорвется ли Зверь в библиотеку, а в том — когда.

— Ладно, — неохотно процедил Твид, хватая меня за руку перед прыжком, — кончаем. Раффлз, Банни, уходим!

— Еще секунду, — ответил медвежатник со своим обычным спокойствием.

Раффлз привык к жестким временным рамкам и не любил оставлять вскрытие незавершенным, вне зависимости от возможных последствий.

Стальная дверь снова дрогнула, щель угрожающе зияла — Искомая Зверь с оглушительным треском бросалась на последнюю преграду. Книги рушились с полок, поднимая клубы пыли, а в воздухе начало распространяться зловоние. И тут, когда чудовище изготовилось для очередного удара, мне вдруг пришла в голову мысль, которую я безуспешно ловила последние полчаса. Идея. Я поманила к себе Твида и шепотом изложила ему свой план.

— Нет! — заявил он. — А что, если?..

Я объяснила повторно, и он улыбнулся. И понеслось…

— Один из вас — вымышленный персонаж, — заявила я, глядя на Гана и Скокки-Мауса.

— И мы должны выяснить, кто именно, — подхватил Твид, держа обоих под прицелом.

— Может, Хоули Ган, — продолжила я, не сводя глаз с Гана, который ответил мне яростным взглядом, явно не понимая, к чему я клоню.

— …неудачливый правый политик…

— …яростный сторонник войны…

— …и ограничений гражданских свобод?

Как только я замолкала, вступал Твид, и наоборот. Мы все увеличивали темп, не давая им опомниться, под нескончаемый рев Звери и стук молоточка Раффлза.

— Или, может, лорд Скокки-Маус…

— …аристократ старого закала, жаждущий…

— …вернуть…

— …былые права с помощью…

— …своего приятеля из партии вигов?

— Но важнее всего, что весь этот диалог…

— …который мы гоняем туда-сюда…

— …вымышленный персонаж…

— …отследить не способен и не знает…

— …кто из нас сейчас говорит.

— Знаете, в этой заварухе мы сами уже запутались!

Дверь опять содрогнулась. Мимо моего виска просвистел осколок стали. Массивные створки почти поддались, еще удар — и тварь бросится на нас.

— Так что мы зададим вам очень простой вопрос: кто из нас сейчас говорит?

— Да вы же! — взвыл Скокки-Маус, указывая на меня, и это было правильно.

Ган, книжное происхождение которого раскрылось из-за его неспособности отслеживать диалог без авторской речи, показал на Твида.

Он быстро поправился, но оказался недостаточно ловок для политика и сам это осознал. Его буквально затрясло от злости. От очаровательных манер и следа не осталось: едва мы захлопнули мышеловку, как его учтивость сменилась грубостью, вежливость — беспомощными угрозами.

— Слушайте, — прорычал Ган, пытаясь овладеть ситуацией, — вы слишком далеко зашли! Только попробуйте взять меня под арест, я вам такое устрою! Один звонок по комментофону, и вы оба навсегда отправитесь в Оксфордский словарь граммазитов ловить!

Но Твид тоже был не робкого десятка.

— Я затыкал дыроляпы в «Дракуле» и «Бигглз летит на восток», — спокойно ответил он. — Меня нелегко запугать. Отзови Зверь и руки на голову.

— Оставьте мне «Карденио» до завтра, только до завтра! — взмолился Ган, резко сменив тактику и принужденно улыбаясь. — Вы получите все, что пожелаете! Власть, деньги, графский титул, Корнуолл, каникулы по программе обмена персонажами в романе Хемингуэя — только скажите, и Ган все сделает!

— Вам меня не подкупить, мистер Ган, — ответил ему Твид, крепче сжимая пистолет. — Последний раз говорю…

Но Ган не собирался сдаваться — ни живым, ни мертвым. Он послал нас обоих в двенадцатый круг ада и растворился, как только Твид выстрелил. Пуля засела в полном комплекте журнала «Панч». В тот же миг дверь сорвалась с петель. Но вместо смрадной адской твари из самых мерзких глубин коллективного бессознательного в комнату ворвалась струя ледяного воздуха, явственно отдающего смертью. Искомая Зверь исчезла так же быстро, как и ее хозяин, вернувшись в фольклор и в книги, имевшие несчастье о ней упомянуть.

— Кот! — завопил Твид, пряча пистолет в кобуру. — У нас книгобежец! Мне нужны книгончие! Срочно! (— Высланы!)

Скокки-Маус с совершенно обалдевшим видом бессильно опустился на первый подвернувшийся стул.

— Вы хотите сказать, — недоверчиво начал он, заикаясь на каждом слове, — что Ган…

— …вымышленный персонаж, да, — закончила за него я, положив ему руку на плечо.

— То есть «Карденио» не хранился все это время в библиотеке моих предков? — уточнил он, и его смятение уступило место печали.

— Мне очень жаль, милорд, — сказала я. — Ган украл рукопись. А вашу библиотеку использовал для прикрытия.

— На вашем месте, — добавил Твид отнюдь не так мягко, — я бы отправился наверх и сделал вид, будто все проспал. Вы никогда не видели нас, ничего не слышали и ничего не знаете о том, что здесь произошло.

— Готово! — воскликнул Раффлз, повернув рукоятку и вытряхнув замерзший замковый механизм.

Сейф со скрипом открылся. Раффлз передал нам рукопись, а потом исчез вместе с Банни в своей книге, получив от беллетриции только благодарность за ночную работу — весьма ценную по их сторону закона.

Я вручила «Карденио» Твиду. Он с благоговением взял пьесу и улыбнулся, а это случалось редко.

— Ловушка с диалогом без авторской речи — отличная идея, Нонетот. Может, мы еще и сделаем из вас агента беллетриции, кто знает?

— Спасибо…

— Кот! — снова взревел Твид. — Да где эти чертовы книгончие? (— С минуты на минуту прибудут, Твидушка.)

Из пустоты материализовалась огромная псина с унылой мордой, несколько раз по-собачьи безнадежно вздохнула, а затем с видом опытного профессионала начала обнюхивать разбросанные на полу книги. Твид взял ее на поводок.

— Если бы я принадлежал к той породе людей, кто просит извинения, — признался он, сдерживая ищейку, которая учуяла запах одного из характерных ругательств Гана и взяла неверный след, — то у вас попросил бы точно. Вы не пойдете вместе со мной ловить Гана?

Соблазн был велик, но я вспомнила папино предсказание, да и о Лондэне не следовало забывать.

— Мне завтра мир спасать, — ответила я, сама подивившись решительности своего заявления.

Но Твид и бровью не повел.

— Ого! Ладно, в другой раз. Ищи, вперед!

Книгончая возбужденно гавкнула и рванула с места. Харрис обреченно вцепился в поводок, и оба исчезли в клубах пыли и запахе горящей бумаги.

— Полагаю, — мрачно произнес лорд Скокки-Маус, прервав молчание, — это означает, что я так и не войду в правительство Гана?

— Не стоит слишком доверять политикам, — ответила я.

— Может, вы и правы, — согласился он, вставая. — Ладно. Спокойной ночи, мисс Нонетот. Я ничего не видел, ничего не слышал, так?

— Совсем ничего.

Скокки-Маус вздохнул и окинул взглядом то, что осталось от внутреннего убранства его дома. Он протиснулся сквозь покореженную стальную дверь и обернулся ко мне.

— Я всегда очень крепко сплю. Заходите как-нибудь на чай с булочками, ладно?

— Спасибо, сэр, непременно зайду. Спокойной ночи.

Скокки-Маус вяло махнул рукой и скоро скрылся где-то в недрах замка. Я улыбнулась про себя, вспомнив, как ловко догадалась раскрыть истинную природу Гана. Полагаю, литературному персонажу не так-то просто оказаться в кресле премьер-министра, но не следовало забывать, что он все же приобрел огромную власть вне мира литературы, — вдруг я услышу о нем еще раз? В конце концов, виги все еще существуют, с лидером или без. Но Твид профессионал, он его и сам поймает, к тому же у меня есть и другие дела.

Преодолев искореженные двери, я выглянула в коридор. От фасада Скокки-Тауэрса мало что осталось. Потолок обрушился, а место сражения Звери с отборными бойцами ТИПА-14 превратилось в настоящие руины. Я пробиралась по разгромленному коридору, рассматривая глубокие борозды, оставленные в полу ее когтями, и выбоины на стенах от ее свинцовой шкуры. Остатки оперативников ТИПА-14 отступили для перегруппировки, и мне удалось под шумок выскользнуть. В ту ночь в бою с Искомой Зверью полегли девять ребят. Всем участникам следовало бы дать ТИПА-Звезду за отвагу перед лицом Жуткого Иного.

Удаляясь по гравиевой дорожке от развалин Скокки-Тауэрса, я увидела скачущего галопом всадника на белом коне. С острым копьем наперевес он приближался ко мне, а за ним с возбужденным лаем мчался белый пес. Я помахала королю Пеллинору, и тот остановился.

— А! — вскричал он, поднимая забрало и глядя на меня сверху вниз. — Девица Нонетот! Вы видели Искомую Зверь, да?

— Боюсь, вы ее упустили, — сказала я. — Мне очень жаль.

— Какая досада, — печально произнес Пеллинор, упирая копье в стремя. — Вот ведь незадача-то, а? Но я ее найду. Участь Пеллинора — загнать жуткую тварь! Вперед!

Он пришпорил коня и понесся галопом через парк Скокки-Тауэрса. Копыта коня выбивали из земли клочья дерна, а за конем с диким лаем несся белый пес.

Я вернулась домой, позвонила инкогнито в редакцию «Крота» и предложила проверить, существует ли еще «Карденио». Квартира по-прежнему осталась за мной, следовательно, Лондэн не вернулся. Хватило же у меня наивности поверить обещаниям «Голиафа»! Хорошо посидеть в темноте, но даже дуракам надо отдыхать, и я отправилась спать — из соображений безопасности под кровать. И правильно сделала: часа в три ночи заявились голиафовцы, все осмотрели и ушли. На всякий случай вылезать я не стала и опять оказалась права, потому что в четыре утра притопали ТИПА-агенты и проделали то же самое. Уверенная, что больше ко мне никто не пожалует, я выползла из укрытия, забралась в постель и продрыхла до десяти утра.

Глава 31.

Глазурь «Мечта»

С тех пор как были открыты калории и «содержание сахара», царство пудингов понесло тяжелые потери. В былые дни люди честно и невинно наслаждались прелестью хорошего глазированного пудинга, подлинным сливочным мороженым и славной румяной выпечкой. Вкусы, однако, меняются, и миру сластей часто приходилось несладко. Его вынудили основательно перестроиться, чтобы идти в ногу со временем. Если обычная колбаса и простое жаркое сумели удержаться в национальной кухне, то пудингу пришлось приложить неимоверные усилия, дабы подстроиться под наши вкусы. От низкокалорийных до вообще обезжиренных, от пудингов без сахара до пудингов без вкуса — что будет дальше, одному богу известно…

ХЛОПНИ ШКАЛЛИК.

Будьте милосердны к родным десертам

Уписывая завтрак, я осторожно поглядывала в окно. На углу стоял черный «паккард» ТИПА. Несомненно, агенты рассчитывали подловить меня на выходе. Через дорогу виднелась другая машина, на сей раз характерно синего голиафовского цвета. Мистер Хренс курил, присев на капот. Я включила телевизор и стала смотреть новости. Репортаж о нападении на Скокки-Тауэрс явно подвергся цензуре, но в нем все-таки сообщали, что неизвестная «организация» прорвалась к входу в здание, убила нескольких агентов ТИПА-14 и похитила «Карденио». Лорда Скокки-Мауса допросили, он утверждал, что крепко спал и ничего не слышал. Хоули Ган по-прежнему числился пропавшим без вести, а первые предварительные итоги выборов показали, что Ган и виги ожиданий не оправдают. Без «Карденио» мощное шекспирианское лобби вновь прониклось симпатией к нынешней администрации, обещавшей силами Хроностражи уберечь от сноса старый шекспировский дом в Стратфорде.

Драматическое падение Гана вызвало у меня кривую усмешку, но мне было жаль ребят, погибших в бою с Искомой Зверью. Я побрела на кухню. Пиквик с укоризной посмотрела на меня, а потом на свою пустую миску.

— Извини, — пробормотала я, насыпая ей сухофруктов. — Как яйцо?

— Плок-плок, — ответила моя любимица.

— Ладно, успокойся. Я просто спросила.

Я заварила еще чаю и села поразмыслить. Согласно папиным прогнозам нынче вечером миру придет конец, но произойдет это в действительности или нет, я понятия не имела. А вот ТИПА и «Голиаф» за мной охотились точно, и мне предстояло обвести их вокруг пальца или надолго залечь на дно. Я до вечера расхаживала по квартире, пытаясь выработать оптимальный план действий. Подробно описала все события последних дней и спрятала записи за холодильником — так, на всякий случай. Я надеялась, что меня навестит папа, но проходили часы, а окружающий мир все не менялся. Машины «Голиафа» и ТИПА в полдень сменились другими, и на закате мной окончательно завладело отчаяние. Неужели придется целую вечность просидеть в квартире? Довериться я могла только Безотказэну и Джоффи — и, возможно, еще Майлзу. У меня уже созрело решение выбраться и позвонить напарнику из телефонной будки, и тут внизу кто-то нажал кнопку домофона. Я быстро выскользнула из квартиры и помчалась вниз по лестнице. Если успею спуститься и уйти черным ходом, то, может быть, повезет улизнуть. Но тут случилось непредвиденное. Соседка как раз выходила и открыла дверь.

— К мисс Нонетот. ТИПА-Сеть, — донесся снизу суровый голос.

Я выругалась, услышав, как миссис Хворостайн ответила:

— Четвертый этаж, вторая дверь налево.

Пожарный выход был прямо на виду у ТИПА-оперативников и «Голиафа». Я опрометью бросилась назад в квартиру и обнаружила, что второпях захлопнула за собой дверь. Спрятаться было негде, кроме как за худосочным фикусом в кадке, поэтому я открыла почтовый ящик и прошипела:

— Пиквик!

Она вышла из спальни в прихожую и уставилась на меня, склонив голову набок.

— Хорошо. Слушай. Я знаю, Лондэн считал тебя умницей, и если ты сейчас не сделаешь того, о чем я тебя попрошу, меня схватят, а тебя отправят в зоопарк. Теперь найди мои ключи.

Пиквик с сомнением уставилась на меня, потом подошла чуть ближе, расслабилась и защелкала клювом.

— Да-да, это я. Дам тебе зефира, сколько хочешь, только найди мои ключи. Ключи.

Пиквик послушно стояла на одной ноге.

— Черт, — выругалась я.

— А, Нонетот! — послышался сзади чей-то голос.

Я выпрямилась, бессильно уткнулась лбом в дверь и захлопнула крышку почтового ящика.

— Привет, Корделия, — тихо сказала я, не оборачиваясь.

— Ну ты и заставила нас побегать!

Я немного подождала, обернулась и выпрямилась. Оказывается, Торпеддер притащила на хвосте не агентов, а победителей своей викторины, супружескую пару. Может, все не так и плохо, как мне казалось. Я обняла ее за плечи и отвела в сторону, чтобы гости меня не слышали.

— Корделия…

— Дилли.

— Дилли…

— Да, Чет?

— Что говорят в конторе?

— Ну, дорогая, — ответила Корделия, — приказ о твоем аресте по-прежнему действителен только внутри ТИПА: Скользом надеется, что ты объявишься. А «Голиаф» на всех углах трубит, будто ты похитила у него какой-то чрезвычайно важный промышленный секрет.

— Все это вранье, Корделия.

— Я знаю, Четверг. Но у меня есть дело, и я не могу его игнорировать. Ты готова прямо сейчас пообщаться с моими гостями?

Терять мне было нечего, и мы вернулись к победителям, увлеченно изучавшим рекламку гравиметро.

— Четверг Нонетот, это Джеймс и Катя Кекс, в Суиндоне они проводят медовый месяц.

— Поздравляю, — сказала я, пожимая им руки. — Медовый месяц в Суиндоне? Наверное, у вас в жизни одни розы.

Корделия пихнула меня локтем и нахмурилась.

— Я бы пригласила вас на кофе, но, к сожалению, захлопнула дверь.

Джеймс порылся в кармане и достал связку ключей.

— Это не ваши? Я нашел их на дорожке у входной двери.

— Вряд ли…

Но это оказались мои ключи. Те самые, потерянные несколько дней назад. Я отперла дверь.

— Прошу. Это Пиквик. Не подходите к окнам, за мной следят люди, с которыми мне не хотелось бы встречаться.

Они закрыли за собой дверь, и я пошла на кухню.

— Когда-то и у меня был муж, — сказала я, выглядывая из кухонного окна. Не стоило беспокоиться: обе машины и их пассажиры стояли на том же месте. — Надеюсь, мне еще удастся вернуть себе статус замужней женщины. Вы сочетались браком в Суиндоне?

— Нет, — ответила Катя. — Мы собирались получить благословение в церкви Божьей Матери Омаров, но…

— Но что?

— Опоздали к назначенному времени.

— А, — откликнулась я, задумавшись над странным совпадением: Джеймс ключи нашел, тогда как остальные их просто не заметили.

— Могу я задать вам вопрос, мисс Нонетот?

— Зовите меня Четверг. Минуточку.

Я нырнула в гостиную за энтроскопом и, возвращаясь к гостям, встряхнула его.

— Четверг, — продолжал Джеймс, — мне вот интересно…

— Черт! — воскликнула я, глядя на узор из зерен риса и чечевицы. — Опять!

— Мне кажется, ваша птичка хочет есть, — заметила Катя, когда Пиквик принялась изображать умирающего с голоду дронта, брякнувшись на кухонный пол.

— Она просто клянчит зефиринку, — рассеянно ответила я. — Хотите, угостите ее. Банка на холодильнике.

Катя поставила сумку и потянулась за стеклянной банкой.

— Простите, Джеймс, о чем вы говорили?

— Ага. Кого вы…

Но уже я не слушала. Мой взгляд был прикован к кухонному окну. Внизу у парадной сидела на скамеечке ярко одетая женщина лет двадцати с небольшим и читала модный журнал.

— Аорнида, — прошептала я, — ты меня слышишь?

Она обернулась, и волосы у меня на голове стали дыбом. Вне всякого сомнения — она. Мисс Аид улыбнулась, помахала мне рукой и показала на часы.

— Это она, — прошептала я. — Чтоб ее разорвало, это она!

— …вот что я хотел спросить, — закончил молодой человек.

— Простите, Джеймс, я прослушала.

Я встряхнула энтроскоп, но никакого узора не заметила. Как ни велика опасность, гром грянет не сейчас.

— Вы что-то хотели спросить, Джеймс?

— Да, — ответил он с некоторым раздражением. — Меня интересует…

— Осторожнее!

Но было поздно. Стеклянная банка с зефирчиками выскользнула у Кати из рук и грохнулась на стол — прямо на пакетик с розовым желе, предвещавшим конец света. Банка уцелела, а вот пакетик — нет. И Катю, и меня, и Корделию, и Джеймса с ног до головы облепила липкая сладкая масса. Новобрачному пришлось хуже всех: здоровенный комок отлетел ему прямо в лицо. Он хрюкнул.

— Вот, возьмите. — Я протянула ему кухонное полотенце с изображением семи чудес Суиндона.

— Это что еще за фигня? — спросила Корделия, протирая платье мокрой салфеткой.

— Чтоб я знала.

Но Джеймс облизнул губы и улыбнулся:

— Я скажу вам, что это такое. Это глазурь «Мечта».

— Глазурь «Мечта»? — удивилась я. — А вы уверены?

— Конечно. С земляничным запахом. Я ее всюду узнаю.

Я сунула палец в желе и попробовала. Конечно, это была глазурь «Мечта». Если бы наши аналитики иногда задумывались о целом, а не о молекулах, то сумели бы это и сами определить. Но открытие натолкнуло меня на мысль.

— Глазурь «Мечта»? — громко повторила я, глядя на часы.

Жизни на Земле осталось ровно восемьдесят семь минут.

— Как может целый мир превратиться в глазурь?

— Может, Майкрофт знает? — предположил Джеймс.

— Вы гений! — ткнула я пальцем в заляпанного пудинговой глазурью победителя викторины.

Что говорил перед уходом Майкрофт о своей научно-исследовательской работе в «ОбПол»? Что он разрабатывает бесконечно малые механизмы, наномеханизмы чуть больше клетки, синтезирующие пищевые белки из отходов? Банановый торт из мусора? Может, у него в лаборатории произойдет несчастный случай? В конце концов, зачем наномеханизмам прекращать синтез бананового торта, если они уже начали? Я выглянула из окна. Аорнида исчезла.

— У вас есть машина?

— Конечно, — ответил Джеймс.

— Вам придется отвезти меня в «ОбПол». Дилли, мне нужен твой костюм.

Корделия взглянула на меня подозрительно.

— Зачем?

— За мной следят. Увидят, что трое ко мне вошли и трое же вышли, и примут меня за тебя.

— Никогда, — возмущенно ответила Корделия. — Разве только ты согласишься на все мои интервью и банкеты с прессой.

— Как только я появлюсь на публике, мне либо «Голиаф», либо ТИПА, а то и оба сразу башку оторвут.

— Может, и так, — медленно проговорила Корделия, — но я не дура упускать такую возможность. Все интервью и все появления на публике по моему первому требованию, причем в течение целого года.

— Двух месяцев, Корделия.

— Полугода.

— Трех месяцев.

— Ладно, — вздохнула она. — Три месяца, но тебе придется вести передачу «Четверг Нонетот: видеокурс выживания в книге» и участвовать в кинопроекте Гарри «Дело Джен».

— Договорились.

Мы с Корделией обменялись одеждой. Мне было очень непривычно в ее просторном розовом свитере, короткой черной юбке и на высоких каблуках.

— Не забудь перуанские «бусы любви», — сказала пиарщица, — и мой пистолет. Бери.

— Простите, мисс Торпеддер, — возмущенно вклинился Джеймс. — Вы обещали, что я смогу задать вопрос мисс Нонетот!

Корделия ткнула в него наманикюренным пальчиком и прищурилась.

— Слушай сюда, парень. Сейчас вы оба ТИПА-сотрудники на задании, и задание это — что-то вроде бонуса. Жалобы есть?

— Н-н-нну, вроде нет, — заикаясь, ответил Джеймс.

Я вывела их из дома, прошмыгнув мимо поджидавших меня агентов «Голиафа» и ТИПА. Копировать походку и жесты Корделии оказалось весьма непросто, но они даже и не взглянули в нашу сторону. Вскоре мы уже сидели во взятом напрокат «студебеккере» молодоженов, и я указывала путь, на ходу переодеваясь в свою одежду.

— Четверг? — спросил Джеймс.

— Да? — ответила я, высматривая Аорниду и встряхивая энтроскоп.

Энтропия вроде держалась на отметке «немного странно».

— А кто отец яйца Пиквик?

Иногда мне задавали странные вопросы. Но он вез меня через весь город и, с моей точки зрения, заслуживал некоторой поблажки.

— Думаю, какой-нибудь дикий дронт из парка. С месяц назад я застала Пиквик в миленьком укромном местечке под эстрадой с огромным дронтом-самцом. Кавалер Пиквик целую неделю влюбленно щелкал клювом у нас под окном, но неизвестно, было между ними что-то или нет. Я ответила на ваш вопрос?

— Думаю, да.

— Отлично. Ладно, остановите здесь. Дальше я пойду пешком.

Они высадили меня у обочины, я поблагодарила их, а потом пустилась бегом по улице. Уже стемнело, зажглись уличные фонари. Не похоже, что миру осталось двадцать шесть минут, но вряд ли о конце света заранее объявят по телевидению.

Глава 32.

Конец привычной жизни

Когда попытка вернуть Лондэна провалилась, предотвращение грядущего Армагеддона перестало казаться таким уж волнующим. Это потом собственный вклад в спасение мира стал поражать мое воображение. Говорят, труднее всего спасать мир впервые, хотя лично мне это всегда представлялось непростым делом, но в тот раз — не знаю. Возможно, потеря Лондэна притупила мои чувства и не позволила поддаться панике. Может, голова у меня была забита другим и это мне помогло.

ЧЕТВЕРГ НОНЕТОТ.

Личные дневники

«Объединенное Пользопричинение» располагалось в большом комплексе зданий на летном поле в Страттоне. Конечно, оно строго охранялось, но меня выручали совпадения: когда я вошла на пропускной пункт, всех трех охранников куда-то отозвали и мне удалось просочиться внутрь незамеченной. У меня вдруг почему-то заныла рука, я потерла ее и двинулась по указателям в конструкторский отдел «Майкротеха». Я только-только задумалась, как бы мне попасть в закрытое здание, как за спиной у меня раздался голос. От неожиданности я подскочила.

— Привет, Четверг!

Это был Уилбур, занудный отпрыск Майкрофта.

— Некогда объяснять, Уилл, мне нужно в лабораторию нанотехнологий.

— Зачем? — спросил он, поигрывая ключами.

— Сейчас будет авария.

— Это совершенно невозможно! — фыркнул мой кузен, распахивая двери, за которыми уже вспыхивали красные огни и пронзительно выла сирена. — Господи! — воскликнул он. — Да что же это такое?

— Вызови кого-нибудь.

— Сейчас.

Уилбур схватил телефонную трубку. Как и следовало ожидать, аппарат не работал. Он попытался позвонить по другому, однако все они вышли из строя.

— Я побегу за помощью! — крикнул он, хватаясь за дверную ручку, Но она осталась у него в руке. — Что за…

— Энтропия падает с каждой секундой, Уилл. У вас в каком-нибудь эксперименте используется глазурь «Мечта»?

Он провел меня в кабинет, где в воздухе под действием мощных магнитов висела капелька розового желе.

— Да вот она. Первая в своем роде. Конечно, все пока на стадии эксперимента. У нас кое-какие проблемы с прерыванием процесса: система не слушает команд. Как только эта штука начнет преобразовывать материю в глазурь, она уже не остановится.

Я посмотрела на часы: нам осталось каких-нибудь двенадцать минут.

— А почему установка сейчас не работает?

— Магнитное поле обездвиживает наномеханизм, а охлаждающей системе задана температура на десять градусов ниже активационной. Что за черт?

Свет замерцал.

— Неполадки в энергосистеме.

— Ничего, Четверг, тут три запасных генератора, они же не могут выйти из строя одновременно, это было бы невероятным…

— …совпадением. Да. Я знаю. Но они выйдут из строя. Произойдет самое большое, самое грандиозное — и самое последнее — совпадение.

— Четверг, это невозможно!

— Сейчас все возможно. Мы находимся в самом эпицентре изолированного высокосовпадательного локального энтропийного всплеска.

— В чем, в чем?

— Мы в псевдонаучном технотрепе.

— А-а, — протянул Уилбур, немало повидавший в «Майкротехе». — В одном из этих.

— Что случится, если все резервные системы выйдут из строя, Уилбур?

— Наномеханизм вышвырнет в атмосферу, — мрачно ответил Уилбур. — Он запрограммирован на выработку смеси для пудинга с земляничным запахом и будет работать, пока у него не кончится органический материал для переработки. Ты, я, вот этот стол, а когда утром кто-нибудь придет за нами, прибор продолжит работу снаружи.

— И как быстро это произойдет?

— Ну, — задумчиво сказал Уилбур, — устройство начнет самовоспроизводиться, дабы как можно скорее выполнить свою программу, так что чем больше органики она будет сжирать, тем быстрее пойдет процесс. Всю планету? Думаю, за неделю.

— И ничто ее не остановит?

— Не знаю, — печально ответил он. — Лучший способ остановить ее сейчас — не дать ей начать, таково минимальное условие предотвращения техногенной катастрофы, честное слово.

— Аорнида! — завопила я во всю мощь легких. — Где ты, черт возьми?

Ответа не последовало.

— Аорнида!

И она ответила. Правда, из такого неожиданного места, что я вскрикнула от страха. Она заговорила со мной из моих собственных воспоминаний, словно у меня в сознании рухнул какой-то барьер. Тот день на платформе воздушного трамвая. То мгновение, когда я впервые взглянула на Аорниду. Я принимала ее всего лишь за мимолетный образ, но ошибалась. Мы проговорили несколько минут, пока я ждала вагончик. Я перемотала ленту памяти назад и прочитала ожившие воспоминания. У меня взмокли ладони. Оказывается, я давным-давно знала ответ.

— Привет, Четверг, — сказала молодая женщина на скамеечке, припудривая носик.

Я подошла.

— Вы знаете, как меня зовут?

— И даже больше. Меня зовут Аорнида Аид. Ты убила моего брата.

Мне удалось не выказать удивления.

— В порядке самообороны, мисс Аид. Будь у меня возможность взять его живым, я бы его убивать не стала.

— Никого из семейства Аид никогда не брали живым на протяжении восьмидесяти трех поколений.

Я вспомнила о двойном проколе, о билете на воздушный трамвай, обо всех совпадениях, которые привели меня на эту платформу.

— Ты что, управляешь совпадениями, Аид?

— Конечно! — ответила она, когда трамвай с шипением остановился. — Сейчас ты сядешь в вагон, и тебя по ошибке застрелит снайпер из ТИПА-14. Забавный конец, не так ли? Попасть под пулю одного из своих!

— А если я не сяду на воздушный трамвай? Если я арестую тебя прямо сейчас?

Аорнида усмехнулась моей наивности.

— Дорогой мой Ахерон был достойным членом семьи Аидов, вот только убил собственного брата. Мама очень огорчилась. Но о некоторых инфернальных способностях нашей семьи он и не подозревал! Ты сядешь в этот вагон, Четверг. Сядешь, потому что забудешь о нашем разговоре!

— Что за чушь! — рассмеялась я, но Аорнида снова занялась пудреницей, а я действительно села в вагон.

— В чем дело? — спросил Уилбур, который таращился на меня, пока в моем сознании всплывали воспоминания об Аорниде.

— Память оживает, — мрачно ответила я, и тут снова замигал свет.

Первый резервный генератор вышел из строя. Я проверила часы. Осталось шесть минут.

— Четверг, — шепнул мой великовозрастный кузен. Нижняя губа у него дрожала. — Мне очень страшно.

— Мне тоже, Уилл. Помолчи секундочку.

Я вернулась к следующей встрече с Аорнидой. В Уффингтоне, где она назвалась Зилайей С. Мертц. В тот момент вокруг толпился народ, и потому она со мной не заговорила, но в другой раз, в Осаке, именно она сидела рядом со мной на скамеечке после того, как предсказателя убило молнией.

— Хитро, — заметила она, поставив пакеты с покупками так, чтобы они не упали. — Ты ловко использовала совпадения, Нонетот. В другой раз тебе уже так не повезет, и, коль скоро об этом зашла речь, как ты выбралась из заварухи с воздушным трамваем?

Я не желала отвечать на ее вопросы.

— Что ты делаешь со мной? — вместо этого спросила я. — Что ты делаешь у меня в голове?

— Да просто стираю воспоминания, Четверг. Я мнеменоморф. Моя особенность в том, что меня тут же забывают. Ты никогда не поймаешь меня, поскольку вообще забудешь о нашей встрече. Я могу стереть твои воспоминания о себе прямо сейчас, пока ты на меня смотришь. В моих силах прийти, куда хочу, украсть то, что пожелаю, даже убить средь бела дня.

— Очень умно, Аид.

— Пожалуйста, зови меня Аорнидой, мне хотелось бы с тобой подружиться.

Она закинула волосы за ухо, посмотрела на свои ногти и защебетала:

— Я недавно видела очень красивый кашемировый свитер. Их выпускают изумрудного и бирюзового цвета. Какой мне больше подойдет, как ты считаешь?

— Понятия не имею.

— Тогда возьму оба, — решила она, немного подумав. — В конце концов, кредитка краденая.

— Развлекайся, Аорнида, это ненадолго. Я одолела твоего братца, одолею и тебя.

— И как ты собираешься это сделать? — хихикнула она. — Когда припомнишь все наши встречи? Дорогая, ты даже эту не вспомнишь — пока мне того не захочется!

Она забрала свои пакеты и ушла.

Свет в лаборатории нанотехнологий снова замигал: вышел из строя второй резервный генератор. Уилбур снова отчаянно пытался дозвониться техникам, но телефоны по-прежнему молчали. Смерть в результате несчастного случая. Какой нелепый конец! Но до него оставалось всего две минуты, и именно сейчас Аорнида обрушила последний барьер, так что я вспомнила во всех подробностях последнюю нашу встречу. Это случилось всего за двадцать минут до того, как я прошла пропускной пункт «ОбПол». Он вовсе не пустовал. Там ждала меня Аорнида, готовясь нанести последний удар.

— А, вот и ты! — воскликнула она, завидев меня. — На сей раз дошло, да?

— Чтоб тебя черти взяли, Аид! — ответила я, выхватывая пистолет, но она будто клещами вцепилась мне в руку и неожиданно быстро обездвижила меня полунельсоном.

— Слушай, — прошипела она мне на ухо, не давая пошевельнуться. — В нанотехнологической лаборатории сейчас случится авария. Твой дядюшка надеялся накормить весь мир, но на самом деле уничтожит. Ирония очевидная, только слепой не заметит!

— Подожди!.. — прошипела я, но она еще сильнее завела мне руку за спину, и я охнула от боли.

— Сейчас говорю я, Нонетот. Никогда не перебивай Аида. Ты осмелилась выступить против нашей семьи и в наказание умрешь, но дабы ты убедилась, что и мне не чужда некоторая гуманность, я позволю тебе сделать один последний героический жест, которого так жаждет твоя жалкая правильная душонка. Ровно за шесть минут до аварии ты начнешь вспоминать наш разговорчик.

Я попыталась вырваться, но она держала меня мертвой хваткой.

— Под конец ты вспомнишь нашу последнюю встречу. Вот мое предложение: застрелись — и я спасу планету.

— А если нет? — крикнула я. — Ты ведь тоже погибнешь!

— Нет, — рассмеялась она. — Я знаю, ты это сделаешь. Несмотря на ребенка. Несмотря ни на что. Ты хороший человек, Нонетот. Отличный человек. Потому-то тебе и кранты. Я рассчитываю на это.

Она наклонилась и прошептала мне в самое ухо:

— Понимаешь ли, Четверг, люди ошибаются. Месть так сладка!

— Четверг, — окликнул меня Уилбур. — Что с тобой?

— Так, ничего, — буркнула я, наблюдая, как часы отсчитывают последнюю минуту.

В плане способностей и чувства юмора Ахерон по сравнению с Аорнидой, был просто дитя малое. Я вмешалась в дела семьи Аид, и теперь придется платить.

Я достала пистолет. Часы отсчитывали последние полминуты.

— Если Лондэн когда-нибудь вернется, передай ему, что я его любила.

Двадцать секунд.

— Если кто вернется?

— Лондэн. Ты его узнаешь, как только увидишь. Высокий, одноногий, пишет умные книжки, был женат на женщине по имени Четверг, которая любила его до безумия.

Десять секунд.

— Пока, Уилбур.

Я закрыла глаза и приставила пистолет к виску.

Глава 33.

Заря привычной жизни

Три миллиарда лет назад атмосфера Земли стабилизировалась до состояния, которое ученые называют А-2. Постоянная пертурбация воздушных масс привела к возникновению озонового слоя, а он в свою очередь остановил процесс выработки нового кислорода. Для того чтобы юная планета превратилась в живой зеленый шар, который мы знаем и любим, потребовался новый и совершенно иной механизм — он-то и привел наш шар в движение.

ДР. ЛУЧАНО МАКАРОНИ.

Как, с моей точки зрения, зародилась жизнь на Земле

— Не надо.

Папа ласково вынул у меня из руки пистолет и положил его на стол.

Не знаю, нарочно ли он появился в критический момент, дабы усилить драматизм развязки, но так уж получилось. Он не остановил время — думаю, он покончил с этим. В прежние появления он был неизменно весел и улыбался, но теперь все изменилось. И впервые он показался мне старым. Лет восьмидесяти, а то и больше.

Он запустил руку в контейнер с наномеханизмом как раз в тот миг, когда отказал последний генератор. Маленький комочек, созданный с помощью нанотехнологий, упал ему в ладонь, и замигали аварийные огни, осветив нас тускло-зеленым светом.

— Холодный, — заметил папа. — Сколько у меня осталось?

— Сначала ему надо согреться, — мрачно ответил Уилбур. — Минуты три?

— Мне жаль тебя разочаровывать, Душистый мой Горошек, но самопожертвование не выход.

— У меня не осталось другого, пап. Или я, или три миллиарда душ.

— Такое решение, Четверг, должна принять не ты, а я. Тебе еще многое предстоит сделать, да и о сыне надо позаботиться… А я рад, что все закончится, пока я не одряхлел совсем и не превратился в никчемную развалину.

— Папа!..

Слезы катились у меня по щекам. Мне всегда хотелось о стольком его расспросить. И сейчас тоже.

— Все теперь кажется совершенно ясным! — сказал он, улыбаясь и осторожно держа комок всепожирающей глазури «Мечта» в ладони, чтобы ни одна капля не упала на землю. — Просуществовав несколько миллионов лет, я наконец-то осознал свое предназначение. Ты скажешь матери, что между мной и Эммой Гамильтон совершенно ничего не было?

— О, папа! Не надо, пожалуйста!

— И передай Джоффи, что я прощаю его за разбитое стекло в оранжерее.

Я крепко обняла его.

— Я буду тосковать по тебе. И по твоей матери, конечно же, по Севе,[62] Луи Армстронгу, «Сестрам Нолан» — кстати, пока не забыл, ты взяла билеты?

— На третий ряд… но… но… вряд ли они тебе понадобятся.

— Как знать? — пробормотал он. — Оставь мой в театральной кассе, ладно?

— Папа, но ведь должны же мы как-то тебя спасти!

— Нет, дорогая моя. Я очень скоро покину вас, совершив Большой Скачок. Только вот еще не знаю куда. Присутствует ли в этой глазури что-нибудь такое, чего там быть не должно?

— Хлорофилл.

Он улыбнулся и понюхал гвоздику в петлице.

— Да, я так и думал. Все действительно очень просто — и очень остроумно. Хлорофилл — вот ключ! Ой!

Мой взгляд упал на папину руку. Кожа и плоть начали скручиваться — капризное наноустройство достаточно отогрелось и заработало, пожирая, изменяя и воспроизводя самое себя с все возрастающей скоростью.

Я смотрела на отца, жаждала задать ему тысячи вопросов и не знала, с какого начать.

— Я отправляюсь на три миллиарда лет в прошлое, Четверг. На планету, где возникновение жизни еще только возможно. На планету в ожидании чуда, которого, насколько мы знаем, не произошло более нигде во Вселенной. Короче говоря, фотосинтеза. Насыщенная кислородом атмосфера, Душистый мой Горошек, — идеальное условие для зарождения биосферы.

Он рассмеялся.

— Как забавно все складывается, правда? Жизнь на Земле произошла из органических веществ и белков, содержащихся в глазури «Мечта».

— И гвоздики. И тебя.

— И меня, — улыбнулся он. — Да. Мне думалось, это конец, Великий Конец, а на деле оказалось Начало Начал. И это начало — я. Знаешь, мне даже как-то, ну, неловко что ли.

Он коснулся моего лица здоровой рукой и поцеловал меня в щеку.

— Не плачь, Чет. Такова жизнь. Такой она была всегда, такой пребудет и впредь. Возьми мой хронограф, мне он уже не понадобится.

Я отстегнула тяжелые часы с его здорового запястья, и тут комнату начал заполнять аромат синтетической клубники. Благоухала папина рука. Она почти полностью превратилась в пудинг. Ему было пора, и он это знал.

— До свидания, Четверг. О лучшей дочери я и мечтать не мог.

Я взяла себя в руки. Нельзя, чтобы он запомнил меня хлюпающей носом размазней. Пусть он запомнит меня сильной, такой же, как он. Я сжала губы и вытерла слезы.

— До свидания, папа.

Отец подмигнул мне.

— Как говорится, время не ждет.

Он снова улыбнулся и начал скручиваться, сжиматься, вращаться спиралью, превращаясь в крохотную точку, словно уходящая в слив вода. Я ощутила, как пустота норовит затянуть и меня, поэтому отступила на шаг, а мой отец исчез с тихим хлопком, устремившись в далекое прошлое. Последний спазм гравитации оторвал пуговицу у меня с рубашки. Своенравная перламутровая застежка проплыла по воздуху и нырнула в маленькую пульсирующую воронку. Она исчезла, и воздух несколько мгновений дрожал, прежде чем вернуться к состоянию, принимаемому нами за норму.

Моего отца не стало.

Когда уровень энтропии вернулся к обычному, снова зажегся свет. Отчаянно дерзкий план мстительной Аорниды привел к неожиданным результатам. По сути дела, именно она подарила жизнь всем нам, пусть и весьма извращенным способом. Вот и говорите после этого об иронии судьбы. Наверное, она кусала локти всю дорогу до роскошного магазина. Папа был прав. Забавно, как порой оборачивается дело.

В тот вечер я просидела весь концерт «Сестер Нолан» рядом с пустым креслом, поглядывая на дверь в надежде на то, что он придет. Музыки я почти не слышала. Все думала об одинокой приливной полосе на планете, лишенной всякой жизни, и о человеке, который когда-то был моим отцом, а теперь распадается на составляющие вплоть до микроэлементов. Затем я подумала о получившихся в результате белках, которые теперь размножаются и эволюционируют, преобразуя атмосферу. Они высвобождали кислород и соединяли его с водородом и углекислым газом, образуя простые пищевые молекулы. Через несколько сотен миллионов лет атмосфера наполнится свободным кислородом, начнет развиваться аэробная жизнь, а еще через пару миллиардов лет нечто желеобразное выползет на сушу. Не слишком многообещающее начало, но к нему примешивалось нечто вроде семейной гордости. Он стал теперь не только моим отцом, но отцом Вселенной. Когда «Сестры Нолан» запели «Прощай, не надо слов», я сидела и копалась в себе, сожалея, как это всегда происходит с детьми после смерти родителей, обо всем, чего не успела ему сказать или для него сделать. Но больше всего я сожалела о куда более земных вещах: поскольку его имя и само существование было стерто Хроностражей, я не знала и не успела спросить у него, как его зовут.

Глава 34.

Кладезь Погибших Сюжетов

Программа обмена персонажами: Если персонаж одной книги подозрительно напоминает персонажа другого произведения того же автора, то, скорее всего, это один и тот же персонаж. Книгомиру свойственна некая экономия, и действующих лиц одной книги часто просят подменить героев другой. Иногда персонажи одной и той же книги меняются ролями, и это придает комизм их поведению, когда они разговаривают друг с другом. Марго Метроленд[63] как-то призналась мне, что играть все время одного и того же персонажа очень скучно, все равно что «быть актрисой, обреченной на одну и ту же роль в провинциальном театре с постоянной труппой и репертуаром, причем навечно и без выходных». Когда ряды книгобежцев пополнили множество усталых и недовольных персонажей, была разработана Программа обмена персонажами, дабы усталые и недовольные могли хоть на время сменить обстановку. Каждый год совершается около десяти тысяч обменов, из которых лишь очень немногие влекут за собой крупные изменения в сюжете или диалогах. Читатель, откровенно говоря, вряд ли вообще подозревает о чем бы то ни было.

ЕДИНСТВЕННЫЙ И ПОЛНОМОЧНЫЙ ПРЕДСТАВИТЕЛЬ УОРРИНГТОНСКИХ КОТОВ.

Беллетрицейский путеводитель по Великой библиотеке (глоссарий)

Я спала у Джоффи дома. То есть «спала» не совсем верное слово. Просто лежала, таращилась в отделанный изящной лепниной потолок и думала о Лондэне. Утром, когда над горизонтом стало подниматься солнце, я тихонько выбралась из дома викария, одолжила Джоффин «браф сьюпириэр»[64] и поехала в Суиндон. Яркие лучи нового дня обычно вселяли в меня надежду, но в то утро я не могла думать ни о чем, кроме незаконченного дела и неопределенного будущего. Я проехала по пустым улицам мимо Коут и Мальборо-роуд к дому матери. Ей следовало сообщить об отце, какой бы ужасной ни была эта новость. Оставалось надеяться, что сознание его самоотверженности хотя бы немного утешит ее, как и меня. А там пойду в отделение и сдамся Скользому. В ТИПА-5, не исключено, поверят моему рассказу об Аорниде, а вот убедить ТИПА-1 в хронумпированности Лавуазье будет куда сложнее. «Голиаф» с дерьмо-братцами беспокоили сильно, но я рассчитывала как-нибудь стряхнуть их с хвоста. Все-таки мир вчера не погиб, а это уже большой плюс, и Скользому не удастся обвинить меня в «срыве попытки спасти планету по его собственному плану», даже если ему очень захочется.

На подъезде к перекрестку у маминого дома в глаза мне бросилась припаркованная напротив машина подозрительно голиафовского вида, так что я, не останавливаясь, сделала большой круг и, бросив мотоцикл в двух кварталах от цели, бесшумно прокралась домой по задворкам. Обойдя еще один большой синий голиафовский автомобиль, я перелезла через ограду маминого сада и проползла по огороду к кухонной двери. Она оказалась заперта, и мне пришлось протискиваться через откидную дверцу-клапан для дронтов. Я уже собралась зажечь свет, как в щеку мне ткнулось дуло пистолета. Я чуть не заорала от испуга.

— Не включай свет, — медленно, угрожающе произнес хрипловатый женский голос, — и не дергайся.

Я покорно застыла на месте. Меня обшарили и забрали пистолет Корделии. ДХ-82 мирно спал в своей корзинке. Стать злым сторожевым тасманским волком ему и в голову не приходило.

— Дай-ка на тебя взглянуть, — снова послышался голос.

Представшая моим глазам женщина выглядела явно старше своих лет. Пистолет у нее в руке заметно дрожал, лицо, обрамленное кое-как расчесанными и собранными в небрежный хвост волосами, было покрыто лихорадочным румянцем. Но при этом не возникало сомнений, что в свое время она была очень хороша собой: яркие блестящие глаза, изящно очерченный рот и горделивая осанка притягивали взгляд.

— Ты что тут делаешь? — спросила она.

— Это дом моей матери.

— А! — Женщина чуть улыбнулась и вскинула брови. — Так ты, наверное, Четверг.

Она убрала пистолет в набедренную кобуру под пышным парчовым платьем и принялась шарить в буфете.

— Не знаешь, где твоя мать держит выпивку?

— Может, вы для начала представитесь?

В поисках оружия мой взгляд уперся в подставку для ножей.

Женщина не ответила или, по крайней мере, ответила не на мой вопрос:

— Твой отец сказал мне, что Лавуазье устранил твоего мужа.

Я остановилась в полушаге от кухонных ножей.

— Так вы знакомы с моим отцом?

Удивление мое росло.

— Я тоже ненавижу словечко «устранить», — мрачно заявила она, безуспешно роясь среди консервированных фруктов в поисках чего-нибудь похожего на алкоголь. — Это убийство, Четверг, и ничего более. Они и моего мужа убили, хотя и с третьей попытки.

— Кто?

— Да Лавуазье с французскими ревизионистами.

Она стукнула кулаком по кухонному столу, давая выход своему гневу, и повернулась ко мне.

— Полагаю, у тебя сохранились воспоминания о муже?

— Да.

— И у меня о моем тоже, — вздохнула незнакомка. — Лучше бы мне его не помнить, но деваться некуда. Я помню события, не имевшие места в действительности, и те, которые только могли произойти. Сознание потери хуже всего.

Она открыла другую дверцу шкафчика, забитого все теми же консервированными фруктами.

— Я понимаю, твоему-то два года только-только исполнилось, а моему было сорок семь. Но не думай, от этого не легче, какое там. Мне дали разрешение на развод, и мы поженились летом после Трафальгара. Девять лет блеска, почета, роскоши, девять лет я прожила леди Нельсон, а потом как-то просыпаюсь утром в Кале пьяной, погрязшей в долгах шлюхой и понимаю, что мой возлюбленный погиб десять лет назад от пули снайпера на юте «Виктории».

— Я вас узнала, — прошептала я. — Вы — Эмма Гамильтон.

— Была Эммой Гамильтон. — В голосе ее звучала печаль. — А теперь я раздавленная жизнью, выпавшая из времени женщина с отвратительной репутацией, без мужа, и жажду промочить горло, как пустыня Гоби — дождя.

— Но ведь у вас все равно осталась дочь?

— Да, — простонала она, — но я так и не призналась ей, что я — ее мать.

— Посмотрите в последнем шкафчике.

Она прошла вдоль стола, еще немного порылась в шкафу и, достав предназначенную для выпечки бутыль шерри, плеснула себе порядочную порцию в мамину чайную чашку. Я смотрела на сломленную скорбью женщину и думала: «А вдруг и мне предстоит кончить так же?»

— Мы когда-нибудь доберемся до Лавуазье, — грустно прошептала леди Гамильтон, заглатывая шерри. — Не сомневайся.

— Мы?

Она взглянула на меня и налила себе еще нехилую, даже по меркам моей матери, дозу.

— Мы с твоим отцом, конечно же.

Я вздохнула. Она явно ничего еще не знала.

— Как раз об этом я и хотела поговорить с матерью.

— О чем это ты хочешь со мной поговорить?

Мама. Она только что вышла на кухню, растрепанная, в клетчатом халатике. Для женщины, вечно ревновавшей к Эмме Гамильтон, она вела себя очень радушно и даже пожелала той доброго утра, хотя тут же убрала шерри подальше.

— Ах ты, ранняя пташка! — проворковала она. — У тебя не найдется минутки нынче утром свозить моего ДХ-82 к ветеринару? Ему снова надо нарыв вскрывать.

— Мам, у меня дело.

— О! — воскликнула она, осознав наконец серьезность моего тона. — А тот скандал в Скокки-Тауэрсе к тебе никаким боком не…

— Ну, отчасти. Я пришла сказать тебе…

— Да?

— Что папа… его… он…

Мама недоуменно смотрела на меня, и тут мой отец вошел в кухню, живой и невредимый.

— …папино поведение совсем сбило меня с толку.

— Привет, Душистый Горошек! — Отец выглядел значительно моложе, чем в последний раз. — Ты знакома с леди Гамильтон?

— Мы выпили вместе, — неуверенно сказала я. — Но ты… ты же… живой!

Папа поскреб подбородок и ответил:

— А разве мне не положено?

Я немного подумала и украдкой натянула рукав пониже, чтобы отец не увидел своего хронографа у меня на запястье.

— Нет… ну, то есть…

Но он уже понял меня.

— Не надо! Ничего знать не хочу!

Папа стоял рядом с мамой, обнимая ее за талию. Впервые за семнадцать лет я увидела их вместе.

— Но…

— Не будь такой прямолинейной, — сказал папа. — Хотя я и пытаюсь появляться только в вашем хронологическом порядке, иногда это невозможно.

Он помолчал.

— Я очень страдал?

— Нет, вовсе нет! — соврала я.

— Забавно, — сказал он, наливая воду в чайник, — я помню все вплоть до мельчайших деталей, хотя за десять минут до финального занавеса все как-то начинает расплываться. В воспоминаниях смутно встают прибрежные утесы и закат над спокойным океаном — и больше ничего. Я много в жизни повидал и сделал, но мой приход и уход навсегда останется тайной. Так лучше. Сознание тайны избавляет от страха и необходимости что-то менять в моих неожиданных появлениях.

Он положил немного кофе в кофеварку. Как хорошо, что мне довелось стать очевидцем всего лишь папиной смерти, а не конца его жизни. Ведь эти два понятия, насколько я поняла, не имеют друг к другу практически никакого отношения.

— Кстати, как дела? — спросил папа.

— Ну, — протянула я, не зная, с чего и начать, — мир вот вчера не погиб.

Он посмотрел на низкое зимнее солнце, сияющее сквозь кухонные окна.

— Сам вижу. Хорошая работа. Армагеддон прямо сейчас нам ни к чему. Ты завтракала?

— Ни к чему? Глобальная катастрофа — и просто ни к чему?

— Определенно. Скучно бы стало, и все тут, — задумчиво ответил папа. — Конец света определенно сорвал бы мне все планы. Кстати, ты достала билет на вчерашний концерт «Сестер Нолан»?

Я быстро прикинула в уме.

— Ну… нет, пап. Все оказались распроданы.

Снова повисла пауза. Мама ткнула мужа в бок, а тот как-то странно взглянул на нее. Впечатление создавалось такое, словно она что-то хочет ему сказать.

— Четверг, — начала она, оставив надежду добиться мужниной поддержки посредством намеков. — Мы с папой думаем, что тебе надо уйти в отпуск, пока не появится на свет наш первый внук. Пожить где-нибудь в безопасном месте. Не здесь.

— О да! — встрепенулся папа. — Тут у тебя на хвосте сидят «Голиаф», Аорнида и Лавуазье. Наш мир сейчас не самое лучшее место.

— Я буду осторожна.

— Я тоже так думала, — проворчала леди Гамильтон, пожирая взглядом шкафчик с шерри.

— Я верну Лондэна, — решительно ответила я.

— Может быть, сейчас ты физически и способна на это, но как повернется дело через полгода? Тебе нужна передышка, Четверг, и не откладывая. Конечно, драться тебе придется, но драться надо только на равных.

— Мам?

— Это разумно, дорогая.

Я потерла лоб и опустилась на один из кухонных стульев. Похоже, идея и впрямь не лишена смысла.

— И что вы хотите предложить?

Мама с папой переглянулись.

— Я мог бы отправить тебя в семнадцатый век или еще куда-нибудь, но там плохо с медицинским обслуживанием. Вперед в будущее — опасно, кроме того, ТИПА-12 быстро тебя там отыщет. Нет уж, если куда и отправляться, так это в параллельное время.

Папа сел рядом.

— Хеншо из ТИПА-3 — мой должник. На пару мы сумеем переправить тебя в мир, где Лондэн не утонул двух лет от роду.

— Ты можешь это сделать? — подскочила я.

— Конечно. Только не нервничай. Там многое будет… по-другому.

Моя эйфория продлилась недолго. Волосы у меня на голове зашевелились.

— Что, совсем по-другому?

— Совсем-совсем. Ты не будешь служить в ТИПА-27. На самом деле там вообще не будет ТИПА-Сети. Вторая мировая война закончится в тысяча девятьсот сорок пятом году, а Крымская не протянется дольше тысяча восемьсот пятьдесят четвертого.

— Понятно. Нет Крымской войны? Значит, Антон там будет жив?

— Выходит, что так.

— Давай же, перенеси меня туда, папа!

Он положил руку мне на плечо и сжал его.

— Есть еще кое-что. Если ты принимаешь решение, то должна точно знать, на что идешь. Там исчезнет все. Все, что ты сделала и сделаешь. Не будет ни дронтов, ни неандертальцев, ни «Говорящих Уиллов», ни гравиметро…

— Гравиметро не будет? Но как же там люди путешествуют вокруг света?

— На реактивных лайнерах, таких больших пассажирских воздушных транспортных средствах, которые летают на высоте в семь миль со скоростью в три четверти звуковой, а то и больше.

Этот новый мир был просто нелеп, и я так ему и сказала.

— Я знаю, это странно, Душистый мой Горошек, но ты не почувствуешь разницы. В том мире гравиметро станет тебе казаться столь же диким, как здесь — самолеты.

— А мамонты?

— Мамонтов там нет. Но зато там есть утки.

— А «Голиаф»?

— Под другим названием.

Я помолчала немного.

— А «Джен Эйр» там будет?

— Да, — вздохнул отец. — «Джен Эйр» будет всегда.

— И Тёрнер? Он и там напишет «Последний рейс корабля „Отважный“»?

— Да, и Караваддджжжо там будет, только его имя будет писаться попроще.

— Тогда чего мы ждем?

Мой отец немного помолчал.

— Есть одна закавыка.

— Какая еще закавыка?

Он вздохнул.

— Лондэн там выживет, но окажется, что вы с ним никогда не встречались. В том мире Лондэн с тобой даже не познакомится.

— Но я-то его узнаю. Я могу познакомиться с ним, правда?

— Четверг, ты не из того мира. Ты извне. Ты по-прежнему будешь ждать ребенка от Лондэна, даже не осознавая, что живешь в параллельном времени. У тебя не останется воспоминаний о прежней жизни. Если хочешь попасть в параллельное время, чтобы увидеть Лондэна, тебе придется обзавестись новым прошлым и новым будущим. Как бы странно это ни звучало, но, чтобы увидеть его, ты должна совсем забыть о нем, а он о тебе.

— Так вот в чем закавыка, — протянула я.

— Да, не лучший вариант, — согласился папа.

Я немного подумала.

— И я не буду в него влюблена?

— Боюсь, нет. У тебя сохранятся некоторые остаточные воспоминания, какое-то безотчетное чувство к тому, кого ты никогда не встречала.

— Значит, меня ждет душевное смятение?

— Да.

Он очень серьезно смотрел на меня. Все они на меня смотрели. Леди Гамильтон, которая крадучись подбиралась к выпивке, остановилась и тоже уставилась на меня. Понятно, исчезнуть мне надо. Но утратить все воспоминания о Лондэне? Тут и думать нечего.

— Нет, пап. Спасибо, не надо.

— Ты не понимаешь, — начал папа отеческим наставительным тоном. — Через год ты сможешь вернуться, и все будет как…

— Нет. Я и так почти потеряла Лондэна.

И тут меня осенило.

— Кроме того, мне есть где спрятаться.

— Где? — удивился отец. — Где ты можешь спрятаться от Лавуазье? В нашем распоряжении только прошлое, будущее, параллельное и другое время!

Я улыбнулась.

— Ошибаешься, папочка. Есть еще одно место. Там меня не найдет никто — даже ты.

— Горошек! — взмолился он. — Отнесись к этому серьезно! Куда ты отправишься?

— Просто, — медленно проговорила я, — затеряюсь в хорошей книге.

Несмотря на все уговоры, я попрощалась с папой, мамой и леди Гамильтон, тихонько выбралась из дому и на Джоффином мотоцикле помчалась к себе. Затормозив прямо у дверей, нахально проигнорировав по-прежнему карауливших меня голиафовцев и ТИПА-оперативников, я неторопливо вошла в дом. Они еще минут двадцать потратят на рапорты в штаб, подъем по лестнице и высаживание двери, а собрать мне надо совсем немного. Воспоминания о Лондэне не потускнели, они послужат мне опорой, пока я его не верну. И я непременно добьюсь своего, но мне нужно время, чтобы отдохнуть, прийти в себя и спокойно, без помех и суеты произвести на свет нашего ребенка. В большой саквояж уместились четыре банки кошачьего корма, два пакетика ментоловых конфет, большая банка маргарина «Мармайт» и два десятка батареек, немного сменной одежды, фотографии моей семьи и «Джен Эйр» с застрявшей в обложке пулей. Поверх всего я сунула сонную и растерянную Пиквик вместе с яйцом и застегнула саквояж на молнию так, чтобы торчала только ее голова. Затем уселась в кресло перед дверью, раскрыла на коленях «Большие надежды» и стала ждать. Врожденный талант книгостранника мне не достался, и, поскольку Путеводитель у меня отобрали, для преодоления границ вымышленного мира мне необходимо было почувствовать страх и знать, что меня могут схватить.

Я начала читать, когда в дверь осторожно постучали, продолжала под крики и приказы немедленно открыть, под глухие удары и треск ломаемого дерева, и наконец, когда дверь рухнула, перенеслась в пыльную комнату Сатис-Хауса в «Больших надеждах».

Мисс Хэвишем была просто в шоке, когда я объяснила ей, что мне требуется, — оно и понятно. Еще большее потрясение испытала она при виде Пиквик, но все же согласилась исполнить мою просьбу и уладила вопрос с Глашатаем при условии, что я продолжу обучение. Меня поспешно включили в Программу по обмену персонажами и определили на второстепенную роль в неопубликованном романе где-то в самых недрах Кладезя Погибших Сюжетов. Одна из героинь книги давно мечтала пройти курс драмы в Театральной академии в Рединге, и моя кандидатура подходила ей как нельзя лучше. Спускаясь на шестой цокольный с направлением Программы обмена за подписью некоего Бриггса,{25} я впервые за последние недели испытывала облегчение. Нужная книга, зажатая между первым наброском каких-то приключений в Тасмановом море и неоконченной комедией о гранатометчиках, отыскалась без труда. Я отнесла ее на рабочий стол и спокойно вчиталась в свой новый дом.

Я очутилась на берегу водохранилища в одном из центральных графств. Стояло лето, и в воздухе разливалось сладостное тепло, особенно приятное после зимнего ненастья дома. У деревянного причала, натягивая крепежные канаты, чуть покачивался от ветра большой, неисправный на вид гидросамолет. Из неприметной дверцы в крутобоком корпусе выпорхнула молодая женщина с чемоданчиком в руке.

— Привет! — крикнула она, подбегая ко мне и протягивая руку. — Я Мэри. А вы, наверное, Четверг. Господи! Это еще кто?

— Это дронт. Ее зовут Пиквик.

— А я думала, дронты вымерли.

— У нас дома от них проходу нет. Мне предстоит жить здесь? — с сомнением показала я на дряхлый гидросамолет.

— Понимаю, о чем вы, — гордо улыбнулась Мэри. — Разве он не самое прекрасное создание в мире? Это укороченный «сандерленд», построен в тысяча девятьсот сорок третьем году, а в воздух последний раз поднимался в пятьдесят четвертом. Я уже наполовину переделала его в плавучий дом, но не стану возражать, если вы поможете. Просто не забывайте откачивать воду из трюма, а если сможете раз в месяц запускать третий мотор, я буду очень вам благодарна.

— Ну… ладно, — проблеяла я.

— Вот и хорошо. Краткое содержание романа приклеено скотчем к дверце холодильника, но вы не особенно беспокойтесь: нас ведь не опубликовали, так что можете делать практически все, что угодно. Возникнут проблемы — обращайтесь к капитану Немо, он живет в своем «Наутилусе» через две лодки от нас. И не бойтесь: Джек поначалу может показаться грубоватым, но сердце у него золотое. Если он попросит вас сесть за руль его «остина аллегро», то, прежде чем переключить скорости, полностью выжмите сцепление. Глашатай снабдил вас всеми необходимыми документами и поддельным удостоверением?

Я похлопала себя по карману, и она передала мне клочок бумаги и связку ключей.

— Хорошо. Это номер моего комментофона на всякий пожарный, это ключи от гидросамолета и моего БМВ. Если позвонит идиот по имени Арнольд, велите ему убираться к соответствующей матери. Вопросы есть?

— Какие уж тут вопросы.

Она улыбнулась.

— Тогда все. Вам тут понравится. Встретимся примерно через годик. Пока!

Она весело помахала мне рукой и зашагала прочь по пыльной дорожке. Я окинула взглядом водную гладь и скользившие по ней прогулочные лодки, понаблюдала за парой лебедей, которые отчаянно били крыльями и шлепали лапами по воде, пытаясь взлететь. Затем присела на шаткую деревянную скамеечку и вытряхнула Пиквик из сумки. Конечно, это вам не дома, но в целом тут неплохо. Возвращение Лондэна пока еще оставалось делом неопределенного будущего, равно как и ответная взбучка Аорниде с «Голиафом», однако всему свое время. Мне будет не хватать мамы, папы, Джоффи, Безотказэна, Виктора и, может быть, даже Корделии. Но не все так скверно: по крайней мере, вести «Четверг Нонетот: Видеокурс выживания в книге» мне точно не придется.

Как говорил папа, жизнь порой оборачивается забавно.

Примечания

Комментарии к романам Джаспера Ффорде впору издавать отдельным томом. Обилие литературных аллюзий, виртуозная игра слов и присущее автору тонкое чувство юмора превращают чтение его книг в изысканное наслаждение. Не хотелось бы употреблять слово «познавательный», но нельзя не отметить, что знакомство с произведениями Ффорде в огромной степени способствует расширению кругозора, и не только литературного. Например, почему Энн Хатауэй с порядковым номером 34 называет автора подделки «медвежонком, что матерью своею не облизан»? А дело в том, что авторы средневековых бестиариев полагали, будто медвежата рождаются в виде бесформенных комьев и обретают облик лишь после того, как мать-медведица их оближет. Отсюда и определение, даваемое уродливым, злобным и коварным Ричардом Глостером самому себе. В свою очередь, крымский военный опыт Четверг порожден знаменитым стихотворением лорда Альфреда Теннисона «Атака легкой кавалерии». А названия медиа-концернов «ЖАБ» и «Крот» недвусмысленно отсылают нас к знаменитой сказке Кеннета Грэма «Ветер в ивах». Едва ли не за каждым словом в этой книге скрывается огромный пласт ассоциаций, придающих роману поистине бездонную глубину. Игровой момент в тексте очень силен, даже форма его оказывается частью содержания. Например, в оглавлении указана тринадцатая глава, «Маунт-Плезант», которой в книге нет. Похоже, здесь мы имеем место с одним из пропавших воспоминаний Четверг, которые постепенно стирает Аорнида.

Но не будем лишать читателя удовольствия самому разбираться в сюжетных и языковых хитросплетениях романа. Приведем лишь самые необходимые, на наш взгляд, комментарии.

С. 77. …история о сэре Эдмунде Годфри… — реальный исторический факт.

С. 83. Ирма Коэн… Киэлью… — По замечанию самого Ффорде, если поставить в ряд эти имена — Irma Cohen Kaylieu, то по созвучию складывается фраза «I’m going to kill you» («Я намерена убить тебя»), проливающая свет на череду вызванных Аорнидой совпадений.

С. 137. Белая лошадь — изображение бронзового века на склоне мелового холма в Уффингтоне.

С. 169. …кадка с высохшей тиккией часовитой… — Это растение могло бы занять достойное место в «Чепуховой ботанике» Эдварда Лира, ибо ее латинское название Tickia orologica в переводе на русский означает «тикающие часы».

С. 172. Биллдэн Парк-Лейн… — Имена родителей и самого Лондэна тоже не просто так. Building house on Park Lane, London — один из ходов в популярной игре «Монополия».

С. 185. Майлз Хок… — Имя этого персонажа — не что иное, как название легкого двухместного самолета «Miles Hawk» 1930 года выпуска.

С. 189. СоммалендТМ — аналог Диснейленда. В нашем мире окрестности Соммы — район самых тяжелых боев Первой мировой.

С. 201. Танбридж-Уэллз — курортный городок в Кенте, название которого (Tunbridge Wells) действительно калькируется на русский как Бочкамост Источник. Считается, что там оседают полковники в отставке, которые потом пишут в «Таймс» сердитые письма.

С. 209. …нагой человек… натянул штаны… — Действительно, Робинзон спасается с корабля нагой, а на острове он оказывается уже в штанах. Такой вот дыроляп (по терминологии Ффорде) в романе Дефо.

С. 225. …«Сакнуссем»… — Арне Сакнуссем — ученый XVI века, чьи работы сподвигли профессора Лиденброка из романа Жюля Верна «Путешествие к центру Земли» на описанную в книге экспедицию.

С. 239. …иероглифы кэндзи… — японская система письма на основе китайской иероглифики.

С. 330. …за моделью гигантской спички… из обломков здания Парламента… — И правда, хватит делать модели зданий из спичек, пора бы и наоборот!

С. 343. …оперативница по фамилии Джекилл… — это не тот самый доктор Джекилл, а Гертруда Джекилл, знаменитый ландшафтный дизайнер.

С. 371. Джеймс из научно-исследовательского отдела… — не кто иной, как Джеймс Дайсон, изобретатель пылесоса.

С. 394. Выхоласты: группировка фанатиков… названа по имени Томаса Выхоласта… — Профессор Томас Боудлер (Bowdler), от фамилии которого и образован глагол bowdlerize, то есть «выбрасывать все нежелательное, выхолащивать», действительно занимался выхолащиванием текстов Шекспира. Это совпадение, вероятно, представляет собой один из энтропийных всплесков, которым воспользовался Ффорде.

С. 396. …делали их обладателя похожим на лягушку… — Лакей-Лягушонок сопровождает и Герцогиню в «Алисе».

С. 398. …предложить вам отбивную «гундиляк»… — Рецепт из «Небывалой кулинарии» Э. Лира:

КОТЛЕТЫ ГУНДИЛЯК

Возьмите несколько кусков говядины, разрежьте на самые мелкие кусочки. Повторите процедуру 8 или 9 раз. Тщательно и по возможности быстро размешайте получившуюся массу новой одежной щеткой, а затем чайной ложкой или половником.

Переложите все в сковородку и выставьте на солнце — например, на крышу дома, если там нет воробьев или других птиц. Оставьте сковородку на крыше примерно на неделю.

По истечении означенного времени добавьте в блюдо немного лаванды, масла, миндаля и селедочных костей. Затем залейте все 4 литрами острого соуса гундиляк, предварительно его приготовив.

Из полученной массы слепите котлеты и вывалите их на чистую скатерть.

С. 404. …«Барчестерские башни»… — Вымышленный город Барчестер, в котором разворачивается действие серии романов Энтони Троллопа, — место весьма мрачное.

…картам мистера Брэдшоу присуще очарование традиционности… — Первый выпуск «Железнодорожного справочника Брэдшоу» увидел свет в 1832 году. Кроме того, командор Траффорд Брэдшоу являлся героем популярных в 1920-е годы приключенческих книг для подростков.

С. 415. …по поводу пропавшего Касса… — Касс — персонаж из романа Дж. Элиот «Сайлес Марнер», негодяй, обокравший героя и сбежавший. Наверное, потому его и ищет беллетриция.

С. 427. Кэтринисты — сторонники младшей Кэтрин из «Грозового перевала» Эмили Бронте.

С. 438. Читала «Тристрама Шенди» Стерна? — Роман Лоренса Стерна «Жизнь и суждения Тристрама Шенди, джентльмена» написан весьма сбивчиво и хаотично, едва ли не в постмодернистском духе.

С. 441. Джордж Формби — в нашем мире певец и комедийный актер первой половины XX века. Его выступления состояли по большей части из веселых двусмысленных песенок. Благодаря жене Берил, которая была и его импресарио, он стал самым популярным артистом в английском шоу-бизнесе на рубеже 30-40-х годов. Автор явно намекает на президентов — бывших деятелей искусства, таких как Рейган, Гавел и др.

С. 470. …в голиафовской лаборатории в Олдермастоне… — В городе Олдермастоне долгое время находился центр по разработке ядерного оружия.

С. 550. …за подписью некоего Бриггса… — Скорее всего, документ выписывал поверенный Бриггс из «Джен Эйр».

Примечания

1

Тэсс — героиня романа Томаса Гарди «Тэсс из рода д'Эрбервиллей».

2

Макса де Винтера — персонаж романа Дафны Дюморье «Ребекка».

3

От создателя fb2-документа: Далее по тексту, где будет встречаться диалоги в скобках, нужно учитывать, что в книге они были оформлены в виде комментариев.

4

Порция — жена Брута. Шекспир, Юлий Цезарь.

5

Энн Хатауэй (1556–1623) — жена Шекспира.

6

Бодлианская библиотека — библиотека Оксфордского университета.

7

«Упадкок и разрушение» — Роман Ивлина Во.

8

Рок Хадсон и Дорис Дэй — легендарная голливудская пара.

9

Dove (англ.) — голубь. Символ мира и кротости.

10

Диатрима — крупная нелетающая птица. Вымершая. Обитала в Северной Америке.

11

Тилацин — тасманийский волк, вымершее сумчатое млекопитающее.

12

Замок Сомнений, где обитает великан Отчаяние, из «Путешествия пилигрима» Дж. Беньяна.

13

Виктор Борге (1909–2000) — всемирно известный датский комик и пианист.

14

Ральф Воан-Уильямс (1872–1958) — знаменитый английский композитор.

15

«Все чудесатее и чудесатее» — Кэрролл Л., «Алиса в Стране чудес».

16

Буджумы — нечто вроде зубастых дельфинов с человечьими зубами и с языком типа говяжьего (Кэрролл Л., Охота на Снарка).

17

Амброз (Эмброуз) Гвинет Бирс (1842–1914?) — знаменитый американский писатель и журналист. Гений макабра, черного юмора и непревзойденный автор военной прозы. В 1913 году Бирс отправился военным корреспондентом в охваченную революционной войной Мексику. Его загадочное исчезновение не то по дороге, не то уже в Мексике до сих пор остается тайной.

18

Перевод М. Лорие.

19

Использован фрагмент перевода романа Ф. Кафки «Процесс», выполненного Р. Райт-Ковалевой.

20

Мэтью Хопкинс — знаменитый охотник на ведьм в Англии XVII века.

21

Брунел, Исамбарт К. — известный механик и конструктор, в его честь назван Брунельский университет в Миддлсексе.

22

Дюшан, Марсель (1887–1968) — французский художник, крупнейший представитель дадаизма и сюрреализма и один из величайших новаторов в искусстве XX в.

23

«Сестер Нолан» — ирландская группа, популярная в 80-х.

24

«медвежонок, что матерью своею не облизан и не воспринял образа ее» — Шекспир У. Генрих VI, акт 3, сцена 2, в переводе Е. Бируковой. Так уродливый, коварный и безжалостный герцог Глостер, впоследствии король Ричард III, сам говорит о себе.

25

«Грозовой перевал» — роман Эмили Бронте.

26

«Маленькие женщины» — роман Луизы Олкотт.

27

«1984» — роман-антиутопия Дж. Оруэлла.

28

Перевод И. Гуровой.

29

«Разум и чувство» — Роман Джейн Остин.

30

8 июля 1822 года Шелли отправился на лодочную прогулку, но не вернулся ни через час, ни позже. Он утонул во время грозы.

31

Дэвид Бальфур и Катриона — герои романов Стивенсона «Похищенный» и «Катриона».

32

«Барчестерские башни» — роман Э. Троллопа.

33

International Standard Book Number — международный стандартный книжный номер.

34

Харрисский твид — шерстяная ткань ручной работы, изготавливаемая на дому искусными мастерами из местечек Льюис, Харрис, Уист и Барра на Гебридских островах. Символ консерватизма.

35

Пилот Фабьен — один из героев «Ночного полета» Экзюпери.

36

Сэмюэль Джонсон (1709–1784) — английский писатель, критик, языковед. Автор словаря английского языка.

37

Первое издание Американского словаря английского языка Ноя Уэбстера вышло в 1828 г. Лавиния Уэбстер — борец за сохранение и развитие индейского языка онейда.

38

Маргарет Кэвендиш, герцогиня Ньюкасл (1623–1673) — английская писательница, литературный псевдоним — Поликрита. Будучи знатной женщиной, начала писать, что послужило поводом для скандала.

39

«Муравей и пчела» — серия книжек для самых маленьких Энджелы Баннер. Что-то вроде азбуки.

40

Морлоки — персонажи романа Герберта Уэллса «Машина времени», выродившиеся пролетарии.

41

Король Пеллинор — персонаж легенд Артуровского цикла. В виде престарелого рыцаря, преследующего Зверь Искомую, выступает в тетралогии Теренса Уайта «Король былого и грядущего».

42

«Миддлмарч» — роман Дж. Элиот.

43

Уэммик — персонаж «Больших надежд» Диккенса.

44

Фойл — герой романа Альфреда Бестера «Тигр! Тигр!».

45

«Сайлес Марнер» — роман Дж. Элиот.

46

Сочинение Джона Беньяна (1628–1688) «Путешествие паломника» впервые было опубликовано Натаниэлем Пондером в 1678 году и немедленно завоевало широкую популярность. Отдельные персонажи и целые сцены из «Путешествия паломника» кочевали по различным произведениям английской литературы.

47

Цитируется роман Эдварда Джорджа Булвер-Литтона «Пол Клиффорд».

48

Строки из стихотворения Генри Лонгфелло «Псалом жизни».

49

Джеггерс — персонаж «Больших надежд» Диккенса.

50

Сказка Энид Блайтон «Путешествие Нодди в город игрушек». На Би-би-си сделали по ней детскую передачу про барашка Ларри в городе игрушек.

51

Перевод М. Лорие.

52

«Рива Акварама» — очень дорогой моторный катер 50-х годов XX века.

53

Wagonwheel — «Вагонвил — и ты победитель!» Популярное в свое время печенье в шоколаде с прослойкой из суфле.

54

«Лукозейд» — высококалорийный энергетический напиток с глюкозой и витаминами.

55

Здесь и далее цитаты из «Ворона» в переводе К. Бальмонта.

56

«Спасение поросенка Снида», изданный в 1986 г. сборник рассказов Джона Ирвинга.

57

Ухти-Тухти — Заглавный персонаж книги Беатрис Поттер, пересказанной Г. Портновым.

58

«Лорна Дун» — исторический роман Ричарда Д. Блэкмора.

59

Мэллорс — лесник из романа Лоуренса «Любовник леди Чаттерлей».

60

Кэрролл Л., Алиса в Стране чудес.

61

Раффлз — персонаж романа Э. У. Хорнунга «Взломщик-любитель».

62

Севериано Баллестерос — один из лучших в мире игроков в гольф в 80-х годах, основатель Seve Trophy, чемпионата по гольфу, проводящегося в США раз в два года.

63

Марго Метроленд — персонаж из «Упадка и разрушения» Ивлина Во.

64

«Браф сьюпириэр» — знаменитая в 20-40-х годах XX века марка мощных мотоциклов.

Комментарии

1

…история о сэре Эдмунде Годфри… — реальный исторический факт.

2

Ирма Коэн… Киэлью… — По замечанию самого Ффорде, если поставить в ряд эти имена — Irma Cohen Kaylieu, то по созвучию складывается фраза «I’m going to kill you» («Я намерена убить тебя»), проливающая свет на череду вызванных Аорнидой совпадений.

3

Белая лошадь — изображение бронзового века на склоне мелового холма в Уффингтоне.

4

…кадка с высохшей тиккией часовитой… — Это растение могло бы занять достойное место в «Чепуховой ботанике» Эдварда Лира, ибо ее латинское название Tickia orologica в переводе на русский означает «тикающие часы».

5

Биллдэн Парк-Лейн… — Имена родителей и самого Лондэна тоже не просто так. Building house on Park Lane, London — один из ходов в популярной игре «Монополия».

6

Майлз Хок… — Имя этого персонажа — не что иное, как название легкого двухместного самолета «Miles Hawk» 1930 года выпуска.

7

СоммалендТМ — аналог Диснейленда. В нашем мире окрестности Соммы — район самых тяжелых боев Первой мировой.

8

Танбридж-Уэллз — курортный городок в Кенте, название которого (Tunbridge Wells) действительно калькируется на русский как Бочкамост Источник. Считается, что там оседают полковники в отставке, которые потом пишут в «Таймс» сердитые письма.

9

…нагой человек… натянул штаны… — Действительно, Робинзон спасается с корабля нагой, а на острове он оказывается уже в штанах. Такой вот дыроляп (по терминологии Ффорде) в романе Дефо.

10

…«Сакнуссем»… — Арне Сакнуссем — ученый XVI века, чьи работы сподвигли профессора Лиденброка из романа Жюля Верна «Путешествие к центру Земли» на описанную в книге экспедицию.

11

…иероглифы кэндзи… — японская система письма на основе китайской иероглифики.

12

…за моделью гигантской спички… из обломков здания Парламента… — И правда, хватит делать модели зданий из спичек, пора бы и наоборот!

13

…оперативница по фамилии Джекилл… — это не тот самый доктор Джекилл, а Гертруда Джекилл, знаменитый ландшафтный дизайнер.

14

Джеймс из научно-исследовательского отдела… — не кто иной, как Джеймс Дайсон, изобретатель пылесоса.

15

Выхоласты: группировка фанатиков… названа по имени Томаса Выхоласта… — Профессор Томас Боудлер (Bowdler), от фамилии которого и образован глагол bowdlerize, то есть «выбрасывать все нежелательное, выхолащивать», действительно занимался выхолащиванием текстов Шекспира. Это совпадение, вероятно, представляет собой один из энтропийных всплесков, которым воспользовался Ффорде.

16

…делали их обладателя похожим на лягушку… — Лакей-Лягушонок сопровождает и Герцогиню в «Алисе».

17

…предложить вам отбивную «гундиляк»… — Рецепт из «Небывалой кулинарии» Э. Лира:

КОТЛЕТЫ ГУНДИЛЯК

Возьмите несколько кусков говядины, разрежьте на самые мелкие кусочки. Повторите процедуру 8 или 9 раз. Тщательно и по возможности быстро размешайте получившуюся массу новой одежной щеткой, а затем чайной ложкой или половником.

Переложите все в сковородку и выставьте на солнце — например, на крышу дома, если там нет воробьев или других птиц. Оставьте сковородку на крыше примерно на неделю.

По истечении означенного времени добавьте в блюдо немного лаванды, масла, миндаля и селедочных костей. Затем залейте все 4 литрами острого соуса гундиляк, предварительно его приготовив.

Из полученной массы слепите котлеты и вывалите их на чистую скатерть.

18

…«Барчестерские башни»… — Вымышленный город Барчестер, в котором разворачивается действие серии романов Энтони Троллопа, — место весьма мрачное.

19

…картам мистера Брэдшоу присуще очарование традиционности… — Первый выпуск «Железнодорожного справочника Брэдшоу» увидел свет в 1832 году. Кроме того, командор Траффорд Брэдшоу являлся героем популярных в 1920-е годы приключенческих книг для подростков.

20

…по поводу пропавшего Касса… — Касс — персонаж из романа Дж. Элиот «Сайлес Марнер», негодяй, обокравший героя и сбежавший. Наверное, потому его и ищет беллетриция.

21

Кэтринисты — сторонники младшей Кэтрин из «Грозового перевала» Эмили Бронте.

22

Читала «Тристрама Шенди» Стерна? — Роман Лоренса Стерна «Жизнь и суждения Тристрама Шенди, джентльмена» написан весьма сбивчиво и хаотично, едва ли не в постмодернистском духе.

23

Джордж Формби — в нашем мире певец и комедийный актер первой половины XX века. Его выступления состояли по большей части из веселых двусмысленных песенок. Благодаря жене Берил, которая была и его импресарио, он стал самым популярным артистом в английском шоу-бизнесе на рубеже 30-40-х годов. Автор явно намекает на президентов — бывших деятелей искусства, таких как Рейган, Гавел и др.

24

…в голиафовской лаборатории в Олдермастоне… — В городе Олдермастоне долгое время находился центр по разработке ядерного оружия.

25

…за подписью некоего Бриггса… — Скорее всего, документ выписывал поверенный Бриггс из «Джен Эйр».

Content

Джаспер Ффорде
Беги, Четверг, беги, или Жесткий переплет

Содержание

Глава 1. Шоу Эдриена Выпендрайзера

Глава 2. Сеть тективно-интрузивных правительственных агентств

Глава 3. Освобожденный «Карденио»

Глава 4. Пять совпадений, семь Ирм Коэн и один отчаявшийся неандерталец

Глава 5. Пропавшие автостопщики

Глава 4а. Пять совпадений, семь Ирм Коэн и одна отчаявшаяся Четверг Нонетот

Глава 6. Семейство

Глава 7. Белая лошадь, Уффингтон, Пикник, место для

Глава 8. Мистер Брекекекс и ТИПА-1

Глава 9. И перемен все меньше

Глава 10. Отсутствие различий

Глава 11. Бабушка Нонетот

Глава 12. Дома, наедине с воспоминаниями

Глава 14. Гравиметро

Глава 15. Осака. Все чудесатее и чудесатее

Глава 16. Разговор с Котом

Глава 17. Мисс Хэвишем

Глава 18. Процесс фройляйн Н.

Глава 19. Книговсяческая распродажа

Глава 20. Хоули Ган

Глава 21. «Дез Ар Модерн де Суиндон»-85

Глава 22. Путешествия с папой

Глава 23. Веселенькая работенка с Колом

Глава 24. Сдельная оплата труда, Майлз Хок и Норланд-парк

Глава 25. Беллетрицейская перекличка

Глава 26. Первое задание: устранение дыроляпов в «Больших надеждах»

Глава 27. Лондэн и снова Джоффи

Глава 28. «Ворон»

Глава 29. Спасение

Глава 30. «Карденио» попадает в переплет

Глава 31. Глазурь «Мечта»

Глава 32. Конец привычной жизни

Глава 33. Заря привычной жизни

Глава 34. Кладезь Погибших Сюжетов

Примечания

Примечания

Комментарии