Лесли Шнур

Он, она и…собака

От автора

Мириам и Гейб, моим удивительным, необыкновенным детям (которые сами написали посвящения себе), и Чарли, лучшему псу на свете (который ничего не писал, но определенно со всем согласен).

Когда вы пишете свой первый роман, то испытываете благодарность к очень многим людям. Ко всем, с кем когда-либо встречались. Кроме работников химчистки, где мне испортили чехлы на подушках. Итак, все, с кем я знакома — кроме них, — спасибо вам!

Но особая благодарность Хелен Шульман, которая помогла начать эту книгу, и доктору Роберту Б. Шапиро, без которого она вообще никогда бы не получилась.

За мудрость и проницательность, за то, что читали и перечитывали, спасибо Эллен Кайе, Коринн Т. Нетцер, Лиз Перл и Тому Спейну. Также спасибо Пэтти Данн, Джеймсу В. Холлу, Крегу Холдену, Эрике Джонг, Галту Найдерхофферу, Кристоферу Райху, Дани Шапиро, Гарри Штайну и Р. Циммерман за все, что говорили мне в процессе работы над книгой и что было гораздо более полезно, чем вам кажется.

Спасибо, спасибо, спасибо Джудит Карр, Грир Хендрикс и Карен Мендер и всем в «Атриа букс» за то, что дали шанс, за все. Что бы я делала без рассудительности и интуиции великолепной Грир, моего редактора, которая направляла меня туда, куда я боялась заходить?

Ричард Пай, агент и душевный человек, который поверил в меня и эту книгу. Спасибо за руководство, идеи и вдохновение. Спасибо Лори Андиман, чью сердечность я так ценю. И спасибо тебе, Артур Пайн, что объяснил мне — когда одна дверь закрывается, открывается другая.

Спасибо Эмми Шиффман и Дэвиду Листу, команде с Западного побережья, которые готовы были поддержать меня с самого начала.

Я счастлива, что множество друзей вдохновляли меня во время работы над книгой. Хотя я и смеялась над вашими собаками, я люблю их, честно. Однако вам стоит подумать над их дрессировкой и/или психотерапией для себя. Благодарю вас всех от всего сердца.

Моя сумасшедшая семья, стая Шнур из Калифорнии — Мирна, моя мама; Милтон, мой папа, и Луиза; три моих брата и их семейства, Алан, Джулия, Адам и Зак; Джефф, Эллен, Дэниелла и Джейк; Кен, Дениз, Эмма и Ноа, — спасибо вам за любовь, вдохновение и юмор. Мама и папа, пожалуйста, помните, что это роман, то есть вымысел, то есть я все это придумала.

И миллион благодарностей моему сообщнику и мужу Джерри Батлеру за вдохновение, терпение, любовь, мудрость и добрый юмор. Я не забыла про терпение? Благодарю тебя от всего сердца!

Глава 1

Нина Шепард была влюблена в человека, с которым никогда не встречалась. Превосходно, подумала она с громким хриплым смешком, нежась в ванне, особенно приятной этим знойным днем. Обычно ей было абсолютно все равно, есть ирония судьбы или нет, но сейчас она хотя бы знала ответ на сей вопрос.

Забавно! О том, с кем она никогда не встречалась, ей удалось узнать гораздо больше, чем о мужчинах, с какими она была близка. Он читает книги. Ладно, пускай только новомодные образчики муры вроде «настоящего приключения (трагедии) на Эвересте (в Антарктике, на Кракатау) в борьбе с акулами (с огнем)». Разумеется, это все «литература для мачо» (собственный Нинин термин, по аналогии с «литературой для блондинок»), но, Боже правый, все-таки книги, а не исключительно спортивные или деловые новости, что большинство мужиков именуют чтением. Он слушает Моцарта и Ленни Кравица. Сама Нина не любила ни того ни другого: Моцарта явно переоценивают, а Ленни просто банален, но каков диапазон! Еще он время от времени ходит слушать джаз и даже порой посматривает спектакли на Бродвее. Кажется, у него прекрасные отношения с родителями. И очаровательная собака, если можно извинить тот факт (она могла, но в данном случае это потребовало некоторых размышлений), что он не взял ее из приюта, а купил за немыслимые деньги у заводчика. Он учился в Пенн-Стейт, работает во влиятельной юридической фирме — она призадумалась: юристы — и для парня, которому недавно исполнилось тридцать два, он зарабатывает чертовски неплохие деньги. Кроме того, катается на лыжах, смотрит по телевизору бейсбол и каждую среду играет в покер. Пять раз в неделю он бегает в Центральном парке, а следующий отпуск планирует провести, спускаясь по бурной реке Био-Био в Южной Америке. Подобные развлечения объясняют его на редкость свежий вид — такой притягательный, сексуальный и мужественный. А еще у него единственный в своем роде нос. Он член демократической партии и благородно вносит пожертвования на различные добрые дела, от Общества борьбы за гражданские права до Общества содействия бездомным. Не слишком ревностный католик, но Рождество для него свято. Боже правый, если он решит повторить прошлогодний опыт, то покупки к рождественским праздникам начнет делать уже в сентябре! Он такой организованный, благоразумный и заботливый! Живое воплощение списка ее желаний, с парой незначительных отклонений. Ах, если бы она могла с ним познакомиться!

В Нью-Йорке стоял один из тех удушливо-знойных летних дней, когда от жары начинает разлагаться мусор, создавая вонь столь невыносимую, что Нина в очередной раз пообещала себе: следующим летом, разбогатеет она или останется бедна, будет у нее много работы или не будет вообще никакой, с кем бы она ни встречалась — должно же ей повезти! — независимо ни от чего, она будет сидеть на пляже в Калифорнии, вдыхая свежий, прохладный океанский воздух и потягивая пиво «Корона» прямо из бутылки. С лаймом. Господи, а ведь еще только июнь! В августе здесь наверняка будет словно в Долине Смерти, никакого тебе приятного сухого тепла. Она испытывала одновременно и жалость к себе, и отвращение за эту жалость.

Как всегда, полная безнадега.

Итак, она считала, что вполне заслужила эту роскошную благоухающую ванну, которую Нина так декадентски принимала во вторник в четыре часа дня. Она закончила утреннюю и дневную работу, отвела последнего пса, и теперь настало время для себя. Пока ее голова покоилась на краю ванны, она позволила мыслям мягко дрейфовать в разных направлениях, подобно тому как ее волосы колыхались сейчас на поверхности воды, словно русалочьи. Будь у нее плавники и хвост вместо ног, она поплыла бы к далеким берегам Калифорнии, свободная, беспечная, без собак; а там встретила бы страшного пирата, который чудесным образом превратил бы ее в обычную женщину, задурманил бы ее разум, читал бы ей стихи и нежно гладил ее лицо чуткими пальцами; и они жили бы долго и счастливо в простой хижине, потому что им так захотелось, потому что они могли бы жить где угодно, потому что были бы непристойно богаты благодаря сокровищам, украденным у мерзкого диктатора, чья гибель означала свободу для всего населения его страны, так что и с этим все было в порядке.

К тридцати пяти годам она полюбила свои ноги. За год прогулок с собаками длиннее они не стали, зато оставались прелестной формы, сильными, стройными и загорелыми. Она взяла из деревянной японской коробочки губку и потерла ступни, ощутив прилив крови к каждой клеточке. Затем растерла бедра, руки, плечи, шею, расслабляя напряженные мышцы и отскребая омертвевшую кожу, как ей советовала та стерва в «Блумингдейл», которая недоуменно спросила: «Ка-а-ак? Вы не делаете пилинг?» Нина понятия не имела о подобных вещах.

Не далее чем вчера она отправилась в «Таун-шоп» на Бродвее, которому хранила верность ее лучшая подруга Клэр, с намерением купить новый бюстгальтер для своей чудной груди, что сейчас, приподнявшись в воде, очаровательно-игриво торчала из-под облака пены. Тело у Нины, по словам мужчин, сексуальное, но крупная грудь требует очень хорошего бюстгальтера. Клэр носила 34В изящного, приподнимающего грудь фасона. Ей-то легко подбирать белье! Она всегда покупает и трусики-стринги в тон, ибо женщины ее типа одеваются только так. Или раздеваются, в зависимости от ситуации. Нина не носила стринги из принципа. Принцип гласил: белье носят, чтобы прикрыть задницу, а не имитировать ее наличие. — Но зато в них не видно линии белья, — возражала Клэр.

— А я хочу видеть эту линию, — упиралась Нина. — Предпочитаю знать, что на мне трусы. И хочу, чтобы окружающие тоже знали, что я в трусах. Мне так спокойнее. И моей мамочке тоже. Если тебя смущают контуры белья, зачем вообще его носить? В стрингах кажется, будто что-то или кто-то лапает тебя за задницу.

— Это сексуально.

— Это глупо.

Она не стала даже упоминать, что скорее покончила бы с собой, чем согласилась бы на процедуру «бразильской эпиляции» зоны бикини, которая, похоже, стала необходимым условием для ношения стрингов. В какой, интересно, момент женщины ее возраста решили, что тотальное удаление волос, за исключением узенькой вертикальной полоски, — необходимое требование культуры? Неужели на пороге сорокалетия они стремятся выглядеть на четыре года?

В «Таун-шопе» Нину встретила элегантная рыжая афроамериканка лет пятидесяти. Ногти ее были выкрашены в ярко-красный цвет, а сверху декорированы золотисто-черными бабочками. На запястье побрякивала связка ключей.

— Привет! Мне нужен бюстгальтер, — начала Нина.

— Пойдемте со мной. — Небрежно сбросив связку в ладонь, дама просмотрела ключи, выбрала нужный и открыла примерочную. Оторванные ценники на полу, пара лифчиков на спинке старого деревянного стула, зеркало, которому не помешала бы добрая порция «Мистера Мускула». — Снимите блузку!

Нина ждала, что дама выйдет и прикроет за собой дверь, но та осталась на месте. Нине пришлось выполнить распоряжение. В «Таун-шопе» нет места стыдливости.

— Дорогая, у вас бюстгальтер не того размера. Это какой, З6В? Господи, только посмотрите, как все висит! Он вам не подходит! — Она подтянула назад боковины.

— Я всю жизнь ношу 36В, — возразила Нина.

— И всю жизнь ошибались, детка. Снимайте это. Я вам сейчас кое-что принесу.

Нина стянула бюстгальтер и дожидалась, полуголая, пока продавщица не вернулась, увешанная дюжиной лифчиков, один из которых болтался, зацепившись за связку ключей.

— Примерьте этот! — Она протянула ей черный кружевной и полупрозрачный; именно такие Нина терпеть не могла.

— Не в моем стиле, — отказалась Нина. — Что-нибудь попроще, поспокойнее.

— Хорошо, детка. Тогда попробуйте вот это.

И она вручила Нине бежевый — простой, мягкий, без всяких выкрутасов. Как только Нина надела, дама сняла с запястья ключи, сунула их в карман и, беззастенчиво подхватив с боков Нинины груди, заправила их в чашечки бюстгальтера.

— Наклонитесь.

Нина послушно наклонилась.

— Покачайте грудью. Нина качнула.

— Теперь выпрямляйтесь.

Нина выпрямилась.

— Вот! Это то, что вам нужно, детка. Абсолютная правда.

— Какой это размер? — поинтересовалась Нина.

— 34С. Это и есть ваш размер. Хотите стринги в тон?

Они, конечно, нашлись. И Нина, конечно, отказалась. Она пример ила другие бюстгальтеры, выбрала три и покинула магазин, изумляясь, как мало знает, особенно о себе. Обнаружив в возрасте тридцати пяти лет, что всю жизнь носили бюстгальтер не того размера, понимаете одно: вы вообще ни в чем не разбираетесь.

Но сейчас для нее существовал только данный момент, в этой ванной комнате, в этой ванне, с единственным ощущением — движения губки по телу. Она с силой скребла пятки, подошвы, мозоли на больших пальцах. Ноги, из-за которых у нее было так много проблем, с высоким, как Эмпайр-Стейт-билдинг, подъемом, широкие, как Атлантика, натруженные и измученные прогулками с собаками, за последний год причинили ей немало трудностей и боли.

В прошлом месяце на приеме у ортопеда она уже получила урок того, как мало о себе знает. Ортопед оказался симпатичным и мужественным, но в то же время прикосновения его были нежны и бережны. Он подвинул поближе свой стул на колесиках и взял ее ногу в свои чуткие руки. Ясные голубые глаза изучали ее стопы, затем он перевел взгляд на ее лицо. И опять на стопы. Принц нашел свою Золушку, почудилось Нине. Может, он прямо здесь и сейчас сделает ей предложение. Она вздохнула и улыбнулась.

А он посмотрел ей прямо в глаза и произнес:

— Самый яркий из всех случай деформации стопы, что я когда-либо встречал. — И ослепительно улыбнулся в ответ.

Нина понимала, что он шутит. Наверное. Но испытала невероятное чувство унижения просто потому, что размечталась о том, о чем мечталось. И даже сейчас, несколько недель спустя, разорившись на 400 долларов на кожаные супинаторы для поддержки свода стопы и облегчения невромы Мортона[1], вспоминая о своих грезах, она смущенно покраснела. С чего это она взяла, что такие вот ноги могут пробудить романтическую влюбленность? Она еще раз окинула их взглядом и поняла: пора делать педикюр. Даже эти поросячьи копытца заслуживают позитивного отношения. Она рассмеялась, припомнив времена несколько лет назад, когда Майкл — кинематографист, борец за свободу, вегетарианец, специалист по цигун и заодно ее бывший муж — посоветовал ей обратиться к хиропрактику по поводу ее больных ног. Возможно, необходима лишь небольшая коррекция, заметил он — явная недооценка проблемы. Она долго откладывала визит, прекрасно представляя, какого типа альтернативная медицина интересна Майклу. Так что когда так называемый врач рекомендовал глубокое промывание кишечника, она коротко ответила ему «нет, благодарю» и «пошел куда подальше» — Майклу. Помощь нужна была ее ногам, а не пищеварительной системе. Как выяснилось, и сердцу тоже.

Но она вовсе не хотела думать обо всем том дерьме! Какое это имеет отношение к принятию ванны? Разбитое сердце, больные стопы, ее ноги, грудь, бывший, будущий, любовь, секс, промывание кишечника… Обрывки мыслей проносились в ее голове, пока она разглядывала дизайнерский потолок цвета состаренной меди. В ладонях медленно лопались пузырьки пены. Предполагалось, что она будет расслабляться, а сознание тем временем само собой очистится от мусора повседневности. Но вот, пожалуйте, она в ванне, а мозги заклинивает. Ох уж эти ванны! Вы погружаетесь, отмокаете в собственной грязи, вода постепенно из горячей превращается в чуть теплую, пузырьки становятся мыльной пленкой на поверхности воды, а сознание уплывает в такие дали, что окончательно выходит из-под контроля.

Впрочем… Она вернула губку в ее гнездышко и нагребла полную горсть пузырьков из тех, что еще остались. Пузырьки заискрились в лучах послеполуденного солнца, проникавшего сквозь маленькое оконце, единственное в квартире, не выходящее на Центральный парк. Такое Нина не могла не оценить по достоинству, как и все прочее в этой ванной с роскошными деревянными панелями из вишни, каменным полом, медными кранами — инь-ян, сочетание современности и старины, твердого, прохладного и чувственного. Китайские фотографии в сепии, в линию по стене над туалетом, биде. О, биде! Верх роскоши, пока не задумаешься, для чего оно предназначено. Даже Сид, томный веимаранер[2], развалившийся на прохладном полу рядом с ванной, казалось, помещен сюда в соответствии с принципами фэн-шуй.

Она пустила воду, погладила грудь, живот, между бедер, направила струю воды туда, вспоминая, как давным-давно, еще в колледже, училась кончать. Ах, что это были за денечки! Было и время, и желание изучать — с помощью вибратора, огурца, массажной щетки, струи воды, порой под расслабляющим воздействием косячка или бокала вина — искусство оргазма. Девятнадцатилетние парни не собирались тратить на это время. Так что если вы не позаботитесь о себе, кто сделает это за вас? И если не тогда, то когда же? Поскольку Нина была из тех, кто к делу подходит ответственно, к этой задаче она приступила с подлинным рвением. И преуспела. Сейчас она чувствовала, сколь эффективны уроки прошлого. Кровь запульсировала в конечностях, бедра напряглись, дыхание участилось, шея вытянулась, подбородок приподнялся к потолку.

Нина подумала о Дэниеле, властителе ее сердца. Коротко подстриженные светлые волосы, суровое лицо и такая неожиданно мальчишеская улыбка; плечи, спина, грудь — волос на ней как раз в меру, — изящные руки и ноги, скульптурная задница!

Она представила, как лежит с ним на пляже. Теплое солнце ласкает кожу. Прикосновение его тела — влажного, соленого, чуть шершавого от налипшего песка. Она представила его в машине, как он властно обнимает ее шею и привлекает к себе с совершенно определенным намерением. И в постели, как он целует ее живот, ласкает языком, а затем, уже сверху, уверенно находит путь вглубь.

Дэниел, Дэниел!.. Он был знаком ей лучше, чем кто-либо еще в ее определенно чересчур долгой жизни; мужчина, который заставлял ее вновь и вновь испытывать оргазм, как, например, сейчас, когда лишь мысли о нем привели ее к финалу.

И все это — результат копания в его вещах. Его почта, его комод, ящики стола, его книги, диски, электронная почта, фотографии. И даже, хоть и крайне редко — с отвращением приходилось признать, — его мусорное ведро. Разумеется, она знала, что это неприлично. Нарушение этических норм собачьих нянек: вошел, забрал собаку, вышел. Но стоило ей в первый раз ступить на запрещенную территорию, впервые заглянуть в кухонный шкафчик, впервые открыть таинственный ящик стола — и она попалась на крючок. Когда она начала совать нос в чужие дела? Нина вспомнила свое бебиситтерство — она уже тогда рылась в чужих вещах, одному Богу известно зачем. И когда находила что-нибудь, не предназначенное для посторонних глаз — спрятанные драгоценности, противозачаточные колпачки, презервативы, дилдо, порножурналы, — испытывала одновременно стыд и чувство удовлетворения. И до сих пор не может угомониться.

А почему нужно останавливаться? Обжора смотрит на толстяка и думает: он тоже мог быть таким. Человек пьющий сопереживает алкоголику: сам он уцелел милостью Божией. Мы узнаем себя в людях, перешедших невидимую грань, ибо осознаем, как легко могли оказаться на их месте. Но что касается подглядывания, Нина легко перемахнула через забор на задний двор и устремилась дальше, в неизведанное. Поскольку вне контекста и в отсутствие объекта для сравнения границы становятся гораздо более размытыми. То есть все сводится к тому, насколько качественно работает моральный компас каждого человека, верно? И достаточно ли сильны магнитные силы Земли, чтобы вести вас на север, когда вам хочется свернуть на восток? И так ли уж плохо в самом деле двигаться на восток? Только разочек? Или два? Неужели вы собьетесь с пути, свернув с проторенной дороги в малоизученные области, в спальню или ванную, всего лишь на минутку-другую?

И тогда это просто проблема дурных манер. Она каждый день сталкивалась с ней в разнообразных вариантах почти в каждой квартире, куда приходила. Заброшенные собаки, собаки, с которыми обращаются лучше, чем с детьми; собаки, с которыми обращаются хуже, чем… ну да, с собаками. Чем она хуже владельцев собак? Или отклонения других помогают найти оправдание собственным отклонениям? Нина задумалась; а что, если она все же хуже их, этих чокнутых придурков, чьих псов она выгуливает?

И тут услышала звук открывающейся двери. О Боже! Она стремительно села. Вызванная движением ее тела волна плеснула до края ванны и плюхнулась обратно, едва не хлынув на пол. Нина попыталась успокоить воду, шлепая ладошками по поверхности. Смешно. Собачий хвост принялся постукивать по полу. Сид тоже все слышал.

— Сид, тихо, — прошептала Нина.

Она выдернула затычку, встала, потянула с вешалки полотенце, прижалась ухом к стене, словно так можно было лучше расслышать, что происходит вне хозяйской спальни, в другом конце холла, в коридоре. Пес принялся метаться по ванной комнате. От ванны к стене, опять к ванне, когти цокали по каменному полу, а когда он проскакивал мимо двери, то чуть склонял голову, будто желая знать, что там творится. Его поскуливание напоминало зов о помощи.

— Тихо, пожалуйста, Сид, прекрати! Уймись! Сидеть! Ради всего святого! — Подхватив одежду, она принялась одеваться.

Звякнули ключи, брошенные на столик. В холле раздались шаги.

О черт! Который час? Нина нашла свои часы на раковине и обнаружила, что уже почти пять. Господи! Она пробыла здесь слишком долго. Сердце колотилось так громко, что она была уверена: вошедший обязательно его услышит.

Открылся и закрылся шкаф. На комоде звякнули монеты. Включился компьютер.

Он в спальне.

Сид уже бесновался — подскочил к двери и принялся ее царапать. Нина прыгнула на него сверху, прижала к полу, одной рукой придерживая его спину, чтобы пес не мог двинуться, другой — крепко стиснула ему морду, чтобы он не мог раскрыть пасть. Скулеж не прекращался, и ей оставалось только надеяться на прочную дверь вишневого дерева, что казалось маловероятным, поскольку сама она прекрасно слышала все звуки по другую ее сторону.

Человек присел на кровать, туфли с глухим стуком бухнулись на пол. Шуршание одежды. Шаги. Стук клавиатуры компьютера. Повизгивание Сида.

Дэниел, должно быть, что-то уловил, ибо кликанье клавиатуры прекратилось. Нина затаила дыхание, обратившись в слух и пытаясь понять, что происходит в тишине за дверью.

— Сид? — позвал Дэниел. Пес весь подобрался.

— Эй, где мой мальчик? Сид! Сиддхартха!

Тут чертова псина подпрыгнула, скуля и царапая пол в попытках освободиться от цепкой Нининой хватки.

— Сид, пожалуйста! — взмолилась Нина.

— Сид? Ты здесь, малыш? — Дэниел был у самой двери в ванную.

Нина обмерла. Неужели она познакомится с ним таким образом?

— Пожалуйста, — прошептала она. И только приоткрыла дверь, чтобы выпустить Сида, как ее распахнули с другой стороны.

— Что… кто вы такая?

— Привет! — Это оттого, что она никогда не видела его во плоти, или он действительно исключительно хорош в одних трусах?

— Мы знакомы?

— Я как раз уходила.

— Вы Нина?

— На улице так жарко, я выпила много воды, мне срочно нужно было пописать. В смысле воспользоваться туалетом. Надеюсь, в этом нет ничего страшного.

Он внимательно посмотрел на нее. Нина надеялась, что с ее волос не капает и что она не забыла натянуть шорты, футболку и вытереть физиономию.

Она решительно протянула руку:

— Приятно познакомиться! — И подхватила свой рюкзачок.

Дэниел с недоумением уставился на нее. Глаза его были гораздо темнее, чем она представляла. От этого взгляда подгибались колени, темные тени вокруг глаз, казалось, выдавали усталость и зрелость, словно видели гораздо больше, чем их владелец готов был открыть.

— Ну конечно, все в порядке. Но в коридоре, рядом с входной дверью, есть туалет. Для гостей. На будущее. — А волосы были светлее, чем на фотографиях. И плечи шире. Будто фото упрощали и уменьшали его. Сейчас, наяву, он был такой живой и огромный, светлый и темный, такой контрастный. А на подбородке шрам. На левой щеке ямочка, когда он улыбается.

— Конечно. Да. Простите. Я просто… — Она протиснулась мимо него, вдыхая его аромат, едва заметный, восхитительный. Скользнула взглядом по кровати. Покрывало смялось там, где он присел. «О, как бы я хотела быть этим покрывалом!» — мимолетно подумала Нина.

— Ваши волосы. — Он коснулся рукой ее влажной пряди. Нина не могла не отметить, что пальцы у него длинные и тонкие.

Нина хихикнула:

— Ага. Очень влажно. — Их глаза встретились, и она невольно вздохнула. — Эта погода так на меня действует…

Он внимательно и вместе с тем подозрительно посмотрел на нее. Она выдержала его взгляд, едва не падая в обморок, потом тряхнула волосами и посмотрела на часы:

— Ой! Хм… Мне нужно идти! — И, еще раз медленно скользнув взглядом по его лицу, шраму, глазам, губам, тому местечку, где шея переходит в плечи, она так же медленно произнесла: — Я люблю… вашу собаку.

Прежде чем он успел ответить, она развернулась и упорхнула через спальню, холл, дальше в коридор. И только тогда Дэниел заметил на полу полотенце.

— Эй, Нина! — крикнул он ей вслед.

Но дверь захлопнулась, девушка исчезла. Лифта дожидаться не пришлось, и, едва оказавшись в вестибюле с персидскими коврами, антикварными диванчиками, шикарными люстрами, она рванула прямиком к восьмидесятилетнему портье:

— Пит, что случилось?

— У меня не было времени, — виновато промямлил тот.

— Господи, Пит!

— Миссис Голд явилась с покупками, пришел почтальон, а тут еще близнецы Батлеры… Нина, прости! Ты же знаешь, ради тебя я готов на все…

Нина улыбнулась:

— Ради меня? Или ради этого? — Она вытащила из рюкзачка и протянула Питу коробку сигар «Губере», как делала каждый день в течение последнего месяца, выгуливая Сиддхартху, а потом проводя наверху времени чуть больше, чем положено. — До завтра?

— Но в следующий раз не так долго, — предупредил Пит.

— Хорошо.

Только оказавшись на улице, она смогла вздохнуть спокойно. Небо окрасилось в бледно-оранжевые и лиловые тона, солнце готовилось к закату, бросая длинные глубокие тени на этот исключительный день. «Ты была на грани провала, — думала Нина по дороге домой, — но, Бог мой, оно того стоило!»

Глава 2

Добравшись до дверей своей квартиры, Нина совсем выдохлась. Она столкнулась лицом к лицу с Дэниелом, и ее едва не застигли в ванне. Только сейчас Нина поняла, в каком дерьме могла оказаться. Кроме того, из-за своих порочных наклонностей она, возможно, потеряла Дэниела навеки. В довершение всего жила она на верхнем этаже пятиэтажного дома без лифта. Независимо от того, сколько раз в день ей приходилось это делать, независимо от физической формы, всякий подъем неизменно превращался для нее в кошмар.

Сэм, лучший на свете пес, прыгнул Нине на грудь, едва та возникла на пороге. Она потрепала его по голове, наклонилась прямо к морде и чмокнула. Он лизнул ее в ответ. Она сняла рюкзачок, бросила на стол почту и ключи и открыла холодильник, чтобы налить себе бокал вина. Белое, ледяное, но только не шардоне, такое плотное и сладкое, что прилипает к зубам.

Пес не отставал от нее ни на шаг и теперь сел, часто дыша и дожидаясь, пока хозяйка пожелает двинуться с места. Она отхлебнула вина и включила «Юг Тихого океана» в оригинальной бродвейской постановке. Да, возможно, порой она бывала цинична. Могла быть груба, когда теряла терпение, что случалось частенько. Но она всегда оставалась романтичной. И хотя понимала, что любить бродвейские мюзиклы старомодно — Роджерс и Хаммерштайн, Лернер и Леве, даже Сондхайм[3], но никакая гадкая слезливая попса Эндрю Ллойда Вебера — ничего не могла с собой поделать. Они поддерживали ее. Заставляли растроганно плакать. (Не то чтобы это было сложной задачей. С нею вполне справлялись даже рекламные ролики.) Но как можно остаться спокойной, когда Эцио Пинца[4] поет «Чарующий вечер»?

Потом она уселась за обеденный стол, он же письменный, он же чертежная доска, он же верстак — посреди крошечной комнаты и включила флуоресцентную лампу с лупой, в которую можно рассмотреть самые трудноразличимые мелочи. Здесь она ежедневно долгими часами работала — когда не выгуливала собак, не бежала на свидание, не пила кофе с подружками или не принимала идиотских ванн — над жутко забавными «штучками» (она полагала слишком претенциозным называть их пластическими композициями, чем они, собственно, являлись) из мусора, подбираемого на улицах. Крошечные пустяки, чем меньше, тем интереснее. Лучше всего бусины: в них есть готовые отверстия. Маленькие пуговки тоже годятся. Кусочки стекла или пластика, даже камни, если суметь продырявить их стальным сверлом дрели «Блэк энд Деккер». Для стекла подходит сверло строго определенного размера, как выяснилось в результате весьма болезненных экспериментов. (Щека заживала целых две недели после попадания отлетевшего стеклянного осколка.) Все эти пустяковины она нанизывала на проволоку, которой придавала форму, скручивая ее и завязывая, и подвешивала кверху на восемь футов (высота потолка в квартире). Два из ее шедевров в настоящий момент болтались рядом (остальное она хранила в шкафу, освобождая комнату для следующих творений), напоминая забавные лоскутные занавески или изделия сумасшедших с ярмарки альтернативного искусства в Сохо. Заключенные и пациенты психиатрических лечебниц продавали свои произведения за многие тысячи долларов. Возможно, когда-нибудь… Она вздохнула, подцепила бусину из красной корзинки на столе и нанизала ее на единственную свободную нить. Продавать «штучки» — и все. Не обязательно для этого попадать в тюрьму или психиатрическую клинику.

Квартира ее состояла из этой комнатки, спальни, куда едва помещалась кровать, крошечной кухни и ванной. Плюс еще одна деталь. В ее распоряжении была терраса площадью 750 квадратных футов. С видом на парк. Этот факт да еще Сэм давали ей силы жить и сохраняли рассудок. Во всяком случае, пока. Все это скромное великолепие с удивительным внешним пространством она получила вследствие довольно мрачных обстоятельств и при помощи сообразительного симпатяги полицейского.

В двух словах: после развода она жила в квартире этажом ниже, а наверху, там, где сейчас ее жилище, обитал некий парень. Они пару раз пересекались в лифте. Одевался он исключительно в черное, был покрыт жуткими татуировками на темы черной магии, носил булавки в ушах, бровях, губах (и, возможно, где-то еще). А каждую ночь слушал «Сочувствие к дьяволу» в исполнении «Стоунс» — да так громко, что стены дрожали. Басы, должно быть, включенные на полную мощность, вызывали у Сэма приступ гиперактивности, и он принимался метаться по комнате в попытках поймать собственный хвост. Нина же замирала в кровати, устремив взгляд в потолок, не в состоянии уснуть, перепуганная до того, что не могла пошевелиться, пока наконец не уставала от этого оцепенения. Тогда она хватала швабру, колотила ею в потолок, а утром жаловалась управляющему и хозяину. Но дьявол продолжал крутить свои диски. Однажды ночью, примерно спустя месяц с тех пор, как все это началось — Нина уже выучила песню наизусть и могла воспроизводить ее текст в унисон с Миком (представляя при этом его губы, ах, эти губы!), она выбралась из кровати, поднялась наверх и принялась колотить в дверь сатаниста. «Прошу, позволь мне представиться». Без ответа. Да и как, черт побери, он мог расслышать ее, даже если бы захотел? Вернувшись домой, она набросала послание:

Дорогой сосед!

Вы невероятно бестактны, включая музыку так громко. Я не могу уснуть, и хотя неоднократно просила вас уменьшить громкость, вы игнорируете мои просьбы. Пожалуйста, пожалуйста, приглушите звук, или я вынуждена буду обратиться в полицию.

Ваша соседка снизу.

Она поднялась наверх и сунула записку под дверь. Не прошло и пяти минут, как она получила ответ:

Дорогая стерва!

Сатана не дремлет. Смерть неверящим. Думаешь, тебе удастся улизнуть? Думаешь, сатана не знает, кто ты на самом деле? Не дразни меня.

Посланец сатаны.

Нина позвонила в полицию. В «сатанинском» холодильнике нашли две унции гашиша. Парня арестовали. Его квартиру и получила Нина, но при содействии бравого полицейского, обладателя тугой попки и усиков — их Нина на некоторое время простила, ибо носил их коп, а стало быть, он не мог иметь представления о правильном и неправильном, — и после уплаты дополнительных пяти тысяч хозяину дома. Этот милый полицейский нежно вылизывал у нее под коленками, целовал в сгибе локтя и занимался с ней любовью на новой террасе до тех пор, пока мог выносить ее отказ вступать с ним в серьезные отношения. Разговаривать с ним. Для Нины же это был идеальный постразводный загул: на ее территории, на ее условиях, никаких разговоров, очень много секса. И она знала: все закончится ровно в тот момент, как его усы начнут раздражать. Удивительно, но на это ушло целых два месяца.

Нина затянула на проволоке узелок, встала и чуть отступила назад, дабы оценить результат. Отлично. Можно было бы назвать это «Гуляя с собакой», поскольку именно так она нашла большую часть материала. Да, просто исключительно. Она щелкнула лампой и, подхватив бокал с вином, вышла на террасу. Сэм потрусил следом, но, не в силах сдержать нетерпение, рванулся, отталкивая ее, так что она почти выпала за дверь. Небо было темным и беззвездным. Но мерцание ночного Нью-Йорка, яркое, переливающееся искрами, напоминало Млечный Путь. Музыка, звучавшая у нее в душе, выплеснулась наружу. «Ты юная, как весна». Нина упала в старый тиковый шезлонг, потрескавшийся за годы существования под дождем, солнцем и снегом. Вообще-то она собиралась прикупить новой мебели для террасы, но сегодня вечером это было не важно. Нина окинула взглядом окрестности и ощутила такой же прилив возбуждения, как в первый раз, когда она увидела это место. Как же ей повезло! И надолго ли эта полоса везения? А что, если бы ее задержал и сдал полиции этот незнакомый парень, решивший, что она просто старая чокнутая собачья нянька, в каковую, надо признать, она и превратилась? Объясняла бы, что просто решила злоупотребить его гостеприимством? Да ее вообще никто не приглашал! Она просто замешкалась, вот и все. Увлеклась. Ее-то собственная квартира по размерам и форме — та же коробка для обуви! И у нее нет ни любовника, ни даже потенциальной возможности секса, и, возможно, никогда больше не будет — после того как она упустила сегодня шанс с Дэниелом, мужчиной своей мечты. «Ангел и возлюбленный, небесное и земное, и я с тобой». Именно так. Все, что ей остается, — вот оно, перед ней. Это пространство, это небо, этот вид, этот пес, этот бокал вина.

«Будь здесь и сейчас, — пыталась она уговаривать себя. В который уж раз за сегодняшний день. — Будь здесь и сейчас». Не помогало.

Она поднялась, нарушив безмятежную дремоту Сэма, и еще разок взглянула на город, любуясь огнями дорогих квартир на Пятой авеню и дальше, за мостом, прикидывая, какие званые обеды дают сейчас в этом огромном чудесном городе. В ее представлении здесь каждый вечер все либо спешат на вечеринки, либо сами устраивают их. Вкусная еда, приятная музыка, мягкий свет. Забавная оживленная беседа пробуждает воображение. Люди заводят новых друзей, связи, пускают пыль в глаза рассказами о Ближнем Востоке, последних научных открытиях в Солнечной системе, болтают о чем-нибудь из нашумевшего в культуре. Говорят о путешествиях в Испанию, о сексе. Смеются, спорят, создают новые союзы и укрепляют старую дружбу.

Нина не бывала на званых обедах вот уже несколько лет. Или даже больше. И не знала никого, кто бы их устраивал. А те, кто устраивал, ее не приглашали.

Все страстные желания Нины, все, от чего она чувствовала себя так, словно предает самое себя, все, что казалось ей упущенным в жизни — человек, которого любишь, и он любит и ценит тебя, заботится о тебе, — воплощалось в званых обедах, куда ее не приглашали.

Жизнь, которую вели другие, определялась тем, что они любимы и способны любить.

Она вздохнула, вернулась в комнату, разделась, натянула громадную футболку, присланную Клэр. Причесалась, почистила зубы, умылась и намазалась кремом, что проделывала каждый вечер, хотя понимала: в этом нет никакого смысла — будущее ее лица определят наследственность, природные условия, особенности мимики — морщинки, ямочки, складки и прочее, — и забралась под одеяло.

Она никак не могла успокоиться. Господи, неужели ее ожидает еще одна такая же ночь? Сэм занял свое обычное место на кровати, там, где положено быть ее ногам, и ей пришлось лечь по диагонали. А в голове крутились разнообразные списки — покупки, которые нужно сделать, поручения, которые необходимо выполнить, места, куда она хотела бы съездить, мужчины, с которыми она имела физическую близость.

Составлять последний список она любила, ибо количество пунктов в нем всегда менялось. На языке вертелось имя, а в тайниках сознания — точнее, его отсутствия — опыт, который давно следовало предать забвению. Разумеется, кое-что хочется вычеркнуть из памяти. Как, к примеру, того профессора политологии из Колумбийского университета, с которым она познакомилась, собирая взносы для демократической партии. Он сказал, что забыл бумажник дома, пригласил ее к себе, усадил на диван, сам ушел в спальню якобы за деньгами, а вышел оттуда абсолютно голый. Она же, в каком-то сексуальном помрачении и малодушной тупости, расхохоталась. И легла с ним в постель. Чтобы позже выяснить, что подобный трюк он проделывал и с другими, как он говорил, «наивными демократическими малышками». Только вчера она читала его статью на первой полосе «Нью-Йорк тайме» о консервативном кандидате в Верховный суд. Статья проясняла заодно и его собственный вираж вправо. А однажды, когда она наблюдала, как Кинг, пес, будто подсевший на риталин[5], если такое бывает, приставал к Сэди — бассет-хаунду, чьи уши либо волочились по земле, либо развевались, как паруса на ветру, — в памяти всплыло лицо и имя: Дик, дантист, трижды женатый, и всякий раз на стоматологе. Она пыталась забыть, что вообще с ним встречалась, но по некоей таинственной причине всегда вспоминала о нем именно в такие моменты. Не потому ли, что он предпочитал эту позицию? Но никогда, ни на один день, ни на мельчайшую долю секунды Нина не забывала о мужчине — помимо своего бывшего, — в которого она, как считала, была влюблена. Это продолжалось шесть недель. В колледже. Его звали Джек Шрайбер, он был художником и совершенно ее пленил. Все было чувственно, пылко и страстно. Много секса и много марихуаны, много философствований, смеха, мечтаний и пронзительного осознания, что летишь в бездну. А потом однажды ночью он не смог посмотреть ей в глаза и отвернулся, когда она заговорила с ним. И вернулся к своей девушке. Нина — в свое одиночество. И все закончилось, одним махом. Как может нечто столь чудесное и пылкое завершиться так вот внезапно и окончательно? Как могут объятия у кирпичной стены в тишине темной улицы прерваться без всякого к тому повода? Словно Земля может мгновенно остановить вращение, без помощи иной силы, что постепенно замедлила бы ее движение, дабы обитатели планеты смогли подготовиться к неизбежному концу. Нина не была готова и потому слетела с орбиты, больно приземлилась и крепко ударилась задницей.

Клэр открыла ей истину: никто не обещал, что страстные и глубокие отношения одновременно означают долгие.

«Что, черт побери, все это могло означать?» — подумала Нина, садясь на кровати и сбрасывая одеяло. Сэм поднял голову, взглянул на хозяйку и вновь заснул. Теория Клэр полностью противоречила всему, что Нина знала о любви, а знала она не слишком много. Дьявол! Если любовь не глубина, тогда что же? Свою часть мелководья она уже прошагала. Взять, к примеру, ее бывшего. Их совместная жизнь состояла из кинопремьер и вечеринок, споров о политике, искусстве, книгах и музыке, пользе и вреде сырых соевых бобов. Майкл был весьма вспыльчив, когда дело касалось его интересов. И блистателен. Он так говорил. Но эмоциональная жизнь у них с Ниной отсутствовала. Он едва замечал жену, словно признание самого факта ее существования было ниже достоинства члена общества Менса[6]; сексуальную жизнь они вели по книжке в буквальном смысле: он постоянно сверялся с инструкциями, дабы быть уверенным в своем совершенстве, — в общем, отношения их были глубиной с лужу. Она думала, что любит его, и, казалось, вполне заслуженно: ей нравились его ум, необычность, то, что он из себя строил — кинематографист! художник! интеллектуал.! Как — здорово — вести — альтернативный — образ — жизни! наркоман! Но глубинной связи между ними не было, той странной штуки, которая либо есть, либо ее нет.

Любовь, как в песнях, когда Мария поет Тони: «Только ты, только тебя я вижу вечно». Возвышенная и волшебная, нечто необъяснимое, идущее из глубин, из неведомого места в душе каждого, — вот все, чего хотелось Нине.

Впрочем, у нее все было не так безысходно, как у многих одиноких женщин ее возраста. Она когда-то была замужем. Шла по проходу к алтарю. И могла не испытывать смятения оттого, что никто якобы не любил ее настолько, чтобы сделать этот грандиозный шаг. И она страдала не от одиночества. Гораздо большую тоску вызывало чувство, что, возможно, любовь, о которой она мечтала, не для нее.

Наконец Нина заснула, и ей приснился один из тех транспортных снов, где она не знает, куда направляется, но спешит, опаздывает и все время чувствует, что забыла на платформе нечто важное.

Глава 3

Ровно в тот момент, как Нина заснула, парень из Вилтона, штат Коннектикут, пупком открывал бутылку пива. А Уильям Фрэнсис Магуайр, для родных и друзей просто Билли, и пес Сид наблюдали это в передаче «Тупые выходки» — шоу Дэйва Леттермана, подтверждая теорию Билли о том, что Коннектикут, должно быть, самый претенциозный штат в стране. Гостиницы чересчур дороги, и когда он выбирается на выходные из города, то есть почти никогда, последнее, чего ему хочется, — это встречаться за завтраком и поддерживать беседу с парочкой яппи из Бостона. На смену давным-давно утраченному патриархальному очарованию деревушек пришли пошлые «лавчонки», торгующие псевдоремесленными изделиями: свечами, пресс-папье и колючими уродливыми варежками. Историческая ценность и привлекательность крытых мостов и достопримечательностей времен Войны за независимость ничуть не выше той, что вы можете отыскать, просто пройдясь по одной из небольших улочек Гринвич-Виллиджа. А листопад можно увидеть в любом северо-восточном штате Америки. И потом, неужели эти люди не могут придумать лучшего способа проводить время, чем заниматься подобной ерундой? К примеру, тот парень, тоже из Коннектикута, который напился молока и заставил его литься из глаз? Сколько раз он пытался проделать это, прежде чем добился результата? Один раз — просто противно. Много раз — откровенно глупо. Сценаристам Леттермана следовало бы назвать этот раздел «Тупые выходки жителей Коннектикута». Ну хорошо, а каковы альтернативы? Джей Ленно[7], эквивалент солонины на куске белого хлеба с майонезом, и исторический канал с очередной передачей о воздушных битвах Второй мировой войны? Ничего, кроме Второй мировой, превращенной Спилбергом в модную тему.

Но сегодня вечером им с Сидом было безразлично, что смотреть, мыслями он все равно был далеко. Плохой день и отвратительное настроение. Босс опять донимал его выяснениями, как долго еще он будет разбираться с Констанс Чэндлер. Долго ли? Десять дней, вот сколько. Не мог бы он вмешаться и лично взглянуть, что там происходит? Его ведь пригласили именно для этого, не так ли? Он был лучшим агентом налоговой службы Северо-Атлантического региона. Во всем агентстве никто не разрешил проблем больше и не собрал большего количества денег. Но Билли, на службе Уильям, возражал: у него свои уловки и приемы, собственный метод, чувство нужного момента, и оно не связано с примитивным расчетом времени. Он согласен с теми, кто занимался этим делом прежде, а их было немало, что с ней что-то не так, и с сотнями тысяч, может, даже миллионами долларов тоже. Но что именно и как, и насколько точно, он не знал. В таких делах нужно быть исключительно осторожным, в противном случае все финансовые доказательства будут спрятаны, или потрачены, или отмыты в мгновение ока. Не стоит волноваться. У него есть план, есть сроки. План: хм… ладно, будет импровизация. Сроки: месяц или два. Но и, то и другое — его личное дело, и он не обязан объясняться или оправдываться, тем более после десяти лет поисков плохих парней и возвращения в казну, возможно, миллиардов долларов. Эта работа и так достаточно тяжела и без нудного начальства.

И что эта собачья нянька, Нина, делала в его — точнее, в этой — ванной? Неужели она действительно принимала ванну? По роду деятельности он сталкивался с различными человеческими, мягко говоря, странностями. Но принимать ванну в чужой квартире, не будучи гостем, — это вообще-то граничит с психопатией. Он вспомнил, какими влажными были ее волосы, как капля сбежала от брови к уголку ее рта, а она упрямо не обращала на нее внимания, пока в конце концов не слизнула ее. Надо признать, в тот момент она выглядела весьма привлекательно, вся такая взволнованная, возбужденная.

Ладно, он даст ей еще один шанс. Не возиться же с поисками новой собачьей няньки? Он взглянул на Сида, уставившегося в телевизор, будто и в самом деле понимал шутки — впрочем, может, и понимал. Билли введет для Нины строгие правила и, наверное, даст Питу десять баксов, чтобы не спускал с нее глаз. Фиксировал время, если придется. Она должна будет подняться наверх, взять собаку и спуститься в течение пяти минут. И это еще по-божески, с учетом времени на вызов лифта наверх и вниз. Он прижал кончик указательного пальца правой руки к ладони левой и потер, словно раздавил букашку, — мнемонический прием, которому научил его братец Дэниел, вероятно, единственное, чему он мог научиться у этого болвана.

Но следует отдать ему должное — Билли не был бы столь близок к тому, чтобы изловить наконец миссис Чэндлер, не позволь ему Дэниел пожить в его квартире, случайно находящейся точно напротив жилища криминальной дамы. Пускай всего на пару месяцев, но Билли получал возможность оказаться рядом со своей добычей. Он не рассчитывал, что сделка пройдет так легко, но Дэниел как раз готовился «к небольшой переоценке ценностей», как он это назвал, и, вместо того чтобы переселиться в конуру Билли на Сорок девятой улице, на два месяца отправился в путешествие по Непалу. Итак, однажды вечером Дэниел с рюкзаком отбыл, а час спустя в его квартиру въехал Билли с саквояжем, лэптопом и черным чемоданчиком. Портье при этом и глазом не моргнул.

Дэниел и Билли были близнецами. Никто не заметил подмены. Ни привратник, ни почтальон, ни сумасшедшая собачья нянька, никто вообще. Они были однояйцевыми и потому абсолютно одинаковыми. Но не во всем. Двадцать пять процентов таких близнецов — зеркальные отражения друг друга. У Дэниела волосы завивались налево, у Билли — направо. У Дэниела чуть выше была правая бровь, у Билли — левая. В детстве прикус Билли был смещен влево, у Дэниела — вправо, и ортодонту пришлось ставить им разные скобки, которые они вечно путали.

Но чтобы разглядеть подобные мелочи, нужно присматриваться очень пристально. Иное дело — характеры. Уже с двенадцати лет братья были различны во всем. Билли поддерживал семейный миф о том, что Дэниел — лидер, тип А, звезда, в то время как сам Билли — номер два. Родившийся вторым, «младенцем Б», как было отмечено врачом — ибо Дэниел устроился у матери в утробе ниже, занял все пространство и, разумеется, появился на свет первым, — Билли вынужден был все девять месяцев провести скрючившись, с прижатыми кушам коленками, в крошечном закутке под материнскими ребрами. Задыхающийся, испуганный, потрясенный, Билли выбрался на свет вторым, обреченный вечно следовать по амниотическим[8] стопам брата.

Дэниел был отличником, спортсменом, выдающимся и заметным. С раннего возраста Билли научился позволять ему побеждать — в беге, в заучивании правил, в настольных играх. Он разрешал Дэниелу быть душой компании — шутить, играть, паясничать. В противном случае Дэниел мог разозлиться. И Билли думал: да какого черта, если брату так важно быть первым, пускай будет. У самого Билли, конечно же, были друзья, он блестяще учился, за успехи в естественных науках получил знак отличия. Просто при этом он всегда был на страже, защищая брата и обеспечивая ему лидирующие позиции. И если Дэниел чувствовал себя неуютно на любом месте, кроме первого, Билли было неуютно в роли лидера. В результате из них двоих он вырос более чутким, тактичным, заботящимся больше о чувствах других, чем о собственных. Мама всегда говорила о нем — «ласковый».

Какой ценой была оплачена доброта Билли, трудно четко сформулировать. Однако он очень рано понял: никогда ему не захочется стать президентом Соединенных Штатов или кем-то в этом роде.

«Ненавижу Леттермана. Вульгарный, убогий и не смешной!» — подумал Билли, поднялся и пошел в кухню. Сид помчался впереди и оказался на месте раньше. Минуло, пожалуй, десять часов с тех пор, как он ел свои любимые вонтоны с куриным супом из корейской закусочной на углу возле его конторы. Но кухонные шкафы в доме оказались пусты. Как и холодильник. Ладно, приготовим яйца. Если супа нет, первым делом вспоминаешь про яйца.

Три штуки, в мешочек, немножко соли, много перца. Билли быстро съел их стоя, тупо глядя в кухонный пол. Потом выключил телевизор, рухнул на черный кожаный диван и обвел взглядом окружающее пространство. Сид свернулся калачиком у его ног. Эта квартира точно отражала сущность Дэниела. Добротная, ухоженная, дорогая, полное отсутствие индивидуальности. Напоминает номер в отеле. Единственные предметы, имеющие отношение к личности хозяина, — несколько книг (из списка бестселлеров, разумеется; он их читал, чтобы при случае поддержать беседу — и никогда просто ради получения удовольствия от чтения) и фотографии хозяина. Дэниел катается на лыжах в Гштааде. Дэниел прыгает с парашютом на юге Франции. Дэниел в походе в Национальный парк Йосемит в Калифорнии. Дэниел на игре «Янки». Дэниел пожимает руку мэру. Так художник изображает свою музу вновь и вновь, в различном окружении или в разных стилях — это голубой период, а вот это кубизм, а здесь абстракция, — но в случае Дэниела музой художника был сам художник.

Что касается женщин, об этом Билли думать не хотел. То, что произошло в Сан-Франциско, давно закончилось, и точка. Он не хотел сравнивать темы «Дэниел и женщины» и «Билли и женщины». Поезд ушел. Давным-давно. И на путях осталось так много крови, что изучать там нечего.

Билли с досадой поднялся и включил компьютер. В ожидании, пока тот загрузится, уставился на экран, постукивая по столу тремя пальцами, сначала всеми одновременно, потом поочередно, увертюры к «Вильгельму Теллю». Открыл почту. Тонны спама. Порнография, которую даже не нужно открывать, чтобы увидеть содержание. На этот раз, похоже, женщина делает минет жеребцу. Это же невозможно, да? Он непроизвольно обернулся на Сида, который уже успел уснуть на своей подстилке. Отлично. Не то чтобы он был ханжой, вовсе нет, но не хотел, чтобы даже собака видела подобное! Представить только, что у него на коленях сидел бы ребенок, рассказывал о школьных новостях, смеялся — и тут такое… Билли потер ладонь указательным пальцем. Он не знал, что намерен делать, но происходящее определенно было неправильно, и он должен вмешаться.

У него были свои представления о том, что правильно. Не протискиваться между рядами, опоздав в кино; говорить «простите», случайно толкнув кого-то; пропускать выходящих, прежде чем войти в помещение; аккуратно водить машину и никогда не ездить на «хаммере», пожирающем тонны бензина армейском внедорожнике, которому нет места — из-за экологических проблем, его размера его символичности — в руках частных владельцев. (Что следующее: истребитель Ф-16 на заднем дворе?) Уважать обязательства по отношению к семье, платить налоги, ибо это твой гражданский долг. Поступать правильно, потому что это отличает человека от утки.

Кроме того, у него были представления о «правильности» в языке. Когда он слышал, как ребятня на улице выкрикивает бранные слова, или когда его коллеги употребляют вариации нецензурных выражений, или когда его так называемый братец отличился чем-то подобным за праздничным столом в День благодарения, он кривился. Опять же не потому, что был ханжой, не потому, что в принципе не воспринимал просторечия или у него был такой уж богатый словарный запас. Просто он полагал, что человек разумный и тактичный по отношению к окружающим должен говорить на нормальном языке. Обращение к бранной лексике лишь демонстрирует необразованность, или невоспитанность, или глупость человека.

Приходилось взглянуть правде в лицо: именно потому его и считали занудой. Наверное, так оно и есть. Душевный, не сквернословит, играет на тромбоне, смотрит исторический канал по телевизору, уважает чистоту языка, аквалангист (и даже это увлечение, с которым у других связаны мечты о приключениях, для него означало просто возможность пару раз в год полюбоваться рыбками, губками, кораллами и прочими подводными созданиями, коих после погружений он прилежно вносил в каталог) — зануда из министерства финансов.

С работы пришла сотня писем. Проекты новых законов, новые инструкции, дополнения к старым инструкциям, совещания, изменения в сроках совещаний. Скучная, бестолковая информация. Если бы он не любил свою работу так сильно, не понимал ее важности, то, наверное, заболел бы от тоски. Но потом он читал в газете, что какой-то школе урезали бюджет, отменили специальные образовательные программы, дополнительные музыкальные занятия, и тут же воодушевлялся. Порой он ненавидел свою работу, но обожал возможности, с помощью которых можно было изменить мир к лучшему.

Еще почта: шутка от папы, сентиментальное стихотворение от мамы, семейные фото от кузины из Калифорнии. Новости из Международного клуба аквалангистов и предложения путешествий на Козумел, в Новую Зеландию, Белиз. Бред его приятеля Джима, борца за свободу, на этот раз на тему статьи из «Очевидца». Когда это стало круто «дискредитировать» либералов? Или пускай не самих людей, но унижать либеральное, социально значимое мышление? «Я люблю Джима, — подумал он, — я знаю его почти всю жизнь. Мы почти братья». Тут он коротко расхохотался. Ближе, чем братья. Забавно, думал он, закрывая почту и выключая компьютер, насколько дружба, а значит, и любовь (наверное), которые длятся годами, создают историю, могут превосходить по значению тот факт, что на самом деле Джим — ограниченный, саркастичный… придурок.

Покончив с почтой, он зашел в гардеробную, разбудив Сида, который поплелся следом, явно желая, чтобы Билли наконец угомонился. Включил свет, разыскал черный чемоданчик, глубоко запрятанный за двумя его костюмами — серым и темно-синим, — за туфлями, за поразительным множеством разнообразных костюмов Дэниела, за пластиковыми коробками с мелочами.

Он внес чемоданчик в гостиную и открыл его. Вынул детали блестящего медного тромбона, аккуратно, но прочно соединил их. Вставил мундштук, предварительно протерев его специальной тряпочкой, чуть облизнул губы. А потом извлек несколько звуков, сыграл гамму, ощущая вес инструмента, глубокие низкие звуки его тембра.

Сид уже привык к этому, и вместо того чтобы прятаться в ванной и закрывать лапами уши, как он делал вначале, повалился на спину и несколько раз перекатился с боку на бок, задрав лапы вверх, словно исполняя безумный танец лимбо.

А потом Билли поставил диск Макса Роуча — классику, с Дюком Эллингтоном и Чарли Мингусом — и заиграл. Сначала потихоньку, сдержанно, прислушиваясь к музыке, улавливая ритм, тональность. Затем лекарство подействовало, пациент встал и пошел. Билли играл бесстрашно и свободно. Сегодня ночью он отпустил себя на волю вместе с Максом, что они проделывали практически ежевечерне. Играя на тромбоне в сопровождении ударных, Билли мечтал о том дне, когда, возможно, встретится наяву с этим парнем, чудо-ударником, Шекспиром барабанов и Ньютоном тарелок. А потом он больше ни о чем не думал, лишь чувствовал, как с вибрацией губ, движением воздуха в грудной клетке музыка заполняет его разум и сердце.

Глава 4

Следующее утро вновь выдалось жарким, и Нина надела велосипедные шорты, футболку с гербом Сорбонны, носки и черные туристические ботинки; волосы завязала в хвост и добавила к образу свою вечную кепку, козырек которой прикрывал лицо в дождь и зной. Сначала она погуляла с Сэмом. Ярко-желтое солнце виднелось сквозь плотный, насыщенный копотью, вонючий воздух — типичное солнце летнего Нью-Йорка. В парке, за прудом, на собачьей площадке рядом с теннисным кортом, Нина нашла три кусочка зеленого стекла и розовую пуговицу, а Сэм получил возможность скакать, играть и нюхать любые собачьи задницы по своему желанию. Люди стояли вокруг группками по трое-четверо, обсуждая новости, жару, необыкновенные способности своих собак и прочую чепуху. Нина терпеть не могла всего этого, поэтому и носила кепку с длинным козырьком. Она отпугивала посторонних.

Набегавшись, Сэм устал, и поэтому, когда они вернулись домой, Нина присела рядом с ним на минутку и ласково потрепала по животу. Карие глаза преданно смотрели на хозяйку, пока она почесывала ему уши, разглаживала шерсть на морде и целовала нос, холодный и влажный. Каждое утро, оставляя его ради того, чтобы гулять с другими собаками, она испытывала одно и то же чувство. Как будто совершает прелюбодеяние. Она думала о том, чтобы брать его с собой, но не хотела подвергать пса мукам ревности, И он все понимал, как всегда, на прощание лизнув ей щеку.

— Сэм, мальчик мой, ты мой птенчик. Мой единственный. Ты, и только ты, навсегда. И ни о чем не беспокойся.

И вышла, тихонько прикрыв дверь, напоследок улыбнувшись Сэму. Тот, повозившись на коврике, свернулся в клубок. В этой позе Нина и застанет его, вернувшись через пару часов. Спустившись на четыре пролета, Нина забросила рюкзачок за спину. В нем самые важные вещи: инструкции, пластиковые пакеты, солнечные очки, бумажник, ключи от квартиры. А на внешней молнии болтались ключи от спасения или погибели, как посмотреть.

Чтобы собрать подопечных, понадобилось больше часа: десять псов разного возраста, цвета, породы, комплекции и характера. Нина была мастером управляться со всеми их поводками и крепко держала шлейки, которые тянули лабрадоры и спаниели, колли, мопсы и просто дворняжки. Порознь каждый из них был просто псом — одни милые, другие нет. Одни энергичные и шустрые, другие — неуклюжие увальни. Но все вместе они образовывали структуру, семью, сообщество, нацию. Индивидуальность уступала место целому, и целое становилось самодостаточным. И чертовски забавным самодостаточным, потому что люди оглядывались, автомобили сигналили и весь мир улыбался этому «только — в — Нью-Йорке» зрелищу.

Кепка выполняла свое предназначение, защищала от солнца и дождя, но порой неприятные человеческие особи все же проникали за барьер козырька. Сегодня они явились в облике двух дамочек из Верхнего Ист-Сайда, лет шестидесяти, возраста ее матери. Но вместо леггинсов и джемпера на одной был костюм от Шанель, туфли-лодочки от Шанель и как улика измены сумка «Тодс». Вторая была в костюме «Сент-Джон» и туфлях «Феррагамо» за две тысячи баксов. Два этих ходячих штампа оказались на углу Восемьдесят девятой улицы и Центрального парка, и Нина искренне удивилась, каким ветром их туда занесло.

Проходя мимо и удерживая рвущихся в разные стороны собак, Нина услышала, как дама «Шанель» произнесла:

— Интересно, каково это — заниматься подобным делом? Думаешь, это интересная работа?

На что мадам «Сент-Джон» ответствовала:

— Подумываешь о новой карьере, Джуди?

— Она ведь могла бы иметь постоянную работу, верно? Держу пари, она даже окончила колледж.

— Она и выглядит как нормальная молодая женщина, если не считать дурацкой кепки.

— Если считать нормальным сочетание велосипедных шортов с ботинками нацистских штурмовиков.

Не в силах сдержаться, Нина вскинула подбородок и выглянула из-под своей оклеветанной кепки.

— Дамы… — начала она.

— Давай, детка. Не спускай им!

И Нина, и обе дамочки обернулись. Нина узнала этот голос с характерной хрипотцой. Позади них стоял Исайя — шесть футов три дюйма роста, сто семьдесят пять фунтов веса — афроамериканец, с дредами до самого, как он говорил, «хозяйства», в окружении восьми собак на шлейках. Исайя был коллегой и конкурентом Нины, бывший заключенный, но, как он сам пояснял, исключительно за употребление наркотиков, деньги на которые, впрочем, он добывал участием в разного рода незаконных махинациях. Отсидев три года, он вернулся на улицу, прошел курс реабилитации, перевоспитался, окончил колледж и сейчас запросто входит в квартиры с собственного разрешения хозяев.

Нина бросила взгляд на Исайю, а его псы в это время обнюхивали друг друга, потирались мордами, прижимались — точь-в-точь одиночки в баре Ист-Сайда в пятницу вечером. Тетки с нетерпением ждали, что же им ответит Нина.

— Я выгуливаю шестнадцать собак, в среднем дважды в день, пять дней в неделю. Умножив Шестнадцать на два, а потом на пять, получаем сто шестьдесят. Теперь умножьте это на четырнадцать долларов, поскольку именно эту сумму я беру за прогулку, и вы получите более двух тысяч долларов. Наличными. Чистыми. В неделю. Добавьте сюда периодические прогулки по выходным, плату за кратковременное содержание собаки, если хозяева в отъезде, а это сорок пять долларов за ночь, плюс бонусы, подарки и прочее, и в сумме получится две с половиной тысячи. В неделю. Наличными.

И улыбнулась. Исайя нахмурился:

— Э, Нина, они захотят получить нашу работу. — И удалился в сопровождении своих собак в сторону Центрального парка.

— До встречи, — бросила Нина ему вслед. Мадам «Шанель» улыбнулась и заметила:

— Прибыльно, да. Но неужели действительно приносит удовлетворение?

«Большее, чем вы можете вообразить», — подумала Нина.

Как объяснить, что владельцы собак дают ей то, что дороже денег, даже больше удовольствия быть с собаками, — ключи от своих квартир? И она может свободно входить в их дома, чтобы забрать их драгоценных псов, пока хозяева на работе или в ресторане, встречаются с любовниками в отелях или покупают полотна Барбары Крюгер в галерее в Сохо. Сдают мазки у гинеколога, делают колоноскопию или покупают билеты на Таити. Да не важно. Единственное, что имеет значение, — их ключи и собаки. Они переходят в собственность Нины, пускай только на час. В подобного рода вещах Нью-Йорк — а где еще люди могут тратить тысячи долларов на чистопородных псов, держать их в роскошных квартирах и нанимать специальных людей, чтобы гуляли с ними? — уникальное предприятие, основанное на доверии, что вообще-то на Нью-Йорк не похоже.

И Нина пользовалась своими возможностями. По лестнице или на лифте, в двери стеклянные, железные, массивные, двери резного дерева, мимо портье, без всяких портье… По оживленным и тихим улицам, по улицам, заваленным мусором, по бульварам, засаженным деревьями… На Девяносто вторую улицу, где бездомный старик ютился в картонной коробке, или на Семьдесят восьмую, где детишки из 87-й школы украсили стены рисунками: цветы, котята и радуги… В теплые деньки и в жуткий холод, чудесным утром, душным, знойным днем, в цунами вечерней грозы. Она забирала своих собак. И они писали и какали, дай Бог им здоровья.

Как сейчас и проделала одна, прямо на обочине, почти на двухтысячные туфельки из высшего света. Навалила кучу Люка. Обе дамы возмущенно отвернулись и удалились, оставив Нину с ее чувством удовлетворения и пластиковым пакетом для уборки непристойного подношения.

Нина отвела по домам Вебстера, Коди, Кинга, Люку, Сэди, Сафира, Люси и Зардоса, оставив Эдварда и Уоллис, пару такс, принадлежавших Селесте и Джорджу Кратчфилд. Она приняла такое решение потому, что уже несколько недель не была в квартире Кратчфилдов. А это была та еще квартирка. Забитая барахлом и тряпьем настолько, что Нина даже боялась приступа аллергии. Стены блекло-желтые, подушки и ковры красные, золотистые и бледно-зеленые. Растительные орнаменты вперемежку с полосками, антиквариат и дешевые безделушки, вазы с пионами. Каждый уголок чем-то заполнен, каждый кусочек пространства чем-то забит. Никаких книг, живопись — только пейзажи и натюрморты — создает фон, как музыка в ресторане: на что-то похоже, возможно, вы даже видели это прежде, но сейчас независимо от качества оригинала он превратился всего лишь в обои. Квартира из «Архитектурного обозрения»: обычная, дорогая и ужасно скучная. Но Нина знала, где скрывается самое интересное.

Она поднялась на служебном лифте и вошла через заднюю дверь, как и планировала. Открыла ключом дверь, спустила собак с поводков. Те радостно пронеслись через прачечную и комнату горничной в кухню, напились из своих итальянских керамических мисочек ручной работы и устремились через холл в гостиную, где прыгнули в кресло-качалку девятнадцатого века, едва не столкнувшись в воздухе. Покрутившись морда-в-хвост, словно юркие живые пончики, они нашли наконец удобное положение и затихли, прижавшись друг к другу. На втором кресле-качалке покоились две маленькие вышитые подушечки с портретами Эдварда и Уоллис, их именами и датами рождения.

В первую очередь Нина убедилась, что территория свободна.

— Привет, есть кто-нибудь дома? — Подождала. Ответа нет. — Кристина? Ты дома? — Кристина — живущая здесь горничная. Нина была уверена, что, входя в подъезд, видела, как та выходит с хозяйственной сумкой. Но на всякий случай окликнула еще раз: — Кристина?

Когда ответа вновь не последовало, Нина вошла. Она собиралась только заглянуть в спальню с роскошным ложем. Нину не интересовала мебель, плоский экран телевизора на стене, прочий хлам. Но постель! Мечта, грезы, наваждение… Серебристое, кремовое, белоснежное и ванильное. Простыни наверняка из настоящего льна. Не того грубого, мнущегося, дешевого полотна, из которого шьют летнюю одежду и которое Нина терпеть не могла: люди выглядели в нем как картофелины в мешке; но из невообразимо мягкой, с вышитыми шелком крошечными цветочками того же кремового оттенка. Вот она, роскошь: сверху шелковое покрывало, скрывающее европейское одеяло на гусином пуху, достойное миллиардного лофта, а поверх всего — покрывало ручной работы из Франции, в тон. И множество шелковых, бархатных, атласных подушечек. Минутку она просто постояла, любуясь и размышляя, каково это каждую ночь спать в такой постели. И кто-то обнимает тебя, когда забираешься под одеяло. Гладит по волосам, целует, сначала нежно, потом страстно, и рука скользит вниз, лаская грудь. И занимается с тобой любовью под этими роскошными одеялами и простынями — медленно, обстоятельно. Нина вздохнула. Интересно, каково это?

Нет, она, конечно же, не собиралась залезать в постель, чтобы проверить. Особенно после того, что вчера произошло у Дэниела. Нет, сегодня она будет хорошей девочкой. Нина повернулась, чтобы уйти, но передумала и еще раз внимательно окинула взглядом комнату. Она покопается здесь только чуть-чуть, только чтобы немножко разузнать. Что-нибудь о них. Селеста — искусствовед, Джордж — банкир. Нина вернулась к ночному столику Селесты. Селеста спала слева, если смотреть на кровать со стороны; с ее собственной точки зрения — справа. В ящике ее ночного столика обнаружились журналы, пара ручек, стопка бумаги, мелочь, скрепки, кулинарный рецепт, вырванный из журнала, рецепт из универмага «Бергфорд». И под всем этим письмо. Нина улыбнулась. Она нашла главную жилу, клад для всякого шпиона. Присела очень аккуратно, точнее, вскарабкалась на кровать, чересчур высокую из-за толстого матраса, одеял, покрывал и прочего.

«Дорогая Селеста!» — начиналось письмо. Нина затаила дыхание. И, как делала всякий раз, читая романы, заглянула в конец, на последнюю строчку. «С любовью, Томми».

— О-ля-ля! — произнесла она. — Ладно.

И принялась читать.

Дорогая Селеста!

Меня достало твое вечное чувство вины.

У-упс. Нина подняла взгляд от письма. Это вовсе не то, чего она ждала. Но продолжила чтение.

Поэтому я не звонил после 11 сентября. Так на тебя похоже — превращать эту трагедию в свою личную проблему, не говоря уже о том, что это случилось давно. Ты не задавалась вопросом, почему я должен звонить всякий раз после того, как в Нью-Йорке происходит какая-нибудь катастрофа? Тебе жилось бы намного легче, не устанавливай ты так много правил. Если ничего не ждешь, то и не разочаровываешься, когда ничего не выходит. Не рассчитывай, что я буду жить по твоим правилам. Они существуют для того, чтобы их нарушать. А я люблю нарушать правила. Так что прекрати доставать меня своими излияниями. Уезжай из Нью-Йорка, если считаешь жизнь там слишком опасной и тебе нужно видеться с родными каждый раз, как что-то случилось. Жизнь есть жизнь. И бывает в ней всякое. И не всегда именно с тобой.

С любовью, Томми.

М-да, подумала Нина, стиснув зубы от чувства неловкости перед Селестой. Она-то надеялась найти любовное письмо. Понимаете теперь, насколько важно читать весь текст, а не только начало и конец? — назидательно сказала она себе. Томми, очевидно, брат Селесты, мерзкая задница. Чего бы Селеста от него ни требовала, неужели это так много — хотеть получить весточку от родных, когда произошло какое-то несчастье? И надеяться, что те, кто далеко от беды, поддержат тех, кто оказался к ней слишком близко? Семья предполагает любовь, а любовь означает участие, а участие невозможно без общения.

По крайней мере так должно быть, подумала Нина и тут же вспомнила об отце. Она знала, что он ее любит, по-своему, но почему же тогда она даже не знает, как с ним связаться? Он никогда не оставлял адреса или номера телефона, появлялся в ее жизни пару раз в год. В прошлый раз она спросила, как можно связаться с ним, если с ней что-нибудь случится и нужна будет его помощь. Он посмотрел на нее с таким изумлением, будто сама мысль о том, что он ей может быть нужен, была забавной шуткой, и заявил:

— Вот поэтому я и не оставляю номера телефона! Думаешь, мне хочется слышать дурные новости? — И рассмеялся, дружески похлопав ее по руке.

— Но ты же мой папа! — взмолилась Нина, тоже улыбаясь.

— И очень горжусь тобой, — ответил он.

Сколько обид люди носят в себе, думала Нина, пряча письмо на место. Вы редко об этом задумываетесь, но люди, даже Селеста Кратчфилд, с ее многочисленными защитными слоями теплого и мягкого постельного белья, очень уязвимы.

Вернувшись домой, Нина сразу же позвонила матери в Санта-Фе.

— Мам, это Нина, твоя дочь.

— Дорогая, ты единственный человек, который называет меня «мам». Хотя время от времени ко мне действительно обращаются как к матери.

Нина рассмеялась. Нельзя отрицать, что у мамы отличное чувство юмора.

— Как поживаешь?

— Я в порядке, — ответила Нина. — А ты? Долгая пауза.

— Мам?

— Вчера в книжном магазине видела нового Гришэма. Это ведь ты писала предисловие, да?

— Отзыв на полях суперобложки.

— Почти год прошел.

— Мама.

— Ты ведь можешь вернуться на прежнюю работу?

— Не знаю. Я не хочу возвращаться.

— Ну конечно, хочешь, дорогая. У тебя был свой стол. Кабинет. Личный помощник.

— Половина.

— Твое имя упоминали в книгах. Тебя ценили! — Разочарованный вздох.

— О да. Благодарили за краткое изложение содержания на суперобложке. За то, что спрессовала два или три года каторжной работы в три абзаца в надежде, что люди купят книгу только из-за обложки.

— Иногда четыре, разве нет?

— Года или абзаца?

— Что?

— Ты имеешь в виду четыре года каторжной работы или четыре абзаца текста?

— Нина! Послушай, если бы я была богата, я бы все тебе отдала, но, к сожалению, не могу помочь.

— Я знаю. — Всего минуту назад, снимая трубку телефона, Нина не была так подавлена. — Я звонила просто сказать «привет, мама»…

— Это так мило, дорогая.

— Смотрела какой-нибудь хороший фильм?

— Да нет.

— Все еще встречаешься с Морти?

— Нет. Он быстро стал слишком настойчив. Я люблю быть одна. Люблю свою квартиру, свои собственные…

— Это правильно. Но почему бы не иметь милого приятеля, с которым можно сходить пообедать, посмотреть кино, съездить в путешествие, не говоря уж о том, чтобы заниматься сексом? Прошло всего семнадцать лет с тех пор, как вы с папой…

— Так, спасибо, что позвонила. Пока, родная. — Гудки.

— Черт, — бросила Нина, отшвыривая телефон. Ну почему с ней так тяжело?

Нинина мать никогда всерьез не занималась своей карьерой. В юности она мечтала стать фотографом, но, вынужденная зарабатывать на жизнь, стала секретаршей в банке. Потом, когда родилась Нина, она ушла с работы, поскольку, как она всегда говорила дочери, дорожить там было нечем.

— Делай, что тебе нравится, но стань чем-нибудь, — повторяла она, как мантру.

Поэтому, когда Нина бросила работу в издательстве (а мама ею очень гордилась), чтобы посвятить себя выгуливанию собак, бедная женщина пережила потрясение. С тех пор отношения между ними разладились. Мать очень хотела, чтобы Нина была счастлива, а в ее представлении это означало иметь солидную работу и успешную карьеру. Точно так же и Нина желала счастья своей матери, что означало безумно влюбиться и жить долго и счастливо.

Обе хотели друг для друга того, чего боялись никогда не обрести сами. И ни та ни другая даже не пытались взглянуть на жизнь друг друга иначе.

— Ну что, Сэм? — Она потрепала его по морде, а потом, когда пес перевалился на спину, почесала ему живот. — Ну что случилось? А, мальчик? — В его взгляде читалось глубокое знание человеческой природы. И она ответила словами, которые могла сказать только ему: — Я люблю тебя, Сэм. Я люблю тебя.

Глава 5

Миссис Констанс Чэндлер слушала радио, когда в дверь позвонили. Радио она слушала ежедневно, дни напролет. Все подряд, от «1010», «Подарите нам двадцать две минуты», «Мы дарим вам мир», «Утро с Имусом» до Национального радио Палестины, как она его называла, и классики, джаза, бродвейских мюзиклов. Радио было ее приятелем, с которым можно спорить, петь, у которого можно чему-то научиться, от несуразностей которого можно запросто отмахнуться. Она слушала радио за работой, как сейчас, когда принимала ванну, смотрела телевизор, когда готовила палтуса на пару к обеду или тофу с азиатскими овощами на ужин, и за едой тоже слушала. Она не слушала радио, только когда делала укладку каждое утро в салоне «Барретт» (один час) и когда ходила к Марку выпить, каждый день в пять пополудни (от одного до восьми часов, в зависимости от того, с кем там встретится).

Когда прозвучал звонок, ее пес Сафир, пятидесятифунтовый бульдог всего в фут ростом (все говорили, что в таком уродстве есть известная прелесть, но сама она полагала, что уродство есть уродство), поднял голову и, глядя на хозяйку, заворчал. Хозяйка бросила взгляд на часы «Тиффани» над камином.

— Слишком рано для… Еще один звонок. Сафир тявкнул.

— Кто, во имя всего святого… — воскликнула миссис Чэндлер, опуская ручку «Монблан», подарок отеля «Белладжио» в Вегасе, на листок желтой бумаги, который, в свою очередь, покоился на зеленом кожаном блокноте. Она оставалась, возможно, единственным из живущих писателей, который продолжал пользоваться авторучкой. И бумагой. Отодвинув стул начала девятнадцатого века, с раздраженным вздохом она поднялась и подошла к домофону. — Они ведь не начнут терзать меня вновь, Сафир, а? Скажи «нет».

Пес молча смотрел на нее, и его выпученные печальные глаза подтверждали худшее. Она нажала кнопку:

— Да? Слушаю вас.

Отпустила кнопку, чтобы услышать ответ.

— Миссис Чэндлер? — Мужской голос.

— С кем имею удовольствие беседовать?

— Миссис Чэндлер, это Дэниел Магуайр. Две секунды тишины, три.

— Дэниел Магуайр, ваш сосед. Мы встречались на вечеринке у Кайев. Мне, наверное, следовало предварительно позвонить.

Миссис Чэндлер досадливо скривилась. Но, тем не менее, вздохнула с огромным облегчением. Обернулась к Сафиру, который весело вывалил язык.

— Предчувствия не обманули.

И впустила Дэниела Магуайра. Затем повернулась к зеркалу, одернула короткий кашемировый жакет, открывавший декольте до нужного уровня, осмотрела черные шерстяные брюки, поправила бриллиантовую брошь на правом лацкане, подняла руки и осторожно коснулась волос, дабы не испортить сделанную утром прическу. Неплохо для дамы пятидесяти девя… четырех лет, напомнила она себе.

Он, должно быть, бежал по лестнице.

— Мистер Магуайр, как мило! И неожиданно.

— К вашим услугам. И зовите меня Дэниел. — Он протянул ей коробку конфет «Сиз».

— Это жестоко, — улыбнулась она.

— Я был в Лос-Анджелесе.

— Лишь этим город оправдывает свое существование. Как мило с вашей стороны! Входите, прошу.

Она вспомнила вечеринку, где они познакомились, и жаркие споры по поводу шоколада: снобистские аргументы в пользу «Тошер» и «Годива», ее непритязательную любовь к «Херши» и его категоричность по поводу «Сиз», конфет для среднего класса, коробку которых он принес в качестве подарка хозяйке. Он тогда очаровательно обошел гостей, предлагая каждому по конфетке. И с первым же кусочком молочного шоколада с орешками в карамели она пропала, навеки покоренная лучшим в мире шоколадом в простой черно-белой упаковке. А ведь она и прежде пробовала выдающиеся образцы. Друзья из Бельгии, Парижа и Франкфурта присылали ей самые дорогие трюфели, изумительнейшие конфеты, вкуснейшие карамельки и ириски. Но ничто не могло сравниться с продукцией «Сиз».

Она проводила посетителя в гостиную, исполнявшую одновременно роль кабинета. Он присел на красный кожаный диван, она — в кресло-качалку.

Открыв коробку, предложила ему конфеты.

— Благодарю, я мало ем сладкого.

— Как вам не стыдно? Не хотите же вы заставить меня в одиночку съесть всю коробку?

Он улыбнулся:

— Хорошо, но только одну.

Он выбрал темный шоколад, положил в рот, улыбнулся.

«Какой симпатичный!» — подумала она. Он должно быть, лет на двадцать моложе ее. Таких глаз она не припомнит. И довольно высокий. Но что-то в нем было не так. Что же? В прошлый раз, у Кайев, она этого не заметила. Тогда он был невероятно самоуверен, эдакий трудный подросток. Сейчас же невозможно не заметить некоторой сдержанности. Неловкости. По-прежнему сексуален, но несколько чопорен, решила она. Он мог научиться этому у пожилой, опытной женщины.

Для себя она выбрала квадратик молочного шоколада, понадеявшись, что тот окажется с карамелью. Откусила — о да, карамель.

С минуту они посидели молча, пережевывая конфеты.

— Эта картина, — начал наконец Дэниел, — школа Хадсона?

Он встал и подошел ближе, рассматривая. Она улыбнулась. Хм-м-м… да он разбирается!

— Да, — отозвалась она. — Девятнадцатый век, Джордж Иннес. Один из моих любимых художников.

— Да, — заметил он, — и я понимаю почему.

Она смотрела на него, стоящего посреди ее кабинета, восхищающегося живописью, и это напомнило ей времена не столь отдаленные, когда такой же молодой человек был преисполнен к ней такого же обожания. И, опустив ладони на бедра, выпрямившись, чуть наклонившись вперед, она решительно произнесла:

— Позвольте предложить вам что-нибудь выпить. Что вы предпочитаете?

Он обернулся:

— Просто воды, благодарю вас.

— Ну а я выпью водки. Уверены, что не хотите чего-то покрепче?

— Благодарю, нет.

Она поднялась и вышла из комнаты, Сафир потрусил следом. Билли прислушался, звук шагов постепенно удалялся и стих в кухне. Убедившись, что опасности нет, он ринулся к столу. Склонившись над бумагами, с восторгом увидел, что это настоящая рукопись.

Очаровательные старомодные завитушки, но аккуратные и вполне читаемые. Так больше никто не пишет. Никто вообще не пишет, тихонько ухмыльнулся он. Сам Билли настолько привык к клавиатуре компьютера, что в тех редких случаях, когда приходилось писать по-настоящему, рукой — подписывать чек, открытку ко дню рождения, — замечал, что почерк стал едва разборчивым.

Заслышав, как звякают кубики льда в стакане, он заставил себя вернуться к делу. Эту часть своей работы он ненавидел. Подглядывать, вынюхивать, шпионить. Лгать, зачем явился. Прикидываться, что был на вечеринке, хотя благодаря шоколаду с миссис Чэндлер познакомился Дэниел. Но он заставил себя сосредоточиться. Это ради других. И зачастую единственный способ разузнать о человеке. Если эта дама не платит налогов, скрывает, как они подозревают, миллионы долларов, он ее поймает, и весь этот маскарад того стоит. Итак, он принялся читать. Миссис Чэндлер писала о Праге. Видимо, это одна из многочисленных статей, которые она пишет для журналов «Туризм и отдых», «Страна и город», «Путешествия». Недавно она написала о лучших отелях Венеции для журнала «Еда и вино». Великолепная статья, заставившая пожалеть, что у него нет таких денег, чтобы остановиться в одном из упомянутых мест. Это не было простым описанием помещений, обслуживания или расположения. Она рассказывала о завтраке на террасе палаццо Гритти, про матовый свет восходящего солнца сквозь густую утреннюю дымку. Свежевыжатый сок красных апельсинов она сравнивала с напитком богов. Можно было прикрыть глаза и оказаться рядом с ней в Венеции, на утренней террасе, потягивая густой сладкий персиковый нектар. И наблюдать с закрытыми глазами оживленное утреннее движение прямо под ногами. Мусорные баржи, водные такси, лодки, перевозящие доски, продукты, книги и сантехническое оборудование. Колокола Санта-Мария-делла-Салюте на другой стороне канала. Она словно перенесла его туда. Взяла его с собой и в «Киприани», идеальное место, как убедительно доказала она, чтобы прихватить с собой детишек. Детишек! Это за 800 долларов в ночь! Дети в бассейне, дети, играющие на лужайке, дети, бродящие по пляжу в поисках кусочков разноцветного стекла. После утренней экскурсии во Дворец дожей на площади Святого Марка нет лучшего места для игр и проказ.

Однажды он ездил с семейством в Гранд-Каньон в старом трейлере. Это и был, по его мнению, обычный опыт путешествия с детьми. Сейчас он мечтал, как однажды повезет своих детей в Венецию, в отель «Киприани». Черт, он мечтал о том, что у него вообще будут дети, и тогда он поведет их на бейсбол. Очень простые мечты, признался он себе.

Вернемся к основной задаче: он открыл ящик стола. Только скрепки, марки, резиновая лента, все аккуратно сложено. Открыл серебряную коробочку с выгравированными на крышке инициалами. Мелкие монетки. Неслышно метнулся к высокому деревянному картотечному шкафу, выдвинул верхний ящик. Ряды карточек, пунктуально подписанных: различные аспекты путешествия и почти весь мир, от Бали до Занзибара.

Тут послышался скрип старого деревянного пола, хозяйка шла по восточному ковру, устилавшему коридор. Билли закрыл ящик и скользнул на кушетку. В дверях возникла миссис Чэндлер с серебряным подносом, на котором стояли два бокала, вазочка с миндалем и тарелочка печенья. Она поставила все на столик перед гостем, протянула ему стакан воды и присела рядом, помешивая коктейльной палочкой водку в своем бокале.

— Благодарю.

— Ваше здоровье! — Она приветственно приподняла бокал.

— Да. — Он сделал глоток. — Знаете, а я ведь действительно зашел только для того, чтобы вручить вам шоколад.

Она удивленно приподняла бровь.

— Конечно же, очень приятно повидаться с вами, — добавил он.

— Конечно. — Долгая пауза. — Скажите, Дэниел. Могу ли я задать личный вопрос? Что вы думаете по поводу Роджера Клеменса во вчерашней игре?

Он рассмеялся:

— Это не очень личный вопрос.

— Для меня личный, — улыбнулась она в ответ. — Вы не представляете, сколько можно узнать о человеке, если выяснить его отношение к спорту.

— Тогда ладно. Я не смотрел вчерашнюю игру. Но могу сказать, что бы ни делал Клеменс, это замечательно, потому что он, наверное, последний бейсболист, который играет из любви к игре. Он отдает все…

— Всего себя в каждой игре. Полностью согласна. — Она вновь улыбнулась мягкой рассеянной улыбкой.

Билли покраснел. В ней было что-то официальное, старомодное и вместе с тем юношеское. Он чувствовал себя как дома. И одновременно неловко.

— В отличие от этого человеческого недоразумения, Барри Бондса, — добавила она.

— Согласен с вами, — вновь рассмеялся он. — Да вы настоящий фанат!

— Особенно бейсбола. И футбола тоже. Спросите меня что угодно об играх прошлого сезона.

— Что угодно?

Она лишь улыбнулась:

— Хотите сравнить статистику до и после Германа Эдвардса[9]?

— Так необычно для женщины, если позволите подобную политнекорректность.

— Некорректность относится лишь к вопросам политики. Или религии.

Расхохотавшись, Билли внимательно взглянул на нее и произвел пробный выстрел:

— Вы делаете ставки на игру?

Она ответила таким же внимательным взглядом:

— А вот это уже личный вопрос.

— Но вы так много времени проводите в Вегасе…

— Вы, должно быть, читали старые заметки обо мне в «Эсквайре», — осторожно заметила она. — Но это ведь было в прошлой жизни, правда? Сейчас я не путешествую, а пишу о путешествиях.

Он помолчал, прикидывая, надолго ли можно затянуть первое свидание. А потом хлопнула входная дверь.

Сафир тявкнул и помчался или, скорее, поплелся в коридор, заливаясь лаем.

— Сафир! — Она погрозила пальчиком. — Непристойно ведете себя!

— Сапфир? Как драгоценный камень?

— Как колумнист, великий Уильям.

Билли не успел ответить: пес вышел из комнаты и пару секунд спустя вернулся, вывалив язык до полу, а жирное тельце его переваливалось с боку на бок при каждом шаге. По пятам за ним следовал человек. Билли поднял голову. Нина, собачья нянька. В футболке (она что, правда училась в Сорбонне?), шортах и армейских ботинках. Вылитый подросток.

— Привет, миссис Чэндлер. Как чувствуете себя сегодня? Погода чудесная! — Она протянула даме руку.

— Дорогая, вы знакомы… — жестом указала та на Билли, — с Дэниелом Магуайром?

Нина обернулась и увидела его — их разделяли кофейный столик и бульдог. Прошло несколько секунд, прежде чем она смогла оправиться от испуга.

— Вы знакомы. — Миссис Чэндлер переводила взгляд с одного на другого.

— Да, она… — начал объяснять Билли.

— Разумеется, — перебила Нина, — я гуляю с его собакой, Сидом. Э-э… привет.

— Сид? Это Сидней? Забавно…

— Сиддхартха, — поправил Билли.

— Сиддхартха?! — расхохоталась миссис Чэндлер.

Нина тут же присоединилась к ней:

— Здорово, правда? Но это еще ничего. Я выгуливаю Зардоса, Кинга, Эдварда и Уоллис, Стэнли, Оливера…

— Да, это, безусловно, высокий уровень, но Сиддхартха! Дэниел, мы вовсе не над вами смеемся. Мы смеемся…

— Надо мной. — И он тоже смущенно хихикнул.

— Просто вы не производите впечатления претенциозного человека. Как, впрочем, и поклонники Германа Гессе.

— Да это не я так назвал собаку! — Господи, он все-таки вляпался!

— Правда? — заинтересовалась Нина. — Тогда кто же?

— Мой брат. — Попался! Не следовало упоминать о нем. Не нужно, чтобы кто-нибудь знал, что у него есть брат. Но в присутствии Нины он отчего-то терял бдительность, становясь беззащитным.

— У вас есть брат? — переспросила Нина. Что ее так удивляет?

— Я имел в виду: моя сестра.

— Так брат или сестра? Или и брат, и сестра? — Она забавно принялась шлепать себя по щекам, вертя головой туда-сюда. — Мой брат, моя сестра, мой брат, моя сестра.

Она рассмешила его. И рассмеялась сама.

— Ну что же… — Миссис Чэндлер поспешила вернуться к делу. — Сафир наверняка с нетерпением ждет прогулки.

— Я выйду с вами, — заявил Билли. — Я как раз собирался уходить.

Нина посмотрела на свои ботинки. Потом перевела взгляд на Билли, мгновение смотрела ему в глаза, отвернулась. Взяв себя в руки, позвала пса:

— Пойдем, Сафир, пора! — Она наклонилась, цепляя шлейку. — Приятно было повидаться с вами, миссис Чэндлер.

— Мне тоже это всегда приятно, Нина. Дэниел, с вашей стороны было очень мило заглянуть. Еще раз спасибо за шоколад.

И она прошествовала по темному коридору к выходу, провожая Нину, Сафира и посетителя. В дверях Билли подал ей руку:

— Было очень приятно.

— Заходите еще, Дэниел, — ответила она, отвечая на рукопожатие и одновременно желая прикончить себя за эти слова. Парень, возможно, из тех, что обязательно так и сделает, раз ему предложили.

— Увидимся через часок, — сказала Нина.

— Чудесно, дорогая.

Поток горячего воздуха с улицы и яркий солнечный зайчик, отразившийся от лобового стекла автомобиля и ослепивший на миг миссис Чэндлер, заставил ее чуть отступить назад. Но, прищурившись, она наблюдала, как они спустились с крыльца и поспешили к кучке собак, дожидавшихся на тротуаре.

Миссис Чэндлер прикрыла дверь, устало прислонилась к ней, наслаждаясь прохладой темного холла, и произнесла:

— Он один из этих. Итак, они вернулись. Залаяла собака.

— Вот именно, — отозвалась она.

Глава 6

— Девочка из ванной, — произнес Дэниел, стоя двумя ступеньками ниже Нины.

«Вот так! Девочка из ванной?» — подумала Нина, подходя к дожидавшейся ее своре. Она отвязала псов от столба, на котором красовалось объявление: «Даже не думайте здесь парковаться». Черт! Черт, черт, черт! Это даже хуже, чем Собачья Няня! Впрочем, он назвал ее девочкой. Ей понравилось. Когда-то она рьяно боролась за то, чтобы к ней относились как к женщине, особенно в связи с ее миниатюрными размерами. Сейчас же она сочла, что обращение «девочка» подчеркивает: она молода и сексуальна.

— Понимаю. Это проблема. Пьешь и писаешь, пьешь и писаешь. У меня мочевой пузырь размером с монетку. Ношу с собой две бутылки воды, — она кивнула на свой рюкзачок, — и за следующие два часа выпью обе.

Он молча смотрел на нее. Как и собаки, привставшие в ожидании, когда же можно будет двинуться в путь.

— Я знаю каждый общественный туалет в Верхнем Уэст-Сайде. Просто не смогла вчера до них добраться. Простите, ладно?

— И до ванной?

— Что вы хотите сказать? Считаете, мне надо принять ванну? — Она изобразила возмущение. — Слушайте, я принимаю…

Псы дружно уселись на место, высунув языки и тяжело дыша от жары. Несколько пар собачьих глаз уставились на Нину, мечтая немедленно оказаться в парке.

— Нет, нет. Я… вы принимали ванну у меня дома, вчера. — Прозвучало как неопровержимый факт.

Она расслышала, но притворилась, что не поняла:

— То есть я, разумеется, принимаю ванну, обычно в душе. То есть я не принимаю ванну в душе. В душе я принимаю душ. Каждый день вообще-то. — Затем, осознав, что он сказал, подозрительно взглянула на него: — Погодите-ка, вы что, действительно думаете, что я вчера принимала ванну в вашей ванной комнате? — Нина открыла рот якобы от невероятного удивления. — Не может быть. Зачем бы мне делать это?

— Без понятия.

— Послушайте, — игриво улыбаясь и грозя пальчиком, сказала она. — Ну да, я присела на ваш горшочек. Но абсолютно уверена…

Дэниел приподнял бровь, легкая скептическая улыбка прервала ее объяснения:

— Я не делала этого. И кстати, у нас в Америке говорят «понятия не имею». «Без понятия»… Что, на вашей планете сокращают все подряд? — Она улыбнулась, показывая, что шутит.

— Эй, может, прекратим обсуждение деликатных тем? Мы с вами едва знакомы. Она засмеялась.

— Дурацкая шутка, — примирительно сказал он.

— Но забавная, — отозвалась она.

Они смущенно смотрели друг на друга, но собаки беспокоились, непрестанно вскакивая и вновь усаживаясь. Вертелись, повизгивали, скулили, вставали и снова садились.

— Лучше я пойду, — сказал он и двинулся было прочь. Но что-то ему помешало.

— Постойте! — Нина потянула за шлейки. Следующее мгновение длилось целую вечность — так бывает, когда вы знаете, что должно произойти что-то ужасное, однако не в силах это предотвратить. Как сцена на бензоколонке в «Птицах»: ручеек бензина, горящая спичка, лицо Типпи Хедрен, брошенная спичка, полоска огня, ужас на лице Типпи Хедрен, взрыв. Вариант сцены: Нина чувствует натяжение поводка, собаки волнуются, Нина оборачивается взглянуть, поводок Сэди вокруг лодыжки Дэниела, обеспокоенное лицо Нины, Сэди нервничает, в попытке освободиться дергает сильнее, лицо Нины, лицо Дэниела, понимающего, что происходит, Сэди вновь дергает, поводок туже затягивается вокруг ног Дэниела, ужас на лице Нины…

— Эй! Ой! — Дэниел задом плюхнулся на тротуар, прямо в кучу рвущихся и лающих во всю мочь псов. Те мгновенно впали в истерику: среди них опасный незнакомый объект. Они протащили Дэниела фута на три, прежде чем Нина сумела остановить их.

— Э-э, стоять, звери! — закричала она. — Ой, Господи, Господи! Простите!

Она опустилась на колени, распутывая шлейки, помогла Дэниелу подняться и при этом еще пыталась контролировать поведение животных.

— Все в порядке, — бормотал Дэниел, поднимаясь и отряхивая ягодицы. Нина представила, как восхитительно они выглядят под этими мешковатыми полувоенными штанами. Наверное, синяк будет. Край левого кармана оторвался.

— Мне нужно идти, — произнес он.

— Послушайте, мне действительно очень жаль. Ваш карман…

— Все в порядке.

Он словно хотел сказать еще что-то, в глазах читались печаль и нерешительность, но все же отвернулся и ушел. Нина провожала его взглядом. Ей хотелось окликнуть его — черт, хотелось броситься за ним, обнять, убедиться, что с ним все в порядке, — но нужно было забрать еще одну псину, а она уже опаздывала и потому поспешила дальше, не позволяя себе самобичевания по поводу того, что произошло. На это у нее будет достаточно времени позже.

Итак, она шла за Люкой, золотистым Лабрадором Джима Осборна, режиссера-комедиографа. В самом Джиме не было ничего забавного. Как и в том, как он обращался с Люкой. Да, он создавал самые забавные телесериалы, что нисколько не извиняло того факта, что он не допускал Люку в квартиру.

Всем известно, что если вы заводите собаку, она становится членом семьи. Даже если вы этого не хотите. Пес исподволь пробирается в вашу жизнь, на ваш диван, в изножье вашей кровати и глубоко в ваше сердце. Этого невозможно избежать. Если вы не Джим Осборн и ваше сердце не из свинца. В квартире Джима Люка, крупная, мускулистая и энергичная, вынуждена была ютиться в маленькой задней комнатке. Когда Джим обедал в столовой, Люка сидела за загородкой в комнатушке позади кухни. Когда Джим смотрел телевизор, бурно хохоча над собственными шутками, Люка сидела за загородкой в комнатушке позади кухни. И когда Джим спал в своей кровати, Люка дремала на своей подстилке за загородкой в комнатушке позади кухни.

Бесспорно, любое существо, и пес в том числе, кого запирают, не выпускают в большой мир, держат в изоляции, сойдет с ума. Что и произошло с Люкой. Она стала нервной, настоящей душевнобольной собакой, застревала каждой лапой в каждом лифте, кидалась, демонстрируя внушительные клыки, на каждого пса, тянула поводок с яростью пумы.

Поэтому каждый день, забирая Люку, Нина старалась сначала немножко приласкать ее, прежде чем ввести в компанию сородичей. Иногда Джим оказывался дома, в кабинете, шлифуя очередной комический эпизод. В таких случаях ей приходилось пробираться на цыпочках, тихонько, чтобы не прервать поток его блестящих мыслей, проливающихся в компьютер. Когда же его не было, она отваживалась войти и потискать Люку, поласкать ее, пока та не успокоится настолько, чтобы без проблем присоединиться к стае.

Сегодня, открыв дверь, Нина обнаружила, что Джим дома. Она не произнесла ни слова, наученная, что к нему нельзя обращаться, пока он сам не заговорит с тобой. Люка прыгнула ей навстречу, принялась об нее тереться, так что Нина даже вынуждена была прислониться к дверному косяку, чтобы не упасть.

— Привет, девочка, — прошептала Нина, почесывая Люку за ушами, оглаживая ей морду, спину. — Как дела?

Она прицепила поводок к ошейнику и медленно, тихо вышла, бесшумно прикрыла дверь, не потревожив режиссера — обладателя премии Эмми. Всякий раз, безмолвно появляясь в квартире и затем исчезая, Нина испытывала облегчение. Все происходило по такому сценарию, за исключением единственного раза, когда Нина только начинала работать, еще не знала правил и заговорила с Джимом; тот отвлекся, потерял нить сюжета и обернулся к ней, проорав во всю мощь своих легких: «Заткнись, твою мать!» С тех пор и по сей день — только короткий взгляд, но она все-таки боялась входить в эту квартиру. Казалось, однажды она неминуемо не сможет выйти оттуда целой и невредимой.

Впрочем, сегодня удалось уцелеть. Люка присоединилась к компании, дожидавшейся на тротуаре, и все вместе они отправились в Центральный парк. Там все один за другим пописали, потом пописали поверх меток друг друга, потом обнюхали все это дело, немножко устали, а потом гуляли, помахивая хвостами. Собаки не понимали, что сердце Нины до сих пор бешено колотится от встречи с Дэниелом. Пальцы подрагивали, чувства обострились. Но, подумала она, замечают ли собаки волнующий запах форзиции[10] или карапуза, зачерпнувшего горсть земли и деловито толкающего ее в рот, пока мамочка кричит «Нет! нет, нет, нет, Джонатан!»? Увидели ли они больную старушку под красным шотландским пледом в инвалидном кресле, которое катит медсестра в белом халате? Могут ли они осознать, что парочка, расстелившая на траве сине-белую клетчатую скатерть, на самом деле занимается любовью? Видят ли собаки детей, играющих в футбол на пыльной площадке? Отца, везущего на велосипеде детишек — одного спереди, другого сзади? Девушку в голубом бикини, загорающую на розовом полотенце и читающую «Войну и мир»? Что замечают собаки? У них отличное зрение, великолепный нюх, но что они на самом деле видят? Говорят, что мозг собаки по развитию соответствует мозгу двухлетнего ребенка. Это означает, что они должны испытывать любовь, печаль, радость и страх. Но осознают ли они происходящее? Сама Нина вполне осознавала, и сегодня картинки парковой жизни растрогали ее. На глаза навернулись слезы. Жизнь идет, и порой вы сами портите ее себе, как она в истории с Дэниелом, но жизнь идет. И вот оно, подтверждение, вокруг. Собаки, трава, зелень листвы, жара, дети, велосипеды, собачье дерьмо, любовники, жизнь. Что за место! Только в Нью-Йорке, только в этом парке и только если вы соблаговолите это заметить.

Глава 7

Вечером у Нины наклевывалось свидание. Свидания она ненавидела. Как и их отсутствие. Особенно отвратительна была мысль о свидании ровно в день очередного происшествия с Дэниелом. Однако какого черта? Нужно быть открытой для маловероятной возможности, что именно это свидание или любое другое может перерасти в милые, бурные отношения, если не в истинную любовь. Кроме того, обещание есть обещание. Поэтому она заставила себя влезть в любимое — и единственное — летнее платье. Без рукавов, черное, облегающее, точнехонько по фигуре. Впрочем, Нина прекрасно знала, что даже если она тщательно обдумает наряд и обеспокоится тем, чтобы ничего не съезжало, не открывало чересчур много или чересчур мало (а в изысканном платье ей непросто будет сесть в такси или убежать от опасности), время она проведет все равно отвратительно. «Небрежность в одежде» — вот ее девиз.

Она обулась в черные веревочные сандалии, открывающие ее загорелые ноги, а из волос соорудила на затылке хвостик. Из украшений — лишь крохотные бриллиантовые серьги, подарок отца. Пытаясь рассмотреть, как они блестят, когда она, чуть повернувшись, склоняет голову к плечу, Нина вспомнила вечер, когда отец подарил ей эти сережки.

Это был ее восемнадцатый день рождения, и отец посмотрел ей прямо в глаза — ужасно непривычно. Он, казалось, никогда особенно не интересовался ее жизнью, что, конечно же, было не совсем так. В душе он был своего рода цыганом, всегда стремился в дорогу, даже если это означало, как Нина вскоре поняла, отказ от жены, от своих обязанностей, от нее самой. Она так хотела стать его маленькой принцессой (разумеется, в фигуральном смысле, никаких богачей в ее окружении не было), какими ее подружки были для своих отцов. Но он совершенно не желал быть королем. Впрочем, в тот вечер он стоял рядом и держал в руках маленький черный бархатный мешочек.

— Ты скоро оканчиваешь школу. Я очень горжусь тобой. Что бы ты ни выбрала — научиться печатать, выйти замуж или даже поступать в колледж, — я всегда буду гордиться тобой.

Он смотрел на нее явно в ожидании ответа. Но в голове у нее крутилась единственная мысль — «научиться печатать»? Неужели отец не имеет о ней вообще никакого представления? Не знает, что она целый год заполняла анкеты в разные колледжи? Неужто он единственный на свете еврейский папаша, который не настаивает на высшем образовании для своего чада?

— Это тебе. Я люблю тебя, дорогая.

Она открыла мешочек и обнаружила там пару точно таких же бриллиантовых сережек, как те, что он подарил ей два года назад. Голова пошла кругом, словно она испытала сильный приступ дежа-вю или просто сходила с ума. Она изумленно смотрела на отца, ее лицо исказилось от недоумения и разочарования. Он не только дешево ценил ее — «или даже поступать в колледж»? — но так мало о ней думал, что забыл: точно такой же ритуал уже имел место, когда ей исполнялось шестнадцать.

Разумеется, некоторые могут взглянуть на это иначе: отец хоть и рассеянный, но любит ее так сильно, что даже дважды дарит ей одинаковые подарки в попытке выразить свои глубокие чувства.

Но такой подход можно считать идиотским.

Однако она должна была признать: для него это особенный момент проявления родительских чувств. И не собиралась омрачать его. Нина подумала, что обязательно разревется, если попытается что-то сказать, поэтому просто надела сережки.

— Прекрасно, — произнес отец, встал рядом, положив руку ей на плечо, и взглянул в зеркало.

Сейчас, одетая для свидания, она тоже смотрела в зеркало. Как странно… Куда ушло целых семнадцать лет? Куда делся отец? Однажды, вскоре после «вечера второй пары сережек», он просто ушел. С тех пор она виделась с ним, но пальцев на руках вполне хватит, чтобы подсчитать количество их встреч. Нина подняла руку, словно произнося клятву, выпрямилась во весь свой небольшой рост и громко произнесла:

— Нет, я не поддамся предательским чувствам. У меня свидание.

Сэм, примостившийся у ее правой ноги, взглянул на хозяйку, потом на ее отражение в зеркале и еще раз на хозяйку во плоти, прикидывая, которая из них услышит его мольбы. «Дай кусочек. Дай кусочек. Дай кусочек. Пожалуйста! Ну пожалуйста. Печеньице. Конфетку. Чего-нибудь, ради всего святого. Чего угодно. Помираю от голода!»

Она еще раз оглядела свое отражение. Разгладила платье, поправила волосы, улыбнулась. Кожа золотится летним загаром, в каштановых волосах светлые выгоревшие пряди, на щеках свежий румянец. Чуть-чуть помады — и вперед. Она готова к свиданию, если уж не к тому, чтоб любить и быть любимой без опасения расставаний и предательств. Подхватив маленькую черную сумочку (ключи от квартиры предусмотрительно спрятаны в кармашке для мелочи), подделку под «Прада», зато на молнии, она наклонилась чмокнуть Сэма в макушку:

— Вас, мистер, я люблю абсолютно и безумно! — отметив при этом, что не испытывает ни на йоту страха.

Пес жалобно заскулил.

Нина вышла из дома.

На улице было все так же душно, нечем дышать. Как в кастрюле с супом, подумала она. В такие моменты на нее накатывали приступы клаустрофобии, и приходилось останавливаться, чтобы перевести дыхание. В метро Нина перешла с линии на линию и вышла на Лафайет-стрит в Сохо, где должна была встретиться с Зигги Валлерштайном.

Зигги был рентгенологом, они познакомились в кофейне неподалеку от «Тауэр рекордс» пару недель назад. Она закончила с послеполуденными прогулками и отчаянно нуждалась в кофеиновой поддержке в форме прохладного напитка, поэтому нырнула в ту крошечную забегаловку. Потягивая ледяной мокка-латте со сливками, она заметила парня, который сделал заказ. Бросил взгляд в ее сторону и улыбнулся. Она отвернулась. Потом все же посмотрела в ту сторону, но парень уже ушел. Ну и слава Богу, подумала она. Через несколько минут она тоже вышла и направилась к «Тауэр», собираясь купить бродвейскую запись «Игры в пижаме».

Но едва она оказалась на улице, как рядом возник тот самый парень из кофейни.

— Привет, — начал он.

— Привет, — ответила она.

— Куда направляетесь? Можно с вами?

— Полагаю, да.

— Куда же вы идете?

— В «Тауэр».

— Мне нравится ваша футболка.

Нина оглядела себя. На ней сегодня была рваная майка Университета Жестких Сношений. У нее была целая коллекция «университетских» футболок, включавшая в себя 116 реальных учебных заведений и еще кучу дурацких выдуманных из всех пятидесяти штатов, двадцати стран, со всех континентов. Нина гордилась своей коллекцией, хотя та начинала занимать слишком много места в ее небольшой квартирке.

— Глаз не могу отвести.

Она не нашлась что ответить. Но обратила внимание, что он делал пластику носа.

Они дошли до Бродвея и остановились у светофора.

— А что вы хотите купить в «Тауэр»?

— «Игру в пижаме».

— Я люблю «Игру в пижаме»! — слишком громко и слишком радостно воскликнул он. — Это мюзикл, да?

Они вместе вошли в магазин.

— Можно, я куплю его для вас? — предложил он. Нина открыла было рот, чтобы возразить.

— Не отказывайтесь. Позвольте мне сделать это для вас.

После слов «позвольте мне сделать это для вас» она готова была не замечать ни его носа, ни того факта, что в половине четвертого дня парень не на работе, и некоторой нервозности, заставлявшей предположить, что он мелкий кокаиновый дилер. «Позвольте мне сделать это для вас», — повторила она про себя и улыбнулась.

Они отыскали нужный диск, и он купил точно такой же для себя. Из здания они вышли вместе, держа каждый по маленькому желтому пакетику.

Она повернулась, чтобы поблагодарить и попрощаться, но он опередил ее.

— Могу я как-нибудь пригласить вас? — спросил он.

— Послушайте, большое спасибо за подарок…

— Может, в следующие выходные? На этой неделе я работаю, но свободен на следующей. В субботу вечером мы могли бы сходить в кино, поужинать. Как?

Она почувствовала в руке тяжесть пакетика. Ну как можно отказаться?

— Звучит заманчиво. А где вы работаете?

— Я рентгенолог, но сейчас у меня что-то вроде творческого отпуска. Работаю по несколько часов в Институте Рузвельта, в остальное время занимаюсь другими исследованиями.

Например, кокаиновый трафик из Южной Америки, пояснила она про себя.

— Да, меня зовут Зигги Валлерштайн.

Ох, она не антисемитка, но — Зигги Валлерштайн?

— Нина Шепард, — протянула она руку.

Они обменялись рукопожатиями, номерами телефонов, попрощались и разошлись каждый в свою сторону.

— Отличная футболка! — крикнул он, отойдя почти на квартал.

Нина поморщилась, покосилась на диск в пакетике и подивилась, какого черта она только что себе устроила эту дурость.

И вот теперь он ждал ее перед кинотеатром «Ангелика», как они и договорились. С широкой идиотской улыбкой на физиономии с очень маленьким носиком.

— Привет, — буркнула она, изображая приветливость.

— Прекрасно выглядите, — просиял он. — Пойдемте, фильм сейчас начнется.

Фильм оказался одним из тех мгновенно забывающихся изделий, изобилующих наркотиками и обнаженным телом, где героиня с мерзким стонущим голосом — безмозглая идиотка. Но по крайней мере работал кондиционер. Только благодаря ему Нина не уснула.

Благодаря кондиционеру и тому, что Зигги держал ее за руку. Что он себе воображает? Они поздоровались, купили попкорна и диетической колы, нашли два места, но в глубине зала — он был полон — и быстренько обсудили прошедшую неделю. («Много работы». «Нормально».) Но они были совершенно незнакомыми друг другу людьми. Между ними не произошло ничего особенно теплого или сокровенного, или сексуального, что могло бы стать естественным началом подобной близости. С чего он взял, что как только выключат свет, он может — и это встретит одобрение — взять ее за руку?

Нина не хотела задеть его чувства, поэтому не стала убирать свою руку. Но ей было неспокойно, и неудобно, и жарко, а вокруг полно народу, и они сидели не у прохода, так что, возможно, все дело в ее клаустрофобии. Но потом он принялся водить большим пальцем по тыльной стороне ее ладони. Боже, она терпеть этого не могла! Поглаживание напоминало о ее бывшем, который редко проявлял теплые чувства, но стоило им оказаться вместе на вечеринке, как он обязательно клал руку ей на спину и принимался водить ею сверху вниз, слева направо, словно напоминая: «Ты принадлежишь мне. Не забывай, я рядом, и ты моя». Черт! Нина искренне все это ненавидела. Неловко, щекотно, чувствуешь себя как собака, которую треплет по загривку хозяин. Она отдернула руку. Он посмотрел на нее, но она не отводила взгляда от экрана, изображая заинтересованность. Он подождал некоторое время, затем отвернулся. Прошло, казалось, часов сто. Но в конце концов фильм закончился, они вышли.

Но на этом программа не завершилась. Ужин в суши-баре «Блез рибэн». Слишком людно, слишком модно и слишком тесно — душно, крошечные столики и слишком много Зигги. Но острые роллы с тунцом, с бобовыми проростками и аругулой, одновременно сладкие и жгучие, хрустящие и мягкие, почти того стоили.

Зигги говорил много, но в результате на удивление мало рассказал о своей подозрительно неопределенной жизни. Он рентгенолог. Типа. Близкие отношения с отцом — пластическим хирургом (ха!). Иногда. Знает, чего хочет в жизни. Но не совсем точно. Много путешествовал, не уточняя куда. Денег у него много, и тратит он их вовсе не на одежду. А когда он вернулся из туалета, то пошмыгивал и потирал нос.

После этого Нина быстренько сбежала под стандартным предлогом поздно-а-мне-завтра-рано-вставать-выгуливать-мопса. Прыгнула в такси и через двадцать минут была возле дома.

Кто-то стоял на крыльце. Едва Нина вышла из машины, этот кто-то бешено запрыгал и замахал руками:

— Ни-на-а! Это я!

Клэр. Но ведь она должна быть в Калифорнии!

— О Господи! — взвизгнула Нина. — Что ты тут делаешь?

Они обнялись, что было не так уж легко, поскольку Клэр почти на фут выше Нины, но обе стиснули друг друга в объятиях. Клэр отстранилась первой, окинула Нину взглядом, затем вновь обняла, чуть покачивая и смеясь.

Наконец Нина оттолкнула подругу, едва не свалив ее со ступенек.

— Ты вернулась. Черт побери!

— Очень мило. Дай-ка мне это! — Клэр отобрала у Нины ключи, открыла двери и вошла в подъезд. — Ты ни капельки не изменилась с тех пор, как я уехала, это обнадеживает. Ты все такая же. Но, как говорят в Голливуде, это и хорошо.

— Ты собираешься вернуться на работу…

Но Клэр не слушала. Она потащила свои вещи вверх по лестнице, в крохотное пространство конуры пятью этажами выше. Нина устремилась за ней, и вместе, тяжело дыша, шагая в ногу по ступенькам, они добрались до места. Нина, в свою очередь, забрала ключи у Клэр и открыла дверь.

— Собираешься заняться выгулом, да?

Клэр молчала. Потрясенно уставившись на Нинины композиции, она рассеянно трогала бусины, стекляшки, щупала узелки сверху донизу. Медленно переходя от одного к другому, она оглядывала сооружения и действительно внимательно их изучала, как может лишь настоящий друг.

— Нина, это изумительно! — Она обернулась к подруге. — Это ты сама?

— Бога ради, это просто хлам, который я подобрала на улице…

— Слушай, это невероятно! — не унималась Клэр. — Правда, удивительно!

Она повернулась к Нине. Та продолжала хмуриться. Клэр наклонилась, заглядывая Нине в глаза, и строго спросила:

— Что случилось? Давай рассказывай.

Нина молчала.

— Эй, непохоже, чтобы ты хотела оставаться собачьей нянькой до конца своих дней, — настаивала Клэр.

Нина задумчиво приподняла брови.

— Ты же не хочешь этого!

— Конечно, нет! — Впрочем, Нина не была так уж уверена. — Но точно знаю, что не хочу работать.

— Но тебе все равно придется найти работу. Если, конечно, ты не стала баснословно богата за то время, пока я отсутствовала.

Нина печально усмехнулась:

— Но не работа ради работы. Больше никогда! Ходить на службу, иметь начальство, быть всем милой и симпатичной?..

— Это я могу понять. Быть милой и симпатичной определенно не то, что ты хотела бы иметь в качестве повседневной обязанности, — улыбнулась Клэр. Она подошла к холодильнику, налила себе диетической колы.

— И потом, я встретилась с ним сегодня. То есть вчера. И сегодня снова, — пробормотала Нина.

— С кем? Что?

— Угадай.

— С Дэниелом?

Нина кивнула.

— И? — расплылась в улыбке Клэр. Тишина.

— И? Я принимала ванну в его чертовой ванной комнате!..

— Слушай, не ори на меня, я не… ты что?

Нина не смогла себя заставить повторить последнюю фразу.

— А потом являешься ты. Кстати, что ты тут делаешь? Не позвонила, не написала… Вообще не предупредила…

— Погоди минутку! Не так быстро, девочка.

На этот раз «девочка» прозвучало совсем не сексуально. Оно скорее подчеркивало ее незрелость.

— Ты принимала у него ванну? — уточнила Клэр. — В его квартире? Мылась его мылом? Он был дома? Знал, что ты там? Это он предложил? «Почему бы вам не принять ванну?»? — Она перевела дыхание. — Стоп. Давай сначала. И расскажи все.

— Было жарко. Я взмокла и устала. Никого не было дома. Ну и…

Клэр покачала головой, ее золотистые волосы качнулись из стороны в сторону.

— Ни-на-а.

На этот раз Клэр произнесла ее имя с французским акцентом, с ударением на втором слоге.

— Хочешь вернуться на работу?

— Нет, Не сейчас. Скоро. Через пару недель, может, через месяц. Я рада, что покончила с шоу, но мне понадобится некоторое время, чтобы привыкнуть к здешней жизни. Ты же не станешь возражать, если я задержусь подольше?

Нина пожала плечами:

— Но никаких дурацких выходок. Ты просто нарываешься на неприятности!

Пара недель. Даже месяц. Все равно времени недостаточно. Нина обняла подругу:

— Я так рада, что ты здесь. Как насчет бокала вина?

— Я тоже рада. У меня кет никого ближе тебя.

— Знаю. У меня тоже.

— Я вернула-а-ась!

— Ты вернула-а-ась!

И обе визжали, прыгали и обнимались.

Наконец они угомонились и затихли. Нина достала из холодильника бутылку вина, Клэр продолжила изучать композиции.

— Они на самом деле хороши! — Она посмотрела на Нину так, словно видела ее впервые.

— Пошли, — сказала Нина и, прихватив бутылку и два бокала, повела Клэр на террасу. Подруги воссоединились там же, где расстались, словно не было ни минувших двенадцати месяцев, ни трех тысяч миль расстояния между ними.

Глава 8

Странная штука: в три часа утра мир приобретает призрачный лунный оттенок. Все, что в свете дня казалось вполне выполнимым, становится непреодолимым, недостижимым, полным ловушек и опасностей, невообразимо далеким. Нине ничего не оставалось, как с бешено колотящимся сердцем выбраться из постели.

Сэм, разумеется, наблюдал за каждым ее движением со своей красной подстилки, приподнял голову, но, решив, что все в порядке, уронил ее обратно на передние лапы. И вновь уснул, мгновенно, как умеют только собаки и маленькие дети.

Нина вышла на террасу и посмотрела на город, простиравшийся за пространством парка. Полная луна освещала каждый листок на деревьях, и те сияли, словно звезды. Нина смахнула пыль с четырехфутового кирпичного парапета, отделявшего ее от перспективы кончины на тротуаре в сотне футов внизу. Два дня назад эта встреча с Дэниелом. Сегодня вернулась Клэр. В итоге она, Нина, полная дура. Ничего нового, напомнила она себе. Идиотка! Додумалась принимать ванну! Могла просто пошарить там и сям, могла просто пойти в горничные! Она должна покончить с этой ужасной — и рискованной — привычкой немедленно. Он ведь вдобавок адвокат! И запросто мог вызвать полицию. Хуже того, мог подать на нее в суд. Итак, она должна увидеться с ним при более подходящих обстоятельствах. Но как и когда? Его не бывает дома, когда она забирает на прогулку Сида. Привлечь его внимание, заинтересовать собой, вызвать желание познакомиться, используя при этом законные и этичные средства, — вот это задачка!

И Клэр захочет получить обратно свою работу, через пару ли недель, через месяц, не важно. Но скоро! А это стало для Нины всей ее жизнью. Кто предполагал, что она станет собачьей нянькой? Казалось, только вчера она писала тексты для обложек в издательстве «Рэндом-Хаус», препиралась с авторами по поводу артиклей, терпела унижения со стороны вздорных редакторов. И не выпрыгнула из окна, хотя изнывала от скуки и отвращения к миру.

Клэр позвонила в тот самый момент, когда нужна была больше всего. Лучшие друзья понимают нас! И жизнь Нины переменилась. Возврата к прошлому не было. Не то чтобы она хотела всю жизнь заниматься тем, чем занималась сейчас, но, как всегда, трудно планировать будущее, значительно проще предаваться мыслям о прошлом. Чем она и занялась в данный момент.

Определенно не любовь к собакам превратила Нину в самую популярную собачью няньку Верхнего Уэст-Сайда Нью-Йорка. Это не значит, что она не любила собак. Но о своих чувствах к ним она не подозревала до тридцати трех лет, то есть до того времени, как изжил себя ее брак. Тот день, два года назад, она помнила очень ясно. Она шла по Коламбус-авеню со своим вскоре бывшим, который читал ей лекцию о высоком романтизме Луиса Бунюэля, чьими фильмами обязан восхищаться каждый истинно мыслящий человек, каковым он, дипломированный кинематографист и член Менса, безусловно, является (а она, безусловно, нет). И тут маленький бело-коричневый бигль, высунув тонкий розовый язычок, потащил своего хозяина (тот едва не выскочил из ботинок) прямиком к Нине и поднялся перед ней на задние лапы. Обнюхал ее, облизал и даже попробовал сунуть морду под юбку, будто знал, как ей нужно чье-нибудь внимание. И то ли из чувства протеста против сюрреалистических поисков, то ли из желания подтвердить свои антиинтеллектуальные склонности и неисправимую приземленность она опустилась на тротуар, скрестив ноги, чтобы щенок мог вспрыгнуть ей на колени, лизнуть в лицо, радостно повизгивая, а она почесывала ему ушки и загривок. И ей отчаянно понравилось это занятие. Это было так важно и значимо, как будто она только что узнала, что на самом деле лесбиянка. Как можно было прожить тридцать три года и не знать, что так любишь собак?

Возможно, именно это открытие придало Нине решимости бросить мужа. Она поняла, что легко найдет ему взамен гораздо более чувствительное и одухотворенное создание. Просто обратившись в Общество борьбы против жестокого обращения с животными.

Подписание бракоразводных документов стало одним из тех редких событий в жизни, от которого у Нины перехватило дыхание. Ее несостоятельность в любви получила официальное подтверждение. Это наследственное, решила она. Сначала развод родителей, теперь ее собственный. Пережив такую боль дважды, она чувствовала себя гораздо старше собственного возраста и словно превращалась в циничную тетку, мечтающую о любви без реальной надежды ее обрести. Прошел год, прежде чем она вновь смогла нормально вдохнуть.

Нина носила свои разочарования с собой, как рюкзак, набитый всяческим хламом. Тяжело, и, вероятно, лучше было бы оставить его дома, но без привычного груза за спиной она чувствовала себя почти голой. Черт, да она почти гордилась своими невзгодами! Способность перенести их и выжить давала ей гораздо больше самоуважения, чем отсутствие страданий в жизни. И вдобавок производило впечатление на окружающих.

Так что благослови Господь Сэма. Пронзительно-холодным декабрьским днем она оказалась в приюте для животных на Тридцать девятой улице. В тот день она влюбилась, безусловно и бесповоротно, в одиннадцатимесячную псину сомнительного происхождения, предположительно помесь Лабрадора и спаниеля. С Сэмом это была любовь с первого взгляда, и с тех пор она лишь крепла. Да, он только собака. Но раз полюбив, вы пропали навсегда. Насколько же глубокой и искренней должна быть любовь к человеку, чтобы сравниться с подобным чистым чувством!

А потом Клэр, Потная Актриса, как прозвали ее друзья за склонность покрываться испариной во время собеседований, получила крошечную роль в сериале, и ей нужно было на четыре недели отправиться в Лос-Анджелес. Из всех друзей Нины Клэр была самой привлекательной. Высокая блондинка и в придачу блестящая актриса. Такую хотелось бы придушить, если бы не ее качества. Их Нина невероятно ценила: нервная, сомневающаяся в себе и забавная. Видимо, сериалу был необходим именно этот типаж: потеющая при каждом слове милашка. Безумно талантливая и столь же безумно ранимая, Клэр не сыграла множество ролей, для которых была рождена, — Офелия, Нора, Эмма, Элли Макбил. И какая ирония судьбы — смысл жизни и славу она обрела на развлекательном телевидении!

Перед отъездом Клэр нужно было привести в порядок свои дела. Это означало найти себе замену: чтобы свести концы с концами, она выгуливала чужих собак. Кто же, наплевав на карьеру, мог взять отпуск на четыре недели, причем порадоваться смене деятельности и при этом не заскучать и не кукситься, соглашаясь на ничтожнейшую из работ? Работу прислуги, обслуживающего персонала, требующую не мозгов, а лишь обязательности и пунктуальности, пары сильных ног и готовности собирать собачье дерьмо в пластиковые пакетики?

Конечно, Нина. Старая, добрая, верная Нина.

Особенно с тех пор, как она дошла до предела и была готова убить кого-нибудь в собственном офисе. Срочно надо было искать другие способы зарабатывать на жизнь. Той весной весь их издательский дом готовился к публикации крупнейшего, самого значительного, самого захватывающего, лирического, утонченного, исполненного глубины, совершенного — и все остальные превосходные степени, что есть в словаре — романа двадцать первого столетия. Ни у кого, за исключением Нины, не хватало духу признать, что столетие началось всего пару лет назад. И когда она все же совершила этот невероятный подвиг на одном из еженедельных «установочных» совещаний, ответом ей было множество изумленно раскрытых ртов, словно она произнесла нечто святотатственное. Автором книги был сам обаяшка Брит, а роман, в целом неплохой, представлял собой романтическую историю любви художника восемнадцатого века к женщине века двадцать первого (без уточнений). За произведение было уплачено около восьми миллионов долларов, так что на заседаниях и в кулуарах чувствовалось некоторое напряжение.

А у Нины никак не принимали текст для обложки. Она вышла на руководящую траекторию, в ней видели замену боссу (славный, милый, но глуповатый), который через полгода уходил на пенсию. Она хорошо писала, хорошо говорила, однако порой чересчур резко и самоуверенно, и прекрасно разбиралась в вопросах книгопродажи.

Но у нее никак не принимали текст для обложки! Если он нравился автору, его не одобрял редактор. Если все устраивало редактора, недовольны были издатель и автор. А потом это должен был одобрить агент писателя, его жена, начальник отдела продаж, собака начальника отдела продаж… И Нина исправляла, переписывала, выдумывала, приукрашивала…

А текст все равно не принимали. Нина просила еще кого-нибудь написать этот чертов текст — своего помощника, помощника босса, редактора, самого автора, секретаршу в приемной — безрезультатно.

Сколько раз нужно переписать несколько строк, заветные слова на обороте, которые сообщают потенциальному читателю, о чем книга? О, миллион раз, не меньше! Как будто все восьмимиллионные вложения компании вбуханы в эту чертову суперобложку! Нина понимала: в провале книги обвинят именно ее. Успех же будет приписан кому-то другому.

И еще она понимала: так жить нельзя. Да, надо платить за квартиру. Но с таким же успехом можно пойти в таксисты или… в собачьи няньки, черт побери!

Так она в итоге и поступила. Написала текст, который снискал одобрение. Обложку отправили в печать, и все, особенно Нина, с облегчением вздохнули. Впервые за несколько недель она смогла спокойно уснуть.

Но все было тихо лишь до того рокового дня, когда пришел сигнальный экземпляр. С ним необходимо было ознакомиться, прежде чем запускать тираж.

Нина, чей кабинет был в дальнем конце коридора, за углом, услышала пронзительный вопль. Потом раздались тяжелые шаги по коридору, все громче и громче по мере приближения. В дверях показался издатель, с красной, как помидор, физиономией, а из ушей, глаз и рта его, кажется, шел дым. Он швырнул в нее злополучной обложкой и заорал:

— Это самая дерьмовая работа, которую я видел! И вы, Нина Шепард, намерены погубить весь издательский дом! — Он явно забыл, что сам все одобрил, либо изменил точку зрения, либо то и другое вместе, как это нередко бывает у истеричных руководителей.

Прошел почти год, подумала Нина, наблюдая за вертолетом, кружащим над Центральным парком, подобно птице над гнездом. Интересно, что он надеется разглядеть во тьме? Что за опасности, которых Нина даже не может вообразить, кроются там? Впрочем, вполне достаточно и тех, что она может представить. Но будь они невообразимые, немыслимые — она способна переживать и переживала по поводу любых неприятностей. Беспокоиться о неизвестном, бояться того, чего не произошло, страдать из-за того, что могло бы произойти, — здесь Нине было о чем подумать.

Она вспомнила вечер в начале сентября в прошлом году, когда пришла к Клэр за ключами и инструкциями. Был четверг, а в понедельник Клэр отбывала в Лос-Анджелес.

— Здесь график на неделю. У хозяев есть номера твоего домашнего и мобильного телефонов, на всякий случай. Всегда носи с собой мобильник.

Нина молча слушала подругу.

— Это важно, Ни-на-а! Собаки и их хозяева рассчитывают на тебя!

Она так серьезно это произнесут, и «Ни-на-а» прозвучало особенно забавно. Когда же Клэр протянула ей пакет ныне закрытого универмага «Бонвиттеллер», а в нем два десятка конвертов, Нина несколько растерялась.

— Я помню «Бонвит»! — рассмеялась она.

— Ни-на-а, это важно!

— Когда закрылся «Бонвит»? А ты все еще хранишь пакеты. — Чуть прищурившись, Нина ухмыльнулась и набросилась на подругу: — Держу пари, ты хранишь всякий хлам! Твои шкафы наверняка забиты барахлом под завязку. Барахлом, которое ты не решаешься выбросить! Это все твое аристократическое воспитание! Ухватив Нину за рукав, Клэр потащила ее к шкафу и широко распахнула перед ней дверцу. Увиденного Нина не забудет до конца своих дней. Одержимость порядком, маниакальное внимание к мелочам! Шкаф серийного убийцы. На каждой полочке зловещая надпись типа «Двуспальные простыни», «Гостевые полотенца», «Пакеты из магазинов» (тут, безусловно, и хранился пакет из «Бонвит»), и даже «Одеяло для пикника» (видимо, чтобы отличить его от одеяла, которым накрываются). С мыслью «Знаем ли мы вообще что-нибудь о людях?» Нина повернулась к чокнутой Клэр.

— Вот это, — заявила та, скрестив на груди руки и гордо вскинув голову, — и есть мое Аристократическое Воспитание! А теперь слушай.

И Нина подчинилась. Как в старой шутке: «Что вы будете делать с 2000-фунтовой гориллой? — Все, что она захочет».

— На каждом конверте имя собаки. Внутри каждого конверта ты найдешь адрес, номер телефона и инструкции. Например, от дома Коди — ой, ты полюбишь Коди, он такая прелесть! — нет ключей. Привратник приводит пса к выходу. Поэтому, забирая Коди, ты обращаешься к привратнику, а потом возвращаешь собаку ему же. Никогда не отдавай Коди кому-то другому! Песик будет нервничать и испугается. Это очень, очень важно! Слушай дальше!..

Открывая конверт с именем «Вебстер», Клэр бросила взгляд на Нину, чтобы убедиться, что та внимательно слушает.

— Вебстер — особенный пес. Он может гулять в сопровождении лишь двух или трех собак, и никогда вместе с Сэди, который живет в том же доме. Не знаю, что между ними произошло, но эти псы ненавидят друг друга.

— Старинная семейная вражда, вероятно.

— Прекрати, Нина. Это серьезно. Ты что, хочешь, чтобы собаки загрызли одна другую? Тогда слушай меня.

— Клэр…

— Кроме ключей и инструкций здесь есть еще пожелания относительно обращения с собаками. Например, информация, где они любят гулять, нужно их кормить или нет, чем кормить, их привычки… есть ли у суки течка…

— Бога ради, оставь эти тендерные заморочки, это же просто собаки! Собаки, с которыми надо гулять, чтобы они не гадили на восточные коврики своих хозяев. Хозяев, которые так сильно любят своих зверюшек, что водят их в собачью парикмахерскую, но слишком заняты, чтобы просто погулять с ними…

— Тебе многому придется научиться, Нина. Собаки — те же люди.

— Что? — Нина расхохоталась.

— Что «что»?

— Забудь! — не могла успокоиться она.

— Терпеть не могу, когда ты так себя ведешь! — обиделась Клэр.

— Как?

— Эта твоя «я-выше-вас» улыбочка!

— Брось, я же слушаю… Просто ты так серьезна! «Собаки — те же люди»?! — Новый взрыв смеха.

— Ни-на-а… Это серьезная работа! Собаки на тебя надеются. И их хозяева тоже. Если за время моего отсутствия ты потеряешь хоть одного клиента, я…

— Не потеряю. Обещаю. Я очень серьезно к этому отношусь. Правда.

Клэр вручила Нине пакет с конвертами, содержащими всю информацию, которая могла ей понадобиться для начала новой жизни.

Поздно вечером, сидя на террасе рядом с Сэмом, при свете полной луны она изучала инструкции, данные ей Клэр. Вплоть до того момента Нина считала свои отношения с Сэмом нормальными. Она кормила его, гуляла и играла с ним пару раз в день ежедневно. Частенько они играли с мячиком, она позволяла ему спать у себя в ногах, летом они плавали, а по выходным ездили за город. Четыре раза в год она его стригла. Ну ладно, еще она угощала его мороженым. Со своей ложки. Ну и целовалась, то есть позволяла лизать себя в губы. Ладно, еще она с ним разговаривала. Но он так хорошо слушал!

Клиенты же Клэр явно были сумасшедшими, решила Нина, и ей предстоит жить в аду. Она принялась за чтение. Первым шло письмо от Клэр, на бумаге с ее монограммой.

Дорогая Нина!

Привет. Спасибо, что пришла мне на выручку. Я действительно, в самом деле ценю твою помощь. Крайне важно следовать данным инструкциям неукоснительно (именно так!). Пожалуйста, делай то, что велено. Я скоро вернусь и хотела бы получить работу обратно, не потеряв ни одного клиента!!!

В пакете несколько важных вещей. Во-первых, ключи от квартир. На ключах бирочки (умно, правда?) с именем собаки и его или ее адресом. (Некоторые ключи хранятся у портье; некоторые хозяева находятся дома и вообще никому не дают ключи.) Во-вторых, инструкции для каждой собачки в отдельных конвертах, их нужно выполнять непременно. Именно так, как написано! И в-третьих, месячный график, к которому нужно относиться как к библейским заветам. (Если бы ты была религиозна! Ха-ха-ха-ха-ха!)

А теперь подними правую руку и поклянись: ты согласна выгуливать моих собачек в соответствии с приложенным, расписанием в течение четырех недель моего отсутствия. Если ты не можешь этого делать, все равно придется. У тебя нет больничного, выходных дней и отгулов. Только в случае госпитализации или смерти ты имеешь право позвонить моему двоюродному брату Дэвиду по номеру 326-2209. (Ты с ним встречалась у меня на дне рождения. Он тебе еще страшно не понравился из-за дурацких туфель.) Но больница или смерть — твои единственные оправдания: Собаки рассчитывают на тебя, их хозяева тоже, мы все на тебя надеемся.

Ни под каким видом ты не смеешь отступать от инструкций. Следуй им, и все будет хорошо. Увидимся через месяц. Еще раз я всецело признательна тебе за поддержку. Я люблю тебя!

Твоя вскоре-знаменитая (ха-ха-ха!) подруга-актриса (люблю, целую), Клэр.

«Чего еще можно ожидать от женщины, подписывающей полочки в шкафу?» — подумала Нина и налила себе вина. Сэм гонялся за ночной бабочкой. Нина открыла конверт с надписью «Кинг».

Кличка: Кинг

Адрес: 32, Уэст, 88-я улица, дом 2

Телефон: 212-262-3390

Порода: далматинец

Расписание прогулок: пять дней в неделю; три раза в день — утро, полдень, вечер (см. график)

Хозяева: Тереза и Мэтью Квинт

Сведения о хозяевах: очень успешная пара — юрист/биржевой брокер. Кинг — их «ребенок».

Ключи: на связке.

Оплата: наличными, каждый понедельник за всю неделю сразу, оставляют на пианино у входа.

Особые инструкции: если температура на улице ниже 17 градусов, на собаку нужно надеть свитер, который найдешь в шкафу в прихожей в ящике с надписью «Вещи Кинга». Поводок всегда на крючке на внутренней стороне дверцы шкафа. Кормить каждый вечер органической говядиной, она в морозильнике в коробочке с надписью «Обед Кинга». Поставить коробочку в микроволновку, размораживать одну минуту, потом готовить еще одну минуту. Переложить в его мисочку, налить свежей воды в другую. Пустую коробочку выбросить в синее ведерко под раковиной.

Прочее: если Тереза и Мэтью уезжают на несколько дней, они попросят забрать Кинга к себе…

Вот это номер! Чужая собака ночует в моей квартире?! С Сэмом?! О Боже… О Боже! Во что она ввязалась?! Свитер? Органическая говядина? Забрать к себе? Этот чертов Кинг прямо принц какой-то! Нина сняла трубку телефона и набрала номер.

— Алло-о-о, — прозвучал певучий голосок Клэр.

— Ты ничего не говорила о посторонних собаках в моем доме. С Сэмом? На ночь? Никоим образом. Прос…

— Они не посторонние…

— Ладно, незнакомые. Собаки, которых я не знаю. И Сэм тоже. Ты не говорила мне об этом.

— Ну брось, Ни-на-а…

— И эти инструкции… Твоя нудная дотошность их совершенно не оправдывает. Я не считаю себя человеком, который…

— Ни-на-а. Ты обещала, — прохныкала Клэр. — Я собираюсь. У меня утром рейс. А тут ты.

— «И невозможное возможно». Клэр рассмеялась:

— Я знаю, что ты любишь всю эту бродвейскую муть, но тебе определенно необходимо обновить музыкальные цитаты.

— Я не шучу! — В ответ долгое молчание. — Лучше привези мне чудненький подарочек из Лос-Анджелеса. Там на Мелроуз есть маленький магазинчик…

— Я люблю тебя. И буду скучать. Всего четыре недели.

Щелчок в трубке. Она отключилась.

Нина, конечно, выпила слишком много, но конверт под номером два ждал своей очереди. На нем было написано «Люка». Имя приятное.

Кличка: Люка

Адрес: 317, Центральный парк, Уэст-Сайд, дом 22А

Телефон: 262-5784

Расписание прогулок: дважды в день — утро и вечер (не считая множества отдельных просьб в другое время)

Порода: золотистый Лабрадор

Хозяин: Джим Осборн

Сведения о хозяине: Джим — режиссер сериалов, поэтому противный. Не (подчеркнуто четыре раза) разговаривай с ним, если он работает. Это нелегко, поскольку, чтобы забрать собаку, надо пройти через его кабинет.

Ключи: у привратника.

Оплата: наличные каждый понедельник в конверте на крючке, где висит поводок.

Особые инструкции: всегда входи с черного хода. Тебе придется пройти кабинет Джима, чтобы забрать собаку, которая всегда сидит в прачечной рядом с кухней, за загородкой, чтобы не ходила по квартире. Не корми эту собаку, если об этом специально не попросят.

Прочее: Люка очень милая, но очень нервная. Она может прыгнуть на тебя и…

Нервная, одинокая, изголодавшаяся по вниманию, вообще изголодавшаяся собака. «Бедная Люка. Бедная я», — думала Нина.

Клички: Эдвард и Уоллис

О Господи! Англофилы с собаками, вздохнула Нина.

Адрес: 278, Центральный парк, Уэст, дом 8F Телефон: 262-7118

Расписание прогулок: дважды в день, с понедельника по пятницу — утром и днем

Порода: таксы

Хозяева: Селеста и Джордж Кратчфилд

Сведения о хозяевах: Селеста — искусствовед, работает в «Сотбис», Джордж — банкир. Оба англофилы.

Привет.

Ключи: на связке.

Оплата: ежедневно наличными, оставлены на столике у входа.

Поводки: собаки принесут их тебе. Хозяева прячут их каждое утро и настаивают на том, чтобы собачки сами нашли. Такая игра.

Звучит забавно.

Особые инструкции: собаки предпочитают британский акцент и лучше слушаются, если обращаться к ним именно так.

Эдвард и Уоллис — королевское семейство, королевский скандал, прямо королевская заноза в заднице! И обращаться к ним надо, как к королевскому пудингу, с британским акцентом. «Не изволите ли прогуляться?» Впервые Нина поняла, почему люди заводят кошек.

Кличка: Сиддхартха

Это ведь шутка, правда?

Но я называю его Сид

«Мне гораздо лучше».

Адрес: 14, Уэст, 91-я улица, дом 12А Телефон: 267-8833

Расписание прогулок: с понедельника по пятницу, полдень, утро и вечер, когда потребуется Порода: веймаранер

Зиг хайль! Неужели люди не подозревают, что можно взять дворняжку из приюта?

Хозяин: Дэниел Магуайр

Сведения о хозяине: абсолютная прелесть! Юрист! Холостой! Но я никогда его не видела, потому что гуляю с Сидом только тогда, когда он сам не может.

Такова жизнь.

Ключи: на связке.

Поводок: на столе в прихожей.

Оплата: каждую пятницу на том же столе.

Особые инструкции: никаких, правда. Сид славный и хорошо воспитан. Если нужно будет погулять с ним дополнительно, Дэниел позвонит.

Но это было тогда. А вот настало сейчас. Четыре недели превратились в четыре месяца, потом в шесть, потом в девять. И вот Клэр дома. Нина была взволнована. Клэр — единственная подруга, с которой они понимают друг друга с полуслова. Но с другой стороны, Клэр вернулась. Нина безутешна. Если придется вернуть Клэр ее работу, что делать ей? В тишине ночного города гул мыслей казался особенно громким. Почему-то именно сегодня было особенно тихо: ни сигналов машин, ни стрекота вертолета, ни криков, ни звуков сирен. Лишь тамтам сердца звучал в ее ушах. Какого же она сваляла дурака! Лишила себя, видимо непоправимо, возможности познакомиться поближе с Дэниелом или, точнее, дать ему шанс узнать ее, и, если повезет — она никогда не произнесла бы вслух подобной глупости, но вполне может помечтать, — в нее влюбиться.

И еще. Нужен иной подход. Она могла бы придумать миллион причин позвонить ему или встретиться с ним, но все равно останется собачьей нянькой, работающей на Хозяина, помощницей, подручной. Нет, она должна встретиться с ним вне контекста прогулок с собакой. Возможно, вообще вне контекста собственной личности.

И тут она услышала! Саксофон. Нет, тромбон. Точно, тромбон. Мелодично и печально. Живой звук, играли где-то в квартире. Звук медного инструмента лился через открытое окно, стекал вниз с третьего этажа здания в двух кварталах отсюда, огибал пару углов и вновь поднимался на пять этажей вверх, над кирпичным парапетом, на террасу к Нине и прямиком в ее душу и сердце. «Что это?» — недоумевала она. Она слушала, не отводя взгляда от луны, воображая, что видит не плоский диск, а объемную, в трех измерениях, фигуру. Она слышала ударные, которые звучали нежно, словно скрипка, лирично выводя мелодию. Нина в жизни не слышала ничего подобного! И фортепиано, да, великолепно. Но только тромбон звучал вживую, обращаясь непосредственно к ней сквозь бездну ночного Нью-Йорка.

Глава 9

В работе собачьей няньки много неприятных моментов. У вас фактически нет коллег, за исключением других собачьих нянь, которые по большей части персонажи странноватые. Ваши клиенты — неважные собеседники, хотя послушно выполняют команды «сидеть» и «стоять». А еще приходится собирать собачье дерьмо, что в случае с восьмидесятифунтовым Лабрадором задачка, мягко говоря, не пустячная. А порой с вами обращаются как с собачьим дерьмом, и неизвестно, что хуже: подбирать или быть тем, что кладут. Вдобавок эта профессия не из престижных. Никто всей душой не стремится в собачьи няньки.

Но самое ужасное, к чему труднее всего привыкнуть и что надо преодолевать изо дня в день, — это необходимость вылезать из постели ни свет ни заря. Независимо ни отчего, каждый божий день, если только каким-то чудом вам не нужно выгуливать собак с утра — а так не бывает. В этом-то все и дело. Собачьи няньки гуляют с собаками, когда все остальные не желают этого делать.

В дождь или зной. Семь дней в неделю. Невзирая на похмелье, болезнь, депрессию или просто усталость. Плюс к этому вам приходится сражаться с капризными собаками и отмороженными клиентами и потенциальной возможностью потерять работу. Какая гадость, думала Нина следующим утром, когда было чересчур… да вообще все чересчур, чтобы вставать. Может, дело было в последнем свидании накануне (когда наконец она научится доверять инстинктам и не встречаться с мужчинами, которые сделали пластику носа?), или несвежих суши (она представила, как глисты пробираются из желудка в кишечник и обратно), или дефиците сна (она читала, что от этого можно даже умереть), или в ливне за окном (а на термометре при этом тридцать два градуса). Возможно, причина в том, что она столкнулась с Дэниелом у миссис Чэндлер. Или в том, что он шлепнулся на задницу. Или в заднице, в которой оказалась она сама. Одно из вышеперечисленного. Все вышеперечисленное.

С кровати она могла рассмотреть небо — если лечь на дальний левый край, свесить голову с матраса, вытянуть шею, развернуться лицом к потолку, так чтобы голова почти касалась пола. Под таким углом она могла разглядеть квадратик неба над стеной соседнего дома. Сегодня утром, в 5.45, оно было золотисто-коричневым; восходящее солнце пробивалось сквозь облака, смог и дождь.

Нина рывком переместилась обратно на середину кровати и уставилась в потолок. «Черт побери, — сказала она себе, — мне нужно вставать, а я в чудовищно дурном настроении».

Словно услышав ее мысли, на кровать вскочил Сэм и уютно устроился прямо на ее животе. Она едва среагировала, просто чуть отодвинулась, чтобы было удобнее. Он положил ей лапу на плечо. Она ее убрала. Он лизнул ей щеку. Она вытерла. Он принялся мордой толкать ее голову. Не обращая внимания, Нина продолжала смотреть в потолок. Пес подождал пару секунд, а затем, словно устав от ее безучастности, медленно встал, намереваясь спрыгнуть с кровати, и демонстративно повернулся к ней задом. Но то был просто розыгрыш — неожиданно он прыгнул, совершив поворот на сто восемьдесят градусов, и ловким движением плюхнулся на нее сверху. В глубине души Сэм явно был цирковым артистом.

Нина крепко обхватила рычащую морду, притянула поближе и расцеловала. Затем, с тяжким вздохом прерывая момент счастья и возвращаясь к своим страданиям, она села, столкнула Сэма на пол и поплелась в душ.

Сегодня все было тяжким трудом: вымыть голову, побрить ноги, выбрать белые носки. Каждое решение, каждое движение требовали гигантских усилий. Словно плотный душный воздух каким-то образом заполнил ее изнутри. Уныние — вот что она испытывала. Медленно и вяло — так она двигалась — и безразлично оделась, приготовила себе кофе и тост. Хлеб «восемь злаков», не потому что помешана на здоровом образе жизни, но он действительно вкуснее упакованной в целлофан дряни из «цельной» (да, в этом Нина была как Мэрилин Монро) пшеницы. Откусила кусочек. Прожевала. Подумала, что пора покрасить стены в квартире. И от мебели своей она устала. Откусила еще кусочек. Композиция, над которой она работает, отвратительна, нужно выбросить ее как можно скорее. Откусила еще кусочек. Нужно что-то сделать с так называемой спальней. Добавить цветовой акцент. Коврик, что ли, купить или что-нибудь в этом роде. Ткань просто ужасная. На окнах жалюзи, даже покрывала симпатичного нет на кровати. Как в тюремной камере. Нина глотнула, глянула на часы. О черт! Из-за всей этой тягостной возни, приступов ненависти к миру она теперь опаздывала. Чтобы погулять с Сэмом, не оставалось времени, значит, придется брать его с собой и гулять со всей утренней сворой.

Нина выплеснула в раковину остатки кофе, судорожно затолкала в рот тост, схватила рюкзак, прицепила к ошейнику Сэма поводок, и вдвоем они вылетели на улицу.

Жара обрушилась на них подобно тонне кирпичей. Дождь прекратился, но при температуре выше тридцати и почти стопроцентной влажности этого заметно не было. Намокаешь, как под дождем. Пока Нина пыталась выровнять дыхание, Сэм тащил ее к парку. Воздух, с трудом проникавший в горло, смешался с застрявшим там кусочком хлеба, и Нина закашлялась. И остановиться уже не могла. Такое предательское щекотание на задней поверхности гортани настигало ее в худшие моменты жизни — на собраниях, у врача, в библиотеке, в самолете, — когда задыхаешься, и слезы градом, и лицо багровеет. И вот сейчас то же самое.

Она кашляла почти до рвоты, задыхалась и багровела в двух шагах от Центрального парка, а ее пес сходил в это время с ума: прыгал, толкал ее лапами в грудь, едва не ронял на асфальт, но ничего не помогало. Нина сбросила рюкзак, едва не оторвав застежку, вытащила бутылочку с водой, сделала глоток и, открыв наконец доступ потоку воздуха, со свистом вдохнула.

Строитель, толкавший поблизости тележку с досками, заботливо осведомился:

— Ты в порядке, милашка?

Физически не в состоянии развернуто донести до него мысль «Не называй меня милашкой, урод», она мучительно прохрипела:

— Да, спасибо.

Теперь, когда снабжение организма кислородом наладилось, можно было продолжать путь. Первая остановка, Люка. Господи, взмолилась Нина, одна надежда, что Джим еще спит! Она оставила Сэма с привратником и поднялась наверх. Постучала в дверь черного хода. Тишина. Тихонько, как всегда, буквально на цыпочках, она вошла. Джима в кабинете не было. Люка лежала на своей подстилке в крохотном закутке за загородкой.

Зачем люди заводят собаку, если не хотят, чтобы она стала членом семьи? Всякий раз, приходя за Люкой, Нина задавала себе этот вопрос. Должен же быть какой-нибудь чертов закон! Пусть бы люди сдавали экзамены, доказывая, что могут быть хорошими хозяевами своим собакам, и, может, этот экзамен даже определял бы, какой именно пес подходит данному человеку.

У Люки была веревочная игрушка, этакая для «перетягивания каната». У Нины эта штука стала своеобразным измерителем Люкиного счастья. Если она была на том же месте, где ее оставили в последний раз, значит, Джим не играл с собакой.

И на этот раз игрушка валялась ровно на том же месте, где Нина положила ее накануне.

Завидев Нину, Люка подняла голову. Потом ее задние ноги выпрямились, хотя вес тела сосредоточился на передних. Поднимаясь таким способом, Люка напоминала верблюда. Она выпрямилась, встряхнулась и неловко заковыляла к Нине, бешено виляя хвостом.

— Минутку, девочка! — Нина никак не могла открыть загородку. — Чертова защелка…

Люка начала терять терпение и положила лапы сверху на перегородку. Нина оттолкнула ее и продолжала возиться с задвижкой. Пока перегородка просто не рухнула. И Нина уже знала, что будет дальше.

— Эй, там! Какого… — Джим, видимо, проснулся и орал из спальни в дальнем конце квартиры. — Заткнитесь вы все там!

— Скорее, девочка, — шепнула Нина Люке. И громче Джиму: — Простите! — И вновь Люке: — Пошли!

Как только она открыла дверь, Люка выскочила и пулей помчалась по лестнице. Нина даже не успела прицепить поводок.

В вестибюле Люка едва не сбила с ног пожилую даму с палочкой. Потом несколько раз проскакала вокруг пуделя, от чего тот запутался в поводке, к досаде хозяина, толстого дядьки, который, казалось, умрет на месте после прогулки вокруг квартала — этого расстояния явно недостаточно для пуделя, которому необходимо много бегать и играть. Нина протянула толстяку свою визитку, ловко вытащив ее из заднего кармана, прикрепила Люкин поводок, схватила Сэма и, бросив привратнику короткое «спасибо», вышла.

Теперь с Сэмом и Люкой она отправилась за Кингом, избалованным далматинцем Квинтов. Сэма и Люку она привязала у входа под пристальным взглядом портье.

Сегодня утром что, все еще в постели? Все, кроме Нины? Квинты определенно там, ибо Нина услышала, как они занимаются любовью. Когда она вошла, Кинг бесновался возле закрытой двери хозяйской спальни. Он наверняка тоже все слышал. Чтобы не слышать этих воплей, нужно быть глухим, как старый бигль Боно по имени Че. Хотя Кинг не мог доподлинно уразуметь точный смысл слов «О Боже, трахни меня, детка!», общее направление он явно ухватил.

Едва Кинг присоединился к Люке и Сэму, начался маленький собачий Вудсток. Слишком много энергии на сравнительно небольшом пространстве. Потребовалось некоторое время и немалая сноровка Нины, чтобы угомонить псов.

В компании Кинга, Люки и Сэма Нина поспешила за Эдвардом и Уоллис Кратчфилдов. Даже эти два хорошо воспитанных маленьких песика вели себя чудовищно. Словно в каждого вселился злобный собачий монстр и теперь норовил вырваться на свободу. Ладно, даже если и не пришелец, но что-то же делало псов неуправляемыми? Погода? Или полная луна, скрытая в это время суток? Или собаки, будучи чуткими, интуитивными созданиями, реагируют на нервное, взвинченное состояние Нины?

Что бы ни было причиной, наверняка этого не узнаешь. Но когда Нина собрала еще шестерых, так что общее количество четвероногих достигло одиннадцати, оказалось, что все они сегодня встали не с той лапы. Все были раздражительны, капризны и нетерпеливы. Наблюдавшие собачью драку в то утро были убеждены: в животных вселилась потусторонняя сила.

Все начиналось так.

Как любая опытная и компетентная собачья нянька, Нина знала, что правильное расположение собак — это все. Как распределение мест за банкетным столом на тех званых обедах, где она не бывала, может сделать беседу захватывающе интересной или невероятно скучной, превратить интеллектуальную политическую дискуссию в бездарную перебранку провинциального либерала и неоконсерватора, так и распределение собачьих мест на прогулке является делом серьезным. Выбор правильной позиции для собаки означает выбор между мирным променадом и скандалом с нанесением увечий. Последнее и произошло этим утром.

Пребывая в мрачном, рассеянном, заторможенном состоянии, практически в ступоре, Нина совершила роковую ошибку. Она повела Люку рядом с Кингом, а Эдварда слева от нее, далеко от Уоллис, оказавшейся крайней на правом фланге. Нина все перепутала.

И клиенты взбунтовались.

Эдвард каждой мышцей своего тельца рванулся к Уоллис. Люка прилагала все усилия, чтобы отодвинуться подальше от Кинга, который визжал, рычал и напрыгивал на нее.

Но всему причиной стал маленький лхасский апсо, встретившийся им на пути. О конечно, многие считают апсо прелестными. Но люди сведущие понимают: эти зверьки — настоящие Псы Из Преисподней. Вас не должны обманывать ни размер с орешек, ни крошечные черные глазки и носики, ни чудные маленькие розовые язычки, ни пушистая белая шерстка, ни восхитительно забавная мультяшная походка. Они — реинкарнация собаки дьявола. А их хозяева в девяноста девяти процентах случаев — слуги сатаны. Для них нет собак очаровательнее, достойнее, важнее, умнее, милее, лучше, чем их собственные. Подобно родителям, считающим своих отпрысков безупречными, хозяева апсо полагают забавным, когда их маленькое чудовище подпрыгивает и царапает вас, мечется между ваших ног, запутывая вас в своем поводке, кусает за руки, если вы пытаетесь его погладить. Или, как случилось сегодняшним утром, с пронзительным тявканьем влетает в середину собачьей стаи. А хозяин в восторге хохочет, наблюдая за своим безупречным маленьким монстром.

Псы взбесились. Люка бросилась на Кинга, Эдвард тяпнул Сэма, Уоллис прыгнула на Люку и даже умудрилась вцепиться зубами ей в загривок, вынудив Люку рвануться к Сафиру. Дело кончилось бы кровопролитием, не приведи Нину в чувство Сэм, который потянул всю свору прочь, подальше от лхасского апсо. Потом Нина восстановила правильный порядок в стае, усадила собак, подкупила их печеньем и дала каждому двухминутную передышку за недостойное поведение.

Глава 10

И после всего этого нужно было зайти еще в одно место: Че на Восемьдесят пятой улице, между Центральным парком и Коламбусом. Визит к Че с кучей собак всегда доставлял беспокойство, поскольку Че жил в громадном пятиэтажном таунхаусе. Привратника там, естественно, не было, и Нина вынуждена была привязывать собак одних на улице, пока сама заходила в дом. Но сегодня, учитывая настроение псов, это стало бы воплощением ночного кошмара. Она разделила Кинга и Люку, создав две собачьи группы, которые надо было привязать к разным деревьям. Завязав на каждом поводке скользящий узел, она осторожно отстегнула у всех собак шлейки (поочередно), обмотала их вокруг дерева и прицепила обратно к ошейникам.

После этого можно было идти за Че. Обычно в это время дня Боно бывал в школе, но как только наступило лето, ему нечем стало заняться. Отец на работе, мать — бог знает где. В жизни этой семьи Нина ничего не понимала. Богаче Креза, родители Боно не были совершенно к нему равнодушны, просто совершенно по-своему расставляли приоритеты. Отец, Ричард Армстронг, был общественным деятелем и лоббистом. Курсировал между Гарлемом, где было сосредоточено большинство его организаций, и Вашингтоном, где обретались деньги и власть. Ричард Армстронг являл собой образец представителя либералов нового тысячелетия. Работал ради обездоленных и бесправных, но одевался при этом от Армани. Пил шампанское на вечеринках с законодателями моды и политическими «серыми кардиналами», добывая приличное недорогое жилье для бездомных и рабочие места для безработных. Разъезжал на дорогом «БМВ», но не находил времени поиграть с сыном в бейсбол.

Мать, Филлис Баттерман Армстронг, была сумасшедшей фанаткой группы «Ю-Ту». Как правило, замужние женщины за пятьдесят не бывают безумными поклонницами музыкантов, но, тем не менее, эта дама опровергала сей факт. Она присутствовала не только на всех концертах группы, но и на репетициях, на репетициях репетиций, на церемониях награждения и всех благотворительных выступлениях Боно[11] в Америке или. Европе. (Она бы последовала за ним и в Африку, и в Южную Америку, но этому Ричард решительно воспротивился, ибо она была как-никак матерью.) Нина никогда не забудет, как Филлис рассказывала о последней церемонии вручения «Грэмми», где ей удалось всеми правдами и неправдами получить работу по рассаживанию гостей. Каким-то образом она умудрилась усесться на место Боно, пока тот был за кулисами, и тут объявили лауреатов. Когда Боно не оказалось в числе победителей, Филлис вскочила с места и крикнула: «Нас обокрали, Боно! Нас ограбили!»

И, встряхивая прической, одну руку прижав к бедру, обтянутому джинсами «Дизель», вторую — к груди, украшенной цепочкой «Миу-Миу», она с придыханием рассказывала Нине, как они с Боно встретились взглядами.

— Он посмотрел на меня! И я знала, как важно для него увидеть, что среди его фанаток есть те, что носят «Прада».

Единственным ребенком в этой семье был Боно Ван Баттермаи-Армстронг. Боно — угадайте, в чью честь, Ван — в честь Моррисона[12], Баттерман, как мама, и Армстронг, как папа. Единственного пса, Че, назвали в честь латиноамериканского революционера шестидесятых. Кота — Эйнштейна — по имени, если не можете сообразить кого, вы определенно не тот, за кого себя выдаете.

Каждый божий день, приходя из школы, Боно смотрел телевизор. Детективы, эксцентричные комедии, мюзиклы и мелодрамы. Приключения, боевики и фантастику. Все подряд. Даже фильмы для детей. Сейчас, когда школа закрылась на лето, он просиживал перед экраном с утра до вечера. Боно был, вероятно, единственным ребенком в Нью-Йорке из семейств с таким уровнем доходов, который не поехал в загородный дом, или не брал уроки тенниса, или не бродил по Итальянским Альпам. По неизвестной причине он все лето бездельничал.

Нельзя сказать, что родители оставили его одного. Да, людьми они были достаточно пожилыми, Боно родился, когда обоим было уже за сорок. И изменение образа жизни, чтобы приспособиться к нуждам ребенка, не входило в их жизненные планы. Поэтому у них была Мелисса, нянька, которая целыми днями читала — обычно журналы «Мы» или «Вог», но время от времени убогие романы или учебник психологии, поскольку училась в Колумбийском университете, — и нимало не беспокоилась тем, чтобы поиграть в шахматы, или погулять, или просто поговорить с восьмилетним мальчишкой.

Накрепко привязав собак к дереву, Нина поднялась по ступенькам дома Армстронгов и открыла массивную красную дверь. Оказавшись в вестибюле, она окликнула:

— Привет? Э-эй, привет! Че?

Собаки не было видно. И не слышно цоканья коготков. Ни лая, ни скулежа. В свои пятнадцать лет Че был глух, как тетерев, так что Нина и не ожидала ответа на свое приветствие. Но обычно она находила его спящим на паркетном полу в прихожей.

— Че, куда ты подевался, черт побери?

Не дождавшись ответа, Нина заглянула в гостиную — персидские ковры, книжные полки от пола до потолка, глянцевые журналы на низком столике и живопись на стенах. Она подошла к роялю. Как интересно: среди этюдов Шопена и инвенций Баха — последний бестселлер Даниэлы Стил. Ха! Наглядное доказательство отупения Америки, как попенял бы жене Ричард, застань он ее за чтением сей книжки, наглядного доказательства духовного оскудения. И письмо из Белого дома на крышке рояля. Нина протянула руку и уже готова была открыть конверт, как вдруг из-за стеклянной двери выскочил Боно. В руках он держал Че, который заливисто залаял.

Подпрыгнув на месте от неожиданности, Нина пристыдила Боно:

— He смешно. Ты меня до чертиков напугал! — Прижав руку к груди, она старалась успокоиться.

— Вы как будто слушаете государственный гимн, — хихикнул Боно, опуская пса на пол. Че медленно повернулся пару раз, замер и, высунув розовый язычок, с надеждой устремил взгляд черных глаз-пуговок на Нину, радуясь возможности сбежать отсюда. Боно переводил взгляд с Нины на письмо и обратно.

— Вы, конечно, не давали клятвы не читать писем от президента.

— Замолкни, малявка! — расхохоталась Нина. — И вовсе я не читала письма!

Не обращая внимания на ее оправдания, он продолжил:

— Ладно, я прочту его вам.

Теперь она не стала обращать внимание на его слова.

— Кстати, а что ты делаешь дома? Тебе что, некуда поехать на лето? За город, к примеру?

И лишь в этот момент из кухни вышла Мелисса, с книжкой в одной руке, и с тарелкой — в другой.

— Привет, Нина, — сказала она и плюхнулась на диван.

— Здорово! — Что-то такое было в Мелиссе — ее невозмутимость, особенно странная для студентки, ее надменность, сумка «Гермес», — почему Нине хотелось нахамить ей.

— Представляете, что за ребенок? Ему, видите ли, нездоровится, поэтому я должна быть тут к восьми утра!

— К восьми! Бог мой, как возмутительно! Вам определенно недостаточно для этого платят, — откомментировала Нина пассаж.

— К счастью, у меня сегодня нет занятий. — Она повернулась к Боно и продемонстрировала ему свою книжку, словно церковный служка Библию. Нина заметила, что это «Дневники няни». — Тебе повезло, что у тебя такая няня, как я.

— Пресвятая Богородица, Матерь Божия! Ты моя няня? А я-то думал, все это время я считал, что ты моя… моя… мамочка! — Мальчуган сделал вид, что сейчас горько разрыдается.

Громко фыркнув, Мелисса раскрыла книжку.

— Ладно, а что с тобой на самом деле? — покатываясь со смеху, спросила Нина.

— Простудился. Сильно. Хотите посмотреть мои козюли? — И он потянул палец к правой ноздре.

— Нет, я не хочу любоваться твоими соплями. Это противно. Тебя что, родители ничему не учили?

— «Я ничего не знаю про роды, мисс Скарлетт».

Нина расхохоталась:

— «Унесенных ветром» ты смотрел.

— «Вы смотрите на меня?»

Она вновь рассмеялась.

— «Вы смотрите на меня?»

— Боже правый, «Таксист»? Но тебе ведь только восемь!

— С половиной.

— Ну вот что, — решительно распорядилась Нина. — Довольно телевизора! Больше никаких фильмов. Давай-ка я покажу тебе кусочек настоящей жизни. Ты не настолько болен, чтобы не прогуляться немного. Погода на улице чудесная.

Оба посмотрели в окно, затем вновь друг на друга, понимая, что Нина дурачится.

Но Боно тем не менее натянул кроссовки, прицепил к ошейнику Че поводок, и они вышли, оставив Мелиссу в одиночестве просиживать толстую задницу (на самом деле она была не такой уж толстой, но должна была таковой быть!) за чтением книги, в которой она найдет себе оправдание.

Когда Боно, Че и Нина появились перед заждавшейся их компанией, псы уже начали проявлять беспокойство. Мягко говоря. Они завывали, лаяли, рычали, вертелись на месте, пытались догнать собственные хвосты, фыркали друг на друга, тявкали, скалили зубы, шерсть на их загривках поднялась дыбом, глаза горели. В полной готовности к следующей драке.

Как только к этому сборищу присоединился Че, ситуация практически вышла из-под контроля. Они рванули вперед, словно участники собачьих бегов, и потащили Нину и Боно к Центральному парку, как будто от этого зависела их жизнь.

Когда они пересекали улицу, на них едва не наехал ярко-желтый «хаммер».

— Болван в «хаммере»! — завопил Боно. Нина, смеясь, заметила:

— Осторожнее. Его машина больше твоей.

— Только болван может ездить в такой машине. «Я не боюсь никаких монстров!»

Нина смеялась, не переставая.

— «Охотники за привидениями»!

— «Я знал! Не верю, что ты думал, будто я не знаю», — подхватила Нина, заставив, в свою очередь, Боно расхохотаться.

Когда они добрались до парка, собаки тянули поводки так, будто на финише их ждал бифштекс.

— «Эй, парни! Скорость на парковке не выше шести миль в час!» — радостно вопил Боно.

Засмотревшись на него, Нина даже споткнулась о заднюю лапу Сэма.

— «Инспектор Гаджет!» — продолжал резвиться Боно.

Собачья площадка располагалась к югу от пруда. Эта часть парка была гораздо ниже центральной, единственный путь туда вел по бетонной дорожке со множеством ступенек. В нормальном состоянии собаки преодолевали лестницу, степенно шагая вниз одна подле другой.

Сегодня же они помчались, прыгая через несколько ступенек сразу, уши развевались по ветру, Нина и Боно с трудом поспевали за ними. Нина еле удерживала поводки, Боно кричал «Даешь!». Нина любовалась им: русая дурацкая челка прилипла ко лбу, футболка порядком велика, тоненькие ручки почти полностью скрыты рукавами, длинные обвисшие шорты ниже колен, высокие кроссовки «Найк», физиономия испуганная и одновременно радостная. К горлу ее подступил комок. Сердце сжалось. Ребенок. Как бы ей хотелось иметь ребенка! Не образцово-показательного, Господи, ни в коем случае, а вот такого. Необычного, странноватого, яркого. Сумасшедшего. Она бы любила его. Гладила по голове. Он рассказывал бы ей анекдоты. Она повела бы его на «Продавца музыки».

— Щенята и детишки, — сказала однажды Клэр. — Хочу, чтобы у меня были детишки и щенята. И дом в Нью-Джерси.

— А как же карьера? — удивилась Нина. — У тебя голова забита всякой мурой!

— А у тебя? Ты ни за что не сознаешься, но тоже хочешь детей и щенят. Прикидываешься крутой и суровой, но это все уловки. — Подмигнув, она погрозила пальцем. — Уж я-то тебя знаю.

И вот, пожалуйста: вся жизнь состоит из щенков, подумала Нина. С ребенком и то было бы меньше хлопот. Но пока это не для нее. Вообще-то все на свете не для нее. Кроме собачьего безумия нынешним утром.

В парке первоочередной собачьей задачей было справить большую нужду. Один за другим псы делали свои дела, сначала обнюхав подходящее местечко, затем обойдя вокруг него раза три-четыре. Потом — присесть, потом — совершить положенное. И все это — деликатно; они сами устали после утренних склок и, не желая быть наказанными, старательно действовали в пределах своего пространства, не задевая друг друга. Представьте картинку: Нина, а от нее в разные стороны вытянулись поводки, словно разделяя пространство на клинышки, как пиццу. И на каждом клинышке присел пес в характерной позе. Разумное, тактичное собачье поведение. Они могли бы поучить манерам некоторых человеческих особей, которые не опускают сиденье унитаза или бросают трусы на пол. Даже сегодня, когда в парке сыро и полно пчел, комаров и прочей мошкары, даже после драки собаки вели себя благородно и, пожалуй, изысканно. Затем настал ее черед: собрать дерьмо, что она неизменно и делала, полагая это своим гражданским долгом. Нина приходила в бешенство, когда наступала на собачьи какашки, когда чуть на них не наступала, когда видела засохшее дерьмо или людей, которые не убирают за своими собаками. «Свинья!» — Частенько бормотала она.

Теперь — на собачью площадку. Собаки ее любили. Для них это было место, где можно свободно носиться, без сдерживающего контроля поводка или человека, настоящее место для игр. Огороженная проволочным забором площадка была примерно в квартал длиной и в полквартала шириной. Внутри по периметру — несколько скамеек и пеньков, чтобы и люди могли отдохнуть.

Нина терпеть не могла площадку. Даже если она не намеревалась (а она всегда этого избегала! вступать в дурацкие беседы хозяев собак о породах, возрасте, болезнях и выслушивать нудные байки о достижениях их питомцев, этот мирный анклав все равно оставался местом бесконечной войны. Не между собаками, но между идиотами людьми: теми, кто против площадки (не имеющие собак), и сторонниками ее (владельцы собак). Безусловно, лай и тявканье, запах псов и зловоние их экскрементов, нагрызенные щепки вокруг площадки вызывали у ограниченных типов вроде бегунов негодование и провоцировали столкновения с многочисленными членами экологических сообществ, а тема собачьей площадки занимала первое место на собраниях общественности. Права животных, свобода самовыражения, собственность на общественные территории, классовые противоречия (собаки привилегированных классов против отпетых бобиков рабочего люда), поведение в ванной — все эти темы обсуждались на собачьей площадке. Рай для четвероногих — если не считать Шмуи, помеси шотландской овчарки, потерявшей ногу от рака годом раньше, о чем Нине пришлось выслушать в убийственных подробностях, — стал очагом городского конфликта. Нью-Йорк в миниатюре. Нину от этого тошнило. Как может что-то бесхитростное, невинное, безусловно очаровательное (площадка для игр!) превратиться в поле брани? Если бы это место не доставляло собакам столько удовольствия, ноги Нины здесь бы не было.

Но теперь неподалеку на пеньке стоял Боно, ухмыляясь, как маленькая мартышка, при виде собачьей возни. И еще собаки: счастливые, флиртующие, резвящиеся, обнюхивающие друг друга и все вокруг. Простые природные радости.

Вдруг краем глаза она заметила нечто совершенно возмутительное. Обернулась — точно, так и есть. «О Господи! Какая ты свинья!» — возмущенно подумала она.

В двадцати футах от площадки некий мопс только что навалил кучку, а владелец и не подумал убрать за ним. Отвернулся себе и ушел. Свинья с мопсом!

— Присмотри за псами, — бросила она Боно. А сама бросилась следом за парочкой, пока те не скрылись.

Нина похлопала мужчину по плечу:

— Простите, сэр, минутку.

Он обернулся. Безликий сине-белый льняной костюм, на вид дорогой и мягкий, коричневые мокасины и ремень в тон. Что за мужики носят льняные костюмы, недоумевала Нина.

— Привет, — произнес он, улыбаясь и разглядывая сначала грудь Нины, затем бедра, и наконец, словно опомнившись, поднял на нее глаза.

— Вы не убрали за своей собакой! — Она не стала обращать внимание на улыбку, вдобавок еще и глупую. На пальце мужика блестело обручальное кольцо.

— Что? — Некоторое время он вообще не понимал, о чем речь. — А, но мы же в парке. Это же часть природы, верно?

— Парк там или не парк, но дерьмо воняет, распространяет заразу, и вообще на этот счет есть закон.

— А вы, видимо, занимаете активную гражданскую позицию! — Даже полоски его костюма источали высокомерную снисходительность.

— Именно так. Жители Нью-Йорка должны убирать за своими собаками, иначе город превратится в пустырь, покрытый дерьмом. Господи, да я сама наступаю на него каждый день. Вот пакетик. — Она протянула полиэтиленовый пакет, на который мужик едва взглянул.

— Если вас это так волнует, убирайте сами, — заявил он, отвернулся и двинулся вверх по склону холма.

— Эй, эй, постойте, вы куда? — Нина забежала вперед, загородив ему дорогу. Ей было видно, как наблюдавший за сценой Боно помахал ей от собачьей площадки. — Вы обязательно должны убрать за своим псом. Это будет правильно.

— Будет правильно? Кто вы, черт побери, такая — полиция нравов? — Он повысил голос, а бледное лицо его начало приобретать цвет.

— Нет, я вообще-то из Дерьмовой Полиции. Ага, я там главная. Меня тошнит от типов вроде вас, которые оставляют экскременты своих собак, чтобы остальные на них наступали. Позвольте поинтересоваться: откуда в вас столько чувства собственного превосходства? Отчего вы считаете себя лучше других? Вы не думаете, что остальные тоже должны убирать за своими животными?

— Не в парке же? Это пустой разговор. Природа, естественный круговорот. Прах к праху.

— Это о смерти. И если не хотите, чтобы последняя фраза относилась к вам, немедленно подберите все, иначе я произведу гражданский арест.

— Послушайте, я спешу на работу. Если хотите собирать дерьмо, милости прошу. А у меня есть гораздо более важные занятия.

По какой-то необъяснимой причине — возможно, дело было в неудачном начале дня, в жаре, ее настроении — она не пожелала оставить дело просто так. И схватила гордеца за помятый рукав.

— Что за?.. — Он попытался отцепиться и толкнул ее. Нина качнулась назад, наступила на камень или какую-то ветку, потеряла равновесие и упала.

— Эй, вы! Мистер! А ну прекратите! Эй!

О Боже… Этого не может быть, подумала Нина. Но было. Дэниел. Одной рукой он держал поводок Сида, другой — мужика за лацкан пиджака.

— Нина, вы в порядке?

Нина взглянула на него снизу вверх. И вновь это ощущение. Сердце, черт, да все внутренние органы ухнули вниз, мышцы расслабились, кровь бурной рекой хлынула по сосудам, все внутри перевернулось. Дело в его глазах? В его гневе? В том, как он держит поводок, пропустив его через кулак и намотав на запястье? Да, да, да. Но, черт побери, почему, почему, почему, когда она сталкивается с Дэниелом, что в последние дни происходит неестественно часто, обязательно происходит что-нибудь странное? Жизнь — забавная штука.

А он уже придерживал ее за локоть, взял за руку, и она почувствовала себя абсолютной дурой.

— Вы в порядке? Нина?

— Со мной все нормально. Этот парень, он…

— Нина! Вы в порядке? — спросил Боно совсем рядом, запыхавшись — он мчался, как ветер, на помощь к ней.

— Ты оставил собак?

— С ними все нормально. Вам не больно?

— Послушайте, мистер, — обратился Боно к Полосатому Мужику. — Зачем вы ее толкнули?

— Я не собирался причинять ей вред, я просто хотел от нее отделаться. Она настаивала, чтобы я подобрал дерьмо за своей собакой. Здесь, в парке!

— Ох! Почему же вы мне сразу не сказали? — Дэниел посмотрел на Боно, затем на Нину как на сумасшедших, потом перевел взгляд на Дерьмового Принца и спокойно произнес: — Ну так подберите.

Мужик тупо уставился на него.

— Знаете, если все будут выводить своих собак погадить и не станут убирать за ними, парк превратится в канализационный коллектор. Здесь уже водятся крысы размером с собаку. И я считаю вас лично ответственным за это. А теперь поступите правильно. Уберите.

— Я уже во второй раз за утро слышу про «поступать правильно». Вы оба что, законные представители Добра и Зла? Тогда я уже в Этической Преисподней. Звоните в полицию, вы, задницы.

— Прошу прощения, но здесь дети, — строго произнес Дэниел. — Кстати, меня зовут Дэниел. — Он протянул руку Боно.

— Боно. — Мальчик пожал ему руку. — И я никому не позволю срать мне на голову.

Трое взрослых потрясенно воззрились на него.

Боно склонил голову набок и пожал плечами.

Нина не могла сдержать улыбки и заметила, что Дэниел тоже улыбается. И как: тепло и искренне. Непохоже, чтобы он часто это делал, подумала Нина. Да, на фотографиях в своей квартире он всегда улыбался. Но в реальности казался гораздо более сдержанным, словно постоянно наблюдал и извлекал информацию даже из самых незначительных событий и разговоров. Вот вроде этого.

Но мужик со своим мопсом двинулся прочь.

— Пойдем, Зевс. Довольно с нас простых смертных.

— Зевс! — расхохоталась Нина.

— Назвал бы его Какашкиус — Покровитель Помоек! — заорал вслед Боно, гомерически захохотав, так что все, за исключением Полосатого, вздрогнули.

— Пусть идет, — сказал Дэниел. — Он того не стоит.

— Уф, я просто шизею от таких типов! — вздохнула Нина.

— Да, я тоже.

— Я тоже, — подхватил Боно.

— Ты? — притворно возмущенно воскликнула Нина. — Ты же должен стеречь собак!

— С ними все нормально. Им классно, посмотрите.

Все трое обернулись посмотреть на собачью площадку, и по крайней мере один из них изумился тому, как собаки могут поладить на таком небольшом пространстве значительно лучше, чем люди.

Дэниел обратился к Нине:

— Я рад, что столкнулся с вами. Она улыбнулась:

— Правда? Я тоже.

— Видите ли, нужно погулять с Сидом завтра утром.

Отчаянно стараясь скрыть разочарование, Нина сказала:

— О, разумеется, нет проблем.

— Отлично.

— Когда? — осведомилась Нина напряженным голосом.

— Утром.

— Да, я понимаю. Но в котором именно часу вам нужны мои услуги? — Разочарование ее превратилось в гнев.

— Ах, дайте подумать! — Он думал больше минуты, словно пытался вычислить нечто крайне сложное и явно заслуживающее подобного напряжения ума. — Около девяти, пойдет?

— Нет проблем. Мне делать нечего, вы же знаете, я просто собачья нянька…

— Если это сложно, то…

Нина осознала, как можно воспринять ее слова, и взяла себя в руки. Кроме того, у нее появлялась еще одна возможность попасть в его дом!

— Нет, нет, что вы. Это моя работа.

— Отлично. Спасибо. Что ж, рад, что с вами все в порядке.

Нина поблагодарила за любезность. Кажется, он покраснел. Потом они с Боно попрощались с Дэниелом и Сидом. Те пошли к выходу из парка.

— Странный парень, — заметил Боно.

— Да, пожалуй, — согласилась Нина.

— Как будто чем-то озабочен или ему неловко. Нина удивленно посмотрела на Боно:

— Сколько тебе, восемь? Что ты можешь знать о заботах и неловкости?

Пожав плечами, он засунул руки в карманы. Она печально улыбнулась, потрепала его по затылку. Мальчик рассмеялся.

Когда они спускались к площадке за собаками, Дэниел остановился и долго наблюдал за ними. Нина знала это наверняка, потому что, дойдя до места, обернулась и их глаза встретились.

Глава 11

Нина была на задании. Сосредоточенно, решительно, но с присущим ей чудачеством Нина приступила к делу. Будильник протрубил подъем рано утром, она быстро приняла душ, высушила волосы, почистила зубы. Следующим пунктом было влезть в шорты (удобно), футболку Гарварда (эффектно) и, разумеется, черные ботинки (позволяют бегать, карабкаться или прятаться) с черными носками (пикантно). Затем она сжевала питательный завтрак, к чему привыкла еще с детства, когда мамочка внушала, что это самая важная еда за день, — впрочем, та же мамочка говорила, что если слишком часто зажмуриваться, глаза слипнутся. Наконец она погуляла с Сэмом, привела его домой, покормила. Почесала ему морду, расцеловала его и отправилась на встречу с неприятелем.

Она была готова. Одного за другим она собрала утренних клиентов, пользуясь своими ключами, беря ключи у привратников или просто звоня в двери. Она погуляла с собаками и вернула их по домам. И лишь потом пошла за Сидом. К своему удивлению, Нина услышала, как в ванной шумит вода, а Дэниел во всю мощь легких распевает нечто вроде джазовой импровизации, имитируя звук трубы. Бам-бам, ба-ба-ба-бам, вполне в стиле Бинга Кросби. Возможно, он опаздывает, или она от волнения пришла раньше? Взглянув на часы, она увидела, что и в самом деле всего половина девятого.

Нина остановилась в коридоре и прислушалась, пытаясь уловить мелодию; а поскольку всегда легко поддавалась воздействию музыки, тут же принялась чуть покачиваться из стороны в сторону. Что-то знакомое, но что именно — никак не могла уловить. Она знала, что подобные вещи обычно вспоминаются среди ночи, и вскакиваешь с воплем «Ну конечно!», поэтому решила не мучиться больше, а довериться скрытым резервам сознания.

Она осталась бы тут до окончания концерта или вообще навсегда, но Сид уже был более чем готов. И выражал это, как всегда, максимально энергичным и эксцентричным образом. Скакал, метался, пританцовывал и не принимал ответов вроде «подожди» или «сейчас-сейчас». Так что Нине пришлось спешно цеплять поводок к ошейнику, в надежде, что к их возвращению Дэниел уже уйдет.

Первым пунктом перед набегом на гардероб Дэниела, его спальню, ящики его стола, компьютер, не обязательно в таком порядке, был подвальчик на углу Коламбус и Восемьдесят девятой за коробкой сигар для Пита. Сида она оставила на улице, привязав к парковочному автомату. В некоторые магазины разрешалось входить с собаками, но не в этот. Однако ей прекрасно было видно Сида, и если кто-нибудь попытается причинить ему вред, она мгновенно окажется рядом. Не то чтобы в городе свирепствовали похитители собак, но Нина всегда воображала худшее. Если собаку намеревались похитить, с тем чтобы превратить ее в живое лакомство на подпольных собачьих боях в темных закоулках, это обязательно должна быть ее собака. Если собаку вообще намеревались украсть для каких угодно целей, это обязательно должна быть именно ее собака. Дело не в теории вероятности. Черт, она вообще ничего не понимала в математике и соотношениях. Три к одному лучше или хуже, чем пять к трем или два к одному? Нина всегда шутила, что, должно быть, прогуляла тот день в школе, когда это изучали. И всегда проигрывала Клэр пари на победителя «Оскара», просто потому, что не могла рассчитать, у какой звезды лучшие шансы. Даже когда преимущество было очевидно, как на бегах. Особенно когда очевидно. Слава Богу, она не играла на скачках.

Но если на расчеты Нина совершенно точно положиться не могла, относительно силы судьбы уверенности у нее не было. С одной стороны, она полагала, что человек творит свою судьбу сам, сам устраивает свою жизнь, принимает решения, выбирает, по какой дороге ему идти в эту чертову землю обетованную. Но с другой стороны, порой с нами происходят странные события, явно предопределенные свыше. Как с тем парнем, о котором она читала в «Тайме», тот вышел на крышу своего дома полюбоваться грозой. Конечно, это была идиотская мысль. Потому что минутой позже он был уже мертв, убит молнией. Нина часто сама с собой спорила по этому поводу. Ладно, это судьба. Но каковы шансы (у нее не было ответа), что его не поразила бы молния на улице большого города, среди множества высоких зданий? Нет, то определенно личный выбор. Никто не заставлял его выходить на крышу в грозу. Он сам несет ответственность за собственную глупость, которая привела к его гибели, или к фатальному концу привело простое невезение?

В везение Нина не верила (а когда верила, ей все равно не везло), но была суеверна. Однажды, когда она гуляла с собаками в парке, с дерева прямо ей под ноги упала мертвая белка. И если это не знак, то что же тогда? В тот день и на той неделе ничего дурного не произошло, но вполне могло бы. Она всегда ходила по Западной Парковой до, скажем, Западной Восемьдесят восьмой, но что случилось бы, реши она пройтись по Коламбус и затем повернуть налево, на Восемьдесят восьмую? В представлении Нины в этот день автомобиль, за рулем которого сидел бы сморщенный девяностодвухлетний старикан, едва различавший руль и ветровое стекло и нажимавший педаль газа вместо тормоза, вылетел бы на тротуар и врезался прямо в угол Коламбус и Восемьдесят восьмой, точно в тот момент, когда там появились бы Нина с Сэмом. Сэм погиб бы на месте, а Нина лишь спустя некоторое время, две недели провалявшись в коме.

Нина испытывала навязчивое чувство, что если она изменяет что-либо в привычном распорядке, или, сказать откровенно, вообще предпринимает что-либо, то определенно повышает вероятность возможной опасности. Привязать собаку к столбу означает спровоцировать ее кражу. Пойти направо вместо обычного налево — и на голову упадет кирпич. Или еще что-нибудь. Она представила статью в газете: «Нина Шепард всегда сворачивала налево, но сегодня решила пойти направо. И упавшая с небес комета рухнула ей на голову, убив на месте».

Не то чтобы Нинина чашка вечно была наполовину пуста. Просто человек может утонуть на глубине в один дюйм. В общем, каждое решение Нина принимала с мыслью, что оно может оказаться последним.

И каждый день жила, словно бросаясь с обрыва. А сегодня ей нужно было купить сигары «Губере». А потом пройти мимо Пита с привычной байкой «Веду Сида домой после утренней прогулки» (легко), подняться к Дэниелу (легко) и убедить Пита прикрыть ее (трудно). Но ее уже несло. Одержимая женщина!

Итак, оставив Сида на привязи, Нина вошла в подвальчик. Он вовсе не был привычной лавкой, но чем-то вроде магазина с выраженным арабским акцентом.

На высоко висевшем телеэкране транслировали канал «Аль-Джазира», а палестинцы, расставлявшие по полкам кока-колу и польскую минералку, обсуждали футбольный матч на родном языке.

Но появление Нины тут же привлекло их внимание.

— Привет, — с характерным произношением поздоровался кассир. — Давайте угадаю: коробка «Губере»?

Нина улыбнулась:

— Откуда вы знаете?

— Это, как у вас говорят, не Боги горшки обжигают? Вы заходили сюда раз десять — двенадцать. И каждый раз покупали «Губере».

— И бутылку воды, — добавил парень, расставлявший товар.

— Да, и это тоже.

Нина положила на прилавок бутылку воды и коробку «Губере».

— С вас два двадцать пять.

Нина сунула руку в маленький карманчик рюкзака. Положила деньги в раскрытую ладонь продавца, затолкала бутылку в рюкзак, сохраняя любезное выражение лица.

— Благодарю.

— Будьте осторожны сегодня! — Взгляд парня словно пронзил Нину насквозь.

Нине показалось, что он о чем-то предупреждал ее. Что, эта лавчонка, заваленная печеньем, консервами и конфетами, действительно форпост «Аль-Каиды» или еще черт знает чего? Наверняка она этого знать не могла, но, разумеется, предположила наихудшее. Возможно, кто-нибудь и посчитал бы улыбку кассира просто дружеской. Ага, тогда она — английская королева. Нине казалось, что ему известно о ее неблаговидных планах. Поспешно спрятав сдачу, она улыбнулась — любезно, как только смогла, — и поспешила прочь.

Прежде чем отправить отчет боссу, Билли бросил еще один, последний, взгляд на экран компьютера, сохранил файл и закрыл лэптоп. Он сидел за столом в одних трусах, думал о миссис Чэндлер, а по спине его стекали капли с влажных после душа волос. Откуда, черт побери, она берет такое количество наличных? Может, она и вправду наркодилер, как подозревали многие в их конторе? Ага, тогда он — принц Уэльский.

И на аферистку она не походила: мимо, мимо и мимо. Она не имела отношения к кражам ценностей и никаких связей с мафиози, разве что раз в год обедала с Томми Роццано во Франкфурте. Откуда же они у нее? И где она их хранит? Некоторое количество, довольно значительное, в банке, согласно официальной декларации. Но должно быть гораздо больше, ибо он давным-давно усвоил, что не бывает дыма без огня. Заокеанских счетов тоже не нашлось, если у нее не было иных вымышленных имен, кроме тех, о которых известно. Ну что, они под матрасом? Эта мысль вызвала у Билли громкий смех. За годы работы в Налоговом управлении он навидался столько уловок, хитростей, экстравагантного вранья, что ничему не удивился бы, за исключением, пожалуй, именно этого. Деньги под матрасом. Клише, простое и блестящее.

Он встал, оделся. Где, черт возьми, Сид, который вечно околачивается в спальне?

— Сид? Сид! — позвал он. Никакого ответа. Он на цыпочках вышел в холл и заметил, что собачий поводок исчез. Должно быть, пока он был в душе, за Сидом приходила Нина. Билли бросил взгляд на кухонные часы. Только девять. Наверное, она пришла раньше и слышала, что он, как придурок, поет в ванной. При этой мысли он смущенно покраснел.

Он при ней упал, а теперь еще горланил песни! Но она тоже упала у него на глазах. Было бы интересно теперь взглянуть на нее в ванной. Он разрешил себе немного помечтать, представляя ее обнаженной, расслабленно лежащей в теплой воде, волосы покачиваются на поверхности, но воображение стремительно вернулось к действительности, словно мячик йо-йо, привязанный к пальцу. Он никогда без разрешения не принимал ванну в чужом доме. Она ведет себя странно и смешно. Может, поэтому он так предсказуем, а она такая необыкновенная, раскрепощенная и свободная?

Билли с отвращением глянул на себя в зеркале прихожей. Мог бы сделать прическу поприличнее. А костюм? Определенно нужен новый. Вообще-то он устал от консервативной одежды, которая была частью внутренней культуры Налогового управления. Одно из правил — обязательный деловой костюм. Почему бы не идти в ногу со временем и не позволить агентам одеваться как нормальным людям? Может, тогда их меньше ненавидели бы, Не то чтобы одежда могла сделать работу более привлекательной, учитывая постоянные угрозы со стороны нечистых на руку личностей, но зато они в конторе выглядели бы более человечно. Он отметил про себя, потерев правым указательным пальцем левую ладонь: обязательно поговорить об этом с боссом. Впрочем, это пустяки по сравнению с тем, что его действительно волновало. Растущая амбивалентность по отношению к собственной работе из-за постоянного подчинения правилам и суровых взысканий за малейшее их нарушение; нарастающее недоверие к коллегам, которые, казалось, занимались этим лишь ради получения своей доли; чудовищное разочарование в государственной службе и ее способности удовлетворять потребности граждан.

Налоговое управление — это абсолютный анахронизм, Ветхозаветное правило, нарушение которого вполне могло стоить вам значка, гласило: «Агент обязан всегда представляться тем, кем он является». Тайных агентов не существовало, по крайней мере на его уровне. «Сразу же предъявляйте удостоверение личности и никогда не входите, пока вас не пригласят». Он был вынужден отступать от указанной процедуры, дабы получить доказательства. Черт, да по сравнению с тем, чему он порой был свидетелем у себя в конторе, это полная ерунда. И вообще, откровенно говоря, в последние несколько дней его моральный компас что-то барахлит. С него довольно. Он намеревался во всем сознаться, рассказать миссис Чэндлер, кто он такой в действительности, и надеяться на лучшее. Или проявить творческую инициативу в рамках установленных Управлением правил. Именно так он и ловил мужчин и женщин в прошлом. Объяснял, кто он такой, и добивался правды законным путем. Процедура — это все или должна быть таковой. Если вы идете к цели неправедным путем — лжете, чтобы докопаться до истины, воруете, чтобы добыть недостающее, — тогда истина и филантропия не имеют никакого значения. Никакие цели не оправдывают средств, если средства незаконны, неэтичны или просто дурны. Так было вплоть до настоящего момента.

Платон сказал, что «благородная ложь» порой необходима. Он, разумеется, говорил о правителях, действующих в интересах граждан. Сейчас это почти оправдывает то, что Билли намеревался осуществить. И уже опаздывал. Нужно было спешить к миссис Чэндлер, если он хотел иметь в своем распоряжении достаточно времени до ее возвращения домой.

Что же они просмотрели? О путешествиях на Багамы, во Франкфурт, в Лас-Вегас они знали. Проследили за махинациями на бирже. Работу для журналов, газет и туристических агентств они могли проследить вплоть до дня и подтвердить документами. Может, больше ничего и нет. Возможно, их подозрения необоснованны. Может, она просто журналист, честно сообщающий о своих доходах, платящий налоги в полном объеме и никак не замешанный в незаконных предприятиях.

Такое тоже случалось. Сколько раз — на самом деле бессчетное количество — управление было уверено в преступном умысле кого-либо, наседало на него, буквально дышало в затылок, преследовало, угрожало и вынюхивало только лишь для того, чтобы выяснить: овчинка не стоит выделки.

Он пригладил волосы, взял ключи и отправился к миссис Чэндлер с желанием поступить согласно инструкции. И знал, что не сделает этого. Правила Налоговой службы во многом устарели, а порой были просто несправедливы, но если действия миссис Чэндлер причиняют вред другим людям, это еще хуже.

Завернув за угол, Нина заметила, как из дома выходит Дэниел.

«О черт! — успела она подумать, ныряя под лестницу ближайшего крыльца. — Какого черта я это делаю?» Она вполне может оказаться на этой улице. У нее есть все права находиться здесь! В конце концов, она же должна вернуть Сида домой! Поэтому может встретиться с ним. И что? Почему она ведет себя как полная дура? Опять это чувство вины. Она-то знала, что намерена делать в его квартире, и именно это хотела скрыть.

Внизу, пятью ступеньками ниже уровня тротуара, она прижалась к двери, ведущей в подвальный этаж. В маленьком зарешеченном окошке появилась кошка и сразу же агрессивно замяукала.

— Заткнись! — прошипела в ответ Нина. Подобрала кусочек коричневого стекла, подождала несколько мгновений и осторожно высунула голову из-под лестницы.

И в тот же миг нога Дэниела угодила ей прямо по лбу, заставив Нину потерять равновесие и упасть, Сида — звонко залаять, а кошку — замяукать дуэтом с псом.

— Вы в порядке? — Дэниел, наклонившись, протянул ей руку и бросил Сиду: — Привет, малыш!

— Ох! — только и ответила Нина, потирая голову, на которой уже начала расти шишка.

— Я вас не заметил. Простите. С вами в самом деле все в порядке?

— Я… я была… я не… — Она судорожно пыталась найти объяснение своему пребыванию под лестницей, но не нашлась что сказать.

Похоже, его это нисколько не волновало. Он просто смотрел на нее. И это было так странно! Словно он очарован и вместе с тем огорчен. Он смотрел на нее, но думал о чем-то другом. Или просто нервничал? Ему, кажется, вообще не было дела до того, почему она оказалась в таком неожиданном месте. Черт, она не знала, о чем он думает, но ему явно было неловко.

Она потерла бровь, чуть склонив голову и улыбнувшись, пытаясь понять его.

Наконец он отвел взгляд.

— Ну что ж, — сказал он, — раз вы в порядке, я должен идти. Ужасно опаздываю. Будьте осторожны, Нина.

Ну вот опять! Предупреждение. Как будто у нее на груди написано: «Я собираюсь забраться в дом чужого человека — в ваш дом — и порыться в ваших вещах». Неужели ее видно насквозь? Ей частенько говорили, что все чувства написаны у нее на лице, что в покер ей играть нельзя, что она не в состоянии ничего скрыть. Надо поработать над этим — наказала она себе.

Нина проводила его взглядом до дома миссис Чэндлер. Второй раз за последние дни. Очень интересно, подумала она.

Удаляясь, Билли подумал: один из них все время при встрече сбивает с ног другого. Что бы это значило? Эта Нина, странная собачья нянька, неотъемлемая часть окрестного пейзажа, похоже, становится неотъемлемой частью его жизни.

Он честно старался не смотреть в ее огромные карие глаза. Старался не смотреть, как слегка спутался пробор в ее волосах, отчего ему хотелось поправить выбившийся влево локон, которому полагалось отклоняться вправо. Отчаянно старался подавить желание почувствовать нежность ее кожи, особенно в кошачьем местечке между ключиц, торчавших ровно настолько, чтобы захотелось пройтись по ним пальцами. Он старался не смотреть на нее. Но — и знал, что она заметила — не мог отвести взгляд.

Когда Нина входила в дом Дэниела, щеки ее пылали от смущения и волнения после встречи с ним.

— Пит, — начала она.

— Где бродила, куколка?

— А-а, будни собачьей няньки. Приходим, уходим, собираем дерьмо… — Она потерла набухающую шишку.

— Спасибо, достаточно. Довольно подробностей. Принесла? — спросил он, воровато оглядываясь.

. — На этот раз плата вперед? — Она взяла его руку, развернула ладонью вверх и шлепнула на нее коробку «Губере». — Я ненадолго. Побудь на стреме, ладно?

— Я не знаю, надолго ли он ушел, так что не торчи там целую вечность.

— Пожалуйста, умоляю, позвони, если он придет. Договорились?

— Постараюсь, но по утрам здесь очень людно. Она прошла с Сидом дальше, Пит крикнул ей вслед:

— Не обижайся на меня, если тебя застукают! Нина, не медля, шагнула в лифт.

Билли поднялся на крыльцо миссис Чэндлер. Обернулся, осмотрел улицу. Что задень? Дождь, жара, сырость и Нина. Что-то — может, то, как он заехал ей ногой по голове, да, наверняка именно это — заставляло его тревожиться о ней. Он вздохнул. Ряд кирпичных домов на этой узкой улочке, цветы на окнах, цветы вокруг деревьев, что росли через каждые двадцать футов вдоль дороги, — все это вызывало странное чувство, будто в его жизни недостает чего-то существенного. Чего-то очень важного. Не дома, вообще не вещей, но желания иметь дом, ощущения, что для него это возможно. «Забудь! — скомандовал он себе. — Смирись!»

И позвонил в дверь миссис Чэндлер.

Нина позвонила в дверь Дэниела. Она только что столкнулась с ним на улице, видела, как он пошел к миссис Чэндлер, говорила о нем с Питом, выяснила, что его никак не может быть дома. Но, учитывая события последних дней, ни в чем нельзя быть уверенной.

Разумеется, никто не ответил, поэтому она открыла дверь своим ключом и вошла, спуская Сида с поводка. Он метнулся к миске с водой, как утка к пруду.

А миссис Чэндлер в этот момент отправилась делать прическу и маникюр, и, разумеется, Биллу никто не ответил. Сегодня утро вторника, а именно этим она занимается по утрам каждый вторник. Поэтому Билли достал свой ключ, который он сделал, сняв копию с оригинала. Это все равно что съесть конфетку «Сиз». Вы знаете, что это вредно, но стремление развернуть и съесть настолько сильнее стремления остановиться и подумать, оценить количество жира и холестерола или, как в данном случае, взвесить моральные аспекты. Раз подумав об этом, остановиться он уже не мог. Он был в пути, стремился к цели все дальше, полный вперед. Интересно, что Нина делает в его квартире, приведя Сида домой? Принимает душ?

Ключ в замке, и он открыл дверь.

Сид вылетел из кухни, промчался по холлу, развернулся, рванул обратно, потом опять в холл и назад. Как будто хотел прокричать: «Посмотрите на меня! Только взгляните! Я умею скакать по-настоящему! Я жеребец! Я тигр!»

Сафир стоял, уставившись в стену. Как будто думал: «Откройся, черт тебя побери, чтобы я мог выбраться отсюда». В последний раз, когда Билли навещал миссис Чэндлер, пес торчал ровно на том же месте. Когда Билли прикрыл за собой дверь, Сафир поднял голову и неуклюже проковылял навстречу. Какой уродец, подумал Билли. Он никогда не был любителем собак, но, почесывая Сафира за ухом и улыбаясь при виде этой самой большой на свете уродины, понял, что вполне мог бы им стать. Однако Сафир, который, оказывается, любил одиночество, как и его хозяйка, быстро устал от гостя и поплелся обратно к месту своих созерцаний. Билли последовал за ним.

Нина устремилась прямиком в спальню, где первым делом присела на кровать, низкую и стильную. Аккуратно застелена, серое покрывало мягкое и гладкое на ощупь. Неслышно работает кондиционер. Нина откинулась на спину, запрокинув лицо к потолку.

Было в этой комнате что-то такое, помимо факта, что он тут спал и еще бог весть чем занимался, хотя она вполне могла вообразить, чем именно. Да, она была стильной — эдакий дзэнский шик Калвина Клайна, как и ванная, — но вместе с тем и холодной. Ни одного уютного, домашнего или просто неожиданного предмета. Фотографии на стене довольно симпатичные, но их явно отбирали не по велению сердца. Единственными по-настоящему живыми были его фото на столе в углу. Возможно, все парни такие, подумала она, как вдруг почувствовала на колене влажное прикосновение языка. Не успев понадеяться, что это Дэниел, она тут же поняла, что это, конечно же, Сид.

В гардеробной она сняла футболку с вешалки и приложила к себе. Большая. Приятно большая. Восхитительно большая. Потянула носом и — о Господи! — почувствовала себя наркоманкой, но, ох, это же так волшебно! Она понюхала еще раз и попыталась сохранить запах глубоко в памяти, чтобы можно было припомнить его в любое время, в любом месте, но особенно когда она останется одна в постели сегодня вечером.

Нина рассматривала изумительные костюмы, рубашки, рассортированные по цветам, туфли, ровными рядами расставленные на полках. Казалось, к ним никто не прикасался с тех пор, как она сюда наведывалась пару недель назад. Задумчиво приподняв бровь и прикусив губу, она поразмыслила над этим занимательным фактом. Потом она заметила предмет, втиснутый в шкаф справа, за костюмами. Попытавшись пролезть дальше, она запнулась о пару блестящих коричневых ремешков. Отличная кожа, подумала она, шлепаясь на пол. Тут же подоспел Сид и с громким лаем принялся скакать вокруг нее.

— Тихо, — шикнула она на него. Поспешно поднялась и просунула руку далеко, как только смогла. Какой-то чемодан. Нина ухватила его и вытащила на свет божий.

Большой черный футляр музыкального инструмента. Тяжелый. Наверное, саксофон или тромбон. Она опустила футляр на пол и раскрыла. Точно — великолепный, сияющий медью тромбон. Нина осторожно, тихонько потрогала кончиками пальцев раструб, погладила его. Какая-то мысль не давала покоя, словно она знала кого-то, кто играл на тромбоне, или что-то еще, непонятно. Она вынула мундштук из кармашка и прижала к губам. Он был гладкий и прохладный, мягко облегал ее губы. Нина вытерла мундштук о рубашку и положила на место. Ей понравился сам футляр и то, что для каждого предмета в нем было свое специальное место: нет опасности повредить деталь, неправильно заталкивая ее в гнездышко.

Она положила футляр туда, откуда достала, спрятав его в глубинах шкафа, за одеждой. Вот это сюрприз! Этого она в Дэниеле прежде не подозревала. Как это волнует! Чего еще она о нем не знает?

Нина чувствовала себя, как Белоснежка в домике гномов. Она обследовала кровать, шкаф, тромбон, и теперь настал черед рабочего стола с компьютером. Интересно, кто страшнее: Дэниел или гномы? Экран компьютера мигнул, просыпаясь, а она перевела взгляд на фотографии на столе. Боже, он отлично выглядел — на пляже, волосы развеваются на ветру. О, как бы она хотела оказаться рядом с ним на той вершине! Эх, ну и вечерок, наверное, был, когда он пожал руку президенту на торжественном приеме! Черт, да он фотогеничен, камера подмечает в нем нечто, что ускользает при непосредственном общении, вживую.

А может, дело в ней. Возможно, он настолько озабочен или безразличен, что ей никогда не удавалось разглядеть в нем иную сторону, эту живость, энергичность, сексуальность. Не то чтобы известный ей Дэниел не был сексуален. Просто его сексуальность бурлила где-то глубоко под поверхностью, как в вулкане, недосягаемая и не выходящая наружу. На этих фотографиях он напоминал вулкан, извергавшийся давным-давно и теперь уснувший, застывший, но хранящий память о былой мощи.

Странно: заставка на экране сменилась. Дэниел всегда ставил самолеты или заснеженные горные пики. А сейчас это аквалангист среди рыбок, водорослей и кораллов. Она открыла последний файл: «Проект "Шопенгауэр"». Он работал над ним сегодня утром. Даты, время и пометки, которые трудно расшифровать. Загадочные пометки. Поставщик? Контакты? Лас-Вегас, Новый Орлеан, Франкфурт. Дружба с Альваресом? Семья Роццано? Хохшобер?

Она понятия не имела, что рассматривает, но ей стало не по себе. А потом увидела: «Деньги Чэндлер».

Превосходная комната, подумал Билли, устраиваясь за столом миссис Чэндлер. Он от такой бы не отказался. Книги, старинный стол, удобный кожаный диван, книги, восточный ковер, освещение, чтобы читать и писать, снова книги. Он поднялся, провел пальцем по корешкам на верхней полке: политические мемуары, история, философские трактаты, искусство, литературная критика.

А она та еще штучка, эта Констанс Чэндлер! Ни одна из известных ему женщин не была так интересна. Эх, будь она помоложе… Он ухмыльнулся. Молодой — немолодой. Возраст не имеет значения. Он понимал, что эта женщина не для него, но мог же он просто восхищаться ею, разве не так?

Билли заставил себя вернуться к насущным проблемам. Деньги. Откуда они? И где она их хранит? Он вспомнил ее независимость, сарказм, удивительно свежий взгляд на многие вещи — и понял.

Он рассмеялся так громко и заливисто, что даже Сафир поднял голову и фыркнул, на миг отвлекшись от своей стены.

Итак, Билли прошел через холл в спальню миссис Констанс Чэндлер и прошагал прямиком к кровати.

Поднял парчовое покрывало, отбросил в сторону, открывая матрас, застеленный кремовыми простынями. Приподнял его. И глубоко вздохнул. Вот так, тайна раскрыта. Здесь было, пожалуй, около миллиона долларов в хрустящих стодолларовых купюрах, разложенных по небольшим пачкам.

Должно быть больше.

Он припомнил все глупые старые фильмы, сериал «В гостях у Люси» братьев Маркс, все старые фарсы и дурацкие комедии и тут же пошел в туалет, поднял крышку бачка и обнаружил пачку денег в пластиковом пакете. Потом направился в гостиную, пошарил внутри рояля — да, и там тоже. Потом в кухню, к коробке с печеньем, прекрасно понимая, что миссис Чэндлер подобная коробка нужна лишь для одного, и точно — та была битком набита наличными. И наконец он вернулся в кабинет и за полотном девятнадцатого века школы Хадсона, которым он так восхищался, нашел нишу в стене, незапертую. И она тоже была полна. Эта квартира стоила миллионы — и дело было вовсе не в ценности антикварной мебели, или произведений искусства, или самой недвижимости.

Нина закрыла лэптоп. Итак, либо Дэниел — юрист миссис Чэндлер, либо он вор. Потому и болтается у нее все время. Интересно, что ни он, ни она не упоминали об этом. Как, однако, много есть тайных, скрытых явлений вне ее поля зрения!

Вдруг она услышала глухой удар и скрип и, прежде чем успела сообразить, что это Сид чешется, развалясь на твердом деревянном полу, подскочила и вылетела за дверь, словно за ней гнались разъяренные гномы.

Оказавшись на тротуаре перед домом, она оглянулась, дабы убедиться, что Дэниела нет поблизости. Поняв, что горизонт чист, она, приплясывая как безумная, поспешила домой.

Никакой гамбит, никакие уловки, аферы и схемы не шли ни в какое сравнение. Как забавно, подумал он. Но каким образом она получила эти деньги и сколько налогов заплатила, если вообще это сделала, — этот вопрос по-прежнему беспокоил Билли, поэтому, оставив Сафира пялиться в стену, он ушел, заперев за собой дверь. Миссис Чэндлер подошел бы более отзывчивый пес, приятель-компаньон, думал он, спускаясь с крыльца.

Когда Билли отпер свою дверь, Сид уже был на месте, подпрыгивая и повизгивая, радостно приветствуя хозяина. Минутой позже оба стояли перед шкафом. Билли переоделся в футболку и джинсы, вытащил тромбон. Сид с интересом наблюдал за каждым его движением, высунув язык и бешено крутя хвостом. Билли положил футляр на кровать, раскрыл. Как он прекрасен! Произведение искусства. Он вынул детали из гнездышек, протер их и соединил.

Но, прижав губы к мундштуку, он тут же понял: кто-то был здесь недавно. Он внимательно осмотрел мундштук, затем еще раз приложил к губам, еще раз посмотрел. Точно. Предательские отпечатки пальцев. Пятнышко. Она была здесь. Она нашла инструмент. И трогала его.

Вновь прижавшись губами к мундштуку, он представил, как ее губы касались его. Заметила ли она идеальную глубину, форму и размер, которые мог изобрести лишь настоящий гений? Удивила ли ее приятная прохлада, поражавшая его всякий раз, стоило ему коснуться мундштука? Попробовала ли она подуть в него и услышать глубокий звук, одновременно сильный и нежный, дерзкий и чувственный?

Что вообще она делала в его спальне, роясь в его шкафу, вытаскивая тромбон, пробуя его на звук? Кто она вообще такая? Чего ищет? Какого черта является сюда и вынюхивает?

Он улегся на кровать, прижал тромбон к губам, устремив раструб в потолок. Сид, как всегда, устроился на своем месте в ногах кровати. И среди всех проблем и смятений, включая интерес к миссис Чэндлер, странное влечение к Нине и недоверие к ней, недовольство собственной работой и стремление добиться справедливости, среди конфликтов и суеты Билли заиграл.

И, играя, он вспоминал Нину, как столкнулся с ней у лестницы и нечаянно стукнул ее по голове, как она смотрела на него, ее глаза. Как он не хотел отворачиваться, не в силах отвести взгляд от ее лица, ее глаз…

Нина вернулась домой, запыхавшись, в недоумении от всего, что увидела и не смогла понять, поставила «Мою прекрасную леди» и плюхнулась на кровать. Сэм, следовавший по пятам, тут же вспрыгнул к ней, повозился, поскреб покрывало, устраиваясь клубочком на своем месте. Нина, не шевелясь, уставилась в потолок.

«Я часто ходила по этой улице прежде…» Дэниел и миссис Чэндлер. Дэниел, странным образом не похожий на Дэниела, если верить собственным ощущениям и прежним представлениям о нем. «Но тротуар всегда оставался у меня под ногами…» Они со странной регулярностью сталкивались друг с другом, и если бы она верила в судьбу, решила бы, что кто-то наверху хочет, чтобы они узнали друг друга лучше.

— Так! — громко произнесла она и тут же почувствовала себя глупо. Сэм поднял голову. «Непреодолимое чувство, что в любой момент что-то может произойти!» — Так! Я намерена докопаться до сути и разобраться в нем!

Когда Констанс Чэндлер, с новой прической и свежим маникюром, появилась в дверях, Сафир пребывал на своем обычном месте у стены. Он сидел, подогнув короткие задние лапы под свисающее брюшко, передние лапы, напряженно выпрямившись, поддерживали тушку, язык высунулся, глаза увлажнились.

— Малыш, мама дома, — позвала Констанс.

Сафир не шелохнулся, но Констанс все равно наклонилась и почесала его за ухом, поскребла под нижней челюстью. Обернувшись, он бросил на нее короткий взгляд, но затем вернулся к созерцанию стены, будто ее внимание отвлекло его от важной работы. Она вздохнула. Хорошо было бы, подумала она, иметь пса, который вел бы себя как нормальная собака, — любящего, отзывчивого, ласкового. А у нее пес, который ведет себя как мужчина, — равнодушный, поглощенный собой, эгоистичный.

Она положила сумочку — подделку под «Гермес» — на французский столик восемнадцатого века, огляделась. Некоторое время постояла. И поняла: здесь был Дэниел. Она чувствовала это. Констанс бросилась в кабинет. Кажется, все на своих местах. Бумаги, книги, высокая стопка журналов. Заглянула за корзину. Похоже, здесь ничего не трогали. Но она на всякий случай просунула руку внутрь. Деньги на месте. Она прошла в спальню. Деньги оставались начинкой сандвича из матраса и кровати. В кухне она проверила коробку из-под печенья. Битком. Открыла рояль и окинула взглядом несколько сотен тысяч, хранившихся там. И наконец в туалете проверила последнее место — бачок унитаза. Приподняла фаянсовую крышку, закатала рукав и сунула руку внутрь — пачки купюр, завернутые в целлофан.

Миссис Чэндлер расхохоталась. Она получала огромное удовольствие от своих так называемых тайников. Каждый из них представлял собой такое клише, так много раз использованное, что никто даже не заподозрил бы ее в такой глупости. Деньги под матрасом? С одной стороны, нужно быть сумасшедшим, чтобы прятать их там. С другой стороны, совсем наоборот. Полагаете, банк надежнее? Она могла назвать десяток причин, по которым вы можете потерять в банке последнюю монету. Не говоря уже о фондовом рынке, облигациях и прочих традиционных способах сохранения денег. Самым безопасным и надежным местом для своей «движимости» она полагала наличие их у себя под самым носом или под задницей (при этой мысли она опять рассмеялась).

Она достаточно хранила в банке и прочих приличествующих делу местах, чтобы сбить федералов со следа.

До сих пор это ей удавалось. Интересно, с чего они занялись ею, размышляла она, наливая себе водки. Много льда, много содовой, много водки. Закурила сигарету. Курение — сорокалетняя привычка, сладостный порок, восхитительный грех. Это убьет ее, конечно. Но если вы в любом случае должны умереть, а курение сократит срок жизни лет на десять, значит, так тому и быть. Она глубоко затянулась и подумала о репрессивных законах против курения, о людях, потерявших работу и заработок в одном только Нью-Йорке. Страдали рестораторы, бармены теряли тысячи на чаевых, страдал сам дух города. Нью-Йорк, прежде открытый и свободный, как Париж (который она ненавидела, потому что там было слишком много французов) или Вена (до сих пор любимый ею город), ныне превратился во второй Акрон, штат Огайо. Смирный и скучный, зато чистый. Хобокен[13] (куда она частенько наезжала пообедать, выпить и покурить) казался в сравнении с ним настоящей Меккой беззакония.

Ах, оказаться бы сейчас в Европе, где водка льется рекой, а в воздухе клубится табачный дым, где собираются друзья, чтобы выпить за настоящее, ибо будущее всего лишь игра!

Как хочется заняться тем, что она любит и в чем так здорово разбирается! Во Франкфурте в сентябре. Она выпьет и выкурит за это сигарету. Если бы еще кто-нибудь молодой и привлекательный, вроде этого Дэниела, мог поехать туда вместе с ней, жизнь была бы абсолютно прекрасна. Разумеется, она понимала, что это не для нее, и вообще было бы несколько аморально, как с Джерардом, но она позволила себе посмаковать фантазии и ощутить юношеское волнение, страсть и нетерпение. Но сентябрь еще так не скоро!

Глава 12

Нина должна была увидеться с Дэниелом. Она намеревалась взять быка за рога, или, точнее, собак за шлейки, и полностью завладеть его вниманием, даже если придется выставить себя полной дурой, что было, безусловно, неизбежно.

Она решила устроить особенную прогулку. Сегодня, вместо того чтобы, как обычно, собирать свою разномастную свору, она договорилась об организации маленькой собачьей выставки мелких белых пород. Потребовалось лишь чуть помудрить со своим графиком и немножко обмануть Саки, тоже собачью няньку, чьи подопечные, кажется, принадлежали манерным светским дамочкам. Они познакомились на собачьей площадке, и Саки была в долгу перед Ниной с тех пор, как ей внезапно нужно было лететь на Гавайи и она просила Нину подменить ее.

Нина никогда не смогла бы различить этих собачек, если бы не особые приметы: например, у Стеллы не было левого уха, а у Джедая на левом бедре красовалась проплешина. Для нее все они были просто маленькие белые собачонки, за исключением кокапу[14], которые в самом деле прелестны и смышлены, но чего еще ожидать от дворняжек, которыми в действительности и являлись кокапу. Чистопородных белых маленьких собачек заводят идиоты, которые считают их изящными аксессуарами, потому что те такие крошечные, что можно взять с собой в самолет или ресторан. (Впрочем, она не осуждала тех, кто заводил подобных зверюшек из-за их гипоаллергенности. Единственной причиной, оправдывающей владение подобной собакой, может быть медицинская.)

Но поскребите любого хозяина маленькой белой собачки и обнаружите родителя-психопата, уверенного, что его дитя совершенно особенное, просто уникальное, и он доведет вас до белого каления описанием мельчайших различий бишона и мальтийской болонки, о чем Нина, естественно, не имела ни малейшего представления.

Но внешне, одной белой стайкой, они, конечно, производили впечатление.

Нина повела собачек к пруду в надежде, что встретит там Дэниела. Она знала, по какому маршруту тот бегает каждое утро. Этим утром народу было полно, даже на дорожке для лошадей, по которой она шла со своими питомцами. Все вокруг глазели на них, улыбались, показывали пальцами. Но зато бегуны становились настоящими ублюдками, когда на их трассе дело касалось собак, детских колясок, пешеходов, даже инвалидных колясок. Сегодня у Нины не было сил скандалить с ними, особенно в новых босоножках, которые ее наверняка угробят.

Едва они приблизились к туннелю у южного края пруда, из темноты вынырнул знакомый пес. Сид. О черт, подумала Нина, когда тот устремился прямо к ней, вот и он. Там, где Сид, должен быть и Дэниел. Сердце заколотилось со скоростью сто ударов в секунду, на лице сама собой расцвела улыбка, а руки судорожно метнулись поправить прическу, одернуть блузку и вытереть пот с лица.

Потом она увидела его. В шортах и футболке, волосы взъерошены, как будто он только что встал с кровати, в ушах наушники, в левой руке плейер, и весь поглощен музыкой. Он бежал прямо на нее, ничего не замечая.

Вдруг заметил. Улыбка осветила лицо, на щеках появились ямочки. Нину трудно было не заметить. Ее окружали одиннадцать маленьких белых собачонок той породы, что люди обычно любят хватать на руки и тискать. Она походила на добрую северную фею, только окруженную не мигунами, а бишонами. А еще вместо привычных шорт и растянутой университетской футболки на ней были короткая юбочка, легкая летящая блузка и чертовски неудобные босоножки вместо ботинок.

— Дэниел! — приветственно помахала она.

Он пошел к ней, ибо сама она не двинулась с места. Собачки в прямом смысле кружили вокруг нее. Может, она упадет (не очень хотелось новых ушибов), и ему придется помогать ей подняться (что было бы неплохо)?

— Привет, Нина.

Как будто усилием воли, он стал серьезен, даже суров. Можно было подумать, что он разгневан. Ему известно, что она побывала в его квартире и забралась куда не следовало? Подойдя поближе, он снял наушники, щелкнул кнопкой плейера, выключая.

— Милая компания. Это кто у вас: десяток, как их, бишонов? — начал Дэниел. Подойдя на предельно допустимое расстояние, он улыбнулся.

— Потрясена вашими знаниями. Но вообще-то бишон здесь только один, вон тот, Стелла. Это Зардоз, помесь бишона и йорка, вон он, писает на камешек. Еще есть два чихуахуа-пуделя с маленькими розовыми колечками, Сэм и Дейв, а также Джедай, кокапу и две «хлопковые собачки» Джеки О. и Джон Ф. Еще дьявольское создание Анни, лхасский апсо. Знаете, дома она носит детские подгузники, я не шучу. А эта троица — мальтийские болонки, Лари, Керли и Моу. Одиннадцать светских псов.

— Как вы это делаете? В смысле различаете, кто есть кто? Для меня они все одинаковы.

— Эх вы, собачник! А еще «наши лучшие друзья…»!

Он рассмеялся и опустил глаза. Ногти на ее ногах выкрашены в светло-розовый цвет, и хотя ноги немного грубоваты и натружены, но сравнению со своим обычным обликом — девушка-спортсменка-с-собаками — сегодня она выглядела нежной и обворожительной. И он не знал, какой образ ему нравится больше.

— Сегодня вы без ботинок.

Это было так приятно и неожиданно, что Нина с трудом взяла себя в руки:

— Вы заметили. В смысле…

— И без футболки.

Сработало, возликовала в душе Нина. Тут она почувствовала, как собаки потянули шлейки.

— Эй, ну-ка стоять! Одну минуточку, пожалуйста.

— Вы прекрасно выглядите.

Нина потупила взгляд, затем вновь посмотрела на Дэниела:

— Благодарю. Вы тоже. То есть…

— Но в такой обуви трудно гулять с собаками! — Он бросил взгляд на босоножки, затем на ноги и только затем посмотрел ей в глаза. Поняв, что она следит за его взглядом, он покраснел.

— Ну, мне, пожалуй, пора. Надо с ними догулять, а потом вести их по домам. — Она что, полная идиотка? Зачем она напомнила ему о своей работе? Ведь целью всего этого представления было заставить его думать о ней самой, а не о собачьей няньке.

— Да, верно, вы же на работе.

Она все испортила! Пришлось только вздохнуть и смириться.

— Я заберу Сида попозже, хорошо? Он кивнул:

— У меня встреча. Да, спасибо.

— Что вы, это моя работа.

Да она бы приплатила, чтобы Дэниел позволил ей гулять с Сидом!

Дэниел продолжил:

— Забавно, как люди любят таких вот собачек. Они, конечно, милые, но абсолютно игрушечные. Это все равно что купить куклу.

— Ага, люди ведут себя странно, — поддакнула Нина. Он расправил плечи и внимательно посмотрел на нее.

— Именно, — медленно произнес он и чуть прищурился, словно пытался рассмотреть ее повнимательнее. — Они вторгаются на чужую территорию.

Это застало ее врасплох.

— Приходят в гости, — растерянно, защищаясь, пробормотала она.

— Они шпионят.

— Правда? — Вопросительно приподняв бровь, она вспомнила о файле миссис Чэндлер в его компьютере.

— Они выслеживают.

— И лгут, — не осталась в долгу Нина, прикидывая, зачем бы он, юрист, стал наводить справки о миссис Чэндлер.

— Они вторгаются в чужую частную жизнь.

— Вот именно, — нашлась Нина.

Они сверлили друг друга взглядами. Собаки начали нервничать. Анни принялась обнюхивать задницу Сида, Моу обнюхивал задницу Анни, но Сид не проявлял интереса ни к чьим гениталиям. Он мечтал как можно скорее убраться куда-нибудь подальше от этих мелких белых крысо-псов.

— Вам пора идти, — сказала Нина. — Сиду явно не по себе.

Сид оскалился и зарычал, шерсть у него на загривке поднялась дыбом, хвост застыл палкой.

— С ним все нормально, давайте прогуляемся, — предложил Дэниел. — Пойдемте.

Нина заколебалась.

— Да пойдемте же! — потребовал он.

И они пошли вместе вокруг пруда в сопровождении дюжины собак, и Дэниел крепко держал Сида на некотором расстоянии.

— Скажите, — начал он, — почему вы гуляете с собаками?

— А почему бы и нет? Чем я должна заниматься? Настоящей работой? Вы это имеете в виду?

Он не обратил внимания на ее оборонительный тон.

— И что, вы всю жизнь работаете собачьей нянькой?

— А что такого в работе собачьей няньки?

Отчего все считают, что люди занимаются этим, потому что потерпели неудачу в том, чем на самом деле мечтали заниматься?

— Да нет, просто любопытно. А что, нельзя спросить?

— Около года. Простите. Моя подруга Клэр должна была на время уехать, вот я ее и заменяю, временно.

— Не так уж временно, целый год. А где вы работали раньше?

— «Рэндом-Хаус». Копирайтер.

— И бросили все ради вот этой работы?

— Не могу сказать, чтобы я многое потеряла. В отличие от мамы. Я лишила ее возможности хвастаться перед приятельницами.

— Вы ужасная дочь!

Ей пришлось посмотреть на него, дабы понять, шутит он или нет. Шутил. Она улыбнулась в ответ.

— Вы, должно быть, неплохо зарабатываете. Сумму, которую, к примеру, я вам плачу, умножить на сколько? У вас ведь куча собак, да? И за всех вы получаете наличными?

— Я неплохо зарабатываю.

— Чистый доход. Наличными. Любой налогоплательщик позавидует.

— А вы? Вы ведь адво…? — Она не успела остановиться.

Он улыбнулся, и при этом его глаза превратились в две узкие щелочки.

— Говорите, смелее. Это ведь не ругательство. Повторяйте за мной: адвокат. Ну, давайте же.

— Адвокат, — повторила она, и оба рассмеялись.

— Откуда вы знаете? — поинтересовался он, хотя прекрасно знал откуда.

— Ну… э-э… просто угадала. Вы похожи на адвоката. Сид — типичная собака адвоката. Ваша квартира, то есть та ее часть, что видна, выглядит как типичное жилище адвоката.

— Интересно, какая же часть жилища позволяет сделать такие важные заключения?

— Ваша прихожая.

— Не забудьте мою ванную и…

— Это все. Я не видела…

— Коридор, ведущий из прихожей в ванную, ах да, и спальня, через которую вам пришлось пройти, чтобы попасть в ванную.

Нужно было остановить его, как-нибудь отвлечь.

— Да, ванна, душ и туалет. Они оказались коварными предателями. Как будто хором прокричали «адвокат»! — Она вновь рассмеялась. — Совсем забыла про ванную.

— Хм, а я нет, — улыбнулся он.

Добравшись до конца восточной части, у поворота к западной, собаки радостно заволновались в предвкушении возвращения домой. Нина и Дэниел сосредоточились на обязанностях и заговорили вновь лишь несколько минут спустя.

— И мой тромбон, — заявил Дэниел.

— Что?

— Я сказал — мой тромбон.

Нина почувствовала, как сердце ее заколотилось в ритме джазового барабана.

— Вы… э-э… играете на тромбоне? Некоторое время он молча смотрел на нее. Секунды тянулись, как часы, и наконец он спросил:

— Вы любите джаз?

— Конечно. Думаю, да. — Маленький тамтамчик в ее сердце сменился огромным басовым барабаном. Он определенно собирался либо пригласить ее куда-то, либо разоблачить.

— А как вы думаете, вам хотелось бы сходить со мной послушать Слайда Хэмптона? Он потрясающе играет на тромбоне. А вы ведь любите тромбон.

Последняя фраза прозвучала не как вопрос, поэтому она не стала отвечать.

— Я и не представляла, что существуют джазовые звезды-тромбонисты.

— Существуют выдающиеся тромбонисты, но не звезды. Труба, саксофон — разумеется, но тромбон никогда не получал того, что по праву заслужил. Тромбон — инструмент, хранящий свою тайну. Для французского рожка написана классическая музыка, для трубы есть духовые оркестры и марши, труба и саксофон звучат повсюду, постоянно. Но тромбон? Забытый инструмент, тихий, душевный, духовный брат трубы…

Его страстность завораживала.

— Ну как, хотите послушать? Их там пять — Хэмптон собрал квинтет. Это будет необычайно. Я подумал, поскольку вы испытываете такой интерес, возможно, вам захочется послушать.

— Э-э… да, конечно, но… то есть я вовсе не испытываю…

— Сегодня вечером?

— Сегодня? — Подумав секунду, она вспомнила кое-что и с досадой хлопнула себя по бедру. — О нет, сегодня вечером не могу!

Клэр должна прийти в гости, а она никогда не жертвовала подругой ради парня. Даже такого парня.

— Хорошо, тогда завтра? Они выступают несколько дней. Первый выход в девять. Мы могли бы сначала поужинать.

О Боже! Господи Иисусе! О да! Солнце едва поднялось над верхушками деревьев, и она почувствовала на лице тепло солнечных лучей. Собаки радостно фыркали, нюхая свежий утренний воздух, и будь она чуть наивнее, могла бы сказать — да, это и есть жизнь! Отличное утро. Смотреть! Видеть! Жизнь кажется бесконечной!

— Что ж… — Это все, что она смогла выговорить. Они уже добрались до западной оконечности парка.

— Ваше «что ж» можно воспринять как «да»?

— Что ж, ладно, — повторила она.

— Я считаю это согласием. Заехать за вами? Нужно было думать быстро: очень не хотелось, чтобы свидание стало, так сказать, «поцелуем смерти».

— Может, встретимся прямо там?

— А вы точно найдете? Семь — одиннадцать, север, маленькое уютное местечко. В семь тридцать пойдет?

— Семь — одиннадцать? — Она смутилась и покраснела, устыдившись незнания Виллиджа.

— Угол Седьмой авеню и Одиннадцатой улицы, — улыбнулся он.

Она кивнула.

— В семь тридцать, — повторила Нина, не выходя из восторженного, пугающего, окончательного ступора.

— Отлично. А сейчас мне нужно идти. Некоторым, как известно, приходится зарабатывать на жизнь. — Он улыбнулся, поддразнивая. — Просто шутка. — И чуть коснулся ладонью ее руки. — До завтра, да? Ночь тромбонов!

Нина погладила место, которого касалась его рука, и протянула:

— Ага…

И мгновенно превратилась в озабоченную свиданием, помешанную на нем и страдающую «свиданофобией» идиотку. Она взгромоздила свидание с Дэниелом на головокружительно высокий пьедестал, сравнимый по высоте разве что с Эверестом, на такой высоте даже трудно дышать. Один неверный шаг — и падение. К любви и/или смерти.

А Дэниел с Сидом развернулись и побежали дальше, вскоре совсем скрывшись из виду. Впрочем, у Нины было время обернуться, чтобы посмотреть, как двигается под шортами его тело, на его мускулистые ноги и плечи, а потом глубоко вздохнуть, прикрыть глаза и представить, как он обнимает ее, целует и….белый собачий батальон быстро привел ее в чувство, и они засеменили по домам.

Он несся быстрее ветра, будто и не было пяти миль позади. И чувствовал душевный подъем, хотя едва ли понимал, что это такое; в последний раз подобное он испытывал только в колледже. И волнение, хотя и в этом не разбирался — так давно не позволял себе отдаться на волю чувств. Какая странная женщина, думал он. Но такая прекрасная в окружении белых собачек. Что-то в ней — сильные руки, очаровательные глаза, губы, неожиданная ранимость, открытость — поражало и лишало разума. О, это ведь не то, что он думает, правда? Не сейчас, не в роли Дэниела, не с этой чокнутой девчонкой, настоящей извращенкой-вуайеристкой, уклоняющейся от налогов. Он готов был либо влюбиться в нее, либо арестовать, либо и то и другое вместе. В последний раз, когда с ним произошло подобное — влюбленность, не арест, — все закончилось очень плохо. И тогда он был самим собой. Надо подождать, пока она узнает, кто он такой и чем занимается. Юрист — уже само по себе плохо. Но агент Налогового управления? По собственному опыту он знал: если женщина заранее осведомлена о ситуации, она со временем может с этим свыкнуться, но от сюрприза подобного рода ей не оправиться никогда.

А может, она готова встретиться с ним только потому, что считает его Дэниелом! Дэниелом с фотографий, с гламурной квартирой, с показательной собакой?

Кстати, как она узнала, что Дэниел — адвокат? Может, болтун-привратник Пит проговорился? Или прочла сообщения на автоответчике или почту, или по множеству мелочей в квартире догадалась? Хорошо, что он осторожен и скрывает свои подлинные имя и профессию. Но она рылась в шкафу. Открывала футляр с тромбоном. Брала в рот мундштук. Лежала в его ванне. Кто знает, на что еще способна эта Нина? Может, для нее нет барьеров?

Единственное, в чем он был уверен, — в следующий раз он хочет лежать в этой ванне вместе с ней.

Когда Нина закончила прогулку с собаками и развела их по домам, ее ноги кровоточили в семи местах. Три ранки на правой ноге, четыре на левой. Сидя на краю кровати, она промывала их перекисью водорода, заклеивала пластырем и размышляла, какая же она все-таки идиотка, а Сэм преданно вылизывал ей пятки. Да, Дэниел обратил на нее внимание — надо быть Хелен Келлер[15], чтобы ее не заметить, — но ему известно о ванне. И о тромбоне.

Но он ведь пригласил ее на свидание. Она сумела этого добиться. «Теперь постарайся не изгадить все дело!» — критически заметила она, как будто была собственной мамочкой.

Нина сделала глубокий вдох, припоминая мускусный запах футболки в его шкафу.

Глава 13

Вечером Клэр пришла к Нине на ужин. Они ели зажаренного на гриле окуня, персики, кукурузу, запивали «короной» с лаймом. Облокотившись на кирпичный парапет, они смотрели, как толпы людей с пледами, корзинками для пикника шли в парк послушать в исполнении Нью-Йоркского филармонического оркестра Моцарта, Шуберта и, конечно же, Пятую симфонию Бетховена как финал шоу фейерверков. Подруги слушали ночь — над головой низко и шумно летали вертолеты, на улицах внизу завывали сирены, звучала музыка — и наслаждались ароматом свежего ночного ветерка.

— Он играет на тромбоне, — сообщила Нина.

— Да ты что? — удивилась Клэр. — Ох, что случилось с твоими ногами?

— Новые босоножки. Я нашла инструмент в его шкафу.

— Эй, тебя арестуют. А потом посадят в тюрьму и заставят носить оранжевый комбинезон, и тебя изнасилует…

— Правда?

Клэр расхохоталась:

— Беззубая шестидесятилетняя старуха с татуировкой на плече «Кто твой папочка?»!

— Расскажи мне о прослушивании.

— Ты должна прекратить это, — сказала Клэр. — Серьезно. Это неправильно.

— Я понимаю. Но… — Нина решительно повернулась к подруге. — Неужели это действительно настолько дурно? Я просто чуть-чуть шпионю.

— Ты очень много шпионишь.

— Хорошо, пускай много. Неужели ты этого не делала в юности, когда подрабатывала нянькой?

— Тринадцать лет и тридцать пять — большая разница. В тринадцать от нас можно ожидать подобных выходок. И мы толком не понимали, в чем именно копаемся. А ты как подросшая версия Шпионки Гарриет[16]. Когда шпионит ребенок, это забавно, в случае со взрослым это ужасно. Кроме того, припомни, сколько неприятностей у тебя уже было.

— Сейчас я немного старше.

— Лет на двадцать. Это…

— Это кое-что…

— А позволь узнать: как бы ты чувствовала себя, если…

— Ужасно. В ярости. Уязвленной.

— Так оно и есть.

Подруги помолчали, прислушиваясь к звукам оркестра, разносящимся над деревьями.

— Нина, как бы это помягче сказать… Подними свою задницу и сделай что-нибудь со своей жизнью. Возвращайся в издательство. Тебе же нравилось…

Короткий взгляд в ответ.

— Ты эту работу не ненавидела. И она нормально оплачивалась.

— Не так нормально, как эта.

— Но это не работа. И определенно не нормальная жизнь.

— Я счастлива. Или это не в счет?

— Ты не счастлива. Ты просто не несчастна.

Нина вспыхнула:

— Почему мы говорим об этом всякий раз, как встречаемся? Моя жизнь? А твоя? Непохоже, чтобы ты получила наконец ту звездную роль, которой, по-твоему, заслуживаешь.

Клэр яростно взглянула на Нину:

— С твоей стороны это подло. Я произношу все это только потому, что люблю тебя.

Нина молчала, мучаясь тем, что она сказала Клэр, и злясь из-за того, что не находит в себе сил извиниться.

— Мне нужно время, чтобы разобраться. Я не собираюсь всю жизнь оставаться собачьей нянькой. У меня есть мечты. И цели. Что ты об этом думаешь?

— Думаю, ты боишься.

— Я? Чего?

— Привязанности к чему-либо и стремления к этому. Боишься сказать «Да, этим я и хочу заняться» или «Вот такой я хотела бы видеть свою жизнь». Потому что боишься, что не справишься. — Нина молчала, и Клэр продолжила: — Ладно, расскажи мне о своих мечтах и целях.

Нина прошептала:

— Я не знаю.

— Неправда! Конечно же, знаешь, но дрейфишь, тебе слабо.

Последнее вывело Нину из себя.

— Ладно! — заорала она. — Я хочу того, чего и все, — любви, уважения, успеха, детей, всего! Весь комплект!

— Нина, я люблю тебя, сейчас и всегда, ты знаешь, — начала Клэр.

— Да, я лю…

— Но это полная чушь, — закончила она.

И Нина улыбнулась. За это она и любила Клэр. Та думала так же, как и она, самовлюбленная Нина.

— Я не знаю!

— Чего? Что все это чушь собачья?

— Я не знаю, чего хочу, — заявила Нина. — Можно так пожить некоторое время? Могу я убить немножко времени, гуляя с собаками, ведя себя предосудительно, очень пло-о-о-о-охо, в чужих квартирах?

— Немножко времени убить ты можешь, но должна прекратить вести себя пло-о-о-охо, — передразнила Клэр, вызвав у подруги приступ смеха. — И пора начать думать о будущем.

— Что-нибудь произойдет само. Я точно знаю. Моя жизнь всегда менялась именно таким образом. Когда я искала работу в журнале, мне позвонили, в «Рэндом» нужен был копирайтер. Там мне вскоре надоело, но уходить я не собиралась. Тут ты решила ехать в Лос-Анджелес. Мне везет в жизни. Я никогда не была творцом собственной судьбы.

— Это грандиозная куча собачьего дерьма — как из-под немецкой овчарки миссис Джут.

— Нисколько. Скорее как из-под таксы Кратчфилдов.

Подруги расхохотались, провожая взглядом вертолет, а оркестр внизу наяривал Бетховена.

— А твои композиции? Они поразительны. Ты не пыталась…

— Я делаю их для забавы! Знаешь, что такое «забава»? — Нина лукавила.

— Их надо показывать. Я не слишком разбираюсь в искусстве, но точно знаю, что они самобытны и чудесны.

— Ты моя подруга, и ты меня любишь. — Нина положила руку на плечо Клэр.

— Да. Но сейчас говорю правду. Так что молчи и слушай.

Фейерверки громыхали прямо над их головами, и остаток вечера подружки охали и ахали. А Нина не могла избавиться от мысли, что ее взбалмошная подружка Клэр стала приземленной и скучной, а вот она превратилась в чудачку. Когда произошла эта смена ролей? Когда же они изменились? Неужели с подругами всегда так и они компенсируют рост, развитие или неудачи друг друга? Слава Богу, они трансформируются одновременно, две сумасшедшие сразу — это было бы слишком. Возможно, именно поэтому Нина и Клэр так близки и всегда будут близки: они остепеняются и становятся легкомысленными в идеальной гармонии.

Наконец Клэр спросила:

— Ладно, а что все-таки в нем такого? Я понимаю, он очень привлекателен, но этого же для тебя недостаточно…

— Ты имеешь в виду Дэниела?

Клэр сердито обожгла Нину взглядом:

— Нет, Махатму Ганди. — Нина рассмеялась. — Да, Дэниела! Я никогда не встречалась с ним во плоти. Расскажи, что тебя так заинтересовало.

Нина глубоко вздохнула, глотнула вина.

— Он не такой, как ты думаешь.

— Ладно, а какой? Нина помедлила.

— Глубокий. И, думаю, сильный. Он очень настоящий, понимаешь? Даже с этим колом в заднице…

— Его несложно вытащить, — улыбнулась Клэр. Нина кивнула, соглашаясь:

— Он очень ценит жизнь. Понимаю, это звучит…

— Хорошо звучит, — поощрила Клэр.

— Он необыкновенный, — продолжала Нина. — Такие глаза…

— Да, — согласилась Клэр.

— И его…

— Этого я не видела.

— Я тоже. Но девушка может помечтать, правда?

— То есть дело в этом? — хихикнула Клэр. Нина помолчала, глаза ее налились слезами при воспоминании о чем-то упущенном в прошлом.

— Он смотрит на меня, — проговорила Нина. — И видит насквозь, понимаешь? Он словно… наслаждается моим обществом.

Клэр обняла подругу:

— Кто же этого не хочет, дорогая? Кто?

Позже, прибравшись в кухне, отдраив гриль, проводив Клэр и еще разок выгуляв Сэма, Нина улеглась в постель и уставилась в потолок. Клэр права: придется заняться некоторыми вопросами. Сумма, которую она зарабатывает, не фиксирована; с каждым днем конкуренция растет, экономический кризис заставляет людей все реже обращаться к чьим-то услугам и самих гулять со своими собаками. Но деньги — это лишь часть проблемы. Надо быть честной с собой: она честолюбива. И хочет, могла бы ощутить вкус удачи, более успешной жизни. Нина знала, что создана для большего. Мирок собачьих нянек ограничен, улицы чересчур узки, тротуары прозаичны, окружение слишком мелко и убого.

И Дэниел. Завтра вечером. Она раз за разом прокручивала в уме их короткие встречи. Что он сказал, что она сказала. О Боже, она нервничает, она…

И тут Нина услышала крик с улицы. Нина села, посмотрела на часы. Час тридцать ночи. Сэм, лежавший рядом, поднял голову, навострил уши. Вот опять. Жуткий вой из парка. Сэм и Нина вместе метнулись на террасу, она склонилась над парапетом, он поставил на него передние лапы, силясь заглянуть вниз. Еще один вопль, и они больше не сомневались.

Собака.

Нина набросила какую-то одежду, схватила поводок Сэма, и они выскочили за дверь.

Улицы были почти пусты. Лишь редкие машины да одинокая парочка, дожидавшаяся такси. Толпы после концерта давно разошлись, парк опустел. Ночь выдалась темной, небо затянуто тучами. Только пугающий вой собаки периодически нарушал тишину.

Они пошли вдоль ограды в поисках пса. Сэм вспрыгнул на одну из скамеек, окаймлявших парк по периметру. Потом вспрыгнул на саму ограду, чего никогда прежде не делал, но, кажется, он, так же как и Нина, отчаянно стремился на помощь.

Взвизгивания становились все громче. Затем Сэм, должно быть, заметил что-то, потому что одним прыжком перемахнул через ограду и исчез в темноте.

— Стоять! — вскрикнула Нина. — Сэм, ко мне!

Но он уже был далеко. Так что Нине тоже пришлось заходить в парк, полукварталом дальше. Старые фонари освещали узкую тропинку, но различить что-либо в стороне от нее было невозможно. Будь у Нины время или желание поразмыслить, что делает, она остановилась бы, позвала бы на помощь полицейского. Тени деревьев тянулись к ее ногам, и она испугалась.

Из темноты возникла детская площадка. Горки и лесенки угрожающе вырисовывались во мраке. Подойдя ближе, Нина заметила там привязанную собаку. Сэм уже был здесь, метался вокруг пса. Завидев Нину, он бросился к ней, потом обратно, словно предупреждая.

Вместе они осторожно приблизились к пленнице. Нина посмотрела налево, направо, оглянулась, на тот случай, если сумасшедший хозяин прячется неподалеку. Но в глубине души она знала: опасности нет. Как младенца оставляют на пороге церкви, так пса оставили на детской площадке в надежде, что его подберут и о нем позаботятся. Нина, конечно, была возмущена, но с облегчением поняла, что бояться нечего. За исключением, разумеется, самой собаки, которая была настолько напугана, что готова на все. Приближаться к ней нужно было крайне осторожно.

Псинка оказалась маленькой и шелудивой — шерсть жесткая, глаза злобно блестят. Помесь терьера и пуделя. Собака с остервенением тянула веревку, завязанную на шее. Пес рвался вперед, но его немедленно отбрасывало назад, к забору. Страх и паника мешали псу понять, что чем сильнее он тянет, тем сильнее его будет отшвыривать обратно.

Нина разглядела, что шея собаки сильно растерта и кровоточит, веревка врезалась в кожу, шерсть вытерлась. Привязав Сэма к ближайшей скамейке, она опустилась на четвереньки и медленно начала приближаться. Сэм пыхтел и возился сзади, готовый броситься на помощь. Завывания пса перешли в лай, он пытался напугать Нину.

Но стоило ей подобраться ближе, как он успокоился. Нина присела футах в трех, пока он не затих и не принялся переступать лапами туда-сюда. Сэм тоже угомонился, почувствовав, что незнакомый пес не намерен причинять вред его хозяйке. Когда стихли и лай, и повизгивания, когда пес перестал метаться и сел, Нина приблизилась, вытянув руку ладонью вниз, не глядя в глаза собаке. Пес обнюхал ладонь, лизнул. Тогда Нина коснулась его головы, погладила за ушами, почесала мордочку. Медленно поднялась, отвязала веревку и намотала себе на руку. Взяла Сэма, и все вместе они пошли домой.

Дома Нина накормила и напоила пса, соорудила ему постель из запасного одеяла, которое держала на всякий случай для собак, которых приходилось иногда брать на ночь. Приласкала гостя, погладила по спине, почесала у хвоста, от чего тот в восторге завилял всей задней частью, потом шлепнулся на пол, перевернулся, задрав все четыре конечности, и замер в ожидании, что ему почешут брюшко.

Тут-то и выяснилось, что он — это она, И у Нины защемило сердце. Ее не только бросил одну в ночи, в темном парке, напуганную, какой-то жестокий и подлый хозяин, но еще и добрых два часа после спасения не хотели понять, кто она на самом деле. Нина расплакалась, взяла бедняжку на руки, поднесла ее к самому лицу.

— Мими, — пролепетала Нина, — мы будем звать тебя Мими, и здесь ты всегда будешь желанна.

Сэм гавкнул, холодно и жестко глядя на Нину, как лев, защищающий свое логово.

— Хотя мы, наверное, должны будем найти для тебя постоянный дом. Но конечно, когда ты оправишься.

Нина понимала, что Сэм хотя и гордился поначалу своим участием в спасении, но, черт побери, ни под каким видом не позволит какой-то там жалкой шелудивой шавке вторгаться на его территорию. Мими проковыляла к подстилке Сэма, свернулась клубочком и, прежде чем Нина и Сэм успели что-либо предпринять, в изнеможении уснула. Сэм коротко взглянул на Нину, развернулся и вышел, решив, что сегодня ночью кухня для него — гораздо более гостеприимное место.

Нина сходила в ванную и легла в постель. Все трое крепко проспали до самого звонка будильника.

Сэм был оскорблен прогулкой в обществе Мими. Это было его время, и Нина понимала, что он чувствует, отвергая все попытки Мими подружиться. Мими все время заигрывала с ним, пыталась вовлечь его в забавы «догони меня», «понюхай под хвостом», но тщетно. Сэм обиделся. Как долго еще эта чужая псина будет болтаться в его доме? Он, разумеется, не произносил этого вслух, но Нине казалось, что она легко читает его мысли. И потом, с чего бы еще он навалил кучу у нее под столом? В первый и, надо надеяться, последний раз в жизни. Ладно, Нине придется найти дом для Мими. Но не в ближайшие двадцать четыре часа. У нее не было даже достаточно времени, чтобы как следует обработать раны на шее. Она тщательно вымыла собаку, но для потертостей на коже требовалось нечто более серьезное, чтобы предотвратить инфекцию. Нужно будет отвести Мими к ветеринару.

«Проект Мими», как назвала это Нина, потребует времени. Собачку явно бросили, возможно, с ней жестоко обращались, так что нужно время, чтобы она привыкла к любви и заботе.

А Сэму придется привыкнуть к этому. То есть к ней.

Глава 14

В дверь позвонили, Сафир залаял. Ну вот. Это он. Она знала, что он вскоре пожалует вновь. Сафир помчался к двери наперегонки с хозяйкой. Впрочем, состязания не получилось — она была на месте, когда Сафир преодолел едва ли половину пути.

— Да? — спросила она, ожидая обычного ответа.

— Это Дэниел. Могу я поговорить с вами?

Она нажала кнопку домофона, впуская его в подъезд, затем открыла входную дверь.

Сафир как раз доплелся до цели и, едва Дэниел переступил порог, грозно зарычал.

— Сафир, веди себя прилично! — сделала замечание хозяйка, и Сафир поплелся обратно к своей стене. — Не представляю, с чего это он вам не рад. Это абсолютно недопустимое поведение, Сафир. Нужно всегда быть любезным. Чему обязана вашему приятнейшему визиту? — Она вдруг забеспокоилась, что сарказм чересчур демонстративен.

— Мне нужен ваш совет. Сейчас подходящее время для беседы?

— Как и любое другое. — Она не смогла солгать. — Входите, давайте поговорим в кабинете. Могу я предложить вам выпить?

— Нет, спасибо.

— Прошу вас, давайте хотя бы сделаем вид, что это светский визит.

— Но…

— Водка с содовой пойдет? — И вышла в кухню, оставив его в кабинете одного.

Когда она вернулась, он сидел на диване — напряженно выпрямившись, черный пиджак расстегнут — и внимательно читал последний номер журнала «Туризм и отдых», ее статью.

— Коста-Рика. Хотел бы съездить туда как-нибудь.

— Прекрасное место. Вы обязательно должны съездить. — Она протянула ему бокал.

Он сделал глоток.

— Я работаю на правительство. Прямота ее удивила.

— Да, я знаю.

Он и бровью не повел.

— Я знаю, что вы знаете. И сейчас мне нужна ваша помощь. Если вы не захотите сотрудничать со мной, пришлют другого. Кого-нибудь…

— Менее привлекательного?

Он рассмеялся. Надо признать, он действительно привлекателен.

— Мы, конечно же, знаем ваши псевдонимы, нам известны ваши счета и значительные суммы наличных, которые вы кладете в банк. Мы предполагаем, что есть еще большие суммы, но не знаем, где именно. Эта история начиналась как дело о неуплате налогов. Но сейчас, похоже, приобретает уголовный характер. Я знаю, что вы этого не хотите.

Она удивилась еще больше:

— Уголовный характер? Это смешно!

— Мы не понимаем, с чем имеем дело. Откуда у вас такие суммы наличных и сколько еще, о которых мы не знаем.

— Дорогой сэр, если бы я хотела, чтобы вы об этом знали, вы узнали бы, — улыбнулась она. Она увидела, как он смотрит на ее губы, и вздрогнула. Губы, улыбка всегда были своего рода строгим деловым костюмом, неизменно сдержанным.

— Миссис Чэндлер, мы с вами должны работать вместе, только так я смогу защитить вас.

— Зовите меня Констанс. Как же мы можем вторгаться в интимную сферу — ведь беседа о личных деньгах не иначе как интимная, — если вы будете настаивать на смешном обращении по фамилии?

— Вы же понимаете, они скоро придут. Они намерены обыскать все и даже заключить вас под стражу, если вы не поможете мне найти способ объяснить ваши обстоятельства.

— Как, прислать полицию с ордером на обыск? На каком основании? Нужна причина. Нужны доказательства. В противном случае это незаконно.

— Они найдут причину, поверьте. Если вас подозревают в распространении наркотиков…

— Я против употребления наркотиков в любой форме, за исключением, разумеется, выписанных врачом препаратов вроде ксанакса или амбиена, при необходимости.

Он расхохотался.

Вот опять. Поворот головы, ослепительная улыбка, тепло, естественное человеческое тепло, исходящее от него. Он всегда так собран, напряжен, но стоит ему рассмеяться или вообще поддаться эмоциям — и он не в силах их скрыть, чувства сами рвутся наружу.

— Я не распространяю наркотики. Я против наркотиков и никогда не ввязалась бы во что-то, что считаю неэтичным. Поверьте мне!

— Но они-то не верят, и обязательно придут, и сделают все, что угодно, чтобы доказать свою правоту.

— Этого я не потерплю, — с негодованием заявила она, поднимаясь.

Он улыбнулся:

— Знаю. Поэтому я здесь.

— Откуда мне знать, что вам можно доверять? — Хотя прекрасно знала, что можно. Она уселась на место.

— Потому что я единственный, на кого вы можете рассчитывать. И хочу помочь вам выпутаться из этого дела.

Некоторое время оба молчали, она смотрела, как он пьет, кладет ногу на ногу, поправляет галстук.

— Вы должны довериться мне…

— В последний раз, когда мужчина говорил мне подобное…

На этот раз он улыбнулся, игриво приподняв брови.

— Пойдемте.

Оба поднялись, она взяла его за руку и повела в спальню. Остановившись в дверях, оба устремили взгляд на кровать. Он покачал головой, усмехнулся, не в силах сдержаться.

— Это вам известно, — заключила она. — Вы здесь побывали.

— Да.

— Все нашли?

— Думаю, да.

— Туалет?

— Да.

— Рояль?

— Да.

— Коробка из-под печенья?

— Там тоже.

— Стена?

— Да.

— И под матрасом.

— Очень смешно.

Они вернулись в кабинет.

— Но откуда? Это же не заработок журналиста.

— Дорогой мой, а вот этого я не могу вам рассказать, хотя очень хотела бы. Это моя тайна, то, что я есть на самом деле, моя жизнь, то, чем я занимаюсь, очень личное и крайне важное — и пускай таковым и остается.

Он был разочарован, его не захотели посвятить в тайну.

— Тогда я не могу гарантировать вам защиту. Поскольку вы мне не доверяете, я не могу вам помочь.

— Вы не…

— Нет, но я не смогу удержать федеральную службу, если они соберутся провести обыск. Как только они обнаружат все это, тут же подумают о наркотиках.

— Вы тоже так думаете?

— Это смешно. Конечно, нет.

— Неужели для женщины не существует других путей заработать деньги? И хотя мне противно это признавать, но заработала я их не продажей подписки на журнал или своего тела.

Он ужасно злился, что она не рассказала правды. С другой стороны, а с чего бы? Он же работает на правительство! Он знает, что у нее полно наличных, но их происхождение по-прежнему загадка.

Он повернулся, собираясь уходить. Она ухватила его за рукав:

— Я верю вам.

— Неправда. Мы знали — и вы знали, что нам это известно, — что у вас есть деньги. Теперь я знаю, где они. И что? Если вы не доверяете мне настолько, чтобы рассказать, откуда они у вас, я не могу вам помочь.

Отчего он так разозлился? Ему лгали всегда. Каждый мошенник, каждый фальшивомонетчик, каждый неплательщик налогов — лгали все. Но в этот раз это его задевало, и он понимал почему.

Она ему нравилась.

Выходя за дверь, он не знал, что собирается делать. Обернувшись, он бросил взгляд на нее, стоявшую в дверях спальни. Гордая, но упрямая, сильная, манящая, прекрасная. Она великолепна, но не сможет ускользать от властей вечно.

Она улыбнулась на прощание так, что он решил защищать ее любой ценой.

Глава 15

Стук, резкий стук, грохот в дверь квартиры напугал Нину. Она вскочила, толкнув стол, от чего кусочки стекла, которые она так старательно разобрала по размеру, цвету и фактуре, вновь перемешались. В это время дня она никого не ожидала и работала над новой композицией. Из магнитофона лилась «Маленькая ночная серенада», а она сама во всю мощь легких распевала «Песню мельника», совершенно не в тональности, и чудесный вальс Сондхейма звучал, как атональное произведение Стравинского. Сэм, мирный дневной сон которого был грубо нарушен, залаял.

— Какого черта?..

— Нина, открой. Это я, Исайя.

Нина посмотрела в глазок и распахнула дверь.

— Кто впустил тебя в подъезд?

— Кто-то выходил — да какая разница? Даже ты мне не доверяешь! — Он был в ярости.

— Разумеется, доверяю. Да что происходит? Выпьешь чего-нибудь?

— Да, тройной «Лонг-Айленд».

— Сейчас одиннадцать утра. Это немыслимо.

— Шутка. Полагаешь, у меня нет чувства юмора? Я что, полный идиот?

Это был совсем не тот Исайя, которого она знала.

— Сядь, — скомандовала Нина. — Рассказывай, что случилось.

— Вот! — Он протянул ей изжеванный экземпляр журнала «Нью-Йорк».

— Ты бесишься оттого, что один из псов сожрал журнал? Так прекрати гулять с питбулями.

— Ни один из моих, как ты их называешь, кстати, неправильно, «питбулей» этого не делал. Не будь су-у-укой и выслушай.

Нина терпеть не могла, когда ее называли сукой, не важно, с какой интонацией. Услышав это слово, она всякий раз морщилась. Обращение из той же серии, что и «цыпочка». Нина никогда не назвала бы себя феминисткой, она вообще ненавидела ярлыки — как будто не каждая женщина хочет одинаковой с мужчинами оплаты за одинаковую работу, избирательных прав, свободы жить и действовать. Но, Боже Всемогущий, если фильм не про автогонки, кунг-фу или голые сиськи — это для «цыпочек». Если вы настолько сильная, жесткая и бескомпромиссная женщина, что создали многомиллиардную империю, вас отправляют в тюрьму! А если у вас есть собственное мнение, вы просто сука или су-у-ука, то есть по-собачьи «мама».

— Да, я «су-у-ука» и горжусь этим.

— А я черный и этим горжусь.

— Именно так. Хотя у тебя нет никаких прав меня так называть.

Ее слова и тон, которым они были произнесены, пробились сквозь его истерику.

— Прости, Нина. Просто я очень расстроен, и мне показалось, что ты меня не слушаешь.

Минута молчания, пока они принимали и прощали друг друга.

— Сука, — наконец фыркнул он.

Нина расхохоталась, села и посмотрела на выделенный заголовок. «Можно ли доверять собачьим нянькам?» Она понадеялась, что Исайя не заметил, как ее лицо мгновенно стало мертвенно-бледным. Но Исайя просто сидел, вытянувшись и скрестив ноги, устремив глаза в потолок и запрокинув голову, так что его дреды свисали почти до пола.

— Поверишь…

— Тихо! — Нина сделала вид, что внимательно читает, пытаясь восстановить дыхание.

Он почесал Сэма за ухом.

— Они думают, что соб…

— Тихо! — вновь шикнула на него Нина. Он выпрямился:

— Ты не могла бы, мать твою, поторопиться и прочесть эту долбаную статью, чтобы мы могли, мать их так, обсудить ее?

Нина поднялась, ушла с журналом в спальню и прикрыла за собой дверь. Она едва дышала. Не может быть, чтобы Исайя знал! Но сегодня утром она рылась в квартире у Квинтов и наткнулась…

После прошлого обыска прошло много времени, и Нина предвкушала успех. Да, каждый день она заходила чуть дальше, видела чуть больше, прислушивалась чуть внимательнее. Но всегда чуть-чуть не до конца. Возможно, именно волнение подтолкнуло ее — убежденность Клэр в том, что она отрицает собственную жизнь, или предстоящее свидание с Дэниелом. У кого-то на такой случай припасен шоколадный батончик. А она, спустив с поводка Кинга, вошла в квартиру, влекомая серебряной шкатулкой на каминной полке в гостиной. Роскошная комната, простая и элегантная, что удивительно, учитывая, сколь хлопотливо хозяева заботятся о своей собаке. Этого пса кормили свежей органической говядиной и обряжали в пальто, когда на улице холодало.

Но самый большой сюрприз ждал Нину впереди.

Утреннее солнце падало на серебряную шкатулку, так что она, казалось, светилась изнутри. Итак, Квинты на работе, Нина шагнула в гостиную и открыла шкатулку. Она была набита косячками, идеально свернутыми, аккуратно уложенными, как сардины в банке, полностью готовыми к употреблению. Нина припомнила времена, когда курение травки было частью альтернативного образа жизни. Вы курите траву — значит, вы крутой. Ныне это стало принадлежностью массовой культуры, сошло со сцены, погибло — скоро можно будет купить в супермаркете. Вот поэтому в Америке никогда не будет революции, подумала Нина, потому что все, в конечном счете становится достоянием всех. Что, конечно, хорошо с демократической точки зрения. Если не превращается в противоположность.

Итак, нет дыма без огня, и следующим пунктом стал холодильник. Она пошла в кухню, и инстинкт ее не подвел. Три стеклянные банки, вроде тех, в каких хранят варенье, герметично закрывающихся, до краев наполненные травой.

Что ж, если есть недуг, должны быть средства первой помощи, и Нина направилась в хозяйскую ванную. В аптечке обнаружились все самые современные препараты, представленные на рынке. Амбиен и паксил, ксанакс и велбутрин, золофт и перкоцет, прозак и валиум, викодин и ативан. У них был даже кломикалм, успокоительное для собак.

Да, в эту игру можно играть всей семьей.

Подозревая хозяев в более значительных грехах, Нина заглянула во встроенные шкафы в спальне, в ящики тумбочек, в комоды. Но ничего контрабандного более не обнаружила. Вибратор и несколько сексуальных игрушек, но, в общем, не о чем говорить. У Кайев она видела гораздо больше поразительных забавных приспособлений. У тех Кайев, хозяев сумасшедшей, воющей на луну, лающей на самолеты, гоняющейся за инопланетянами Люси, помесь колли и бог знает кого.

И она ушла.

Но прежде стянула один косячок из серебряной шкатулки на камине. Сейчас она выдвинула ящик тумбочки, и — да вот он.

Она поискала в статье свое имя, в ужасе от того, что кто-то вывел ее на чистую воду. С облегчением поняв, что ничего подобного не случилось, она расслабилась, и ей тут же стало противно. И оттого, что журнал пишет о такой ерунде, как будто не существует вещей поважнее, но гораздо более оттого, что почувствовала себя подлой воришкой.

Нина решила в следующий же раз, когда возьмет Кинга, вернуть косячок на место. Она действительно зашла слишком далеко. Рыться в вещах — это одно, но брать их — совершенно другое дело.

Когда Нина вышла из спальни, Исайя дремал на террасе в одном из старых шезлонгов.

Она присела рядом с ним, тихонько подтолкнула:

— Исайя…

Он распахнул глаза. Придя в себя и осознав, где он, кто перед ним, Исайя подскочил и тут же спросил:

— Ну что, ты знаешь кого-нибудь, кто занимается тем дерьмом, что описано в статье? Собачью няньку, которая роется в шкафах? Или занимается сексом в чужой квартире? Примеряет чужую одежду? Хоть одного?

— Нет, ни одного, я точно такого не делаю. А ты? Каждый, кого я знаю, следует принципу «вошел и вышел». Кем надо быть, чтобы творить подобное?

— Заниматься любовью на полу! Да я чувствую себя виноватым, если приходится зайти пописать!

— Да, я тоже! — Нина чувствовала, как бешено колотится ее сердце. Она вся взмокла.

— Какое дерьмо! Клевета! Настоящая клевета! Верно?

— Как мне кажется, они говорят о парочке собачьих нянек, чьи забавы, по их предположениям, свойственны всем, занимающимся в Нью-Йорке подобным ремеслом, и на этом основании стряпают клеветническую статью. И все для того, чтобы привлечь читателей!

— Ага, но даже для них это ниже некуда. Мне надоело, надоело, надоело! Нас унижают и оскорбляют за то, что мы осмелились выполнять работу, на которую мало кто отваживается.

— Бывает и хуже. Ты не читал статей о горничных и нянях, которые якобы воруют или спят на работе? Или бесконечно смотрят телевизор и болтают по телефону. Нас будто считают бывшими уголовниками! Мы бывшие заключенные!

— Я и есть бывший зэк, — сказал Исайя, и оба рассмеялись. — Знаешь что? — начал он, поднимаясь и окидывая взглядом парк. — Я организую профсоюз. Точно, детка, говорю тебе. Я намерен объединить всех собачьих нянек Нью-Йорка — нет, Америки…

— Всей Северной Америки, мира!

— Чтобы создать профсоюз, защищающий наши права и заработную плату.

Нина внимательно посмотрела на Исайю. Он сумеет, наверняка! Ей стало стыдно.

Минут через пять Исайя ушел, и Нина вернулась к своей работе. Понадобится время, чтобы сосредоточиться. Она именно так представляла себе процесс творчества: освободить голову от мусора — от того, чего стыдишься, что необходимо сделать, что нужно сказать, от того, как Дэниел посмотрел на нее, от мыслей, что нужно купить короткую юбочку, вымыть туалет, вернуть похищенное. Опустошить голову! И обратно — в королевство камешков, стеклышек, проволочек, цвета, фактуры, чувств и достижений. Далеко-далеко от ее реальности.

Зазвонил телефон. Песенка «Впустите клоунов».

— Алло.

— Это я, Клэр. Я могу прийти? Мне нужно кое-что тебе рассказать.

— Мне тоже. Я сто раз звонила тебе. Пыталась…

— Я первая!

— Почему это? На каком основании ты лезешь вперед? — возмутилась Нина.

— Потому что это я тебе звоню.

— И что? Значит, я адресат, и вежливо будет пропустить меня вперед.

— Нет, я не слушаю, — заявила Клэр и принялась орать в трубку: — Да-да-да-да-да-да!..

— Ладно, рассказывай.

— Я иду.

Раздался звонок в дверь.

— Не клади трубку, ко мне кто-то пришел, — быстро проговорила Нина и, положив телефон на стол, кинулась к домофону: — Кто там?

— Это я, Клэр.

— Но как… — Нина недоуменно переводила взгляд с телефона на дверь, совершенно обескураженная.

— Да впусти же меня! — проорала Клэр в телефонную трубку и домофон одновременно.

Нина нажала кнопку, отключила телефон и вернулась к двери в ожидании стука. Слышно было, как Клэр бежит по лестнице. Нина распахнула дверь. Подруги обнялись, причем Клэр запыхалась и вспотела (причина для подобного должна была быть крайне серьезная), и они разом заговорили.

— Меня позвали обратно! — прошептала Клэр.

— У меня сегодня свидание с Дэниелом! — прошептала Нина.

Обе взглянули друг на друга и испустили двойной вопль. Да такой, что разбудили бы весь дом, если бы кто-нибудь умудрился задремать в этот жаркий, душный полдень.

Глава 16

Они встретились в «Авангарде», в Виллидже, чтобы послушать квинтет тромбонов Слайда Хэмптона.

Нина давно не была в Виллидже и уж точно много лет — в «Авангарде». Она нервничала. Такой далекий, незнакомый Виллидж казался ей почти Европой, старинным и утонченным по сравнению с Верхним Уэст-Сайдом. Она почти удивилась, что ее впустили без паспорта. Так непривычно побывать в этой части города. И так волнующе — в обществе Дэниела. Она чувствовала себя очаровательной, милой, такой легкомысленной в новых босоножках на высоком каблуке — разношенных в результате мучительного кровопролития на прогулке с белыми собачками — и маленьком черном платье для свиданий.

— Чудесно выглядите, — заметил Дэниел, когда они встретились у входа. Он пришел первым, ждал ее, непривычно простоватый в джинсах и футболке. Солнце уже садилось, и глубокую синеву неба расчертили легкие длинные облака цвета лаванды, тянущиеся от Гудзона к западу.

— Вы тоже, — промямлила она, дивясь, что рядом с ним становится такой обалдевшей дурочкой. Ну что ж такого, она нервничает и, конечно, превращается в дуреху.

— Пойдемте.

Два гамбургера и пиво, короткий разговор о новостях дня и собачьей площадке, и началась музыка. Пять тромбонов в сопровождении барабанов, гитары и рояля исполнили несколько старых мелодий. Напоминало похоронные марши.

По окончании первого отделения Дэниел решительно заявил:

— Не пойдет. Печально. — Он озабоченно посмотрел на Нину. — Мне бы не хотелось, чтобы у вас сложилось неверное представление. Тромбон — удивительный инструмент. Но здешний репертуар, и аранжировки, и пять тромбонов одновременно — это не то. Пошли отсюда!

— Все не так уж плохо, — сочувственно отозвалась Нина.

— Вы должны послушать правильное исполнение. Подождите минутку, я сейчас вернусь.

Он исчез на пару минут за сценой и вернулся с футляром, таким потрепанным, что был перевязан скотчем, ручка разорвана, замок сломан.

— Пойдемте, — позвал он. — Прогуляемся немножко.

— Чей это?.. — поинтересовалась Нина, показав на таинственный инструмент.

— Одного из ребят. Мы знакомы. Время от времени я их подменяю.

— Но ваш такой… — Черт побери, осторожнее! — В смысле, вы, должно быть, хороший музыкант.

Он взглянул на нее, вопросительно приподняв бровь:

— Это важно для меня.

Стоял чудесный, благоуханный вечер. С реки тянуло ветерком, и они двинулись навстречу ему, по направлению к недавно отремонтированному пирсу, далеко выступавшему в реку со стороны автострады. Как легко забыть, что величайший в мире город — на самом деле остров! Видимо, градостроители тоже об этом забыли, и вплоть до последнего времени Нью-Йорк не имел благоустроенной береговой линии. Ни ресторанов, ни парков, ничего. Может, пара-тройка у Южного порта, но это все равно, что ничего. Зато сейчас, от Виллиджа до Сохо, до Трайбеки и Баттери-парка, город оживило водное пространство, а вдоль него парки, велосипедные дорожки и ресторанчики. И они шли по улице Перри к автостраде, а потом еще квартал к Чарльз; небоскребы пропали, и распахнулось небо, как будто после долгой зимней спячки они вышли наконец из пещеры. Солнце село за Нью-Джерси — не самая романтичная мысль, но все же романтичная. Вверх и вниз по Гудзону засияли огни и, отражаясь в реке, казались еще ярче. Небо приобрело необычный темно-синий оттенок. Изумительное небо, подумала Нина.

Они вышли на пирс. Маленькие металлические столики и стулья по всей его длине, свежеподстриженные газоны в центральной части — пирс оставался все в том же виде, что и два года назад, при открытии. Интересно, вандалы и уличные художники со временем оставят здесь следы своей деятельности или все же поднимутся над собой и сохранят в неприкосновенности этот вновь обретенный оазис у воды?

Нина и Дэниел дошли до конца пирса, слева — огни Баттери-парка, справа — многоэтажки Верхнего Уэст-Сайда, за рекой — мерцающие огоньки холмов Нью-Джерси.

— Только посмотрите, — едва слышно прошептал Дэниел. — Разве не чудо?

Он протянул руку, показывая, но в этом не было нужды. Там, на полпути к вершинам утесов противоположного берега, взгляд приковывало величественное зрелище. Название старой железной дороги, три гигантские арки в зеленом мареве над рекой, а огромные буквы силуэтом проступали на фоне огней позади. «Лакаванна» — гордо реяло над Гудзоном. В тени надписи крошечный буксир толкал баржу.

Нина подумала, что «Лакаванна», наверное, означает стремление к чему-то, что вам недоступно. Или, наоборот, к отсутствию желаний. Вам недостает желаний. Садитесь в поезд, и вам больше ничего не захочется.

— Это старое слово на языке делаваров означает «поток, который разветвляется», — сказал Дэниел.

Нина улыбнулась, не отводя взгляда от надписи, и Дэниел взял ее за руку. Она перевела взгляд на свою руку в его ладони, ощущая ее размер, силу, тепло.

— Скажите, — произнес он, нарушая молчание, — каково это, заходить в квартиры людей, когда их нет дома?

Он застал ее врасплох. Попалась с поличным, так сказать. Что, черт побери, он хочет услышать? Знает, что она мылась в его ванне? Что нюхала его рубашку, сидела на его кровати, подносила к губам мундштук его тромбона? Узнал?

— Обычно я не бываю одна. Люка, например, вместе со своим хозяином Джимом. А рядом с Сафиром всегда миссис Чэндлер.

— Забавные, должно быть, случаются происшествия.

Она пристально посмотрела на Дэниела. Что он выведывает?

— Однажды я вошла, когда Квинты занимались любовью.

— Откуда вы знаете? И что вы сделали?

— Я услышала, как мистер Квинт заорал: «Да, ах ты, сука!» Поскольку собака ждала меня у дверей, я поняла, что он, видимо, беседует с женщиной.

Дэниел расхохотался:

— Видимо, с миссис Квинт.

Нина, в свою очередь, весело рассмеялась.

— А каково это, быть адвокатом? Вы ведь корпоративный юрист, верно?

— Верно. Но об этом неинтересно разговаривать, поверьте. — Он не отводил взгляда от реки и надписи. — А в других квартирах? Никогда не хотелось заглянуть в кухонные шкафы? В аптечку? Гардероб?

— Конечно, но это было бы неправильно. Существуют неписаные правила собачьих нянек, и первое гласит: «Уважать частную жизнь других людей».

— Угу, — пробормотал он. А потом вновь заметил, как уже когда-то прежде: — Вы, должно быть, зарабатываете неплохие деньги. И все наличными.

— Нормально зарабатываю. — Нине было неловко от подобных расспросов. Какого черта он хочет разузнать? Она забрала у него свою руку.

— Истина, говорил Хайдеггер, неоднозначна. Относительна и условна.

Здрасьте, теперь он цитирует Хайдеггера?

Они молчали, глядя, как отражаются в реке огни Нью-Джерси.

Становилось все темнее, чернота реки слилась с чернотой холмов и небом. Лишь огни отмечали границу суши и моря.

Они поболтали немного о семье, колледже, работе, а когда безопасные и поверхностные темы были наконец исчерпаны, Дэниел спросил:

— И что же, помимо прогулок с собаками, для вас важно в жизни?

Нина задумчиво хмыкнула, смутившись:

— Ну так, время от времени, несерьезно, просто так.

— Интересно, расскажите.

— Мне важна моя подруга Клэр, моя собака, моя сумасшедшая мама, — она помедлила, — мои конструкции.

— Конструкции?

— Я делаю такие необычные висячие штуки. Трудно объяснить. Вы должны как-нибудь зайти и посмотреть.

Дэниел многозначительно поднял брови:

— Произведения искусства? Зайти посмотреть на ваши творения?

Нина хихикнула и поинтересовалась:

— А вы? Что еще, помимо игры на тромбоне? Он тут же замкнулся и помрачнел:

— Почти ничего. Раньше я любил свою работу, но теперь уже нет. — Он просветлел. — Но я люблю тромбон, люблю джаз. И Сида.

— А сестра? Родители?

— А, да, конечно, мои близкие…

— И…

— И… гм… моя сестра… гм… Дэниелла. Да.

— Вашу сестру зовут Дэниелла? О чем думали ваши родители?

Он хохотнул:

— Глупо, да? Дэниел, Дэниелла…

Все еще смеясь, Нина спросила:

— Где она живет?

Он помедлил с ответом, как будто ему нелегко было о ней говорить.

— Гм… в Калифорнии, в Лос-Анджелесе, — наконец сказал он. — Преподает или что-то в этом роде. Знаете…

Он раскрыл футляр. В свете фонарей блеснула медь. Нина смотрела, как он соединил части инструмента. Смочил мундштук, подул, вытягивая руку во всю длину, затем приблизил ее к губам. Раздался мягкий и низкий звук, ничуть не похожий на те, что извлекали из своих дудок пятеро парней на сцене час назад.

— Что бы вы хотели послушать?

— Сыграйте, что вы любите.

С невероятной нежностью он заиграл «Я безумно влюбился в тебя». «Моя сладкая…» Она замерла. Кто бы мог подумать, что тромбон может звучать вот так? «Мир простит мне эти глупости, потому что я влюблен…» Здесь, на краю пирса, звуки тромбона достигали самой луны… «Влюблен в тебя, моя маленькая…» Он играл, и Нина понимала, что песня звучит специально для нее.

А потом припомнила: именно эту мелодию он напевал в душе, когда она подслушивала. Неужели даже тогда он думал о ней?

Он доиграл, она прильнула к нему, прижимаясь плечом. Он повернулся, не выпуская тромбона, и взял ее за руку.

Прошло несколько минут, прежде чем он заговорил:

— Я очень давно этого не делал, — но подумал при этом: «Я не могу рассказать ей правду».

— Я тоже, — отозвалась Нина. — «И не знаю, смогу ли пройти через это вновь».

— Я не уверен, что могу. — «Кроме того, она считает меня Дэниелом».

— Я тоже! — Она готова была стукнуть себя, но это было правдой.

— Может, стоит просто забыть об этом? — «О, как я хочу поцеловать тебя!»

— Вы бросаете меня даже прежде, чем у нас что-то началось?

Он усмехнулся. У Нины все заныло внутри, она высвободила руку.

— В любых отношениях кто-то должен играть роль машиниста, вести поезд, управлять автомобилем, — сказал Билли, глядя на радужную рекламу. — «Вспомни, что случилось в прошлый раз!»

— Но я не вожу машину, я из Нью-Йорка, — ответила Нина. — «Пожалуйста, не делай этого!»

— Один должен преследовать другого, — улыбнулся ей Билли. — Иначе до следующего этапа не добраться. — «Не соглашайся со мной!»

— Я этого делать не собираюсь. — «Да пошел ты!»

— Я тоже. — «Да иди ты к черту!»

— Значит, это будет первая любовная история в отсутствие людей, — сказала Нина, разглядывая собственные ноги.

— Значительно проще, чем с их участием, — согласился Билли. — «Она здесь только потому, что считает меня Дэниелом».

— Это может длиться годы. — «Поцелуй меня, пожалуйста».

— Или не привести ни к чему. Новые отношения не могут развиваться сами по себе. Они еле ползут, а потом просто застревают на обочине. И кому-то бывает больно.

— Поэтому вы не отваживаетесь? — поддразнила Нина. — Это не очень важно для вас? — «Да пошел ты!»

— Для меня? А для вас? Кто сказал, что мужчина должен быть лидером? Вы что, сексистка? — «Ты что, не понимаешь, что на самом деле хочешь моего брата?»

— Ага, и хочу, чтоб меня преследовали. Подстрелите меня. — «Поцелуй меня!»

— Мне не нужно в тебя стрелять, сама застрелись. Мне надоело постоянно быть водителем! Ты знаешь, что такое вести машину по автомагистрали Лонг-Айленда? Кошмар! Грузовики, старухи с фиолетовыми волосами, не видящие дальше своего носа, дурные водители…

— Водители с чувством собственной важности. Полагают, что могут подрезать вас, обогнать, только потому, что у них «ягуар» или «хаммер», — подхватила Нина.

— «Хаммеры» нужно запретить. Сколько они тратят — восемь, девять миль на галлоне бензина?

— Полностью согласна! — улыбнулась Нина. — «Он удивительный». И вновь взяла его за руку.

— Действительно, стыдно, — произнесен, сжимая ее ладошку. — И все потому, что мы скучные и безответственные. — «И потому что хочешь, чтобы я был тем, чем не являюсь».

— Просто напуганные. — «Почему так трудно?»

— Понимаю. — «Докажи, что тебе нравлюсь я, а не парень с фотографий».

— Что ж, все было мило. — «Да, вот так». Освободив руки, она скрестила их за спиной.

— Мне просто нужно время. Понимаю, это звучит… но… могу я позвонить вам? — «Когда соберусь с духом?»

— Зачем? — «О Боже, да!»

— А вдруг я научусь водить? — «Чтобы рассказать, кто я такой!»

— Ну конечно. Мы должны пообещать позвонить друг другу в ту же минуту, как один из нас захочет или научится водить. — «Я этого не сделаю».

— Обещаю. — «И ты не будешь разочарована».

— Я тоже. — «Пожалуйста».

Несколько минут они постояли молча, прильнув друг к другу, а потом двинулись в обратный путь.

Позже, когда Нина уже чистила зубы на ночь, она размышляла о пирсе, Дэниеле и о том, как она уже оттолкнулась, но не смогла прыгнуть. Она ждала целый год, с того момента, как впервые вошла в его квартиру… именно о таком миге на пирсе она мечтала. И не стала сражаться за такого парня. Она сплюнула, прополоскала, снова набрала полный рот воды.

Затем, наклонившись к зеркалу, выпустила струю прямо в свое отражение.

— Трусиха, — заключила она. Выключила свет и пошла спать.

Он не мог позволить себе увлечься сейчас, чтобы все рухнуло прямо на глазах. Да, она необыкновенная. Да, он постоянно думает о ней. Вполне объяснимо, что он ее хочет. Но играть именно эту песню было серьезной ошибкой. Он определенно вляпался. Так, что дальше некуда, думал Билли, пока они с Сидом смотрели по телевизору «Конана». Он не слышал ни слова, в ушах звучало лишь эхо ее голоса, произносившего «до свидания».

Глава 17

Собачью площадку закрыли. На воротах цепь и висячий замок, а сверху табличка с надписью: «Закрыто до дальнейших распоряжений по приказу администрации мэра».

— Ну что за люди! — возмутилась Нина. — Закрыть собачью площадку!

— Пойдем, — потянул ее за руку Боно. — Пойдем же! Они обошли вокруг объекта баталий. На деревьях еще оставались частично пострадавшие от дождя и разгула страстей плакаты. Углы потрепаны, края оторваны. «СПАСИТЕ СОБАЧЬЮ ПЛОЩАДКУ» на одном из плакатов превратилось в «ТЕ СОБА», на другом — в «СПАСИТЕ СО». Боже правый! Что случилось с людьми? Нину преследовал этот вопрос. Спорить из-за кучки собачьего дерьма, позволить нескольким мерзким озлобленным людишкам победить, отобрать у собак и их хозяев то, чем они дорожат больше всего на свете, — свободу и возможность общаться? Отвратительно.

— Можно подумать, что они протестуют против войны, — бросила Нина.

— Когда дело касается собак, это настоящая война, — заметил Боно. — Между их сторонниками и противниками.

— Откуда ты взялся такой умный? — Нина потрепала его по голове и, обхватив за шею, притянула к себе.

Он коротко рассмеялся, вывернулся и побежал в парк. Казалось, он чем-то расстроен. Не похож сам на себя, хотя Нина понимала: этот парнишка — очень сложное существо.

— Пойдем, — позвал он. — Давай пойдем за теннисный корт.

Теперь они каждый день выгуливали собак вместе с Боно. Нине противна была сама мысль, что он торчит дома один (или с так называемой няней Мелиссой, что все равно означает в одиночестве), смотрит телевизор и всякие дурацкие фильмы. Кроме того, ей нравилось проводить время на прогулке с ним, а не с кем-то другим. Так что, заходя за Че, она прихватывала с собой и Боно. Тот стал таким ответственным, следовал всем правилам. Это, конечно же, налагало ограничения на ее шпионские привычки, но, странным образом, в обществе Боно она не думала о содержимом чужих шкафов.

Итак, Нина и Боно двинулись в сопровождении Сэма, Че, Мими и всех остальных собак по направлению к теннисному корту у Девяносто шестой улицы. Поскольку это было отклонением от привычного маршрута, то вновь ожили обычные страхи Нины.

Боно пребывал в мрачном настроении. Ни одной шуточки, ни цветистого комментария или заковыристого словечка, ни одной цитаты из фильма для взрослых. И Че такой же. В глубокой меланхолии. Нина поняла это в первую же минуту, как появилась у них на пороге. Поднимаясь на крыльцо, она встретила мамашу Боно, спускавшуюся ей навстречу. Мамочка в спортивном костюме «Тод», кепочке с надписью «Ю-Ту», с рюкзачком «Прада» прокричала: «Увидимся через неделю! Развлекайтесь без меня!»

По лицу Боно Нина сразу все поняла. Печаль и разочарование.

— Привет, дружище, — поздоровалась она.

— Пошли, — бросил он в ответ и протиснулся в дверь мимо нее, зажав шлейку Че с такой силой, что даже костяшки его пальцев побелели.

Нина и тихий, понурый Боно молча дошли до парка, но утро было чудесным. Нельзя не заметить: кристально чистое небо, без всякого смога, листья на деревьях чуть трепещут от легкого ветерка, и вообще чуть прохладнее, чем в последнее время. Но Нина была, как она надеялась, достаточно взрослой, чтобы понимать — это всего лишь прекрасный день, не более. И никаких добрых примет. Напротив, им пришлось выбрать другой маршрут. Нина понимала, что это может означать. Может, и ничего, но предугадать невозможно.

Подходя к корту, она услышала стук мячей по асфальтовому покрытию, лай и собачье тявканье. Она представила собак с ракетками, играющих в теннис, хотела было поделиться шуткой с Боно, но передумала: ему не до глупостей. Потом наконец показался сам корт, а когда они подошли поближе к маленькому домику администрации парка, где располагались и крошечная закусочная, и даже небольшой теннисный магазинчик, она разглядела и резвящихся псов, и их хозяев.

Собаки тоже увидели приятелей и принялись энергично тянуть за поводки, стремясь поскорее от них освободиться и присоединиться к стае.

Они обогнули здание, и Нина спустила с поводков Сэма и Мими. Боно проделал то же самое с Че. Потом они освободили остальных. Когда собаки рванулись к заросшему травой холму, кишащему их собратьями — лающими, нюхающими дерьмо, вылизывающими зады, — Нина коснулась ладонью спины Боно, словно говоря: «Я с тобой».

Он обернулся и, прежде чем стряхнуть ее руку, как сделал бы любой мальчишка его возраста, едва заметно кивнул, ровно настолько, чтобы дать ей понять — он благодарен.

И сказал:

— Сегодня ставлю десятку на десять.

— Даже не думай. Ты проиграешь. И откуда у парня твоего возраста такие деньги, чтобы выбрасывать на ветер десятку?

Он промолчал.

— Эй? — вопросительно позвала она.

И тут он посмотрел на нее снизу вверх и улыбнулся одной из своих продувных, проказливых улыбочек.

— Идет! — согласилась она.

Эта игра началась несколько недель назад и успела войти у них в привычку. Они угадывали хозяев собак. И сегодня утром Боно решил поднять ставки. Он был настолько зол, что на глазах глупел: заявил, что угадает владельцев десяти собак!

— Как насчет этой? — Нина вскинула подбородок, указывая на седоволосую даму средних лет, в сандалиях «Биркенсток», в футболке с надписью «Бабушка, и горжусь этим».

— Ротвейлер. Нина расхохоталась.

— Может, она просто из тех девчонок, что живут на грани, — предположил Боно.

Нина буквально взревела от смеха. Все головы обернулись в их сторону, а Нина подумала: ну что за ребенок!

— Где ты этого набрался?

— Прекрати меня все время допрашивать, а? Я теряю всю непосредственность, если приходится объяснять, объяснять и объяснять!

— Хорошо, хорошо, хорошо! Я понимаю, что ты в дурном настроении, но потерпи немного!

А собаки просто взбесились: носились вверх и вниз по склону, прыгали, лаяли, рычали. В первых рядах громадные сильные особи, следом за ними — малявки, а вокруг группками по двое и по трое люди. Люси бесновалась из-за низко пролетевшего вертолета. Она громко лаяла, нервничала. Из-за нее и завелся весь этот собачий табор.

— Люси, — окликнула Нина, — успокойся, девочка.

— Это ваша милашка-колляшка?

Нина обернулась к тетке в «биркенстоках», и та тут же выпалила следующий вопрос:

— Это ведь помесь колли?

— Э-э… да. — Нина повернулась к Люси: — Люси, все в порядке!

— Значит, милашка-колляшка.

И в эту миллисекунду, между «милашка» и «колляшка», прежде чем Нина успела сообразить, что означает сие идиотское прозвище, она почувствовала, как что-то ударило ее под колено. Словно кто-то сыграл с ней глупую подростковую шуточку: подошел сзади и пнул в ногу, заставляя коленку согнуться. Но только на этот раз колено подогнулось и не встало на место. Нина почувствовала, как мышцы выпускают кость, сухожилия растягиваются, оставляя кости без фиксации, и рухнула на землю. Колено больше не было похоже на колено, но найти слов для описания того, во что оно превратилось, Нина не смогла из-за дикой боли. Дыхание ее почти остановилось, перед глазами мелькнуло голубое небо, верхушки деревьев и искаженное страхом лицо Боно, склонившееся над ней. Она услышала собственный крик и подумала: не забавно ли? Она, оказывается, умеет визжать. Она всегда считала свой голос слишком низким, хриплым и полагала, что никогда не смогла бы стать звездой фильмов ужасов, ибо не умеет пронзительно верещать. Но вот, как оказалось, умеет. И визжать, и вопить, и громко стонать от боли — в лучших традициях «ужастиков».

Она слышала, как Боно нежно шептал ей в самое ухо:

— Все в порядке, дыши, дыши. — А потом орал в сторону срывающимся голосом: — Не мог бы кто-нибудь вызвать «скорую»? Здесь женщина ранена!

И вдруг этот голос, чертов голос, который она всегда слышит, шлепнувшись наземь.

— Что случилось? — Словно ниоткуда примчавшийся в трудный час на помощь эдакий Супермен. — Маленькая собачка прыгнула сзади вам на колено и, как видно, выбила его.

Дэниел! Они не виделись уже пару недель, с того знаменитого вечера тромбонов.

— Где эта долбаная «скорая»? — завопил Боно. — Она теряет сознание!

— Она в порядке, — успокоил его Дэниел. И, положив ладонь ей под голову, осторожно приподнял.

— Она в порядке? — озабоченно спросила гордящаяся своим статусом бабушка в футболке. — Я убеждена, Джедай ни в коем случае не хотел причинить ей вред!

Она держала на руках собаку-демона, точно такого же лхасского апсо, что спровоцировал собачью драку пару недель назад. Бабулька опустила свое чудовище на землю. Тот попытался облизать Нине физиономию, но Дэниел отогнал его.

— Ты должен мне доллар, — повернулась Нина к Боно, морщась от боли.

— Вынужден признать, это не ротвейлер, детка, — согласился тот.

Сейчас, когда она чувствовала, что голова ее покоится на ладони Дэниела, а его лицо так близко к ее лицу, она задышала спокойнее и тут же заметила, что он небрит. Вот незадача. Так близко и так больно. Нина расхохоталась во весь голос. И тут же застонала.

— Что? — мягко спросил он.

— Опять вы. Почему вы всегда появляетесь, когда я…

— Ну конечно, это я.

Он смотрел на нее. Она чуть отвернулась. Слишком много для одного утра: валяется тут с вывихнутым коленом, боль в каждой артерии, каждой мышце, в каждой молекуле ДНК. Его рука под ее головой. Глаза, смотревшие прямо на нее. Лицо так близко, что она чувствует аромат его кожи, легкий запах пота после пробежки. И что он хотел этим сказать? «Ну конечно, это я». Что, черт побери, это значит? Она едва не теряла сознание.

А потом услышала вой сирены. Благодарение Господу!

— Слава, мать его, Богу! — выдохнул Боно. Бросил взгляд на часы. — Три минуты. Неплохо для этого большого, мрачного, забитого людьми города.

Потом два дюжих парня опустили рядом с ней носилки, осмотрели ногу, пощупали пульс.

— Да-а, — глубокомысленно объявил один. — Выглядит не слишком утешительно.

Очень обнадеживающе, подумала Нина, хотела было отпустить какое-нибудь саркастическое замечание, но не смогла.

— Дадим немножко кислорода, до того как она свалится в шок.

Утешает, подумала Нина. Она ухватила Дэниела за ворот футболки, чуть не задушив его:

— Дэниел, помогите Боно и собакам добраться домой. Пожалуйста. — И к Боно: — Поможешь ему, хорошо? Ты знаешь, кто где живет.

Боно кивнул:

— Конечно.

— Не беспокойтесь, мы все устроим, — успокоил Дэниел. — Ключи в связке?

Она попыталась помотать головой.

— В рюкзаке, маленький карманчик! — Говорить становилось все труднее. — Кто-то должен заменить меня. Или я потеряю работу. Позвоните Клэр. Позвоните Исайе.

— Успокойтесь. Мы обо всем позаботимся.

Она молча смотрела на него.

— Болит, — посочувствовал Дэниел. — Где не болит?

— Что?

— Есть какое-нибудь место, где не болит? Она рассмеялась. Новый приступ боли. Куда, черт, подевались эти мальчики-санитары?

— Плечевая кость. — Она надеялась, что шутка получилась веселой.

Но тут Дэниел коснулся пальцами ее шеи. И погладил — как будто уже делал это прежде, не обязательно в этом месте, но так, что даже сквозь боль она чувствовала, как властно его пальцы скользят по коже, вдоль шеи, к плечу, обратно по ключице и чуть выше к подключичной ямке.

Она перевела взгляд с его лица на небо, прикрыла глаза, и на какой-то миг боль отступила. Прибыли санитары, один прикрыл ей рот и нос кислородной маской, второй примотал шину к поврежденной ноге.

— Раз, два, три… взяли! — Они уложили Нину на носилки и погрузили в машину «скорой помощи». Нина даже не успела дать подробные указания, или попрощаться, или просто поблагодарить.

— Куда вы ее везете? — спросил Дэниел.

— В клинику «Корнелл». Там есть отделение ортопедической хирургии, на всякий случай.

Уже сквозь закрытые двери машины она расслышала крик Боно:

— Не беспокойся!

— Чем занимаетесь? — поинтересовался санитар, присаживаясь рядом.

Она едва дышала, но сообразила, что он завязал беседу, чтобы она не теряла сознания. Или не померла.

— Гуляю с собаками. Но раньше работала в издательстве. — К чему она это сказала? Год спустя она все еще считала необходимым сообщить незнакомому человеку, санитару «скорой помощи», что когда-то у нее была настоящая работа.

— А где вы работали?

Зачем он поддерживает этот разговор? Это же не светский прием! Даже не пикник!

— В «Рэндом-Хаусе».

— Забавно.

Нина промолчала, не поняв, что в том забавного.

— Я когда-то был телохранителем Роберта Сэмюэльсона.

Ха! Он-то и швырял в нее обложкой!

— Мир тесен, — заметила Нина.

— Да, точно.

— А зачем ему нужен был телохранитель? — спросила она, стиснув зубы, едва не теряя сознание — машина ехала по ухабам и каждый толчок отзывался волной дикой боли от колена к мозгу и обратно.

— Кто знает? Думал, у него есть враги. Какой-нибудь издатель-убийца! — хохотнул парень.

Нине пришлось сдержать смех, ибо нога страшно болела, но если ей самой когда-то хотелось прикончить этого типа — а ей хотелось, — значит, могли хотеть и другие. Значит, другие тоже хотели.

В больнице ей дали морфин, и сразу стало легче. Она ничего не чувствовала, даже когда доктор поднимал ее ногу, придерживая под коленом и лодыжкой, осматривал кости, ставил их на место.

Нина сумела даже сосредоточиться и спросить хриплым голосом:

— Глупо, да? Собака выбила человеку колено.

— Собаки и океанские волны. Очень часто случается.

«Как мы уязвимы! — подумала Нина. — Банальная мысль, но что поделаешь? Как беззащитны! Не поворачивайся спиной к океану или лхасским апсо». Разумеется, она знала об опасностях, которые таит океан. Как и всех, ее учили с самого детства: остерегайся прибоя. Но чтобы волна ударила так хитро и выбила колено? И пушистая десятифунтовая собачонка с черными глазами-пуговками и крошечным розовым язычком может ударить человека с такой же силой, точно в то место, чтобы сместить кости? Точно, эта собака — порождение дьявола, но ведь люди держат их, потому что от них не бывает аллергии. Виной всему морфин, или сознание того, что ей придется проваляться в кровати недели две, или воспоминание о том, как Дэниел касался ее шеи, но Нина чувствовала себя абсолютно беспомощной, оттого что ей нечего было предъявить маленькой собачонке.

Глава 18

— С ней все будет в порядке! — Билли положил руку на плечо Боно, когда «скорая помощь», сверкая огнями и включив сирену, поехала в направлении Ист-Сайда. Он провожал машину взглядом, пока та совсем не скрылась из виду.

— Я знаю, — пробормотал Боно, не поднимая головы.

Билли сочувственно взглянул на мальчишку, потом сказал, похлопав его по руке:

— Пойдем отведем собак по домам, а?

— Ага.

Собрав собак, они вышли на улицу.

Вернуть питомцев их владельцам оказалось не так-то просто. Хотя Боно изо всех сил старался припомнить, кто где живет, но раза два-три они не сразу нашли нужные адреса. Несколько раз они входили не в те квартиры и вынуждены были возвращаться и пытаться еще раз. Вдобавок им с Билли пришлось объяснять каждому привратнику и владельцу, что произошло, куда делась Нина, почему собак привели они. Они вынуждены были придумывать ответы на вопросы, кто будет гулять с собаками в будущем, уже на следующее утро, обещать, что работа обязательно будет выполнена.

Когда всех клиентов доставили по месту жительства и остались только Сид, Сэм, Мими и Че, Билли сказал, что отведет Боно домой, а потом Сэма и Мими — к Нине. Боно запротестовал; он хотел выполнить поручение до конца. Но Билли настоял на своем.

— Я отведу домой тебя и собаку, а потом отведу домой Нининых псов. И точка.

— Почему я не могу пойти с тобой? Это и моя работа тоже. Она просила меня помочь, помнишь?

Билли не мог объяснить мальчику — как, впрочем, и себе, — почему ему так важно оказаться одному в квартире Нины. Но дело было именно в этом.

— И кто будет работать вместо Нины сегодня после обеда? И вечером? Она ведь некоторое время не сможет делать это, да? — По дороге к дому Боно задал миллион вопросов. — Что же будет? Она потеряет всех клиентов? А как же она заработает деньги? И кто будет навещать ее в больнице? Как она доберется до дома? И где вообще ее семья? Мама? Она что, совсем одна? Что, черт побери, будет?

Билли ласково опустил ладонь на плечо Боно:

— У нее наверняка есть друзья и семья. Она говорила о Клэр и…

— Исайя, — припомнил Боно.

— Вот именно, Я пойду к ней домой, посмотрю ее телефонную книжку. В крайнем случае у нее есть мы. Разве не так?

Он не верил собственным ушам, но действительно только что произнес эти слова. И действительно имел в виду это. У нее есть они.

— Да, у нее есть мы, — обрадовался Боно.

Они завернули за угол, прошли еще полквартала до дома Боно. Малыш взбежал на крыльцо, обернулся к Билли:

— Ты должен… я хочу знать, когда ее выпишут домой.

— Не волнуйся, — успокоил Билли, собираясь уходить. — Я буду держать тебя в курсе. И, пожалуй, мне понадобится твоя помощь, если придется гулять с собаками. Могу я рассчитывать?

— Да, конечно! — Билли пошел было прочь, но Боно окликнул его: — Постой… а номер телефона? Как ты меня найдешь? Ручка есть?

Билли обернулся:

— Слушай, а почему бы нам не съездить в больницу завтра утром? Я заеду за тобой в девять.

— Идет! — Уже на пороге Боно обернулся и крикнул: — В восемь!

— В девять! — отозвался Билли.

— Восемь! — услышал он, сворачивая за угол.

— Девять! — крикнул в ответ. — Завтра! Часов!

— Ладно! — разнеслось по кварталу. Наступила тишина, и Билли поспешил к Нине.

— Но почему не в восемь? — донеслось до него из-за угла.

Если бы они могли видеть сейчас лица друг друга, то увидели бы: оба улыбаются.

Держа поводок Сида и Сэма одной рукой, поводок Мими — другой, Билли вскоре добрался до дома, где жила Нина. Фасадом дом был обращен к парку, но вход в него находился с другой стороны. Странно, что, когда дом строили, в двадцатых годах, вход в него вопреки логике и художественным соображениям устроили сбоку. Надо будет залезть в Интернет, посмотреть. В поисках ключей он обшарил весь рюкзак, пока наконец не вспомнил, что она говорила о маленьком кармашке. Открыл дверь подъезда, прошел через вестибюль к лестнице. Мило, чисто, по нынешним временам даже шикарно. Европейский такой дом. Резные изогнутые перила, канделябры на стене, гравированная медь, приглушенный свет, отсутствие лифта — все так необычно. Он представил, как в двадцатые годы здесь жила богема. Отличное место для Нины, хотя он и не слишком хорошо ее знает. Он начал подниматься по лестнице, псы брели впереди, высунув языки и с каждым пройденным этажом все более выбиваясь из сил.

На каждом этаже по две квартиры, заметил он, ближе к пятому этажу начав задыхаться вместе с собаками. Пятый этаж, вот квартира. Он отпер дверь, вошел, спустил собак с поводков, и они вприпрыжку помчались в комнату, залезая под стол, кружа вокруг стульев, забираясь во все уголки крохотного пространства.

Но сам Билли остался на месте, присматриваясь. Маленькая комнатка, в противоположном конце несколько ступенек и французское окно, ведущее, должно быть, на террасу, оранжевые стены, необычный стол посреди комнаты. Художественный беспорядок, старый побитый металлический шкаф, в котором, кажется, CD-проигрыватель и телевизор. И — хотя заметил он это в первую очередь, но только сейчас позволил себе рассмотреть — некая композиция, если это она свисала с потолка до самого пола. Сделана из проволочек, камешков, кусочков битого стекла, пуговиц и ракушек. Он подошел поближе. Проволочки образовывали запутанный лабиринт. Это не походило на банальные занавески из пробок, модные в семидесятые, но существовало в объемном трехмерном пространстве. Проволока создавала форму, а в сочетании с пуговицами и прочим — фактуру, глубину и крайне сложную композицию. Это было необычайно.

Сделав два шага, он оказался в крошечной кухне, такой же, как комната, — беспорядок и яркие краски. Два шага в другую сторону— и он в спальне. Аскетизм и белизна поражали. Кровать — низкая, огромная.

Просто матрас на раме, покрытый белоснежным покрывалом. Всего две подушки, тоже белые. Белые простыни, белые стены. На окнах только жалюзи, а на полу лишь темно-коричневая, в тон, подстилка Сэма. Одинокий простой деревянный комод. У кровати тумбочка. Идеальный порядок. Полное отсутствие цвета. Билли пришло в голову, что подобная аскетичность выглядит довольно мило, но резко контрастирует с тем, что он видел в остальных частях квартиры. Эта комната была кельей мастера дзэн, монахини или сумасшедшей.

Вернувшись в гостиную, он включил CD-проигрыватель. Внутри все еще стоял диск, который слушала Нина. Зазвучала музыка, и Билли вышел на террасу.

Мужской голос, не оперный, скорее из бродвейского мюзикла. Билли прислушался.

«Я мечтал, что твои руки нежны…»

Он вернулся в комнату, отыскал обложку диска: «Король и я», Ричард Роджерс, Оскар Хаммерстайн И. Конечно, он слышал их музыку раньше, обычно в исполнении джазовых музыкантов вроде Оскара Петерсона или Херби Хэнкока. Но слушать пение ему доводилось редко, а этой песни он не знал вообще. Билли просмотрел диски, большинство из них оказалось мюзиклами. О, у нее были классические образчики современного рока, но в целом коллекция состояла из одного направления: бродвейские мюзиклы, в основном пятидесятых — шестидесятых. Странно для женщины ее возраста. Любопытно, что ее привлекает? Мелодия? Сюжет? Едва ли она не видела постановки или фильмы, по ним снятые, так что, должно быть, ее привлекают собственно песни персонажей, песни-истории. Чувства, которые герои проявляют в пении: любовь, гнев, хитрость, ревность, страстное желание. Он прислушался.

«Я мечтал о словах, которые ты будешь шептать…»

Как романтично! Если такова песня — неужели и Нина такая же? За дерзкой, вызывающей позой скрывается нечто, возможно, даже нежность. Он вновь посмотрел на висящую композицию, на этот раз совсем иными глазами. Дело заключалось не в конструкции, хотя определялось ею. Как эта чудесная наивная песенка, которую он сейчас слушал, внутренняя структура которой была вполне серьезна и профессиональна, так и конструкция Нины повествовала о романтике и мечтах о любви. Он смотрел на замысловатые переплетения и переходы, и в груди у него все сжималось. Как сложно, как удивительно!

«В мечтах я любил тебя, и теперь знаю, каково это — быть любимым тобой…»

Из задумчивости его вывел Сид, в поисках хозяйского внимания лизнувший ему ладонь. Потом Сид побежал к выходу на террасу и обратно, затем опять к двери, определенно стремясь наружу. Билли, когда входил, не отдавая себе отчета, по привычке впустил Сида в квартиру, а Сэма с Мими оставил за дверью. И теперь они, поскуливая, царапали дверь, просились домой.

Оказавшись на террасе все вместе, псы успокоились, а Билли принялся рассматривать горшки с цветами, выгоревшую на солнце мебель. Он присел, предположительно, на место Нины в кресло с драными полосатыми подушками. Посмотрел, как над парком поднялся вертолет и полетел к западу, прямо над головой, с оглушительным стрекотом. Одинокая черная птичка парила в небе. Она напомнила ему безумных чаек над рестораном «Клифф-Хаус» в Сан-Франциско, где он встретил — и потерял — Элизабет. С океана постоянно дул ветер, и чайки играли в его потоках, взмывая вверх с сумасшедшей скоростью. А потом, словно играя в русскую рулетку, отдавались на волю воздушных волн.

Руки стиснули подлокотники, едва он подумал о Нине, в одиночестве лежащей в больнице. И вспомнил, зачем он здесь. Под звуки «Давай потанцуем» он поднялся, в сопровождении собак вернулся в комнату и приступил к делу.

Нужно было найти записную книжку с номерами телефонов Исайи и Клэр, сообщить им, что случилось. Первым делом он взял рюкзак, который оставил на столе, и вытряхнул его содержимое: пластиковые пакеты, салфетки, бутылка воды, солнечные очки, ключи от дома, бумажник (этим он займется позже), губная помада. Ни записной книжки, ни карманного компьютера.

Пришлось вернуться в спальню, собаки следовали по пятам. Поискать можно только в комоде и тумбочке у кровати. Сначала тумбочка. Тут забавная старая лампа, телефон, журналы «Вэнити фэр» и «Арт ин Америка», пара романов. Он присел на кровать, чтобы удобнее было заглянуть в ящик. Там-то и нашелся карманный компьютер. И — аккуратно свернутый косячок.

Уже оттого, что он один в ее квартире, в ее спальне, на ее кровати, хотелось нарушить самим себе установленные границы и пуститься во все тяжкие, отчаянно нырнуть головой вперед, в скользкий туннель, ведущий в Страну чудес. Зажав косячок между вторым и третьим пальцами, как сигарету, он улегся на кровать. Он не был таким уж конченым занудой, вполне мог поучаствовать в забаве! Билли поднес косячок к губам, вспоминая, как придерживал ее голову, гладил ее прохладную влажную кожу, подумал, каково ей сейчас в больнице, представил, как она играет на его тромбоне, как лежит здесь одна в постели, в своей белоснежной пустой спальне.

— Какого черта?! — громко произнес он, напугав Сида, Мими и Сэма, от чего те залаяли. Билли сел, порылся в тумбочке. Обнаружив несколько спичек, закурил косячок и глубоко затянулся. Да, смутно знакомо. Потом взял компьютер, нашел телефоны Исайи и Клэр. Обнаружил расписание Нининых прогулок и удивился, как их много. А вот и запись о деньгах, которые Нина рассчитывала заработать в этом месяце и в августе. Да, впечатляет. И все наличными. Прежде, когда он был больше предан своему делу, наверное, начал бы расследование. Билли еще раз затянулся, почувствовал, как травка начинает действовать, и тут ему пришла в голову блестящая мысль.

Чуть пританцовывая в ритме «Давай потанцуем», раз уж певец предлагал, он направился в ванную, разделся и пустил воду. Горячая, но не слишком. Он добавил немножко душистого масла, вдохнул нежный аромат сирени и, напевая себе под нос, забрался в ванну — осторожно, чтобы не замочить косячок. В течение следующего часа он блаженствовал: курил и размышлял, как глупо было влюбиться в такую девицу, как Нина. Она — сама жизнь в ее хаотичном великолепии, полная противоречий и энергии. Он серьезный, постоянно воюющий с беспорядком, его единственная страсть — тромбон — спрятана глубоко в шкафу, а прошлые боли и горести скрыты в глубине души.

Он рассматривал свою ладонь, потом тыльную ее сторону, вновь ладонь, подумал о своих любимых немецких философах и о том, какие они шмуки.

— Хайдеггер — шмайдеггер, Шопенгауэр — жопенгауэр! — фыркнул он и громко расхохотался. Да, они говорили о гармонии и хаосе, об истине и относительности, о склонности человека ко злу, но как же любовь? Как же любовь и боль, секс и любовь?

Прямо из ванны, под кайфом, он позвонил и оставил сообщения Клэр и Исайе, рассказав, что произошло, в какой больнице Нина, какая помощь ей нужна. Потом оделся и собрался уходить. Желание порыться в ее шкафу, в аптечке, в белье было почти непреодолимым, но Билли умел справляться с собой, поэтому просто выключил проигрыватель и шагнул к выходу.

Но прежде остановился у композиции, мерцавшей в солнечных лучах, и прикоснулся к ней. Он касался гладких осколков стекла, шершавых камешков, разноцветных раковин, плоских, тоненьких пуговок. Раскрытой ладонью провел сверху вниз и вокруг конструкции, чтобы почувствовать ее цельность. Запустив руку внутрь, просунул туда голову и глянул вверх. И только когда уверился, что ощутил все — от малейших оттенков и деталей до целостности структуры, — он был готов уйти.

Глава 19

— Мам, это я.

— Дорогая, что случилось?

— В каком смысле? Откуда ты знаешь…

— Потому что знаю. Я твоя мама. Теперь расскажи, что происходит.

— Я в больнице.

— Что? Что произошло? Что случилось?

Нина прижала трубку к груди, потянулась за стаканом на тумбочке, отхлебнула воды. Или от лекарств, или от голоса мамочки, но она умирала от жажды.

— Нина! Что случилось? — расслышала она приглушенный мамин вопль.

Она взяла трубку:

— Я выбила колено, все нормально.

— Я приеду. Сразу, как только смогу. Я должна отменить поэтический семинар, я рассказывала, что собираюсь…

— Мама, нет. Не надо, ничего отменять. Меня выпишут через пару дней, а еще через день-другой я вернусь на работу. Ничего не сломано, ничего не разорвано. Просто растяжение.

— Но как ты справишься одна? Кто будет тебя кормить? Ты можешь ходить? Кто гуляет с твоими собаками?

— Я просто хотела тебе сообщить. Я не хочу, чтобы ты меняла свои планы и прочее. — «О Господи, сделай так, чтоб она не приезжала! Прошу тебя, вразуми ее, пускай она скажет несколько добрых материнских слов, чтобы я могла расплакаться и почувствовать, что меня любят и обо мне беспокоятся».

— Может, это подходящий момент, чтобы вернуться на прежнюю работу.

Даже в своем нынешнем состоянии, под действием обезболивающих и успокоительных, от подобных мамочкиных замечаний Нина мгновенно превращалась в противного ребенка, который делает гадости.

Поэтому в ответ спросила:

— Встречаешься с кем-нибудь, мам?

— Ну что ж, поправляйся, дорогая. Как доберешься до дома? Клэр заберет тебя?

— Клэр и Исайя, и Боно, и Дэниел — они все готовы помочь мне, и я скоро поправлюсь.

— Надеюсь, что скоро. Кто такой Боно? И Дэниел? Исайя, кто это? Звучит очень религиозно.

— Это мои друзья, мам. Они заботятся обо мне. — Удивительно, что Нина это сказала. Чертовски давно она ни о ком ничего подобного сказать не могла.

— Помни, что у тебя есть мама, которая тоже тревожится о тебе.

— Я помню, мам.

Вошла Тина, медсестра, тетка размером с футбольное поле, с маленьким пластиковым стаканчиком, полным таблеток.

— Пора принимать лекарства!

Голос у нее вполне соответствовал комплекции.

— Секундочку, — прошептала Нина. — Я сейчас закончу.

— Десять часов. Нужно принять лекарство немедленно! — проревела Тина.

— Нина! — громко позвала в трубке мама.

— Не могли бы вы дать мне…

— Немедленно, — безжалостный ответ медсестры-громкоговорителя.

— Нина!

— Что?!

— Я люблю тебя.

— Мам…

Глаза Нины налились слезами, что случалось лишь от лука либо этих трех слов.

Медсестра-громкоговоритель закатила глаза к потолку, нетерпеливо притопывая ногой.

— Я знаю, — нежно ответила Нина, глядя на сестру.

— Тебе ведь не больно?

Нина взяла стаканчик и проглотила его содержимое.

— С таким количеством таблеток — нет. Я чувствую себя хо-ро-шо.

— Позвони, если я буду нужна.

«Я только что это сделала! — подумала Нина. — Неужели ты не знаешь, что нужна мне?»

— Я тоже люблю тебя, — произнесла она в ответ.

— Слушайся врачей, — все, что ответила мама.

— Пока, мам.

И повесила трубку.

На следующее утро к ней пришли, но Нине было так худо, ее так тошнило, что разговаривать она не могла. Это были Дэниел и Боно, один из них принес цветы, и они спрашивали, как она себя чувствует, не больно ли ей, не нужно ли чего, чем они могут помочь. Как мило с их стороны, подумала она, приподнимая голову, и тут ее вырвало, прямо на пол. Наверное, лекарство так подействовало. Нечего говорить, что это не совсем то, что ей хотелось бы делать в присутствии Дэниела, но он тут же позвал сестру, а Боно сказал что-то вроде «Круто! Отличный способ приветствовать гостей!» и «Похоже, у тебя был полезный завтрак», от чего Дэниел рассмеялся, а она почувствовала себя чуть менее неловко. Но потом она, должно быть, уснула, потому что не помнила, как они прощались и уходили.

Глава 20

— Не могли бы вы подъехать поближе к тротуару? — попросила Клэр таксиста — Как она выйдет, если вы остановитесь посреди улицы? Ее же собьют!

— Послушайте, леди…

Нина почувствовала, что таксист начинает злиться.

— Да ладно, Клэр. Я справлюсь.

— Ни в коем случае. Послушай, дружище. Либо ты подъезжаешь вплотную к тротуару, либо не получишь чаевых. Моя подруга на костылях! Ты что, не видишь?

— Брось, давай выбираться, — успокаивала Нина свою не в меру заботливую подружку.

— Во-во, давайте выбирайтесь, не то…

— Не то что? — Клэр прибегла к решающему аргументу: — Пристрелите меня?

Водитель усмехнулся:

— Нет, чокнутая дамочка, стрелять в вас я не буду, а позову полицейского. Так что платите и выкатывайтесь к чертовой матери. Пожалуйста.

— Пошли, Клэр. Он же сказал «пожалуйста». Заплати ему.

Клэр вытащила из бумажника десятку и решительно заявила:

— Ни за что не дам ему на чай. Ни пенни. Держите, шесть семьдесят.

Таксист покосился на нее в зеркало заднего вида.

— Да, это его научит хорошим манерам! — Нина рассмеялась и открыла дверь.

— Нет, ну только подумайте! — продолжала возмущаться Клэр. — Погоди, я помогу.

Она взяла сдачу, обошла машину спереди и скорчила рожу таксисту. Высунула язык, как плохо воспитанный, капризный трехлетний малыш.

— Ух ты, она что, всегда такая? — подивился водитель.

— Вы и половины не видели, — отозвалась Нина.

— Может, это вам стоит присматривать за ней.

— Я подумаю… — улыбнулась Нина.

— Вы все правильно понимаете. Ну, выкатывайтесь, — улыбнулся тот в ответ.

Нина подумала, что он довольно милый, в стиле «как-стыдно-жить-с-мамочкой-в-тридцать-восемь-лет».

Они наконец вошли в подъезд и принялись медленно, тяжело подниматься по лестнице. Нина опиралась на костыль и перила, а Клэр поддерживала ее под локоть, другой рукой подхватив второй костыль и свою сумку. До дверей квартиры они добирались, кажется, целый час. У порога их дожидалась большая коробка.

— Что это такое, черт возьми? — удивилась Нина.

— Не знаю, но здесь твое имя. — Клэр открыла дверь, впустила Нину и впихнула коробку.

— От кого?

— Не знаю. — Клэр наклонилась прочесть этикетку. — «Шарпер имидж».

— О-ля-ля! Наверное, подарок. Принеси ножницы, давай откроем!

— Давай сначала тебя устроим. Ух ты, потрясающая штуковина! — восхитилась Клэр, входя в комнату. — Похоже на старинную клетку для птиц, ну знаешь, такую деревянную, из девятнадцатого века, только футуристическую.

— Или в этом роде, — поддразнила Нина.

— Серьезно, ты должна попробовать показать их на какой-нибудь выставке. Когда ты поправишься, я помогу. А сейчас давай устроим тебя на террасе. День просто замечательный.

Вскоре они уже пили воду из-под крана, лучшую в мире воду, и, сидя в старых разломанных шезлонгах, любовались Центральным парком. Клэр подтащила скамеечку, чтобы Нина пристроила на ней поврежденную ногу. Рядом на столике вода, телефон, конверт с ключами и инструкциями для Исайи и стопка журналов, принесенных Клэр. Весь спектр — от «желтой прессы» до роскошного глянца: «Ньюсуик» и «Вэнити фэр», «Энтертейнментуикли» и «Вог», «Пипл» и «Эль декор», «Роллинт стоуне» и «Дог Фенси», не говоря уже о «Глоуб», «Стар» и «Инквайр». Нина подумала, как же ей повезло с подругой: она понимает — не надо приносить цветы, ибо это напоминает больным и раненым о смерти и увядании. В остальных случаях цветы, конечно же, приветствуются.

Клэр притащила коробку и водрузила ее на колени Нине. Нина знала кое-кого, кто заказывал вещи по каталогу, продающему ионизаторы воздуха «всего за 299 долларов». Клэр вышла в кухню, вернулась с ножницами, распечатала подношение и достала оттуда открытку. Отдала Нине, и та прочла:

Дорогая Нина!

Думаю, вы сможете воспользоваться этим в период выздоровления. Поправляйтесь.

Искренне ваш, Дэниел.

Нина протянула карточку Клэр, та, прочитав, улыбнулась. Затем вытащила из коробки большой черный футляр. Открыла и принялась соединять части предмета, который оказался телескопом. Большой, блестящий, белый, с окуляром сбоку. Устанавливается на треножник. Нина провела ладонью по блестящему боку.

— Да-а. Здорово. Но «искренне ваш»? Это потому что меня вывернуло наизнанку в больнице. Точно! Иначе бы он подписался «с любовью, Дэниел».

— Крайне разумно с его стороны.

— Ну да, он думает, что я подглядываю за людьми.

— Но ведь так оно и есть!

— И у меня такое чувство, что он знает.

— Ну он же не идиот, правда?

— Но «искренне ваш»? «Искренне»? Что это значит?

Клэр ответила, уставившись в телескоп:

— А почему бы и нет? Ты, со своей ногой, неспособная передвигаться, с этой трубой. Маленькое «Окно во двор», как?

— Ох! И предполагается, что я — Джимми Стюарт, а ты — Грейс Келли?

— Ну я-то определенно Грейс Келли, а ты, пожалуй, симпатичнее Джимми Стюарта.

— Можно только один разочек я буду Грейс Келли? Почему я не могу быть Грейс Келли?

— Затихни и посмотри, — отрезала Клэр.

Нина уселась поудобнее, приникла к окуляру, навела резкость. Поймав фокус, она поняла, на что смотрит. Сначала на кусок стены, а потом прямо в окно кирпичного здания по другую сторону парка. О Бог мой, подумала Нина. Это все равно что предложить наркоману героин! Ее порок, признанный, материализованный и доставленный на серебряном блюдечке!

— Не могу, — пролепетала она, — это неправильно.

— Ой, умоляю, и это я слышу от Королевы Шпионажа! — фыркнула Клэр. — Это просто забавно. Это круто. И ты можешь заниматься этим не выходя из дома. Не заметишь, как неделя пролетит. — Помолчав, она добавила: — Ты ему, должно быть, действительно нравишься. Это недешевая игрушка.

Нина понимала, какой это добрый поступок.

— Знаю. Либо он пытается что-то сказать. «Искренне»? Он видел, как меня вывернуло.

— Бывает и хуже. Он мог увидеть, как ты…

— Замолчи!

Подружки рассмеялись.

— Сейчас я должна идти, — голосом и с интонациями Грейс Келли объявила Клэр. — У меня собеседование. Исайя — его что, так зовут? Он сейчас придет. Можешь пожаловаться ему, почему ты никогда не бываешь Грейс Келли.

— Что за фильм?

— Очередная серия, «Закон и порядок». Конные полицейские в Центральном парке. Требуется окружной прокурор, высокая блондинка. Это должна быть я. По крайней мере надеюсь, что я. Господи, как я хочу получить эту роль!

Нина пропела:

— «Мне так нужна эта работа, Господи, мне нужна эта работа…»

— Заткнись. Ты совершенно не умеешь петь! — Клэр собрала вещи, готовясь уходить. — Нужно запретить это официально.

— «Сколько же людей им нужно? Сколько…»

— Знаешь, собираются возрождать «Кордебалет», я читала в «Вэрайети».

— Ты могла бы сыграть Шейлу. Старую, но в стиле двадцать первого века: она волнуется и начинает потеть. Большая. Потная. Вонючая. В роли Шейлы ты играла бы себя. Грандиозно!

— Смеешься над моими недостатками? Какая же ты после этого подруга?

— Недостаток, который принес тебе небольшое состояние.

— Верно, но на свидании неудобно. Поверь. А теперь пока. Позвони, если что-нибудь будет нужно.

— С этой крошкой, — Нина погладила трубу телескопа, — мне ничего больше не нужно. Пока не явится Исайя и не выполнит мою работу. И пока не вернешься ты за Сэмом и Мими. И за мной. — Только с Клэр она могла без всякого стеснения говорить о своих потребностях.

Зажужжал домофон.

Нина вернулась к телескопу, а Клэр поспешила к домофону.

— Исайя?

— Это я.

Клэр нажала кнопку:

— Как раз вовремя.

Она подождала минуту, раздался стук в дверь. Клэр открыла, вошел Исайя. И Клэр мгновенно взмокла и покраснела.

— Исайя?

Он, не отрываясь, смотрел на нее.

— Вы, должно быть, Клэр.

— Исайя, — повторила она как зачарованная. — Мне нравится ваше имя.

— Вы прекрасны.

— Вы тоже.

— Я хотел сказать «привет».

— Я тоже. В смысле тоже хотела сказать «привет».

— Вы вспотели. — Он провел пальцем по ее брови, коснулся лица.

— Да.

— Мне нравится.

Нина окликнула их с террасы:

— Приве-е-ет! Кто там? Исайя?

— Привет, Нина! — отозвался Исайя, не отводя взгляда от Клэр.

— Мне надо идти, — пробормотала Клэр.

— Уверена?

— Да. Я должна.

— Ладно…

Она вышла было, но на пороге обернулась:

— Поможешь ей, ладно?

— Разумеется.

— Ну пока.

— Я еще увижу тебя?

— Обязательно.

— Я тоже.

Клэр вышла. Спустившись до пятой ступеньки, она выдохнула:

— Да-а.

— Вот это да-а, — отозвался Исайя, словно мог ее расслышать.

— Исайя, где ты, черт побери? — надрывалась Нина.

Но он разглядывал мудреную композицию.

— Фантастика. Что это? Похоже на штуковину из фантастического фильма вроде «Люди X» или «Матрицы», — сказал он, выходя на террасу.

— Это все, что тебе угодно.

— Я только что встретил Клэр, — сообщил он.

— Правда, она классная?

— Да-а. — Он с трудом перевел дух. — Так, дай-ка глянуть на тебя. Неважно выглядишь, детка.

— Слабо сказано. Слушай, Исайя, можешь подменить меня на неделю или около того?

— Нет проблем. Просто скажи мне — кто, когда и где, и я готов.

— Но, когда поправлюсь, я хотела бы получить назад всех клиентов.

— Разумеется. Я просто помогаю. Ты же выручала меня, помнишь?

Нина усмехнулась. Однажды ему пришлось на выходные съездить в Атланту к больной маме. Нина выгуливала всех его собак и навсегда запомнила питбулей, мастиффов и ротвейлеров, собак-убийц, которых она до смерти боялась.

— Но не выгуливай своих собак вместе с моими, ладно? Не смешивай их.

Он принял это на свой счет.

— Что ты имеешь против моих собак? Да, они простые городские, уличные псы. У них была тяжелая, трудная жизнь, у некоторых. Твои — богатые и избалованные, но давай будем бороться за равноправие, ладно? Собака есть собака, независимо от воспитания, цвета шерсти, экономического положения. Ты ненавидишь целую группу собак только на основании их происхождения и родословной? Ты что, республиканка?

— Брось! Взгляни на вещи реально, — возразила Нина. — Ты выгуливаешь собак, которые убивают. Других собак и, держу пари, даже людей. Как такое получилось? Задай себе вопрос. Почему у меня собаки милые и послушные…

— Вот здесь не надо, дорогая. Этот твой лабрадор совсем не похож на послушного. Скорее уж «спасайся, кто может!». Не хотел бы я оказаться с глазу на глаз с ним ночью в парке.

— Во-первых, Люка — женского пола. Во-вторых, ну да, признаю, она несколько грубовата. Но ее хозяин — настоящий ублюдок! Он держит ее взаперти…

— Вот об этом я и говорю! В конфликте природной предрасположенности и воспитания, даже если речь идет о собачьих особях, побеждает воспитание. Нищета, жилищные условия, одинокие хозяева, двести пятьдесят лет угнетения — все вместе оставляет их далеко позади тех, кто родился в лучших условиях. Мои собаки — это псы из гетто. Твои — богатые, белые, привилегированные.

— О-о-о-о-х-х-х! Что ты несешь?! Что мы должны предоставить лучшие места для прогулок и жизни твоим так называемым псам из гетто? В силу их определенной породы? А что, если они просто гнусные, злобные собаки-убийцы? И во имя справедливости они заслуживают лучшего положения? Даты знаешь, что они сделают со стаей обычных собак? Просто сровняют с землей!

— История учит, что предоставление равных возможностей униженным и угнетенным помогает им подняться над толпой.

— Ладно, только не смешивай их, идет? Как я объясню миссис Чэндлер, что ее маленького, жирного, очаровательного, кривоногого и красноглазого бульдожку разжевал и выплюнул один из твоих громадных ротвейлеров — тот, с чудовищными зубами, у которого слюна течет при виде любой собачки весом меньше сорока фунтов? Как будто его неделю не кормили! Представь, что он сделает с Эдвардом и Уоллис. А они ведь британских королевских кровей!

— Свиньи. Колонизаторы и угнетатели.

— Вообще-то они таксы. Исайя выдавил улыбку:

— Ладно, давай мне ключи, адреса и расписание, и я пойду.

— Все здесь. — Она протянула ему конверт.

— Не беспокойтесь, мисс Нина, мэм, — с чудовищно гипертрофированным южным рабским акцентом проговорил Исайя. — Я быть хорошим с ваши белые богатые собачки, обещаю. И ничё не спереть у их хозяева. Нет! Нет!

Нина расхохоталась:

— Ой, замолкни!

Затем нормальным голосом Исайя добавил:

— Я зайду через пару дней проверить, как у тебя дела, и узнать, когда нужно вернуть ключи и прочее. Серьезно, дай знать, если нужна будет помощь. — И вновь с акцентом: — Твоя все слышать?

— Спасибо за помощь, Исайя.

— Спасибо, что подкинула мне работку. Не нужно чего-нибудь, пока я не ушел?

— Нет, спасибо.

Он вышел, Нина слышала, как открылась и вновь закрылась дверь.

Он ей нравился, этот Исайя. Несмотря на то что был бывшим зэком. Она знала, что может доверять ему. Надеялась, что так. Знала, что он надежный. Думала. Знала, что может положиться на него. Как и на любого другого.

Она посмотрела на свою ногу в гипсе, лежащую перед ней, как огромная сосиска в тесте. Черт! Черт, черт, черт! Как это могло случиться? Невероятно, ей придется торчать дома целую неделю! Полагаться на то, что Клэр будет у нее на посылках и погуляет с Сэмом и Мими? Полагаться на то, что Исайя выгуляет собак ее клиентов? Рассчитывать на эмоциональную поддержку со стороны мамы? Нет, она не сомневалась, что все они справятся; она знала, что каждый вполне компетентен в своей области. Просто если все они прекрасно справятся, зачем тогда она? В чем ее предназначение, если не в этом? Но если человек полностью полагается на кого-то, это значит, что они друг другу доверяют, нуждаются друг в друге. Это слишком личное, сокровенное. Нине стало не по себе.

И тут в поле ее зрения попал Сэм, преданно глядевший на нее с высунутым подрагивающим языком. Глаза светятся пониманием. «Как мне повезло, — подумала Нина, — что у меня такая собака! Что есть люди, на которых я могу положиться. Терпеть не могу зависимость, но мне повезло».

Она уселась поудобнее и принялась глазеть в телескоп. День выдался чудесный, ясный — редкость для Нью-Йорка летом. Она разглядывала людей у Музея Гуггенхайма на Пятой авеню. Вот женщина с карапузом в коляске покупает у разносчика крендель. Вот молодая пара, смеются и целуются. Вот две пожилые дамы идут под руку, беседуют, склонив головы друг к другу. А вот симпатичная молодая женщина сидит в одиночестве на низенькой каменной стенке у входа в музей. Посмотрела на часы, позвонила кому-то, опять посмотрела на часы. Наконец поднялась и ушла. Ее место тут же заняла средних лет пара. Сели перекусить. В волосах у женщины запутался то ли клочок бумаги, то ли крошка, и мужчина вытер руку салфеткой, а потом аккуратно достал залетевший мусор. Не прерывая разговора, не отвлекаясь. Простое короткое движение, привычное между близкими людьми, которые, очевидно, заботятся друг о друге. Нина отодвинулась от телескопа и откинулась на спинку кресла. Забавно, подумала она, как легко дается некоторым близость. «Я тоже так хочу! — сказала она себе. — Я тоже так хочу…»

Звонок домофона заставил ее подскочить в кресле. Нога тут же заныла, телескоп крутанулся на триста шестьдесят градусов. Нина осторожно, двумя руками приподняла ногу и поставила ее на пол, приподнялась сама, опираясь на подлокотники, подхватила костыли и заковыляла в комнату. Сэм следовал по пятам, Мими семенила за ним. Вновь зажужжал домофон.

— Да иду, иду! — огрызнулась Нина, а в интерком спросила: — Кто там?

— Нина? Это Дэниел.

Она затаила дыхание. Глянула на себя в зеркало. Хуже не бывает… Сорок восемь часов без душа!

— Нина? О Боже…

— Входите! — ответила она.

Открыла дверь и заковыляла обратно на террасу. И тут прозвенел дверной звонок.

— Открыто! — крикнула она.

— Постойте, я помогу! — Он прикрыл за собой дверь, положил на стол какой-то бумажный пакет. Но она уже преодолела три ступеньки вверх и выбралась на террасу. Он помог ей сесть, придерживая за руку, и забрал костыли.

Когда Нина устроилась, он подтащил второе кресло и уселся рядом — двое приятелей на пляже любуются океанскими волнами. Или в кино, ждут, когда кончится реклама и начнется фильм. Или в машине, смотрят на шоссе впереди.

— Я рада, что вы пришли, — начала Нина.

— Правда?

— Я хотела поблагодарить за то, что доставили Сэма и всех остальных собак по домам. Что позвонили Клэр и вообще помогли. И за этот чудесный подарок. Спасибо. Большое спасибо.

— Я хотел удостовериться, что с вами все в порядке. — Он повернулся к ней: — Выглядите неплохо.

— Ой, я выгляжу хуже некуда! И так неловко, что я при вас…

Он улыбнулся:

— Вы выглядите замечательно! — Произнося это, он не отводил от нее глаз. Потом внезапно повернулся к телескопу и прильнул к окуляру. — Недурно. Можно все разглядеть, правда? Взгляните-ка на эту квартиру. У них на стене Пикассо — опасное имущество, — заметил он, отодвигаясь от телескопа.

— Забавно, правда?

— Именно об этом говорил Шопенгауэр. Людей нельзя оставлять наедине с их изобретениями. Это ведет к…

— Шопенгауэр? — переспросила она, припоминая файл в его компьютере.

— Немецкий философ. Он, среди прочего, говорил, что наша Вселенная устроена неразумно.

— Э-э, уф-ф! Гениальная мысль.

— Вот именно! Выдумаете, всем это известно? На самом деле все мы безнадежные оптимисты, полагающие, что можем контролировать собственные порывы. Изобретаем телескоп, чтобы исследовать пространство, изучать. А потом оказывается, что это всего лишь еще одно устройство, провоцирующее развитие наших пороков.

— Но можно же просто смотреть! Вы можете выбрать, что разглядывать, например, птиц — видите, вон полетела одна? Какого цвета у нее клюв? А взгляните на восхитительные ивы вон там. Можно разглядеть каждый листик, трещины на коре…

— Но гораздо интереснее заглядывать в чужие окна, верно? Вон ребенок смотрит телевизор. А вот женщина за столом, у компьютера. А вот парень стоит, голый. По крайней мере я думаю, что он голый, но не могу разглядеть — а, точно, голый! — Передернувшись, он отодвинулся от телескопа.

— Конечно, мы можем выбирать. Разве я виновата, что вы предпочитаете смотреть в окна, а не на птиц?

— Это и имел в виду Шопенгауэр. Он был жутким пессимистом.

— Нас здесь всего двое. Впрочем, я полагаю, мир состоит из несовершенных людей — в большинстве своем полных болванов. И что, меня можно считать шопенисткой? Шопенистской свиньей!

Дэниел рассмеялся. Пожалуй, впервые она видела его таким спокойным и расслабленным. И тоже успокоилась.

— Знаете, а вы не похожи на парня, который изучает философию. Вы же юрист!

— Угу. А юрист не может читать философов?

— Может, конечно. У нас свободная страна. — Она говорила как полная дура. — Но много ли вы знаете юристов, которые вообще в курсе, кто такой Шопенгауэр?

— Я прослушал пару лекций по философии на старших курсах, только и всего.

— Интересно. В смысле вы интересный. То есть, о черт…

— А вы изучали искусство? Вы же художница, да? Ваши композиции…

— Просто хобби! Гуляю, собираю всякий мусор. Придумываю, как можно его использовать.

— Значит, вы помогаете сохранять чистоту окружающей среды, — с улыбкой заметил он.

— И это тоже, — улыбнулась она в ответ.

— Знаете, они необычны.

— Необычны? — переспросила она, словно не услышала в этом никакого комплимента.

— Невероятно необычны. Удивительно необычны. Она широко улыбнулась. Вот теперь это был комплимент.

Обернувшись, он смотрел на нее так долго, что ей стало неловко.

— Мне пора идти. Пока это не превратилось в привычку, — сказал он, кивнув на телескоп. — Вам не нужно чего-нибудь, пока я… а кто гуляет с Сэмом и Мими?

— За ними чуть позже придет Клэр. Спасибо, все в порядке.

— Ладно, тогда, я, пожалуй, пойду. Могу я зайти через денек-другой?

— Ну… э-э… да. Пожалуйста.

— Не увлекайтесь! — Он положил ладонь на телескоп, поднимаясь. — Это может привести к превращению в Шопенистскую Свинью.

Нина рассмеялась, польщенная тем, что он вернул ей ее шутку. Попыталась встать.

— Что вы делаете? — Он поспешно помог ей подняться, обняв за талию. Опершись на него, она оказалась так близко, что голова ее почти лежала на его плече.

Нина чувствовала его запах. Он дурманил. И, не отдавая себе отчета, она поцеловала его в уголок губ. Она не могла сдержаться. Это было выше человеческих сил.

И он ответил, приоткрыв рот. И еще раз, обе руки обняли ее, крепко прижали, она приникла к нему, их тела, от губ до коленей, слились в единое целое. Когда поцелуй наконец закончился, она смущенно, испуганно опустила голову, а его губы скользнули до ее волосам, потом чуть ниже, к уху.

— Я принес тебе суп, — прошептал он.

— Правда? — Как будто это имело какое-то значение.

Никогда еще поцелуй не действовал на нее так. Этот Дэниел, мужчина, удивлявший ее при каждой встрече — Шопенгауэр, подумать только! — целовал ее так, словно настал конец света и это их последний поцелуй. Она совершенно потеряла голову.

— На столе в комнате. Куриный.

Опять загудел домофон.

— Кого еще принесло?

— Постой, я узнаю.

Нина не могла поверить в случившееся. Она уже сомневалась, а было ли это на самом деле.

— Это Боно. Он поднимается, хорошо? — донеслось из комнаты.

«Прямо Центральный вокзал, чтоб его!» — подумала Нина. К ней никогда не приходило столько гостей в один день, с того момента как она в прошлый раз вернулась из больницы. После собственного рождения.

— Привет, мужик, — услышала она Боно. — Вот это да! Ты только глянь! Что это за штука? Это Нина сделала? Потрясно! Похоже на эту… из «ЧернойЛагуны»!

«Надо же, прямо все — художественные критики!» — усмехнулась Нина.

— Нина! Как ты себя чувствуешь? — радостно спросил Боно, появляясь на террасе.

— Привет. Ты что, вообще не ходишь в школу?

— Воскресенье. Забыла? И вообще сейчас лето. Ты что, от боли утратила чувство реальности? Это заразно? — Он, дурачась, склонился к ней, почти прижавшись лицом к ее лицу. — Это заразно? — проорал он.

Нина, смеясь, оттолкнула его, и Боно, хохоча, демонстративно отлетел к самому парапету.

— Ну, мне пора, — сказал Дэниел. — Ты — или он — в надежных руках. — Он потрепал Боно по плечу.

Нина, еще не вполне придя в себя, смогла только спросить:

— Правда, пора?

— Но я хотел бы зайти завтра, если не возражаешь, конечно, — несколько формально ответил он.

— Я буду дома. — И она чуть деланно, неловко засмеялась.

— Боно, позвони мне, если ей что-нибудь понадобится. Оба звоните! — Бросив на прощание еще один взгляд на нее, он вышел.

— Итак, мы с тобой остались наедине. Сумеешь контролировать ситуацию? — сурово начал Боно.

— Сядь и уймись, — улыбнулась Нина.

И Боно устроился в кресле рядом с Ниной. Весь день они болтали, смеялись, смотрели в телескоп. Ели суп. Съели весь. Никогда в жизни Нина не чувствовала столько о себе заботы, как в тот день. И еще поцелуй. Он ее жутко напугал.

Глава 21

Что он натворил? О чем он думал, целуя ее так? Ни о чем. Именно так: ни о чем. Все, что говорил Шопенгауэр, оказалось не просто абсолютно верно, но свелось к одному: в данном случае к поцелую. Вспышка страсти поразила его. Порой — и Билли знал это за собой — он не отдавал отчета в своих чувствах, пока они не проявлялись в каком-либо действии. К примеру, в тот раз, когда Дэниел использовал его диссертацию, чтобы получить свою первую серьезную должность, он и не подозревал, насколько взбешен тем, что сделал брат. Дэниел частенько пользовался мозгами Билли, чтобы сдать экзамены. Но представить работодателю его диссертацию под своим именем… Этому не было объяснения. Это выходит за рамки всех правил. Но Билли не осознавал, в каком он негодовании, до того самого вечера, когда поколотил Дэниела — в кровь разбил ему нос, губы, поставил здоровенный синяк под глазом.

Сначала мордобой, потом откровение. Так и здесь — сначала поцелуй, потом осознание.

Разумеется, он достаточно хорошо знал себя, чтоб понимать: он увлекся Ниной. Он думал о ней, ловил себя на мысли, что беспокоится, чем она занята; улыбался, едва завидев ее; замирал, когда она смотрела ему в глаза. Но все оказалось гораздо серьезнее. Она зацепила его. Так, что ему хотелось летать. Сделать что-нибудь этакое. Быть собой. Тем вечером, на пирсе, он ведь играл для нее, а потом, как скотина, просто ушел.

А ванна? Это вообще выходит за рамки. Но художественные конструкции, ее любовь к бродвейским мюзиклам, внутренняя энергия и тепло, то, как она ведет себя с Боно, как привязана к своим собакам, — все это так странно, учитывая ее мнительность и меланхолию. Сила, о которой она сама не подозревала, скрывалась под завесой ранимости, уязвимости или их видимости, словно жизнь научила ее прятаться, едва природные склонности давали о себе знать…

Однако все это не шло ни в какое сравнение с тем, что он испытал после поцелуя. Стандартные музыкальные комментарии в ее манере — «будь я колоколом, звонил бы», или «прежде земля была у меня под ногами», или «я никогда больше не буду прежним» — отражали абсолютную истину. Если бы он мог грубо выругаться, то непременно сделал бы это.

— Дерьмо… Дерьмо… — громко вырвалось у него, к удивлению Сида и его собственному. Сид, который по пятам ходил за Билли по комнате, трижды гавкнул в ответ.

— Прости, малыш! — Наклонившись, Билли погладил пса по голове. Он чувствовал, что теряет нечто, меняется, чувство к Нине оказалось настолько сильным, что приоткрылась тайная дверь, а пройдя сквозь нее, он уже не останется прежним.

Он выпрямился. Но ведь она лгунья и шпионка! Она не платит налоги и всего лишь собачья нянька. Не то чтобы для него важны были должности, но когда человек занимается такой странной деятельностью, это вызывает подозрения. Временная работа, временные трудности, определенно не карьера, не способ сколотить состояние, не эффективный образ жизни.

И возможно, она интересуется им только потому, что считает его… м-да. Как в Сан-Франциско пару лет назад. Он отправился туда на несколько месяцев выполнять специальное задание и познакомился с Элизабет. Казалось, это настоящее. Он думал, что влюблен. И что она его любит. Он даже попросил перевод на работе, но тут явился Дэниел, видимо, очаровал ее и завязал междугородние отношения, продлившиеся ровно месяц.

В тот раз он был уверен в своих чувствах, даже не совершая никаких действий. Предательство было таких масштабов, что, казалось, он никогда не простит подлеца. Неужели нельзя избавиться от тени блестящего братца, влезавшего во все его любовные истории? Он вышвырнул Дэниела из своего дома и поклялся никогда больше не посвящать его в свою личную жизнь. И разорвал бы с ним отношения навсегда, но нельзя — семья. Разговаривать с ним Билли смог лишь через год.

Поэтому сейчас он дал себе слово подождать пару недель, прежде чем вновь встречаться с Ниной, чтобы все успокоилось или вовсе прошло. Он не собирался увязнуть по уши, только чтобы обнаружить, что объектом привязанности объекта его привязанности на самом деле является Дэниел.

Вдруг он услышал, как открылась входная дверь, послышались шаги и что-то упало на пол.

Неужели Ни?.. Он бросился к дверям. Нет. Это… Какого черта? Будто бы собственными размышлениями он материализовал этого ублюдка!

— Дэниел? — вслух изумился Билли.

— Билли, дружище!

Сид переводил взгляд с одного на другого, потом завертелся на месте в попытке преодолеть замешательство.

— Сид, успокойся, малыш, — проговорил Билли.

— Сиддхартха, я вернулся, — радостно сообщил Дэниел.

Двое мужчин, похожих как две капли воды, совершенно одинаковых, если не придираться к проборам в волосах и не заглядывать в души, обнялись, как это принято между мужчинами, похлопав друг друга по спине, и поспешно разомкнули объятия.

— Что?.. — начал Билли.

— Я устал. Соскучился по городу, по работе. Пришло время вернуться домой. — Дэниел подошел к окну, выглянул на улицу.

— Неплохо было бы сообщить заранее.

— Не успел. Это было спонтанное, в последнюю минуту принятое решение. Тебе не понять.

Билли решил не обращать внимания на хамство.

— Я не закончил здесь, — сообщил он.

— Все нормально, я всего на недельку-другую. Потом опять уеду. Есть дело в Сан-Франциско. — Он бросил взгляд на Билли — никакой реакции. — Конфетки «Сиз», а вот и я.

— Но я должен быть здесь. В этой квартире. Или все дело провалится. — Билли не был уверен, говорит он о миссис Чэндлер или о Нине.

— Ну так и будь. Можешь спать на диване. — Подхватив рюкзак, Дэниел направился в спальню. — А сейчас мне нужно принять душ и поспать. Я еще в тибетском времени.

— И запахе.

— Это точно.

— Как баран. Вывалявшийся в навозе.

— У меня есть фотографии.

— А потом сохнувший на солнце недели две, пока дерьмо не спеклось и не затвердело на солнце.

Дэниел обернулся, пытаясь понять, шутит Билли или нет. Не шутил.

— Ты чего, с ума сошел?

— Ну да, можно сказать и так. — Билли удивился, что братец заранее готовится к очередному мордобою. Даже мысли у него были грязные.

— Что ж, чертовски жаль. Это моя квартира, и я имею полное право вернуться домой.

— Ты должен был позвонить. Должен был дать мне знать. Ты должен…

— Что? Никогда не возвращаться? Очень мило. Твой брат-близнец возвращается после долгого отсутствия, а ты расстроен? Да пошел ты!

Билли двинулся к выходу, взялся за ручку двери:

— Я ухожу. Увидимся.

— Не буди меня.

— Не беспокойся.

— Сид, малыш, пойдем погуляем. Сид поскакал к двери.

— Сид? Какой такой Сид? Сиддхартха — парень, ты остаешься! — скомандовал Дэниел.

Пес запутался, не понимая, кого слушать. И Билли вышел, оставив Сида скулить у закрытой двери.

Прошло пять дней после происшествия с тупой маленькой белой шавкой, а Нина уже сходила с ума. Телескоп, конечно, развлекал, работа над композицией занимала время. Клэр, Исайя и Боно заходили по многу раз. Но Дэниел с того самого поцелуя не появлялся, только позвонил объяснить, почему не приходит, как он занят и прочая чушь.

Он жалеет о случившемся? Или, хуже того, вообще забыл, как будто это ничего для него не значило? Или, еще хуже, ему не понравилось? Слишком мокро, слишком слюняво, вообще слишком? Или, самое плохое, она ему не нравится? Он просто не хочет быть с ней?

Нина решила все выяснить. Взять быка за рога, или собак за шлейки, но пойти туда и все выяснить.

Она решительно сдернула ногу с табуретки и встала. Когда одно колено в гипсе и практически неподвижно, не сгибается — это нелегкая задача. Гипс, конечно, новый, улучшенный, съемный, так что можно принять душ, что она и проделала сегодня утром. Так что Нина поднялась и заковыляла на костылях в спальню, переодеваться.

Сэм и Мими наблюдали за ней. Сэм, склонив голову набок и высунув язык, словно укорял хозяйку, что та слишком спешит. Мими же, бешено виляя хвостом, приоткрыла пасть в улыбке, будто хотела сказать: «Вперед, девочка!» А может, Нина все придумала? Антропоморфизм. То есть очеловечивание. Или и то и другое. Она сбросила растянутые шорты, надела штаны поизящнее, один носок и один ботинок. Сверху натянула футболку Университета Пенсильвании, просто чтобы привлечь его внимание, с надорванными рукавами и воротом, которая напоминала ей «Танец-вспышку», дурацкий фильм, но один из ее любимых. Причесалась, завязала волосы в хвостик. Загар еще сохранялся, так что макияж не понадобился. И вообще, Господи, она же не собиралась его соблазнять. Просто очная ставка и допрос. Нельзя так целовать человека, а потом исчезать на три дня.

Одеться — полдела. А вот преодолеть пять лестничных пролетов… Оба костыля она сунула под левое плечо, правой рукой оперлась на перила и ступенька за ступенькой, медленно зашагала по лестнице вниз. Времени на это ушло раз в пять больше, и вспотела она в десять раз сильнее, но в конце концов оказалась у выхода.

Идти по улице было гораздо проще. Ясное небо, свежий воздух — и так приятно быть в движении. Вскоре она была у дома Дэниела. В вестибюле ее заметил Пит.

— Приветствую, о прелестная дева! — цветисто обратился он к ней. — Слышал о твоем несчастье. Уже на ногах?

— Ну, я…

— Вернулась на работу? Этот Исайя не очень-то…

— Почему? Что случилось?

— Да, в общем, ничего. Просто он не ты. Нина улыбнулась.

— Дэниел дома? — Да.

— Можешь позвонить ему? Мне нужно с ним увидеться.

— Все, что пожелаешь! — Он поднял трубку и нажал пару кнопок. — Э-э… да, здесь Нина, она к вам. — И Нине: — Иди, дорогу ты знаешь, надеюсь.

Нина прошла через вестибюль к лифту, дожидавшемуся ее. Входя, она услышала, как Пит крикнул вслед:

— Нина! Погоди минутку, он…

Но двери лифта закрылись, и через минуту она уже стучала в дверь. Дэниел открыл. Из одежды на нем было лишь полотенце на бедрах.

— Нина? Рад видеть, но я немного… — Глянув на ее ноги, руки, костыли, он закончил: — Все в порядке, входите. Только дайте мне минутку, хорошо?

Оставив ее стоять в коридоре, он вернулся в ванную, где они некогда встретились. Сид свернулся калачиком у двери, вид у него был немного несчастный.

Нина наклонилась почесать его за ухом:

— В чем дело, Сид? Кто твоя любимая нянька? Скучаешь по мне?

Дэниел из ванны прокричал:

— Выпейте чего-нибудь холодненького — есть вода, диетическая кола, пиво! Устраивайтесь. Я сейчас.

Забавно, он обращался так официально, вежливо. Бред. Или она все выдумала, или очеловечила его, учитывая, что он все же представитель другого вида, мужская особь. Или и то и другое?

Она присела на диван, вытянув ногу. Костыли аккуратно уложила на пол. Сид пришел к ней, сунул голову ей между ног, уткнувшись мордой прямо в промежность, В комнате было прохладно. Невидимый кондиционер — одно из преимуществ подобных квартир.

— Эй, красавчик, — ласково сказала она Сиду. — Что случилось, малыш, а?

И вот он появился, в длинных шортах и футболке. Присел рядом.

— Ваша нога. Как?.. — спросил он.

— Лучше. Через пару дней сниму эту штуку и буду ходить как нормальный человек. Гулять с собаками.

— Здорово. Довольно быстро, да?

— Где ты был? — Она решила начать с главного.

— В каком смысле? Я уезжал на некоторое время.

— А! Это все объясняет. — Она с облегчением улыбнулась.

— Что именно?

— Почему ты не звонил и не заходил.

— Что?..

— Знаешь, после того как мы… Я просто подумала…

— Что?

— Ничего.

— Послушай…

— Ты не должен ничего объяснять.

— Просто хотел сказать, что ты классно выглядишь. Нина!

Из его уст это прозвучало странно. Но все же она ответила: «Э-э… спасибо». Заметила, как он рассматривает ее грудь, ноги. И это тоже казалось странным. Но сердце забилось чаще, и, надо признать, ей нравилось, когда на нее смотрели подобным образом. Она чувствовала себя привлекательной, милой, даже сексуальной. Но быть сексуальным объектом! Как будто все, что она говорит, не имеет никакого значения.

Он погладил ее по бедру.

Боже! Неужели ей это не снится? Она заставила себя посмотреть ему в лицо. Что-то изменилось. Словно он уезжал в долгое опасное путешествие и вернулся, обретя новые силы как результат новых завоеваний и встреч. Он казался уверенным, решительным, даже наглым…

И поцеловал ее. Не так, как в прошлый раз, но, конечно, так и должно быть. То был первый поцелуй, неожиданный, исполненный чувства… Этот — привычный, обыденный, как прелюдия к тому, что последует дальше. Она откинулась назад, глядя на него, прижала ладонь к его щеке, другой рукой взъерошила ему волосы.

Но он не терпел никаких проволочек, никаких нежностей. Обнял ее за талию, затем скользнул рукой под футболку, к груди. Погладил пару раз, потом залез под лифчик и стиснул двумя пальцами сосок.

Какого черта?! Но ей понравилось. Это возбуждало.

Сид гавкнул.

— Минутку, — бросил Дэниел. Он поднялся, ухватил Сида за загривок, затолкал его в спальню и закрыл дверь.

Нина наблюдала за ним и никак не могла понять, что же во всем этом не так.

— Итак, на чем мы остановились?

С гипсом было неудобно, движения получались неловкими. Но вовсе не от этого все казалось неправильным.

Двадцать минут спустя в вестибюль дома вошел Билли.

— Э-э… а вы разве не у себя? — растерялся Пит.

— Да, вышел вот погулять на пару часиков. Видели бы вы парк сегодня — полно…

— А я разрешил ей подняться. Думал, вы…

— Кому?

— Нине, что гуляет с вашей собакой…

Билли побледнел, потом покраснел и опрометью бросился к лифту. В нетерпении колотя кулаком по стене, он ждал, пока лифт опустится с семнадцатого этажа.

Дэниел скатился с Нины, как бревно из кузова. Он взмок и тяжело дышал. Поднявшись, он направился в ванную, а по пути в спальню, видимо, чтобы выпустить Сида; тот подскочил к Нине и принялся облизывать ей физиономию. Нина лежала на полу, абсолютно голая, если не считать зацепившихся за гипс трусиков. Она уставилась в потолок, не понимая, что произошло и с кем — сама она определенно ждала не этого. Не то чтобы все было плохо. Они только что потрахались — именно так оно и называлось — и, возможно, тут же повторили бы… Но открылась входная дверь, и Сид помчался навстречу входящему Дэниелу…

— Эй, минутку, кто, черт побери?.. — Нина взвизгнула, схватила с пола диванную подушку и прижала ее к себе в попытке прикрыть тело, лицо — все, что возможно. Колени ее дрожали. Мысли разбегались. Кто только что удалился в спальню?..

Дэниел, с которым они только что занимались сексом, возник на пороге спальни.

— О черт! — произнес он. — Почему ты не постучался? — Он подхватил с дивана трусы тоже в надежде прикрыться.

Второй Дэниел уточнил:

— Не постучался? Я живу здесь, ты, ублюдок! Нина? — Он взглянул на нее, оторопевшую.

Два Дэниела? Как это?

— Ты хочешь сказать «жил здесь».

— Нина? — повторил другой Дэниел и обратился к первому: — Боже правый… Что ты тут делал?

— В каком смысле, что я делал? — Отвернувшись, он натянул трусы. — Мы были в постели — э-э… на полу, — и это было очень приятно. Вот чем мы занимались, это совершенно не твое дело.

— Ну уж нет. Это, черт побери, именно мое дело… Нина? — в третий раз воскликнул невесть откуда взявшийся двойник хозяина квартиры.

И она расплакалась, кажется, поняв, что произошло. Она впала в смятение и разозлилась. Дэниел, оказывается, не настоящий Дэниел? Тогда кто же он, черт возьми, такой? С кем она только что занималась любовью (неверное слово, ибо они лишь трахались, что, в общем, тоже неплохо)? Кто целовал ее несколько дней назад на террасе? Кто на всех этих фотографиях? Кто помогал ей, когда она покалечилась? Кто играл на тромбоне на пирсе? Кто лгал ей? Необходимо разобраться, что происходит, иначе она убьет одного из них. Или обоих.

Прикрываясь подушкой, Нина собрала разбросанную одежду. Дэниел, ее сексуальный партнер, помогал. Старательно закрываясь, она надела лифчик, футболку. Затем, балансируя на больной ноге, натянула трусики. Шорты. Пока она одевалась, слезы стыда, унижения и гнева лились по ее лицу, стекали по подбородку и капали на пол, какой-то из Дэниелов вышел, второй же остался, молча уставившись на нее.

— Ты что, ложишься в постель с первым встречным? — наконец проговорил он.

— Что?

— Ты даже не знакома с этим парнем, но ложишься с ним в постель — или на пол, все равно.

— Кто ты, черт возьми, такой? — возмутилась Нина.

— Я Дэниел. Мы познакомились в моей ванной, я помог тебе с тем хамом в парке, помогал укладывать тебя в машину «скорой», я… хм… целовался с тобой на террасе.

Она улыбнулась, но потом ее словно окатили ведром ледяной воды, и улыбка погасла.

— Если ты Дэниел, тогда он кто?

— Он не Дэниел. Он Билли, — заявил второй Дэниел, выходя из спальни полностью одетый.

Дэниел, он же Билли, глянул на него так, словно готов был убить на месте.

Они стояли рядом, и Нина внимательно их разглядывала. Сначала одного. Потом другого. И заметила разницу. Ее Дэниел, Любимый Дэниел, оказался стройнее, глаза его были темнее и глубже, в лице гораздо больше участия и понимания. Сексуальный партнер раскованнее, руки болтаются, штаны висят, футболка помята. Глаза пустые и невыразительные, в лице абсолютное равнодушие к миру.

Она переводила взгляд с одного на другого. Кровь бросилась ей в голову, сердце неистово колотилось, вены пульсировали. Неужели они нарочно все это затеяли? Неужели это гадкая, идиотская игра? В которую так любят играть близнецы в школе — притворяться друг другом? Или что, они один и тот же человек?

Она подняла костыли и захромала к выходу.

— Постой, — окликнул ее Любимый Дэниел. — Погоди. — Он схватил ее за локоть: — Позволь мне объяснить.

— Билли? Ты ведь Билли, верно? Ты лгал мне. А ты… — Она обернулась к его двойнику. — Ты использовал меня!

— Эй, послушай, ты сидела здесь, такая симпатичная, заигрывала со мной! Мне больше ничего не надо для этого дела. А тебе?

— Свинья! — отрезала Нина.

— Свинья, — повторил Любимый Дэниел.

— Лжец, — огрызнулась Нина.

— Я был вынужден! Ради своей работы…

— Пошел к черту!

Она рывком распахнула дверь. Решив, что они идут гулять, в ноги ей бросился Сид.

— Пока, Сид! — Закрывая дверь, она процедила: — Прошу на меня не рассчитывать! Ищите себе другую няньку.

Глава 22

Итак, у Нины был секс с Дэниелом. С тем самым Дэниелом, в которого она сначала влюбилась, о котором мечтала, с которым занималась любовью в своих фантазиях. Но это был вовсе не тот Дэниел, что отчитывал гнусного типа в льняном костюме, что играл для нее на тромбоне, помогал ей как родственник, когда случилось несчастье с ее коленом, не тот, кто целовал ее на террасе. Тот Дэниел, которого она знала, вовсе даже не Дэниел, а Билли, брат-близнец Дэниела. Этот Билли, добрый, мрачный, интересный и нудный, сдержанный и душевный, поборник морали, лгал ей. Несколько месяцев.

И вот теперь она влюблена в лживого ублюдка.

Но занималась сексом с ублюдочным братцем лживого ублюдка.

И хотя она чувствовала себя дурой и была в ярости, то есть разъяренной дурой, она должна была все же признать, что, пожалуй, ощущает себя помолодевшей. Как в те времена, когда училась в колледже и совершала много-много-много сексуальных ошибок. (Но всегда безопасных — это единственное, за чем она строго следила. Секс должен вас будоражить, а не убивать.) Разница состояла в том, что тогда не о чем было жалеть. Сейчас же она чувствовала и боль, и раскаяние, и гнев, будто какой-нибудь урод в «хаммере» подрезал ее, заставив резко свернуть, и от этого пострадал Сэм, или Боно, или Мими, или Клэр — кто-то, кого она всем сердцем любила.

Но виноват ли в этом урод в «хаммере»? Или виновата она? Не слишком ли быстро ехала? Может, вертела головой по сторонам, вместо того чтобы смотреть на дорогу? Или отвлекалась на разные глупости, болтала по телефону, меняла диск, вместо того чтобы следить за дорожными знаками?

Она хотела бы заявить, что не виновата, но действительно влюбилась в парня по дурацким причинам. Хотя позже влюбилась в его близнеца уже по причинам вполне достойным. Как же неприятно и неловко обвинять! Насколько легче быть обиженной и страдать… Она обманута. Она занималась сексом в результате обмана.

И пора было идти гулять с собаками.

Впрочем, собаки и все остальные могут отправляться ко всем чертям.

Она собиралась оставаться здесь, в своем душе, под потоком горячей воды, стекавшей по лицу вперемешку со слезами, еще не меньше часа. Но не могла. Или могла? Она ведь собачья нянька, и это святая правда.

Никаких уловок, лукавства, притворства. Или все-таки? На нее всегда можно рассчитывать, если нужно погулять с собакой. Это правда? А разве она не временно занимается этой работой, пока решает, что делать с собственной жизнью? Разве она не лжет, когда говорит, что это и есть ее жизнь? Разве не были полным и абсолютным враньем ее слова о том, что она ничего больше от жизни не хочет?

Раньше она боялась, что ее выведут на чистую воду — выяснится, что она неталантлива, неумна, вообще ничего собой не представляет.

Но разве это не было ложью? Разве не ложь — притворяться, что ничего не ждешь, не имеешь никаких стремлений? Как страшно признать свое стремление чего-то достигнуть — а потом страдать от провалов и утрат или, что хуже, быть недостойной этого! С горы падать больнее, чем с кочки. Настоящей смелостью было бы признать, что чего-то стоишь, что талантлива, и доказать это. Это и есть страшная тайна Нины? Она честолюбива, считает себя особенной, знает, что талантлива, прекрасна и необыкновенна. Но Боже упаси признаться в этом, произнести вслух, жить, подтверждая это. Поскольку она трусливая кошка. Или в ее случае собака. Трусливая. Вот так просто.

Мошенница, самозванка. Как Билли — Дэниел.

И она сделала то, что на ее месте сделала бы любая обиженная и разгневанная женщина. Улеглась в постель. Насухо вытерлась, надела трусики и очередную университетскую футболку, опустила жалюзи и свернулась калачиком под одеялом.

Она проспала двенадцать часов.

Пропустила утренние прогулки. Проснулась только потому, что Сэм и Мими вскарабкались на кровать, толкали ее, облизывали и скулили. Им нужно выйти. Немедленно.

Она поднялась, переоделась, вывела псов на коротенькую прогулку, позволив им справить нужду и немножко побегать. Колено сгибалось с трудом и чуть подрагивало, но слушалось исправно. Вернувшись домой, она накормила собак, налила им свежей воды и вновь улеглась в постель. Сэм смотрел на нее участливо, понимая, что дела плохи.

Первый звонок раздался в девять утра. Она слышала, как сработал автоответчик и тупой гнусный голос Джима Осборна орал, что Люка уже навалила на полу кучу и так далее и тому подобное.

Нина уменьшила громкость телефона, повернулась на другой бок и натянула на голову одеяло.

Через две минуты раздался следующий звонок. А потом еще один, и еще, пока она наконец не догадалась позвонить Исайе. Его не оказалось дома, и она оставила сообщение:

«Привет, это я, Нина, и я устала как собака, так сказать. Ха-ха-ха! Прошу тебя погулять вместо меня. Сделаешь, ладно? Надеюсь, это ненадолго. Полагаю, на пару дней. Не знаю. Просто не могу встать с кровати. И выйти из дому. В ближайшем будущем. Спасибо. Всех буду направлять к тебе. Спасибо. И не звони мне. Я буду спать, ладно?»

Потом сменила запись в своем автоответчике на следующую:

«Привет, это Нина, которая гуляет с собаками. У меня непредвиденные обстоятельства — ничего серьезного, — но в течение нескольких дней я не смогу гулять с вашими питомцами. Пожалуйста, звоните Исайе Уоллесу, 579-2120. Он очень хороший, надежный и ответственный. Э-э… спасибо. Пока».

Потом она позвонила хозяевам тех собак, с которыми гуляла постоянно, и либо поговорила с ними лично, либо оставила сообщение с номером телефона Исайи.

Через двадцать семь минут с делами было покончено. Если б она знала, как легко быть ответственно безответственной, может, осуществила бы это раньше.

И пошла спать дальше.

Когда Нина проснулась, на часах было пять пополудни. Проснулась она с тяжелой головой, глянула на часы и удивилась: как же быстро пролетел день! Сэм и Мими, по обе стороны кровати, таращились на нее, высунув языки и виляя хвостами, как полицейские собаки, обнаружившие мертвое тело.

— Привет, ребята. Мамочка проснулась.

Сэм гавкнул.

— Ладно, ладно, — пробормотала Нина. Натянула старые шорты, ботинки и вывела псов на улицу. Жаль, что она не может попросить Исайю гулять еще и с ними, тогда можно было бы вообще не выходить из дому.

Дома она разделась. Стоя у холодильника, съела йогурт и банан и вернулась в кровать.

До шести утра она спала. Сэм и Мими тоже мирно дремали у нее в ногах. Прозвенел будильник. Нина побрела в ванную.

И только там она сообразила, что кто-то трезвонит в домофон. Нина решила не обращать внимания. Нелегкая задача. Дз-з-зинь, дз-з-зинь, дз-з-зинь — несмолкаемый трезвон.

Она присела на унитаз, поднялась, бросила взгляд в зеркало. Дз-з-зинь, дз-з-зинь, дз-з-зинь!

Да… Выглядит она дерьмово. А чувствует себя еще хуже.

Дз-з-зинь, дз-з-зинь, дз-з-зинь. Снова, и снова, и снова.

Она доковыляла до двери и нажала кнопку домофона.

— Пошел вон! — с ходу рявкнула она в трубку.

— Впусти меня, — донесся голос Клэр.

— И меня! — Голос Исайи.

Они что, оба внизу у подъезда? Вот совпадение! Нина впустила их, открыла входную дверь и поставила воду для кофе. В ее планы не входило просыпаться окончательно, но все-таки гости пришли.

Она услышала шаги на лестнице, стук и звук открывающейся двери.

— Нина, где ты, черт побери? — позвала Клэр.

— Она здесь. Посмотри-ка на нее. Девушка в полном дерьме, — констатировал Исайя.

— Я тоже рада вас видеть, — отозвалась Нина, стоя у раскрытого холодильника. — Что это вы, ребята, поднялись ни свет ни заря? Сейчас только шесть, а?

— Мы беспокоились, — сообщила Клэр.

Нина переводила взгляд с Клэр на Исайю, с Исайи на Клэр и пыталась привести мысли в порядок. Она несколько растерялась, не понимая, кто здесь кто и что вообще происходит.

— Ребята, вы?..

Улыбка на лице Клэр по ширине и великолепию вполне могла соперничать с мостом «Золотые Ворота». Она обняла Исайю за талию, а тот обнял ее за плечи.

— Да, мы! — радостно заявила Клэр. И улыбнулась Исайе. Тот в ответ расцвел совершенно сумасшедшей ослепительной улыбкой.

«Боже правый, а ведь эти двое влюблены!» — подумала Нина. Ее затошнило.

— Как замечательно! — воскликнула она. — Но где, как вы…

— Здесь, — доложила Клэр. — Когда ты повредила ногу. Я пришла, а Из…

— Нет, ты как раз уходила, а я пришел…

— Из? — недоверчиво переспросила Нина. — Ты называешь его Из?

— Вообще-то, — Клэр покраснела, — я называю его Иззи.

— Я всегда считала тебя примерным еврейским мальчиком, — хмыкнула Нина.

Исайя тряхнул дредами и расхохотался:

— А мне все равно. Пусть называет как хочет. И они вновь улыбнулись друг другу.

— Я пошла в кровать, — буркнула Нина, повернулась и двинулась в спальню.

— Э, мамаша, не так быстро, — заволновался Исайя.

— Не смей уходить, — возмутилась Клэр.

Нина обернулась, встала руки в боки, как нахальный подросток, которого вот-вот начнут допрашивать родители о его похождениях.

— Что с тобой? — спросила Клэр. — Ты провалялась в постели два дня. Ты заболела? Врача вызывала?

Нина молча устремилась в спальню.

— Я с тобой разговариваю! — крикнула Клэр и поспешила следом, волоча за собой Исайю. — Что происходит?

Нина забралась в постель и натянула одеяло до подбородка. Если с ней разговаривают как с ребенком, тогда и она будет себя так вести!

— Я переспала с Дэниелом, — пробурчала она, вовсе не по-детски.

Клэр улыбнулась:

— Ни-на-а! Это чудесно! — Она присела на кровать рядом с Ниной, поправила ей прядь волос надо лбом. — Но я не понимаю…

— Это был не Дэниел. Я перепутала. Это был его брат. Близнец.

— Что?

— Я переспала с Дэниелом, но он оказался не Дэниел…

— Погоди-ка, — перебил Исайя, присаживаясь с другой стороны кровати. — Ты хочешь сказать, что у Дэниела есть брат-близнец и ты переспала с ним?

— Не совсем так. Дэниел — это вообще не Дэниел, а Билли, брат-близнец Дэниела. Но я этого не поняла, поэтому когда Дэниел ко мне пришел, я решила, что он Билли-Дэниел, а не Дэниел-Дэниел, и переспала с ним. Но это был Дэниел, а не Билли, а я не знала. А на самом деле мне нравится Билли. Нравился.

— Шекспир! — восхищенно протянула Клэр. Нина, не находившая в этом ничего смешного, лишь бросила на подругу короткий взгляд, злобно сощурившись.

— И что, хороший был секс? — осведомилась Клэр.

— Да не в этом дело! — простонала Нина. — И кстати, так себе.

На этом месте Сэм и Мими, не желая оставаться в стороне, вспрыгнули на постель и устроились в ногах у Нины. Теперь на одной кровати сгрудились трое взрослых и две собаки.

— И потому ты пребываешь в постели, забыла о своих обязанностях, перестала мыться, уж прости за откровенность, короче говоря, отрешилась от всего мира? Причина — переспала не с тем парнем? Алло-о-о-о! А ты не делала этого раньше, раз сто?

— Она влюблена в него, ты что, не видишь? — вмешался Исайя.

— Правда? — изумилась Клэр.

— Да, — прошептала Нина, прикрыв глаза. — Да.

— В того, которого зовут Билли?

— Да, Билли-лжец. В того, который все время говорил, что он Дэниел. Я думала, это он живет в той квартире с Сидом, что он путешествует и что он успешный адвокат, и…

— Но вся эта ерунда ничего не значит. С каких это пор ты судишь о книге по обложке? Кто это говорит, а?

— Полегче, детка, — ласково осадил подружку Исайя. — Не забывай, она переспала с братом-близнецом парня, который ей очень правится!

Он изо всех сил пытался понять и объяснить Нинину выходку.

— Удивляюсь тебе, Нина, — вздохнула Клэр.

— Да пошла ты!

— Сама ты пошла! — Клэр повернулась к Исайе: — Пойдем отсюда! Я чувствую, что начинаю заболевать.

— Точно, идите. Убирайтесь вон! И оставьте меня в покое.

— Не волнуйся, я уйду. Может, пока ты тут валяешься, маленькая Мисс Мне Так Себя Жаль, подумаешь, почему этот Билли тебе так дорог и что это определенно не имеет никакого отношения к тому, где он живет, какая у него собака и чем он зарабатывает на жизнь?

— Дело не в этом, — едва слышно пролепетала Нина. — Дело во вранье. Я принимала его не за того.

— Правда? Ты влюбилась в него, потому что он юрист? — воскликнула Клэр. — Ха! Ха-ха-ха!

Они с Исайей встали с кровати и вышли из комнаты.

— Сама «ха!» Он мне солгал! — крикнула им вслед Нина.

— Так поговори с ним! — бросила Клэр и захлопнула за собой дверь.

Но Сэм и Мими тут же подскочили к двери, тявкая и скуля, чтобы кто-нибудь вывел их погулять. Через мгновение вернулся Исайя и заглянул к ней:

— Я их выведу. Пошли, ребятки!

И собаки помчались вниз на короткую прогулку.

Оставшись наконец в одиночестве, Нина поплакала и уснула. Она не слышала, как вернулись собаки, и вообще не просыпалась, пока около трех часов дня ее не разбудил сигнал домофона.

Проснувшись при ярком свете солнца, бившем в окно, Нина некоторое время пребывала в ступоре. В комнате было жарко. С утра Нина забыла включить кондиционер и теперь обливалась потом. Мими и Сэм изнывали от нетерпения, подталкивали Нину влажными носами, метались к входной двери и обратно. Потом остановились, нетерпеливо вывалили языки и принялись перебирать лапами и подпрыгивать. Будь у них руки, они наверняка демонстративно зажали бы их в промежности.

Первым делом Нина подошла к домофону:

— Кто там?

— Это я, Боно. Ты в порядке? Я могу подняться?

Нина закатила глаза к потолку. Потом перевела взгляд на собак и ответила:

— Я спускаюсь. Дай мне минутку.

Она сходила в туалет, посмотрела на себя в зеркало, прыгнула в душ, умылась, вытерлась, оделась, нацепила на собак ошейники, пристегнула поводки и через семь минут была внизу. В глубине души надеясь, что Боно потерял терпение и ушел.

Но он сидел на ступеньках у входа, лизал мороженое.

— Она жива! Она живааааа! — радостно заорал Боно.

Нине было совсем не весело, она хотела развернуться и удалиться домой, но собаки потянули ее вперед, к парку, где они не были уже несколько дней.

— И где ты скрывалась? — поинтересовался Боно.

— Какое твое дело?

— Тебе что, десять лет? «Какое твое дело?»! Так говорят придурки в школе, хулиганы и тупицы.

— Слушай, Бон, я не в настроении…

— Ты говоришь как моя мама.

Тут Нина взъярилась. Будь у нее на шее шерсть, как у Сэма, она точно встала бы дыбом, клыки обнажились бы, а из горла вырвался бы грозный рык. Но она произнесла только:

— Заткнись.

Резко развернулась и потащила собак обратно домой. Боно едва поспевал за ними.

— Я просто соскучился по собакам, хотел погулять. Я соскучился…

Нина остановилась так внезапно, что Боно едва не налетел на нее.

— Я тебе не мама. У тебя есть мама. Прекрати мне надоедать. Иди играй в футбол, как нормальный мальчишка. Покатайся на велике, да что угодно! Только оставь меня в покое!

Боно молчал, повесив голову.

Они дошли до Нининого подъезда. Тут Боно поднял на Нину глаза. Мокрое от слез лицо его покраснело, слезы капали с подбородка.

— Ты застряла в своем настроении и не можешь из него выбраться! — крикнул он. — Хочешь узнать, откуда я это взял? Ну давай, спроси. Спроси меня!

О Господи, подумала Нина. О Господи! Она никогда не сможет дать этому ребенку то, что ему нужно. Но она не была совсем уж стервой, поэтому, вздохнув, спросила:

— Ну ладно, откуда эта цитата? — Хотя, конечно, прекрасно знала и сама.

А он ответил:

— Ты мне не мама. Я тебе не обязан говорить. Иди домой.

Так она и сделала. Обратно на пятый этаж, в неприбранную квартиру, в пустую дзэнскую спальню, в кровать, где не было ни Билли, ни Дэниела, ни Клэр, ни Исайи, ни Боно. Только два храпящих пса и ее собственное холодное каменное сердце.

Прошло еще два дня. Нина выбиралась из постели только поесть, сходить в туалет и погулять с собаками. Собаки уже начали надоедать друг другу. Мими дразнила Сэма, как маленькая сестренка дразнит старшего брата, а Сэм рычал, стоило Мими приблизиться к нему. Никто не звонил. Никто не приходил. Нина невольно сравнивала нынешнее свое затворничество с тем, когда она повредила колено. Тогда в квартире было полно людей, еды и подарков. Сейчас, когда травма была гораздо серьезнее, а боль гораздо сильнее и глубже, никто не пришел к ней с того самого утра, как она накричала на Клэр и Боно.

Да и с чего бы? В квартире не прибрано, от нее самой наверняка воняет, она более чем раздражена и в состоянии еще большей жалости к себе, чем после развода. И отчего? Потому что ее обманули? Она была дурой? И вела себя глупо? Нет, за этим стоит что-то еще, более глобальное, космическое. Неизбежность одиночества, даже в том маловероятном случае, когда встречаешь человека, которого можно полюбить.

А тут еще пропал чертов косячок, который она положила в тумбочку, а теперь, кажется, потеряла. Но она же помнила, как клала его туда! И не помнила, чтобы выкурила, но, может, действительно позабыла? Это все равно что разыскивать носок в стиральной машине или двадцатку в бумажнике. Вечная таинственная история «Я могу поклясться, что клал это сюда».

А может, пока она лежала в больнице, кто-то пробрался в ее квартиру и… может, она сама, шпионка, стала жертвой шпионажа! И кто-то стащил ее косячок, как она сама стащила его, так что жаловаться не на что. Вполне вероятно, ведь жизнь циклична, все приходит и уходит и все берут чужое…

И Нина сделала то, что всегда делала в подобных случаях, как будто прошлый опыт ее ничему не научил.

Она позвонила маме.

— Мам, это я, Нина, твоя дочь.

— Привет, дорогая, это я, мама, твоя мама.

— Я неважно себя чувствую, — сказала она.

— Ты заболела, милая? Врача вызывала?

— Нет, здоровье в порядке.

— Рядом с тобой столько славных друзей!

— Да, верно, они замечательные. Пауза.

— Ты печальна, дорогая. Что-то случилось?

— Да нет, все в порядке.

— Что-то произошло. Расскажи мне.

— Ничего.

— Ничего? Тогда почему такое несчастное лицо? Я тебя не вижу, но знаю, что лицо несчастное. Я мать. А матери знают такие вещи.

— Ты будешь смеяться, — сказала Нина, стараясь, чтобы это не прозвучало саркастически.

— Так расскажи.

Вновь пауза — Нина думала, что сказать.

— Я влюбилась, мам.

— Ох, дорогая, это замечательно! — В ответ Нина расплакалась. — Считается, что это делает людей счастливыми.

Нина рассмеялась:

— Да, я знаю.

— Знаешь, дорогая, постарайся на этот раз не испортить дело.

Вот оно: пощечина, удар в голову, нокдаун. Ну когда она перестанет лезть на рожон и испытывать их отношения на прочность? Не каждая мать может пережить разочарование в дочери.

— Ладно, спасибо за поддержку, мама. Я тебе скоро позвоню.

— Я не хотела… — расслышала Нина, опуская трубку.

Нина решила, что это последний раз, когда она сообщила маме что-то, кроме хороших новостей, появление которых будет настоящим чудом.

Глава 23

Ничего удивительного, думал Билли, распаковывая старый чемодан, развешивая скучные темные костюмы в своем тесном шкафу старой квартирки на старой доброй Сорок девятой улице в «приобретающем известность», если верить «Нью-Йорк таймс» (да, и это был Слайд Хэмптон), районе Чертовой Кухни. Это случалось прежде и наверняка случится еще не раз, пока не исчезнет склонность человека к хаосу и глупости, а произойти это может, если Земля слетит со своей оси, пару раз облетит вокруг Солнца и вернется на место, нет, в чертов кратер на Юпитере. Невозможно избавиться от этого, от него, от неизбежности их симбиотических отношений. Они изначально взаимозависимы. Они — братья, и этим все сказано. Уже на заре человечества братья соперничали, ревновали и обижались. Билли и Дэниел гордо шествовали по стопам Каина и Авеля.

Что ж, не будем прятаться, посмотрим реальности в лицо: его облили дерьмом. Никогда прежде он не был в таком бешенстве. Ни в тот момент, когда Дэниел приобрел репутацию с помощью его работы, ни в тот, когда Дэниел украл у него Элизабет, ни в день, когда Дэниел уехал и когда вернулся. Билли любил брата, всегда. И знал, что Дэниел любит его. Они были братьями-близнецами, а с близнецами всегда так: они любят друг друга и защищают. Трахают девушек друг друга. Хотят убить друг друга. Перерезают друг другу горло и никогда больше не встречаются.

Пот лил с Билли, как Ниагара весной. Левая сторона лица — Канада, правая — старые добрые США. Он прижал палец к левой ладони: следующей весной съездить на Ниагару. Прокатиться на «Деве Тумана»[17]. Позавтракать в «Ай-эйч-оу-пи»[18]. В таком месте он ведь обязательно должен быть?

Он скучал по Сиду. Теперь нужно завести собаку. Но он не будет покупать пса, как его единоутробный придурок. В Обществе борьбы против жестокого обращения с животными и других приютах так много бездомных псин! Как только будет время, он пойдет туда и выберет дворнягу, которой нужна любовь и забота. И они помогут друг другу. Это вовсе не значит, что он не любит Сида. Любит, еще как!

И скучает по ней. Прошло около недели. Точнее, прошло четыре дня, семь часов и тридцать шесть минут с того момента, как он обнаружил Нину в постели, то есть на полу, с Дэниелом. Да, она оправдывалась, кричала, что думала, будто Дэниел — это он. Но откуда ему знать, что она не переспала с Дэниелом, потому что тот Дэниел и у него есть такая «штука» — я-не-знаю-блин-что, — от которой женщины хлопаются в обморок?

Стоп. Он падает прямиком в объятия дьявола, а его язык — в преисподнюю.

Билли достал тромбон. Собрал его, облизнул мундштук. Вспомнил о ней. Ее губы касались инструмента. Ее губы. Ее лицо. Ее смех. Поцелуй.

Сначала он заиграл неистовый блюз. Это был стон, вопль, рев. Затем он остановился, опустил тромбон и вспомнил лицо Нины — залитое слезами, потрясенное, когда она узнала правду, боль и гнев исказили ее прекрасное лицо. Он сделает все, чтобы этого не повторилось! Он сделает все, чтобы она никогда больше не испытала боли. Эта женщина заслуживает только любви и радости.

Он поднял тромбон и вновь заиграл.

Он играл для нее песню, которую она должна знать и, конечно, любить. «Мне нужна только эта девушка» из «Цыганки» — медленно, глубоко и печально, из глубины сердца. И хотя он не знал слов, но, представляя лицо Нины, он видел, как ее губы двигаются, следуя за мелодией.

Глава 24

У каждого свой предел жалости к себе. Для Нины он обозначился через четыре дня, семь часов и тридцать шесть минут. К тому времени она устала от себя, от лежания в кровати, да просто устала! Надо было поесть, а нечего. Собственное отражение в зеркале напутало ее. Ее собственный пес Сэм не стал с ней разговаривать, и то, что она этого ждала, напугало ее еще больше. За все это время она не слышала ни одного мюзикла и боялась, что навеки забыла слова песен.

Итак, со всей силой и страстностью прежней Нины она гаркнула: «Да пошло оно все!» — выскочила из постели, сорвала грязные простыни и постелила свежие, белоснежные. Потом приняла душ, оделась, чуть подкрасилась и вывела Сэма с Мими погулять. Вернув собак домой, отправилась в магазин за яйцами, соком, хлебом, макаронами, овощами, фруктами и печеньем, Без печенья долго не проживёшь.

Уже почти сентябрь, лето пролетело, как скорый поезд. Понимаешь это, лишь когда поезд приходит на конечную станцию. А в самом поезде, с какой бы скоростью он ни мчался, кажется, что он ползет мучительно долго. Вот так и с летом, подумала Нина. Один жаркий день переходит в другой, медленно, вяло, но к тому времени как лето заканчивается, удивляешься, куда же оно подевалось.

Лежание в постели подействовало чудесным образом. У Нины были время, и место, и возможность поплакать, погрузиться в печаль и боль, чего обычно она себе не позволяла. Оказалось, очень полезно.

Теперь то, что произошло между ней и Дэниелом, а не Билли, ее безумно беспокоило. Какую боль она, должно быть, причинила ему! Билли, конечно. Она и представить не могла, как он, наверное, себя почувствовал, застав ее с Дэниелом, его братом. Что бы он ни сказал ей, это ни в какое сравнение не идет с тем, что вытворила она.

Да, она любит его. Сходит по нему с ума. Мысль о том, что она сделала ему больно, терзает ее. Да, он ей лгал. Видимо, у него была причина выдавать себя за брата. Да, он не был тем, кого она себе напридумала, но был гораздо лучше. Как же она могла в него не влюбиться? Да, он не соответствовал списку ее пожеланий. Но знаете, что надо делать с такими списками? Подотритесь ими, вот что!

И еще — она скучала по Боно. По его шуточкам, фразам из кинофильмов, смешной прическе, по нему вообще.

Она скучала по Клэр. По лучшей подруге, с которой она давным-давно не говорила по душам. Даже по Исайе она соскучилась — она любила его, потому что он любил Клэр.

А еще Сэм. Она была так к нему невнимательна! Он несчастен из-за Мими, а она не обращала на это внимания. И в результате он почти не встает со своей подстилки. Тихо лежит, заслышав звук, поднимает уши, ищет взглядом Мими и, увидев, как та приплясывает поблизости, вновь печально опускает морду на передние лапы. Замечательный, мудрый и живой компаньон превратился в жалкое унылое создание, отдаленно напоминающее собаку.

Все это Нина поняла, провалявшись в кровати четыре дня, семь часов и тридцать шесть минут. Ей многое нужно было сделать, но, посмотрев на Сэма, свернувшегося калачиком на подстилке, она поняла, что стоит на повестке дня первым номером. И, подхватив Мими, вышла из дома.

Миссис Чэндлер подошла к двери со стаканом в руках и тут же предложила Нине выпить.

— Нет, спасибо. Мне скорее нужен стимулятор, а не успокаивающее.

Миссис Чэндлер улыбнулась при виде маленькой собачки, которую привела с собой Нина, и вопросительно приподняла бровь:

— Почему вы с ней? Что случилось, дорогая? — Погладив собаку по голове, она прикрыла дверь и жестом пригласила Нину — и собачонку — в кабинет.

Нина заметила, что Сафир стоит на своем обычном месте, не отрывая взгляда от стены. Она глянула на миссис Чэндлер с ее вечной водкой, живущую в таком большом доме в полном одиночестве, с собакой, от которой никакого душевного тепла. Потом посмотрела на Мими.

— Знаете, — сказала Нина, — мне кажется, с более отзывчивой собакой вам было бы веселее. С любящей и внимательной. Которая могла бы вам стать настоящим другом.

— «Вместо мужчины», — хотите вы сказать, дорогая.

— Нет, лучше. Собаки не лгут. Не притворяются. Они честные, верные и преданные.

Миссис Чэндлер рассмеялась:

— Я не могу держать двух собак. Сафир этого не допустит. — Она бросила взгляд на своего апатичного четвероногого. — Нет, я к нему привыкла. Будь он мужчиной, а у меня их было пятеро, можете догадаться, что бы я сделала.

— Пятеро мужей! — в благоговейном ужасе выдохнула Нина. — Вот это да! А у меня был только один. И тот оказался ошибкой. Я одеяло-то не могу выбрать, с чего я решила, что смогу правильно выбрать мужа?

— Сядьте-ка, дорогая! — Миссис Чэндлер похлопала по дивану рядом с собой. — Когда дело касается человеческих отношений и брака, я весьма проницательна. Сама, возможно, не слишком успешна в этом, но у меня богатый опыт.

Нина присела на диван и только тут обратила внимание, насколько привлекательна Констанс Чэндлер. Если бы для рекламных плакатов нужна была красотка, девушка или женщина средних лет, миссис Чэндлер подходила идеально.

— Выбирать мужчину — это все равно что выбирать диван.

— Расскажите! — рассмеявшись, попросила Нина.

— От дивана все хотят приблизительно одного, — начала Констанс, поглаживая мягкую кожу подлокотника. — Удобства и красоты. На диван должно быть приятно смотреть, с ним должно быть уютно. Порой вы выбираете слишком модный, который не выдерживает проверки временем. Некачественная работа сулит ему краткий век. Солнце, тень, да что угодно. Он выцветает или ломается после первого же испытания.

Иногда, если экономите время и силы на поиски идеального дивана, вы в конце концов покупаете не тот. В цветочек, а хотели в полоску, шелковый, а хотели шерстяной. Опасайтесь разочарования!

А потом вы проходите мимо дивана, который кто-то выбросил на свалку. Платите по десять долларов паре крепких школьников, они затаскивают его к вам в квартиру, вы меняете обивку и получаете то, что вам надо. То, чего никогда бы не купили. Ваш идеал. — Миссис Чэндлер улыбнулась: — Порой самыми ценными оказываются вещи, которые остальные не оценили. Возможно, именно поэтому вы пока не встретили подходящего мужчину. Вы ищете идеальный диван.

— А его не существует, да?

— Существует. Просто вас прельщает красная кожа, а внутренних конструкций, дорогая, вы не замечаете. Возможно, необходимо просто сменить обивку. Я предлагаю не банальный чехол. Речь идет о серьезной работе — и пружины, и каркас, и саму сердцевину.

— Но я нашла такой диван!

— Билли.

— Вы знаете, что его зовут Билли? — поразилась Нина.

Миссис Чэндлер кивнула:

— Знаете, он необычный человек. Он тот самый диван, который выбросили, недооценили; но кто-то, имеющий глаза, замечает его на улице, приносит домой, слегка чистит. Немножко усилий, немного воображения, чуть-чуть любви, и за простым топчаном вы обнаруживаете роскошное ложе — чудо. Идеальное для соответствующего человека. Нет, вы только послушайте, я, прагматик, становлюсь сентиментальной. Но, тем не менее, если говорить о Билли, все это абсолютная правда.

Она помолчала, предложила Нине сигарету и, получив отказ, закурила сама, отхлебнула водки с содовой.

Нина вспомнила, как часто Билли удивлял ее.

— Он необыкновенный, правда?

— Особенно для сборщика налогов.

У Нины даже рот раскрылся от изумления.

— Точнее, сотрудника Внутренней налоговой службы.

— А я думала, он адвокат.

— Полагаю, семейным юристом является его брат, Дэниел.

Теперь Нина ничего не понимала.

— Боже правый, Внутренняя налоговая служба! Чем же он занимается? Почему живет в квартире Дэниела? Почему притворяется Дэниелом? Погодите-ка — он думает, что я не плачу налоги. Точно! Он шпионит за мной.

— Не спешите с выводами, дорогая. Переведите дух.

Нина последовала совету. А миссис Чэндлер продолжила:

— Боюсь, Билли явился по мою душу. Не он первый, не он последний. Они думают, что я… э-э… что я — о Господи! — торгую наркотиками! Можете представить? Единственные наркотики, с которыми я имела дело, — это прописанные доктором снотворные… — Она хихикнула. — Или думают, что я занимаюсь контрабандой! — Теперь она уже не могла удержаться от смеха. — Ну да! У меня же весь шкаф забит поддельными сумочками. Арестуйте меня, пожалуйста! Или подозревают в отмывании денег. Все, что можно отмыть, я отдаю в китайскую прачечную на углу. Кстати, очень удобно, они забирают вещи, а потом доставляют чистое, — по-соседски посоветовала она.

Теперь и Нина рассмеялась.

— Им не хватает интеллекта и воображения, чтобы представить, что женщина определенного возраста может заработать большие деньги каким-нибудь еще способом.

Нина молчала в надежде, что миссис Чэндлер откроет тайну.

— Они никогда не заподозрят, что женщина может быть великолепным…

Нина замерла, предвкушая. Как бы не так. Но все равно это произвело на нее впечатление. Заработать столько денег, чтобы вызвать интерес и побудить к расследованию министерство финансов Соединенных Штатов! Впрочем, она огорчилась. Билли оказался не просто Билли, но еще и не адвокатом, по поводу чего она несколько успокоилась. Но агент Налоговой службы? Государственный служащий?

Все становилось теперь понятным: темные костюмы, нелепые туфли, скованная походка, штамп на штампе, если говорить об агентах, — за исключением того, каким Билли был на самом деле.

— Они никогда не оставят меня в покое, — печально сказала миссис Чэндлер, прерывая мысленные прозрения Нины. — На меня будут охотиться, разыскивать и выслеживать всю мою жизнь, то есть, видимо, не очень долго. Знаете, они послали двух агентов в черных костюмах с пистолетами и ордером на обыск в журнал «Страна и город», чтобы проверить все файлы. По сравнению с этим Билли просто сокровище. Но Билли не может работать вечно. Они заменят его каким-нибудь громилой. Я наверняка знаю.

Приковылял Сафир, наверное, чтобы Нина вывела его на улицу, но замер, уставившись на Мими, которая заливисто тявкнула на него. В ответ он тупо уставился на диван.

— Эта малышка вся в меня, — усмехнулась миссис Чэндлер. — Она ужасно храбрая, малютка Мими, а?

— Да, очень.

Нина подхватила Мими и протянула ее миссис Чэндлер.

Пожилая дама взяла маленькую шершавую лапку собачонки и почти вплотную наклонилась к ее мордочке. Обе пристально смотрели друг на друга. Ни та, ни другая не моргнули и не отвели взгляда. А потом Мими лизнула миссис Чэндлер и прижала лапку к ее щеке. Нина готова была поклясться, что глаза миссис Чэндлер, когда та расцеловала Мими в мордочку, светились любовью. Идеальная пара. «Сделано… э-э… в Нью-Йорке».

— Я бы хотела заключить с вами сделку, — начала Нина.

— Звучит музыкой для моего слуха.

— Позвольте мне забрать Сафира! Я знаю подходящее для него место.

— Не пруд!

— Нет…

— И не кладбище!

— Нет, нет! Идеальный дом. С хозяином, который хочет именно такую собаку — он пока не знает, чего хочет, но так оно и есть, — как Сафир.

— Но чтобы это было «сделкой», я должна что-то предложить взамен?

— А вы возьмете ее, Мими.

Миссис Чэндлер, держа Мими на вытянутых руках, внимательно рассматривала предложение — то есть собачонку.

— Да, — с улыбкой произнесла она, — ты уже сама заключила эту сделку. — И она крепко обняла Мими, которая радостно тявкнула.

А Нина с Сафиром ушли. Следующим пунктом был дом Че — забрать его на прогулку и пригласить Боно составить компанию.

Подходя к дому, она заметила его неподалеку, под зеленым навесом у входа. Парнишка, весь какой-то потерянный, опустив голову и сунув руки в карманы, гонял по тротуару пустую железную банку.

— Привет, Боно! — подходя, окликнула его Нина.

Мальчуган поднял голову, взглянул на Нину и отвернулся. Но, заметив, как дрогнули уголки его губ, она поняла: он рад, хотя и не намерен это демонстрировать.

— Чем занимаешься, приятель? Не хочешь прогуляться?

— Не могу.

— Почему это? Вроде ты ничем не занят.

— Мама не разрешает мне никуда ходить с незнакомыми людьми.

— Я не незнакомая.

— Незнакомая.

— Вовсе нет. Послушай, Боно! — Она опустилась на колени, так что ее лицо оказалось вровень с его. — Прости меня. Я знаю, я вела себя отвратительно, но я была…

— Стервой.

— Да, именно так. Пожалуйста, прости меня. Пойдем погуляем.

— Но ты мне не мама.

— Нет, конечно.

— Значит, я не должен тебя слушаться.

— Не должен. Но было бы здорово, если бы ты согласился. А где Че?

— Дома. С мамой.

— Она вернулась, это же хорошо!

Мамаши не было дома давным-давно, она сопровождала «Ю-Ту» в последнем летнем туре.

— Но сегодня она опять уезжает. — Он опять опустил голову и сунул руки в карманы.

— Я думала…

— Гастроли продлили. Еще на две недели. Боно — отстой.

Нина ласково, осторожно погладила его по голове:

— Он не виноват. Уверена, если бы он знал, он очень…

— Терпеть не могу наши одинаковые имена. Ненавижу. Он — Главный Боно, а я — Боно Второй. И маму ненавижу.

Нина обняла Боно за плечи, подняла глаза к небу, подернутому сегодня бурой дымкой, глубоко вздохнула и сказала:

— Давай-ка пойдем домой и поговорим с ней.

— Нельзя. Она отдыхает. Собирается. Знаешь, очень тяжело все время путешествовать туда-сюда. Ей надо просто побыть в покое.

— Пошли, — решительно заявила Нина и потащила маленькое беззащитное существо в дом, а потом вверх по лестнице.

В доме было темно. Слышен только тихий гул работающего кондиционера.

— Тихо. Слишком тихо, — испуганно проговорил Боно.

— Где?..

— В спальне.

— Жди здесь. Ни с места. И не возражать. Посмотри телевизор.

— Мне надоел телевизор, — заныл мальчуган. Нина взъерошила ему волосы:

— Это отличный знак. Посиди с Че! — Тот спал на полу и вообще не слышал, что рядом кто-то есть. — И присмотри за Сафиром, хотя он явно никуда не сбежит. Почитай книжку, придумай что-нибудь. Я вернусь через минуту.

— И мы пойдем гулять с собаками?

— Обещаю.

— Дай мизинец.

— Держи! — Она протянула ему правый мизинец.

— Два мизинца.

И друзья, скрестив запястья, сцепили пальцы в кольцо и трижды качнули сомкнутыми руками.

— Если ты нарушишь клятву…

— Никогда! Никогда и ни за что я не нарушу обещания и постараюсь никогда не говорить тебе обидных слов.

— Договорились.

— Но я только человек, понимаешь, я не идеальна, хотя, конечно, мне хотелось бы думать, что я…

— Так, достаточно! — улыбнулся Боно. И, усевшись на пол рядом с Че, принялся тихонько гладить пса.

В дальнем конце темного холла, увешанного фотографиями миссис Армстронг на концертах «Ю-Ту» — от Калифорнии и Нью-Джерси до Парижа и Мюнхена, рядом с Боно, рядом с его музыкантами, — Нина разглядела дверь, из-под которой пробивалась полоска света. Она постучалась.

— Я отдыхаю, Бон. Пожалуйста, оставь мамочку в покое.

— Это я, миссис Армстронг, Нина, которая гуляет с собаками. Мы можем поговорить?

— Нина, разве Боно не сказал вам, что я не в силах разговаривать? Я…

Нина открыла дверь. Миссис Армстронг резко села в кровати и посмотрела на вошедшую так раздраженно и гневно, что напомнила Нине ее саму.

— В чем дело? Что-то случилось с Че? Что может быть настолько важным…

— Боно — ваш сын Боно, а не тот Боно, по которому вы сходите с ума, — вот кто важен. Или вы забыли, что у вас есть сын?

— Да кто вы такая, чтобы разговаривать со мной в подобном…

— Неравнодушный гражданин. Друг вашего сына. Он страдает, миссис Армстронг. Вы нужны ему.

— Да что вы знаете о…

— Ничего. Я знаю только, что он несчастный ребенок. Я знаю, что он без дела слоняется все лето, потому что вы забыли отправить его в лагерь, или определить на какие-нибудь курсы, или устроить для него развлечения — вообще хоть что-нибудь. Он заботится о своей больной собаке…

— Че болен?

— Че старый, абсолютно глухой, еле ходит.

— И между прочим, Боно не хочет никаких…

— Хочет, как любой ребенок. Ему нужны друзья, игры, движение. Господи, да он каждый день с утра до вечера сидит у телевизора. И еще гуляет со мной, с моими собаками. Он одинок, Филлис.

— У него есть нянька. Она с ним занимается.

— Вы знаете, чем эта нянька занимается целыми днями? Читает! А еще жалуется на жизнь, ест и болтает по телефону. Она не товарищ вашему сыну, который, если вы не в курсе, яркий ребенок, забавный, интересный, глубокий, удивительный. Я заберу его себе, если он вам не нужен.

На этом месте миссис Филлис Армстронг поднялась с кровати, угрожающе приблизилась вплотную к Нине, высоко вскинула правую руку, а глаза ее стали такими же холодными и злобными, как у питбулей Исайи.

— Убирайтесь! Вон из моего дома! Кто вы, черт возьми, такая, чтобы приходить сюда и читать мне нотации о моем ребенке? Я люблю свое дитя! — заорала она. — Я люблю Боно, своего сына Боно, а не какого-то другого Боно, больше всего на свете!

Нина прошептала, возможно, в ответ на усиление громкости:

— Так покажите ему это. Вы нужны ему. Ему нужна нормальная жизнь. Ему необходимо ваше внимание. Необходимы вы, дома.

Мамаша ринулась по коридору, Нина следом за ней. Боно сидел на полу, там же, где Нина его оставила, гладил Че и ждал, чем все это закончится.

Опускаясь на пол рядом с Боно и обнимая его, миссис Армстронг уже плакала:

— Это правда, то, что сказала Нина?

— Что? Что скоро на Землю рухнет астероид и жизнь на ней прекратится? Не-а, неправда.

— Я не шучу, милый. Ты действительно чувствуешь себя?..

Он кивнул:

— Думаю, да.

— Прости меня. Я не понимала… Постой-ка… — Она что-то придумала.

Он просиял:

— Что?

— Знаю! Почему бы тебе не поехать со мной? — Боно определенно не обрадовался. — Ну да, поехали со мной, Боно. Тебе понравится. Музыка, люди. Я достану тебе пропуск за кулисы. Ты сможешь с ним познакомиться. Он очень славный, правда. И занимается очень важной работой. Поехали со мной.

У Нины сердце разрывалось от того, сколько разочарования и обиды она увидела в лице парнишки. Она что, ничего не видит, его мамаша? Боно опустил голову и расплакался. Глаза Нины тоже налились слезами. Тупая эгоистичная сучка!

Многие люди плачут легко и по всяким поводам, но для некоторых слезы могут стать самым сильным лекарством.

— Родной мой, — выдохнула Филлис Армстронг, — Я не знала. Прости, я не знала.

Она разрыдалась. И теперь уже три человека, сидя на полу в огромном темном холле, плакали. Филлис обняла сына и притянула его к себе. Тот сначала попытался было вывернуться, но потом позволил себя обнять и крепко прижался к матери.

Боно посмотрел на Нину и улыбнулся ей сквозь слезы. Она никогда не забудет этот миг — его взгляд, его улыбку. То, чего хотят все дети, очень просто и важно — мама, ее любовь, все ее внимание только для тебя. Быть для мамы Боно Номер Один. Чтобы она была его главным фанатом. И все время была дома.

— Мам, — всхлипнул он, — не могла бы ты не называть меня больше Боно?

Она чуть отстранилась, чтобы взглянуть ему в лицо.

— Ну конечно, дорогой! Как ты хочешь, чтобы тебя называли? Можно твоим вторым именем, Ван.

— Нет, не хочу, чтоб меня вообще называли в чью-то честь. Хочу свое собственное имя. Простое, обычное.

— Хорошо, родной, какое, к примеру?

— Например, Боб.

— Бобби, пойдет? Он улыбнулся:

— Да, отлично, — и крепко обнял маму.

— Идешь, Боб? — спросила Нина, поднимаясь. Она показала мизинцы, напоминая о клятве, которую они дали.

— Не, иди одна, — ответил он, вытирая слезы и утыкаясь головой в материнское плечо.

Как привычка подсматривать превращалась в отдельную жизнь, так и вмешательство казалось делом вполне живым и естественным. Первый решительный шаг сделать трудно, почти невозможно, но следующий дается легче, а потом еще легче, пока наконец смелость не становится обычным делом. Как привычка рыться в чужих вещах. Только лучше, потому что не сопровождается чувством вины и опасениями быть посаженной в тюрьму.

Когда Нина, Сафир и Че добрались до квартиры Джима Осборна, они обнаружили Люку скулящей за перегородкой и медленно сходящей с ума на пространстве три на три фута, пока Джим в гостиной о чем-то разговаривал с парнями с телевидения. Нина сделала то же, что и всегда, — сняла с крючка поводок, прицепила его к ошейнику Люки и ласково сказала: «Что, девочка, хочешь погулять?» И вывела собаку за дверь. Потом она сделала глубокий вдох… и завела Сафира в квартиру Джима Осборна. Отстегнула поводок, повесила на крючок, а Сафир, увидев крохотный закуток за загородкой, понял, что здешний хозяин не будет обращать на него никакого внимания, и мгновенно почувствовал себя дома. Учитывая исключительность ситуации, он посмотрел прямо на Нину и подмигнул ей. Затем повернулся, внимательным взором окинул квартиру. Нине показалось, что он одобрительно кивнул, словно говоря: «Да».

Дожидаясь лифта, она услышала «Какого черта?! Где моя собака?», донесшееся из квартиры. О Господи, где же лифт? Быстрее, давай же! Нина вся подобралась в ожидании, что дверь Джима распахнется и он набросится на нее, но тут как раз подошел лифт. Заскакивая в него, она чуть придержала двери, прислушиваясь, но, кажется, все стихло. Нина улыбнулась, представив, как Сафир подмигнул Джиму, и даже тот не смог не признать: Сафир — именно та собака, о которой он всегда мечтал.

Люку и Че она отвела к Бобби. Мальчишке нужен энергичный, веселый пес, с которым можно играть в перетягивание каната и в мячик. Дни Че сочтены, и Бобби нужна собака, которая займет его место. Теперь она у него есть. Мальчику нужны физические упражнения и необходимость отвечать за кого-то, а собаке нужен хозяин, который будет с ней играть, любить ее и заботиться о ней. Если люди сами не могут подобрать себе подходящую собачью породу, Бога ради, она, Нина, сделает это за них. Кто лучше ее сумеет идеально соединить пса и хозяина? У нее огромный опыт в наблюдении за теми и другими. Выходя в вестибюль, она уже вовсю хохотала. Нина-сваха, черт побери! А ну-ка подвинься, «сваха. сом»! Нина идет! Она начала напевать песенку из «Скрипача на крыше», чуть изменив слова.

«Найди мне собаку, поймай мне удачу!»

«Собака», разумеется, ее собственный вариант.

Затем она пошла к себе, за Сэмом. Заметив, что она без Мими, он подпрыгнул и залился лаем — восторженно и благодарно. И наконец-то они отправились гулять только вдвоем.

Вечером Нина укладывалась спать, чувствуя себя почти на верху блаженства. Если не считать гигантской дыры, зиявшей в ее жизни с момента ухода Билли. И злости, которую она все еще испытывала по отношению к Дэниелу за то, что тот так запросто ею воспользовался.

Засыпая, Нина думала о настоящей смелости. Разумеется, нужна смелость, чтобы признать собственное стремление к тому, что сделает тебя особенным. Чтобы добиваться этого, нужна еще большая смелость. Нужна смелость, чтобы найти подходящий дом для собаки, особенно если некоторые возражают. Нужна смелость, чтобы играть на тромбоне. Чтобы ходить на собеседования ради любой роли. Чтобы вступаться за самого себя и требовать равных, законных прав. Все вокруг смелы и отважны Но более всех те, кто решается любить, — Боно, точнее, Боб, и даже его мамаша, миссис Армстронг, Клэр и Исайя. Чтобы любить кого-то, необходимо самое откровенное, громадное, исключительное мужество.

Нина засыпала в свете августовской луны, искренне надеясь, что сумеет найти в себе именно такое мужество. Завтра она встретится с Билли и все выяснит.

Глава 25

Но сначала надо разобраться с Дэниелом. Она этого так не оставит, не такой она человек. Этот тип настолько самоуверен, мелок и ограничен, что ему просто необходим урок человеческих отношений. И кто лучше Нины сумеет его преподать? Ведь она, кроме прочего, Капитан Дерьмовой Полиции!

Так что первым делом наутро, около половины шестого, когда Дэниел наверняка еще спал, она явилась к нему. Поздоровавшись с Питом, открыла дверь своим ключом, что оказалось непросто, ибо под дверью спал Сид. Но пара осторожных толчков его разбудила. Едва она вошла, как Сид прижался головой к ее ногам, а хвост его заработал в ритме метронома, отсчитывающего такты бодрой мелодии. Он был счастлив видеть Нину. Наверное, и спал он теперь не в спальне, а у входной двери, потому что дожидался возвращения Билли. Нина почесала его за ухом, чмокнула в морду.

— Не переживай, малыш. Это была последняя твоя ночь здесь, — успокоила она Сида. И, словно поняв, он присел у дверей в ожидании.

Услышав доносившийся из спальни храп, Нина усмехнулась. Даже он, принц среди мужчин, фырчит, как дремучий лось.

Секунду спустя она уже стояла у кровати Дэниела, а Сид, не церемонясь, вспрыгнул ему на грудь, Дэниел вскинулся:

— Сид?! Что ты делаешь? Слезь с меня. Убирайся к чертовой матери! — Сид не шелохнулся. Семьдесят пять фунтов всей массой давили на Альфа-самца.

Нина поспешно спросила:

— Адрес Билли?

— А-а, — ухмыльнулся Дэниел, — это ты. Соскучилась?

Она повторила:

— Я бы хотела узнать адрес Билли. Пожалуйста!

Сид не двигался, и Дэниелу становилось все труднее дышать. Пришлось назвать адрес.

— Сид пойдет со мной. Попрощайтесь, — подвела итог Нина.

Выходя, она слышала, как Дэниел истерически кричит ей вслед:

— Ты, чокнутая собачья нянька! Убирайся к дьяволу из моего дома!

Стоя перед дверью Билли, Нина слушала. Боже, а ведь она могла бы все испортить окончательно, если бы спела! Это и решило бы дело. Она пела настолько же плохо, насколько хорошо играл Билли. А играл он превосходно, Прислонившись спиной к двери, она сползла на пол. Села, прислушиваясь к каждому звуку, каждому печальному стону. Никогда прежде она не слышала, чтобы эту песню исполняли в подобном стиле, как грустную историю утраты. Сид сидел рядом, чуть склонив голову, навострив уши. Он понял, кто там, за дверью, и принялся нетерпеливо переступать лапами.

Нина тихонечко пропела: «Нас закружил этот город, но мне нужна лишь девушка…» Но она же здесь. На полу за дверью. Впрочем, как только они окажутся лицом к лицу, ее любовь и желание вполне могут превратиться в гнев и смятение.

Но она должна попытаться.

Билли услышал стук в дверь. Положив тромбон на кровать, он подошел к двери:

— Кто там?

Хотя прекрасно знал. Он был уверен в этом так же, как в том, что Земля вращается вокруг своей оси. Он знал, что это она.

— Это я. Нина.

Билли открыл дверь, и Сид радостно прыгнул на него, толкнув лапами в грудь. Билли пришлось сделать пару шагов назад, чтобы удержаться на ногах. Он потрепал пса по голове, расцеловал его, и Сид ринулся осматривать жилище.

А вот и она. Хотя, рассуждая логически, он должен бы узнать ее, но был потрясен, словно увидел впервые. Темные глаза, брови — как они выразительно подергиваются, когда она говорит, ямочка на левой щеке при улыбке — вот сейчас, на микросекунду. Лицо, к которому он никогда не привыкнет.

— Итак, ты здесь живешь, — сказала Нина.

— Как ты нашла меня? Сид, как поживаешь, приятель?

— Ну, я… — Она улыбнулась. Вот опять эта ямочка. — Я же знакома с твоим братом.

Билли коротко взглянул на нее и отвернулся.

— Я могу войти?

— Конечно. Почему же нет? — Он отступил и распахнул дверь шире, впуская Нину.

Она внимательно оглядывала обстановку в квартире. Множество книг, целые груды. Журналы. На журнальном столике ноты. Музыкальные афиши — вот «Джаз в Линкольн-центре», а вот огромный золотой тромбон и на темно-синем фоне надпись: «Играем» большими красными буквами, а черными буквами на белом фоне — «Джаз». И много других афиш. Диски от пола до потолка. Черно-белые фотографии музыкантов с их инструментами, наверное, тридцатых или сороковых годов. Это квартира, в которой живут. Как ей могло понравиться безликое холостяцкое, в стиле Баухаус[19], жилище Дэниела?

— Спасибо, что привела Сида в гости.

— Не в гости. Он твой.

Глаза Билли радостно засияли.

— Ты ходила к… взяла… как ты?..

— Твой брат вообще ни в чем не разбирается. Но прекрасно понимает, что его номер второй. Для Сида Альфа-самец — ты.

Билли определенно был доволен.

— Хочешь чего-нибудь выпить?

До этого момента она не ощущала, что в квартире чудовищно жарко.

— У тебя нет кондиционера?

— Сломался. Сегодня как раз собирался купить новый.

— Тогда пошли, я с тобой.

— Прямо сейчас? — удивился он. — Ладно, погоди. Он налил Сиду миску прохладной воды.

— Поедем, поругаемся где-нибудь в другом месте, — повторила Нина и потащила Билли к выходу.

— А это обязательно? — поинтересовался Билли, запирая дверь.

— Полагаешь, не стоит?

— Я думал, мы можем обойтись без этого.

— Ты лгал мне! — пошла в наступление Нина.

— Ты спала с моим братом! — не остался в долгу Билли.

— Во всем!

— Ты знаешь, каково это? Когда кто-то, кого ты… ну кто тебе небезразличен, ложится в постель с твоим братом? — Повернувшись к ней, он воздел руки и воскликнул: — Ты в состоянии это представить?

— Нет, не в состоянии. А если ты узнаешь, что кто-то, о ком ты постоянно думаешь, кому доверяешь, врет тебе во всем, с самого начала?

— Не во всем.

— Я думала, что он — это ты! — зло бросила она ему.

— Ты думала, что я — это он! — прорычал он в ответ. И отвернулся. Потом вновь повернулся к ней: — И ты тоже мне лгала! Много.

— Что? Слушай, здесь жутко жарко. Мы идем за кондиционером?

Они вышли. Сид нашел удобное местечко у окна, где его обдувало ветерком, и остаток дня провалялся там, совершенно счастливый тем, что наконец обрел дом.

На улице Билли поймал такси. В машине оказалось приятно прохладно, вполне можно было бы поговорить. Но оба молчали. Словно им необходим был ритм внешнего мира — автомобильные гудки, шум дорожных работ, визг тормозов, плач ребенка, просящего бутылочку, рев самолета над головой, собачий лай, хлопнувшая дверь — в качестве аккомпанемента для блюза «Он-Солгал-Мне-А-Она-Трахалась-С-Моим-Братом», который они жаждали исполнить вместе.

Но стоило им добраться до универмага, и оркестр грянул. Может, сработало чувство безопасности в толпе (в разгар акции «купи-один-получи-пятидесятипро-центную-скидку-на-второй» народу было битком), а может, обоих возбуждала возможность публичного обмена упреками.

Все началось, едва они добрались до отдела кондиционеров, располагавшегося у самого входа.

— Ты не только не Дэниел, ты даже не адвокат! — Нине приходилось напрягать голосовые связки, чтобы перекрыть шум телевизоров, магнитофонов и прочей работающей электроники.

— Откуда ты знаешь? Залезла в мою квартиру? Рылась в моих вещах? В моем компьютере? Играла на моем тромбоне?

— Ты налоговый агент!

— Как ты, черт… — Билли оборвал сам себя. — Откуда ты узнала?

— Миссис Чэндлер рассказала!

— Ха! И ты, Брут! — громко выкрикнул он.

Билли был потрясен. Его предали дважды! Да, он следил за ней, но крайне уважительно. Разве они не заключили союз? Разве он не дал ей времени на раздумья, когда пришел со своим планом? Разве миссис Чэндлер это не было известно? Зачем она рассказала о нем Нине?

— Я просто выполнял свою работу, поэтому вынужден был тебе лгать. Я не мог говорить правду, это разрушило бы мою легенду.

— Которая все равно рухнула сама собой. Подошел продавец:

— Не нужна помощь, ребята?

— Да, — откликнулся Билли. — Я беру это и вот это. Можно доставить сегодня?

— За дополнительные пятьдесят баксов.

— Идет.

— Полагаю, мы закончили! — Нина поджала губы и сделала движение уйти.

— Постой! — Билли схватил ее за руку.

— Если бы я не пришла к тебе, мы никогда бы не увиделись, верно? Ты ведь собрался бросить меня, так?

— Нет. То есть…

— Пятьсот шестьдесят семь долларов восемьдесят центов, — сообщил продавец.

Нина вырвала руку из цепкой пятерни Билли.

— Ты не желал больше встречаться со мной, только потому, что я совершила ошибку. А совершила я ее только потому, что ты мне лгал. А, надоело… — Она дернулась, чтобы уйти.

Но Билли снова схватил ее и развернул лицом к себе:

— Правда? Это была ошибка, и ты не хотела все это время Дэниела? Парня, который гоняет на лыжах, адвоката, веселого… отчаянного… А я всего лишь Билли. Знаешь меня? Я зануда, я…

— Да, сначала… но нет, не… это ты! — Нина беспомощно расплакалась, закрыв лицо ладонями, и умоляюще пролепетала: — Билли, ты должен знать, это ты!

Он отпустил ее и повернулся к продавцу.

— И что я должен? — задал он вопрос, имея в виду оплату покупки.

— Ничего! Ты мне абсолютно ничего не должен, — всхлипнула Нина и с мокрым от слез лицом вылетела за дверь, в жаркий солнечный день.

А Билли остался у кассы подписывать чек.

— Миссис Чэндлер, давайте покончим с этим, — начал Билли прямо с порога.

— У меня все хорошо, а как вы? — произнесла в ответ миссис Чэндлер.

— Я хочу предложить вам сделку.

— Это второе подобное предложение за последнее время.

— Простите, — смутился Билли. — У меня все нормально, благодарю. Рад вас видеть, как поживаете?

— Хорошо, давайте оставим любезности. Что за сделку вы хотите мне предложить?

— Я хочу вложить ваши деньги в одно предприятие. Вместо тюрьмы.

— У вас ничего на меня нет, чтобы угрожать тюрьмой! — И миссис Чэндлер громко расхохоталась, что было на нее совсем не похоже.

Билли понял, что она нервничает. И продолжил, захватывая инициативу:

— Я не сообщаю о ваших так называемых активах и закрываю ваше дело, так что расследованием его никогда больше не будут заниматься.

— Интересно. Ценное предложение. Откуда мне знать, что вы в состоянии это сделать? А если вы уйдете из управления — а вы уйдете, это мне известно и вместо вас пришлют какого-нибудь невежу, который решит использовать меня, чтобы сделать себе имя и карьеру?

— Вам никогда больше не придется открывать дверь, или предъявлять документы, или что угодно ни одному из нас. Обещаю.

— Я серьезно отношусь к обещаниям.

— Доверьтесь мне.

— Брут то же самое сказал Цезарю.

Билли рассмеялся:

— Совершенно верно! Расследование по делу миссис Чэндлер будет завершено, дело закрыто, определенного рода информация «потеряна» в архивах.

— И что же, дорогой мой Билли, я должна сделать взамен?

— Половину хранящихся в этой квартире денег пожертвовать благотворительной организации по моему выбору.

Вот тут миссис Чэндлер весело расхохоталась во весь голос. Предложение привело ее в неописуемый восторг.

— Хм, треть.

— Две трети.

— Вы сказали — половину.

— Хорошо, половину. Мы договорились?

— И в какую организацию я должна внести это астрономическое пожертвование, позвольте спросить?

— У нее пока нет названия.

— Звучит интригующе! — Она задумчиво возвела глаза к потолку. — Это ведь не Персональный пенсионный фонд Билли Магуайра, а? Я правильно вас поняла? Это не финансирование вашего с Ниной побега на Таити?

Щеки Билли, обычно просто румяные, вспыхнули ярко-малиновым.

— Нина? С чего вы?..

— Я с ней встречалась. Мы беседовали о… смене обивки. И я почувствовала, что вы двое могли бы прожить вместе чудесную жи…

— Школа игры на тромбоне, — перебил ее Билли.

— Простите?..

— Вы финансируете школьную программу по обучению игре на тромбоне для детей всех возрастов.

— На тромбоне? А многие ли дети захотят учиться играть на тромбоне?

— Это самый недооцененный инструмент в мире.

— Некоторые поставили бы на это место аккордеон.

— Все зависит от того, как представить инструменты. Едва детям продемонстрируют его возможности, они станут приверженцами тромбона.

— Я, конечно, ценю вашу религиозную преданность тромбону, но не кажется ли вам, что следует предоставить выбор самим детям? В противном случае вам придется платить, чтобы кто-нибудь взял мои деньги.

— Ладно. Мы будем поощрять тромбон, но если они выберут другие инструменты — тоже нормально. И будем преподавать джаз. И откроем музыкальные классы во всех школах всех пяти районов города. Мы могли бы назвать это Духовой программой Констанс Чэндлер.

— Или как-нибудь иначе, более поэтично. Если, конечно, не возражаете. И не упоминая моего имени. Я предпочитаю анонимность, особенно если дело касается филантропии и, так сказать, духовых инструментов.

— Пожалуй, — улыбнулся Билли.

— И полагаю, я могу продолжать свою… деятельность?

— До тех пор пока это не касается наркотиков, причинения вреда детям или животным и вообще никому, да!

Она прижала руку к груди и с горячностью воскликнула:

— Умоляю, сэр, вы меня не за того принимаете!

Билли рассмеялся:

— Ну и отлично.

— И как вы хотите получить деньги? Чеком или наличными? Может, почтовым переводом?

— Я возьму наличными, — улыбнулся Билли. — В понедельник, годится? Мне нужно несколько дней, чтобы все устроить со своей стороны.

— Буду ждать с нетерпением.

Билли услышал сарказм в ее словах, но сам действительно с трудом сдерживал нетерпение. Чудесную жизнь — сказала она.

На следующий день Билли занимался делом Констанс Чэндлер и заканчивал свой последний отчет. По завершении он щелкнул «мышкой» на папку «Отчеты по делам», потом — на папку «Дело закрыто». Он знал, что никто не будет оспаривать его заключение, потому что именно оно считалось окончательным. Но для пущей безопасности, ибо все хорошо, что кончается полностью, он нажал кнопку «Delete», и весь файл, за исключением финального отчета, прекратил существование.

Теперь ему хотелось лишь позвонить Нине, рассказать, что он сделал, как радуется, что может изменить жизнь многих ребятишек и свою собственную. Но сейчас, а возможно и никогда, Билли не мог этого сделать. Не мог выбросить из памяти картину — она на полу, с его братцем…

Месяц спустя Билли читал газету со статьей о новой музыкальной программе в школах Нью-Йорка, которая начнется в октябре. Руководить ею будет Билли Магуайр, джазмен, ревностный поклонник тромбона, бывший государственный служащий. Об анонимном спонсоре известно было только, что это дама, получившая состояние из неизвестного источника.

Миссис Чэндлер сидела в салоне первого класса самолета, летевшего из Нью-Йорка во Франкфурт, листала газеты и наткнулась на ту же самую статью. На столике рядом с ней стоял высокий бокал с водкой. Миссис Чэндлер широко улыбнулась, она гордилась тем, что стала частью музыкального проекта и приговорена финансировать его следующие десять лет.

Она достала из сумочки очередную антиникотиновую жвачку. Отвратительно. Жевать жвачку можно только в самых крайних обстоятельствах. Но шестичасовой перелет и есть такой крайний случай. Из сумки «Луи Вюиттон», лежащей на соседнем кресле, раздалось тихое повизгивание. Миссис Чэндлер приоткрыла сумку и сунула руку внутрь, приговаривая: «Потерпи чуть-чуть, Мими, любовь моя». Потом застегнула сумку и подумала о предстоящих двух неделях во Франкфурте, где она будет единственной женщиной на ежегодном закрытом, исключительно привилегированном покерном турнире в номере «Шопенгауэр» «Франкфуртер-отеля». Она встретит всех своих закадычных приятелей — Мануэля Альвареса, Томми Роццано, Джима Саскинда и графа Хохшобера. И конечно же, своего дорогого Джерарда, французского красавчика банкира, любовника и лучшего друга, который обожает ее настолько, что даже спустя четырнадцать лет со дня их встречи продолжает переводить ее выигрыши в Соединенные Штаты, по две бандероли за раз, в ее личный почтовый ящик в Хобокене. И за все это просит всего десять процентов.

Глава 26

Нина ждала на обед Клэр и Исайю. Это была ее первая за долгое время попытка пригласить гостей на обед — пускай скромный. После прошлого визита заманить их к себе было нелегкой задачей. Но она умоляла, ныла, извинялась, заклинала. Клялась, что приняла душ. И они откликнулись на приглашение. И вот-вот должны были явиться.

Нина приготовила маленький столик на террасе. Тот, на котором обычно стояли цветочные горшки. Теперь цветы перекочевали на пол, а столик был накрыт нарядной скатертью, украшен свечами и салфетками. Выглядело празднично, а когда появится громадный стейк, кукуруза и салат, его смело можно будет назвать столом примирения. Особая еда, которая подается, чтобы загладить разного рода ошибки.

Жилое пространство квартирки заполнили композиции. Последние несколько дней оказались невероятно плодотворными, словно компенсировали время, потерянное в постели. История с устройством собак и вмешательством в жизнь Боно придала Нине свежей, безумной энергии. Такой силы, что она не только закончила новую работу, но и переиначила окончательно завершенные две прежние. И теперь любовалась ими, потоком льющегося с потолка света и замысловатой фактурой фантастических изделий. Зажужжал домофон.

— Клэр? — вскинулась Нина.

— Это мы! — отозвались снизу.

И вот они на пороге. С цветами и вином, как все, кто приходит на званый обед. Нина с благодарностью приняла подношение. Клэр выглядела чудесно, и Нина тут же поделилась с ней своим наблюдением.

— Она восхитительна, правда! — согласился Исайя. Клэр ослепительно улыбнулась ему, а Нине сказала:

— Ты тоже, Нина. Вся прямо светишься!

— Не то что в прошлый раз, — не удержался Исайя.

— Ха-ха-ха! — Нина игриво ткнула его локтем. Клэр отвернулась, рассматривая композиции.

— Боже правый, невероятно! — поразилась она. — Ты должна показать их кому-нибудь.

— Знаю, — ответила Нина. — Обязательно.

— Я серьезно. Уму непостижимо!

— Я правда собираюсь. Вот разберусь кое с чем и потом займусь этим.

— Кстати, о «кое-чем»: от него ничего не слышно?

— Ничего с тех пор, как мы вместе покупали кондиционер. Ладно, пошли на воздух. Кто хочет вина?

По лицу Клэр скользнуло сочувствие, но она молча прошла со всеми на террасу. Вино было открыто, еда подана, и Клэр наконец рассказала лучшей подруге, что получила ту самую роль, в «Законе и порядке». Фильм будут снимать, слава Богу, в Нью-Йорке, так что она останется в городе надолго. Потом Исайя поведал, что учредил профсоюз «К-9», объединивший собачьих нянек, воспитателей и дрессировщиков. Хотя на первом собрании было всего три человека, но это нормально, он уверен, что в будущем народу станет гораздо больше. И своей первой задачей профсоюз считает открытие собачьей площадки.

Они кричали, радостно приветствовали друг друга, провозглашали тосты и наслаждались теплым вечером бабьего лета. Клэр и Исайя по очереди смотрели в телескоп, с охами и ахами разглядывая звезды и интерьеры квартир по другую сторону парка.

Но когда они предложили посмотреть и Нине, та отказалась:

— Нет, я больше этим не занимаюсь.

— Не занимаешься чем? — удивился Исайя.

— Соглядатайством. Я… э-э… — Ее голос упал.

Но Клэр тут же пришла на помощь. Она обняла Нину и решительно заявила:

— Вот и отлично. Что в том веселого, да? Ты молодец!

А потом пришел черед Нининой «бомбы».

— Знаете, у меня тоже есть новость, — невинно начала она.

Клэр и Исайя посмотрели на нее с надеждой. Вдруг дело касается Билли?

— Я больше не буду гулять с чужими собаками, — сообщила Нина.

Друзья пооткрывали рты — да так широко, что, казалось, можно разглядеть не только горло, но и легкие.

— Надеюсь, Исайя, ты возьмешь моих и собак Клэр, поскольку Клэр теперь станет звездой и ей некогда будет ими заниматься. А я…

— Я передам их кому-нибудь, профсоюз отнимает много времени, но они будут в надежных руках, обещаю.

Клэр, искоса глянув на Нину, очень тихо и осторожно спросила:

— А что же ты? Что собираешься делать? Не вернешься же копирайтером к этому издательскому ублюдку…

Нина прервала ее, улыбнувшись широко и уверенно, словно обретение места и цели в жизни озарило ее светом, как Солнце — планету. Она вытащила из заднего кармана джинсов визитные карточки и протянула их друзьям. Надписи на карточках гласили: «Люби меня, люби мою собаку», «Находим подходящую собаку для каждого». И маленькая иллюстрация — человечек держит за лапу песика.

— Великолепно, — обрадовалась Клэр. — Мне нравится.

Исайя взглянул на карточку и расхохотался. А потом Клэр сделала именно то, что предполагала Нина, прекрасно знавшая свою подругу. Запела. Она встала на стул — Нина несколько напряглась, учитывая, что дело происходило на террасе, — и запела во всю мощь своих бродвейских легких ту самую песенку из «Скрипача на крыше».

Нина сурово посмотрела на Клэр, та прекратила петь, но домурлыкала мелодию до конца. Нина не могла сердиться на нее; она и сама сделала то же самое, когда ей впервые пришла в голову мысль о подобном предприятии.

— У меня есть уже дюжина клиентов. И дело развивается. Словно люди наконец-то смогли признать собственное невежество в вопросах выбора собак. Милое семейство приобрело ротвейлера: они прочли о породе в какой-то книжке и лишь потом сообразили, что ротвейлер с радостью сожрал бы их маленького ребенка. Старушка не может справиться с шустрым пуделем. Подросток, который считает, что будет круто выглядеть в обществе мастиффа, весом больше его самого. Успешный менеджер с глупым сеттером. Как будто люди не представляют, кто им действительно нужен.

— Это точно, — подхватил Исайя. — Они выбирают собак, руководствуясь неверными соображениями.

Клэр засмеялась:

— Они и друг друга выбирают по неверным соображениям. С чего бы с собаками обстояло иначе?

Тут и Нина рассмеялась, а потом взглянула на Сэма:

— Но правильная собака — это все для человека.

— Не хочешь вступить в наш профсоюз? Мы могли бы включить в него и собачьих свах, — предложил Исайя. — Мы подумываем о допуске собачьих парикмахеров и косметологов.

— Если собаке нужен косметолог, это значит, что ее хозяину необходима шоковая терапия, — фыркнула Клэр.

Нина поддержала подругу:

— Это уж чересчур. Все равно что называть прогулки с собаками кинофизиотерапией.

— Я слышал о специалисте по фэн-шуй для собак, — возразил Исайя.

— Невозможно! — хохотала Нина.

— Слушай, если рынок требует…

— Свинья моя капиталистическая! — ласково произнесла Клэр, чмокая Исайю в щеку.

Эта фраза напомнила Нине о Билли, о шутках про Шопенистскую Свинью, и у нее на миг перехватило дыхание при мысли, что она, возможно, потеряла его навсегда.

— Знаешь что? Я, пожалуй, останусь в стороне от профсоюзных затей, — заявила Нина.

— Верно, — согласилась Клэр. — К чему вступать в профсоюз, если можно заработать миллионы в качестве босса?

Нина выбрала именно такой путь. В итоге она приобрела общенациональную известность, появлялась в ток-шоу и на обложках журналов, собирала пожертвования для собачьих приютов, ветеринарных лечебниц и разного рода благотворительных организаций.

Но все это потом. А сейчас она подала десерт, расцеловала друзей на прощание, от всей души почесала Сэма, удивляясь чуду безусловной любви.

Когда все ушли, она поставила бродвейскую запись «Цыганки», промотала всю претенциозную муть и включила песню, ту самую, к которой она относилась чуть снисходительно, пока не услышала в его исполнении. «Мне нужна лишь девушка». Что за песня, думала она, что за песня! Да, милая, забавная, вселяющая надежду. Но главное — это его песня. И ее.

He в тот же самый вечер, но вскоре Билли стоял на сцене школы № 87, представляя группу легендарных джазовых музыкантов. Они согласились выступить, чтобы помочь заинтересовать ребятишек, побудить их выбрать инструмент, лучше всего, разумеется, тромбон, и присоединиться к новой школьной джазовой программе. В зале было шумно, полно телекамер и репортеров. Дети и их родители с нетерпением ждали начала концерта.

Но едва Билли заиграв «Звездно-полосатый флаг», открывая программу, все стихло. Музыканты исполнили несколько стандартных джазовых композиций, но в тот вечер необычным было все. За барабанами сидел кумир Билли, Макс Роуч. Это было словно во сне — Билли на сцене, а сотни детишек завороженно слушают, как он играет с Максом.

Когда их дуэт смолк, Билли едва сдержал слезы, потому что это все не было сном. Это была настоящая жизнь, его, Билли, жизнь — волнующая, напряженная, многообещающая. И в тот момент он понял, что готов к встрече с Ниной. На самом-то деле он больше и дня не мог прожить без нее.

Глава 27

Нина думала, что никогда больше не увидит Билли. Теперь, когда она не гуляла больше с его собакой, а он не жил по соседству и был так зол, не мог простить ее и спустя даже много недель не позвонил, она была уверена, что он ушел из ее жизни навсегда. Интересно, он читал о ней в «Обсервер»? Видел ее фотографию в «Тайме»? Ее клиенты только и говорили о ней, передавая друг другу новости, и ее карьера бурно развивалась. Квартиру пришлось переоборудовать, чтобы поместились горы материалов, брошюр, информации о тех, кто хотел найти собаку, и тех, кто уже нашел. Она с радостью завалила рабочими бумагами всю спальню.

Но композициям всегда хватало места, и стол все еще использовался для творческой работы. Нина даже показала свои произведения владельцу одной из галерей в Челси, и тот собирался представить их на выставке в декабре.

Но где же Билли?

Она скучала по прогулкам с собаками. Конечно же, она каждое утро встречалась с Бобби, они вместе выгуливали в парке Люку и Сэма. Че умер вскоре после того, как у них поселилась Люка. Сначала Нина винила себя, думая, что появление Люки убило его. Но Бобби поклялся, что старик скончался счастливым, оставляя Бобби в надежных руках — точнее, лапах — Люки. Че как будто ждал, когда кто-то сменит его. И Люка пришла на смену.

Не все же Нина скучала по собакам, необходимости вставать по утрам и выходить из дома, скучала по специфической культуре парка, которую прежде так ненавидела. Она приобрела некоторый вкус к ней, гуляя с Сэмом, но с профессиональной точки зрения это было совсем не то. Прогулки в сопровождении собачьей дюжины создавали ей определенную репутацию, которой не добиться, выгуливая единственного пса.

Зато она совершенно не тосковала по «шпионской» части своей бывшей работы. Это превратилось в одну из тайн прошлого. Как старый роман. Помнишь волнение, открытия, захватывающий дух секс, но все кончено. Все в прошлом. Она вспоминала об этом как об одном из приключений минувшего.

Тем более что это была жизнь до Билли и «во время» Билли.

Как-то октябрьским вечером, потягивая вино, она работала за компьютером у себя на террасе (подбор подходящих собак требовал много времени и кропотливого изучения) и вдруг осознала, что наступила осень. Стало прохладно, листья пожелтели, темнело все раньше и раньше. Наступало ее любимое время года. И Сэм его тоже любил. Он приподнял голову, ноздри его шевелились, словно он принюхивался к запаху осени. Ветер растрепал Нине волосы, и, как раз когда она поправляла прядь, кто-то позвонил снизу. Она посмотрела на Сэма, Сэм — на нее. Нина пошла к домофону, и сердце ее застучало чаще, как всякий раз от телефонного или дверного звонка.

— Да? — спросила она.

— Это я.

Да, подумала она. Наконец-то. И шумно выдохнула, будто все эти недели задерживала дыхание.

— Я могу подняться?

Нина нажала кнопку. Она не знала, как встретит его. Сотни раз она мысленно проигрывала эту сцену. Но, заслышав на лестнице его шаги, не могла ни думать, ни взвешивать, ни рассуждать. Она бросилась вниз, прямо в его объятия. Мимо, вверх, пронесся Сид, навстречу бегущему Сэму.

— Я боялась… — лепетала Нина между поцелуями. — Я так люблю тебя!

Ну вот, она это сказала.

Он нежно провел рукой по ее волосам.

— И я… я просто…

— Знаю. Не любишь быть водителем.

— Теперь уже люблю, — тихонько засмеялся он. — Веду как дьявол.

И вновь поцеловал ее, сильно и страстно.

— Разве ты не понимаешь? — шептал он. — Я люблю тебя. Полюбил в тот самый миг, как увидел тогда в ванной. Просто мне пришлось сделать по пути несколько остановок, заправиться, свернуть в сторону, — он поцеловал ее, погладил по щеке, — чтобы найти тебя. И себя.

— Я думала, что потеряла тебя… — Нина всхлипнула. — Знаешь, я всегда теряю тех, кто мне дорог. Но потерять тебя было самым…

— Ты меня никогда не потеряешь. Я, как пес, верный и…

Они одновременно посмотрели на своих собак. Сэм вылизывал у себя под хвостом, Сид же улегся на спину, задрав все четыре лапы.

— Ну не совсем, — заметила Нина. Оба расхохотались, а Нина все пыталась, впрочем, безуспешно, вытереть слезы.

Позже, после новых слез и прощений, они сидели на террасе под звездами. Собаки ловили ночных мотыльков.

— Часто смотришь в телескоп? — спросил Билли.

— Хорошо, что Сид с тобой…

Билли посмотрел на пса с нежностью:

— Дэниел никогда не любил его. И к тому же он в Сан-Франциско.

Нина улыбнулась.

— Так что насчет телескопа?

— Никогда в него не смотрю. Не знаешь, кому бы он пригодился?

— Я мог бы сказать: «Давай выбросим его, избавимся от него, раз и навсегда расстанемся с нашими порочными привычками». Но не могу побороть свою натуру, особенно теперь, когда я при деле. Подарим его одной из моих школ. Для занятий астрономией.

— Отличная идея!

— Да, мы изменились…

— Время слежки и лжи позади.

Оба вздохнули и сделали по глотку вина, глядя на огни Вест-Сайда, поблескивающие за темнотой парка.

— Знаешь, — начал Билли, — мы сидим, и это напомнило мне, как мы…

— Отправились в круиз?

Билли посмотрел на Нину как на сумасшедшую:

— Мы никогда…

— Ты прав. Мы не были в круизе. Как мы были на Таити?

Он улыбнулся, принимая игру:

— Возможно, но я сейчас подумал не об этом.

— В Венеции?

Она улыбнулась, и он подхватил, хотя на самом деле вспомнил вечер на пирсе:

— Да, точно. Наше путешествие в Венецию. Это было здорово.

— Мы остановились в «Гритти».

— Мы остановились в «Киприани», — возразил Билли.

— О, как мне там понравилось!

— Было чудесно. Мы пили вино.

— Ты напился, я помню…

— Слегка…

— Нет, в стельку! Мне пришлось тащить тебя на спине через площадь Святого Марка!

— У тебя плохая память. Я был слегка навеселе — мы оба были слегка навеселе — и занимались любовью в гондоле.

— Неудивительно, что я все забыла. Меня укачало.

— Только не в ту ночь. Поверь, это была лучшая ночь любви в твоей жизни.

Нина улыбнулась поддразнивая:

— Правда? Что-то я не припомню подробностей… Возможно…

— …следует их освежить?

— Что ж, было бы неплохо!

Они поднялись и пошли в спальню, захлопнув дверь перед самыми мордами Сида и Сэма, которые, поскулив, тявкнули пару раз, но потом отыскали удобное местечко на полу, поскреблись, трижды попереворачивались с боку на бок и устроились на ночь. В окна струился лунный свет, и рукотворные композиции Нины таинственно мерцали во мраке, как звезды над Нью-Йорком в эту удивительную ночь.

Примечания

1

Боль в плюсне между головками 3-й и 4-й плюсневых костей. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Веймарская легавая.

3

Легендарные авторы мюзиклов

4

Великий итальянский оперный певец первой половины XX века, бас. 22 сезона пел в нью-йоркской «Метрополитен-опера», а также в «Ла Скала» и «Ковент-Гарден».

5

Возбуждающее средство, производящее фармакологический эффект, подобный воздействию кокаина и амфетамина.

6

Общество, объединяющее людей с высоким коэффициентом интеллекта (IQ).

7

Известный телевизионный ведущий.

8

От «амнион» (греч.) — плодная оболочка, околоплодные воды.

9

Известный американский бейсболист

10

Декоративный кустарник.

11

Вокалист ирландской группы «Ю-Ту».

12

Английский рок-певец и саксофонист из Северной Ирландии (р. 1945).

13

Город в штате Нью-Джерси.

14

Помесь коккер-спаниеля и пуделя.

15

Известная американская писательница.

16

Героиня одноименной детской книжки Луис Фитцью.

17

Корабль для экскурсионных поездок у Ниагарского водопада.

18

Международная сеть ресторанов, специализирующихся на завтраках.

19

Высшая школа строительства и художественного конструирования в Германии (1919–1933), художественное объединение мастеров, работавших в стиле авангарда.

Content

Лесли Шнур

Он, она и…собака

От автора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Примечания