Ратич Лариса Анатольевна

Антипедагогические этюды

Лариса Ратич

Антипедагогические этюды

Спать пора

…А вчера написались стихи: первые, робкие. Зиночке показалось, что очень хорошие, ведь она сидела над ними чуть ли не до утра. О любви, конечно, сами понимаете.

Два раза вставала мама, заглядывала к ней в комнату. Пришлось отговариваться: завтра вроде как зачёт по геометрии, надо подготовиться. Мамины шаги девочка успевала услышать заранее, и оба раза взору родительницы благополучно являлись учебники и чертежи.

Ну что ж, дело обычное: Зина — отличница; такие посиделки над уроками для неё не редкость. В свои четырнадцать лет она уже точно знает, чего хочет; волевая и усидчивая. Гордость семьи.

Родители Зиночки понимали: контроль, контроль и ещё раз контроль! Вот залог успеха их единственной дочери. С самых ранних лет девочка чётко усвоила все «можно» и «нельзя», «прилично» и «неприлично». Строгий режим и чёткое дозирование! Учёба — отдых, учёба — отдых.

В основном это была, конечно, заслуга папы, мама только беспрекословно подчинялась его железной воле. Она понимала: лишь вместе, выдвинув единые требования, родители могут сделать из ребёнка то, что нужно. И до сих пор — никогда и никаких сбоев не было. На любом родительском собрании мама и папа Зиночки Маевской (а они ходили туда всегда вместе; ведь образцовая семья!) чувствовали себя хозяевами положения: уж к кому-кому, а к их дочери претензий и быть не могло. А наоборот, звучали только похвалы. Другие мамаши сердито супили брови, натянуто улыбаясь, а чета Маевских снова была на высоте. Их поздравляли, фальшиво радуясь:

— Ой, конечно! С вашей системой воспитания это не удивительно! Можно только позавидовать…

«Только позавидовать» — это было самой настоящей правдой.

И вот — стихи… Зиночка, конечно, много читала, прекрасно писала сочинения, но, если честно, литература её никогда «не грела». А тут вдруг — как второе зрение открылось: «Я вас любил. Любовь ещё, быть может…»

Что это?! Даже заплакала. Пушкин — это, оказывается, чудо… Бросилась к другим: Фет, Тютчев, Кольцов. Боже мой, какая красота!!!

«Когда повеет вдруг весною и что-то встрепенётся в нас…» Да-да, именно встрепенётся, Зиночка знала.

Ах, этот Алик! Как больно и как радостно смотреть на него… Очень жаль, что учатся они в параллельных классах, а не в одном. У Зиночки есть только переменки, чтобы увидеть юношу. Да и то не всегда удаётся.

А ещё есть балкон. Если на него выйти, то можно, повернув голову, увидеть кусочек окна Алькиной квартиры в соседнем доме. Это тоже радость.

Только ничего этого Алику не нужно, он и в упор девушку не видит. Конечно, Алька красивый; картинка, а не парень. Все девчонки школы за ним бегают.

Это ж глаз невозможно отвести, когда он, стройный, высокий, смуглолицый и удивительно гордый шагает куда-нибудь по своим делам, лишь снисходительноулыбаясь встречнму поклонению… А кто такая Маевская? — ну хоть бы хорошенькая была! Её-то и по имени почти никто не зовёт.

— Маевская, дай списать! — это всё, с чем к Зиночке обращаются одноклассники. Но она не жадная, отзывчивая, и её тетрадки так и ходят по рукам весь день: и по физике, и по химии, и по алгебре. Да пусть, ей разве жалко?

Хорошо учиться — это единственное, чем Зиночка может выделиться. Она девочка самокритичная, и в зеркало смотрит без иллюзий. Обыкновенная, более чем… Худая нескладёха с торчащими ушами. Не всегда гадкие утята превращаются в лебедей, это Зиночка уже поняла.

Одноклассницы её все как-то вдруг начали меняться, расцветать; а Маевская — всё та же Маевская. Зиночка плюнула бы на это давно (подумаешь, проблема!!!), если б не Алька. Хоть бы уехал куда-нибудь, что ли!.. Говорят, с глаз долой — из сердца вон.

Никому в мире Зина не призналась бы, что значит для неё этот мальчик. Да и кому? — подруг у девушки нет, одни только «дай списать». Засмеют, разболтают, — стыда не оберёшься.

Правда, вот новенькая (месяц как пришла в их класс) смотрит всегда дружелюбно, с интересом. И не просит списать, сама — не дура. и симпатичная, ничего не скажешь. Вот с ней Зиночка более-менее сдружилась. Но не до такой степени, чтоб про Альку… Хотя Иринка — ох и внимательная, сама спросила:

— Он что, нравится тебе?

Как она догадалась?! Зиночка рассердилась, нагрубила. Потом — жалела. Помирились, и Ира больше этой темы не касалась.

В одном лишь Иринка упряма и настойчива:

— Зинка, раскройся!!! Что ты из себя чучело делаешь?!

Добилась-таки однажды, затащила Маевскую к себе. Сначала попили чаю с тортом, а потом Ира объявила:

— Сейчас буду из тебя делать настоящую!

Зина немножко посопротивлялась, но больше для проформы; самой было интересно: что получится?.. Хотя вряд ли…

Иринка усадила её спиной к зеркалу («Не вертись! Потом оценишь!») и принялась «колдовать». Она что-то невыносимо долго делала с волосами и с лицом подруги, выставив перед ней на табуретке целый арсенал красоты, от набора загадочных кисточек, теней и помад до большого фена с насадками.

Но наконец-то Ира закончила, гордо выдохнула: «Всё!!!»

Зиночка развернулась и… На неё из зеркала поражённо пялилась худенькая, но довольно смазливая девчоночка с аккуратно подведёнными глазками (они даже стали заметно больше! Оптический обман?..), очень хорошенькими губками… А причёска!! Ушей — не видно…

— Ну?! Как тебе этот тональный крем? — торжествовала Иринка.

— Это… Это как же?.. — Зина то подходила, то вновь отходила от зеркала, пытаясь понять, в чём же здесь фокус?

— Говорила ж я тебе, что ты — симпатичная, а? Говорила? — смеялась Иринка. — Эх ты, лягушка-царевна! Хватит, сбрасывай, наконец, старую кожу! Скоро Иваны-царевичи стаями повалят, увидишь.

Она хохотала, тормошила подругу, довольная своей работой. Наконец заставила ещё и примерить одно из своих платьев, и, когда Зина переоделась, заскакала даже на одной ножке:

— Зинка! Блеск! Нет-нет, не снимай! Иди, дома покажись! Завтра отдашь.

Зиночка услышала слово «дома» и похолодела. Она и забыла совсем… Кстати, который час? О ужас, опоздала!!! Ну и попадёт ей от родителей! Папа в обед с работы уже наверняка звонил — а её ведь нету… Скорее, скорее!

— Зина лихорадочно собиралась.

— Подожди, — пыталась остановить её Иринка. — Да ты дрожишь вся. Ничего ведь не случилось, а наоборот, всё хорошо. Ну, позвонит ещё раз!

Зиночка, почти не слушая, нервно искала туфли в коридоре.

По дороге домой она, однако, немного успокоилась. Да в самом деле, Иришка права: ничего такого не случилось. «Если что — скажу, в школе задержали». Эта мысль была, несомненно, удачной, и остаток пути Зина проделала не так торопливо. Она даже успела заметить, как какой-то незнакомый парень с явным интересом посмотрел ей вслед.

Дома Зина пришла в себя окончательно, и в ожидании вечера (и родителей — с работы) тщательно, как всегда, сделала уроки и кое-какие домашние дела, которые ей были поручены на сегодня. Даже осталось полчасика, чтобы спокойно, не торопясь, наедине с собой насмотреться всласть в огромное коридорное зеркало.

Да, Зиночка Маевская очень нравилась себе сейчас, что и говорить. А это Иринкино платьице — прелесть, да и только! Как будто по ней сшито! Платье удачно подчёркивало стройность девушки, щедро открывало её красивую шею и очаровательные плечики.

«И ничего я не худая», — даже подумала Зиночка. — А очень даже с фигуркой. Не хуже чем у Белкиной!

Таня Белкина была признанной красавицей, и Зина сама немного смутилась от такой наглости, но, взглянув ещё раз, гордо добавила вслух:

— Да, да!!! Как у Белкиной!

Сейчас придут родители, удивятся и восхитятся. Особенно обрадуется мама, ведь она иногда (редко, но бывает), вздохнув, говорит:

— И в кого ты такая серая мышка?

А вот и не серая! А вот и не мышка! Зиночка легко представила, как теперь мама согласится, что надо немедленно накупить модной одежды, и всё изменится. Деньги дома есть, и немалые, — значит, две-три юбочки (одну — как у Белкиной!!!), джинсики, ну, и платьице наподобие этого. Это ведь Иришкино; спасибо ей, но надо завтра вернуть.

…Ну наконец-то, пришли!!! Зиночка услышала родные голоса на лестничной клетке, заглянула в глазок: они! И сразу — оба, вот как удачно!

Она мгновенно прошмыгнула в комнату. Сейчас сделает сюрприз, пусть только войдут!

— Зина, мы дома! — привычно окликнул отец.

— Ну и заходите! — крикнула она весело. — И давайте скорее в комнату. У меня хорошая новость.

— Идём, идём, — родители снимали обувь. — Что, снова где-то победила?

— Почти! — Зиночка успела ещё и надеть мамины праздничные босоножки на каблучке, и стояла сейчас радостная, сияющая.

— Это что такое?.. — прищурился отец. Он повернулся к жене. — Ты могла подобное ожидать?

И зло добавил:

— Пять минут на умывание, гейша местная. Жду!!!

Мама попыталась было что-то возразить, но так и осталась с открытым ртом. В её глазах возникло смятение. Ничего не понимая, послушная Зина прошла в ванную и тщательно умылась. Чего он?! Так было красиво…

Потом вернулась в комнату.

— Садись! — процедил отец. — Ну, Марина, — повернулся он к жене. — И что будем делать теперь?

Мама молчала, испуганно наклонив голову.

— Не знаешь, — вздохнул папа. — Ничего, зато я знаю, к счастью. Кто, Зина, тебя размалевал и откуда этот наряд публичной девки? Ну?!

— Папа, подожди! — взмолилась Зиночка. — Ты не понял! Это Ира, ну помнишь, я тебе говорила? Новенькая наша! И платье — её, и…

— Значит так, эту девицу к нам на порог не пускать, — повернулся он к маме. — И ты, доченька, к ней больше не пойдёшь. Тебе четырнадцать лет, ты понимаешь?? Четырнадцать! Ты школьница, девочка, и должна учиться! И во всём быть скромной. Скромной, ясно?! Да меня чуть удар сейчас не хватил; в таком виде, как мы тебя застали — самое место на панели!!!

Зина заплакала.

— Что, стыдно? — вскинулся отец. — Ничего, поплачь, это полезно! Ну-ка, Марина, — кивнул он решительно, — а принеси-ка мне портфель нашей дочери!

Мама бросилась исполнять. Зиночка смотрела потрясённо: уж чего-чего, а обысков родители никогда не устраивали… Что он думает найти?.. И вдруг похолодела: стихи! Там, в кармашке. Те самые, ночные!.. Ой!

Но отец уже нашёл.

— Так, а это что?

Его глаза бесцеремонно шарили по строчкам. Прочитал вслух, нехорошо улыбнулся:

— А вот и причина. Про кого написала? — он впился взглядом в лицо дочери. — Молчишь, шлюшка дешёвая? Ну ничего, я это поправлю моментально, в течение часа!

Он яростно разорвал листок на мелкие клочки и сунул обрывки жене:

— Иди, выбрось в ведро.

Мама покорно пошла на кухню. Отец молчал, играя желваками. Ждал.

Потом он долго, много и правильно говорил, усадив дочь напротив себя. Мама, как китайский болванчик, кивала на каждом его слове.

По ходу речи отец постепенно успокаивался, и уже потекли слова «доченька», «родная» и «девочка моя». Папа желал ей добра, это было ясно. Наверное, он, как всегда, прав, ему виднее.

— И ты, Зиночка, когда будешь в моём возрасте, станешь думать так же, дорогая. Пойми! Я хочу защитить тебя от неправильной судьбы, доченька!

И лишь в девять часов вечера беседа была окончена: режим есть режим, Зиночке пора отправляться в постель.

— Ну всё, — сказал наконец папа, бросив взгляд на часы. — Не сомневаюсь, что ты всё поняла. Ты же у нас большая умница, доченька. Иди, готовься ко сну.

Он примирительно поцеловал её и ласково потрепал по плечику:

— Ладно, забудем. Я простил тебя. Ты ведь глупенькая ещё…

Большие стенные часы пробили, как положено, когда Зиночка была уже в постели. Она долго ворочалась, потихоньку плакала; но наконец сон сморил её.

…А утром она поднялась совсем прежней: аккуратной, подтянутой и дисциплинированной.

— Доброе утро, доченька! Как спалось? — засиял ей навстречу свежей улыбкой отец.

— Спасибо, папа, хорошо.

Она спокойно посмотрела в глаза родителю открытым взглядом и отчётливо подумала: «Как я тебя ненавижу!»

На благо и во имя

Только не надо нервничать!.. Диана уже пришла в себя и спокойно обдумывала ситуацию. Да-да, докладная записка!

Ручка быстро побежала по бумаге:

«Директору… школы… учителя Малько Д.И. …Довожу до Вашего сведения…»

Вот пусть теперь Гордунова попляшет! «Не видать ей медали как своих ушей, не будь я Малько!» — удовлетворённо усмехнулась Диана, ставя жирную точку.

…Конфликт был давний, ещё с прошлого года. Забыть, плюнуть и растереть. На одной из контрольных (списывают ведь, лодыри!) Диана Ивановна перехватила записку от Гордуновой к выдающемуся двоечнику Серёжке Крылову. Смазливый тип, но лентяй — поискать! Когда-то, в младших классах, даже, говорят, был отличником, во что сейчас верилось с трудом.

— Гордунова, это что за благотворительность?! — возмутилась учительница, когда белый квадратик уже, казалось бы, благополучно перекочевал к Крылову.

— Дай сюда! — она подошла к юноше и решительно протянула руку.

— Диана Ивановна, это не шпаргалка. Честное слово! — покраснел Крылов.

— Да-а? А что, по-твоему? — рассердилась математичка. — И вообще, Гордунова, если не хочешь, чтоб я тебе работу не зачла, прекрати эти штучки! Не ожидала от тебя.

— Диана Ивановна, отдайте! — потупилась Гордунова, тоже красная, как малина. — Это действительно не шпаглагка.

— Да вы что, за дурочку меня оба держите, что ли?!

Класс заинтересованно молчал. Диана Ивановна ловко выхватила послание из рук зазевавшегося парня. Он рванулся было забрать, но не успел.

— Диана Ивановна, не читайте, это не вам! — не на шутку разозлился Крылов. Он встал и выпрямился во весь свой немалый рост и смотрел на учительницу то ли с мольбой, то ли с ненавистью; сразу и не поймёшь.

Но Диана уже развернула записку. Действительно, никакой математики. Но не менее увлекательно, ничего не скажешь.

— Лучше отдайте, а не то… — Крылов шагнул к ней, сжав кулаки.

— Нет, милый мой, ты не будешь мне указывать! «Серёжка, я тебя тоже люблю!» — прочла она нараспев, нехорошо улыбаясь. — Да что вы знаете о любви, сопляки?

И добавила снисходительно:

— А если уж и любить, Гордунова, то кого-нибудь более достойного. Зачем же до Крылова опускаться?

И вот тут-то (об этом потом все рассказывали по-разному) тихая и примерная Гордунова тоже встала, подошла к учительнице и влепила ей пощёчину. Или нет, она сначала что-то сказала. Ну что-то вроде: «Самое страшное — это опуститься до Вас!»

И выскочила из класса. Вот это была мизансцена!.. Нечто доселе невиданное и неслыханное в истории школы! Ладно, если бы Крылов! — по нём давно тюрьма плачет. Но Гордунова???

Контрольная, конечно, сорвалась, потому что три секунды спустя в коридор выскочила сама Диана Ивановна.

— К директору поскакала! — в этом ни у кого не было сомнений.

— Ой, что будет!!! — запищала Барсукова. Да, что-то будет. Мало не покажется.

Наташу Гордунову в классе любили: не задавака и не кривляка, всегда всех выручает. Но были и такие, кто тихонько радовался: так ей и надо! Тоже мне, умница-разумница; теперь перестанут, наконец, без конца и края её в пример ставить.

…А окончилось всё почти буднично. Девочка несколько дней не ходила в школу, а потом в кабинет к директору пришли родители-Гордуновы; тут же вызвали и Диану Ивановну. Дело разбиралось при плотно закрытых дверях, и даже всезнающая секретарша Аллочка не смогла ничего разъяснить любопытному коллективу. И Диана (обычно — очень словоохотливая, до тошноты) сказала только:

— Гордунова извинилась, и я её простила.

Это подозрительное немногословие вызвало в свою очередь кучу кривотолков и домыслов, но всё шло тихо, и тема надоела, стала забываться и канула в прошлое. А теперь, после летних каникул, и подавно.

Гордунова благополучно перешла со всеми своими отличными оценками в выпускной класс, и всё пошло по-прежнему. Крылов ушёл в какое-то училище (мог бы, кстати, и раньше это сделать; зачем было протирать штаны в десятом целый год?)… Да, всё успокоилось.

Уже март. Не успеешь оглянуться — там и выпускной. В этом учебном году Диана ивановна благополучно прошла аттестацию, получила наконец высшую категорию. Пришлось, конечно, потрудиться, но Малько всегда знала, что добьётся своего.

Да, директор её недолюбливает, это есть. Но зато с завучем, Людмилой Борисовной, они живут душа в душу. А всё почему? — а потому что Диана Ивановна умная! Нет такого праздника, чтобы она Людмиле Борисовне подарочек какой-нибудь не сделала; иногда — пустячок миленький, но приятно.

В этой школе от завуча зависят все и всё, а директор — он что? Неплохой хозяйственник, знающий географ, и всё. До ума и размаха Людмилы Борисовны ему далеко, и, если говорить правду, то и школой-то руководит она, а не он.

Было яснее ясного: вот уйдёт директор на пенсию (пару лет всего осталось), и Людмила Борисовна по право займёт это место. Больше некому!

Вот к ней-то и начала Диана Ивановна подъезджать, когда замечтала о высшей категории. Но, спасибо, Людмила Борисовна отнеслась с пониманием: и на уроки не очень-то ходила, и не придиралась, и отзыв с характеристикой подписала самый лестный.

И стоило это всё не так уж дорого; со временем всё равно окупится. Сблизилась очень Малько с завучем; та её «на чай» каждый день зовёт к себе в кабинет.

Посидят, поговорят. (У Дианы всегда есть и кофе хороший, и конфеты приличные). Внимательно слушает Диану Людмила Борисовна, вопросы иногда задаёт. Мол, что да как у нас в коллективе? Любит просто быть в курсе всех дел, как и положено хорошему руководителю. Диана Ивановна на разговор не скупится, да ещё и догадками своими поделится. Не зря Людмила Борисовна очень ценит Малько; на всех совещаниях обязательно найдёт повод её похвалить.

Про эти «чайные совещания» знают все, и стараются, чуть только Малько появляется в учительской, говорить мало и осторожно. Но Диану Ивановну не проведёшь! И из молчания, и из недоговорок она всегда умеет сделать точные выводы. И сразу — в уши родному завучу!

И ещё — умеет Диана Ивановна хорошо говорить. Ну и что, что математик, — а любой филолог позавидует! Недаром поручает ей Людмила Борисовна самые ответственные выступления, а в прошлом году предложила именно её послать на конференцию от школы.

Уж там учительница блеснула! И не по бумажке, между прочим, выступала, а подготовилась как следует. Это она ещё школьницей научилась, когда была комсоргом класса; в те далёкие времена. Ох и давно дело было; вот-вот уже Диане пятьдесят «стукнет»…

Судьба Малько сложилась неплохо, и в личной жизни тоже — полный порядок. Вот и скажите теперь, что выходить замуж по расчёту — это плохо! Плохо, если расчёт был неправильный, а Диана Ивановна, как учитель математики, считать умела отлично. И сына хорошо воспитала, что и говорить. А всё почему? — умела всегда найти те самые нужные слова, за которые и до сих пор зовут её на трибуны.

И классные часы у Малько — самые лучшие, все знают. Хоть сейчас — любого проверяющего. Темы: одна в одну, все нужные и актуальные. У Людмилы Борисовны даже мысль недавно появилась: послать несколько разработок Малько в учительский журнал.

…Ох, жаль, что Гордунова — не из её «родного» класса! Ей бы это так не прошло… Ничего-ничего, дайте срок. Каждый ответит за своё.

Не забыла ведь Диана Ивановна, ничего не забыла: директор тогда встал на сторону родителей Гордуновой; заявил, что Диана поступила жестоко и бестактно. Хотя, сказал, и Наташа — тоже хороша. Заставил девочку извиниться; а она — даже с радостью. «Простите, Диана Ивановна, я поступила гадко».

Диана приосанилась было и уже приготовилась ответить (что-то вроде учительской чистоты и высоты; короче, во имя и на благо). Но директор совершенно напрасно её прервал и добавил, что и ей — тоже неплохо было бы извиниться. Поневоле пришлось. Но ничего, всё ещё впереди.

Диана Ивановна втайне гордилась тем, что никогда ничего не прощала. Не умела. Но считала это признаком большой внутренней силы. Подозревала (и не зря!), что и Людмила Борисовна — женщина такого же склада, и это лишь возвышало завуча в глазах Малько. Математичка беспощадно отнимала перемены у детей, если что-то не успела на уроке. И это, конечно, тоже считала «во благо»:

— Я не имею никакого морального права недодать учебный материал!!

Диана Ивановна умела «создать большой объём при незначительной массе», то есть всегда казалась тем, кем хотела казаться, умело скрывая свою примитивность. Она жила буквально в двух шагах от школы (из окна учительской отлично просматривался её подъезд), и умудрялась два-три раза во время уроков смотаться домой: присмотреть, как там машинка-автомат стирает бельё, ну и ещё что-нибудь по мелочи. Разве не молодец? И муж всегда хвалил за ловкость и экономию времени. Не то что у других: вертится целый день по дому, а на себя — и десяти минут не найдёт. Противно.

…Дождалась таки Диана Ивановна своего часа, дождалась! Случай помог (и смекалка — тоже).

Недели три назад пропал у неё из сумки кошелёк (в том классе, где училась Гордунова). Кошелёк был старенький, потертый, смотреть не на что; к тому же — пустой. Но Дина Ивановна, обнаружив его отсутствие, разъярилась не на шутку. Это что же, кто-то рылся в её вещах??

Она устроила допрос вместо урока, но нечего не добилась. «Не брали!» — и всё тут, талдычили все как один. А на перемене, когда она вскочила в учительскую с этой сенсацией, то захлебнулась от неожиданности: кошелёк преспокойно лежал на её рабочем столе, рядом с зонтиком и перчатками.

Ну да, сама положила и забыла. Склероз, что ли, уже начинается?.. Но, однако, о находке детям не сказала. Нутром учуяла: пригодится.

Через пару дней — уже удачно сыграла (помня свои эмоции и гнев), что на этот раз пропала помада, очень дорогая.

— В вашем классе завёлся вор; вот что я вам скажу, милые мои! А точнее, не вор, а воровка, судя по помаде. Не понимаю, как может эта девушка так поступать; неужели муки совести ей незнакомы? Я молю Бога, пока не поздно, чтоб она раскаялась. Это скользкий путь, запомните! Такие люди быстро скатываются на самое дно общества! Дети, давайте найдём, кто это сделал, и протянем ей руку помощи, спасём её от самой себя!

(Надо же, чуть не зарыдала от восторга и умиления! Молодец, всё по плану).

Позавчера — снова «спектакль» (и на всякий случай — поплакала в учительской):

— Ну вот, теперь ещё и брелок мой любимый пропал, а это ж подарок!!

…Итак, подготовка к главному дню благополучно завершилась, и сегодня настал «час икс». «Время собирать камни!» — внутренне ухмыльнулась Диана Ивановна.

Перед её уроком в 11-А сегодня была физкультура. Диана Ивановна осторожно заглянула в кабинет: так и есть; всё, как обычно. Старшеклассники оставили сумки в дальнем углу класса, они так всегда делали.

Портфель Наташи Дина Ивановна знала «в лицо», и осуществить свой план учительнице было совсем не трудно. Пять секунд — и «мобилка» Малько уже надёжно лежала на самом дне сумки Гордуновой, под толстой пачкой тетрадей.

На перемене Диана Ивановна немного нервничала и даже не пошла сегодня «пить чай» к Людмиле Борисовне («Извините, очень болит голова! Я потом приду, ладно?..»), но, однако, взяла себя в руки. Зло должно быть наказано, и она это сделает!

Вот, наконец, и урок. Проверка домашнего задания, опрос по теории… Диана Ивановна слушала невнимательно, впол-уха, кивая автоматически; её била мелкая дрожь.

— Извините, дети, я выйду на минуту. Мне что-то нехорошо. Решайте пока № 49, страница 118.

Она быстро прошла в канцелярию (отлично, Аллочки нет!) и набрала домашний номер. Сын дома.

— Павлик, это я. Позвони мне через пять минут на мобильный. Нет-нет, говорить не будем. Я проверяю сигнал; барахлит чего-то.

Диана Ивановна вернулась в класс, присела к столу. Старшеклассники спокойно писали. Минута, вторая… Ну!!!

Раздалась знакомая мелодия. Зазвучала довольно тихо, но Малько ждала, поэтому услышала сразу. К тому же — Наташа была совсем рядом, за первой партой.

— Ой, кажется мне звонят! — Диана Ивановна открыла сумку. — А где же телефон?.. Ничего не понимаю!..

— Диана Ивановна, это не у Вас! — сказал Свистунов. — Это у Наташи, кажется.

— Свистунов, это МОЯ мелодия! — закричала математичка. — И к тому же, я не вижу на месте своего мобильного! Что, опять??? Это уже переходит все границы! Гордунова!!! — подскочила она к девушке. — А ну-ка, открывай портфель!

— Диана Ивановна, но это абсурд, — спокойно возразила девушка. — Я ничего у Вас не брала!

— Абсурд — это то, что я до сих пор верила тебе, Гордунова! Открывай сумку, я сказала!!

Она выхватила портфель Наташи и, запустив в него руку, сразу же «нашла» телефон.

— Вот и выяснилось всё, моя милая. А теперь будь так любезна, верни также кошелёк, помаду и брелок! Или они у тебя дома?

И тут как раз прозвенел звонок с урока.

— Ну что ж, все свободны. И ты, Гордунова, ПОКА свободна. А я сажусь писать докладную. Не думала, что ты скатишся до воровства. Оказывается, у тебя мелкая и мстительная душонка, Наташа…

Гордунова всё ещё пыталась объясниться с учительницей, но Диана Ивановна и слушать не желала. Она так вошла в роль, что, глядишь, и до инфаркта было недалеко. Наташа вышла, опустив голову.

«Беги теперь, дорогуша, за своими мамами-папами, беги. Посмотрим, как они будут слушать, что их доченька — просто воровка!»

Итак, докладная готова. Но сначала — Малько бросилась к Людмиле Борисовне. Тут надо по-умному: завуч тоже не любит Гордунову. Диана Ивановна знала причину: дочь самой Людмилы Борисовны еле-еле тянула на хорошистку, да и то потому, что учителя просто боялись поставить ей меньше. Себе дороже, знаете ли; пусть уйдёт с хорошим аттестатом, а там жизнь сама расставит всё по местам.

Завуч заметно оживилась, услышав «новости»:

— Вот это да, кто бы мог подумать. Значит так, никакой медали! Хватит Гордунову за уши тянуть. Ведь, если честно признаться, Диана Ивановна, ей оценки все завышают. Привыкли, что она отличница, вот и тащим на свою голову. А зачем? И к тому же — воровка, как выяснилось. Вляпается куда-нибудь, и сразу кинутся: а в какой школе она училась? Ах, она у вас ещё и с медалью? Сгорим ведь от стыда, как вы думаете?!

— Людмила Борисовна, я снова не устаю удивляться вашей дальновидности!

— Что вы, дорогая, это простая осторожность. За школу обидно, вот и всё. Не для того мы так стараемся и «пашем», чтоб потом полоскали нас во всех газетах. Идите, Диана Ивановна, и скажите учителям, что сейчас будет срочное совещание. Всё-таки у нас ЧП!

…Все были «за». Во имя и на благо.

Свой в доску

Пошёл уже третий месяц, как Геннадий Геннадиевич (он же — «Ген Геныч») работает в этой школе, будь оно всё неладно…

Говорила же ему мама:

— Геночка, зачем тебе это надо?

Говорила! Нет, не дошло: возомнил себя педагогом!

Ген Генычу сейчас едва только перевалило за двадцать, но он изо всех сил старается казаться старше. Должность обязывает. Историк всё-таки!

…Вот остался бы на кафедре — и всё. Ведь предлагали… А теперь — поздно, изволь сеять разумное, доброе и вечное. Пожизненно?..

Но ничего, он найдёт выход. Мужчина он в конце концов или нет?! И на Сашку Ломова найдёт управу, дайте срок! Все уроки срывает, мерзавец!

Ген Геныч вскочил и нервно забегал по комнате. Ну что он им сделал, что?! Детки клетке какие-то!

…А неприятности у молодого историка начались сразу, буквально второго сентября. Директриса представила его классу:

— Вот, дети, наш новый учитель истории, Геннадий Геннадиевич Кочетков! Он окончил университет с красным дипломом, много знает. Так что вам, ребятки, будет с ним интересно; прошу любить и жаловать!

И ушла, шепнув напоследок: «Ну, ни пуха, ни пера». Надо было её послать к чёрту, может, по-другому бы всё вышло. А он — «спасибо, Ирина Петровна»!

Ушла — а он остался торчать у доски, как болван. Стоял, смотрел и молчал.

— Садитесь, Геннадий Геннадиевич! — хмыкнул долговязый тип со второй парты. Ненавистный Ломов, как потом выяснилось.

Это был не урок, а комедия какая-то!.. Сначала Гена прочитал список вслух, стараясь хоть кого-нибудь запомнить (а их — почти три десятка!), потом начал что-то объяснять, робко и тускло, не отрывая глаз от конспекта…

— Геннадий Геннадиевич, — влез Ломов, — а давайте-ка, лучше о себе расскажите. Ну, для большего понимания!

Юный учитель растерялся:

— О себе?.. Хорошо, давайте…

Но о себе — ничего особенного не сообщалось: родился, учился, ещё не женился…

— И что, это всё? — не отставал Ломов. — Ну а что-нибудь «крутое» у вас было?

И тут неожиданно для себя Гена брякнул:

— Было. Я служил в десантных войсках.

Соврал — и обомлел. Зачем?! Но класс уже загудел одобрительно:

— О-о-о!!

— И что, приёмчики какие-нибудь знаете?

— А покажете?!

— А скажите, вы…

— Стоп-стоп, ребята! Всё покажу и расскажу на перемене, если сейчас дадите хорошо урок провести. Всё зависит от вашей дисциплины.

Веско сказал, внушительно. Молодец! На секундочку вдруг представил, что он и в самом деле — всё испытавший боец, с таким опытом за плечами, что ой-ой-ой!

Остаток урока прошёл довольно благополучно: слушали, записывали, почти не шумели, и Гена успокоился, почувствовал себя уверенней.

Но как только прозвенел звонок, молодого педагога тут же окружили мальчишки, во главе с Ломовым.

— Покажите что-нибудь, Геннадий Геннадиевич, пожалуйста!

Историк пытался отговориться, что, мол, его приёмы — это секретное оружие. Нельзя разглашать. Он даже подписку такую давал, понимаете?..

— Ну что-нибудь простенькое, обычное!

…Не выпускают. Что ты будешь делать?..

— Ладно, — к счастью, Гена действительно знал один интересный захват. Брат научил.

— Вот ты… как тебя? Саша Ломов, кажется? Иди-ка сюда. Становись! Нападай на меня сбоку!

И как это вышло, историк даже сообразить не успел. Ломов действительно напал и в три секунды заломил «десантнику» обе руки назад.

— Стой, Ломов, подожди, так нечестно! — брыкался педагог.

— Против Ломова нет приёмова! — захохотал толстый «рыжик».

Геннадий Геннадиевич, красный и потный, наконец высвободился и попытался всё же объясниться:

— Да ты неправильно напал, Ломов!

Но после первого «нападения» лучше не стало: пришлось уже подниматься с пола. И костюм выпачкал…

Возвращался историк в учительскую с мерзкими ощущениями, да надо было ещё и отговариваться: «Упал!..»

Учительницы дружно бросились хлопотать вокруг его измызганного рукава, но настроение было всё равно испорчено. К тому же Ломов быстро всё растрепал по школе, не жалея красок:

— Да я его только чуть задел, а он аж до батареи доехал; еле успел очки поймать!

Так что третьего сентября к кличке «Ген Геныч», которая возникла сразу, тут же добавилась вторая: «Десантник». Но это было только начало Генкиных бед. Как он ни бился, как ни старался — ни в одном из классов (а ему дали все восьмые и девятые) он не мог добиться хотя бы тишины на уроке, не говоря уже ни о чём другом.

Он злился, кричал, бегал за завучем: всё напрасно, Стоило завучу выйти — и всё начиналось сначала, и ко всему прочему один остряк из восьмого «А» благополучно перекрестил его ещё и в «Гингемыча». Кличка тут же понравилась: действительно, нервный историк чем-то напоминал злую волшебницу Гингему из знаменитой сказки.

Проблемы нового учителя секретом не являлись (как, впрочем, и в любой другой школе), и директриса дружески посоветовала молодому коллеге:

— Геннадий Геннадиевич, походили бы вы на уроки наших опытных учителей. К Тепловой, например. У неё — дисциплина! Присмотритесь, что да как…

Историк совет принял. Он и сам уже хотел. Надо же искать какой-то выход!

Урок Тамары Константиновны Тепловой его поразил. Потряс! А ведь посмотреть на неё — сразу и не скажешь, какая в ней… силища, что ли? Маленькая, сухонькая, совсем седая; голос — тихий. По-старомодному вежливая, незаметная.

А оказалось!.. Гена смотрел и поражался: все слушают, пишут… Ломов — Ломов! — руку тянет… Да и интересно было, что тут говорить. Шёл на урок — думал: физика, скука смертная. Хотел просто глянуть, как она с этими лоботрясами уживается? А просидел с открытым ртом, как пацанёнок. Тамара Константиновна и с повторением справилась быстро, и новый материал втолковала умело и доходчиво (Гена — тут же понял!), и пошутить нашла минутку… И всё как-то к месту, здорово и ловко. Оценок поставила много (и справедливо!).

Двоек — две штуки влепила, но совершенно не обидно. И тут же назначила лентяям дополнительное домашнее задание, чему они даже обрадовались (дала шанс «закрыть» последнюю оценку!).

«…Значит, надо… полегче, что ли, — сделал вывод историк. — Пошутить вовремя, факты какие-то интересные ввернуть…»

Весь вечер он вдохновенно готовился, даже мама с надеждой спросила:

— Ну что, Геночка, втянулся наконец?

Но следующий день снова показал, что Геннадий Геннадиевич не сдвинулся с места ни на йоту. Мука, да и только!.. День получился суетной, нервный, и особенно «достал» всё тот же класс, в котором учился Ломов. Да, в общем, и не в Ломове дело, — все они хороши. Что, что, что им надо? Ведь такой материал подготовил!.. И анекдот рассказал…

…Вечером историк решил куда-нибудь сходить, расслабиться. И заодно подумать: куда уходить. А что уходить надо — сомнений больше не осталось. Права мама, права… К себе в музей поможет устроиться, и забудется эта чёртова школа как страшный сон.

В кафе, куда в конце концов зашёл Гена, было пусто, и это даже понравилось. Не хотелось ни с кем сегодня общаться, и Геннадий Геннадиевич сел за дальний столик в углу, заказав себе пиво с любимыми орешками. Только устроился — как на пороге возник Ломов, а с ним — «знакомые всё лица».

«О!!!» — внутренне простонал Кочетков. Ему тут же захотелось сморщиться, испариться, исчезнуть; но не успел.

— Геннадий Геннадиевич!! — завопил Ломов, и вся компания немедленно заняла стулья рядом с учителем. — Отдыхаем? И можно с вами?

— Пожалуйста, — вяло предложил историк, думая только о том, как бы ему сейчас уйти, не теряя собственного достоинства. Начал было даже подниматься, но вдруг его осенило:

— Слушай, Ломов! — взмолился он. — Давай, наконец, поговорим в неофициальной обстановке. Ну что я тебе плохого сделал, а? И вам, ребята, тоже?

Он говорил долго и задушевно. И про то, что он учился-учился, а теперь не знает, зачем; и про нервы свои испорченные; и про то, что он — молодой ещё. Получалось жалобно.

— Мы ж ровесники почти, ребята! — ныл историк. — А вы мне все уроки срываете… Не по-товарищески это!..

— Да? Ну давай дружить, Гена, — примирительно протянул Ломов.

Геннадий Геннадиевич растерялся: «Гена» и «ты» не входило в его планы. Однако радостно согласился:

— Давай, Сашка, давай! Но только при всех, в школе, — на «Вы». Ладно?..

— Ладно, Гингемыч. Наливай, запьём дружбу! Да, пацаны?

Историк на радостях щедро угостил всю компанию, а домой вернулся совсем уже осчастливленный.

…Скоро все знали, что историк — парень что надо, свой в доску, и его авторитет среди учеников вырос.

Только вот с уроками — проблем почему-то прибавилось, а не наоборот. Гена и сам не заметил, как постепенно подчинился воле старшеклассников, которые требовали только хороших оценок («Гингемыч, ты друг или нет??»); а уроки всё больше напоминали развлекательные посиделки. Историку надо было буквально из кожи вон лезть, чтобы втолковать хоть какой-то учебный материал: новые «друзья» просили бесконечно «чего-нибудь интересненького», а вели себя тихо лишь тогда, когда учитель начинал пересказывать какой-нибудь боевик.

Гена всё ещё утешал себя, что боевики и детективы — это для «разбавления» скучных сведений и дат, но и сам не заметил, как на уроках истории от самой истории почти ничего уже не осталось…

Зато на переменках старшеклассники (и даже те, которых Геннадий Геннадиевич не учил) от души хлопали его по плечу и вели разговоры на равных. И девочки из одиннадцатого класса спокойно и непринуждённо называли его в лицо «Геночка», стремясь понравиться учителю.

В конце января Кочеткова вызвала директрисса:

— Ну, как успехи, Геннадий Геннадиевич? Хорошо? Вот и прекрасно. Я, знаете ли, пока не контролировала вашу работу; давала втянуться. Но со следующей недели — ждите в гости и меня, и завуча.

Генка расстроился. Поделился с Ломовым, и тот успокоил:

— Гингемыч, не парься. Готовь свои конспекты — а мы не подкачаем. Не дрейфь, дружбан, я своих в беде не бросаю!

Первый визит завуча прошёл на «ура»: историк заранее раздал друзьям вопросы и ответы, и урок прошёл гладко. Гену похвалили, но, однако, сделали замечание:

— Уж очень, очень заученно дети отвечают, дорогой Геннадий Геннадиевич! Зачем вы заставляете их зубрить учебник? Надо, чтобы ученики умели говорить и от себя, понимаете?

Потом были ещё четыре-пять уроков с директрисой на задней парте, и все остались довольны: замечания старших молодой педагог, кажется, учитывал.

…Вот всё и уладилось, к общему счастью. Скоро экзамены, но Кочетков спокоен: дружба есть дружба. Все ученики знают, кто какой билет вытащит (уже обо всём договорились и отрепетировали до мелочей; на каждом уроке тренируются «билеты тянуть» — это чтоб потом сбоев не было). В результате — ожидаются прекрасные оценки.

Разве Гингемычу что-нибудь жалко для друзей, а?..

Размазня

— Нет-нет, это невозможно! До свидания! — отец кладёт трубку на рычаг и иронически смотрит на Люсю. У девочки в глазах стоят слёзы.

— Что, опять сопли распустила? — злится отец. — Можно подумать, что я неправду сказал!

Завтра опять весь класс над ней потешаться будет, — думает Люся. — И первая — Инка… А ещё — Инкина мамочка, которая явится ни свет ни заря: завтра ведь канун 8 Марта, и родительский комитет купил для классной что-то дорогое (как всегда, в общем); а Инкина родительница — Лидия Антоновна — самый активный член комитета.

Это как раз она сейчас звонила: где, мол, Люсенька? Почему не пришла? Все девочки собрались, только её ждём. А папа ответил: невозможно…

…Ещё в понедельник тётя Лида приходила в школу, таинственным голосом попросила остаться после уроков всех девочек. И предложила:

— Девчонки, а давайте-ка вашей любимой классной руководительнице сюрприз устроим, а?

— Так ведь сдавали уже, Лидия Антоновна! — возмутилась вечно чем-то недовольная Анечка Осипенко.

— Не про «сдавали» разговор, Анюта! — приосанилась мамаша. — Давайте вечером, перед праздником, наведём в классе такой порядок, чтоб Марина Григорьевна ахнула! Мысль, а?

Мысль-то, может быть, действительно неплохая, но кому хочется переться в школу вечером, да ещё и на уборку?..

— Да ну-у-у! — без всякого энтузиазма протянула Света. — Всё равно ведь не все придут, а я что — крайняя?!

— Вот и давайте договоримся, чтоб пришли все, абсолютно все! — не сдавалась тётя Лида. — В классе десять девочек, причём довольно взрослых! К тому же, вместе со своей дочерью приду и я, — это уже одиннадцать. Девчонки, работы всего на каких-то два часа, а Марине Григорьевне будет приятно!

— А что тут делать? — не сдавалась Анечка. — И зачем? И так каждый день в классе дежурим.

Но Лидия Антоновна убеждать умела. Да и как это «нечего делать»?! — парты все размалёванные, занавески давно несвежие; и, кстати, неплохо было бы и под доской подбелить (ну, это Лидия Антоновна однозначно берёт на себя).

— Так что захватите вёдра, тряпки и метёлки, девочки. Порошок и известь я принесу сама. Жду вас в классе в 18.00, в четверг!

Идти, конечно, никому не хотелось. Тоже мне, нашла добровольцев на принудительных началах! Хочет — вот пусть сама и «пашет» вместе со своей Инночкой, ябедой и сплетницей! Но Лидия Антоновна непослушания не простит, в этом уже многие убедились. Вечно она что-нибудь выдумает или навяжет!.. Да не просто так, а с лозунгами. Вот и сейчас:

— Отказаться — это просто преступление, девочки! Ведь Марина Григорьевна для вас времени не жалеет; настоящий фанатик своего дела!

…Что фанатик — так это точно; нет от неё покоя никому. Мало того, что сама в школе торчит чуть не сутками, так и других «грузит» по самое некуда. Уж на что Вовка Великанов — любитель английского, а и тот злится. Ни меры, ни степени, одним словом. Поговаривают, что от неё и муж поэтому ушёл… А теперь она одна осталась — так вообще из школы не выгнать; хоть бы в день этой пресловутой уборки до ночи не засиделась, а то ведь придётся ждать, пока уйдёт. Тётя Лида так просто не уймётся; тоже — фанатик не из последних.

И Люся, конечно, не может не пойти. Она сказала про «сюрприз» маме, и та недовольно буркнула: «Иди». Но папа, когда услышал новость, категорически восстал:

— Это ещё что за беспредел?! Не пойдёшь.

Люся похолодела. Бог с ней, с Лидией Антоновной; девочки её и без «активистки» заклюют! Сказано же было: все — значит, все.

— А я сказал: нет! — отрезал отец. — Нечего ходить позориться! Дома всё у тебя тяп-ляп, лишь бы отстали! А туда пойдёшь лоск наводить?? Это, милая моя, тоже заслужить надо!

А Люся, значит, опять не заслужила. Она вообще редко «заслуживала»: что бы девочка ни делала, по мнению отца, это называлось «из рук вон плохо». Люсе исполнилось уже шестнадцать, и она отлично знала, что такое готовка, стирка, глажка и так далее. Родители этим непомерно гордились:

— Вот выйдет замуж — поймёт, что должна нас благодарить. Уж кто-кто, а мы свою девочку превосходно к жизни подготовили. Всему научили!

«Маме надо помогать!» — эту истину Люся услышала так давно, что и забыла, когда. Вот с тех пор и помогала. Отец, который в доме руководил всем, назначил ей два постоянных дня для «большой уборки»: вторник и пятницу. В эти дни в Люсины обязанности входило «вылизывание» всей огромной квартиры (полы, ковры, шкафы, окна), а также — «лёгкая постирушка» (того, что накопилось к этому дню в большой корзине для белья). Остальное время считалось «выходным», если не учитывать того, что посуда — всегда и после всех — мылась только Люсей, и никем иным.

Другое дело, если в «уборочный» день Люся отнеслась к своим обязанностям недостаточно хорошо; тогда отец назначал наказание: следующий день — становится уборочным уже автоматически, из принципа. Или если очень плохо — то два дня. А там, глядишь, снова пятница… Короче говоря, редкий день оказывался свободным.

Придираться папа умел («На пользу!!»): то полировка плохо блестит, ло люстру забыла протереть… Девочка еле-еле вытягивала на хорошистку, ведь времени на уроки оставалось всего ничего; поэтому считалась и дома, и в школе — «так себе», среднего ума. Если б не ёё изумительная память — в отстающих, наверное, ходила бы.

Люся всё время жалела, что нет у неё ни сестрёнки, ни братика. Было бы с кем разделить тогда ненавистный домашний труд…

— Мы тебя кормим, поим, одеваем, родная, — ворковала мама, поручив Люсе очередное дело. — Ты должна это понимать и по мере сил привносить свою лепту.

Самой маме «привносить» было ужасно некогда, как, впрочем, и папе. «Да ладно, пусть так, — думала часто Люся. — В принципе они, наверное, правы. Но хоть бы «спасибо» разок сказали, а то всё плохо да плохо…»

Да, Люсины кухонные изыски оставляли желать лучшего, но, что ни говорите, а первое — второе — третье (да ещё и пирожки, если успеет!) девочка всегда готовила, стараясь.

Мама с папой, пропадая на работе до самого вечера (отсюда — и заработки приличные!), еле-еле находили время, чтоб слегка осведомиться у дочери:

— Ну, как дела в школе?

Услышав неизменное «хорошо», папа быстро и привычно, пробежав по комнатам, делал свои замечания по уборке (может быть, завтра — удастся отдохнуть?.. Вряд ли…), и семья дружно ужинала.

Затем — родители шли к телевизору и к свежей прессе, а Люся отбывала последнюю вахту — мытьё вечерней посуды, — размазывая по щекам тихие слёзы из-за «снова отвратительного ужина».

А её так и звали в классе — «Размазня». Очень подходяще, ведь она всё везде «размазывала»: и слёзы свои непонятные, и ответы у доски… И даже толком не общалась ни с кем и не дружила; а так, тоже размазывала. Кличка настолько девочке подходила, что даже мама — и та всё чаще и чаще говорила о ней: «Наша размазня».

Родители Люси были люди интеллигентные, много читающие. Люся тоже с удовольствием читала бы побольше, если б время появилось, а так — только урывками, и всё.

— Наша размазня в вуз не поступит! — была уверена мама. — Хорошо, хоть всё умеет; пристроить её куда-нибудь поваром, что ли?

Иногда в дом приходили гости: тоже все сплошь интеллигентные, интересные люди. Они много спорили о музыке и живописи, о свежих литературных новостях. Люсиной обязанностью в такие вечера было подавать гостям кофе и бутерброды, и она еле поспевала заправлять кофеварку новыми зёрнами.

— Люся!!! — то и дело слышалось из комнаты. Проклятый кофе, как назло, постоянно заканчивался то у Алексея Петровича, то у Сергея Ивановича.

Когда наступала весна, перед своим Днём рождения мама всегда затевала генеральную уборку, подключая сюда и папу. Отец должен был вынести два тяжеленных ковра на улицу и выбить их. Причём мама каждый год патетически восклицала:

— Слава Богу, что у нас в доме есть мужчина! Нам с дочерью такие тяжести поднимать нельзя!!

Отец благополучно выносил и заносил «такие тяжести», сам развишивал их на большой «ковровой» перекладине во дворе и торжественно вручал выбивалку Люсе:

— Ну-ка, покажи, понимаешь ли ты толк в чистоте!

Примерно по полчаса на каждый ковёр — и отец оставался доволен. Это был тот самый редкий случай, когда похвала всё-таки срывалась с его скупых уст:

— Молодец, дочурка! Хозяйка!

Тогда же, по весне, наступал и «период преферанса», как называла это мама. Но относилась к явлению в общем-то беззлобно; даже наоборот, с оттенком некоторой гордости:

— Мой Семён никогда «налево» не ходил и не пойдёт, потому что я его понимаю! Хочет с друзьями за картами посидеть — да пожалуйста, хоть целую ночь! И мне спокойнее…

Они действительно засиживались до утра, и поэтому Люся так не любила весну: кофе и бутерброды нужны были всю ночь. Летом преферансники благополучно «рассасывались» по курортам, значительно облегчая жизнь девочке.

Вот и сегодня — Люся в душе подозревала, что папа не пустил её в школу именно из-за преферанса: вот-вот подойдут друзья-приятели. Вчера ещё хотели, да сорвалось.

Поэтому он объяснил нетерпеливой Лидии Антоновне, зло вопя в трубку:

— Нет, уважаемая, не ждите. Люся наказана. Она сегодня дома не всё выполнила, что мама просила. Вы уж там обойдитесь как-нибудь без неё… Что? Да бросьте, Лидия Антоновна, от неё толку — ноль. Руки как из задницы, по три раза за ней переделываем.

Вот так. («И слюни подбери!»).

… — Ну вот!! — торжествовала Осипенко. — Я так и знала, что не все придут!!

— Брось, Анька, — вмешалась добрая Курочкина. — У Люськи папаша — не дай Бог. Ей и так — дыхнуть секундочки нет. Справимся и без неё.

— Ага, — психовала Осипенко. — Я ей выскажу всё равно! Тоже мне!..

Лидия Антоновна, тоже немного повозмущавшись, всё же сказала:

— Ладно, что языками зря чесать? Давайте работать.

Она чётко и толково распределила участки деятельности.

— А занавески? — прищурилась Аня. — С ними не успеем. Если я, например, сегодня возьму простирнуть — это только утром повесить можно. Не впишемся!

— Ничего! — у Лидии Антоновны был план. — В моей автостиралке их можно провертеть и сразу высушить. Инночка! — окликнула она дочь. — Снимай этот тюлевый кошмар, беги домой и сделай. Да!! Не забудь утюг прихватить, тут сразу отгладим и повесим.

Занавески быстро сняли, и Инночка действительно умчалась.

— Ишь, самая хитросделанная нашлась, — яростно шепнула Осипенко Курочкиной. — В машинку сейчас забросит — и всё! И руки чистенькие, и дело готово! А мы тут…

Курочкина сразу кивнула: да, это тебе не парты изгаженные порошком отдраивать.

Работали почти до девяти. Лидия Антоновна поспевала и командовать, и белить. Но зато класс сиял, как новый пятак. Тут подоспели и занавески, и когда они, отбеленные и отутюженные, вернулись на место, девочки ахнули:

— Ух ты-ы-ы!!

— Ну вот видите, девочки, и самим приятно! — чуть ли чуть ли не раскланивалась Лидия Антоновна. Хорошо, короче говоря, получилось. И настроение назавтра у всех было отличное. У Марины Григорьевны — так вообще эйфория. Даже расплакалась:

— Девчонки, дорогие мои!.. Спасибо!!

И бросилась каждую целовать-обнимать: «С праздником женским вас, хорошие мои!»

И Люсю тоже поцеловала. Не знала же она, что та вчера не явилась!

Это ей потом Лидия Антоновна поведала. И, между прочим, без всякой злобы. Просто сказала:

— Ну до чего же размазня эта Люся Орлова! Подумайте только, Лидия Антоновна: девушке — шестнадцать лет, а своего мнения совершенно нет! Попробовал бы меня такой папочка остановить в своё время! — ух, не знаю, что и было бы! Тем более, если надо для всего класса! А эта?.. Так размазнёй по жизни и протащится, тряпка.

…Марина Григорьевна считала точно так же.

Две остановки трамваем

Это был уже шестой мамин муж. За свою коротенькую жизнь второклассница Катюша так устала от такой бесконечной «смены караула», что и сказать нельзя!

Первый муж мамы — родной отец Катеньки — «мало зарабатывал», второй — «гулял по бабам», третий — «пил как конь». Четвёртого девочка помнила смутно (он и задержался здесь всего на неделю), а вот пятый запомнился крепко: бил и её, и маму. Причём делал это в трезвом виде, а не как «папа номер три»; ревновал очень свою красивую жену. А Катюша — под ногами вертелась тут же и попадала, конечно, под руку.

— Катька, чего ты лезла, а?.. — ласково вещал пятый папа, когда гроза утихала и влюблённые мирились. — Мы сами с мамкой разобрались бы, а так — и тебе перепало, дурёха!

Но Катенька снова пыталась вступаться за маму, несмотря на горький опыт. Вот и ходила с «фонарями» точно такими же, как и у родительницы.

Мама долго терпела (кажется, этого мужа она действительно очень любила), но однажды не выдержала… Она задержалась на работе (никак нельзя было отказаться, никак!), и дома получила как следует:

— С кем, подстилка, шлялась?! На часы посмотри, гнида! — орал страшно муж.

Мама, как назло, была с причёской и в хорошем новом платье в тот день, — тут и дураку ясно, что для свидания вырядилась!!! А ей просто захотелось покрасоваться: весна… Стояли такие роскошные дни середины марта, что сердце просило праздника! Просило — получи…

И как ни клялся муженёк в любви, как ни каялся — не помогло больше. Состоялся развод — и мама снова была свободна как птица. Но она не умела долго оставаться одна, и к тому же, если помните, вовсю буйствовала озорница-весна.

…И вот он, «папа номер шесть», дядя Лёня. Огромного роста; мама по сравнению с ним — птичка, а ведь и она не мелкая. «Этот если бить начнёт — то, наверное, сразу убъёт!» — подумала Катюшка, чуть завидев «отца».

Но прошло уже целых двадцать дней, а дядя Лёня руки не распускал. И не кричал даже!

«Но что-то же в нём должно быть не так!» — присматривалась девочка. — Интересно, сколько ещё он с нами проживёт?»

Дядя Лёня проживать, видимо, собирался долго. Может, и всегда. И Катя скоро узнала причину: оказывается, дяде Лёне просто некуда идти. Совсем.

— Понимаешь, Галка. — делилась мама с соседкой, советчицей и соратницей, — его подставили. Ни за что отсидел, представляешь?! А жена в это время квартиру продала — и прости-прощай!

— Ты смотри, Олька, осторожно!! — махала руками тётя Галя. — С таким прошлым… Смотри, чтоб не пропало ничего!!

«Завидует» — догадалась Катькина мама. (Галка была хронически одинока уже лет пятнадцать).

«Как бы не вздумала отбить!» — озаботилась Ольга. Да и то: у соседки и квартира побольше, и «довеска» (ни дочки, ни сына, ни чёрта в ступе) нет. Лёнька — мужик видный!

И Катина мама приняла на всякий случай простые меры предосторожности, то есть «ход на её территорию» был теперь соседке заказан. Галина немедленно обиделась, когда на второй-третий раз закадычная подружка ни с того ни с сего не пустила её на порог:

— Галочка, некогда мне с тобой лясы точить, дорогая! Извини. Да и мужу хочется отдыха в своём доме!

Галина распыхтелась — здороваться даже перестала. Да пусть! Зато теперь не будет на Лёньку пялиться, предательница.

…Новый папа «сидел ни за что» недолго, но успел приобрести те неуловимые признаки, по которым сразу легко можно узнать человека с такой биографией. Но он, однако, был добродушен, много и смешно шутил, а Катюшу с первого дня стал симпатично называть «Катюшонок». Причём не требовал, как отцы № 2, 4 или 5 — называть его «папой», а сразу сказал:

— Кроха, зови меня как душа попросит: хоть Лёхой, хоть Лёнькой. И давай на «ты», ладно?

Так и получилось, что стал он называться «дядей Лёней», но действительно — на «ты». Слово «папа» девочке и на ум не приходило.

…А вот вчера (мамы не было дома: ушла в магазин) заходили какие-то странные дядьки; долго топтались в коридоре, а дядя Лёня шёпотом с ними соглашался:

— Замётано, мужики. Я — в деле!

Потом они ушли, а Катюша, которой «гости» почему-то страшно не понравились, спросила у отчима:

— Дядь Лёнь, а это кто был? Чего им надо? — и совсем по-взрослому добавила:

— Ты смотри, дядь Лёнь, держись от них подальше, а то… Неровен час!

Отчим захохотал:

— Чего-чего?! Ну ты даёшь, Катюшонок!!

Что смешного было в её словах, девочка так и не поняла. Но действительно чувствовала: ох и непростые друзья сейчас заходили!

«Чую, быть беде», — так всегда говаривала бабушка, мамина мама, когда ещё была жива. Она успела застать четырёх маминых супругов, а пятого — только в начале. Но сразу сказала опять: «Чую!..» Умерла от сердца, ещё не старая. Всё хотела внучку к себе забрать, но Ольга не давала.

— Оленька, доченька! — бесконечно увещевала бабушка. — Сама подумай: каково ребёнку-то при твоих вечных мужиках!!

Интересно, сказала бы бабушка про дядю Лёню «чую!..» или нет?.. От папы № 3 (это который пил) Катюша один раз сбежала из дому, да прямо к бабушке — две трамвайных остановки отсюда. Тогда бабушка позвонила маме и крепко с ней разругалась; грозила судом внучку отобрать. Потом они, конечно, помирились, и Катя вернулась к матери. И даже дала слово, что «больше так не будет».

Но, если честно, девочке всегда мечталось жить именно с бабушкой: никаких новых мужей; дедушка давно умер. А бабушка — всегда такая добрая! И на работу ходит — сутки через трое; и всё свободное время отдавала бы внучке. Жаль, что этому так и не суждено уже сбыться…

Вскоре пришла мама, и отчим позвал её на кухню. Они плотно закрыли дверь и долго о чём-то спорили, причём дядя Лёня громко бубнил одно и то же:

— Олька, это только один раз. Дело верное. Только один раз!!

В конце концов они позвали Катюшу пить чай, и девочка увидела, что у мамы — покраснели и напухли глаза. Странно, вроде и не дрались…

Наутро, однако, настроение мамы улучшилось, выровнялось и, отправляя дочку в школу, она сказала:

— Катюша, если кто-нибудь спросит, кто приходил вчера к Лёне — ты ничего не знаешь! Договорились? Ты ж не хочешь папу подвести, да?

Конечно, не хочет. И Катюша пообещала. Так начались загадки. Целая неделя прошла как-то странно: дядя Лёня сначала две ночи не был дома, а потом принёс три большие сумки, ужасно тяжёлые. Они постояли в коридоре, но совсем немного: на следующий день дядя Лёня их куда-то переправил.

А вот к концу странной недели был праздник: отчим принёс много-много денег (целую пачку! Катюша столько никогда и не видела), а мама накрыла стол, и они роскошно ужинали. А потом дядя Лёня дал девочке «двадцатку»:

— Трать, Катюшонок, хоть на мороженое, хоть на пирожное. Только никому не рассказывай про деньги. Хорошо, доченька? Ты же у меня умница-девочка! — и потрепал ласково по затылку своей чугунной лапищей.

…А ещё через три дня пришли люди в милицейской форме и долго рыскали по всем углам. Но, видно, не нашли то, что искали. А уходя, их главный начальник сказал дяде Лёне:

— Запомни, Козырев: всё равно найдём. Конечно, здесь ты это держать не будешь, не дурак ведь. Да и продал уже, наверное. Но и мы не дураки, Козырев! Наверняка всё сбыть ещё не успел, припрятал… Сдай нам — и я похлопочу, чтоб тебе скостили срок! Слово офицера.

— Ты чё, начальник?! — ухмыльнулся дядя Лёня. — Не нашли — потому что чист я, милый мой. Чист, аки слеза! — дурачился он.

— Смотри, дорогуша! Я тебя предупредил. Пожалей себя.

«Гости» ушли, а родители снова закрылись на кухне и опять спорили. Умная Катюша услышала кое-что (иногда спорщики срывались в крик), сложила «два и два» и догадалась: то, что искали миллиционеры, дядя Лёня благополучно стрятал в бабушкиной комнате (крохотная каморка в «коммуналке», она пока пустовала), — те самые две остановки трамваем отсюда…

Как сказал тот главный? — «Лучше сам отдай, а не то…» Ой, беда будет! Ой, беда!!! И такой славный папа, как дядя Лёня, пострадает, и, наверное, заберут его. Ой, и жалко отчима! Самый он лучший из всех отцов! Кого потом мама приведёт? — неизвестно…

Спасти, спасти дядю Лёню немедленно! Катюшка всю ночь прокрутилась, не смыкая глаз, а с утра уже знала, что она сделает. И тогда дядя милиционер поможет глупому упрямому папе! — он ведь обещал…

…Вместо школы девочка решительно направилась в ближайшее отделение милиции. К счастью, у порога столкнулась сразу с тем самым главным, который вчера угрожал отчиму. Она тут же сбивчиво объяснила дяденьке милиционеру, зачем пришла.

— А где бабушкин дом, знаешь?

…Да, конечно. Здесь рядом. Две остановки… Она покажет.

Своя рубашка

…Шифровать работы — это была отличная мысль. Она вносила элемент справедливости.

Казалось бы, пустяк, — районная олимпиада. Но амбициозная Алёна Ивановна понимала, что и здесь лучше всё-таки показать себя первыми.

В этом году она привезла Стасика Шаповалова, способного и усидчивого мальчика. Нельзя сказать, чтоб он был прямо-таки семи пядей во лбу, но соображал неплохо. Алёна Ивановна очень рассчитывала на призовое место, пусть даже третье, — тогда при аттестации почти не будет проблем. А если первое — так вообще прекрасно: это гарантировало премию в размере оклада!

Итак, олимпиада. Алёна Ивановна хорошо подготовила мальчика, разобрала с ним целый ряд нестандартных задач. А вдруг опять что-нибудь подобное выпадет; мало ли…

Поэтому она дальновидно посоветовала:

— Стасик, ты все эти задачки перепиши меленьким почерком и захвати с собой! Понимаешь? Вдруг пригодится!

Стасик совету внял, и в день олимпиады был набит шпаргалками, как праздничный гусь — яблоками. С тем и отправились.

Детей понаехало много, и Алёна Ивановна не на шутку взволновалась: большая конкуренция! Как назло, девятиклассников (а именно в девятом и учился «её» Стасик) было больше всего, человек сорок. Другое дело — в девятом и одиннадцатом: и там, и там — не более двух десятков.

Озаботило это и организаторов; инспектриса заметалась по этажам, отыскивая лишнее помещение. Наконец нашла, рассадила участников и вернулась к учителям:

— Уважаемые коллеги, есть к вам просьба: мы никак не ожидали такого наплыва в девятом, и в одну из аудиторий некого посадить. Надо двух учителей. Пожалуйста, кто согласен?

Но никто не рванулся навстречу предложению: гораздо приятнее было бы сейчас поболтать в учительской за традиционной чашечкой чая, спокойно ожидая результатов. Зима всё-таки; намёрзлись, пока доехали…

Пришлось инспектрисе (это судьба!) просто назначить людей, как она смешно выразилась, «методом научного тыка». Ну, чтоб никто не обиделся…

Она действительно ткнула пальцем наугад, не глядя, в список зарегистрированных школ и объявила:

— Значит так, в аудиторию № 18 идут: Зайченко Валентина Андреевна и Подгородецкая Алёна Ивановна! Прошу, коллеги.

Зайченко тяжко вздохнула: «Я так и знала»; но последовала покорно вместе с Алёной Ивановной за начальством. Инспектриса завела их в соседний класс и быстренько проинструктировала, как шифровать работы, что делать и так далее.

Когда Алёна Ивановна зашла в класс, то сразу увидела, что Стасик оказался именно здесь. Ну что ж, это неплохо! — Алёна Ивановна сразу не могла сообразить, но была уверена, что за три часа написания что-нибудь обязательно придумает.

…Итак, зашифровать. Валентина Андреевна прошла по рядам, внимательно помечая листы. Алёна Ивановна быстро подсчитала: Стасик Шаповалов — это или № 27, или № 28. Одно из двух — однозначно.

Наконец формальности закончились, дети получили задание, и время пошло. У Зайченко и Подгородецкой, обязанных наблюдать за процессом, образовалась свободная пауза длиной в три часа. И, конечно, обе они, голова к голове, склонились над заданием: интересно, что там?..

Задачи были не очень сложные; средние, можно сказать; если не считать последнее уравнение. Они шёпотом начали спорить и даже запутались; но всё-таки благополучно решили, к удовольствию обеих. А вот справятся ли с этим дети?..

…Наконец положенное время истекло, и математички попросили участников сдать работы. К столу потянулись девятиклассники.

Подгоняя отстающих, Зайченко почти силой отобрала последние три листочка: правила есть правила. Время вышло!

— Валентина Андреевна! — окликнул Зайченко с порога какой-то мальчик. — Можно вас?..

— Извините, Алёна Ивановна, я — на секундочку! — поспешила она к двери.

Там было что-то важное, и Зайченко задержалась не на секундочку, а минут на пять. Она стояла спиной к Алёне Ивановне, и та, быстро перебрав работы, нашла листик Шаповалова.

Точно так она и думала, — № 28. Почерк — его, не перепутаешь. Всегда он так: как курица лапой! Хорошо, хоть цифры понятно выписывает…

Но что это? — не то что последнее уравнение, самое трудное; а и задача № 3 — проще простого! — всё перепутано, перекручено! И ответ — абсурд, да и только! Вот тебе и Шаповалов!.. Какое там «третье место» — хоть бы не тридцать третье. Хоть бы десятое, чтоб не с таким позором уехать…

Алёна Ивановна моментально расстроилась… Ну что там Зайченко застряла? — проверить да уезжать побыстрее!

А Валентина Андреевна, наоборот, не вернулась, а вышла. Что там у неё, в конце концов?!

Подгородецкая стала пока проглядывать другие работы. Вот хорошая: только с последним уравнением, конечно, завал. Ну, его вряд ли кто-нибудь решил, вряд ли.

Она пролистывала остальные из любопытства: кто же всё-таки справился с последним заданием? Есть ли такой?

Есть. Отличная работа. Вот это, очевидно, и будет первое место: № 23.

И тут её осенило. Вот это и называется озарением: исправить «23» на «28» — пара пустяков; да и почерк похож, тоже «куриный». Да! Да!!!

Она быстро и ловко снова нашла Стасикову писанину и превратила его «восьмёрку» в хромую и некрасивую «тройку», — но всё же, несомненно, в «тройку». Номера поменялись местами, как пассажиры в трамвае, никак не помешав движению: «Вам — к окну? Пожалуйста; а я — с краешку; а то мне скоро выходить».

…И всё прошло отлично (бывают же такие дни!). Они с Зайченко быстренько всё проверили, не прошло и часа, и протокол был уже практически готов. Осталось свериться и вписать фамилии, только пусть поднесут работы второй группы девятиклассников. Вот чего боялась Алёна Ивановна: а вдруг там есть кто-нибудь лучше?..

Напрасно боялась. Нету. Номер Стасика оказался на высоте — первое место!

Когда в протоколе возникла фамилия «Шаповалов», Алёну Ивановну что-то слегка кольнуло в сердце: нехорошо, мол.

…А опозориться — хорошо, да?! Не зря ведь в народе говорят: «Своя рубашка ближе к телу».

Так что и с телом, и с рубашкой в этот день у Алёны Ивановны было всё в порядке.

Content

Ратич Лариса Анатольевна Антипедагогические этюды

Лариса Ратич Антипедагогические этюды