Ратич Лариса Анатольевна

Мажорный ряд

Лариса Ратич

Мажорный ряд

* * *

…Ну наконец-то! Павел Петрович ещё раз с удовольствием перечитал: «Барон Павел Величко».

Визитка радовала глаз. Вот теперь можно двигаться дальше. Приятно всё-таки, когда планы осуществляются точно по плану. Подумал — и усмехнулся: ишь, накаламбурил.

«Мечта сбывается и не сбывается…» — фальшиво мурлыча, Павел Петрович побрился и затем торопливо спустился вниз:

— Лена, обедать!

На зов немедленно прибежала румяная старушка в кокетливом фартучке:

— Давно уж готово, Павел Петрович!

— Хорошо, — кивнул он. И, направляясь в столовую вслед за домработницей, как бы невзначай обронил:

— Лена, зови меня теперь «господин барон». Поняла?

Женщина торопливо кивнула, нисколько не удивившись. В доме уже третий год только и разговоров, что Величко ищет свои знатные корни. Нашёл, значит.

Павел Петрович вальяжно уселся за стол. Умная Лена подобострастно спросила:

— Вам первое подавать? Или, как всегда, сразу мясо, господин барон?

«Да, звучит!» — приосанился Величко. И ответил снисходительно:

— Как обычно, Леночка. А первое — вечером, когда все соберутся.

Домработница ловко, в один момент, накрыла, и пока хозяин обедал, привычно докладывала:

— Значит, сегодня хозяйка поехала с утра по магазинам; Анжелика Павловна — в институте, а Иннокентий Павлович — по делам; за ним заехал сын Старкова.

— Спасибо, — Павел Петрович доел. — Я в офис, буду часам к шести. Подготовь праздничный ужин. Надо же отметить, а? — он рассмеялся, кивнув на пачку золотистых визиток, которыми не переставал любоваться и за едой.

— Сделаю, всё сделаю, господин барон! — закивала старушка. — К ужину будут только свои или…

— Свои. Зачем лишний шум? Ведь это нескромно. И так скоро все узнают.

— Хорошо, господин барон. Всё будет в лучшем виде; счастливого вам дня.

«Молодец! — подумал Величко, направляясь к выходу. — Золото, а не работница».

Лену в этом доме ценили. И, хоть она была уже очень немолода, на это никто внимания не обращал. А что? — расторопная, умелая, никогда ничего не забывает. Вот сказал Павел Петрович ещё лет пять назад: «Лена, дети уже выросли; теперь называй их всегда на «вы» и по имени-отчеству». Сказано — сделано: Лена с той минуты ни разу даже не сбилась, хотя вырастила с пелёнок и Анжелку, и Кешку.

Саму Лену по отчеству никто не величал, да она, наверное, и не согласилась бы. Да, она умница, знает своё место. А в прислуге это — главное. И, что самое ценное, — Лена одна со всем справляется.

Вот взять хотя бы тех же Старковых: так у них — целая куча народу в особняке топчется. И кухарка, и горничная, и шофёр, и садовник… Во-первых, дорого; а во-вторых, — лишние люди в богатом доме — это всегда небезопасно. Мало ли… А Лена зарплату не берёт, ведь она — тут своя; считай, член семьи. Здесь же и живёт, и вся её биография — на ладони. Одинокая, слава Богу; значит — преданная. Сыта, одета, обута. Никаких отпусков сама не хочет: куда ей ехать? Она начала свою службу у Величко ещё при отце Павла Петровича, когда тот только-только забогател. Был даже слушок, что Лена исполняла и кое-какие интимные обязанности у старого хозяина, но точно — никто не знал. Да и какая теперь разница?..

* * *

Конечно, и родословная, и титул стоили больших денег, но Павел Петрович не жалел. При его положении не иметь всего этого — даже неприлично.

Один знакомый, опираясь на личный опыт, посоветовал по-дружески, подкинул пару-тройку эксклюзивных знакомств «для своих» — и вот, пожалуйста! Вот теперь Павел, что называется, «упакован»: депутат — раз, миллионер — два, совладелец солидной фирмы — три. И при всём этом — «господин барон»!

Величко от избытка эмоций вскочил, походил по кабинету, с удовольствием разминаясь. Потом вызвал секретаршу:

— Соня, коньячку!

Выпил неспешно, смакуя; закусил лимончиком: надо держать себя в форме. Но с полчасика у него ещё есть; скоро подвезут кое-какие бумаги, и надо сработать оперативно. Дело привычное, налаженное. Сбоев не будет.

Павел Петрович откинулся на спинку прекрасного кресла, сделанного на заказ, прикрыл глаза. Думалось хорошо, легко. Эх, видел бы папашка!.. Жалко, что не дожил.

Хватка у Величко была отцовская, что и говорить. Родитель в своё время сумел устроиться на пять с плюсом, хоть это считалось почти невозможным. То, чем он занимался, называлось в той стране некрасивым словом «спекуляция» и тянуло на статью. Но отец Павла был ловок, смел и оборотист. Сейчас такие дела — штука обычная, полстраны с этого кормится, а тогда… Юного Пашку по-настоящему восхищала батина капиталистическая жилка. И это при том, что папаша ухитрялся ещё и числиться на работе (ну так, для отмазки; чтоб ментура не интересовалась). Да и работа — не рвущая жилы: скромный сторож на складе лесоматериалов; сутки через трое. Хотя тоже не без пользы: лес людям нужен. Официально — долго; а подойти к сторожу — и быстрее, и дешевле.

И никаких «пол-литра», только деньги! Старик вообще никогда не пил. Считал, что это мешает делу.

— Эх, сынок! — часто горестно восклицал он. — Вот бы жить где-то не здесь, а? А там!.. Там, где можно спокойно хорошо зарабатывать — и спокойно хорошо жить, не таиться!

— А мы разве плохо живём? — удивлялся Павлик.

— Плохо. По сравнению с тем, как могли бы — очень плохо…

Но и это «очень плохо» было таким, что батя, умерев, умудрился оставить единственному сыну сто тысяч на книжке (советскими рублями!). Правда, в разных сберкассах (мало ли что…), но что это меняет?

И тут грянула та самая «перестройка». Спасибо и низкий поклон одному человечку, который подсказал Пашке (ох и нюх был у мужика, царство ему небесное!):

— Павлик, ты не зевай. А то батино добро прахом пойдёт! Не для того мы с ним столько горбатились, чтобы наши дети остались с протянутой рукой. Шевелись, и быстро! Я верно знаю: через своих людей слышал!

Он и подсказал, во что вкладывать деньги:

— В золото, детка! Запомни и внукам передай: оно никогда в цене не падает, а только поднимается.

Но таких умных в стране нашлось и без Павлика немало, и очереди в ювелирные магазины начали напоминать хлебные во время войны. Приятель отца и тут помог (не бескорыстно, конечно; но что делать?): свёл с директором ювелирного, и Паша без проблем отоварился на всю сумму.

Да, вовремя! Потом — несколько лет скромно переждал и вернул своё с лихвой, ещё и заработал втрое против прежнего.

И теперь, слава Богу, уже не надо было ни прятаться, ни бояться. Павлик в своё время уже выбился во вторые секретари обкома комсомола — и вместе с другими тихо и быстро, по накатанной номенклатурной лестнице, перетёк повыше. С комсомолом (впрочем, как и с партией) надо было заканчивать, и Величко сумел это сделать безболезненно. А что делать?

Ну а дальше — вот оно, то изобилие, о котором грезил отец. Павел без проблем отгрохал домину в два этажа, приобрёл иномарочку. В общем, как шутил один из близких друзей Павлика по комсомолу, Серёга Старков, «перестройку надо начинать с перестройки собственного жилища». Чистая правда.

В новый дом Павел въезжал с помпой, устроил сказочное новоселье: пусть все полопаются от зависти! В новую жизнь взял и Лену, папашкину сожительницу; она аж расплакалась от счастья:

— Павлик, я тебе в тягость не буду, не думай! Отслужу, сынок.

Так и сделала. Павлик вскоре женился (удачно; капитал — к капиталу) на дочке того самого, кто помог не разориться. Родились дети: сначала — сын, потом — дочка. Как по заказу.

Да и жизнь шла себе и шла; бывало, конечно, всякое; но всё это — мелкое и решаемое. Деньги делали своё главное дело: облегчали жизнь и украшали её по мере возникновения желаний.

А желания, конечно, были. Единственное горе, которое не поддавалось на посулы, — тяжёлая болезнь жены. Откуда и взялась, гадина? — не ясно. Ведь Вика с тех пор, как вышла замуж, и дня нигде не работала; ну буквально палец о палец не ударяла. Всё — Лена.

Виктория только и дала себе труд, что детей родить. Опять та же Лена с ними возилась, они её чуть ли не мамой звали.

И вот — на тебе, в тридцать лет — такой диагноз. Павел, конечно, суетился, делал что мог, но напрасно. Хотел даже за границу везти, но один врач шепнул ему, что, мол, напрасно, только очень потратитесь, а в результате получите в лучшем случае отсрочку от смерти на полгода, не больше; так что не стоит.

Величко послушался и смирился. И уже просто ждал, когда всё кончится: надоело, честно говоря, без конца и края делать сочувствующее лицо. Если б ещё Вика не была так невыносимо слезлива… Даже Лена — и та начала срываться, когда слушала это всё. И даже однажды пожаловалась:

— Знаешь, Павлик, я всё сравниваю и думаю: умереть достойно — это тоже надо уметь. Я, когда придёт мой час, и не пикну. Вот увидишь! А эта… Прости Господи, всю душу вымотала уже. То ли дело твой отец — ведь знал, что вот-вот… А хоть бы словечко жалобы!

Отец Павла, имея очень слабое сердце, умер ещё не таким старым; жить бы да жить! Но — не судьба.

* * *

После смерти Вики Павел долго жил холостяком. Нет, конечно, у него были женщины; природу ведь не обманешь. Но жениться? — зачем?

Лена особенно стала стараться, создавая уют и Пашеньке, и детям. Она в душе и не хотела, чтобы Павел привёл сюда кого-то: мало ли как сложится? А так — Лена чувствовала себя полноправной хозяйкой, чуть ли не главой семьи.

Эта иллюзия утешала её довольно долго, пока в один прекрасный день любимец-Павлик не сказал ей как бы между прочим:

— Лена, я очень тебя прошу, перестань мне «тыкать». В приличных домах прислуга всегда говорит хозяину «Вы», понимаешь? И это правильно, в этом — порядок. И по имени-отчеству тоже не забывай.

Лена опешила, хлопая глазами. Она-то думала… Она даже тайком, потом, всплакнула и сгоряча решила было собрать вещи и податься восвояси; а потом поостыла и трезво подумала: а куда? И зачем?.. А дети?..

Ну что ж, прислуга так прислуга. Лена смирилась, и иногда начинала опять надеяться: ведь она Пашку вырастила! Согласилась помогать его отцу, когда Пашкина мать бросила их обоих — и мужа, и сына — и исчезла в неизвестном направлении по большой любви. Кто знает, жива ли ещё?..

Павлику было тогда четыре года, и хоть он хорошо помнил мать и поэтому Лену никогда «мамой» не называл, между ними сразу возникли отношения настоящей привязанности; Лена чувствовала, что мальчик любит её. Он и говорил ей всегда ласково: сначала — «тётя Леночка», а потом — просто «Леночка». А теперь, значит, прислуга… Лена по старой привычке иногда звала Пашу по-прежнему, но он однажды так цыкнул на неё, что у женщины чуть ноги не отнялись:

— Лена!! Ещё раз мне «тыкнешь» — вылетишь из этого дома пулей! Без права возврата! Поняла наконец?!

Поняла. Поняла окончательно. И уже не думала, хорошо это или плохо, если Павел всё-таки женится. В любом случае — Лена останется только прислугой. А какая разница, кому служить?.. Лишь бы дело своё хорошо знала. Работать Лена умела и любила; домашние хлопоты — это было её главное занятие, чуть ли не хобби. Такая уж, видно, уродилась. Эх, ей бы — да свою семью, кровную! Опоздала, глупая; пока думала, что это — и есть её семья, время ушло безвозвратно…

Хорошо, что Лена никогда не болеет, — это даже удивительно. А ей просто некогда хворать, неинтересно. Если что — она и виду не подаёт; никто и не замечает. А хоть бы и заметили — не спросят. Главное, чтобы всё было сделано.

…Вот почему она и бровью не повела, когда в один прекрасный день Павел привёл женщину и сказал:

— Лена, вот твоя хозяйка. Я женился.

Новая жена Величко была очень молода; может быть, всего года на два-три старше его дочери (а значит, младше сына). Но, похоже, такие мелочи Павла Петровича не интересовали.

Молодая госпожа была красива, длиннонога и высока; даже заметно выше своего коренастого мужа. Не надо было иметь особую интуицию, чтобы понять её мотив к замужеству: деньги, конечно. Большие деньги.

А Павел, похоже, влюбился: заглядывал супруге в глаза и исполнял все её желания. Новоявленную мадам Величко тоже надо было называть на «Вы» и «Вероника Васильевна». А теперь, значит, ещё и «госпожа баронесса».

* * *

Спасибо, что новая хозяйка к прислуге претензий не имела и менять её не собиралась. Что касается остального — то она выдвинула немало требований и проявила характер. И вскоре почти всё здесь было переделано по вкусу Вероники, и дом стал напоминать какую-то розово-золотистую бонбоньерку: везде — сплошные подушечки, шкатулки и коврики, бесконечные ряды аляповато-огромных мягких игрушек.

Но… — чего не сделаешь для любимой женщины? Пусть будет, как ей хочется.

Единственное место, которое не тронули реформы Вероники, — был кабинет мужа. Собственно, эта комната её вообще не интересовала; поэтому здесь и осталось всё по-старому.

Вообще Вероника вела себя как большой капризный ребёнок, которого никак не решаются отшлёпать. Спасибо, что она была хотя бы сама по себе, то есть никак не влияла на жизнь и привычки ни Анжелы с Иннокентием, ни самого Павла Петровича.

Да и с прислугой почти не разговаривала и даже редко называла её по имени. «Убери», «подай» и «принеси», — этого было вполне достаточно для общения с Леной.

А той, впрочем, было не важно. Конечно, приказания жены Павла она исполняла точно и аккуратно; но — что греха таить? — относилась к Веронике с огромным презрением. Лена сразу увидела, с кем имеет дело: это просто очень хваткая, смазливая деревенская деваха, которая с пелёнок, наверное, мечтала «выбиться в люди». Вот она и старалась по мере сил: домучила курс средней школы и, бросив родной посёлок, утопающий в грязи по самые окна, рванула в большой город. А дальше — так: в институт не прошла (нужны были или деньги, или знания; а ничего этого у абитуриентки не было): устроилась официанткой в хороший ресторан. Причём сначала её взяли просто посудомойкой, но девушка, пару дней поплескавшись в грязной подсобке и перемыв горы тарелок, нашла остроумный (хотя и стандартный) выход. Постель, конечно! И уже вскоре бодро бегала по залу в симпатичной наколочке и эксклюзивном фирменном платьице.

Имя «Вера», данное ей от рождения и чаще всего звучащее в родном доме как «Верка» или «Веруха», легко превратилось в изящное «Вероника», что сразу подняло красавицу в собственных глазах.

Постель, как необходимый атрибут карьеры, продолжала выполнять свою судьбоносную функцию, и Вероника вскоре получила «повышение»: из кровати администратора перепрыгнула в койку директора. Правда, она по-прежнему носилась по залу; но обслуживала уже исключительно престижные мероприятия, в основном — вечерние или ночные. Постепенно и «постель» получалась уже не одна, а «как сегодня выпадет», по совместительству.

И однажды её суженый — Павел Петрович — всё-таки возник, не зря Вероника свято верила, что именно здесь, в этом ресторане, её возьмут замуж. Павел Петрович не питал никаких иллюзий относительно прошлого своей избранницы; но — что поделаешь? — понравилась она ему; запала, так сказать, в душу. Конечно, сначала никаких таких мыслей про законный брак с девицей из борделя Величко не имел, но стал почему-то всё чаще и чаще захаживать «на огонёк» — и сам не успел заметить, как кошечка Вероника легко и просто навешала ему лапти на уши, и он уже искренне жалел «бедную девочку», которую злая судьба заставила от полного сиротства заниматься всем этим… Она премило надувала пухлые губки и опускала вниз пышные ресницы, быстро краснела и очень недурна бывала в любви, при этом изо всех своих скудных сил, на очаровательном суржике расхваливая мужские качества богатенького любовника.

И Павел растаял. «Почему бы и нет?» — подумал однажды он. И сделал предложение.

Свадьбу отгрохали в том же ресторане, и невеста была столь хороша, что жениху искренне завидовали.

К чести Вероники, надо сказать, что, получив штамп в паспорте, она и мысли не имела теперь о каких-либо «походах налево». Зачем? Цели своей она достигла, а гневить бога — это уже перебор. Она и так получила всё, что хотела; а Пашка (так она любовно называла мужа) души в ней не чаял.

Пообтесавшись и прибарахлившись, Вероника съездила, наконец, в гости к родне. Прикатила на дорогой машине (с водителем; личным!), привезла кучу подарков, денёк покрутилась, оббежала подруг и знакомых, всех «пришибла» своим богатством и — хорошего понемножку! — отбыла, под охраной и покровительством того же водилы, парняги с габаритами шкафа и с таким же выражением лица. Прощаясь, мать уговаривала Верку:

— Доченька, приезжай почаще; одна ведь ты у меня…

Вероника, конечно, покивала; но про себя твёрдо решила: не дождётесь. Хватит.

Всё же она оставила матери приличную сумму («Чтоб всем рассказывала!»). Отец Верки давно, ещё когда дочка была маленькой, утонул. Вероника его и не помнила почти; а мать действительно оставалась совсем одна.

Верка бодро посоветовала ей устроить, наконец, личную жизнь, взяв с дочери хороший пример, и укатила.

Конечно, Верка тогдашняя и Вероника сегодняшняя — это небо и земля. Вероника Васильевна приобрела необходимый лоск, а также всех, кого нужно: от собственной портнихи до личного гинеколога. И подруг, конечно, новых: жён таких же весомых мужиков, как и её Павлик.

Многие из них называли себя «бизнес-леди» и пытались делать вид, что работают; остальные (как Вероника, например) были честнее и такого вида не делали. Встречаясь, дамы обсуждали всегда одно и то же, от новой моды на белое золото до пятого мужа дежурной звезды. Но никому из них такие разговоры не надоедали, а совсем наоборот; и дружба только росла и крепла.

Наиболее близкой и задушевной подругой Вероники считалась жена Старкова — тоже молодая. Старков, друг и ровесник Павла, развёлся со своей прежней «старухой» именно ради неё, Наташеньки. Экс-жена скандалов не устраивала, взяла хорошего «отступного» и тихо ушла в сторону; а за дополнительную плату даже согласилась, чтобы сын остался с отцом. Сын с радостью принял предложение. Вот так они и жили: Сергей Яковлевич Старков, новая Старкова — Наталья и взрослый уже Николай.

Дружба семьями укрепилась и стала даже необходимостью. Старый тандем из комсомольской юности породил два новых: дружбу сыновей (Кешка — Колька) и приязнь жён.

Одна только дочь Величко, Анжела, оказалась сама по себе: у Старковых дочерей не было. Но Анжелика — это вообще отдельный разговор. Она — личность непростая, отстранённая и загадочная. Даже родной отец — и тот её не всегда понимает, но утешается тем, что говорит: «Она особенная».

Особенность дочери он открыл, когда Анжела подластилась к нему с просьбой, будучи тогда ещё школьницей (училась в выпускном классе). В школе она числилась в середнячках, ни рыба — ни мясо; но аттестат обещали хороший. Величко, помня горький опыт с сыном, ёще в сентябре обошёл всех учителей. Ведь с сыном он этого не сделал, и когда кинулся перед выпуском — было уже поздно: из тех оценок, что Кешка «назарабатывал» в течение года, состряпать приличный аттестат не смог бы даже Старик Хоттабыч. Еле-еле потом за большущие деньги удалось впихнуть Иннокентия в приличный вуз…

Поэтому с дочерью Павел Петрович уже был начеку. Благодарные учителя (а размеры «благодарности» оказались достойными) относились к девочке лояльно все подряд; и оценки к выпуску вызревали приличные.

И вот тогда-то Анжелка и попросила отца:

— Папа, я хочу печататься.

Павел Петрович сначала совсем ничего не понял и удивлённо переспросил: «Хочешь… что?..»

Девушка пояснила, и Величко подумал: «Смотри-ка, молодец!» Оказывается, Анжелка пишет стихи и хочет, чтобы они появились в газете. Ну есть же в любом нормальном издании рубрика вроде «Творчество наших читателей» или что-то такое. Хорошее желание!

Величко попросил дочку показать свои творения, перечитал и оценил:

— По-моему, ничего!

Стихи были как стихи: розы-грёзы, любовь-морковь. Как обычно в этом возрасте.

— Сделаю, родная! Обещаю!

Анжелка разулыбалась и с чувством чмокнула папку в щёку.

А Павел Петрович на другой день отправился к редактору хорошей газеты (с большим тиражом!) и без обиняков выложил свою просьбу. Редактор ответил уклончиво, пряча глаза; дескать, стихи — ничего особенного; таких редакция получает сотни в день. Да и «недотягивают» они во многом: то рифма нелепая, то ещё там что-то… Перестал ломаться только тогда, когда Павел Петрович назвал хорошую сумму и добавил: «Лично вам. Сейчас. А стихи — доработайте своей умелой рукой; вы же лучше знаете, что и как».

Это редактора устроило сразу, и уже через три дня весь город читал произведения «юного дарования Анжелики Величко». Причём редактор не только «дотянул» тексты, а и написал тёплую вступительную статью, которую и поместил под выразительным фото девушки.

Фурор был большой, и Анжелка сразу же стала гордостью школы. С тех пор она не расставалась с ручкой и рабочим блокнотом, напуская на себя загадочный вид таланта, который немного не в себе: муза, значит, посетила.

С образом гения она так сроднилась, что и дома, перед родными, и даже наедине продолжала ту же игру. Впрочем, это принималось благосклонно.

Таким образом, через полгода после первой публикации Анжела обрадовала отца новым проектом:

— Папа, у меня накопилось уже немало стихов. Потянет на книжечку страниц на сто десять.

— Принято! — обрадовался Павел Петрович. В самом деле, почему нет? Осталось выяснить, во сколько это обойдётся.

Сказано — сделано. Величко пошёл в частное издательство. Там, в отличие от редактора, никто не делал «большие глаза», а сразу объявили стоимость и сроки выпуска тиража — Павел Петрович заказал тысячу экземпляров; для начала.

Попросил на дорогой бумаге, с хорошим дизайном и добрым напутственным словом.

— Ну что же, — спокойно ответили ему. — Это договоритесь сами.

И дали координаты местного поэта «с именем». Павел Петрович, не теряя времени, быстро нашёл этого мастера слова. И вот тут пришлось попотеть: старый поэт заартачился, упёрся не на шутку. Дескать, стихи Анжелы — это дешёвая писанина (так и сказал, мерзавец!), и в таком виде они никуда не годятся.

Павел Петрович, не смущаясь пустяками, привычно назначил сумму гонорара.

— Нет, нет и нет! — почти закричал поэт. — Поймите вы, наконец, я не то что предисловие, я в устной форме не могу найти и десятка слов, чтобы хоть за что-нибудь похвалить вот это!

Он оскорбительно взмахнул перед носом Величко пачкой Анжелкиных произведений.

— А если б вы… ну, помогли, что ли, а? — осторожно спросил Павел Петрович, решив действовать мягче.

— Как?! — поразился поэт. Да тут каждую строчку надо переделывать; понимаете? Каждую!! А это уже будет творчество не вашей дочери, а моё!!! Я доходчиво объясняю?!

Величко извинился и отступил. Но, вернувшись домой, он поразмышлял немного и в конце концов разозлился:

— Ну нет, старый козёл; так дело не пойдёт! Я не привык, чтобы МНЕ отказывали! Я тебя заставлю.

Он выждал с недельку и снова напросился на встречу, смиренно уверив поэта по телефону, что на этот раз — он совсем по другому делу, не надо волноваться.

А очутившись в кресле напротив упрямца, посмотрел ему прямо в зрачки и, тяжело вколачивая каждое слово в мозги собеседника, угрожающе произнёс:

— Значит так, базар короткий. Вариант первый: я плачу вам за работу над каждой строчкой отдельно. Над каждой, слышите? Плачу очень хорошо. И за предисловие — дополнительно. А вариант второй — я заставлю вас сделать то же самое бесплатно; но это плохо отразится на вашем здоровье. И, боюсь, непоправимо.

Он говорил спокойно и даже негромко, но при этом поигрывал желваками и разминал пальцы рук.

Поэт, безусловно, был человеком умным (Лауреат всё-таки!) и согласился. Попросил только дать время (работы с этими стихами, сказал, очень много). Павел Петрович дал: и время, и деньги. Всё сразу. Поэт быстро повеселел, и расстались они уже добрыми друзьями, даже выпив напоследок по рюмочке за успех.

Вот так и увидела свет книжечка Анжелики Величко «Огонёк в окне» — название предложил сам поэт. Очень неплохой сборничек получился, очень. Павел Петрович позаботился, чтобы он попал во все библиотеки; а вдобавок к этому Анжелка направо и налево раздавала экземпляры всем желающим. С автографами, конечно. Была и презентация, и телерепортаж…

Натешилась, наигралась — и остыла к литературе. Может, временно? Говорят, это у писателей бывает. Называется «творческий застой».

«Ничего, — был уверен Павел Петрович. — Если опять чего-нибудь напишет — снова книжонку состряпаем».

Ему тогда очень польстило, что дочка вышла «в звёзды»; и в институте (она как раз была на первом курсе, пока незаметная и зелёная) сразу же о ней заговорили. И большой портрет поместили на стенд «Таланты нашего института».

Одна только Вероника отнеслась к успеху падчерицы равнодушно, умело скрыв и зависть, и враждебность. Громко поздравила для отвода глаз, чтобы Павлик слышал, — и на этом кончилось. Никакого интереса.

И вот за это самое Анжелка её возненавидела и старалась с тех пор уесть «Верку-дуру» при любом удобном случае. Вероника бесилась, но сделать ничего не могла; тем более что «родственница» поддразнивала её всегда при отце, и вроде бы безобидно и дружелюбно. Толстокожему Павлу Петровичу казалось, что ничего такого не происходит, а всё, наоборот, очень мило между его «девочками»: просто шутят. Но если бы он знал, что при этом чувствует жена — испугался бы всерьёз.

Шуточки-уколы Анжелы были в основном о том, как много Вероника цепляет на себя украшений (тут, действительно, она меры не знала. А как их иначе показывать подругам, скажите?!):

— Ой, Вероничка, ты — как новогодняя ёлочка; в темноте, наверное, и гирляндочки светятся? — язвила она, доброжелательно скалясь. — А давай ещё сделаем «месяц под косой блестит и во лбу звезда горит»!

Вероника похохатывала, передёргивая плечами («Ой, и не говори»!), похохатывал и муженёк.

Об ограниченности жены он и сам всё знал; но относился к этому беззлобно, по-отечески. Его однажды до колик насмешило, когда Вероника решила устроить свой порядок в книжном шкафу — у Величко была завидная библиотека, ещё папашка с чёрного рынка начал подкупать — и расставила все книжечки по цветам и размерам. Таким образом, получилась такая неразбериха, что даже сдержанная Лена, возвращая всё по местам (хозяин, отсмеявшись, приказал), шёпотом загибала непристойности. Лена книги любила, хорошо в них разбиралась, и такое варварство её не насмешило, а поразило, хоть она и промолчала.

А Вероника с тех пор книги не трогала вообще, как не интересовалась ими и до этого. В арсенале шуточек Анжелы появился новый запас юмора относительно начитанности мачехи; опять же, на первый взгляд, — безобидный. Было ещё одно, что всегда выдавало Веронику с головой, где бы она ни появилась: красавица всем говорила «ты». Тут Павел Петрович был бессилен; однажды даже устроил жене скандал, когда она на корпоративной вечеринке пару раз «тыкнула» приезжему «тузу». Павел её потом, дома, чуть не прибил:

— Курица сельская, быдло!! Сколько я буду тебя учить?!

Она перепугано икала и клялась, что это случайно; мол, сорвалось с языка — сама не заметила как! Но после этого страшного события стала всё-таки следить за собой…

…Ах, она обожала вспоминать: в тот день, когда прикатила в родные пенаты на богатом авто, встретила училку из своей школы, дряхлую интеллигентную калошу. Ну, слово за слово, как да что… И показалось Верочке, что смотрит на неё старая женщина без должного восхищения и зависти; а даже вроде бы жалея. Ну что ж, Вероника её проучила! Рассказала немножко о себе, а потом вдруг и ляпнула:

— А ты как живёшь, Екатерина Викторовна? Там же работаешь?

Учительница настолько опешила от этого «ты», что совершенно растерялась. Стояла, молчала; даже очки вспотели.

— Ну, чего молчишь? — продолжила как ни в чём не бывало бывшая ученица. И спохватилась:

— Ой, извини, заболталась я с тобой, а мне ж бежать надо, личный водитель ждёт. Ну, пока. Не болей! — и ускакала, торжествуя.

Долго, наверное, эта учёная мымра в себя приходила. Вот умора!

Но по отношению к себе Вероника допускала «ты» далеко не всегда, только с близкими друзьями. Ведь Павлик говорит, что это неприлично! А когда опять прорывалась её неконтролируемая суть — пользовалась железным аргументом фамильярности: «Я — прямая»! Иногда помогало. Ну действительно, не так уж и плохо, если человек весь открытый и честный. Пусть это не всегда тактично, но зато искренне, без недомолвок и подтекста.

* * *

Вечером собрались все за столом в гостиной. Лена оказалась на высоте: свечи, цветы, хрусталь. Как положено.

Павлу хотелось, чтобы этот день стал новой точкой отсчёта в жизни его семьи — семьи господина барона. А что такое барон? — это сдержанность, богатство, вкус; чувство собственного достоинства, наконец.

И скромность. Та самая, которая дорого стоит. Вот этому-то Павел Петрович никак не мог научиться; нет-нет — да и пёрла из него показуха… Ладно — Вероника; тут ещё учить и учить, а он-то что же?! Павла всегда восхищал Старков: ведь одного покроя с ним, с Павлом; а откуда что берётся?! И родословная у него в самом деле настоящая, что особенно обидно. Хоть и за немалые деньги получил «графа», но его родные — действительно из тех, из бывших; без дураков! Даже есть у него во Франции какой-то там пятиюродный дядечка, потомок бывшего камергера. И жена у Старкова — хоть и не старше его благоверной, но чувствуется порода!

Из-за всего этого, от обиды, и затеял Величко добычу баронства; пусть Старков не думает! И сбылось, а как же. Чтоб у Величко — да не сбылось?..

Вот почему Павел Петрович, вначале решивший отметить событие сугубо в кругу семьи, пригласил всё-таки Старковых. И не пожалел! Удивил приятеля; ведь делалось-то всё в тайне. Кажется, Старков даже был задет, хоть и старался не подавать вида.

Но Величко чувствовал: злится. И прекрасно. Перестанет, наконец, кичиться своими «корнями». Старков в жизни не докажет, что у Величко — поддельная родня. Не докажет!

Вот с этими приятными мыслями и провёл светский раут Павел Петрович. За ужином много шутили, поздравляли друг друга; потом главы семейств вышли обсудить текущие дела.

И вот тут-то Старков и сказал озабоченно:

— Паша, у нас проблемы.

Старков никогда бы не стал суетиться по пустякам; тем более — в праздничный вечер, поэтому Павел Петрович тут же напрягся:

— Что-то серьёзное?..

— Более чем. Надо одного любопытного мальчика успокоить. Наши ребятки уже поработали, но, видно, не помогло.

Старков любил говорить загадками, но на этот раз Величко понял его прекрасно.

— Что, всё та же история? — разозлился он. — Значит, надо унять навсегда.

…Дело было, в общем-то, несложное. Фирма, в которой трудились на благо народа Величко со Старковым, называлась «Крепость» и занималась покупкой и продажей жилья. Само название намекало на надёжность конторы: мой дом — моя крепость. На самом же деле всё это попахивало криминалом, потому что время от времени куда-то неожиданно «выезжали» одинокие владельцы этих самых квартир, предварительно поручив «Крепости» продажу. На фирме трудились люди умные и лихие; если и случались проколы — то незначительные. Всё быстро и безболезненно утрясалось, потому что в одной связке удалось надёжно соединить многих: от начальника милиции до заместителя губернатора.

Это как у альпинистов: все скреплены общей верёвочкой, и надо, если что, удержать оступившегося, а то в пропасть могут улететь все.

И тут как на грех взялся откуда-то этот сопляк-журналистик. Когда и где (а главное — что?) он успел нарыть — понять пока не успели. Однако писака сумел попортить руководителям немало крови, не понимая по-хорошему. Пришлось помочь ему лечь в больницу; и Величко был уверен, что корреспондент теперь станет значительно умней. И что — опять?..

— Да, Паша, не хотелось бы применять крайние меры; но, видно, не обойтись…

— Ну что ж делать, — лицемерно вздохнул Величко. — Каждый — сам кузнец своего счастья, как говорят в народе… Кому поручим?

— Как обычно, — Старков притушил окурок и щелчком отбросил его в сторону. — Послезавтра сделают.

— Добро, — согласился Павел Петрович. — Слушай! — спохватился он. — Я давно хотел тебя спросить, Серёга: когда ж мы своих оболтусов наконец к делу приставим?

— Ты считаешь, что пора? — озаботился Старков. — Я уж и сам думал… Только — кем? Это ж всё-таки наши дети, из элиты. Хорошие посты у нас — заняты, а ставить их «бульдогами» — я не хочу, да и ты — тоже. Найдутся другие хлопчики, из народа.

— Да, наши дети, конечно, это — другое, — согласился Павел Петрович. — Знаешь, не нравится мне, когда умники называют их «мажорами».

— А пусть себе называют. Завидуют! Мажоры так мажоры… А мы, Паша, должны не об этом думать, а о сути. Чтоб наши дети жили как боги! Что ж мы с тобой — зря разве стараемся?! Будем выстраивать, так сказать, мажорный ряд!

— Хорошо бы! — кивнул Величко. — Что предлагаешь?

— Да есть одна мыслишка, — сказал Старков. — Но об этом — позже.

* * *

«Пусть мальчики развлекаются!» — под этим оптимистическим девизом протекало мажорное бытие Николая с Иннокентием. И, хотя они были далеко уже не дети, — обоим «мальчикам» недавно стукнуло по двадцать шесть — считалось, что у них — всё ещё впереди и что «успеют ещё напахаться».

Старков затеял разговор про это вовсе не потому, что решил начать приобщение сына к труду; а просто — показалось ему, что надо Кольку чем-то загрузить, отвлечь.

От чего? — Старков сам ещё не понимал, но смутно чувствовал: что-то происходит. Что-то не то.

Карманных денег у молодых людей было достаточно (их и карманными называть стало неправильно; слишком мелко звучит: меньше двухсот долларов у «мальчиков» при себе никогда не было); они день-деньской где-то пропадали, а иногда — и ночами. Хорошо, что есть в наше время мобильная связь: очень облегчает жизнь родителей, экономит время и отдаляет инфаркты.

Но… появилось в Кольке что-то такое, чего раньше — не было. Озабоченные глаза, что ли?.. Старков поделился с Павлом.

— Да? — удивился тот. — А я в своём отпрыске ничего не заметил…

«Не удивительно, — зло подумал Старков. — Как был тугомозглым, так и остался». Старков недолюбливал Павла Петровича ещё с комсомольских времён, когда волею случая оказался у него в подчинении. Распоряжения Величко часто были, как правило, неумными. Много шума из ничего. Просто Павел старался вовремя занести нужный зад, поддакнуть, выступить с пламенной речью; а брезгливый Серёжа Старков хотел выделиться собственным умом. Хорошо, что теперь настали иные времена, и Сергей Яковлевич сумел обойти ненавистного Величко: хоть они и считаются совладельцами конторы, все знают, что Павел Петрович — на вторых ролях…

Итак, Старков-старший что-то заметил, и, не найдя понимания у компаньона, попробовал посоветоваться с женой.

— Слушай, беспокоит меня Колька. Ты ничего не знаешь, случайно?

— А чего ему надо? — та презрительно хмыкнула. — Птичьего молока?

— Ну, не знаю… Может, на личном фронте проблемы?

— У него? С такими деньгами? Не смеши, — отрезала Наталья.

— Но деньги — это ж ещё не всё, — продолжал настаивать Сергей Яковлевич. — Может быть, любовь невзаимная, а? Как ты думаешь?

— Я думаю, — засмеялась Наталья, — что нет такой любви, которую нельзя было бы проплатить. Такса просто разная.

Сказала — и тут же осеклась. Мысленно обругала себя: дура длинноязыкая, следить надо за базаром! Сергей так глянул — даже в жар бросило. Пришлось срочно заглаживать:

— Нет, конечно, бывает всякое… Может, действительно… — Наталья, наконец, овладела ситуацией. — Я поговорю с ним, Серёженька; не волнуйся.

Но «поговорить» не получилось: со своей молодой мачехой Николай никогда не вёл душеспасительных бесед.

Что касается Величко, то перемену в поведении Иннокентия заметила первым делом Лена. И она попыталась осторожно сказать об этом Павлу: мол, сын ваш, наверное, плохо себя чувствует, раздражается слишком часто. Павел Петрович, загруженный, как обычно, только своими мыслями, буркнул только: «Пустяки». И на этом кончилось.

На самом деле — ни Сергей Яковлевич, ни внимательная Лена — не ошиблись. Действительно, оба сыночка имели сейчас причины для плохого настроения: проигрались недавно в карты в пух и прах, спустили все наличные и остались ещё должны немало. Срок истекал через два месяца.

Конечно, можно было попросить у отцов; но это вызвало бы ненужные расспросы. И так уже папаши хором, дружно навязывали им «работу». Кольке Старкову — ещё ничего; сумма его проигрыша, хоть и большая, была ровно в три раза меньше долга молодого Величко.

А время шло; не шло, а мчалось, и дней становилось всё меньше и меньше. Вот-вот придётся признаваться папашке — и тогда уже не отмазаться от трудовой деятельности, гори оно всё синим пламенем! А тут ещё Лена, гусыня безголовая, лезет с разговорами:

— Иннокентий Павлович, скажите, — может, я могу вам помочь?

Ишь, мать-игуменья нашлась! Кешка ей прямо и выложил:

— Не вмешивайся, когда тебя не просят!!! Поняла?! — заорал он, краснея от злости. — Запомни, милая моя: я не нуждаюсь в жалости собственной прислуги!

Лена охнула и тяжело отступила, схватившись одной рукой за дверной косяк, а другой — за грудь. О возрасте домработницы в этом доме никто никогда не думал; она была чем-то неизменным и стабильным, вроде корзины для белья в ванной комнате. Поэтому Иннокентий, вдохновившись, продолжал вопить (становилось легче!):

— Ещё раз посмеешь полезть ко мне — не знаю, что я с тобой сделаю! Ты тут живёшь на всём готовом — ну и радуйся тихо, потаскуха старая!!!

Лена побелела как бумага и с трудом прошептала:

— Иннокентий Пав… Кеша… Мне плохо, плохо…

— Можно подумать, мне хорошо! — вскипел молодой хозяин. — Оклемаешься.

И он вышел, тяжело грохнув дверью напоследок; Лена, как сквозь ватную стену, услышала, что взревел мотор Кешкиного авто. Уехал.

Это была последняя осознанная мысль: женщина рухнула как куль с мукой. Как на грех, дома никого не было.

Через два часа приехавшая из парикмахерской Вероника застала Лену всё в той же позе на полу. Вероника истерически завопила, решив, что перед ней — мёртвая. Однако у неё хватило ума вызвать «скорую».

Врачу удалось привести Лену в сознание, но ничего утешительного он не сказал:

— Больной нужен покой и уход. Сколько продлится паралич — неизвестно. Мужайтесь; может быть, это навсегда…

Мужаться Вероника не собиралась и немедленно вызвала мужа. Тот прибыл довольно быстро, и уже к вечеру кое-что решилось: Лену поместили в маленькую комнату на втором этаже; Павел Петрович в срочном порядке, через хорошего знакомого, нанял новую помощницу.

Она явилась на следующее утро и хозяина абсолютно устроила. То, что надо: средних лет, здоровая, одинокая. Будет жить в доме (а значит, часть зарплаты вычитается за еду и проживание), делать всё, что до этого делала Лена; и к тому же, сколько потребуется, будет ухаживать за неподвижной теперь старухой. Новую прислугу звали красиво: Августа.

Она ретиво взялась за дело, и целых две недели всё шло хорошо, и даже лучше, чем при Лене. Августа шикарно готовила; с выдумкой. Она когда-то в молодости устраивала банкеты для «больших людей». К тому же была исполнительна и вежлива; а самое главное — не наблюдалось у неё в глазах того скрытого упрёка, который нет-нет — да и мелькал в выражении лица Лены…

Но однажды утром Августа решительно сказала:

— Господин барон, мне нужно поговорить с Вами, и срочно.

Величко стало неприятно: ну вот, сейчас попросит прибавки. Работы много, это так; да ещё и уход за Леной… Он приготовился торговаться, но Августа, вопреки ожиданию, заговорила не о деньгах:

— Павел Петрович, я вот о чём подумала…

Они были одни, и об этом разговоре Павел никому не проболтался. Ох и умна, оказывается, новая прислуга; умна как дьявол!

Эвтаназия — вот так красиво это называется. Лена никогда больше не встанет, это ясно как день. Сколько времени она бревном проваляется?.. Зачем же мучить; надо проявить милосердие.

— Сами видите, Павел Петрович: она отнимает у меня столько сил! А хотелось бы, чтоб моя работа вас радовала, понимаете? Не люблю я готовить кое-как, а с этой Леной — просто руки опускаются, и настроения никакого…

Августа успела, конечно, давно выяснить, что Лена здесь — никто и ничто. Иначе она б такого разговора не затеяла.

Да-да, эвтаназия — это выход.

Величко немедленно связался с надёжным врачом, в порядочности и молчании которого был уверен. Заминка произошла только с суммой; здесь возникли разногласия, которые, впрочем, удалось разрешить. Ценным было то, что молчание оказывалось в интересах обоих, и дальнейший шантаж просто отпадал. Оставалось назначить день.

Павел Петрович подгадал очень удобно, и, таким образом, о визите врача знали только он и Августа.

Чтоб не волновать Лену (которая, впрочем, не могла бы даже крикнуть), Августа накануне объяснила ей, что завтра придёт доктор и сделает очень важный укол («Лекарство дорогое, учтите! Благодарите Павла Петровича, это он достал»!), после которого Лена гарантированно пойдёт на поправку. Женщина, конечно, поверила; ведь она всю свою жизнь отдала Павлику и детям…

А на другое утро всё было кончено. Скорбящая семья торжественно проводила Лену в последний путь, не поскупившись на хороший гроб и пышные поминки. Таким образом, старая домработница приобрела заслуженный покой, вечную память и престижный гранитный памятник; а Павел Величко окончательно утвердил в правах успевшую уже стать незаменимой Августу.

* * *

Под этот шумок Иннокентию ловко удалось вернуть долг. Получилось гениально и просто: утирая крокодиловые слёзы, Кешка попросил отца поручить лично ему все хлопоты по похоронам Лены, которая «была ему как родная».

Вечно занятый Величко только обрадовался и, конечно, никакого отчёта по расходам не спрашивал. Так что спасибо старушке: выручила Кешеньку!

Отдав долг, Иннокентий снова стал весел и беззаботен. Вот Николаю — тому не повезло: пришлось всё-таки просить деньги у отца, предварительно сочинив жалостливую басню. Что-то там о девушке, которая «залетела» от Кольки и требует или жениться, или денег на аборт. Сергей Яковлевич вошёл в положение сына (сам был молодой!) и требуемое дал, хотя и прочитал лекцию.

На самом деле таких сентиментальных историй в жизни друзей не было; пока, во всяком случае, всё обходилось. Многочисленные подруги оказывались в меру сговорчивы, милы и непритязательны.

Один раз только, и не у Николая, а у Иннокентия — вышла осечка, да и то давно. Он не любил об этом вспоминать.

Дело было ещё в институте, на втором курсе. Понравилась ему девчоночка с параллельного потока — ну хоть плачь. Ничего особенного, если честно, — а Кешка даже сон потерял. До этого, с другими, — стоило только руку протянуть, даже неинтересно… А здесь — и так, и этак, и никакого сдвига. Несмотря ни на что! Вот купил Кеша в ювелирном браслетик, — милую вещицу, очень недешёвую; и подкатил к зазнобе с подарком. Так она отрезала:

— Иннокентий, извини. Не могу я этого принять.

Кешка ожидал что угодно, но чтоб девушка отказывалась от дорогой цацки?.. Абсурд.

— Но почему?..

— У нас с тобой не такие отношения, чтобы я могла взять подобный подарок.

— Ну так давай сделаем, чтоб отношения соответствовали!.. — растерялся юноша.

— Нет, нет. Я не смогу тебя полюбить, потому что… Потому что люблю другого! — закончила она решительно.

Вот те на! Кешка исстрадался, а потом попробовал подъехать с другой стороны. Скоро у девушки ожидался День рождения, и Величко, выяснив, чем любимая дышит и живёт, стянул под это дело из домашней библиотеки двухтомник Ахматовой. И принёс в подарок.

Глаза девушки распахнулись до размеров блюдца, когда она увидела книги.

— Тебе! Поздравляю! — торжествовал Иннокентий. Девушка уже протянула было дрожащие пальчики к своей мечте, но, однако, пришла в себя и снова отказалась:

— Не могу, не возьму. Это ко многому обязывает; пойми, Кеша. А я тебе ничего обещать не собираюсь.

Так и не взяла, дура! Иннокентий её почти возненавидел. Ну что, что она из себя корчит?! Одевается бедненько, живёт небогато, отца нету… А ведёт себя как королева Англии. Дебилка в очках! (Эти очки почему-то Кешку больше всего бесили).

Вот такая старая история. Попереживал Кешка ещё немного — да и утешился с другими, но проклятый образ недотроги до сих пор не давал ему покоя. Ещё тогда пообещал себе, что когда-нибудь исполнит задуманное, и подобная девушка (пусть не та, а другая, но похожая) возместит ему моральные потери юности.

* * *

Не зря говорят, что наши мысли — это планы судьбы. После опасного увлечения картами (как бы там ни было, но проигрыш многому научил Иннокентия) ему снова стало скучно. Депрессия, как сказал Колька Старков. Но карты он тоже отверг: не вариант.

Он же, как обычно, взялся найти другое интересное занятие, чтобы снова поглотить без остатка убийственное свободное время. Много чего друзья уже перепробовали, ещё будучи студентами; и затем, после получения дипломов, — чего только не изобрели. Осторожный Старков являлся тормозом и гарантом, и приятели всегда могли вовремя остановиться и не перейти ту грань, за которой начиналось необратимое.

Так, например, было с наркотой: побаловались немножко; поймали кайф; но дальше дело не пошло. Много, много наглядных примеров было перед глазами, и стать «наркозомби» парням не хотелось. Болезненная зависимость от чего бы то ни было — хуже тюрьмы. Они это понимали.

Таким образом, что же оставалось в палитре развлечений? Что-нибудь пикантное, острое; пусть и очень дорогое. Пусть! А зачем же тогда существуют деньги?

И тут сама жизнь подбросила Иннокентию интересную идею, обещавшую новые ощущения и нескорый (во всяком случае, он на это рассчитывал!) финал.

Подскочил как-то на своём «мерсе» забрать сестру из института, что бывало очень редко; она — девица независимая и неконтактная; а тут — сама попросила. И увидел с ней рядом одну провинциалочку: девушки что-то обсуждали. Тут Кешкино сердце ёкнуло: вот она, девочка в очках. Почти как та… Тоже — черноглазая и тоненькая, как прутик.

Он сразу завёлся: кто? как зовут? Анжелка, удивляясь, объяснила, что здесь — ловить нечего, пусть братишка уймётся. Девушка — это однокурсница, правильная до тошноты. Анжелка с ней и не общается; а так просто — «здравствуй и до свидания»!

— Так что брось, Кеша. Не стоит, — сказала она.

Брата это только раззадорило, и он продолжал расспрашивать. Лишний раз убедился: до чего интересно может выйти! Даже жить сразу захотелось!

Девушка, действительно, была экзотична до чёртиков: зовут «Малика» (по-узбекски — «принцесса»; у неё оказывается, папаша — узбек); учится «на бюджете» (то есть голь перекатная); отличница. Потрясающе крепкий орешек!!! Восточные девицы — это не то что наши; даже нетронутые попадаются. Такая коррида может нарисоваться!!

Кешка рассказал Старкову, и даже тот одобрил:

— Слушай, вот это да! Такое приключение можно организовать! Помощь нужна?

Иннокентий отказался, но пообещал держать Николая в курсе. И тут же начал действовать.

К счастью, Малика действительно оказалась дикой горной козочкой; держалась как скала. Ну и театр с ней был!

Сначала — знакомство (с шараханьем в сторону и опущенными глазками); тут Анжелка посодействовала. Потом — дежурство «влюблённого» у подъезда вуза; цветы, комплименты, пожатие руки. И, конечно, истинно джентельменская галантность и предупредительность. И самое главное — как похожа Малика была на ту одноклассницу! Интеллигентка, блин.

Так похожа, что Кешке такое даже начало поднадоедать. Это ломание истощало его терпение, бесило… Желание Величко начало было гаснуть (сколько времени уже прошло, а толку — ноль!), как вдруг Малика дрогнула, растаяла. И вот он — «первый поцелуй». Кешка еле выдержал; спугнуть её сейчас — это была бы непростительная глупость. Ждать надо.

И он оказался прав: за первым поцелуем явились и другие, уже более лёгкие. «Принцесса моя! — это Иннокентий твердил ей, как «Отче наш». — Дождался и я, значит! Девочка моя, счастье моё хрустальное!»

«Девочка» и «счастье хрустальное», неопытная и неискушённая, таяла, щедро снабжаемая букетами и конфетами. Влюбилась.

Но вот окончательный результат — никак Кешке не давался. «Если поженимся», — пообещала упёртая принцесса. И только так.

— Что делать?! — спросил он у Николая.

— Предложение, конечно, — ухмыльнулся тот. — Хочет девочка в ЗАГС — уступи. Ты уступишь — она уступит. Тут взаимность важна, понял?

Нет, не понял Кешка. Какой ЗАГС?! Рехнулся, что ли, Старков на пару с этой дикаркой?!

— Кеша, милый, — рассердился Николай, — а кто тебе сказал, что за печатью в паспорте надо приходить?! Подайте заявление — и всё! Жениху можно многое… — подмигнул он загадочно.

Это был выход; голова всё-таки Колька Старков, не отнять. Так и надо сделать! Но — решил Величко — если и после заявления начнётся та же песня «Не надо, Кеша!» — ну её к чертям собачьим, надоело.

Анжелка, которая тоже с большим интересом наблюдала за развитием событий, поразилась, когда узнала про ЗАГС.

— Ты что, в самом деле женишься?! — допытывалась она у братца.

В интересах дела пришлось подтвердить. А то ещё сболтнёт где не надо; баба есть баба. Весь кайф испортит.

…Заявление было подано по всем правилам. К счастью, папа-узбек уже много лет назад отошёл в другой мир; а мама невесты против богатого жениха, конечно, не возражала. Одно лишь было странно: Иннокентий пока не хотел знакомить будущую тёщу со своими родителями. Но очень убедительно рассказывал, что они — в курсе и только «за»; а встреча состоится немного погодя. И пространно намекал на подводные камни семейного бизнеса, которые отнимали всё свободное время у Кешкиного родителя.

Конечно, ни Павел Петрович, ни Вероника ничего не знали; а Анжелка ничего не говорила. Она предвкушала большой сюрприз, потому что мечтала испортить отцу настроение. С тех пор, как он привёл в семью Верку-дуру, Анжелка его крепко недолюбливала. Пусть папочка попляшет от Кешкиного решения, пусть!!! Ей тоже было интересно, а что же дальше? Чувствовала: шоу гарантировано в любом случае.

Ничего не подозревающая Малика, зачислившая сестру любимого в лучшие подруги, начала готовиться к свадьбе. Кешка был нежен и ласков, как никогда, и зазвал невесту в ресторан, на ужин при свечах.

Вот там наконец-то всё и произошло; благо, паре предоставили отдельный кабинет с широким диваном. Были жаркие поцелуи: «Любимая, я с ума схожу! Уступи мне наконец, я так больше не могу!!» В ход пошли древние басни про вечную любовь и пропавший аппетит, и Малика сдалась.

И Кешка был вознаграждён по полной программе: восточный плод оказался ещё никем не надкушенным.

Они пробыли в ресторане до самого закрытия, и уже далеко за полночь Иннокентий привёз домой счастливую невесту. Всё.

Игра закончилась благополучно, и победитель получил главный приз. И, как это всегда с ним бывало, парню сразу стало невыразимо скучно… Вернувшись домой, он долго-долго не мог заснуть, всё придумывал, чем же дальше себя занять?! А то опять депресняк проклятый задавит…

Но всё же развлечение кончилось не так быстро: ещё целую неделю опухшая от слёз Малика выискивала Кешку по всему городу и пыталась «поговорить».

— Я ж тебе сказал, — втолковывал девушке Величко, — разлюбил. Понимаешь?! Я не виноват. Какой смысл нам жениться, если любовь ушла?!

И Малика перестала за ним бегать, но перестала ходить и на занятия… И вдруг — сообщение в газете: из окна многоэтажки вчера вечером выбросилась девушка; погибла сразу. Это была Малика.

Ну не идиотка?! — Иннокентий боялся, чтоб его не привлекли. Но обошлось. Малика, оказывается, так никому и не сказала, что любимый бросил её. Никому, даже матери. А значит, эта смерть выглядела нелепой случайностью, и ничем иным.

Похороны вышли многолюдные, но Кешка туда не ходил; а ослепшей от горя матери девушки было не до того, чтоб доискиваться «жениха». Теперь-то — зачем?…

* * *

…Новое интересное дело на этот раз придумал уже не Старков, а сам Иннокентий. Точнее, не придумал, а увидел по телевизору. А Старков — подхватил, похвалил, обдумал детали. И вот, пожалуйста: и жизнь хороша, и жить хорошо. Во всяком случае, адреналин снова предвиделся в немалых дозах.

Подобралась лихая компания человек на двадцать. Из своих, конечно, из «мажоров». У всех — дорогие машины.

Соревнования решили устраивать ночью, на центральном проспекте (это была самая длинная улица с хорошим асфальтом). «Прикрытие» пообещал организовать сын начальника областного ГАИ, тоже принявший в ралли деятельное участие.

Было на что посмотреть! Три часа ночи, пустой город, — и бешеная гонка; на спидометре — от ста тридцати и выше! Среди участников соревнований оказались парни разные: и те, кто умел водить машину более-менее сносно, и те, кто просто любил скорость. Но тут особого умения и не требовалось. Ни знаков, ни светофоров… А только скорость и ещё раз скорость!

Старт и финиш находились в одном месте: спустя три километра проспект венчало кольцо разворота. Девушек в машину не брали на всякий случай; да и пищали они невыносимо. Но на финише победителей ждали и улыбки, и поцелуи; а как же!

Анжелкин парень тоже пристрастился к новому виду спорта, и теперь и брат, и сестра Величко часто пропадали до самого утра.

И Павел Петрович, и Сергей Яковлевич слышали о новом шоу «золотой молодёжи», поощряли его от всей души. А что, это интересно! В комсомольской молодости старших такого экстрима и представить себе нельзя было; а жаль. Так что пусть мальчики поупражняются в вождении, чего там. Тем более, что отцы хорошо знали своих сыновей: любое увлечение — всего лишь увлечение, имеющее как начало, так и конец. Натешатся — сами успокоятся; а запретный плод, как известно, сладок.

На жалобы жителей проспекта никто, конечно, внимания не обращал. Ведь развлечение понравилось, привлекло к себе «детишек» почти всех руководителей города. Кому же жаловаться?

Ночи напролёт мощные авто носились туда и обратно; а ближе к рассвету гонки увенчивались салютом из ракетниц в честь победителей и стрельбой пробками шампанского.

Кешка числился здесь в везунчиках, обогнать его было нелегко. Тут даже Колька Старков признавал преимущество Величко. И в награду рядом появились новые шикарные девочки — у победителей это дело обычное. Сексуальные изыски приятелей обновились, приобрели необычные оттенки: девушки все, как на подбор, умели такое!..

* * *

Давным-давно, когда Кешка был пацаном, довелось ему испытать, что это такое, когда жизнь живого существа зависит от его, Кешки, прихоти. Дело чуть не кончилось плачевно, если б не Лена: заступилась за любимца, коршуном налетела на обидчицу!

А было так: в самый разгар летних каникул выпало несколько таких дней, когда мальчику ну совершенно нечего было делать. Целый день он слонялся по раскалённому двору (они тогда жили в пятиэтажке на окраине) и тешился тем, что швырял камни в бездомных собак и кошек, которых было предостаточно у мусорных баков. Швырял-швырял, и вдруг его озарило: подманил кусочком колбасы доверчивого пёсика и принёс его на пустырь за школьным стадионом. Мальчик давно заприметил там небольшой, но довольно глубокий пустой колодец, забетонированный изнутри и прикрытый ветхими досками. Что это была за яма, для чего предназначалась, — вряд ли кто-то уже помнил; но Кешке колодец пригодился.

Он бросил в него пса, и в течение целых семи дней получал немалое удовольствие: приходил сюда и, лёжа ничком, заглядывал в яму, часами наблюдая, как ведёт себя несчастное существо. С каждым днём пёс становился всё слабее, умирая в душном колодце без воды и еды. В первые два дня он тихо скулил, завидя Кешку; а потом — перестал.

Кешка жадно вглядывался в его угасающие зрачки и чувствовал себя королём Вселенной, ведь от него одного зависело, дать собаке подохнуть или нет. Его распирало чувство собственного могущества, и мальчик не выдержал, поделился с дворовыми приятелями.

На другое утро на пустырь отправились уже всей компанией и заглядывали в яму по очереди, а Кешка торжествовал.

И вдруг — один из мальчиков рассказал дома про Кешкин эксперимент; и тут его мама, охнув и запричитав, отвесила сыну здоровенную затрещину: «Садисты! Скоты!..» И уже через пять минут, снабжённая какими-то верёвками, бросилась на пустырь, погнав впереди себя сыночка: «Спасать будем собаку!» За ними увязались и другие пацаны: интересно, что будет?

Прибежали к яме; женщина глянула и заплакала:

— Потерпи, собачка! Сейчас, сейчас…

Но, вытирая слёзы, действовала быстро и решительно: надёжно обвязала верёвками своего сына и осторожно, с помощью мальчишек, ставших в «цепочку» для подстраховки, спустила его в колодец. Ребёнок взял собаку на руки, и их благополучно вытащили наверх…

Только по открытым глазам пса можно было понять, что он ещё жив. Несчастное животное неподвижно лежало и ни на что уже не реагировало.

— Господи, что же это?.. — снова заплакала женщина. — Она пыталась дать собаке хлеба, но та не брала.

— Кто, кто это сделал?! — набросилась она на пацанов. Те рассказали.

— Ладно, с Величко потом разберусь! — крикнула она, подхватила собаку на руки и куда-то помчалась.

Потом узнали: женщина ездила к ветеринару, но собаку пришлось усыпить. Сказали, что поздно, и спасти уже нельзя…

Приехав домой, женщина первым делом нашла Кешку, который опять, скучая, слонялся по двору, схватила его за ухо и крутанула что есть силы. Тот взвыл от боли.

— Веди меня к своим родителям, подонок!!

И, не отпуская ухо, потащила Кешку. Дверь открыла Лена и мгновенно оценила ситуацию:

— Вы что же это чужому ребёнку уши крутите?!

И не стала даже слушать, хлопнула дверью перед носом опешившей соседки.

Потом, осторожно смазывая Кешке ухо (оно нестерпимо болело), долго грозилась:

— Ишь! Ничего, я найду на неё управу!! Я в милицию пойду!

(Кешка успел рассказать, как и что, выгодно изменив факты). В милицию Лена, конечно, не пошла, но пожаловалась Павлу Петровичу, и тот ходил разбираться. Вернулся разъярённый:

— Надо же, всякое дерьмо будет меня учить! Я сам знаю, как сына воспитывать! Из-за какой-то паршивой собаки моего рёбенка чуть не искалечила, сволота!!

Он ещё долго возмущался, и в конце концов запретил мальчику общаться с сыном обидчицы. А вскоре они переехали, и эта история забылась сама собой.

История забылась — а впечатление осталось. Чужая жизнь в твоих руках — это ощущение не для слабаков, — вот что понял Величко. А себя он слабым никогда не считал.

* * *

«Мы — каста неприкасаемых!» — любил твердить Колька Старков. Отцова депутатская неприкосновенность автоматически защищала и мажоров.

«Каста неприкасаемых» все свои новые придумки метко называла «кастингами неприкасаемых». Это на тот случай, когда деяние вызывало сомнения: а вдруг?.. Мало ли!.. Уголовный кодекс — книжечка неуютная.

— Смотря для кого, Кеша, — был уверен Старков младший. — Наши папашки тоже не праведники, а живут как короли. Сами живут и нам дают.

…Иннокентий безумно любил скорость, и вынужденно-умеренная езда доводила его до бешенства. Правда, с такими номерными знаками, которые отец обеспечил машине сына, соблюдение лоховских правил было необязательным.

Молодому Величко даже нравилось иногда нарушать: ни один гаишник не решался остановить «мерс» с волшебными буковками. Один раз только вышло смешно: глупый лейтенантик (наверняка из новичков, желторотик) посмел притормозить Иннокентия, когда тот проехал на красный свет.

Да было бы о чём говорить! — дорога стелилась почти пустая, Кешка никому проблем не создал. Видел он этого гаишника, но не думал, что у того хватит ума угрожающе поднять свой жезл.

Ну ладно, Величко остановился. Не выходя из машины, опустил стекло:

— Что надо?

— Ваши права! — бодро потребовал страж порядка. — Вы нарушили правила.

— Брось, командир, — ухмыльнулся Кешка. — Я ж никому не помешал, разве не так? К тому же — извини, спешу я.

Но лейтенантик заупрямился, и тогда Величко не выдержал:

— Слушай, мальчик! Смотри, не перестарайся. На номера глянь!!!

Гаишник наконец-то очнулся, густо покраснел и отдал честь:

— Извините… Счастливого пути! Смотрите, осторожнее!..

Вот так бы и сразу, лопух ушастый. Но ничего, это даже мило. Тоже приключение. Долго ещё, вспоминая забавного ментика, Величко веселился от души. Какие у него глазёнки стали перепуганные, когда догадался, КОГО остановил, законник долбаный.

Итак, любя скорость, Кешка мало обращал внимание на всякие там знаки; если хотел — то гнал от всей души. И вот как-то раз не повезло.

Откуда нарисовалась эта тётка на переходе? Сама виновата: прётся так, вроде и не на дороге находится! Мало ли, что переход, — по сторонам надо смотреть. Как в детстве учили: посмотри налево, потом направо…

Так нет же, шагает по «зебре» как у себя дома! Остановилась бы, пропустила машину — пила бы сейчас дома чай с баранками, а не отдыхала в морге с номерком на лодыжке… Иннокентий не успел свернуть; лезла женщина прямо под колёса, как специально. Да ещё и собаку вела на поводке. Собака — та умнее; рванулась в последний момент. И спаслась бы, если б тётка догадалась поводок отпустить. А так — царство небесное им обоим; двоих — одним ударом. Только струйки красненькие брызнули…

…Кешка сначала хотел было из машины выйти, но почти мгновенно понял: его сейчас растерзают. Авария произошла на глазах у многих; возле «зебры» на остановке автобуса было немало народу.

Когда всё случилось (секунда, не больше!), все истошно закричали; несколько мужиков бросилось наперерез мерседесу. И он, конечно же, дал газу.

Но машину запомнили (Кешке врезалось в память, как один дядька вслед заорал: «А номера-то блатные; депутат проклятый!!!»), и к вечеру Величко-старший уже знал всё. Дома был большой скандал; но, откричавшись, отец всё-таки дело замял, приказав только сыну пока (хотя бы месяц, с ума сойти!) не садиться за руль.

Всё было бы проще, если б не собака. Оказалось, что сбил Кешка домработницу одного влиятельного человека. Ещё хорошо, что Павел Петрович был с ним немного знаком. Женщина погибла на месте, но со стороны её родственников никто претензий не предъявлял. Вряд ли они даже представляли себе её судьбу (давно уехала из деревни, полжизни провела в услужении). А вот пёс… И зачем эта тетёха потащила собаку с собой в магазин?!

Кобель-то дорогущий, с родословной; страшно сказать, сколько стоит. Пришлось, конечно, компенсировать чуть ли не вдесятеро. А как же, и за моральный ущерб! Пёс этот был любимцем хозяина; Павлу Петровичу еле-еле удалось сохранить с пострадавшей семьёй приличные отношения. Величко-старший долго злился на сына; до сих пор иногда припоминает.

А «Мерс» пришлось рихтовать; Кешка шёл на скорости не меньше ста двадцати, и от столкновения помялся весь передок. Иннокентий сначала хотел даже продать машину и купить другую (он терпеть не мог что-нибудь подпорченное), но автомастер попался толковый, что называется «золотые руки», и мерседес после «лечения» никак про ту неприятность не напоминал, стал как новый.

* * *

Между тем Анжелка развлекалась по-своему. Природа не обделила её внешностью, и в желающих поухаживать недостатка не было. Но всегда лучше выбирать кого-нибудь из своего круга, и девушка предпочла сына мэра, Игорёшу Буровского.

Если когда-нибудь эти отношения завершатся браком — будет совсем неплохо; нормальная девушка всегда должна думать о перспективе. Не вечно же ей скакать по дискотекам и тусовкам; а статус замужней дамы даст возможность из кружка золотой молодёжи перекочевать в мощный круг золотого бомонда.

Анжелке нравилась такая жизнь и, в отличие от брата, никакие депрессии ей не угрожали. Только…

Всегда бывает это «только», лишь относятся к нему по-разному. Одни — пассивно выжидают, и их судьба обычно не балует: дерзости маловато. Анжелка нерешительностью не страдала, а значит, могла всегда рассчитывать на удачу.

Так и здесь: смотреть и ждать девушка не собиралась. И как тут вытерпеть?! — появилась в заветном баре мажоров одна особа. Анжелка сразу её раскусила: ну копия Верка-дура, такая же шустрая. Приехала, видите ли, из своего Мухосранска покорять большой город! И всё бы ничего; каждый выживает как может; но то, что ей приглянулся Анжелкин возлюбленный, — наблюдать пассивно было бы унизительно.

Выглядела новенькая классно: нежно-яркая, настоящая красавица; такие ещё сохранились в единичных экземплярах по «медвежьим углам». Втёрлась потихоньку в кружок постоянных тусовщиков (многие парни положили на девицу глаз!), стала своя в доску и — куколка не промах! — уже потихоньку-помаленьку начала всех подряд влюблять в себя.

Ну пусть бы уже окончательно определилась, а то ведь хитрая, стерва: с запасом авансы раздаёт. И Анжелкиному парню — в первую очередь, а тот и рад.

Своенравная гордячка терпеть этого долго не могла и, конечно же, не собиралась; девицу пора было отправить куда подальше. Но как?.. Добровольно — её оттуда теперь не выкурить; вцепилась в городскую жизнь акульей хваткой.

И Анжелка придумала. Она никогда не считалась особо щепетильной и тихой (поэтому заслуженно носила прозвище «Торнадо»), а здесь — церемониться было даже глупо. Анжелка договорилась с одним «качком» с крепкими нервами, которому не помешали бы деньги; и вот, пожалуйста: в два дня проблема была решена. Причём решена на все сто! — больше своим смазливой рожей наглая соперница никогда похвастаться не сможет. Плеснули ей в рожу кислотой, — и счастливого пути обратно в своё провинциальное болото, зализывать раны.

Кислота попала удачно: съела кожу всей правой половины лица и сожгла глаз.

…Об этом ещё немало говорили, но кто и за что отомстил новенькой — так и не доискались. Анжела, слушая страшный рассказ, тоже кивала и ужасалась, как и все. И так же, как и все, постепенно утратила к этому интерес.

Любимый был благополучно возвращён к знакомому телу и про опасную симпатию забыл, как и не было ничего.

А как вы думали, за счастье нужно бороться! Анжелка свято верила, что отстояла свои права совершенно справедливо.

* * *

Мэр города, Геннадий Иванович Буровский, был совсем не против соединить в одно законное целое своего сыночка с дочерью самого Величко. Это хороший, достойный вариант; да и пора наследника женить, чтоб наконец остепенился. И надо сразу переходить в солидный бизнес; пусть Величко посодействует зятю.

Возле себя держать Игоря было очень неуютно: то и дело находились скрытые враги, которые протаскивали в печать разные сплетни о деятельности дитяти мэра. Конечно, папа пристроил сыночка довольно неплохо, вторым заместителем; но с этим пора было кончать.

Особенно остро стал вопрос после неприятностей с коллекцией Игоря. Увлекается парень военными орденами; это ж разве плохо? Это, в конце концов, наша история!

Но не хватало Игорёчку для полного счастья звезды Героя Советского Союза; ну никак не удавалось достать. Пришлось юноше пойти не очень правильным путём (говоря грубым языком, украсть награду. Не самому конечно; что вы! Нанял пацанов), а обманутый ветеран такую бучу поднял! Сам мэр лично ездил к бунтарю домой, огромные деньги предлагал — любой бы заткнулся, да ещё благодарил бы, а этот…

— Я до Президента дойду!!

И дошёл бы, да помер вовремя. Нет, его и пальцем никто не тронул, просто это был тот самый редкий случай, когда смерть пришла как нельзя более вовремя.

И сразу всё стихло; нет жалобщика — нет и жалобы. Даже пресловутая Звезда осталась всё-таки у Игоря: наследники героического фронтовика деньги любили больше, чем дедушку.

Павел Петрович давно имел с мэром некоторые общие интересы, и новый план фирмы «Крепость» был известен Буровскому досконально. Давно уже и Геннадию Ивановичу, и многим, не последним в городе людям, мозолило глаза это общежитие. Старое, но прочное, добротной постройки, оно служило родным домом шестидесяти восьми семьям. Да, конечно, комната в общежитии — это не то, что отдельная квартира, не сравнить. Но работники комбината, ждущие своей (бесконечной!) очереди на казённое жильё, обустроились тут основательно, с пропиской. Здесь женились, рожали детей, растили их, — одним словом, жили.

Рядом с домом давным-давно была старенькая детская площадка, спасаемая от разрушения силами самих жильцов. Время от времени наиболее ретивые родители устраивали субботники, где всё это подправлялось, подкрашивалось и верно служило до следующей весны. Бывшие дети становились взрослыми, и теперь уже они что-то бесконечно чинили на детском «пятачке» для своих потомков.

Так бы, наверное, и шло дальше, но общежитие занимало элитный кусок земли; там, где центр давно расцвёл, обустроился, обновился. Дорогие, заново отделанные квартиры в соседних зданиях раскупались достойными людьми, и этот старый дом — почти бомжатник — в своём прежнем амплуа многих не устраивал.

Фирма «Крепость», идя навстречу пожеланиям мэра, начала потихоньку скупать приватизированные комнаты. Но дело продвигалось невыносимо медленно: продавать хотели далеко не все, ведь тогда пришлось бы жить на улице.

Долго ломая голову, Буровский (не без помощи Величко со Старковым) нашёл-таки выход: общежитие (всё, целиком) перешло в руки одного хозяина. Продажу благословил горсовет, и все оставшиеся жильцы в единый миг из владельцев превратились в нанимателей.

Всех предупредили письменно, в законном порядке: через три месяца жильё освободить, потому что новый хозяин сроки аренды ограничил. У него другие планы, и теперь квартиросъёмщиков убедительно просят подыскать себе другое помещение. В противном случае — «будет произведено выселение в принудительном порядке».

Жильцы дома в панике бросились в суды и получили отповедь: всё законно. Крепко пожалели те, кто не захотел продать свою комнатёнку… Хоть какие-то деньги получили бы, а так — выкинут бесплатно.

Но нашлись упрямцы, которые до конца в такой кошмар не верили и дотянули до последнего дня. Ну что ж, рейдерская атака (тем более подкреплённая решением властей!) была проведена быстро и в срок. Потери жильцов: четверо — в больнице, один — умер; потери «Крепости» — не зафиксированы.

На выселение сбежались зеваки со всего района; но центральная газета отозвалась сдержанно: «Незаконных жильцов отселили органы правопорядка». Куда именно отселили — вездесущая газета благоразумно не сообщала.

И уже очень скоро старая детская площадка тоже закончила свои дни: здесь началось строительство современной автостоянки.

* * *

Комнаты бывшего общежития раскупались с приятной быстротой, и «Крепость» получала сверхприбыли.

Как-то так совпало, что список новых владельцев сплошь состоял из детей элиты. Купленные комнаты объединялись в роскошные квартиры, не менее ста тридцати квадратов; всё заново перепланировывалось и переустраивалось.

В городе обновлённое здание метко прозвали «Мажордом», намекая на «золотых деток». Всем видно было, какие деньжищи сюда вкладывают: дом, молодея на глазах, обретал двухуровневые «гнёздышки»: с залами и студиями, зимними садами и домашними бассейнами.

Первыми, конечно, позаботились о своих детках «отцы идеи»: и Величко, и Старков, и Буровский тут же оформили документы на лучшие «куски» нового пирога.

Старшие давно подумывали о том, что совсем неплохо было бы отделить выросших детей. Конечно, в отцовских особняках места хватало, но дело, конечно, не в этом. Пусть наконец молодёжь становится на собственные ноги! Да ещё вдруг жениться захотят — и куда их? Молодые должны жить отдельно — истина настолько избитая, что даже повторять неловко.

В «Мажордоме» за Величко числились две квартиры (Анжелке и Иннокентию), за Старковым — одна. А мэр, хотя и прикупил квартиру сыну, надеялся в скором времени на её продажу (спрос — бешеный!), так как рассчитывал соединить Игорька с Анжелой Величко под одной крышей — крышей невесты. Так обещал ему Павел Петрович.

Новые квартиры, пока в них ещё не было острой необходимости, отделывались, приобретая небывалый лоск, и смирно ждали своего часа. Тихие огромные комнаты, обставленные эксклюзивной мебелью, дорогие ковры и суперсовременная домашняя техника — всё это преданно охранялось заранее нанятой, скучающей пока без дела, обслугой.

Впрочем, иногда квартиры оживлялись подвыпившими компаниями мажоров, решившими вдруг поехать «на хату». «Мажордом», таким образом, слыл в городе этаким домашним клубным комплексом, но — исключительно для своих, избранных судьбой.

* * *

Вот теперь, когда всё, наконец, утряслось и устоялось, Сергей Старков опять вернулся к той же мысли. Надо, надо сыновей приобщать к семейному бизнесу; им давно — не шестнадцать. Величко тоже согласился, поддержал и настоял.

И так уже долго откладывали; но теперь — свадьба Анжелы с Игорем уже позади, дочка надежно пристроена. Пора и с сыном решать. «К нам!» — решили отцы.

Брать надо было уже не двоих, а троих (плюс зятёк, Игорь Буровский). Сергей Яковлевич дельно предложил образовать несколько дополнительных отделов — работы становилось всё больше; надо было расширяться; — и на новые руководящие посты как раз своих и пристроить.

То и дело возникала работа, аналогичная возне с общежитием комбината, и фирма «Крепость» наращивала мощности.

Новая деятельность, вопреки опасениям Кешки, совсем его не обременяла, а как раз наоборот. Во всём этом была своя пикантность: молодой Величко обожал наблюдать, как вокруг него суетятся подчинённые, как подобострастно ловит каждое его слово секретарша — симпатичная сговорчивая умница, сразу легко ставшая его офисной любовницей.

Дети традиционно переняли стиль работы своих уважаемых отцов: полная свобода действий, жесточайший спрос с других. Главное было — чётко помнить, что, кому и когда поручено; за невыполненное дело «муравьи» (так метко прозвал служителей фирмы Колька Старков) отвечали головой.

Начальственный голос и походка, запанибратское хамство со всяким, кто от тебя зависит, — это давало новый импульс и неплохо развлекало.

Да и деньги теперь не надо было просить у предков: всё — своё, заработанное, кровное.

За какие-то пару месяцев Иннокентий так заматерел, что сам себя перестал узнавать.

Всё чаще вспоминалось подзабытое ощущение детства: ах, как сладко держать в руках чужую жизнь и судьбу! Он даже осуществил кое-какие внутренние перестановки, но не потому, что кто-нибудь не справлялся со своими обязанностями, а от ощущения силы: что хочу, то и ворочу. Даже уволил одного деятеля; показалось Величко, что тот недостаточно вежливо с ним здоровается. Не кланяется, как другие, в три погибели, а сухо кивает. Завёл новый начальник и небольшую команду доверителей-наушников, дипломатично повысив им зарплату.

Примерно так же поступили и Серёга, и зятёк-Игорёк, и не прогадали: ситуация и, так сказать, моральный дух филиалов сразу оказались под их жёстким контролем.

Старшие не лезли в кадровые ротации сыновей, справедливо полагая, что им — виднее. Новые отделения «Крепости» работали без сбоев, и отцы могли гордиться успехами своих ставленников.

Буровский, например, на очередном совете глав озвучил толковую идею. Главное — всё просто, а фирма выигрывает. Игорь предложил новую редакцию устава, согласно которой все больничные, декретные и прочие нелепые выплаты автоматически отменялись.

Павел Петрович и другие были в полном восторге; осталось лишь подчистить кое-какие юридические мелочи. Этим занялся ведущий адвокат «Крепости», и пожалуйста! — эта головная боль любой частной конторы здесь канула в небытие. И в самом деле: фирма — это вам не богадельня, чтоб ни с того ни с сего терять такие деньги. Особенно руководство было недовольно, когда какая-нибудь бабёнка (а женщин здесь работало немало, и в основном — молодые) налаживалась родить. И уволить нельзя, вот беда! — если пожалуется, неприятности точно будут. А новый порядок — конфетка; хотя хозяева понимали: всё равно это незаконно. Но кто докажет? — пусть хоть в суд топают, всё схвачено и проплачено.

И всё — впереди…

* * *

Вместо эпилога

— Слушай, Колян, надоели все эти корпоративы, эти Снегурочки, крашеные под ангелочков… Старков, ну придумай что-нибудь, а?..

— Есть идейка, Кешенька. Если не струхнёшь…

— А в чём прикол?

— Ты сначала реши: да? нет? Дело непростое. Но такого у нас ещё не было; гарантия. Только собираемся без «тёлок».

— Мальчишник, что ли? Ой, насмешил. Как же без баб? Не-е… Не хочу.

— Не хочешь — не надо.

— Да ладно, Колька; хватит интимную морду делать. Объясни без дураков.

— Слушай. Смотри только, не обделайся. Ты в курсе, что сейчас самый крутяк — это тематические вечеринки?

— Что-то говорили… Да ну, ерунда: пионерские утренники какие-то!

— Не скажи… То, что я тебе предлагаю, — стоит пять штук «зелёных» с каждого. А нас будет человек пятнадцать.

— И без баб?

— Без них, сказано уже. Тут не каждый мужик отважится.

— Да не тяни, Старков. Заинтриговал — выкладывай!

— Вникай и не дыши, лишних вопросов не надо. Значит, так: трое участников будут не из нашего круга. Короче, уголовники, дядьки битые. Мы все будем как дикари — татуировка, перья и разные прибамбасы нам сделают, я договорился. Устраиваем тематическую тусовку «Пир каннибалов». Кто такие эти симпатяги, помнишь? Правильно вздрогнул: каннибалы людей кушают. Говорят, вкус! — свинина отдыхает. Особенно если мясцо молодое.

— Ты что, рехнулся, Старков?! Или это такие шуточки у тебя; новогодний серпантин?..

— Ну вот, уже обосрался. А я считал тебя крепким, дружок.

— Подожди; ты что, — в тюрягу мечтаешь загреметь?..

— Дослушай лучше, а потом говори. В общем, урки наши часов в девять отловят какого-нибудь бомжика. Они знают места; говорят, на вокзале можно что-то подходящее взять. Они же его напоят и привезут к нам. Будем изображать захват врага из соседнего племени.

— Где?..

— Не бойся, место опробовано. Один подвальчик за городом. Там в прошлом году уже такое устраивали. Работали те мужики, которых и мы нанимаем. Сценарий отработан. Романтика!

— Ох, не знаю…

— Думай. Хочешь непередаваемых ощущений? Я — хочу. Конечно, мы тоже выпьем. Тут на трезвую башку нельзя.

— А как?..

— Да так. Забава богов и кесарей, детка. Враг взят в плен, его привязывают к ритуальному столбу, немножко веселятся, а потом — фирменное блюдо: человечинка с хреном. Уголовники всё сделают и подадут, наше дело — острые ощущения. Ты знаешь, что это такое, когда от тебя зависит чья-то жизнь!

— Знаю. Я с тобой.

К О Н Е Ц

Content

Ратич Лариса Анатольевна Мажорный ряд

Лариса Ратич Мажорный ряд