Мария Баганова

Столик в стиле бидермейер

Посвящается всем моим знакомым сетевым слэшерам

Заляпанный грязью «пежо» ехал прямо по тротуару. Женщина со злым усталым лицом толкала перед собой коляску, которая увязала в выпавшем накануне мокром снегу. Тормозить «пежо» в этом месиве было явно нелегко, и автомобиль слегка задел женщину, выпачкав подол ее куртки.

Она резко обернулась и громко выругалась:

– Ах ты, козел вонючий!

Водитель высунулся из окна, но не для того, чтобы извиняться.

– Сама такая! – заорал в ответ он. – Идет как на прогулке!

– А не хрена здесь ездить! – выкрикнула женщина. – Это, к твоему сведению, тротуар.

– Слушай! – рявкнул водила. – Если ты сейчас не уберешься, я придавлю и тебя, и твоего пащенка. И еще по репе получишь!

Женщина испугалась и отступила в сторону. При этом глаза ее сощурились от ненависти, губы шептали нетрудно догадаться что.

Водитель наконец вырулил на проезжую часть. Но то ли он от природы был недостаточно внимателен, то ли его «завела» перепалка с женщиной, но он не заметил несущуюся по крайней полосе «девятку». Раздался грохот от удара, скрежет металла. «Пежо» с развороченным капотом так крутануло, что он с силой врезался в фонарный столб. Водитель уткнулся лбом в руль и замер. Все остолбенели. В наступившей тишине жутко прозвучал громкий, веселый женский смех. Хохотала женщина с коляской. Хохотала заливисто, как смеются дети в цирке над клоуном. Это был не нервный смех, это был смех счастья. Она явно не собиралась сдерживать свои эмоции. Все с изумлением смотрели на нее. Никто не произносил ни слова.

– Господи, господи! – задыхаясь проговорила она. – Хоть что-то приятное случилось за этот поганый день!

И она двинулась дальше, все так же тяжело толкая коляску. Но выражение ее лица изменилось: теперь оно просто светилось от удовольствия, словно она получила долгожданный подарок.

Даже самые льстивые и вежливые люди признают, что я отношусь к невостребованному ныне типу женщины. Родись я лет сто – двести назад в крепкой кулацкой семье – отбоя бы от женихов не было. И не из-за приданого, а из-за того, что невеста – ого-го! Коня на скаку остановит. Обнять – рук не хватит. Всем вышла – и статями, и повадкой.

У меня пятьдесят четвертый размер и косая сажень в плечах. Я могла бы позировать для Колхозницы в знаменитой скульптурной группе или легко управляться с тяжеленным веслом, стоя на пьедестале в детском парке.

Но сегодня в моде тип миниатюрной, хрупкой женщины-ребенка или стройной сухопарой бизнес-леди. Мои ручищи не пролезают в рукава модных пиджаков, а сапоги не хотят смыкаться на моих далеко не худеньких ножках.

Что же делать мне, раскрасавице Василисе Микулишне? Просто рабочей скотиной быть не хочется. При богатырском телосложении, и здоровье у меня хорошее, и образование, высокие эстетические запросы. Мужчина, готовый воспринимать меня только как тягловую лошадь, мне не интересен. Есть выход: исполнять сразу же две роли – себя и воображаемого супруга. Стать мужеженщиной. Вот я и стала. Я легко поднимаю самые тяжелые сумки, сама чиню унитаз и меняю дверные замки, ловко клею обои и белю потолки. Я всегда все делаю сама…

Возможно, это и есть настоящее одиночество.

Вятичи – небольшой городок-спутник, один из тех, что кольцом окружают столицу. Центр города новый, там сплошняком стоят серые панельные коробки и хрущевские пятиэтажки. Ближе к «кольцу» теснятся современные небоскребы, они очень красиво возвышаются над шоссейными развязками словно огромные тихоокеанские лайнеры в порту.

Но я живу на окраине. Не так давно у меня впервые в жизни появилась личная жилплощадь. Нельзя же считать домом общежитие или комнату в многонаселенной коммуналке? Наследство свалилось на меня совсем неожиданно: умер мой отец, биологический, записанный в свидетельстве о рождении. Помнить я его – не помнила, знать – не знала, но, как выяснилось, он поддерживал редкие контакты с моей мамой и даже составил завещание на мое имя.

Смерть совершенно незнакомого человека вторично сделала меня сиротой, правда, совершенно без эмоций с моей стороны. Мне было все равно. Я сильно переживала, когда несколько лет назад скончалась бабушка. Потом, когда умерла мама, ее смерть я перенесла намного спокойнее. Можете считать меня неблагодарным, черствым и жестоким человеком, но мы с ней были слишком разными людьми. Нет, я не бросила ее, больную, в одиночестве. Я заботилась о маме, через день навещала, покупала лекарства и вызывала врачей. Но жить предпочитала отдельно. Пусть в общежитии, пусть на съемной квартире. Лишь бы отдельно!

Наверное, дело в том, что по-настоящему вырастила и воспитала меня именно бабушка. Жила она в деревне, немножко похожей на ту, где теперь поселилась я. Меня отправляли к ней на лето, и каждый год я с нетерпением ждала окончания весны. Мне нравились запахи старого деревянного дома, сырость, проникающая из подвала, и сухая теплая духота от топящейся печки.

И еще в том деревенском доме все время было темно. Из экономии старушка покупала самые маломощные лампочки и вкручивала их не больше трех на пятирожковую люстру, подаренную моей мамой. Странно смотрелась хрустальная люстра «Каскад» в таком доме…

Бабушку я очень любила. Любила за то, что она никогда не произносила красивых слов, никогда не обнимала меня с подчеркнутой нежностью за плечо и не спрашивала: «О чем ты мечтаешь?»

Так поступала моя мать. И мне приходилось лгать и изворачиваться, чтобы мои мечты остались моими. В противном случае я не была застрахована от того, что их перескажут гостям или соседям как забавный анекдот.

Бабушка же меня просто любила. У нее я могла быть самой собой, не корча из себя примерную пай-девочку. Не стесняться своего роста и широких плеч, носить нестираные джинсы, возиться в пыли с лохматой блохастой собакой, сколько угодно гладить кошек, не думая о лишае.

Не нравилось мне только одно: прополка ее обширного огорода. Увы, тут мои деревенские гены дали сбой: при всем желании я была не способна отличить культурное растение от сорняка.

Бабушки не стало уже несколько лет назад. Дом мама, никогда не обладавшая коммерческой хваткой, продала за копейки. Деньги пошли на ремонт нашей двухкомнатной «хрущевки» в центре Вятичей.

А теперь сбылась моя мечта: дом в деревне! Вернее, полдома. Язык не поворачивался назвать его избой – нет! Это именно дом: уютный, обжитой. С участком – маленьким, не больше трех соток. С яблонями – сучковатыми и покрытыми плесенью стволами, они уже давно не плодоносили – столько им было лет.

Наследства моего биологического отца – назвать его папой у меня никак не получалось – хватило на то, чтобы выплатить две трети суммы, которую запросила за дом бывшая владелица. Остальное я надеялась набрать, сдавая жильцам «хрущевку».

Я заняла у соседки косу и собственноручно скосила траву, которая местами доходила до пояса. Получилось не слишком ровно, местами даже позорно, но теперь по участку можно было ходить. В скошенной траве обитали целые тучи комаров. Изгнанные, они полсуток неприкаянно зудели над ухом, потом пропали. Значит, нашли новое обиталище.

От проезжей части меня отделял двор и дом, в котором жили соседка тетя Нюра с мужем. За их забором стояли лиственницы. Роскошные лиственницы! Высокие, с пышными кронами, они почти скрывали дорогу и автобусную остановку рядом. Дорога изрядно пылила, но до меня не долетали ни шум, ни запах выхлопных газов.

А с другой стороны, за крутым обрывом, плескалась река. Вернее, не река, а водохранилище. Просто мне не нравилось это слово – слишком длинное и современное. Оно не подходило ни к дому, ни к этой сельской местности.

К сожалению, от моего участка к воде спуска не было – уж больно берег крутой, да еще и порос высоченным и страшно колким шиповником. Не подобраться, ну просто джунгли непролазные! Крутой спуск был покрыт малиновыми махровыми цветами и скудной листвой, едва прикрывавшей хитросплетение усеянных колючками ветвей.

Для купания нужно было выйти из калитки, миновать чужие полдома и участок, что принадлежал тете Нюре, и метров через двадцать по дороге свернуть направо. Небольшой перелесок – и ты на косогоре. Вот это было место! Словно веранда, над самой рекой.

Две широкие лестницы в старинном стиле с балюстрадой под мрамор вели к воде, совсем как на юге. Они расходились в разные стороны под углом примерно градусов в сорок пять от одной общей площадки, потом резко меняли направление. В этом месте были обустроены две небольшие площадки с вазами. Там, где в самом низу роскошные лестницы сходились, начинался простой грубый дощатый помост. К нему причаливали лодки, на нем можно было загорать, да и просто это было хорошее место для купания. А все же обидно, что там нет изящной пристани в старинном стиле.

Вот только климат в средней полосе подкачал! Далеко нам до Ялты: вместо теплого солнышка мое первое деревенское лето одарило меня одними дождями.

В первый же день осторожно я спустилась к воде, внимательно глядя под ноги: лестница была очень старой, и многие ступеньки покосились, выкрошились. Середина июня, погода особо не баловала, и вода еще не зацвела. Скинув халатик, я прыгнула с помоста в воду и убедилась, что глубина здесь приличная. Меня это даже порадовало, так как плаваю я хорошо и не люблю путаться в тине.

Прохладная вода, живая и мягкая на ощупь, пахла свежестью. Отплыв подальше, я обернулась и посмотрела на берег. Увы, мои ожидания оказались обмануты: с расстояния лестница смотрелась совсем не так красиво, как сверху, с берега. Пропорции были нарушены, словно на детском рисунке. Верхние пролеты казались намного длиннее, чем нижние, боковые площадки располагались низко, так что лестницы, ведущие непосредственно к воде, выглядели как обрубленные.

Я уже повернула назад, когда вдруг раздался оглушительный треск и меня захлестнуло волной. Я в негодовании обернулась. Парень и девушка на скутере стремительно уносились вдаль. Они наяривали круги, радуясь ветру и скорости, не обращая внимания на купающихся. Хорошо не утопили! Хотя… не утопили же. Подумаешь, водичкой обрызгали.

Моя соседка, тетя Нюра, оказалась женщиной приветливой и разговорчивой. Мы сидели с ней на веранде и пили водку. Я-то человек малопьющий, национальный напиток в основном кушала тетя Нюра. Мне было спокойно и хорошо. Для поддержания беседы я время от времени пригубливала стопочку и хрустела огурчиком. После купания хороший обед и чуточку водочки – самое то.

– Это бывший дом управляющего, – рассказывала тетя Нюра историю моего дома, – я сюда приехала лет пятьдесят назад. Когда водохранилище строили, наемным жилье обещали. Рабочих рук не хватало.

– Это дом управляющего? А где же барская усадьба?

– А под водой осталась, – легко ответила моя соседка.

– Как под водой?

– Ну это же водохранилище, – объяснила тетя Нюра. – Ненастоящая река. Плотину построили, вот всю пойму и затопило. А дом-то низко стоял: там место тихое, ветра почти не было.

– А лестница? – вдруг сообразила я. – Значит, она раньше не к реке вела?

– Лестница раньше вела от дома наверх. Была еще дорога в объезд. Ну для карет там… А если наемный экипаж, то чаще здесь останавливались, выходили и пешком спускались. Так мне рассказывали.

Вот, значит, почему лестница так некрасиво смотрелась с воды!

– Но ведь в пятидесятые годы дом уже полвека пустой стоял. Что там было?

– Что-то вроде клуба. – Тетя Нюра рассмеялась. – Там все клад искали.

– Клад? В клубе? – Я расхохоталась. Водочка, даже в столь малой дозе, оказывала свое действие. – Ну это прямо «Двенадцать стульев»!

– Только ничего не нашли. Перед тем как все затопить, из барского дома всю мебель вынесли. Карнизы отодрали. Даже начали лепнину со стен отбивать, только она поломалась.

– А кто были владельцы? – Мне стало интересно. – Богатые люди?

– Богатые. И образованные. А то, что деньги зарыли, – ерунда. Все они за границу перевели. Там другая история была, похлеще. Потом расскажу…

– Тетя Нюра, а если мебель вынесли из усадьбы, значит, она должна у кого-нибудь здесь сохраниться?

– Ну сама посуди, сколько с тех пор лет прошло? Это теперь все над стариной трясутся, а тогда… – Она махнула рукой. – Хотя кое-что, наверное, сохранилось. А тебе надо?

– Я бы купила, – призналась я. – Нет, я вовсе не миллионерша, но красивые вещи люблю. И тут, наверное, если напрямую у людей, подешевле выйдет, чем в московских салонах.

Тетя Нюра ухмыльнулась:

– Не тебе одной эта мысль пришла. Тут две дамочки уже ходили по домам… Купили сервант, столик круглый. Столик красивый, с вышивкой на столешнице.

– Пролетела я, значит, с мебелью… Всегда опаздываю. – Я взяла еще огурчик. – Очень они у вас вкусные!

– Кушай огурчики, кушай. – Тете Нюре была приятна похвала. – А тем дамочкам не завидуй. Мебель им эта счастья не принесет. И без того одна на голову больная, видится ей всякое… А вторая так просто стерва.

– Сейчас стерв много, – заметила я. – Это давно уже достоинством считается.

– Может быть, – согласилась тетя Нюра. – Только эта стерва со знаком качества. Ух, как она Людку, у которой столик купила, облапошила! Сынок ее потом долго ругался.

– А где же он был, когда столик продавали?

– Пьяный валялся! А потом они пристройку на лето сдали. Тут все этим зарабатывают: комнаты сдают дачникам, сарайчики всякие…

– А деньги пропивают, – закончила я.

– Так оно и есть, – подтвердила тетя Нюра. – Так вот жиличка им и объяснила, какую они глупость сделали. Да поздно уже было.

Тетя Нюра опрокинула еще полрюмочки, я захрустела огурчиком.

– Ну а та, другая? – Я спросила просто так, чтобы поддержать разговор. – Что ей там мерещится?

– Покойники… Вроде как привидения у воды, где барский дом раньше стоял. На лестнице. – Она вздохнула. – Вот место так место! С историей. Эх… Я ж говорю: тут такая легенда ходит… – Она с трудом подавила зевок. – Любовь, кровь… Дитя-безотцовщина… Ты уж извини, после расскажу.

Соседка явно не рассчитала свои силы в борьбе с зеленым змием. Я была заинтригована, но пришлось мне в тот день остаться без интересной истории.

По средам в деревню привозили бочку с молоком. Я давно привыкла к пакетам, но тут, поддавшись обаянию сельской местности, пристроилась в общую очередь. На меня, как на новенькую, поглядывали с интересом. Я наивно полагала, что эмалированные бидоны для молока безвозвратно ушли в прошлое, остались там же, где и кефирные бутылки с широким горлышком и крышечками из фольги. А вот и нет! Все старушки, как одна, в светлых платочках стояли с такими же бидонами, с каким некогда бабушка посылала меня в магазин. И черные пятна отбившейся эмали красовались на положенных им местах: у горлышка и внизу, около самого донышка.

Через два человека за мной в очередь встала молодая, немного полноватая дама в полосатом полотняном платье. Хорошее платьице, отметила я, явно не с рынка. Лицо у дамы было круглое, глаза тоже, губки бантиком. Ну просто фарфоровая кукла! Наверное, ее так и звали в детстве – Куколка. Со мной в классе училась одна такая…

– Катя! – вдруг воскликнула «кукла». – Тулякова? Это ты?

– Надя Лович? А я смотрю-гадаю, а узнать не могу.

* * *

Школа, где мы учились, находилась недалеко от моего дома, а значит – не так далеко и от нашей деревни. Отсюда до центра Вятичей – минут сорок на автобусе. Мы бы и раньше встретились, если бы я так старательно не избегала родного дома.

Надя же в отличие от меня, наоборот, была девушкой домашней. Мы никогда не дружили из-за этой разницы в характерах, но плохого я про нее ничего вспомнить не могла. Ну кроме того, что Надежда относилась к типу женщин, которых я не переношу и даже местами презираю: инфантильных, беспомощных тетех. Я сказала «местами презираю», потому что для Нади всегда делала небольшое исключение. Было одно смягчающее обстоятельство: ее мамаша работала учительницей в нашей школе. Детям учителей всегда приходится непросто, а Анна Федоровна была еще той штучкой. Никогда не забуду, как она проникновенным голосом вещала: «Учитель – это должно быть для вас понятием святым!», «Учитель всегда прав!» Ну мы-то ладно: собака лает – ветер носит. А вот бедная Надя находилась под таким прессингом двадцать четыре часа в сутки.

Мать Нади, Анна Федоровна, мало у кого вызывала симпатию. Она относилась к тем педагогам, которые на пенсии обычно говорят о себе: «Я была хорошим учителем».

Этот факт не вызывает у них самих ни малейших сомнений. Им даже ни разу не захотелось полюбопытствовать, а что же на самом деле думают о них ученики? Может, это и к лучшему? Пусть уж доживают свой век в неведении.

Мне тоже выпало то ли счастье, то ли несчастье учиться у Анны Федоровны. Она была очень занудлива, не слишком умна и образованна настолько, насколько это было нужно, чтобы не делать грубых ошибок в пределах школьной программы. Сомневаюсь, прочла ли она что-то сверх нее, хотя бы в годы своей учебы. По крайней мере я никогда не слышала от нее ни одной нетривиальной мысли.

Нет, я не собираюсь судить старшее поколение! Совсем нет! У них была жизнь трудная и доступа к информации почти никакого. Просто я сомневаюсь в их праве учить нас. А тем более поучать. Особенно когда нам самим уже под сорок.

Дочь свою Анна Федоровна воспитывала железной рукой.

– Ты виновата! – произносила она чуть что, простирая руку, словно памятник Юрию Долгорукому.

Бедняжка Надя просто сжималась под взглядом матери и покорно молчала.

– А ты здесь что делаешь? – спросила Надя. – Дачу снимаешь?

– Купила дом, – поведала я. – Вот тут, неподалеку. То есть полдома, но вход отдельный. Участок есть. Лето здесь полоботрясничаю, да и зимой буду приезжать.

Надя почему-то испуганно огляделась по сторонам и прошептала:

– Но это же у самой лестницы…

– Роскошная лестница! – восхитилась я. – Мне нравится.

– Да, – коротко ответила Надя. Помолчав, вдруг спросила: – Ты замужем?

– Нет. – И, предвосхищая следующий вопрос, я ответила: – Работала в архиве. Теперь решила устроить себе отпуск. Есть у меня подработка надомная, так что некоторое время могу отдохнуть. Потом видно будет.

* * *

Надя пристроилась рядышком со мной в очереди и рассказала о своей жизни. О том, как умер ее отец, – это случилось, еще когда мы учились в школе. О том, как сильно переживала мама.

– Ты знаешь, она не показывала виду. Но на самом деле…

Еще как показывала! Вела себя так, словно мы все были виноваты в этой смерти.

Рассказала, как мама выбрала ей институт, вернее, «поступила» в нужный вуз, как следила за ее успехами. О своем первом неудачном замужестве: женихов у красивой девушки было много, но кандидатуру нужно было в обязательном порядке утвердить у мамы. Наконец нашелся такой. Правда, молодой человек не собирался обсуждать с тещей каждый свой поступок, а потому скоро с Надеждой расстался.

– Они ссорились иногда, – проворковала Надежда.

– А из-за чего?

– Ну знаешь… – Она смутилась. – Он сам, конечно, неплохой человек, но друзья у него были… Мама таких принять не могла.

Тут уж мне стало интересно: что же это были за типчики?

– Один из них… – Надя понизила голос, воровато оглянулась и страшным шепотом закончила: – Был гомосексуалист!

Я чуть не рассмеялась. Без сомнений, такого Аннушка принять не могла. Небось она до сих пор считает нетрадиционную ориентацию уголовно наказуемым деянием.

– Мой муж сначала все чаще на работе задерживался, потом иногда ночевать не приходил, – продолжила рассказ Надя. – А потом мама сказала, что нам таких не нужно. А он словно ждал этого, даже спорить не стал, сразу ушел.

«Ну а ты, выходит, дурочка, как всегда, молчала!» Мне стало жаль бывшую одноклассницу.

– А ты как к мужу относилась? – спросила я.

Надя вздрогнула, словно не поняла вопрос, потом пожала плечами, что означало, видимо, «не знаю».

Рассказывая, она стеснялась, опасливо поглядывая на бабулек в платочках, немедленно навостривших ушки. Мы взяли по бидону молока, расплатились, и я пригласила ее к себе: моя калитка была в трех шагах. Надя с радостью согласилась. Я поставила кипятиться свое молоко, ее бидон – в холодильник, а она присела за стол и все говорила, говорила, словно плотину прорвало.

– Мама его выгнала, – вздыхала Надежда, – а потом сильно меня ругала. Мол, у меня муж ушел, значит, не сумела сохранить семью, неправильно выстроила отношения… Я виновата.

Да, Анна Федоровна в своем репертуаре. На бедную Надю она давила немилосердно. А Надя нежная, мягкая, ее надо было жалеть и баловать. Вот нам бы мамами поменяться! Я бы дала отпор ее учителке, а Надежда легко нашла бы общий язык с моей трепетной ближайшей родственницей. А так… А так Надежда просто сломалась. Не воспитали в ней ни характера, ни воли, ни твердости… Все решения за нее всегда принимала мать, и Надя так и осталась бесхарактерным наивным ребенком.

– А вот около шести лет назад появился Андрей, – сообщила Надя. – Это мой муж. – Ее щеки чуть порозовели. – Я устроилась на работу к нему на фирму: ему целая сеть аптек принадлежит. А потом он стал за мной ухаживать… Ну мы и поженились.

– Ну и как? Ты довольна? – поинтересовалась я.

– Он такой хороший, – потупилась Надя. – Я за ним как за каменной стеной. Андрей всегда все знает, сам принимает решения. С ним даже мама не спорит! – В последних словах прозвучала гордость, граничащая со страхом.

Я не возражала: мужчина, способный поставить на место Анну Федоровну, достоин уважения. В глазах Нади он наверняка выглядел гибридом супермена и царя Соломона. Как раз такой мужчина и нужен этой сорокалетней инфантильной девочке. Впрочем, у инфантильности есть и обратная сторона: Надя ничуть не постарела. Ни единой морщиночки, кожа гладкая, как у младенца. Лет двадцать восемь – двадцать девять – максимум, что ей можно было дать. Только какая-то нервозность появилась, словно она постоянно кого-то боялась. Неужели до сих пор мамы?

– Знаешь, а у меня Карина живет, – сообщила она так, словно сознавалась в чем-то недостойном.

– Карина? Кулярева?

Я вспомнила высокую худую девицу. Не слишком умную, нагловатую; в школе после одного печального происшествия они с Надей подружились.

– Да, – кивнула Надя. – Мы с ней встретились… Года три назад. На улице. Ее муж бросил, она с ребенком… Сильно нуждалась.

– И ты взяла ее к себе, – продолжила я, снимая кастрюльку с плиты, – в услужение?

– Ну да… то есть нет. – Надя кивнула и покраснела. – Не то чтобы в услужение… Ты не подумай. Ну просто она у меня живет, по дому помогает. Я ей деньги даю… Не плачу, а просто, когда ей надо.

– Ясно. Ну буду рада и с ней встретиться.

Тут я соврала: вот уж кого, а Карину я никогда не любила. Но кто старое помянет…

– А как твоя мама относится к тому, что Карина с вами живет? – поинтересовалась я.

– Очень хорошо.

Наверняка боевой характер Карины больше импонировал педагогине на пенсии, чем послушание ее собственной дочери.

– А твой муж?

– Ему все равно. Хочешь посмотреть, как я живу? – предложила Надя. – Будем друг к другу в гости ходить.

– С удовольствием!

Я вручила Надежде ее бидончик, и мы пошли. До сих пор я никогда не прогуливалась в ту сторону: мне не нравилась их улица из одинаковых красно-кирпичных особняков за высокими заборами. Не понимала и не понимаю: какой смысл возводить величественное здание по индивидуальному проекту, чтобы спрятать его за уродливым забором? Дом слишком велик, чтобы любоваться им с участка, а с улицы его тоже не видно… Абсурд!

– С кем вы тут общаетесь? – Я посмотрела по сторонам.

– Вот с Кудриловыми… – Надя указала на следующий участок.

– А еще с кем?

Надя растерянно огляделась вокруг:

– Да ни с кем, наверное.

Заборы! Что с ними поделаешь?!

Дом у Нади был роскошный. Впервые моя уютная дачка показалась мне простой хибарой. Я быстро сообразила, кого имела в виду тетя Нюра, когда говорила о дамочке, скупавшей старину.

– Мне говорили, что ты стариной интересовалась и вещи покупала, – сказала я, рассматривая упоминавшийся тетей Нюрой сервант. – А еще мне говорили, что ты какой-то столик приобрела, замечательный. Покажи!

– Столика пока нет. – Надя смущенно пожала плечами. – Он у реставратора. Привезут через неделю.

Навстречу Наде выбежала девочка лет четырех: чумазое дитя с перепачканной клубникой мордашкой. В левой руке у нее была растерзанная Барби.

– Твоя? – спросила я. – Чего ж ты молчала?

– Нет, – вздохнула Надя, обнимая девочку. – Поздоровайся с тетей. Катя, это Верочка, дочка Карины. У меня родить не получается, – грустно закончила она.

Верочка выпалила невнятно: «Здравствуй» – и понеслась в кусты. Оттуда на нас затявкала крошечная собачка.

– Это Ундина, наша чихуахуа, – объяснила Надя.

Мне стало ее жаль: у Карины – дочка, у нее – собачка. Каждому – свое.

Мы прошли в дом.

– Карина такая прелесть! – восклицала Надя. – Что бы я без нее делала? Видела бы ты, в каком состоянии был тот столик! Весь исцарапанный, в выбоинах. Хорошо, хоть вышивка не пострадала: ее догадались стеклом прикрыть. Карина нашла реставратора, сама столик туда отвезла, сама обо всем договорилась.

– А как она реставратора выбрала? – поинтересовалась я.

– А ей тетя Майя посоветовала, – ответила Надя. – Помнишь такую?

Как не помнить! Это была наша учительница рисования. Женщина яркая и юморная.

– Она сюда часто приезжает. И еще другая бывает… Татьяна Романовна.

Я хорошо помнила всех троих. Они дружили еще в школе: Анна Федоровна – Надина мама, Майя Ивановна и Татьяна Романовна. Хотя, если честно, Аннушка с Романовной друг другу подходили – обе метрессы. А Майя Ивановна как-то не вписывалась. Слишком она была для этого трио… нормальная. Житейская. Без зауми. Да и предмет не вышел – рисование и черчение. Это ж не физика какая-нибудь! Или биология.

Зато ученики тетю Майю любили. Я это знаю точно, хоть и имела по ее предмету одни трояки. Ну не дано мне прочертить ровную линию! Зачем заставлять? Никогда этого не понимала. Кто-то аккуратист, кому-то это легко дается, а у меня руки не из того места растут. Что ж тут поделаешь? Тетя Майя это тоже понимала и, закрывая глаза на многое, вытягивала мне тройку.

Зато я ходила к ней в кружок рисования. Там было интересно. Там я могла воплощать свои сумасшедшие идеи и рисовать фантастические пейзажи с фиолетовыми или розовыми деревьями. И драконов: они прятались между деревьев или сидели, сложив крылья, на скалах.

– Ты задержалась, Надя, – услышала я строгий голос учительницы. – Я начала волноваться.

– Прости, пожалуйста, мамочка, – виновато пролепетала Надя. – Просто… Посмотри, кого я встретила. Это Катя Тулякова. Помнишь ее?

– Помню. – Анна Федоровна явно колебалась: не в ее стиле было просто так спустить своей сорокалетней девочке лишние пятнадцать минут отсутствия, но и устраивать сцену при мне не хотелось. – Здравствуй, Катенька, – дружелюбно улыбнулась она. – Уверена, Катя не заставляет свою маму так переживать.

– Моя мама умерла, – отрезала я.

– Ах! – Педагогические брови знакомым трагическим движением сошлись на переносице, совсем как тогда, когда мы учили наизусть «Послание декабристам».

– Да, не так давно, – принялась я в подробностях расписывать болезнь мамы.

Зачем я это делала? Как говорили в детстве, «из вредности». Я давно обратила внимание, что пожилые люди неохотно говорят о смерти. Она их пугает. Упоминание о чужой кончине расстраивает их намного сильнее, чем молодых. Это странно: дожив до сороковника, я сама стала намного спокойнее относиться к проблеме перехода в вечный мир, чем, скажем, в двадцать лет.

Мы с Надей прошли на кухню. Аннушка за нами не последовала: мне-таки удалось ее укоротить.

– А где Карина? – спросила я, осматривая дорогую мебель.

– Поехала в город, – ответила Надя. – Она такая деловая…

– А как вы встретились? Ты говорила, на улице…

– Да, просто на улице. – Надя отчего-то смутилась, она вообще очень часто краснела и смущалась. – Я ехала по крайней правой полосе, и вдруг сбоку поперек дороги другая машина вылетела. Я в нее врезалась. А Карина, оказывается, все видела. И она, такая прелесть, подошла и выступила как свидетель, сказала, что все видела, что у самой есть права, что у меня времени не было затормозить… – Она замолчала. – А то я не знаю, чем там все могло закончиться.

– А что, жертвы были? – спросила я.

Надя испуганно посмотрела на меня:

– Да нет, мы с Галкой вообще целые. А тот мужик только в больницу попал… И то ненадолго.

Права у меня тоже есть. Машина была. Недавно продала на запчасти, потому что совсем развалилась. Коли за городом решила жить, придется новую покупать. Я, конечно, не юрист. Но если Надя ехала по прямой, по своей полосе, а тот выскочил наперерез – то он и виноват. Что тут могли изменить Каринины показания? Эх, Надежда, когда ж ты повзрослеешь?

– Знаешь, Кать, ты только поосторожнее там будь, ладно? – попросила она.

– В каком смысле поосторожнее?

– В смысле не ходи на ту лестницу… Ну днем, когда народ, можешь, а вечером не надо. Там призраки! – произнесла она страшным театральным шепотом.

– Ну какие призраки! – рассмеялась я. – Взрослая женщина, а во всякие глупости веришь.

Надя округлила глаза, а мне вспомнились тети Нюрины пересуды насчет того, что у богатой дамочки с головой не в порядке.

– Нет, я тебе точно говорю… Там двое: мужчина и девушка… Совсем молодая. Ты разве не знаешь, что тут сто лет назад случилось?! Тебе еще не рассказали?

– Я не стану это слушать! – объявила я. – Ты еще в школе вечно придумывала всякие истории, а потом сама же в них начинала верить.

Громкий уверенный голос прервал нашу беседу:

– Катька Тулякова! Ты почти не изменилась!

Я обернулась и увидела Карину. Есть женщины, о которых говорят: «Ведьма!» Карина была именно из таких. И ведьма не в смысле чаровница… колдунья… А просто – ведьма, которая сглазить может. Я ее никогда не любила и считала дурой. Впрочем, Карина была наделена в избытке: она довольно хорошо проявляла себя в математике и других точных науках, зато совсем не любила читать. Нет, я не сказала, что у нее были плохие оценки по литературе: она могла прочесть и запомнить текст, выучить правильные ответы по учебнику. Но придумать что-то свое… увы, на это ее никогда не хватало. Она искренне не могла понять, о чем и зачем вообще написаны все эти книги. Шутки ее были крайне примитивными и пошлыми, вкусы – грубыми. Впрочем, она умело мимикрировала, и Анна Федоровна оставалась вполне удовлетворенной ее хрестоматийными высказываниями.

Хорошенькой Карина тоже никогда не была. Но сейчас, благодаря Надиным деньгам, выглядела вполне прилично: седина закрашена, одежда – по фигуре. Правда, выражение лица было какое-то… щучье, но тут уж ничего не поделаешь!

– Вот вечно ты, Надька, такая! – упрекнула она хозяйку. – И чаю гостье не предложишь.

– Да я только пришла, а потом, мы тебя ждали.

– Да ладно… – недоверчиво ухмыльнулась она. – Я ж только так, Надьку жучу.

Мои подозрения подтверждались: Карина отнюдь не выглядела приживалкой. Скорее наоборот: Надя не являлась хозяйкой в собственном доме. Бесхарактерная Надежда позволила сесть себе на голову жесткой и самоуверенной Карине.

Прибежала Верочка. Карина погладила ее по голове и сунула пакетик с конфетами.

– К чаю будут пирожные, – сообщила она, – только Вера их не ест. Этим современным детям подавай леденцы и чипсы.

Чай был вкусный. Я такого сорта и не пробовала: необычный, слегка отдушенный корицей и немножко лимоном. Мы разговорились. Карина ограничивалась короткими замечаниями. Надя рассказывала мне о своих походах по деревне, она оказалась весьма искушенным знатоком наших мест. Надька всегда была гуманитарием, «витала в облаках», как выражалась ее мать.

Как и предупредила Карина, девочка не выказала никакого интереса ни к конфетам, ни к пирожным. Вскоре Анна Федоровна спустилась к нам и тоже вступила в беседу. Она констатировала, что я стала «совсем взрослой девочкой», и мне пришлось изобразить радостную улыбку. Последовали расспросы. Ох, как я их не люблю! Мне пришлось рассказать, что замуж я так и не вышла. Институт окончила, но специальность непрестижная, работа неденежная.

– Просидела десять лет в архиве, справки выдавала, – поведала я, – а тут вдруг наследство получила, совсем неожиданно от… дальнего родственника. Вот на эти деньги и купила полдома здесь. Конечно, не так роскошно, как у вас, зато у самой воды, – позволила я себе эту шпильку.

Анна Федоровна поджала губы.

– Не знаю, хорошо ли это, что у самой воды, – нахмурилась она, – там ведь… Это место с богатой историей! Хотите узнать больше, возьмите в местной библиотеке книгу. Ее выдают на руки, я даже заказала ксерокопию.

– А здесь есть библиотека? – удивилась я.

Анна Федоровна посмотрела на меня так, словно сама строила библиотеку.

– А что за книга, интересная? – поинтересовалась я.

Анна Федоровна посмотрела на меня так, словно я брякнула что-то неприличное.

– Смотря для кого… – И снова поджала губы.

Что ж, я никогда не входила в число лучших учениц.

Говорят, что деньги портят людей. Я с этим не согласна. Ничуть не портят, просто выявляют те черты, которые беднякам приходится скрывать. Говорят же: «Дай человеку власть ефрейтора – и ты узнаешь о нем все». Учитель в классе обладает намного большей властью, поэтому поведение Анны Федоровны меня ничуть не удивляло.

В заключение она явила благую волю и пригласила меня в гости. На званый вечер: смотрины того самого столика, что вызвал столько пересудов в деревне.

– Будут наши соседи, – перечисляла Надя, провожая меня, – познакомишься с моим мужем и с Галочкой – падчерицей. Смешное слово! Ну какая она мне падчерица! Приемная дочь. Еще Майя Ивановна будет… – Она запнулась. – И… Татьяна Романовна приедет. – Надя с явным усилием выговорила последнее имя.

– Ты поддерживаешь отношения с Татьяной Романовной? – спросила я.

– Мама поддерживает, – потупилась Надя. – Меня она не любит… Ну сама понимаешь почему. А вот в Карине души не чает.

Лет двадцать назад у Татьяны Романовны погиб сын. Погиб очень нелепо, выпав из окна нашей школы. Той самой школы, где она преподавала французский язык, Майя Ивановна – рисование, а литературу – Анна Федоровна. Ужасная история! Это теперь окна в школах зарешечивают, ставят специальные замки… А тогда весной на переменках их открывали настежь, чтобы проветрить классы. Иногда, в жаркую погоду, не закрывали вообще. Учителя ограничивались строгими предупреждениями: на подоконники не садиться, а тем более не вставать на них… Мало кто слушался. Я хорошо помню, как мальчишки любили перегибаться наружу, пугая девочек, будто вот-вот выпадут.

Самое обидное, что, при всем моем уважении к Татьяне Романовне, я не могу вспомнить ее сына хорошим словом. Нервный, дерганый, не вполне адекватный, очень грубый. Он был как раз из тех, кто выражает симпатию к девочке, таская ее за косички. Несмотря на общую «нескладность», руки у него были достаточно сильные, а потому его «шуточные» толчки оказывались довольно чувствительными.

Особенно страдала Надя. Уже тогда она была прехорошенькой и, по всей видимости, нравилась парню. Вот и доставалось ей на орехи. Чувство свое он выражал самым диким и идиотским способом: всячески ее изводил, дергал за косички, бил по голове, щипал.

Я хорошо помню, как мы вместе с Кариной зачем-то бежали в класс. То есть ясно, зачем бежала я: она отняла мои туфли, «мешок со сменкой» – так это называлось. Она, как всегда, опередила меня: Карина была худая, сильная, высокая, а я, как сейчас сказали бы, – склонна к полноте. Вот она скрылась за дверью, а через несколько секунд в класс вбежала и я. Дежурила в тот день Надя. Я не поняла, почему они с Кариной молча и несколько удивленно смотрели на распахнутое окно. Я так и вижу их, словно наяву: Карина, раскрасневшаяся после бега, и Надя метрах в полутора от окна с тряпкой в руке: только что протирала доску. Вид у Нади растерянный и потрясенный, а Карина, выставив вперед указательные пальцы обеих рук, что-то гневно говорит. Я успеваю услышать конец фразы: обвиняющее «…столкнула!».

– Я не хотела. Нет, не из-за меня!

– Значит, он сам упал? – спросила Карина.

Надя растерянно оглянулась на меня и подтвердила:

– Да, сам.

Я сначала не поняла, о чем они. Может, о мешке с моей обувью?

По словам Нади, Юра Сысорев, желая попугать ее, забрался на подоконник и стал там отплясывать, периодически демонстрируя, вот, мол, сейчас упаду. И на самом деле упал.

Не знаю, почему Карина сказала это страшное слово «столкнула». Потом она изменила свое мнение и больше ни в чем не обвиняла Надю. Напротив, принялась опекать ее. Надя была тихой и робкой, а Карина жесткой и напористой. В чем-то они дополняли друг друга, хотя мне часто казалось, что Карина подавляет Надю. Девочки стали подружками, всюду ходили вместе. Мне, грешным делом, казалось, что хорошим аттестатом Карина была обязана именно этой дружбе: ведь Анна Федоровна стала ее всячески поощрять.

Чего греха таить, смерть одноклассника, конечно, потрясла всех нас, но когда первый шок прошел, многие испытали облегчение. В том числе и я сама. Неприятный он был человек.

Татьяна Романовна сразу резко постарела. Было долгое разбирательство. Директора сняли с должности. Какая-то комиссия приезжала, а мы весь конец весны парились в духоте: окна не разрешали открывать вообще. Потом кому-то от жары стало плохо, вмешалась школьный врач, и все вернулось на круги своя. Только на рамы навесили крючки, не позволяющие им раскрываться настежь. Будто это что-то меняло!

На несколько лет Татьяна Романовна ушла из школы. Вела кружок в каком-то клубе, давала частные уроки. А потом вернулась. Все удивились, но не принять ее не имели права: вакантная должность, ее специальность и стаж соответствуют…

Я хорошо помню, как, проработав в школе несколько месяцев, она вдруг подозвала меня и пригласила в пустой класс. Усадила перед собой, угостила какой-то конфетой. Невкусной, залежалой. Заговорила о чем-то постороннем. Потом без всякого перехода спросила:

– А ты помнишь, как оно все было? В тот день, когда погиб Юра?

Я замерла, но осторожно кивнула. Она попросила рассказать. Я, медленно подбирая слова, заговорила. Учительница слушала очень внимательно.

– Значит, когда ты вбежала в класс, Надя держала в руке тряпку для доски? – уточнила она.

– Да, она ведь дежурная была, – подтвердила я. – Доску после урока, наверное, протирала.

Мне показалось странным, что Татьяна Романовна зафиксировала на этом внимание. В ответ на мои слова она кивнула и повторила эхом:

– Да, доску протирала. Конечно, доску.

Засиделась я у Нади долго. Уже начало темнеть, когда я вернулась домой: старенькое облупившееся крыльцо, покосившийся фундамент. Пахнет мышами – надо кота завести. Тетя Нюра наверняка в курсе, у кого кошка окотиться готова. Спрошу у нее.

Я потрогала кастрюльку с молоком. Еще теплая. Сливки поднялись и вместе с пенкой образовали густой плотный слой. Если поставить молоко в холодильник, он станет еще гуще. Давно я такого не пробовала, только в детстве… у бабушки. А сейчас пакетное молоко не кипятят.

Я прислушалась: какие-то шорохи, скрипы. Простая мебель из ДСП, оставшаяся от прежних хозяев. Хотя дому больше ста лет – в интерьере никакой старины, не на чем глаз остановить. Или все же можно найти? Я осторожно отколупнула кусочек обоев – под ним оказались другие, в мелкий цветочек, они тоже легко отошли от стены. Мне хотелось расчистить участок побольше, но как это сделать, не повредив самый первый слой?

Вооружившись ножом, я старательно колупала стену. Какая прелесть все-таки эти старые дома! Слои обоев – вся наша история. Вот брежневские времена – нечто дешевое с медальонами. Я хорошо помню, как тогда все «доставали». Не покупали, а уж тем более не выбирали, что нравится, а именно доставали, не обращая внимания ни на цвет, ни на фасон.

Вот слоем ниже – явный хрущевский минимализм. Потом – газеты. Где-то я читала, что люди хранили понравившиеся выпуски именно таким образом: оклеивая ими стены. Иначе можно было попасть под подозрение: «Почему вы именно эту газету храните? Ага, с антисоветской целью!..»

А вот и самый нижний, то есть первый, слой. Он обрывается примерно на высоте моих плеч – дальше просто побелка. Темные обои в стиле модерн, с великолепными розами.

Я сделала неосторожное движение, и поперек розы пролегла царапина.

– Ой! Хренов из меня реставратор! – в сердцах воскликнула я.

– Никак тоже клад ищешь? – послышался насмешливый голос тети Нюры.

– Да нет, вот хотела посмотреть, что тут под обоями. Если расчистить часть стены – вот красота была бы! Получше любой картины.

– Да, – кивнула тетя Нюра. – А я уж подумала, что ты в бредни о кладе поверила.

– Именно что бредни. – Из-за спины соседки выглянул высокий молодой человек. – Добрый день.

– Вот, хотела тебе моего сына показать, – заулыбалась тетя Нюра. – Познакомьтесь: Антон, Екатерина.

Я с интересом поглядела на молодого человека. Хотя не такого уж и молодого: за тридцать. Чуть моложе меня. Высокий, немного полноватый. Черты – некрупные, невыразительные, но лицо умное.

– Сынок ко мне в отпуск приехал, – объяснила тетя Нюра. – Он у меня таможенник.

– Добрый день, – поздоровался Антон. – Клад не ищите. Это ерунда!

– А вы откуда знаете? – спросила я. – Вдруг не ерунда?

– Таможня отследила, – усмехнулся он. – Вы чуть подольше поживите, и вам всю местную историю в подробностях расскажут.

Я задумчиво рассматривала витрину сельпо. Тетя Нюра планировала на вечер небольшое угощение по случаю приезда сына. Меня пригласили. А с пустыми руками идти неудобно.

Готовлю я неплохо. Месяц на куриных окорочках продержаться могу и не повторюсь. Ну… почти ни разу. Я их варю, жарю, тушу, запекаю – только в моей избушке плита без духовки.

Хорошо, когда машина есть; а я без колес. Значит, в супермаркет отовариваться ездить не могу. О парном мяске следует забыть. Овощи – картошка, морковка… фруктики свежие, выбор пива радовал, ну и соки всякие… Куплю-ка я, пожалуй, пива – для себя (чтоб водки больше не наливали), колбаски, состряпаю тушеной капустки с лучком… «Сосиски с капустой я очень люблю, тирли-тирли-ли, сосиски с капустой вкуснее всех блюд…»

Отборная матерщина прервала ход моих мыслей. Обернувшись, я увидела Карину, вышедшую из машины и направляющуюся к магазину. Метрах в тридцати стояла не слишком старая женщина, очень толстая и плохо одетая: в тесном, застиранном и выцветшем ситцевом платье без рукавов с огромным количеством вытачек. Такие платья носят теперь только в деревнях. Эти наряды хранятся в сундуках и на антресолях с шестидесятых годов. Вернее, раньше хранились, при брежневском дефиците. Теперь горожане повыкидывали. А деревенские – нет.

Поношенная одежонка, рискуя лопнуть по швам, обтягивала ее заплывшие жиром формы и обнажала колени. Жуткие колени! Мослы, выступившие вены, целлюлит… Я даже не знаю, как все это называется.

Бабища потрясала кулаком и кричала вслед Карине что-то непотребное. Стоявший рядом мужик, не мужчина – именно мужик: пропитой, отечный, хрипло выразился еще яснее:

– Убить такую суку!

– Катька, привет! – Карина улыбнулась мне как ни в чем не бывало.

– Привет, – оторопела я. – Что это они?

– Да, забей! Пьянь местная. – Она презрительно наморщила нос. – Ничего они мне не сделают. Только воздух сотрясают.

– А из-за чего сыр-бор?

– Из-за столика. Ну, тебе Надя ведь рассказывала…

– Какого столика? Того самого, старинного?

Так, значит, это та баба, алкашка, у которой Карина столик купила, догадалась я. Стоп! Почему я сказала «Карина купила»? Купила ведь Надя? Хотя…

– Карина, – спросила я, – а почему они на тебя злятся? Ты-то тут при чем? Ведь это Надя… – Я не успела закончить фразу.

Карина взглянула на меня, словно увидела вошь.

– Катька, не делай вид, что с Луны свалилась, – тихо произнесла она. – Надька – она дитя малое. Дурочкой была, дурочкой и осталась. Без меня она бы ни в жисть ни одной сделки не провернула.

Я остолбенела. Деловая! А Надька все ей разрешает! Всему же должен быть предел, даже собственной бесхарактерности. Не удивлюсь, если эта стерва и с мужем ее спит.

– Видела бы ты, в каком состоянии этот несчастный столик у них валялся, – как ни в чем не бывало продолжила Карина. – С них бы сталось его на дрова порубить. А теперь злятся, что мало выручили. Видать, все уже пропили, еще деньжат захотелось.

Я снова взглянула на ругающуюся парочку. Карина права: без нее изящный столик был бы обречен на гибель. Надя точно не смогла бы с ними договориться.

Эх, не баловало меня отпускное лето погодой! Жаркие деньки можно было по пальцам пересчитать, то и дело дождик накрапывал. Но у тети Нюры широкая веранда, застекленная, с большим столом и мягким диваном. Когда ветра не было, мы смогли открывать их окна настежь. Пахло смородиной и вишневым листом, петрушкой, укропом, ароматными неизвестными травками. Тети Нюрин муж быстро опьянел и отправился спать. Это было даже хорошо: совсем он не был похож ни на свою жену, ни на сына. Грубый, ничем не интересующийся. Он или возился в гараже с машиной, или спал. Помогать по хозяйству тетя Нюра ему особенно не позволяла. Например, когда он косил, то сметал под корень все ее любимые цветочки, оправдываясь тем, что не заметил. Я не верила. Вы когда-нибудь видели дельфиниум? Это растение метр высотой, да еще и с яркими цветами. Ну как его можно не заметить?

Мы сидели втроем и тихо переговаривались – по слову в час. Тетя Нюра в который раз пересказывала мне историю здешних мест.

– Деревня здесь давно существует, усадьба еще при Екатерине Великой была построена… Несколько раз перестраивалась. Поэты тут гостили, стихи писали о красоте здешних мест, художники. В крупных музеях их картины есть.

– Откуда вы все это знаете? – поинтересовалась я.

– От Вари, библиотекарши нашей, – объяснила тетя Нюра. – Она молодец: столько всего собрала.

– А где здесь библиотека? – Ничто в поселке не намекало на существование «культурного центра», хотя уже второй человек говорил мне о нем.

– А на задах магазина, – объяснила тетя Нюра. – Заходишь в дверцу и по коридорчику… Это на самом берегу получается. Варвара у нас энтузиаст, только на ней библиотека и держится. Варя старые фотографии собирает и рисунки барской усадьбы, что под воду канула.

Я представила себе призраки расфуфыренных дам в пышных платьях, порхающих над водой.

– Наверно, их Надя и видела… Ой, вслух заговорила, – смутилась я. – Призраков. В старинном доме они должны были водиться.

– Не-ет, – протянул Антон. – Привидение у нас конкретное. Это Анастасия Зябужская. Дочь последнего барина. Их было три сестры, а Анастасия… то ли загуляла, то ли еще что… В общем, она родила внебрачное дитя, и папаша ее зарезал.

– Как зарезал?

– Ножичком! – охотно объяснил Антон. – Предание гласит, что папаша бегал за обезумевшей от ужаса дочерью по всему дому, в конце концов нагнал и заколол. Все произошло именно на том самом столике.

– Точно, – кивнула тетя Нюра, – я помню, когда он еще у Людки стоял, я на нем зарубку видела, как от ножа.

– Ну, это все домыслы, точно теперь никто не проверит, – заметил Антон.

– Как это не проверит? – возмутилась тетя Нюра. – Вон у Варьки и фотография есть комнаты, где столик стоял, и библиотеки ихней. И столик там посередке ясно виден.

– Папашу арестовали?

– Нет. Не успели. Революция грянула. А потом он сам помер от удара. Но перед смертью успел денежки за границу перевести и оставить двух других девок без наследства. Завещание составил: все их детям в законном браке.

– А что девки? Замуж не вышли?

– Да какое там замуж! Одна умерла вскоре, от тифа вроде… Другая жила с кем-то, но не расписалась: тогда не принято было.

– А внебрачное дитя? Кто это был, мальчик или девочка?

– Понятия не имею! – пожал плечами Антон.

– Вроде девочка, – ответила тетя Нюра. – Несколько лет назад тут приезжала одна старушка, внучка ее.

– И что внучка?

– А ничего. Погуляла, посмотрела. Постояла на берегу – дом-то под воду ушел. И все. Назад поехала.

– Как романтично! – расчувствовалась я. – Погибшая красавица… Злодей отец! А что красавец соблазнитель? Где же он?

– Да шут его знает, – махнул рукой Антон. – У Варвары спроси. Она, может, и скажет.

У Варвары? Ах да, это библиотекарша. Замечательную я все-таки себе деревню выбрала: с библиотекой, историей, с привидениями! Где теперь такую найдешь?

Много достоинств у нашей деревни, однако есть и свои недостатки: проехать к нам можно только по одной-единственной дороге: извилистой и узкой. Ведет она через лес, две машины с трудом разъезжаются, рискуя увязнуть на глинистой обочине. На перекрестке часто дежурит ГАИ: ловят подвыпивших водил.

К нам ходит автобус. По расписанию: раз в полтора часа. Мне нужно было съездить в город, и Антон вызвался меня проводить. Нет, не ради моих не слишком прекрасных глаз: у него в городе тоже были какие-то дела.

В салоне автобуса мерзко воняло выхлопными газами. Ногам было жарко, но через окна проникал сырой лесной воздух. Рыбаки в кирзовых сапогах деловито обсуждали, что рыба нынче плохо клюет, что раньше здесь окуньки водились – во-от такие! А теперь всякие придурки на скутерах рыбу распугивают. Скутеров на самом деле было много. Их шум будил меня по утрам и часто не давал заснуть ночью.

Деревенские женщины «перетирали» местные новости. Это в городе мы все выглядим молодыми, а тут после сорока лет женщины перестают следить за собой и превращаются в старух. Без обид отзывались на обращение «баба»: баба Люда, баба Надя… А этим бабам-то лет по пятьдесят, не больше!

На задних сиденьях расположились рабочие, в основном приехавшие из теплых стран. Выглядели они непрезентабельно: небритые, в грязных залоснившихся куртках. Вели себя тихо: у большинства не было регистрации, и конфликтов они побаивались. Работали гастарбайтеры в коттеджном городке, там, где жила Надя. Их-то хозяева автобусом не пользовались, были все при машинах.

На меня посмотрели с интересом: я не вписывалась ни в одну из групп. Впрочем, не вписывался и еще один мужчина, видимо, по всем признакам в прошлом довольно интересный. Он и сейчас был бы ничего, кабы не портили его мешки под глазами и нарочито агрессивное, недовольное выражение обрюзгшего лица.

Билеты продавала кондукторша: мрачная полная женщина. Все называли ее по отчеству: Петровна. Она-то как раз подходила под определение «баба». На ее лице навечно застыло выражение «понавязались вы тут все на мою голову!». Она буркнула цену за билет, почти не разжимая губ. Я бы и не поняла, если бы не Антон.

– Восемнадцать рублей, – перевел он, – до конечной. А если раньше, на шоссе выйти у рынка, – поменьше будет. Пятнадцать.

Мы заплатили и сели на свободные места. Субъект с отечным лицом тоже не разобрал бурчания кондукторши.

– Восемнадцать до конца, – огрызнулась она на его вопрос.

– А ты не рявкай, – набычился он.

– А ты мне не тычь!

Глаза мужика вспыхнули, мне показалось, что он рад возможности выпустить пар. Возможно, он бы поостерегся и не стал провоцировать ссору, если бы не одобрительные взгляды пассажиров. Я уже знала, что кондукторш на местном автобусе работало две, и находились они между собой в конфликте. Алла, помоложе и посимпатичнее, пользовалась успехом. Она всегда улыбалась, была приветлива и энергична. А эта, словно в противовес ей, как туча мрачная. Когда-то она Алле не то что нахамила, ну просто что-то не так сказала, а та всей деревне нажаловалась. Вот и не прочь были многие поглядеть, как Петровну сейчас хорошим манерам научат.

– Ах ты… – И дальше последовала тирада, содержащая массу нелитературных определений внешности Петровны. Та вспыхнула словно порох:

– Да ты сам-то…

Что «сам-то», услышать нам не довелось, потому что в ответ мужчина ее просто толкнул. Не очень сильно, но Петровна все же потеряла равновесие и не упала только потому, что успела ухватиться за поручень.

И тут я стала свидетельницей замечательной сцены. Антон поднялся с места и подошел к отечному товарищу. Резко взял за плечо и развернул к себе.

– За нецензурную брань в общественном месте статью знаете? – поинтересовался он. – А тут еще и рукоприкладство.

– А те-то что? – Буян слегка опешил.

– А вот что. – Антон достал из кармана красную книжечку.

Я догадалась, что это было его служебное удостоверение, – он ведь таможенник. Но буян-то об этом не догадался! Не знаю, что на него больше подействовало: красная корочка или железная хватка Антона, но мужик вдруг растерял всю свою уверенность.

– Извините… – пробурчал он.

– Да ладно, перестаньте… – Петровна тоже растерялась. – Антон, тебе спасибо. Но не надо… – Женщина явно не привыкла, чтобы за нее заступались, и сильно разнервничалась. – Идите, садитесь на свое место, – обратилась она к обидчику. – Все, хорошо, Антоша.

Пассажиры разочарованно вздохнули: представление закончилось. Антон вернулся ко мне.

– Ты был великолепен! – восхитилась я.

– Ерунда! – отмахнулся Антон. – Такие, как этот, против сильного не полезут. А если бы и попробовал, я бы легко с ним справился.

Вечеринка в богатом доме – это совсем не то, что деревенские посиделки! Я ощущала себя кем-то вроде бедной родственницы. И чего я так комплексую? Не то чтобы я уж такая завистливая, но все-таки немного противно, когда ты вынуждена замазывать потертости на туфлях, а вокруг тебя болтают об отдыхе в Сингапуре. Все это было бы вполне переносимо, если бы присутствующие не корчили из себя интеллигентов. Ну да, большинство из нас получило высшее образование – спасибо партии за это! Но по-настоящему образованных людей мало. Себя я к таким не отношу.

Психологи считают, что идеальное число гостей за столом – 10–12 человек. Не знаю, учитывала ли это Надежда, но нас было именно одиннадцать. Интересно, она сама гостей приглашала? Наверняка нет.

Наконец-то я познакомилась с Андреем – Надиным мужем. И сразу вспомнилось слово «авторитарный», которое как нельзя лучше его характеризовало. Довольно высокий, с хорошей фигурой, моложавый, но видно, что его внешний вид – не более чем результат постоянных занятий спортом. Возраст все же давал о себе знать: щеки и подбородок уже обвисали неприятными складками.

Я заметила, что он явно привык командовать и пытался делать это даже с посторонними. Приказы оформлялись в виде вежливой, но настойчивой просьбы, заботы об окружающих. Однако стоило не подчиниться, как в его голосе тут же прорезался металл. Я такого обращения не люблю. Попытался он и на меня сверху вниз глянуть, да не вышло: роста-то мы примерно одинакового.

Надежда выглядела отлично: серо-голубое платье отлично оттеняло фарфоровую кожу. Конечно, Надя была совсем не в моем вкусе, но я не могла не признать, что она прекрасно вписывается в окружающую обстановку: такая же немного вычурная. Хорошая фигура, укладка, макияж. Андрей изредка бросал на нее довольные взгляды, а один раз я заметила, как он ласково похлопал ее по попе.

Что и говорить, он нашел идеальную спутницу жизни: красивую, покорную, ухоженную. С детства забитая властной мамочкой, она привычно смотрела на мужа снизу вверх, принимая его выходки самодура за силу характера, и откровенно им восхищалась.

Надиной падчерицей оказалась симпатичная девушка Галя. Милая, только, по-моему, большая задавака. Хотя, наверное, я просто придираюсь. Совсем молоденькая – только что окончила институт, – она мнила себя великим специалистом по всем вопросам. Иногда это было даже смешно. Желая помочь Наде обставить дом, она поступила на какие-то двухмесячные курсы и теперь щеголяла дипломом – да еще государственного образца! – эксперта по антиквариату. Самое смешное, что Андрей принимал ее «квалификацию» за чистую монету.

– Мне кажется, – заметила я, – что все же на звание «эксперт» может претендовать человек, проработавший в этой области… ну, скажем, лет пять как минимум.

– Мой диплом дает право… – начала Галочка и принялась перечислять области искусств, в которых она считала себя компетентной проводить экспертизу.

Мне стало смешно: экая наивность!

– Галка, – спросила я, – неужели серьезно считаешь, что можешь выдавать экспертные заключения? Так вот с ходу отличишь поддельного Айвазовского от подлинника?

Она смутилась, покраснела, но ответила с вызовом:

– Смотря какая подделка… Если она качественно сделана, то ее и специалист с сорокалетним стажем не определит. Здесь нужна суперквалификация и техника. Существуют тысячи методов: рентген, химический анализ краски… По их результатам я смогу сделать заключение. А все равно точно вам никто не скажет. Подделки везде встречаются. Даже на Сотби.

Вот это уже была речь взрослого человека, а не девочки-дурочки, какой она мне показалась вначале.

Я понемногу осваивалась в кругу гостей, когда вдруг услышала негромкий разговор Андрея с Надей.

– Чего ты вдруг пригласила? – Этот тип даже не запомнил моего имени. – Подружку свою?

– Ее мама позвала. – Надин голосок дрогнул, словно она сознавалась в чем-то недостойном.

– И за каким чертом?

– Ну… Андрюшенька… – растерялась Надежда, – а разве она мешает? Катя живет неподалеку, мы столько лет не виделись…

– И еще десять лет не встречались, вреда бы не было, – оборвал ее Андрей.

Все ясно: нет у меня ни денег, ни внешности. Пришла к подружке, а попала на светский раут. Чего такая, как я, тут забыла? Мне захотелось уйти. Я бы, наверное, так и сделала, если бы мне на помощь не поспешила Майя Ивановна. Тетя Майя, как звали мы ее за глаза. Она не из тех людей, что вызывают всеобщую любовь. Я тоже. Наверное, именно поэтому мы и нравимся друг другу. Жизнь у нее была не сахар, поэтому она кажется грубоватой. На самом деле это не так.

Тетя Майя – не просто преподаватель рисования, она – художница. Талантливая, но, увы, в свое время не раскрученная. Нам, детям, очень нравились ее картины, а вот идейно подготовленным товарищам – нет. Уж слишком много было в них страсти и неуемной фантазии.

Мы с ней уже немного пообщались, и я узнала, что и теперь, на пенсии, она продолжает рисовать: что-то для себя, что-то для сидельцев в Измайлово, иногда делает копии старых мастеров.

– Сейчас прибудет главный гость – антиквар Артем Сергеевич, он мне часто заказы подбрасывает, – по секрету сообщила тетя Майя. – Знаешь, иногда я думаю, что он мне сильно недоплачивает. Наверняка мои вещи за старину продает.

– Как подделки? – ахнула я.

– Эх, нет во мне предпринимательской жилки! Была бы посмекалистее, сама бы оборачивалась. Деньжищ было бы!

– Точно, – кивнула я, – а Галину в качестве эксперта привлекли бы.

Недолго мы предавались размышлениям, как много было бы у нас обеих деньжищ, обладай мы деловыми способностями. Майя Ивановна забеспокоилась. В кресле, в углу, восседала третья подруга-педагогиня – Татьяна Романовна. Я так и не поняла, зачем ее пригласили? Сидела она мрачная как туча. Просто тень отца Гамлета, а не человек. Я уже писала о трагедии в ее жизни. Конечно, легко судить: ни семьи, ни детей у меня никогда не было, но все же в гостях я бы все-таки попыталась изобразить улыбку. Или хотя бы просто доброжелательное выражение лица. Окружающие-то ни в чем не виноваты.

Хотя, с другой стороны… Мы с ней в одинаковом положении: ее тоже пригласили неизвестно зачем.

– Здравствуйте, Татьяна Романовна, – подошла я к ней. – Вы меня помните? Я – Катя Тулякова.

– Помню, Катенька, – впервые улыбнулась она. – Не совсем еще из ума выжила. Ну садись, расскажи, как дела у тебя.

Больше всего я не люблю рассказывать о себе. Но что было делать? Пришлось еще раз поведать немудреную повесть своей жизни: замуж не вышла, бабушка умерла, мама умерла… Хорошо еще, что Романовна не стала сочувственно вздыхать. Видимо, она так замкнулась в своем горе, что до чужого ей дела не было. Ну и ладно!

Я недолго пробыла подле нее и при первом случае моментально переключилась на Галочку. Несмотря на спор о живописи, мы быстро нашли общий язык. Когда она не пыталась «производить впечатление», то оказывалась простой и милой девушкой. Узнав о смерти моей мамы, она рассказала мне о своей, которая умерла пять лет назад совсем молодой. Чуть старше меня.

– Мама была такая милая… спокойная, – говорила Галя. – У отца трудный характер, вспыльчивый, но мама умудрялась с ним уживаться.

– Тоскуешь по ней?

Галя кивнула и опустила глаза.

– Раньше больше тосковала. Теперь Надя есть.

Я удивилась: неужели Надежда способна заменить мать?

– Нет, конечно, нет, – согласилась со мной Галина. – Она мне просто как хорошая подруга. Она очень милая. На самом деле.

– А Карина как кто? – почему-то спросила я.

– Вот Карину я не очень люблю. То есть, согласна, без нее все в доме пошло бы наперекосяк. Надя слишком мягкосердечна, я только вечерами приезжаю, Анна Федоровна уже старая… – Она вдруг расцвела. – Зато у Карины есть Верочка. Ты ее видела?

– Да, конечно, – кивнула я. – В первый же день. А где она сейчас?

– Наверху играет. Ей скоро исполнится четыре годика. Она такая прелесть!

Не уверена, что была бы хорошей матерью, но детей я люблю. Да, да, знаю: одно дело – любить детей в теории, и совсем другое – выполнять ежедневную работу по их воспитанию. Есть у меня одна знакомая, которая уверена, что понятие «счастье материнства» выдумали мужчины или на худой конец бездетные женщины. У нее у самой трое детей, она знает, о чем говорит: дети – это тяжелая работа.

– Карина хорошо справляется? – поинтересовалась я.

– С чем? – не поняла Галя.

– Ну с… материнством?

– А-а-а… не знаю, – пожала она плечами. – Вера – ребенок непроблемный. Неизбалованный. Нам с Надей даже кажется, что уж слишком Карина жесткая, командовать привыкла. Но мы стараемся: балуем Веру вовсю!

– И Анна Федоровна? – спросила я. – Кстати, как у тебя с ней?

– Нормально. – Галя даже удивилась вопросу. – Дама она с заморочками… Ну и что?

– Наверно, это она меня со школы так напугала, – рассмеялась я.

– Да старенькая она уже, – улыбнулась Галя. – Кто ее всерьез воспринимает? Только Надя… и все. – Галя оглядела зал и указала на Романовну: – Вон и вторая сидит ей под стать. А Майя Ивановна мне нравится. Она веселая. И, видать, добрая…

– Откуда ты знаешь?

– А из-за нее. – Галя снова кивнула в сторону Романовны. – Это ведь она ее попросила пригласить. Бабуля и не отказала.

Бабуля? Я не сразу поняла, что бабулей Галя назвала Анну Федоровну. Ну да… Надя ей мачеха. А мать мачехи своего рода бабушка.

* * *

По лестнице затопали детские ножки. Верочка, умытая, причесанная и наряженная в розовое платьице, прибежала к гостям. Галка легко подхватила ее на руки и подкинула вверх.

– Ой, не урони! – ахнула Майя Ивановна.

– Не уроню, я сильная, – успокоила ее Галя.

И они вдвоем принялись играть в чужого ребенка. Именно так, я не оговорилась: для посторонних людей получасовое общение с дитем – забава. Галя своих еще завести не успела, а Майя Ивановна опоздала.

Майя Ивановна была доброй женщиной. Даже нет, не доброй, а добродушной. И совсем не добренькой, даже временами ехидной. Хотя с Анной Федоровной они считались подружками, мне всегда мерещилось в их отношениях что-то вроде ревности. Особенно когда я узнала, что Анна Федоровна, на правах приятельницы, пользуется бесплатными консультациями тети Майи. Та по-настоящему хорошо разбиралась в стилях мебели и в художественных направлениях.

– Сапожник без сапог, – шутила она. – Знать знаю, а сама приобрести ничего не могу. Средства не позволяют.

На месте тети Майи я бы завидовала. Но это я. Возможно, тетя Майя намного лучше и добродетельнее меня.

С опозданием пожаловали соседи – супруги Кудриловы, Ольга и Дмитрий. Как я могла понять, между ними и Надей шло негласное соревнование: чей дом лучше.

Тут же вслед за ними на роскошном джипе с объемным багажником прибыл тот самый пожилой антиквар Артем Сергеевич, о котором говорила мне Майя Ивановна. С ним был довольно прикольный парень Володя, его помощник. По всей видимости, пригласили его в качестве грузчика: именно он торжественно внес в зал обернутого в мешковину виновника торжества – изящный круглый столик в стиле бидермейер с бисерной вышивкой в центре круглой столешницы. Мы столпились вокруг, восхищенно ахая. Причем лично в моих возгласах почти не было притворства, там на самом деле было на что посмотреть: фанеровка, лак без современного вульгарного блеска, резные украшения, которые вовсе не казались чрезмерными, так как располагались в основном на ножке и частично скрывались столешницей. Бисер мельчайший, страшно подумать, скольких усилий стоила вышивальщице эта композиция: разбитая урна, сломанная стрела, сердце и увядающие цветы. Вокруг венок из темно-зеленых листьев.

Галочка прочла нам небольшую лекцию о бисерной вышивке. Видно было, что она старательно готовилась. Выступала, словно у доски. Анна Федоровна даже начала невольно одобрительно кивать головой. Так она всегда делала на уроках, если ей нравился ответ. Было бы очень интересно, если бы Галя так не затянула.

– Начало девятнадцатого века – время буржуазии. Это Россия припозднилась, а во Франции уже свершилась революция, и к власти пришел Наполеон. Буржуазия всегда ценила удобство, вот и мебель стали делать добротную, удобную. Позднее один поэт дал этому стилю название «бидермейер» – «бравый господин Мейер» в переводе. Правда, в те времена под удобством понимали немного другие вещи, чем теперь: табуретку удобной никто не считал, – стрельнула глазами Галочка. – Этому понятию не противоречили изогнутые спинки и подлокотники, точеные ножки столов. Вот посмотрите на наш!

Хозяин дома и Дима, переглянувшись, удалились на кухню пропустить по рюмочке. Там они о чем-то увлеченно беседовали. До меня долетали обрывки их фраз:

– Во-первых, гидроцикл надо зарегистрировать в ГИМСе, во-вторых, нужно «сдать на права» в том же ГИМСе, курс длится полтора месяца, в-третьих, – ежегодное техническое освидетельствование, плюс платить налог…

– Н-да… геморрой.

– За нарушение правил берется штраф один МРОТ, но может такой паршивец попасться, что… А плюс еще не везде кататься можно!

– Но тут-то на нашем водохранилище – благодать!

В гостиной звучала совершенно другая тема. Галочка уже закончила свой экскурс, и теперь Анна Федоровна рассуждала об ушедшей эпохе.

– Строительство водохранилища – настоящий акт вандализма, – декларировала Анна Федоровна. – Сколько всего было уничтожено! История поместья насчитывала более двух веков! Здесь побывали многие известные личности. Одно время здесь даже гостил сам Великий Поэт. – Она обвела всех торжествующим взглядом. – Да, да, именно, а впоследствии бывали его потомки.

Она говорила о столике, словно о живом существе, а Зябужские были ее близкими знакомыми, канувший же на речное дно дом ее собственной усадьбой.

– Я счастлива, что нам удалось спасти хоть крохи. Вот этот столик неминуемо бы сгнил в каком-нибудь сарае, как погибло уже многое… Местные жители просто не в состоянии оценить истинную красоту.

А двадцать лет назад она рассуждала совсем по-другому! Широкими шагами к светлому царству коммунизма… «Таню, начитанную романами, которыми была набита ее голова» – вот честное слово, не придумала, так она говорила о Лариной.

Напротив меня сидела Надина соседка Ольга и откровенно скучала. Ей не было никакого дела ни до Поэта, ни до его потомков, ни до Зябужских с их затопленным домом и резными столиками. А может, просто догадывалась, что от нее ждут восхищенных вздохов, и молчала назло.

Я села рядом с Володей. Он, как и я, не вписывался в компанию, имел вид слишком легкомысленный и попсовый. А еще носил сережку в ухе и бусики на шее. Анна Федоровна воззрилась на эти бусики с нескрываемым ужасом и отвращением. А мне понравилось: надо бы и мне себе придумать какой-нибудь нарочито мужественный атрибут. Выяснилось, что Володя не только реставрацией подрабатывает, но еще и дизайном.

– Тебе сайт не нужно сделать? – поинтересовался он.

– Не-а. Зачем мне сайт?

– Ну там… – задумался он. – А ты чем по жизни занимаешься?

– Игрушки делаю, – честно призналась я. Нет, официально я библиограф, но хобби – на заказ делаю всяких зверей: летучих мышей, лисиц и сказочных тоже: драконов с крыльями и без, мантикор, грифонов… Сейчас это в моде, да и просто нравится.

– Ты потому, что модно, делаешь? – Эх, не зря мне понравился этот парень!

– Совсем нет, мне нравится их делать. – Я улыбнулась. – Это покупают потому, что модно.

Володя вздохнул:

– Жаль, что тебе сайт не нужен. Я бы сделал.

Анна Федоровна зыркнула в нашу сторону. Ну как же! Я совсем забыла: в классе болтать не полагается, особенно когда говорит учитель.

– Под такими вышивками дамы часто прятали послания для потомков, – заметила Майя Ивановна, когда Аннушка сделала паузу. – Кто знает, что хранится именно в этом столике? Под крышку ведь не заглядывали?

– Не-ет! – протянула Надя. – Насколько я знаю.

Глаза у Нади и так круглые. Ей совсем не шло по каждому поводу изображать восторженное удивление и округлять их еще больше. Выглядела она при этом полной дурой.

Артем Сергеевич сдвинул брови.

– Володя, ты не трогал вышивку? – уточнил он.

– Нет, нет, – отозвался его помощник. – Вы ж мне велели быть осторожнее, и я не стал рисковать. Я ее просто сверху обработал, поднимать не стал. Хотя, если честно, она мне особо ветхой не показалась. Вполне можно посмотреть.

– А что, это можно сделать? Заглянем под вышивку прямо сейчас? – загорелась Галочка.

– Лучше не стоит, – нахмурился антиквар. – Вещь тонкой работы, очень дорогая, старинная. Основа скорее всего сильно обветшала, бисер может начать осыпаться. Лучше лишний раз не беспокоить.

Дамы разочарованно заохали. Володька в углу тихонько хмыкнул. Я взглянула на него и спросила:

– Думаешь, там на самом деле что-то может оказаться?

Володька только хитро прищурился.

Мысль о том, что внутри этого сокровища может таиться еще какой-нибудь сюрприз, привела Анну Федоровну в восторг.

– Надеюсь, это будет нечто романтическое! – сентиментально промурлыкала она. – Если вообще что-нибудь будет, конечно.

Все принялись уговаривать антиквара произвести вскрытие предмета меблировки. Даже Ольга оживилась.

Артем Сергеевич склонился над столиком.

– Сам я не стал… Ну, коли владелец настаивает. Вроде риска нет, все крепкое, – пробурчал он.

– Давайте ее поднимем! Давайте!

– Ну, если что, – развел он руками, – не судите строго. Я предупредил.

Убрав стекло с помощью столового ножа, он очень осторожно отвел край вышивки. Через некоторое время она перекочевала на поданный хозяйкой поднос. Небольшое круглое углубление было заполнено столетней пылью, сквозь которую был виден листок бумаги.

– Ах! – Галя первая ринулась к развороченной столешнице и ухватила содержимое за край.

Развернув его, она разочарованно протянула:

– Здесь не по-нашему!

Антиквар, близоруко сощурившись, заглянул через ее плечо:

– Это по-французски. Судя по почерку, первая половина девятнадцатого века.

Все обернулись к Татьяне Романовне. Та кивнула:

– Если почерк разберу, прочту. Не все еще забыла.

Не желая выпускать документ из рук, Галя ревниво взглянула на учительницу. Однако желание узнать содержание пересилило. Она аккуратно положила листок на потерявший свою прелесть столик и чуть отодвинулась.

– Здесь нет ни обращения, ни подписи, – спустя несколько секунд констатировала мрачная гостья, – но это письмо.

– А вы можете прочесть?

– Ну, не знаю… – Учительница немного смутилась, наморщила лоб, разбирая строчки. – Вообще рука хорошая. Немного странный язык: устаревший, наверное. Теперь по-другому говорят.

Она принялась читать:

«Вы стояли на лестнице у огромного зеркала. Вы смотрели на себя, и только на себя. Вас не интересовало ничего, кроме этого холодного безупречного отражения. А он обернулся – и мы встретились глазами. Его лицо не выразило никаких эмоций. Он не спеша отвернулся и тоже посмотрел на ваше отражение: светлая шелковистая кожа, прическа а-ля грек, голубые глаза.

Я подумал тогда, что мы с вами похожи. Нет, я не был похож на вас, живую, на женщину, рожавшую ему детей. Но та, что мерцала в холодной серебристой глубине зеркала, была такой же бледной, светлой и безупречно правильной, как и я. Вот тогда у меня родилась надежда.

Абсурдная, нелепая надежда. Я подумал: вдруг он пресытился, вдруг его темперамент потребует новых, неизведанных ранее удовольствий. Надежда безумная, в чем я очень скоро смог убедиться. Единственный намек на возможную связь с другим мужчиной привел его в ярость. Мне никогда не забыть отвращения и презрения, отразившихся на его лице. Он смотрел на меня так, словно я не дворянин, не офицер, не человек вообще. Так смотрят на осклизлое насекомое, случайно заползшее в спальню.

Этот взгляд не оставлял мне шанса свести все к шутке, к недоразумению. Когда повернуть назад невозможно, идешь до конца. Овладеть им, хотя бы его телом, если не его душой, стало моей навязчивой идеей.

Светское общество быстро чует скандал. Словно те, кто замешан в нем, начинают распространять особый запах, который безошибочно улавливают гончие псы. Поверьте, я нисколько не повинен в том, что поползли грязные слухи. Они были не выгодны мне более, чем кому-либо еще.

Как получилось так, что под ударом оказались вы? Добровольно ли вы подвергли риску свою репутацию, желая оберечь честь супруга от еще больших потерь? Прослыть рогоносцем все же не так обидно, как… как признать, что подвергаешься домогательствам одного их тех, кого презрительно высмеивал.

Я часто задаю себе вопрос: испытывал ли он ко мне что-либо, кроме ненависти и отвращения? Иногда мне кажется, что да. Чем иным, кроме влечения, можно объяснить силу охватившего его негодования? Он переигрывал, он выставлял себя напоказ, кое-кто начал догадываться, и это злило его еще больше.

И все равно он проиграл. Он все-таки стал моим, хотя бы телесно. Я понимаю, что кажусь вам циничным, но я ощутил нечто вроде удовлетворения, когда узнал, что моя пуля поразила его, проникла внутрь… Это длилось недолго. Удовольствие тут же сменилось горечью и отрезвлением. Выстрел почти в пах – не лучший способ обладания любимым. Я мечтал доставить ему наслаждение, а принес боль и смерть. Раскаиваюсь ли я? Не могу сказать точно.

Я знаю все подробности его агонии. Человек, который рассказывал о ней, смотрел на меня не отрываясь, словно ждал чего-то. Чего? Какой реакции? Я любил его, ненавидел, вожделел. Да, иногда я хотел замучить его… но не так. Не так.

Я пишу все это совсем не с целью оправдаться перед вами. Напротив, у вас есть все основания ненавидеть меня. Я понимаю это и не прошу о прощении.

Я отправляю это письмо, прекрасно осознавая, что даю вам в руки оружие против себя. Успокаивает меня то, что вы не сможете применить его, не запятнав память своего мужа. Не стоит снова раздувать угли. Однако я не хочу, чтобы прошлые события омрачали ваше будущее. Вы молоды и красивы. Если вы решите снова выйти замуж, покажите это письмо будущему супругу как доказательство вашей чистоты».

– Это все. – Закончив читать, Татьяна Романовна положила письмо на край столешницы.

Перед глазами совершенно явственно возник почти осязаемый образ: смуглый черноволосый мужчина под руку с очень красивой белокожей женщиной намного выше его ростом.

Я испуганно оглянулась по сторонам. Гости реагировали по-разному. Володя сдавленно хихикал, Артем Сергеевич недоверчиво приподнял бровь, Майя Ивановна осталась совершенно спокойной, Карина с Ольгой недоуменно переглядывались, Анна Федоровна нахмурилась, Надя явно ничего не поняла и хлопала глазами, ее муж и муж Ольги недоуменно переглядывались.

– Душенька, – осторожно начала Анна Федоровна, – ты не ошиблась в переводе? Я имею в виду мужской и женский род?

– Да что ты? – возмутилась чтица. – Что я тебе, недоучившаяся школьница?

– Хм… весьма интересный документ, – о чем-то размышляя, проговорил Артем Сергеевич. – Если бы вы дали мне его на некоторое время… Учитывая, кто мог бывать в этих местах…

– Нет, нет, нет, – перебила его Анна Федоровна. – Извините, при всем моем уважении к вам, об этом не может быть и речи. Я вообще жалею, что заглянула в тайник.

Надя недоуменно посмотрела на мать и, явно ничего не понимая, спросила:

– И что это значит?

– Это значит… – начала Галочка.

– Это ничего не значит, – резко остановила ее Анна Федоровна.

Но не тут-то было! Вмешался Андрей.

– Я так понял, что это ценное письмо? – задал он вопрос.

– Видите ли… – осторожно начал Артем Сергеевич. – Учитывая, что в этой усадьбе бывал Великий Поэт и его потомки…

– Всего несколько раз, да и то неточно, – резко заявила Анна Федоровна.

– Ну, количество посещений не так важно, – гнул свою линию Артем Сергеевич. – Главное то, что описанная в письме ситуация некоторым образом совпадает с обстоятельствами гибели Великого Поэта.

– Именно, что лишь некоторым образом, – заметила Анна Федоровна. – И, по-моему, не так уж и совпадает. Имен тут нет. А подобные предположения могут запятнать память Поэта…

Может, мне показалось, но тетя Майя в этот момент довольно улыбнулась. Володя так просто с трудом удерживался от смеха. Даже у Татьяны Романовны чуть дрогнули уголки губ. Ольга протянула руку и взяла письмо. Интересно, она понимает по-французски?

Все знают, что Великий Поэт погиб на дуэли. Считалось, что стрелявший был влюблен или просто волочился за его женой, но после такой находки…

– Но при чем же здесь поэт? – решилась я подать голос.

И тут же пожалела об этом: все сразу посмотрели на меня, словно я была в чем-то виновата.

– Я просто хотела сказать, что в письме о нем нет ни одного худого слова. Это же не его вина, как кто к нему относился, – смутилась я, – а тот офицер, его убийца, ведь на самом деле был гомосексуалист. Я читала.

Не надо было мне этого говорить! Аннушка взглянула на меня так, что я тут же вспомнила, как однажды в школе вывела бедную учительницу из себя. Сгоряча она даже дала мне подзатыльник… Нехорошо получилось. Вот и теперь: кто меня за язык тянул? Я смущенно замолчала, надеясь, что этим все и закончится. Но не тут-то было: встряла энтузиастка Галочка. Какой же она все-таки еще ребенок!

– Тогда это станет сенсацией! – воскликнула она и с деловым видом отобрала у Ольги письмо. – Похоже на подлинник, – произнесла она. – Бумага с водяными знаками. Мы точно такую в делах разбирали, когда в архиве занимались.

– Если письмо окажется подлинным, в чем я не совсем уверен, – тихо заметил антиквар, – его стоимость и цена самого столика возрастут неимоверно.

– Это не имеет значения, – отрезала Анна Федоровна. – Ни на какую экспертизу я письмо не отправлю. Какая мерзость! Грязь!

Я – баба злая. И уже упоминала, что особой симпатии к Анне Федоровне не испытываю, но в этот момент я ее зауважала: не каждый способен вот так легко отказаться от баснословных барышей исключительно ради своих идеалов.

– Хочу заметить, – отчетливо выговорила Анна Федоровна, – что этот столик был подарен моей дочери. Значит, письмо принадлежит ей. А стало быть, я буду решать, что с ним делать!

Я еле сдержалась: ну надо же! Оговорочка по Фрейду: «Столик принадлежит ей – значит, решать буду я». А Наде даже не пришло в голову возразить!

Анна Федоровна взяла документ и стала подниматься к себе. Уже на лестнице обернулась:

– Будьте любезны, поставьте вышивку на место. А то столик вид потерял.

Володя с Артемом Сергеевичем принялись возвращать столешнице первоначальный вид. Я обвела всех взглядом. Надя робко улыбалась и щебетала что-то насчет обеда. Карина стояла рядом с ней, но даже не старалась делать вид, что прислушивается к ее словам. Галочка выглядела разочарованной, словно у нее отобрали игрушку. Майя Ивановна улыбалась, как кошка, наевшаяся сметаны. Оля с мужем переглядывались и пожимали плечами. Я услышала, как, обернувшись к Андрею, Дима тихо произнес:

– Злая у тебя теща! Ну подумаешь – грязь, зато каких бабок стоить может!

– А ей-то что? Она давно уже забыла, почем килограмм картошки. Живет здесь, как за каменной стеной… – Андрей сделал успокаивающий жест: мол, ничего, разберемся.

Вечер прошел нервно и напряженно. Всем хотелось поговорить о таинственной находке. Но Анна Федоровна жестко пресекала любые попытки, поэтому гости шептались по углам.

– Ну да… Он был гомосексуалист, тот офицер, убийца, любовник посланника Шарля-Луи, – блестя глазами, говорила Галочка. – Но всегда считалось, что он любил его жену – жену Поэта. Ее и винили во всем случившемся. Однако сам Поэт ее оправдывал. И теперь понятно почему!

– Галя, – резко оборвала ее Анна Федоровна, – хватит болтать ерунду! – Она деланно улыбнулась. – Зови всех к столу, гости, наверное, голодные.

Тут она была полностью права. Я на самом деле страшно проголодалась. Галя, едва сдерживая возмущение, вздохнула:

– Но ведь это же история!

За столом Анна Федоровна изо всех сил делала вид, что ничего не произошло. Она старательно поддерживала беседу, расспрашивала Ольгу о том, как она отдыхала на Кипре. Я готова была поклясться, что ей до фонаря все эти пятизвездочные отели и дорогие рестораны, но хозяйка дома мужественно изображала интерес, лишь бы разговор не коснулся находки. Это у нее не слишком получалось: все равно то и дело кто-нибудь упоминал о письме. Это же намного интереснее, чем болтать о всякой ерунде!

Я больше слушала и рассматривала гостей. Карина казалась задумчивой. Верочка, которую покормили отдельно и усадили смотреть мультики, то и дело подбегала к ней, но мать отвечала рассеянно и без интереса.

Надя выглядела растерянной и подавленной. Н-да… попала девушка меж двух огней: с одной стороны, Андрей, с другой – мама. Мужа заботит стоимость письма, мамашу – репутация давно умерших людей.

Дмитрий вполголоса обсуждал с Андреем возможную стоимость письма. В разговоре участвовал и Артем Сергеевич. Они старались говорить тише, чтобы не услышала Аннушка. Но та все равно время от времени бросала на них недовольные взгляды.

– Без экспертизы ни о чем нельзя говорить… – донеслось до меня.

– Эта ведьма ни за что не отдаст…

– Как я вам завидую! – призналась Ольга, наклонившись к мужу. – Вам обязательно нужно ее убедить. Такая историческая находка.

– Там нет имен, – напомнил антиквар.

Сидевший рядом со мной Володя хихикнул. Мне показалось, что он немножко нервничает.

Дмитрий поднялся с места и произнес тост за хозяина дома. Возможно, чтобы отвлечь всех от мыслей о письме. Он говорил довольно долго. По его словам, Андрей был прекрасным деловым партнером.

– В бизнесе он что танк. Раз увидев цель, ни за что не свернет с выбранного пути.

Я слушала вполуха, думая о своем. Надо же! Как везет людям: находят в столиках всякие тайны… Хотя… Что-то мне здесь чудилось фальшивое. Но это вряд ли: письмо ведь достали на моих глазах, и еще несколько свидетелей будут готовы подтвердить, как не сразу поддалась вышивка, какой она казалась ветхой…

– О чем запечалилась? – прервал мои размышления Володя.

– Эх, Володя, – вздохнула я, – как обидно: такие тайны кругом! А у меня только стенка.

– Стенка? – Он ошарашенно посмотрел на меня. – Это ставят к стенке…

– Да нет, – отмахнулась я. – Стенка в смысле стена с обоями. Их клеили слой на слой лет сто уже, наверное. Вот я и думала расчистить кусочек, чтоб модерном полюбоваться. Это, конечно, не столик с вышивкой…

Володя почему-то хмыкнул и дальше разговаривал, не глядя мне в глаза.

– Так за чем же дело стало? Что мешает в твоих начинаниях?

– Я попробовала – они рвутся, – пожаловалась я.

– Найми специалиста. Меня, например.

– Дорого возьмешь?

– Не-а, недорого. А что у тебя за дом?

Я принялась рассказывать, какой у меня чудесный участок, что он совсем недалеко от воды и там дивные старые яблони…

– Сколько там комнат? – перебил Володя.

– Две, коридор, рядом с кухней еще чулан. Я там планирую «удобства» оборудовать. Ну и еще пристройка. Но она холодная.

– Если ты мне выделишь только на летние выходные койко-место, – заявил он, – то я вообще тебе все дешево-дешево сделаю. Почти задаром. За кормежку.

Я подумала и согласилась.

– Оки, – кивнул Володя. – Тогда, если ничего не стрясется, буду у тебя… Как насчет послезавтра?

Воспользовавшись переменой блюд, я подошла к девочке:

– Привет. Меня зовут Катя. – Я села на корточки, как это рекомендуют книжки, чтобы лица оказались на одном уровне. – Покажешь мне свои игрушки?

Вера заулыбалась и, взяв меня за руку, повела наверх. Чужого ребенка Надя баловала: в комнате девочки стояли две яркие корзины, битком набитые куклами и плюшевыми зверушками.

Мы строили замок из конструктора, когда в комнату вошла Карина.

– Ты что тут делаешь? – удивилась она.

– Зашла на запретную территорию?

– Да нет… – пожала она плечами. – Просто не думала, что здесь тебе может быть интересно.

– А мне интересно, – ответила я.

– Это потому, что своих нет.

Я вздрогнула. Нет, она и не думала намеренно говорить гадость, просто была искренней.

– Вера, пора ванну принимать и спать, – скомандовала Карина.

Вера сразу погрустнела, но ей и в голову не пришло возразить.

– У тебя драконы есть среди игрушек? – спросила я.

Вера отрицательно помотала головой.

– Я тебе принесу. Настоящего, – пообещала я.

– Он большой… настоящий? – Вера недоверчиво посмотрела на меня.

– Нет, это специальная порода, маленькие. Спокойной ночи!

Когда я спустилась из детской, оказалось, что Татьяна Романовна уже ушла. Она где-то в деревне сняла комнату.

– Почему она у нас не остановилась? – возмущалась Аннушка.

– Не хочет быть в тягость, – объясняла Майя Ивановна. – Знаешь, мы же с ней вместе сняли комнату. Это удобно: сел на автобус – и через полчаса тут. Я так… наездами стану бывать. А она все лето здесь пожить хочет. Нет, нет, даже не просите. Я уже ей объясняла, но она предпочитает жить одна.

Артема Сергеевича и Володи тоже уже не было. Стало быть, и мне пора собираться.

В ту ночь я почти не спала. Первые строки таинственного письма вертелись у меня в голове, не давая покоя: «Вы стояли на лестнице у огромного зеркала…»

Как там дальше?

Женщина обернулась? Нет, это была не женщина. Она продолжала любоваться собой, не сводила с себя глаз, ничего не замечала вокруг. А вот ее супруг повернул голову… «и мы встретились глазами». Бальная зала, полная нарядных гостей… Лестница… Почему я так ярко себе это представляю, словно сама была там? Словно видела уже это когда-то?

Я встала и, набросив халат, прошла на кухню, поставила чайник. Почему Поэт не покинул Петербург, когда тучи сгустились? Всегда отвечали: его не отпустил император. Однако император не отпустил конкретно его, но не его супругу. Он вполне мог отправить жену к родственникам, в деревню. Тем более что она была беременна – прекрасное объяснение отъезда.

Я представила холодный зимний день, тусклый свет, смертельно раненного поэта, врачей, меняющих бесполезные компрессы. Сколько раз он повторял умирая, что она невинна, ни в чем не виновата! Он точно знал и пытался убедить в этом окружающих, не смея назвать подлинную причину своей уверенности.

«Выстрел почти в пах – не лучший способ обладания любимым». Да уж! С этим не поспоришь.

К визиту Володи я принялась разбирать вещи. Коль уж решила предоставить ему коечку, нужно к ней и стеночку. Значит, придется мне с моей проволокой, пенопластом и бархатом подвинуться. Мои зверушки делаются на проволочном каркасе, каркас обматывается нитками и обтягивается тканью или искусственной кожей. Беспорядок возникает, словно в ателье. А еще страдает маникюр. Не то чтобы меня это сильно заботило, но с моими обломанными ногтями ни за что не сойти мне за даму из общества.

Теперь придется перенести все ко мне в спальню. Благо комната довольно большая и места там хватит. Работать по будням смогу там же, где и планировала: Володя только в субботу-воскресенье появляться будет.

Я обещала Верочке дракона, поэтому развернула мешок с обрезками материи: лоскутов хватит. Но только пока до них дойдет… Начинать надо с проволочного каркаса. Вот эта потолще – пойдет на хребет, это лапки, сзади – крылья.

Времени на уборку оставалось меньше суток.

* * *

Володя не обманул: он заявился ко мне утром в понедельник. Я только-только вернулась с купания.

– Где моя койка? – спросил он с порога.

– Диван подойдет? – ответила я. – Клопов нет.

– Это хорошо, что клопов нет, – очень серьезно ответил он. – А то приходилось мне встречаться с этими неприятными насекомыми.

Эх, молодежь! Все-то им кажется, что только они клопов видали!

– Володенька, – сообщила я. – Когда этот дом покупала, я прежде всего провела обследование на предмет клопов и тараканов. С соседкой поговорила: ведь мои тут только полдома – значит, без ее содействия всю эту нечисть не вывести.

Я провела его в крохотную комнатку. Такую моя бабушка назвала бы «трамвайчиком» – длинная, с окном в торце. Там помещались диван и комодик. Еще крючки на стене были – одежду вешать.

– Подойдет? – спросила я.

– Хоромы! – ахнул Володя. – Учитывая, что и речка под боком.

– Речка под боком. Только погода не блещет, небо затянули тучки.

– Увы, издержки средней полосы, – кивнул Володя. – Ты покажи, где расчищать, решила уже?

Кухня-столовая была самым большим помещением в моем доме. Угол занимала газовая плита, остальное пространство – стол с разномастными стульями.

– Ну вот здесь, думаю, а еще, – я открыла дверь в спальню, – здесь можно попробовать.

– Хозяйка, – возмутился Володя, – двойной объем работы!

– Володя, – заулыбалась я. – Так ведь не последний год живем. Будут еще летние денечки, может, и пожарче.

– ОК, – согласился он. – Будем считать? Пока работаю, живу у тебя.

Я давно обратила внимание, что с молодыми людьми нахожу общий язык намного проще, чем со сверстниками. И меня совсем не смущает обращение на ты. Мы весело трепались обо всем. Иногда ходили купаться, спускаясь вниз по лепной лестнице. Вода была теплая, а вот солнце не баловало. Над рекой висел сероватый туман. Мне то и дело казалось, что сквозь низкую туманную завесу проглядывают расплывчатые очертания затонувшей разрушенной усадьбы – большого дома с колоннами.

Само собой, что мы принялись обсуждать письмо. Глаза у Володи заблестели.

– Здоровское письмишко! – От возбуждения он даже употребил детское выражение. – Вон как учителка напряглась!

– У тебя зуб на учителей? – поинтересовалась я.

– Н-да… – простонал Володя. – Пришлось мне от них настрадаться в свое время.

Я скептически глянула на его сережку и поинтересовалась, во сколько лет он ухо проколол.

– В четырнадцать! – гордо объявил Володя.

Я попыталась представить реакцию Аннушки, если бы кто-то из наших мальчиков осмелился на такое, но воображение отказывало. Наверное, вызовом к директору дело бы не ограничилось. К психиатру бы повела, точно.

А Володя продолжал самозабвенно рассуждать о письме:

– Как все напряглись сразу! Ты заметила? – И мечтательно продолжил: – А почему бы и нет? Тогда ведь это было весьма и весьма распространено. Сей грех величали «азиатским пороком».

– Неужели и тогда это на самом деле было? – не поверила я.

– А то! Про Жоржа с Шарлем-Луи факт известный. А ты не знала?

– Знала, – кивнула я, – просто меня это как-то мало волновало…

– Гомосексуализм – один из древнейших видов любви, – закатил глаза Володя. – Ты никогда не задумывалась, что на самом деле обозначает понятие «платоническая любовь»? Ну ты просто образец наивности! – Глаза у Володи загорелись. – Особенно это было распространено даже не в Афинах, а в Спарте. Ведь жениться спартанцы имели право лишь по достижении тридцати пяти лет…

– А до этого?

– Ну напряги воображение!

Я покраснела и промолчала.

– Существует забавная история о лакедемонянах, – не унимался Володя. – Женившись, они долго не имели детей, так как с женщинами общались тем же манером, что и с мужчинами: другого они просто не знали!

Я не знала, куда деваться от смущения.

– И откуда же такой анекдот? Из Сети?

– Из Геродота. Но прочел я его, твоя правда, в Сети.

Довольная, я усмехнулась: все-таки угадала.

– Знаешь, а ведь это вполне может оказаться правдой. «Она, бедная, безвинно терпит и может еще потерпеть во мнении людском» – как это трогательно сказано! Вряд ли он выразился бы так, имея хоть каплю сомнения. То есть он должен был точно знать, что она ни в чем не виновата! – Я перевела дыхание. – Ну а откуда могла взяться такая убежденность? То есть, если мы принимаем это письмо за письмо Жоржа, это многое объясняет.

Деревенская библиотека – это было то немногое, что осталось от клуба. Уродливый ангар с плоской крышей и парой крошечных окошек стоял за огородами метрах в двадцати от воды. Это пространство занимали чьи-то огороды. Между кустами вилась узкая, почти заросшая травой тропка. Когда-то здесь любили купаться местные. Теперь крошечный пляж заилился, и народу там почти не бывало. Все-таки как бы меня ни пугали призраком Анастасии Зябужской, а моя лестница самая лучшая.

Половину ангара занимал магазин, где продавались мороженые куры и «Краковская» колбаса, а также неизбежные чипсы, кока-кола и соленые орешки. Еще там были разнообразные консервы, молоко в пакетах и каждый день привозили свежий хлеб – нелюбимые мною овальные чуть сладковатые батоны.

Я прошла по темному коридорчику и, к своему удивлению, очутилась в довольно симпатичной комнатке. В крошечном закутке располагались списанная школьная парта, два стула и выставочный стенд, заполненный какими-то рисунками и фотографиями. Вместо стойки поперек комнаты располагался большой стол с надстройкой со множеством ящичков. Он отделял собственно книгохранилище, в котором стояли страшные металлические стеллажи с острыми углами и выступающими деталями. За столом сидела женщина лет пятидесяти и читала. Света в окошко проникало мало, и ей все равно приходилось пользоваться настольной лампой, обыкновенной, современной. А вот рядом стояло нечто поистине уникальное: тяжелое мраморное пресс-папье с лежащими на нем львами.

Женщина подняла голову и с удивлением посмотрела на меня:

– Да? Что вы хотели? В магазин другая дверь.

– А мне не в магазин, – объяснила я. – Я к вам, в библиотеку.

Улыбка очень красила эту милую женщину.

– Тогда записывайтесь. Вы здесь новенькая? Я вас раньше не видела.

– Я здесь полдома приобрела, – рассказала я. – Наследство получила.

– Прописаны у нас?

– Нет, в городе.

– Если вы здесь не прописаны, – робко произнесла она, – то пользоваться библиотекой можно только платно… – Она запнулась и назвала смешную копеечную сумму.

– Да какие проблемы! – улыбнулась я. – Это же недорого.

Она с облегчением вздохнула и протянула мне формуляр. Заполняя, я поглядывала на уродливые стеллажи.

– Как вы только о них не царапаетесь? – спросила я.

– Царапаюсь, еще как, – вздохнула библиотекарша. – Даже блузку пару раз рвала.

– Я в архиве когда-то работала, – поделилась я. – Там такие же были. Пакость страшная. А потом на них неизвестно зачем несгораемые шторы повесили. Мы еще смеялись: все сгорит, а шторы останутся.

– Меня тоже пожарники донимают. – Женщина была рада поговорить. – По их мнению, все книги надо выбросить. Все равно никто не читает.

– А я как раз хотела что-нибудь взять.

– Милости прошу! – Библиотекарша улыбнулась и пропустила меня к полкам.

Она мне сразу понравилась: в ней не было ничего деревенского. Немного полноватая, с шалью на плечах, она будто сошла со страниц старинного романа. Черты некрупные, довольно правильные. Светлые волосы убраны в элегантный пучок, на лице никакой косметики. Мне вот никогда не удавалось управляться со шпильками, они вечно выпадали и совершенно отказывались держать мои непокорные пряди.

– Мне бы что-то из истории, или вдруг есть литературоведческое… – попросила я.

Ну откуда в деревенской библиотеке такие вещи? Тоже мне, размечталась!

– Вообще-то у меня есть и по истории, и труды по литературе… – с гордостью ответила хозяйка. – Но что именно?

– Поэт, – коротко ответила я. – Меня интересует его жизнь и вообще… то время.

Библиотекарша взглянула на меня с любопытством:

– Надо же! Вот это интересы, а то последнее время все больше дамскими романами увлекаются.

– А еще мне говорили, что у вас есть издание по истории рода Зябужских, – совсем осмелела я.

– Есть! – воскликнула библиотекарша. – Причем с автографом последней его представительницы. Она сюда приезжала. Я у нее даже интервью взяла. И она мне книжку из своей библиотеки подписала: раритетное издание начала прошлого века. Думаю, это библиографическая редкость. И еще свои воспоминания оставила… Их-то уже никто никогда не издаст.

Я вспомнила рассказ о старушке, грустно стоявшей на берегу водохранилища, скрывающего дом-утопленник.

– А еще много чего порассказала, – продолжила библиотекарша. – Меня Варвара зовут, Варвара Федоровна, но можно просто Варя.

– А меня Катя.

– Хотите чаю? – вдруг предложила она. – Я хотела попить, а одной скучно.

Я с радостью согласилась. В маленькой библиотечке приятно пахло книжной пылью. Где-то под стеллажом заскреблась мышь.

– А книги не грызут? – спросила я. – У меня тоже мыши. Думаю кота завести.

– Кот есть, – кивнула библиотекарша, – красавец рыжий. То-олстый! Шатобрианом зовут. Только он больше гуляет, чем мышей ловит. Но они у меня прикормленные, не беспокойтесь.

– Что значит «прикормленные»?

– Я им семечек даю или сухариков. Вот они книги и не трогают. А на ночь – кот, – объяснила Варя и почесала переносицу. – Все никак не привыкну, что очков уже нет. Поставила контактные линзы.

– А я не решаюсь. Боюсь что-то в глаза вставлять.

На обложке книги, лежащей на Варином столе, значилось: «Амбелен. Секреты и тайны истории».

– Интересно? – спросила я.

– Очень. – Щеки библиотекарши порозовели. – Он так замечательно пишет! Я вот думаю, неужели Жанна д’Арк и вправду была королевской дочерью?

А что бы сказала библиотекарша, если бы видела то письмо? Пожалуй, она может стать хорошим помощником. Я посмотрела на лоток с картонными формулярами.

– Многие тут читают?

– Да что вы! – Варя махнула рукой. – Хотя, казалось бы, не на отшибе находимся, запасся хлебом насущным и зайди за духовной пищей. Однако… – Она вздохнула и не закончила фразу. – Вон отдельный стеллаж – дамские романы. Их и берут. А пол поселка вообще пьет не просыхая.

– Это я уже заметила, – с грустью подтвердила я.

Варвара оглядела свои владения – небольшую комнату с пятью двусторонними стеллажами и огромным столом библиотекаря, по-моему, из того же затопленного барского дома.

– Это все из усадьбы? – на всякий случай спросила я и после утвердительного кивка осторожно продолжила: – Мне говорили, что вы историей увлекаетесь.

– Собираю просто материалы… – ответила она. – О помещиках местных. Закроют меня, наверное, скоро, – вздохнула она.

– А много вам платят?

– Да какое там много! – Она даже рассмеялась. – Так… зарплата символическая. Просто чтоб уж совсем не дома сидеть. Здесь ведь давно все ремонта просит. А начнут ремонтировать – наверняка магазин расширят, а библиотеку уберут. Читателей – кот наплакал. Книги, безусловно, замечательные в плане сеяния разумного, доброго, вечного – но старые, безнадежно старые!

Я обратила внимание, как менялось ее лицо, когда она говорила о книгах. Ее взгляд скользил по полкам, приветствуя истрепанные корешки, словно верных друзей.

– Русская и советская литература – Ломоносов, Крылов, Жуковский, Пушкин (разрозненное собрание сочинений), Чехов, Некрасов… – перечисляла она. – О, Гиппиус, это кто-то подарил. Проскурин, Иванов, Липатов… Кто их сейчас читает? Разрозненные тома Дрюона, Дюма, Мопассан, Байрон…

– Хорошие книжки, – вставила я.

– Хорошие… – Варя снова загрустила. – Кому сейчас интересны те, кто писал фразами по полстраницы, с кучей запятых и тире? Кого волнуют луддиты и милые друзья? Кому нужны старые подшивки «Техника – молодежи»?

Она замолчала и сделала несколько глотков чаю.

– Знаете, иногда я думаю: а не спалить ли это все? За что я держусь? С кем борюсь? И еще выставки иногда делаю… Неизвестно для кого.

Последняя фраза библиотекаря убедила меня окончательно.

– Знаете, – робко начала я, – тут недавно случилась такая история… Прямо детективная… Так что если у вас найдется что-нибудь про гомосексуализм… – закончила я, запнувшись на полуслове, – и вообще по истории того времени и об окружении Великого Поэта…

Варя слушала меня раскрыв рот.

Я очень боялась, что она будет шокирована и немедленно выгонит меня вон, но ничего подобного не случилось. Наоборот, Варя сделала мне знак подождать, куда-то ушла и тут же вернулась с небольшой стопочкой книг.

– Вот это все, что у нас есть по истории того времени, и про… гомосексуализм. – Она все же чуть понизила голос, произнося это слово. – Возьмите вот эту книгу для начала, а я остальные почитаю – мне и самой интересно стало. Да у нас и ограничения на количество выдаваемых книг.

Я допивала чай, когда Варя принесла мне несколько толстых томов. Толковый медицинский словарь гласил, что термин гомосексуализм был введен в 1869 году венгерским доктором Бенкертом. Термин происходит от греческого слова homos, которое означает такой же, а не от латинского слова homo – человек. В библиотеке отыскалось даже два словаря. Если издание 1952 года объявляло влечение к представителю своего же пола патологией, то энциклопедия 2004 года сообщала, что согласно статистическим данным 4–6 % мужчин и столько же женщин исключительно гомосексуальны, в то же время процентный показатель бисексуалов неточен и колеблется в пределах 35–80 %.

– Думаю, больше ничего мне у вас не найти, – вздохнула я.

Варвара на минуту задумалась, потом юркнула между стеллажами (как она только умудряется протискиваться в эти щели?) и тут же вернулась с тонкой книжицей в скромной серой обложке. Прочитав название: «Древнеегипетские мифы»[1], я удивленно посмотрела на нее.

Вздохнув, Варя перелистала несколько страниц и протянула мне книгу. Миф назывался «Спор Гора с Сетом».

«А при чем тут мифология, эти египетские божества?» – подумала я.

– Читайте вслух, – кивнула библиотекарша.

Это была история о тяжбе Гора и его дяди Сета за право наследовать Осирису власть над Египтом.

– «В перерыве между заседаниями суда хитрый Сет пригласил Гора в гости и ночью всунул свой эрегированный фаллос между его ягодиц. Гор собрал семя Сета в ладонь и пошел жаловаться своей матери Изиде: „Посмотри, что сделал со мной Сет!“ Разгневанная Изида отсекла оскверненную руку Гора и заменила ее новой. Но, когда суд возобновился, Сет потребовал отдать ему царское место, ссылаясь на то, что он овладел Гором „как мужчина“, и девять судей-богов плюнули Гору в лицо и решили дело в пользу Сета: однажды потерянное мужское достоинство невосстановимо».

Прервав чтение, я удивленно посмотрела на Варю.

– Гор с Изидой нашли выход, – успокоила она меня. – Полили семенем Гора лук, из которого приготовили блюдо для Сета. Тот поел и забеременел. Таким образом, их шансы уравновесились. Причем Гор даже стал выше: ему удалось оплодотворить оппонента. Так власть над Египтом была поделена между двумя богами: Сет стал властвовать над верхним Египтом, а Гор – над нижним. – Варвара закрыла книгу и улыбнулась. – Книжка редкая, академическое издание. Я сначала ее детям давала, когда они к урокам истории готовились. А после поняла, что-то не так: уж слишком много «историков» в нашей деревушке развелось, и всех на Древний Египет потянуло.

– Хорошо, что скандала не случилось! – вырвалось у меня. – Если бы это попало в руки учительнице…

– Да уж, – кивнула Варя. – Но мы отвлеклись от темы.

– Да, пожалуй, – я снова заглянула в книгу, – надо же… Какие у них были мифы!

– И не только мифы: самое древнее изображение гомосексуалистов найдено именно на древнеегипетской гробнице, – сообщила Варя.

Она оказалась знатоком мировой мифологии. Библиотекарша поведала, что в Китае мужская любовь именовалась «наслаждением отрезанного рукава». Этот самый рукав был не чей-нибудь, а самого императора. Его фаворит уснул, положив голову на рукав своего владыки и любовника. Чтобы подняться, не разбудив своего друга, тому пришлось отрезать рукав.

– Как это по-китайски! – заметила я.

– Китайцы даже браки заключали с мальчиками, – продолжила Варя. – Мы, библиотекари, – страшные люди, – улыбнулась Варвара. – Мы все читаем, читаем… И все запоминаем. Потому о чем ни спроси нас – вместо энциклопедии сгодимся.

Да, деревенька продолжала меня удивлять!

– И что, вы все это прочли здесь? – спросила я, указывая на пять выставленных в ряд стеллажей.

– А я не всегда здесь работала, – мягко улыбнулась Варя. – К моим услугам долгое время была «Историчка». А тут обосновалась, когда на пенсию ушла.

Со стороны магазина послышался шум: кто-то из покупателей энергично доказывал, что колбаса несвежая. Варя взглянула на часы:

– Я до пяти часов работаю, закрываюсь уже. Нет, если что-то еще интересует, могу задержаться…

– Нет, нет, спасибо. Я обязательно еще зайду. У вас тут необыкновенно.

Все-таки лиственницы, окружавшие мой домик, необыкновенные красавицы. Ну словно с картины сошли. Я миновала соседский двор, поздоровалась с тетей Нюрой и прошла к себе.

Как интересно все получается, однако… В голове вертелись фрагменты Вариных книг. В раздумьях я открыла дверцу стенного шкафчика, соструганного каким-то местным умельцем, и достала початую бутылочку кагора. С возрастом я полюбила сладкие вина. По мнению моей покойной мамы, это верный признак старения. Пожалуй, немного выпить мне сейчас не помешает. Эх, жаль, что в одиночку, – вот верный путь к алкоголизму!

И тут, словно в ответ на мои сетования, в дверь постучали. Это была Галочка.

– Добрый вечер! Катя, можно к вам?

– Конечно, проходи.

Я давно обратила внимание, что в роскошных особняках жить скучно. Там не посидишь уютно, с друзьями просто так не поболтаешь. Местом встреч становятся небольшие домишки, вроде моего.

– Садись. Составь компанию, – предложила я.

– Кагор… – немного разочарованно протянула Галя. – Ну, выпью, пожалуй.

– Любишь сухие красные вина? – догадалась я, потому что раньше тоже их предпочитала.

Мы выпили по первой, закусили шоколадкой и яблоками. У Гали горели щеки, было заметно, что она сильно возбуждена.

– Катя, – спросила она, – я могу с вами поговорить?

– Да… Можешь… – удивилась я. – А о чем? И вот что: давай на ты?

Галя улыбнулась, кивнула:

– Да, конечно, мне будет приятно… Вы… Ты кажешься симпатичным человеком.

– Рада, – кивнула я. – Так о чем ты хотела со мной поговорить?

– Ну просто… Мне больше не с кем. Я с папой пыталась поделиться, но он жуткий сухарь. А я такую штуку разузнала! – Галка сделала страшные глаза и заговорщически зашептала: – Письмо точно подлинное!

Эх-ма! Оказывается, не только я одна расследование веду!

– Я сличила почерк! Это точно рука Жоржа! – воскликнула Галя.

– Вот это да! – только и смогла выговорить я.

Я налила нам еще по рюмочке, а она достала из сумочки какой-то пенальчик и извлекла оттуда две бумажки. Две ксерокопии французских писем.

– Ошибки быть не может. Хочешь – посмотри сама. Это письмо я скачала из Сети. А вот это из столика. Я вообще-то по две штуки сделала, но одну папа забрал.

– Так его же Аннушка запрятала. – Я назвала старую учительницу так, как называли мы ее в школе, но Галя не сделала мне замечания, может, просто не обратила внимания?

– Она его закрыла в секретере, – призналась «внучка» Анны Федоровны. – А ключ прячет в шкафу в том ящике, где носки хранятся. Мне Надя сказала.

Галя захрустела яблоком, сказав, что целый день не ела.

– Тогда закусывай! – Я близоруко прищурилась, рассматривая документы. – Похоже, – согласилась я минуты через три. – Очень похоже.

– Да не просто похоже, – сверкнула глазами Галочка, – а одна рука! Я все отсканировала и специально буковки совмещала. Все сходится.

Она снова порылась в сумке и достала еще одну бумаженцию.

Насколько я могла понять, синий и красный цвета обозначали разные тексты. Некоторые слова и впрямь совпадали.

– А что это за письмо? – поинтересовалась я.

– Ну это что-то позднее, – скривилась Галя. – Это Жорж уже из Франции писал в зрелые годы.

Мы выпили еще. Надо было мне предложить голодной Галине что-то посущественнее, чем конфетка и яблочко. Она быстро пьянела.

– Имя Галина, – очень серьезно произнесла она, – по-гречески означает «водная гладь».

– Красиво, – поддакнула я. – Хорошее имя.

– Угу, – согласилась она. – А по-испански означает «курица». Точно, точно! – закивала она. – Помнишь «Галина бланка» – «белая курица» в переводе. – Галочка всхлипнула. – Вот я и пытаюсь всю жизнь доказать, что я не курица. Зачем меня только так назвали, Кать?

Мне никогда не приходилось выяснять, что означает мое имя, поэтому я только пожала плечами.

– Ты смеялась над моими курсами, – обиженно продолжила Галка, – а я вот выяснила. Все сходится. Конечно, на крупных торгах мое заключение не примут, у них свои специалисты, но все же… Представь себе только заголовки газет! – Она мечтательно откинула голову: – «Сенсационная находка!», «Открытие молодого эксперта!».

– Заголовки будут что надо, – подтвердила я.

– Все-таки жутко приторный этот кагор! – Галка тяпнула еще рюмочку. – А Надькина мать – стерва! – вдруг ни с того ни с сего объявила она.

Ого-го! Вот это заявочка!

– Чего так? – удивилась я. – Ну, человек она – не сахар. Всегда такой была, но чтоб настолько сурово…

– Ну надо же! – Галя была похожа на обиженного ребенка. – Такая сенсация! А она противится.

Я не успела ничего ответить: в дверь кто-то поскребся.

– Можно? – Это был Володя. – Извини, что я без звонка.

– Проходи. – Я удивилась. – Вроде еще не суббота… Нет, я не в том смысле, что выгоняю.

– Не суббота. – Володя с интересом взглянул на Галочку и вытащил из рюкзачка бутылку вина.

– Сухое! – расцвела Галина.

Та-ак! Надо идти готовить обед. А то ребенок сейчас напьется. И чего это Володю вдруг принесло? Случилось что-нибудь?

Выглядел он довольно хмурым. То есть общество Галины ему явно нравилось, но когда он отвлекался от прекрасного объекта и задумывался о чем-то своем, то сразу хмурился.

Я кинула на сковородку картошку, нарезала еще сыру и вернулась за стол. Галочка с восторгом повествовала о проделанной ею экспертизе письма. Володя слушал внимательно, но не слишком радовался, словно его что-то смущало. Вскоре все стало ясно.

– А меня с работы уволили! – сообщил он.

– Как? Кто?

– Артем Сергеевич. Так и уволил, как увольняют.

– А почему?

– А по кочану, – надулся Володя. – Разонравился я ему. Высказал кучу придирок… Совсем никакого чувства юмора у человека!

– А при чем тут чувство юмора? – спросила я.

– Ну… – Володя смутился. – Ну, просто я неудачно пошутил. Хотя почему неудачно? Это еще как посмотреть. А он развопился о профессиональной этике, зануда чертов! Достал уже.

– Ты что-то украл? – Галочка сделала «большие глаза».

– Ничего я не крал! – разозлился Володя. – Если б я у него что-то украл, он бы меня со свету сжил. Да фигня на самом деле… Зануда!

Я поняла, что ему не слишком приятно рассказывать о своих промахах в присутствии Гали.

– Кушать подано! – объявила я. – Сейчас и картошечка подоспеет. Галя, достань, пожалуйста, вилки – с полным ртом не очень-то поговоришь.

К Володиному увольнению, по крайней мере к его причинам, мы больше не возвращались. Он заверил нас, что без работы не останется, что у него куча специальностей и масса друзей, которые просто жаждут заиметь его в качестве работника. Мы выпили за его успех и переключились на другое.

Я принесла из спальни одного из своих «питомцев» – темно-красную мантикору с тремя рядами зубов. Гости заохали. Да, на самом деле, реагировали они совсем как дети. Такие оба на первый взгляд взрослые, такие умудренные жизнью, а покажи им дракончика…

Галина кокетничала и стреляла глазками в молодого человека. Бусы на его шее ее совсем не смущали. Он не оставался в долгу, пугал девушку мантикорой, делая резкие выпады и уверяя, что животное только что цапнуло его за палец. Галка хихикала и испуганно поеживалась. Я потягивала кагор, любуясь этими заигрываниями, и думала о письме в тайнике, об отрезанном рукаве китайского императора и о странных методах разрешения судебных конфликтов у древних египтян.

Галка засиделась допоздна и ушла совсем «косая». Володя отправился ее провожать, предварительно взяв с меня обещание, что на улицу я его не выгоню. Какая мне, в конце концов, разница, по выходным он расчищает стену или в будни? Хотя, конечно же – компрометация! Я не сомневалась, что парня запишут в мои любовники, но была не против. Даже лестно: в мои-то почти сорок лет такой молодой хахаль.

Я убрала со стола, помыла посуду и обернулась, рассматривая, не забыла ли чего. На комоде остались лежать листки с результатами «экспертизы». Я заботливо собрала их и сложила в конвертик. Потом достала снова и разложила на столе. Всмотрелась. Начертания букв и целых слов совпадали. Поразительно совпадали! До мельчайших штрихов, до росчерков. Сомнений быть не могло. Галя сказала, что одно – какое-то известное письмо, написанное Жоржем в зрелые годы. А второе – копия, извлеченная из столика. И что же из всего этого следует?

Не стало покоя в доме Надежды. Галине только показалось, что ее отец не заинтересовался письмом. Еще как заинтересовался! Теперь он активно выяснял отношения с тещей. Надя робко жалась в сторонке. Она привычно боялась возразить матери и не хотела ссориться с мужем.

– Ваши дурацкие предрассудки!.. – кричал Андрей.

– Не все меряется деньгами!

– Вы живете за мой счет!

– Я работала всю свою жизнь, – ледяным тоном ответила Анна Федоровна. – И моя работа – не чета твоей. Я учила детей, а не бабло хапала. Ведь вы теперь так выражаетесь?

Бедная Надя, подумала я. Каково ей приходится меж двух огней? Сколько, оказывается, взаимной ненависти и презрения в отношениях такого зятя и такой тещи.

– Кать! – У калитки стояла Галочка. – Ты чего не заходишь?

– Да вот, – призналась я, – зашла навестить, а там…

Галя подошла ко мне и прислушалась к доносящимся из дома крикам. У ее ног потявкивала чихуахуа Ундина.

– Да уж… – вздохнула она, – и ведь уже который день так. Сумасшествие какое-то!

– Пойдем прогуляемся? – предложила я.

Галя кивнула. Погода как нельзя лучше подходила для прогулок. Дожди прибили пыль. Такой спокойный, тихий, немного прохладный день.

– Сейчас, давай только Веру возьмем, – попросила она.

Мы прошли через поселок и вышли к косогору. Хорошо, что мы не забыли накинуть на плечи теплые кофточки: с воды поддувал ветерок. Мы с Галей уселись на поваленное бревнышко, а Вера бегала за бабочками и что-то напевала. Мне казалось, что поляна поросла просто травой, но ребенок умудрялся находить и собирать какие-то мелкие желтые цветочки.

– Близко к краю не подходи! Призраки утащат, – предупредила ее Галина, с удовольствием расправила руки и размяла плечи.

– Я их напугаю! – Вера растопырила ручки и состроила страшную гримасу.

– Она на самом деле не боится? – спросила я, вспомнив, как в детстве тряслась над всякими страшилками.

– Не-а, – мотнула головой Галина. – У нас в призраки одна Надежда верит. – Галочка чуть помолчала. – А потом тут такое пошло… что я бы сейчас не только призраков, живого упыря не испугалась. Попросила бы у него пустой гробик – отдохнуть…

– Что, так плохо? – посочувствовала я.

– Хуже не бывает. Я, конечно, на стороне папы, хотя и молчу, но Анну Федоровну не переспоришь. Она кудато спрятала письмо и стоит насмерть. А вчера к нам Майя Ивановна заезжала. Мне показалось, что она как-то странно наслаждается ситуацией.

– У нее могут быть основания завидовать, – подтвердила я, постаравшись выразиться помягче.

– Не то слово! – кивнула Галка. – Но вчера… Это было что-то. Прямо хоть домой не приезжай! У Карины морда кирпичом. Одна отрада – Верочка. Но и она уже нервная стала. При таких-то скандалах! Вера, подальше от берега! – крикнула Галка. Потом махнула рукой и тоскливо вздохнула: – Я теперь уже и не рада, что вообще полезла. Честно: мне уже никакая сенсация не нужна. Зачем я только этот почерк сличать стала! Лучше бы мы никогда не находили это злосчастное письмо.

Я молчала, в душе соглашаясь с ней. Я никогда не любила Анну Федоровну, не слишком симпатизировала Надежде, но была не настолько испорчена, чтобы радоваться раздорам в их семье. Многих вещей я просто не понимаю. Например, «Детство Темы». Никогда не забуду, как мы разбирали эту вещь. В первой главе отец зверски избивает бедного Тему, во второй папенька тяжело болен, и Тема переживает.

– А почему? – наивно спросила я. – Отец же его бил, а теперь он умрет и не будет больше его бить. Тема должен радоваться!

Вот тогда-то я и получила подзатыльник. Вдобавок Анна Федоровна выгнала меня из класса и вызвала в школу маму. Нет, она вовсе не была монстром, это я проявила чудовищную бестактность: всего несколько месяцев назад у Аннушки умер муж. По слухам, она жила с ним не слишком хорошо.

С тех пор я не изменила своего мнения. Просто научилась держать его при себе и сделала вывод, что есть некие сферы, которые мне не дано постичь.

Конечно, крошечная библиотека Варвары Федоровны не могла обеспечить необходимым мне количеством материала, но я уже закусила удила. Сеть! Великая и необъятная Сеть, Мировая Паутина – вот что мне поможет! Володя снабдил меня парой-тройкой ссылок, то есть записанных на листочках наборов латинских букв и косых черточек, которые надо было завести в «командную строку».

Добравшись до интернет-кафе, я убедилась, что там интересующая меня тема разобрана по косточкам.

«Отношение к браку в древности было иным, чем теперь. Брак рассматривался прежде всего как социальная обязанность. Браки по любви встречались редко, а в некоторых странах даже осуждались: „неразумный брак из похоти“ – говорится в одной исландской саге. Отношение к женщине отнюдь не предполагало взаимной привязанности. Женщина нужна была для ведения хозяйства, продолжения рода и формирования общественных связей».

Тоже мне – Америку открыл! И сегодня большинство женщин пашут как лошади.

«У греков было позором для юношей, если они не имели любовников» – это автор одной из статей цитировал Цицерона. Рядом приводилась выдержка из диалога Платона: «Что же ты плачешь, дорогой мой Сократ? Неужели вечно будет смущать твою душу эта любовь, которой, точно молнией, обжег тебя сей бесчувственный юноша? Верь мне, я вымолю у него более благосклонное отношение к тебе».

Несколько страниц я пробежала наискосок. Кажется, потом у них там все в порядке было. Юношу звали Алкивиад. Он повзрослел, поклонников у него поубавилось, и перестал он пренебрегать чувствами великого философа. В этой связи упоминались и другие ученики Сократа – Платон, Ксенофонт…

Я прыгала вниз через строчку: ну про армию и говорить нечего! Александр Македонский! Как же без него!

Хафиз… «Когда б сей страстный, сей светлокожий турок из Шираза любовью привязал меня к себе, и Бухару, и Самарканд не пожалел бы я за бархат родинки, что на его щеке!» Красивые стихи.

Постепенно я добралась до Древнего Рима. Ну тут уж совсем разгул пошел: Светоний и Прокопий Кесарийский со смаком описывали жизнь римской знати. Там было принято открыто держать у себя дома рабов-любовников… Ага, вот обширная цитата из Петрония Арбитра: «Несколько лет был по-женски любезен своему хозяину. И ничего в этом зазорного нету!» – это говорит раб, а как насчет императоров? Великого Цезаря, соблазнил Никомед, царь Вифинии. Это где-то в Персии? Ну Нерон, Калигула – само собой. На этих каких только собак не навесили! С кем у них чего только не было!

Трогательная история императора Адриана и его раба Антиноя. Красавец юноша утонул в Ниле, спасая своего повелителя и любовника. Тот так расстроился из-за его смерти, что объявил Антиноя богом и воздвиг ему немало храмов.

Несчастный мальчик-император Гелиогабал переодевался в женское платье и отдавался другим мужчинам. Н-да… Нескучно жили!

В Средние века ситуация изменилась. Фома Аквинский, исходя из того что половые органы даны человеку только для зачатия и рождения ребенка, доказал, что гомосексуализм противен Богу. Несчастных геев били плетьми, клеймили, кастрировали и даже сжигали на кострах. Ну это уж слишком! Хотя Анне Федоровне наверняка бы понравилось. Церковь клеймила гомосексуализм, а в народе ходили анекдоты о блудливых монахах.

В эпоху Ренессанса снова стали читать античных авторов, но даже поэты не сразу разобрались, что там к чему: Франсуа Вийон, сетуя о «снегах былых времен», всерьез считал капризного Алкивиада женщиной.

Время вышло, экран окрасился синим. Можно было оплатить еще один час, но я уже была сыта по горло царем Никомедом и любвеобильными римлянами и хотела одного – прогуляться. От напряженного чтения с экрана глаза немного побаливали. Я вышла на улицу и неторопливо побрела к остановке единственного автобуса, что ходил в нашу деревню. Однако прогулка принесла лишь одно разочарование: отвыкнув от городского воздуха, я остро ощущала запахи выхлопных газов и вонь, доносящуюся с фабрики. Насколько в деревне лучше! Я брела по улице, с интересом поглядывая на встречных мужчин. Интересно, они все такие? Есть среди них те, у кого с другими мужиками не было? И вообще, с женщинами-то у них бывает?

– Девушка, вы не подскажете, который час? – раздалось у меня за спиной.

Я машинально ответила, сколько времени.

– А можно с вами познакомиться?

Я удивленно обернулась:

– Это вы мне?

– Ну конечно! – Худосочный тип расплылся в улыбке.

«Но я ведь женщина!» – чуть не вырвалось у меня. Сообразив, в чем дело, я расхохоталась. Хлипкий мужичок принял смех на свой счет, обиженно скривился и исчез в толпе. А я все не могла успокоиться. Это ж надо! Еще денек почитать всей этой белиберды, и окончательно спятить можно.

* * *

Автобус наш хотя и ходит по расписанию, но придерживается его неточно. Я пришла на остановку за пять минут до положенного времени. И, как оказалось, опоздала. Я стояла и прикидывала, кто из окружающих подходит мне в попутчики, чтобы можно было разделить с ним несусветную сумму, которую запросил таксист. Вдруг, когда около меня притормозила серебристо-лимонная тачка, из окна выглянула Ольга, Надина соседка. Честно говоря, я удивилась: вот уж не думала, что она обратит на меня внимание.

– Катя! – улыбнулась она. – Помните меня? На автобус опоздали? Садитесь, – предложила она.

– Вот уж не думала, что роскошная женщина на такой роскошной машине обратит внимание на того, кто ждет автобус, – не удержалась я.

– Еще как обращу! – рассмеялась Ольга. – Мы дом купили, а права я только через год получила. Сама намаялась.

По пути она с удовольствием рассказывала, что творится в доме у соседей. По ее словам, старая учительница с зятем почти не разговаривают. Только ругаются.

– Мой муж тоже может выйти из себя, но не до такой степени! – со смаком проговорила она. – Андрей употребляет такие выражения, что мне стыдно.

– А что, такая слышимость? – поинтересовалась я.

Она кивнула и замолчала. Я подумала о том, что в принципе нам и не о чем говорить, разве только сплетничать. Сплетни интересны и бедным, и богатым, и плебеям, и патрициям. Хотя последние этот интерес тщательно скрывают.

– Скажите, – вдруг спросила меня Ольга, – а вы и правда собираетесь жить в деревне круглый год?

– Возможно, а что? – удивилась я.

– Ну просто без удобств… – Она тихо рассмеялась. – Я подумала, как должно быть это неудобно женщине, привыкшей к городу.

– Местами – да, – согласилась я. – Но зато в городе у меня под окнами – гаражи и машины, а здесь – яблони.

– А яблоки есть?

– Нет, – призналась я, – деревья слишком старые. Всего лишь на одном дереве что-то мелкое висит.

– А срубить и поменять на новые?

Я даже вздрогнула от такого кощунства.

– Ни за что! Я лучше яблоки в магазине куплю.

Самое удивительное, что Ольга со мной согласилась.

– Правильно, – кивнула она. – Лучше ничего не трогать. А то начнете с яблонь, потом кустики пойдут, морковку-свеклу разведете – и вся жизнь станет сплошным торчанием на огороде в полусогнутом состоянии.

Тут я была с ней полностью согласна! Надо полжизни прожить в центре города, чтобы оценить, как приятно, когда перед окном чернеет заскорузлый ствол старого дерева. Кора морщинистая, покрыта бледно-зеленой плесенью. Очень красивый цвет, его еще называют «больная бирюза». Листья у такого дерева мелкие, в кроне много сухих ветвей, сквозь них хорошо видно небо. И тень такая кроха дает мягкую, прозрачную. Наверное, любой справочник по садоводству посоветует такое дерево уничтожить, только я не читаю справочники.

Под этим деревом я поставила три стула и пластиковый столик. Не слишком красивый, зато его легко мыть: обдал водой и все. Можно принимать гостей.

Ольга довезла меня до дома, но от приглашения зайти отказалась. Сделав себе бутерброд, я расположилась под яблоней и принялась за «Историю рода Зябужских», выданную мне Варварой Федоровной, или просто Варей.

Род этот был известен со второй половины восемнадцатого века. Происходили они из купцов. Самый первый из известных Зябужских оставил записки, в которых рассказывал, как пешим путем пришел в столицу из деревни, как с малой копейки пошел его капитал, как сам он боялся Бога и вел дела честно, что завещал и своим потомкам. Дворянство они получили уже в начале века девятнадцатого и во времена Великого Поэта все еще считались нуворишами, выскочками. В хорошем обществе их мало принимали. Вот и приходилось им компенсировать недостаток происхождения хорошим образованием и воспитанием. К тому же были они старообрядцами, что в те времена не приветствовалось.

– Катерина?

Я обернулась: у калитки стояла Варвара Федоровна.

– Я все искала для вас материал и нашла. Не смогла дождаться, пока вы сами покажетесь.

– Вы просто чудо! – обрадовалась я.

Варя улыбнулась, щеки ее порозовели. Она присела на стул и положила перед собой папочку.

– А я смотрю, вы тоже время зря не теряете.

– Да уж… – вздохнула я. – Начиталась тут такого! Посмотрите сами: мало не покажется.

Варя бегло просмотрела мои заметки.

– Забавные анекдоты! У меня, конечно, не столь эффектная подборка, но, думаю, вам пригодится.

– Долго пришлось копаться?

– Сложно, конечно, было… У меня ведь скромная библиотека… Не архив какой-нибудь. Хотя я даже звонила в краеведческий музей…

– Неужели теперь такие еще есть?

– Сохранились, – кивнула она. – То есть не самостоятельный… а просто как отделение при архиве. В общем, Поэт бывал в наших краях. И супруга его тоже… Гостили ли они у Зябужских, не знаю. Но после их потомки точно здесь жили. Недолго, всего одно лето.

– Так что столик вполне мог быть…

– Мог, – уверенно кивнула Варя.

– А насчет… – Я замялась. – Насчет содержания письма?

– Ну здесь сложнее. – Варя потупилась. – Никто ведь никогда в таком ключе не рассматривал… Разве что Шарля-Луи и Жоржа. Но все же кой-какой материальчик нашелся. – И она подала мне папочку-скоросшиватель.

Я предложила чай, и Варвара не ломаясь согласилась. Сыр, который в Москве я почти не ела, тут шел на ура, недорогие шоколадные конфеты, сушки.

– На чае я не экономлю: ненавижу дешевые сорта, отдающие веником.

– А можно и сэкономить, – улыбнулась гостья. – Я добавляю сушеный подорожник и мать-и-мачеху. Сразу вкус улучшается.

Варя мне и так нравилась. Но после этих слов я прониклась к ней еще большей симпатией.

– У меня была бабушка, – вспомнилось мне. – Она тоже всегда в чай всякие травки добавляла, только не знаю какие.

Варя бесхитростно улыбнулась и рассказала:

– Лист малины можно, смородины – кто любит резкий запах, вишневый лист. А еще чабрец кладут. У меня растет, могу вам кустик откопать. Но проще семена в магазине купить: всхожесть хорошая.

Я растерянно огляделась: эх, видимо, придется-таки мне устроить в своем диком садике мини-огород. Но ничего, кроме душистых кустиков, сажать там не буду!

– Люблю старые сады, – призналась я. – И лиственницы эти – даже и не думала, что вот такая красота может встретиться в Подмосковье.

– Это искусственные насаждения, – объяснила Варя. – Остатки парка. Ни пихты, ни лиственницы в этих местах не встречаются, одни елки да сосны.

– Мне говорили, тот дом, внизу, был очень красивый.

Я поставила на стол чашки. Чайник у меня был старый, сахарница тоже с удобным сколом на ободке: в него как раз ложилась ложечка, и крышечка не перекашивалась.

– Да, был, – подтвердила Варя. – У меня есть гравюры и фотографии. В том числе семейное фото последних Зябужских.

– Там какая-то трагедия случилась…

– Да, трагедия была. А вам еще не рассказали? Тогда слушайте, – предложила Варвара. – Степан Павлович Зябужский был старообрядец, поповец, – начала Варя, – и было у него три дочери: Анастасия, Евфимия и Наталья.

– Совсем как в сказке…

– Да, – кивнула она. – Был и сын, но умер совсем маленьким. Зябужский постарался дать дочерям хорошее образование…

– А потом одна загуляла… – вставила я, пододвигая чашки. – Вот сушки, берите.

– Анастасия… – подтвердила библиотекарь, – спасибо. Простые сушки? Я как раз такие люблю. Вот посмотрите, в папочке есть фотография семьи Зябужских.

Я представляла пышногрудую красотку с затянутой корсетом талией… Но на смазанной переснятой фотографии не было ничего похожего. Мое недоумение развеяла Варвара Федоровна:

– Нет, она была вовсе не такой. Эмансипе! Корсет не носила принципиально, даже вроде бы в мужскую одежду переодевалась, ну чтоб на лекции в университет ходить: туда женщин не пускали.

– И как же папаша такое терпел?

– Вот и не стерпел. Но вообще это все странно. Ведь она воспитывалась очень строго. Семья старообрядцев, не забывайте. Одно дело – снять корсет, а другое – незаконнорожденного ребенка родить. Что-то в этой ее любовной связи было не так. Сюда же приезжала правнучка… Внучка ее незаконнорожденного сына. Она рассказала, что, по семейному преданию, Степан Павлович долго заставлял дочь покаяться. А она отказывалась. Не считала себя виноватой.

– То есть? – удивилась я. – Младенец-то налицо.

– Вот так. Может, обманул ее кто, не знаю. Но, по словам ее правнучки, она все твердила, что вышла замуж.

– А может, правда вышла? – предположила я.

– Нет. – Варя уверенно покачала головой. – Потом разбирательство было. Во всех московских церквах запросили: не было записи о венчании.

– Ну, может… – пыталась я строить предположения, – может, если жених был немцем…

– Нет, по тогдашним законам для всех православных, а старообрядцы к тому времени тоже считались православными, для признания брака должно было состояться обязательное венчание в православной церкви.

– А его точно-точно не было? – засомневалась я. – Ведь церквей тогда было – пруд пруди.

– Точно, – подтвердила Варвара. – Тогда ведь многое зависело от того, будет ли признан младенец законным или нет.

– А кто его папаша?

– Так то-то и оно, что папаша тоже погиб. Эх, запутала я вас. Младенец-то не в одночасье появляется. Пузо не скроешь. Девица жила в Москве и почему-то считала себя замужней дамой. А потом сожитель ее, немец какой-то, погиб. От чего, не знаю. Она домой вернулась – а тут папаша…

– Его осудили? – спросила я. – Этого… Степана – как его там?

– Степана Павловича? Нет, не успели. Он умер от апоплексического удара. Но гадость успел сделать. Дабы остальных дочерей от греха охранить, перевел все деньги за границу и завещал их законным внукам и правнукам. Именно – законным.

– Это чтобы тому несчастному младенцу не досталось?

– Ну да… – Варя улыбнулась. – Только не рассчитал он, что революция случится. Евфимия умерла то ли от тифа, то ли от голода. Наталья выжила и младенца воспитала. Только ни о каком законном браке, да чтоб с венчанием, в ту пору речи не шло.

– Так денежки и пропали… – констатировала я.

– А знаете, – продолжила Варя, – я ведь очень много нашла еще про сами столики. Про вышивки. Думаю выставку сделать на эту тему. Вам интересно?

– Очень, – совершенно искренне ответила я. – С вами вообще очень интересно разговаривать. Вы столько знаете!

– Читаю много, – улыбнулась Варя, – заняться-то больше нечем. – Она сделала паузу. – У меня будет к вам просьба, Катя. Мне хотелось бы заполучить фотографию того столика, что ваша знакомая приобрела. Он теперь отреставрирован, красивый стал. Вы не попросите ее об этом?

– Конечно, – кивнула я. – Только вот о находке они не станут распространяться…

Попив чаю, мы решили прогуляться.

– Нынешнее лето прохладное, – сказала Варвара, – машин мало. А когда жара, все приезжают к воде. Тут не протолкнешься.

Против обыкновения мы не поднялись на мой любимый косогор, а медленно шли вдоль берега. Воды видно не было: ее скрывали остатки старинного парка. Я пересказывала Варваре содержание прочитанных за день статей.

– Мне не кажется, что половая принадлежность определяется наличием или отсутствием пениса. Нет на свете просто мужчин и просто женщин, есть некий отрезок, довольно длинный. На его полюсах – абсолютная женственность и абсолютная мужественность.

– Только на практике такое редко встречается. А если и встречается, то выглядит не слишком привлекательно, – заметила я.

– Вот именно. Все мы сдвинуты туда-сюда в ту или иную сторону от этой прямой… Все мы немножко андрогины, тем более что совсем недавно в нашей стране женщины ворочали шпалы… таскали ведра с цементом на стройках. Как мужики.

Я невольно вспомнила, с какой насмешкой Анна Федоровна повторяла на уроках «была бы верная супруга и добродетельная мать». Этот идеал был объявлен ею жалким и смешным. Нет, не ею, Белинским. Нам в пример ставили революционерок, стахановок… словом, кого угодно, только не женщин.

– Вот и убиенная Анастасия, как выяснилось, боролась за эмансипацию, – напомнила я.

– А в чем она была не права? Почему женщина – это обязательно курица у домашнего очага? Во все века существовали женщины, считавшие себя мужчинами. Они одевались как мужчины, вели себя как мужчины. Такой была шведская королева Христина, Аврора Дюдеван даже псевдоним себе взяла мужской – Жорж Санд. Но я не могу согласиться с их образом мыслей: фактически они переходили на сторону противника.

Увидев во мне единомышленника, Варвара Федоровна продолжила с неожиданной страстностью:

– Ну ведь они думали о своем поле то же, что и мужики: курица у очага. А это неправильно. Взять ту же Брунгильду. Ее ведь никто в мужики не записывает. Помните, как она обращалась с женихами? Она искала того, кто окажется сильнее ее. А с теми, кто был слабее, обходилась без всякого почтения. Гюнтера скрутила и к потолочной балке подвесила. Чтоб охолонул.

– Но это все-таки единичный случай… – неуверенно произнесла я. – И только в Скандинавии…

– Не только. Даже на Востоке такое встречалось. Например, Родогуна…

– Родогуна? – переспросила я, совершенно подавленная эрудицией Варвары.

– Да, Родогуна – царица Сирии, дочь Митридата. Есть ее известная статуя… Красивейшая женщина, военачальница, сама прекрасно владела мечом. О ней ходит легенда, что, когда она принимала ванну, ей доложили о приближении вражеских войск. Не долго думая она собрала в пучок мокрые пряди, накинула платье и ринулась в бой. И не только она, еще была царица массагетов Томирис… – Варя замолчала. – Вы о чем-то задумались, Катенька?

– Просто мне немного странно… Мне показалось, что такая тема должна была вас шокировать, – призналась я.

– Считаете меня старой ретроградкой? – спросила Варвара.

– Да нет… – Я даже растерялась. – Совсем нет.

– Меня это не только не шокирует… и заинтересовалась я всем этим неспроста. Когда-то ведь и у меня была история… Нет, вы не подумайте ничего такого. – Она рассмеялась. – Была у меня одна подруга. Давно, в институте еще. У нее был парень, а у меня – нет. И я совсем не умела целоваться. Я попросила ее меня научить. Ну а как научить без примера? В общежитии всегда народу вокруг было полно. Вот мы и ушли в парк, уселись там на бревнышке, и она принялась меня учить.

– То есть вы целовались?

– Именно, – кивнула Варвара. – Взасос. Она скоро сказала, что ей понравилось со мной целоваться, что это намного приятнее, чем с ее парнем, потому что я не курю.

– Ой! – не удержалась я. – А что дальше было?

– А дальше нас увидела одна девица. Вредная была ужасно, и донесла.

– Представляю, какой был скандал! – посочувствовала я.

– Не то слово! – Варя закатила глаза. – Чуть из института не выгнали. Заставили психиатрическое освидетельствование пройти.

– Ну вы бы объяснили, что она вас учила…

– Так и пришлось. Врач в диспансере поверил. Или сделал вид, что поверил. Только на самом деле это давно уже не имело никакого отношения к обучению поцелуям. – Она затаенно улыбнулась. – Нам просто это нравилось.

Варвара замолчала. Я тоже не произносила ни слова. Впереди показалась громоздкая фигура: я узнала Татьяну Романовну. Она улыбнулась, кивнула, а потом вдруг подошла ко мне.

– Здравствуй, Катенька. – Она бросила недоверчивый взгляд на Варю: – Здравствуйте… Катя, у тебя телефон Карины есть?

– Надин есть… домашний, – ответила я. – А Карины нет… А что?

– Да поговорить с ней хотела… – Она снова глянула на Варю. – Ну это потом… извини…

– Я ее не знаю, – заметила Варя, глядя вслед Татьяне Романовне, – хотя вроде со всеми тут более-менее знакома.

– Это моя бывшая школьная учительница, – объяснила я, – хотя как она тут оказалась? А, вспомнила, кажется, она где-то здесь комнату сняла.

Галина предложила мне пройтись по магазинам: девушке необходима была разрядка. Я не большая любительница шопинга, но грех было не воспользоваться: у меня машины нет, а она – на колесах. Сама привезет – отвезет. Здорово! Конечно, в тех местах, где одевается Галя, я вряд ли смогу купить что-нибудь круче короткой маечки. Но посмотреть, померить – тоже развлечение. Галка подчеркнуто оживленно болтала, спрашивала мое мнение насчет фасонов и цветов. Ну, в цветах и их сочетаниях я более-менее разбираюсь, а вот насчет фасонов… Она вертелась перед зеркалом, озабоченная тем, как сидит на ней то или иное платье, а я смотрела и не верила, что подобная ерунда может беспокоить женщину с такой стройной фигурой. Это мне, что ни надень – тетеха тетехой.

– Как у вас дела? – спросила я. – Разобрались с письмом?

– Какое там! – отмахнулась Галка. – Скандалим сутки напролет. Анна Федоровна отказывается отдать письмо.

– Вы все скандалите или только Аннушка с твоим отцом?

– Надька молчит, Карина тоже молчит. Да она тут и уезжала, и третьего дня, и вчера. Причем тоже, думаю, по каким-то делам, с этим письмом связанным… – предположила Галина.

– Почему ты так решила? – не поняла я.

– Потому что ей Артем Сергеевич позвонил. Сначала она на него рявкнула… Ну ясное дело: хоть и молчит, а нервы все равно сдают. Потом успокоилась и даже извинилась. Поговорили, а потом она сразу рванула из дома. И такая возбужденная была.

– И это все?

– А разве мало? Ты Карину не знаешь. Она же ледышка. Ее ничто не волнует. А тут после звонка отца так оживилась… Щеки разрумянились… И мне соврала: сказала, что у антиквара конторка какая-то появилась, что нам ее предлагает. На самом деле подыскиваем конторку для папиного кабинета… – протянула Галка. – Но только дело точно не в этом. Наверняка Артем Сергеевич что-то про письмо выяснил и то, сколько оно может стоить.

– И сколько? – зачем-то поинтересовалась я.

– Не знаю. Но думаю, немало, – убежденно произнесла Галина. – Но вообще все складывается. Я уже многое выяснила. Хочешь, расскажу?

Я вздохнула, готовясь к новой порции историй о сексуальном меньшинстве.

– Вот взять, к примеру, литературный кружок «Арзамас», – вдохновенно начала Галина. – Так там у всех были прозвища, то есть, как бы сейчас сказали, – ники.

– Ну и что? – нетерпеливо спросила я.

– А то, что у всех прозвища были женского рода! – возвестила Галина. – Блудов – «Кассандра», Уваров – «Старушка», Жуковский – «Светлана», один Александр Сергеевич – «Сверчок»…

– И это все? – удивилась я. – Ну какая разница, что были за прозвища?

– Они собирались на заседания, заканчивавшиеся попойками…

– Это всем известно. А после часто ездили в… Ну, в общем, к девкам.

– Не только к девкам! – Галина округлила глаза, ну совсем как Надя. – Некоторые там были вовсе не по девочкам!

– Ну просто диву даюсь! – не выдержала я. – Как только род людской не вымер! Бедные светские дамы – такие красавицы, а мужики через одного – голубые. И только Поэт – ну просто луч света. Понятно, почему они прощали ему и невысокий рост, и не слишком привлекательную внешность.

Галка от души рассмеялась:

– Вот почитаешь мои записи и сама решишь!

Время мы провели хорошо. Как выяснилось, мы обе не любим фаст-фуд, и Галя предложила заехать к ней на городскую квартиру.

Хорошая просторная квартира с евроремонтом, длинный широкий коридор, ковровая дорожка по сто баксов за погонный метр была вся усыпана щепками.

– Это еще что? – удивилась я.

Галя недоуменно пожала плечами.

Дверь в комнату Анны Федоровны была распахнута настежь. Кто-то устроил там настоящий погром: от дорогого секретера остались лишь щепки. Та же участь постигла прикроватную тумбочку. Полки платяного шкафа были безжалостно вырваны. Документы, семейные фотографии разбросаны на полу.

– Ничего себе! – выдохнула я.

Галя молчала. Есть такое выражение: глаза как пять копеек. Это когда пять копеек еще были размером больше, чем нынешние металлические десять рублей. Теперь я узнала, что оно обозначает.

В других комнатах беспорядка было меньше. Там тоже проводили обыск, но уже не так… стихийно. С тихим вздохом Галя опустилась прямо на пол. Мне показалось, что у нее просто подкосились ноги.

– Галь, – спросила я, – милицию будем вызывать?

– Ты с ума сошла! Это же папа!

– Андрей?! – Я вспомнила его бурный разговор с Анной Федоровной, его обещание перейти от слов к делу. – Интересно, он нашел письмо?

Галя говорила, что письмо было в секретере. Логично предположить, что Андрей первым делом полез туда. Но зачем тогда было ломать тумбочки? И шкаф? И все остальное?

– Галя, – выдохнула я, – отец его не нашел!

Она растерянно посмотрела на меня:

– Я, наверно, когда копию снимала, бумаги переворошила. Анна Федоровна потом намекала. Вот письмо, видимо, и перепрятала.

– А если он его не нашел, – я стала развивать мысль, – то он помчался на дачу… в таком состоянии… чтобы добиться ответа у Аннушки…

– Поехали! – почти выкрикнула Галина. – Немедленно. Черт знает, что он может еще учинить!

Я огляделась: секретер был явно порублен чем-то острым и тяжелым, вроде топора. Самого орудия нигде видно не было.

– Поехали, – согласилась я. – И как можно быстрее. Только, ради бога, не волнуйся!

Мы бы все равно не успели. А если бы и успели, то что бы мы могли поделать против спятившего от сознания упущенной прибыли здорового рослого мужика?

Галка два раза проскочила на красный свет. Сидя рядом, я набирала на мобильнике поочередно номера то Нади, то Анны Федоровны, но ни одна из них не брала трубку. Это заставляло Галину еще сильнее жать на газ. Как нас только не остановили!

– Галя, успокойся, – твердила я, – он же не психически больной! Все обойдется.

– Ты не представляешь, каким он может быть, – причитала она.

Когда мы ворвались в дом, там царила тишина.

– Все! – У Галки побелели губы.

У меня упало сердце. Я забормотала что-то утешительное, одновременно представляя два окровавленных трупа на дорогом шерстяном ковре.

– Надя! – тихонько позвала я, на всякий случай проверив, не захлопнули ли мы за собой дверь: в случае чего – рванем назад и в машину.

Из кухни показалась Надя. Выглядела она немного бледной.

– А, девочки, это вы… – нетвердым голосом произнесла она.

– Надька! – воскликнула Галина. – Ты жива! Папа приезжал?

– Да, – кивнула Надежда. – Мы с мамой так испугались вначале. Он был вне себя. Не знаю, что бы мы делали, если бы не Карина. Он так орал! Я никогда прежде не видела Андрея в таком состоянии. Только Карина сумела его успокоить.

– Как? – выдохнули мы в один голос.

– Я видела, что он в квартире устроил. Там все порублено, – сообщила я.

– Мы сюда рванули, – добавила Галка. – Я боялась, отец вас убьет.

– Мог, – подтвердила Надя, – но Карина его в кабинет уволокла. После Андрей вышел уже спокойный.

– А теперь где твой муж?

– На работу поехал.

Тогда я подумала, что, наверное, зря так плохо думала о Куляревой. И вдруг поняла, что жутко хочу есть. Мы ведь так и не успели перекусить. По дороге об этом не думали, а теперь желудок так и сводило судорогами. А дома шаром покати. Пока картошки начищу, пока пожарю…

– Надь, сделай мне бутербродик, пожалуйста, – попросила я.

Надя вздрогнула, словно испугалась. Потом кивнула:

– Пошли на кухню… У нас обед есть.

Как я уже говорила, запасы в моем крошечном «ЗИЛе» истощились. Поэтому на следующий день с утра, сразу после ставшего уже традиционным купания, я составила список покупок и отправилась в магазин. На небольшой стояночке было припарковано несколько машин. Мне пришлось протискиваться между здоровенным тускло-серым джипом и ржавыми «Жигулями». А при моих габаритах это не так просто.

У самой двери в магазин я остановилась и обернулась: где-то я уже видела эту махину. Серый джип с большим багажником… Зайдя в магазин, я огляделась: небольшая очередь: мамаша с трехлетним ребенком. Двое рабочих, один из них явно хозяин «Жигулей»… Но никого, кому мог бы принадлежать этот джип, видно не было.

Суп с лапшой – самое простое блюдо. Варишь кусок курицы, отделяешь мясо от костей и добавляешь в кипящий бульон лапшу. Для фигуры не слишком полезно, зато просто и сытно.

Фигурой я похвастаться не могла: талии нет, живот выпирает, ляжки толстые. Я оглядела свое отражение в полированной дверце гардероба: наверное, поверхность искажала изображение, но я показалась себе не такой безобразной, как месяц назад. Самообман, конечно. Если бы на месте дверцы было зеркало, оно бы мне не польстило.

В доме из-за постоянно моросящих дождей стало сыро. Нужно было бы протопить печку, а мне было лень. Надо будет купить обогреватель. Пока же решила вышибить клин клином: раскрыла окна пошире и оставила дверь нараспашку. Одно дело – застоявшийся запах подпревающего дерева, другое – свежий, хоть и влажный аромат листвы.

Выйдя в сад, я разложила на столе распечатки двух статей, которые всучила мне Галя, ее же «экспертизу» и принялась читать. Галка старательно собрала все материалы об окружении Шарля-Луи и его любовника Жоржа. Странная выходила история: никому эта злосчастная дуэль не была нужна, кроме самого Поэта. Он, единственный, неудержимо стремился к собственной гибели. Что же его влекло? Неужели исключительно неприязнь к «нетрадиционной ориентации»?

«В Академии наук

Заседает князь Дундук.

Говорят, не подобает

Дундуку такая честь.

Почему ж он заседает?

Оттого, что жопа есть».

Я в юности наивно полагала, что «жопа» – это вполне невинно, чтоб сидеть, а оказалось, совсем для другого дела. Протежировал Дундуку министр просвещения и президент Академии наук. Почему протежировал? А вы еще не поняли?

Действительно, очень хлестко написано. И этот «Дундук» на самом деле был премерзкий тип: он мстил Поэту даже мертвому: запретил студентам увольнение от занятий в день отпевания, преследовал издателя, опубликовавшего некролог…

А вот министр вел себя по-другому: пришел в церковь, простоял все отпевание. Ну конечно, ведь они с Поэтом были близко знакомы: тридцать лет назад оба являлись членами «Арзамаса». Да, эпиграмма его тоже обидела, но не настолько, чтобы сводить счеты с покойником. К тому же они довольно быстро помирились, Поэт даже извинился за чересчур злые эпиграммы.

«Лишь только будет мне досуг,

Явлюся я перед тобою;

Тебе служить я буду рад —

Стихами, прозой, всей душою,

Но, Вигель, – пощади мой зад!»

Это Поэт о своем близком приятеле написал, губернаторе Бессарабии и остром на язык литературном критике, а еще – гомосексуалисте. Поэт хорошо знал о наклонностях своего друга, которые его ничуть не смущали. Он даже ему иногда советовал, кого из дворовых мальчиков легче соблазнить. Вот, например, отрывок из письма: «…Из трех знакомцев годен на употребление в пользу собственно самый меньшой: NB. Он спит в одной комнате с братом Михаилом и трясутся они по ночам немилосердно – из этого вы можете вывести важные заключения, предоставляю их вашей опытности…»

Бедный Поэт! Как он устоял в таком окружении? Подумала я и тут же наткнулась на фразу: «Часто говорят о ревности Поэта. Мне кажется, что тут есть недоразумение. Александр Сергеевич вовсе не ревновал Жоржа к своей жене и не имел к тому повода». Это писал А. В. Трубецкой, приятель и сослуживец Жоржа по Кавалергардскому полку, по общему мнению – малопорядочный тип.

Я еще раз перечитала фразу, сначала решив, что ошиблась. Нет, именно так: не ревновал Жоржа к жене. Не наоборот. Не жену к Жоржу, а именно так.

Ой, что же это делается!

Я отложила распечатку. Надо же! И в голову не могло бы прийти. По тому, как выстроена фраза, было видно, что с русским языком Трубецкой был, мягко говоря, не в ладах. Да и, судя по приведенным в этой же книге отзывам, мразью он был той еще.

В памяти всплыла хрестоматийная сцена: морозный январский день, сани, несчастного Поэта, закутанного в шубу, несут на руках в дом. Красавица жена заламывает руки, шаль соскальзывает на землю, обнажая скульптурные декольтированные плечи. Агония длится несколько дней, и все это время ее не пускают к мужу, якобы чтобы не пугать. Она не хозяйка в собственном доме. Умирающий ни в чем не винит ее и пытается передать эту уверенность окружающим, но все же… Самое меньшее, в чем ее упрекают, – это в преступном легкомыслии. А на самом деле…

– Катька!

Я так и подскочила: ко мне приближалась Карина. Вот уж мне совсем не хотелось, чтобы она увидела, о чем я здесь читаю. Я быстро собрала листы и спрятала их в папочку.

– Насилу тебя нашла. – Она шла быстро и немного запыхалась. – Ну ты и спряталась!

– Да, мой дом вторым рядом, надо через тетю Нюру пройти. Садись, пожалуйста.

Она опустилась на стул.

– А что ты читаешь?

– Да так… Просто статьи. Это по работе, – соврала я. – Чем тебя угостить?

– Ты мне лучше свои хоромы покажи, – попросила Карина.

Я улыбнулась и встала. В дверях мы столкнулись, я сделала шаг назад, освобождая ей дорогу. Коридор у меня узкий, пришлось чуть ли не в стену вжаться. Хорошо хоть, Карина как была тощей, так и осталась.

– А это что будет? – Она сразу же обратила внимание на начатую Володей расчистку.

– Да… это так… – Мне не очень-то хотелось объяснять свои художественные изыскания. – В общем, хочу посмотреть, что там под слоями обоев скрывается. Видишь, нижние как хороши?

– Да, розочки милые, – равнодушно кивнула она, внимательно осматривая мои хоромы. – Тут, значит, кухня. А это твоя комната… Ух ты! – Карина увидела обмотанные нитками скелеты будущих дракончиков. – А это что за кости динозавров?

Эх, ничего-то от нее не скроешь!

– Я подрабатываю тем, что делаю на заказ игрушки. Эксклюзивные. После того как вышел Гарри Поттер, мир помешался на драконах.

– Так это драконы? – взметнула брови Карина.

– Они… Одного я обещала твоей дочке.

– Это обязательно, – кивнула она. – Только я тебе заплачу. Сколько он стоит?

– Вообще-то платить не обязательно, – начала я. – Я просто хочу сделать подарок Верочке…

– Нет, нет, так сколько?

– Ну, это зависит от размера… – Я пожала плечами. – От материала, от фантазии клиента. Тысячи четыре-пять – за небольшого. Не слишком дорого?

Карина рассмеялась:

– Думаю, что смогу себе это позволить.

«Ты или Надя?» – чуть не спросила я, но вовремя сдержалась.

– Чаю попьешь?

Я думала, что она откажется.

– С удовольствием! – заулыбалась Карина. – А можно я посмотрю дракончиков? У тебя есть готовые?

Наверное, я тщеславна, но мне всегда приятно, когда кто-то интересуется моими поделками. Поэтому я встала на табуретку и достала со шкафа альбом с фотографиями. Естественно, тут же мне на голову свалился мешок.

– Он тебе шею не сломал? – деловито поинтересовалась Карина.

– Да нет, он мягкий и нетяжелый, – успокоила я ее, запихивая мешок на место. – Это лоскуты для обтяжки. До них дело еще не скоро дойдет. Сначала зубы, когти… Потом шкура…

– А шкура не из тех лоскутов?

– На шкуру я уже приготовила. – Я кивнула на скомканный бархат. – Вот посмотри альбом. Тут почти все мои достижения.

Карина осталась рассматривать альбом, а я пошла заваривать чай и резать колбасу и сыр. Периодически до меня доносились ее восклицания:

– Ах, какая прелесть! Ух ты, клыкастенький!

Потом она появилась в дверях, оживленная, с порозовевшими щеками. В руках у нее был крошечный зверек: так называемый «браслетный» дракончик.

– Какая прелесть! – Она восхищенно вертела его в руках.

– Это носится на запястье, как браслет, – объяснила я, – видишь, какое у него гибкое тело? Там внутри – крученая проволока. Обкручиваешь вокруг руки, и ты – королева дискотеки!

– Замечательные ты вещи творишь! Прямо художница. – Карина примерила дракона на свою руку, мне немного маловат.

– Спасибо на добром слове. – Я пододвинула ей стул. – Чайник сейчас вскипит.

Карина присела, продолжая играть дракончиком. Казалось, она думала о чем-то постороннем.

– Ну, как поживает конторка? – спросила я – интересно, что у нее на самом деле с тем антикваром?

– Какая конторка? – вздрогнула моя бывшая одноклассница.

– Галя говорила, что вы конторку присматриваете для кабинета и что Артем Сергеевич подобрал что-то подходящее.

– А-а-а… – протянула Карина. – Нет, она не подошла.

И замолчала.

– Наверное, интересно ходить по всяким лавкам, где продают старинную мебель… – не сдавалась я.

Карина подозрительно посмотрела на меня:

– Ты это к чему?

– Просто интересуюсь! Вот, думаю, смогла бы я себе что-нибудь купить.

Я постаралась придать своему лицу самое простодушное выражение. Это было нетрудно: полнота всегда придает физиономии наивное и даже глуповатое выражение.

– Смогла бы, – коротко кивнула Карина, – не слишком старое, не слишком оригинальное и неотреставрированное.

Я разлила чай, пододвинула ей плетеную корзинку с сушками и принялась рассказывать о своем участке.

– Яблоки на них бывают? – Карина посмотрела на ближайшее дерево.

– Вообще-то это слива, – поправила я, – но деревья уже давно не плодоносят.

Разговор у нас явно не клеился. Она то и дело замолкала, задумчиво глядя в сторону. Слегка оживилась, когда спросила ее о Верочке.

– Очаровательный ребенок. Ты так одна ее и растишь? А где отец?

– Лучше б этого папаши вообще не было, – отмахнулась Карина. – Таких, как он, стрелять надо.

– Ты была замужем?

– Была, – скривилась она. – А лучше б не была. Скотина еще та. – Она передернула плечами. – Ненавижу мужиков! Хотя знаешь, жаль, что я сама не мужик.

– А почему так?

Она снова скривилась:

– А… не бери в голову.

– Зачем же ты за него тогда вышла? – поинтересовалась я.

– А зачем тебе? – Она снова насторожилась.

– Ну так… Статистику веду: зачем бабы замуж выходят, – на ходу придумала я.

– И давно ведешь?

– Довольно давно. И все больше убеждаюсь: мало что потеряла, оставшись незамужней.

Карина кивнула, видимо, соглашаясь со мной.

– Я могу себе представить, как оно обычно случается, – стала фантазировать я. – Сначала он красиво ухаживает. А потом прошла любовь, завяли помидоры…

– Да какие там помидоры! Поначалу он был классный деловой партнер. У нас был торгово-закупочный кооператив. Все дела с таможней он вел. Хорошо умел договариваться. Ну а потом, через эти самые договоренности… Оно и пошло-поехало.

– У моей соседки сын таможенник, – неизвестно зачем сообщила я.

– Ну и что? – недоуменно спросила Карина.

– Да нет. Ничего… – Я смутилась. – Просто так сказала. Ты не была с ним знакома?

– Во-первых, таможенных терминалов вокруг Москвы пруд пруди, – сообщила Карина. – А во-вторых, если даже он один из тех, кто пил с моим экс-супругом, то я его и знать не хочу. – Она отодвинула чашку и встала. – Ты извини, мне пора.

– Да, конечно, – поддакнула я, не понимая, чего она вдруг разозлилась.

Карина пошла к выходу. Браслетный дракончик так и остался обвитым вокруг ее запястья.

– Эй, Карина! – окликнула я. – Дракончик. – И указала на него пальцем.

– Ах да, извини. – Она принялась за его длинный витой хвост.

– Да нет, не стоит, – остановила я нежданную гостью. – Возьми его для Веры. Уверена, ей понравится.

Карина смущенно улыбнулась:

– Спасибо. Ты извини, что я так вот ухожу. Просто не выношу разговоров о своем экс-супруге. Всегда начинаю беситься.

Надя навестила меня через несколько дней. Выглядела она ужасно: светлые волосы висели лохмами, лицо опухшее.

– Катя! – с порога заревела она. – Со мной муж разводится!!!

– Вот те на! Ты же говорила, что он успокоился. Даже вроде перед твоей мамой извинился. Опять, что ли, началось?

– Нет, совсем нет. Мама тут ни при чем. Они даже не разговаривают. Она вещи собрала и в Москву уехала. Все спокойно было, а тут Андрей вдруг приходит с работы и говорит: «Нам нужно разойтись».

– Вот ты черт! А что – так прям вдруг? Вы поссорились?

– Нет, мы не ссорились… – Надя прошла в комнату и присела к столу. – Андрей просто от меня уходит.

– Калина красная… – вырвалось у меня.

– При чем тут калина? – не поняла Надежда.

– «Я не уважила, а он пошел с другой…» – пропела я. – Ну ладно, он тебе это сказал, а ты?

– А я… – Надя растерянно захлопала ресницами. – А что я… Я так растерялась.

– У него кто-то есть?

– Понятия не имею. Вроде никаких признаков не было: на работе не задерживался, чужими духами от него не пахло. А тут вдруг заявил: разводимся, и как можно быстрее.

Духами не пахло? Ой, каюсь, грешным делом у меня всякие мысли мелькнули. Может, он тоже… из этих?

– То есть именно развод? – уточнила я. – Не так, что собрал вещи и ушел?

– Именно развод. Официальный. Он даже специально это подчеркнул.

– Та-а-ак, – протянула я. – Ты его любишь?

Надя покраснела и после недолгой паузы сказала, что привыкла к нему.

– Это ясно, – кивнула я. – А если вы разведетесь, на что ты жить будешь?

– Не знаю… – всхлипнула Надя. – Вообще-то он сказал, что алименты мне выделит. Слушай, Кать. Ты ведь тут одна. Можно я у тебя немножко поживу? Ну только пару ночек переночую? А то мне тошно домой возвращаться. А потом… – Глаза ее заблестели. – Если я сама уйду, вдруг он одумается?

Ох, сколько постояльцев на меня свалилось!

– Он же тебя из дому не гонит… – робко начала я.

– Не гонит… – Надины голубые глаза наполнились слезами. – Но не могу я там… не могу, понимаешь! Карина ходит и зыркает. Нет, она ничего не говорит, но…

– Пригрела ты змею на груди, и она тебя из собственного дома выжила, – подытожила я.

– Знаешь. Я думаю, он мне с Кариной изменяет. Это он на ней жениться хочет!

Я вспомнила «щучье» лицо «разлучницы», мысленно сравнила ее с Надей.

– Ну это вряд ли, Кулярева красавицей никогда не была. Да и выглядит неважно. Ты раз в сто лучше.

Надя осталась у меня ночевать на Володином диванчике. Я предусмотрительно взяла обещание, что она разрешит воспользоваться ее стиральной машиной: уж больно неудобно полоскать огроменные простыни и пододеяльники в тазике.

Андрей появился у нас на следующий день. И не такой уверенный, как обычно. Было заметно, что ему не по себе. Однако он стоял на своем и ледяным тоном подтвердил свое намерение развестись с Надей.

– Тебе совсем не обязательно переезжать из дома, – пряча глаза, сказал он. – Будет лучше, если я сам уеду – в город.

Это называется «расстаться по-хорошему».

– Там мама, – напомнила ему Надя.

– Анна Федоровна вернется жить в деревню. – Было видно, что Андрей все уже решил.

– Проклятый столик! Проклятое письмо! – вдруг закричала Надя. – Ну зачем я только его купила!

– А почему ты сразу подумала о письме? – неожиданно спросил пока еще муж. – Что тебе известно?

Его интонации кардинально изменились. Исчезла показная мягкость, Андрей больше не извинялся, резко наклонился к жене, словно допрашивал.

– Да ничего мне не известно… – растерялась Надя. – Просто с него все началось! Ты так сразу изменился, мамин шкаф порубил, черт бы подрал этого гея-офицера с его признаниями!

Андрей выпрямился. Он вздохнул с явным облегчением, или мне это только показалось?

– Я оплачу профессиональную уборку помещения и косметический ремонт. Секретер куплю новый.

– Секретер! – воскликнула Надя. – Секретер!

И зарыдала. Именно зарыдала, а не заплакала. Мне показалось, что столь бурное проявление чувств тронуло даже Андрея. Он сделал неуверенный шаг к ней:

– Надя!

– Уйди вон! – проговорила она, не отрывая ладоней от лица.

Мне показалось, что муж сейчас попросит прощения, обнимет ее и все наладится. Но вместе этого Андрей молча ушел. Просто ушел, не говоря ни слова.

Я гладила Надю по спине. Не могло быть и речи, чтобы выгнать ее теперь. Даже если он уедет, а вернется мама – Надьке еще хуже будет. Анна Федоровна наверняка снова начнет твердить, что Надя сама во всем виновата.

– Это все Карина! – проговорила Надя сквозь слезы. – Это точно она! Обрати внимание: сама она не пришла!

Это было действительно странно: хозяйка дома из-за неладов с мужем уходит неизвестно куда, а лучшая, вроде бы, подруга, компаньонка даже не пытается ее найти. И не надо потом говорить, что, мол, искала, но не нашла! Ведь именно о моем доме Карина должна была подумать в первую очередь. Даже если Карина на самом деле и не испытывала к Наде теплых чувств, то хотя бы простая вежливость и школьная «дружба» требовали некоторого участия.

– Это не важно, что Карина некрасива, – рассудила Надя. – У нее есть ребенок. А у меня детей нет. И вряд ли будут.

– А что?.. – осторожно поинтересовалась я. – Что-то со здоровьем?

– Ага, – кивнула Надя.

– Но это же не от Андрея ребенок. Чужой. Карина рассказывала, что замужем была, но крайне неудачно.

– Была, – кивнула Надежда. – Очень плохо жила с мужем и рассталась. Он ее избивал. По ее словам, законченное хамло.

Все верно, Карина мне то же самое говорила.

– Знаешь, – заметила я, – никогда не могла понять, почему по нашему законодательству мужья могут безнаказанно избивать жен. Вот напади он на постороннюю женщину, а та для обороны возьмет топор, и все скажут: допустимая самооборона. Ну в крайнем случае превышение. А если это его жена, то бей сколько хочешь.

– Андрей властный, – робко ответила Надя. – Но меня он никогда не бил.

Интересно, почему Надежда сразу подумала об Андрее?

– Ну ладно, разошлись же… – сказала я. – Пройденный этап.

– Мы разошлись?

– Нет, Карина с мужем. – Я поняла, что ляпнула бестактность, и быстро исправила свою оплошность.

– Если бы пройденный, – вздохнула Надя. – Он ее периодически теребит. Адрес выведал. Приезжает.

Какой-то внутренний голос заставил меня спросить:

– А как он выглядит?

– Ну такой… довольно высокий. Пьет много, по лицу видно. Одевается до сих пор неплохо… Хотя на самом деле довольно хлипкий. Карина рассказывала, что он всего боялся, компаньонов своих, начальства, а потом дома на ней злость срывал.

Описание вполне подходило.

– Возможно, я его видела… В автобусе, – объяснила я. – Там один тип точно такой наружности с кондукторшей сцепился. А Антон, сын тети Нюры, его урезонил.

– Когда это было? – заинтересовалась Надя, забыв о своих бедах.

Немного подумав, я вспомнила и назвала дату.

– Точно он, – кивнула Надежда. – Не приведи господь с таким жить!

– Послушай, Надюха, – решилась я. – Ну если эта Карина тебе неприятна, почему ты ее не выгонишь? Скажи, чтоб выметалась…

– А Вера? – Голубые глаза Надежды наполнились слезами.

Что тут можно было ответить? Я просто обняла несчастную женщину, ласково приговаривая, что все образуется.

Андрей все организовал: к обеду того же дня в нашей деревне объявилась Анна Федоровна. Приехала на такси. Однако нам все же пришлось ее встретить. Я не оставила Надежду одну. Решили так: если «добрая» мама начнет обвинять дочь, то мы собираемся и сразу уходим.

Карина вела себя как ни в чем не бывало. Даже успокаивала Надежду по-своему:

– Не волнуйся ты так. Не оставит он тебя без содержания. Не пропадешь.

Надо признать, что выглядела наша Аннушка не фонтан. Стали заметнее отеки на лице и зеленоватые тени. Еще в школе она вечно глотала валокордин. Тогда нам казалось, что это поза такая: «Ах, вот посмотрите, какое у меня больное сердце, а я свое здоровье на вас, оглоедов, трачу!»

Она тяжело прошла через двор, ни на кого не глядя.

– Мама, как ты? – спросила Надежда.

Анна Федоровна только махнула рукой в ответ.

– Мама, – слабым голосом попросила Надя. – Отдай то письмо Андрею, пожалуйста.

– Это подделка! – отрезала Анна Федоровна. – Гнусная подделка! Я уничтожила письмо и не желаю больше говорить об этом.

Надя ахнула. Я подумала о том, как расстроится Галка. Но это ж какую железную волю надо иметь, чтобы вот так уничтожить литературно-исторический документ, который может стоить целое состояние!

Наверное, она созвонилась со своими подружками, потому что вечером ко мне заглянули тетя Майя и Романовна. Оказалось, что именно они сняли сарайчик у той самой алкоголички, у которой Надя купила столик. Почему ко мне? Почему не сразу к Шацким? Я до конца не поняла. Наверное, хотели выведать все у меня, прежде чем идти с официальным визитом к своей закадычной подружке.

А жизнь потихоньку налаживалась. Отсутствие Андрея было не очень заметно: он и так целыми днями пропадал на работе. Один раз появился, усадил Надежду в машину, и они поехали подавать официальное заявление на развод. Вернулась Надька вся зареванная и несчастная.

Галина притихла. А вот Карина просто расцвела. Я заподозрила, что Надя не так уж и не права в своих предположениях насчет ее отношений с Андреем. Иначе чего бы ей радоваться? Она ведь напрямую зависит от Нади. Не станет у нее денег, и Карине плохо будет.

Несколько раз у них появлялась Ольга. Наверное, у меня на самом деле крыша едет, но я и в ее вежливых утешениях видела скрытое злорадство. А вот супруг ее, Дима, выглядел по-настоящему удивленным.

– Чего это у Андрея крыша поехала? Мы же с ним общались, разговаривали… Ни за что бы не подумал, что он вот так вдруг Надежду бросит.

Я и сама не понимала, особенно когда вспоминала единственный свой вечер в гостях у Нади. То, как смотрел на нее Андрей. Это называется «вожделение». На меня так мужики не смотрят.

Мой домишко превратился в некое подобие клуба. То один заходил, то другой. Гости то жаловались на жизнь, то пытались разузнать какие-нибудь сплетни. Володя, занятый поиском работы, стал бывать реже. Он успел расчистить сантиметров тридцать стены, и я с тоской смотрела на покрытое обрывками газет пространство, мечтая о том, как красиво здесь будет смотреться квадрат из золотистых роз на темно-красном фоне, как я оправлю его в раму, а по бокам развешу свои поделки. А над этим «окошком в прошлое» распластаю по стене самого красивого дракона.

Чаще всего приходила Надя. Она даже стала помогать мне с игрушками: обматывала нитками сплетенные из проволоки «скелетики». Иногда заглядывала Галина. Мои гости приходили с пустыми руками. И часто мне приходилось наведываться в магазин. Там я еще пару раз замечала приметный джип. Его владелец просто пользовался удобной парковкой, а вовсе не заходил в магазин. Я покупала пельмени, сушки, дешевое печенье и картошку, которую нарезала тонкими ломтиками и, промокнув полотенцем, обжаривала в большом количестве подсолнечного масла. Плита забрызгивалась маслом ужасно, зато результат того стоил и здорово напоминал картофель фри из «Макдоналдса». Я выкладывала все на большую тарелку, подсаливала и пододвигала поближе к гостям. Вернее, отодвигала подальше от себя: от этой вкусной пакости здорово полнеют.

Впрочем, я внакладе не оставалась: гостей я безжалостно эксплуатировала. Плату за приятное времяпровождение взимала с гостей камнями. Антон одолжил мне лопату, и я вскопала небольшую грядочку. Теперь у меня скопилось уже достаточно булыжников, чтобы эту грядочку красиво оформить. Между камнями приживались кустики мяты, душицы и чабреца, прорастали семена тимьяна.

Надя сидела у меня на кухне и жаловалась на жизнь. Окошко было открыто, и под потолком вились многочисленные насекомые. Если бы не антикомариная пластина, мы бы уже обе покрылись волдырями.

Надя говорила много и не очень связно. Мне пришлось снова выслушать историю забрюхатевшей Анастасии и ее тирана-отца. Надежда принялась меня уверять в том, что неуспокоенная душа Анастасии летает над водной гладью, скрывающей ее дом. Я не спорила. Разве о таком спорят?

Потом Надя заговорила об Андрее. Было заметно, что она его сильно идеализирует. Потом о своей жизни вообще, о Карине…

– Я с ней поговорила серьезно.

– И что?

– А ничего хорошего. – Надя вздохнула. – Андрея она не любит, это точно. Но… В общем, Карина жутко на меня разозлилась и даже пригрозила…

– Чем? Чем она может тебе грозить? – изумилась я.

– Не знаю. – Надеждой овладело философское спокойствие. – Я уже ничего не знаю. Только бы она не забрала Верочку!

У меня защемило сердце.

– Вы ведь со школы дружили с Каринкой? – припомнила я.

Как-то очень невесело она подтвердила, что да, дружили.

– Знаешь, после смерти Юры… – вдруг начала Надя. – Ты ведь его помнишь?

Я молча кивнула.

– Карина… она… – Надя сделала глубокий вдох. – Юра меня обижал, да… Но я тогда не хотела, чтобы он упал!

Я опешила:

– А разве кто-то говорил, что ты этого хотела?

Надя испуганно посмотрела на меня и попросила:

– Давай уже спать пойдем, а?

Это было своевременное предложение. Вырубилась я почти сразу. Мне снилась безвременно погибшая Анастасия. Она носилась по водохранилищу на скутере и кокетничала с Великим Поэтом, который бродил по берегу с гусиным пером в руке.

Проснулась я довольно поздно, испытывая зверский сушняк. Надя сидела у стола полностью одетая.

– Я домой ходила, – объяснила она.

– А-а… Ну ладно, – простонала я, протирая глаза, нет, не умею я пить. – Соскучилась? Не думаешь вернуться? Нет, я не выгоняю. Ну просто чего ты мыкаться должна?

– Кать, а Кать, – пожаловалась она. – Мне сон плохой приснился. Вот ты смеяться будешь, да? Про покойников! Про призраков этих!

– Что за сон? – вздохнула я.

– Что они Карину с собой забрали…

– С собой? – выдохнула я.

– Да, – кивнула Надя, – страшный такой сон. Мне снилось, будто бы мы вдвоем с ней гуляем над рекой, там, где лестница. Я и Карина. А лестницу ремонтируют. Много рабочих, и все трудятся усердно: красят, мажут, что-то сверлят. А лестница совсем ветхая. Намного хуже, чем на самом деле. Балюстрада вся в трещинах, сколах, штукатурка облупилась.

– Она вовсе и не ветхая, – поправила я.

– Но в моем сне ветхая была, – не уступила Надя. – Мы гуляем с Кариной и о чем-то говорим. А они возникли там, внизу. Я их так четко видела: рослый, плечистый мужчина и стройная девушка в темном платье. Почти девочка – Анастасия.

Я вспомнила фотографии худенькой «эмансипе».

– Она обернулась и посмотрела в нашу сторону. Улыбнулась. Спокойная водная гладь, туман над водой, отец с дочерью вышли на причал – идиллия! Только вот лица у обоих были желтовато-серого цвета.

От этих жутких подробностей меня передернуло. Кошмар какой!

– А потом Анастасия пошла вверх. Никто из рабочих даже головы не повернул, никто ее не заметил. Я застыла на месте: от страха ноги отнялись.

– Надька, ну и сны тебе снятся! – не удержалась я.

Она продолжала рассказывать, будто не слыша меня:

– У нее лицо было такое милое, только все опухшее и цвет страшный. Я могла каждую черточку рассмотреть. Девушка улыбалась. Ласково и приветливо.

– Господи! – перебила я. – Ну хватит, не пугай меня!

Надя только всхлипнула:

– Я на нее смотрю и с места не двигаюсь. Карина рядом стоит. А призрак к нам идет, медленно так, не спеша. А потом взяла Карину за руку и повела с собой. И Карина покорно так пошла за ней. – Надя снова всхлипнула. – Ни вырваться не попыталась, ни дернуться… Знаешь, когда та, зеленая, взяла ее за руку, Карина сделала какой-то жест… а потом руку опустила и пошла за ней… А мне так стыдно теперь: я ведь ей совсем не помогла.

– Во сне? Не помогла? – прервала я Надю. – Да не майся ты дурью!

– Мне стыдно сказать, но в этот момент я испытывала облегчение, что она пришла не за мной! Это ее, ее – Карину, не меня, она держит за рукав и ведет к воде. Это Карина виновата, а не я. Я даже рада была.

Надя произнесла эти слова так проникновенно, что я вспомнила выражение тети Нюры: «голова не в порядке».

– Неприятный сон, – выдавила я. – Да не зацикливайся ты на этом. Знаешь, говорят: куда ночь – туда и сон. Утром встала, домой сходила, убедилась, что с Каринкой все в порядке…

– А вот и нет. – Слезы брызнули у Нади из глаз. – Ее нет. Ни в комнате… нигде. Не завтракала… Постель примята, но не разобрана. Лампа горит, и книжка рядом лежит, очками заложенная. А самой ее – нету!

Я не сразу нашлась что ответить, а Надя заревела в голос.

– Плакать-то не надо. Мало ли куда она пошла! Ну, может, к любовнику!

Надя подняла голову:

– Да нет у Карины никакого любовника! Она после своего замужества всех мужиков на дух не переносит! Кать, пошли со мной посмотрим, вдруг она там?

– Где? – не поняла я.

– На лестнице, – прошептала Надежда.

Я не верю в мистику. Не верила до того дня. Я специально повела Надю к реке, чтобы убедить ее, что там ничего нет. Но я ошиблась, тело Карины лежало в воде. У самого настила. Мы даже не сразу его заметили.

Надя вдруг повалилась на бок. Я жутко испугалась, как бы она тоже не упала в воду. Еще утонет! Будет второй труп.

– Мне плохо, – твердила она. – Я так и знала…

– Ну хочешь, здесь посиди. А я за помощью сбегаю? – предложила я.

Это мигом отрезвило Надежду. И речи быть не могло, чтобы ей остаться рядом с утопленницей. То есть это тогда мы думали, что она утонула…

Опираясь на меня, Надежда поднялась по лестнице. Я еле-еле дотянула ее до дома: Надя то и дело норовила упасть. Счастье, что дома был Антон, тети Нюрин сын. Прихватив в сарае тяпку подлиннее, он отправился со мной и скомандовал:

– Оставайся наверху.

– А ты сам справишься? Она же тяжелая.

– Не бойся. Я не Надя. В обморок не свалюсь.

Эх, потом я пожалела, что не послушала его и не осталась наверху! Карина не утонула – ее убили. Лицо ее выглядело совсем как у призраков из Надиного сна, а на виске – ранка. На ней были джинсы и блузка. Красивая блузка – шелковая. К одному из бревен прицепился теплый палантин, в который она, должно быть, куталась, придя сюда. Значит, дело было вечером. Или ночью. Или рано утром. Нет, раз постель не разобрана, значит, вечером. Если читала, значит, поздно вечером.

Антон держался на редкость хорошо. Он вытащил Карину из воды, принес из сарая брезент и накрыл тело. Потом набрал номер дежурной части и вызвал кого надо. Надя тоже позвонила домой и сообщила об ужасном происшествии.

– Веру усыновлю… – пообещала Надя. – То есть удочерю. У меня детей нет. Может, теперь Андрей одумается?

Милиция добралась до нас довольно быстро. Зачем-то приехала «скорая помощь». Кому помогать? Впрочем, она задержалась недолго.

Потом была официальная суета. Тело увезли. Мы с Антоном наблюдали за тем, как у лестницы что-то фотографируют, что-то замеряют, словом, осматривают место происшествия.

Руководила всем молодая стройная красивая брюнетка в строгом деловом костюме, которая мне сразу же не понравилась. С ней был еще мужчина, постарше. Коротко стриженный, седой, хотя и не старый, усталый, широкоплечий, но сутулый. Видимо, сильно пьющий. И, наверное, она – его начальница. Злая начальница. А его, наверное, жена бросила…

Затем мы все отвечали на какие-то вопросы. Особенно трудно пришлось мне и Надежде.

– Почему вы забеспокоились о погибшей?

– Ее не было с утра дома, – ответила я.

– И это все? – Следователь чуть подняла выщипанную бровь.

– Надя заметила, что постель не разобрана.

– Она же ночевала у вас?

– Да, но рано проснулась, пошла домой, обнаружила, что Карины нет, вот и забеспокоилась.

– Почему вы стали искать ее именно у воды?

– Мы не искали – купаться пошли.

– Не слишком ли прохладно для купания?

– Не слишком. А потом, мы вчера немного выпили, надо было освежиться. – Следуя примеру следовательши, я постаралась согнать с лица всякое выражение.

Брюнетка с непроницаемым красивым лицом посмотрела на меня так, словно ни минуты не сомневалась, что каждое мое слово – ложь. Пришлось мысленно напомнить себе, что у меня не было никакого мотива не то что убивать, даже просто желать зла Карине. На испуг берет! На всякий случай я подробно пересказала все сплетни про Карининого экс-благоверного и описала свою встречу с ним в автобусе.

Но оказалось, что дело вовсе не во мне: растрепа Надя сумела внушить составлявшей протокол дамочке дикую неприязнь. Эта дуреха путалась в показаниях, зачем-то рассказала про свой сон. Эх, не догадалась я с Надей о единой версии договориться!

Но в отношении бывшего супруга покойницы мы оказались единодушны. Брюнетка записала его имя, приблизительный адрес и отбыла. Тогда-то я впервые и услышала его фамилию: Шапиков. Неприятная фамилия. Понятно, почему Карина не стала менять свою.

Для большинства деревенских все происшедшее стало своего рода представлением, театром. Они толпились неподалеку, пока работала милиция. Ох, теперь им будет что обсудить! Надя испуганно сжималась под любопытными взглядами, а я начинала злиться.

Надежде пришлось пойти домой, а мне провожать ее. Я отправилась вместе с ней. Надька чувствовала себя совсем плохо, да и я тоже с ног валилась: обе мы не позавтракали, а вчера пили, и с утра такое…

Анна Федоровна напомнила мне саму себя двадцать лет назад. Она уже сочинила какую-то вполне литературную сказочку для Верочки: «Мама уехала далеко-далеко. Улетела на другую планету». Теперь она сидела на крыльце с видом монумента советским воинам-пограничникам. «Враг не пройдет», – читалось у нее на лице.

Я честно хотела остаться, спросила, чем могу помочь.

– Ничем, – коротко ответила Анна Федоровна. – Чем тут поможешь? Мы вдвоем прекрасно со всем справимся. Галине я уже позвонила. Ребенка возьму на себя, а Надя позаботится об остальном. Хватит ей по гостям бродить: беда пришла!

«По гостям» – это значит у меня бывать. Я искренне усомнилась, сможет ли Надя позаботиться хотя бы о себе самой, но предпочла промолчать.

– Надь, если что, звони, – шепнула я. – Хочешь, помогу тебе обед приготовить?

Она испуганно посмотрела на меня.

– Нет, не надо оставаться, – протянула она. – Мама не хочет. А суп я сама сварю.

Я вернулась домой. Антон принес бутылку водки, к нам присоединилась тетя Нюра, и мы помянули бедную Карину. Нет, я совсем не алкоголичка, но бывают в жизни моменты, когда просто по-другому не расслабишься. В данном случае для нас это было что-то вроде валерианки. Хотя второй день подряд… Эх, бедная моя печень!

Для подстраховки я прошла на кухню: в холодильнике оставался судок с котлетами, какая-то колбаса… Все лучше, чем ничего.

Мысли у меня мешались, я то вспоминала злобного подонка, с которым столкнулась месяц назад, то думала о том, что столик и впрямь оказался приносящим несчастье. Да и что можно ожидать от вещи, связанной с убийством?

Деревенские бабки под разными предлогами то и дело заглядывали к тете Нюре в надежде узнать что-нибудь новенькое. Я уже собиралась запереть дверь и калитку, когда пожаловала тетя Майя, то есть Майя Ивановна.

– Катюша, – заохала она с порога. – Это правда? Что же такое?

Странно, что она пришла ко мне, а не сразу к своей подруге. Тетя Майя робко присела на табуретку. Так и хотелось сказать: «на краешек табуретки», но это было невозможно при ее объемах.

– Кать, а уже известно, кто это ее?

– Нет, ничего не известно. Может, муж бывший, а может, кто другой.

– Кать, а как там Аня?

– Я ее только что видела… Вроде ничего.

– А можно мне к ней прийти? – Вид у тети Майи был совсем смущенный. – Как ты думаешь, ничего?

Я не поверила своим ушам: бывшая учительница спрашивает меня, бывшую свою ученицу, можно ли навестить свою подругу учительницу? Ничего не понимаю!

– Загляните к ней, – милостиво разрешила я. – Думаю, это будет нелишним.

Тетя Майя кивнула… потом снова спросила:

– Катенька, а как ты считаешь, Карина была хорошей девочкой?

Тут уж я не знала, что ответить.

* * *

Первое время я наивно полагала, что теперь Андрей вернется домой. Развод разводом, но при таких обстоятельствах нельзя бросать женщин в одиночестве. Однако этого не случилось. Он появился всего пару раз, помог разобрать Каринины вещи, что меня очень удивило: совсем не мужское занятие, и взял на себя организацию похорон, а вот это по-мужски. Прислал человека, который всем распорядился, заказал машину.

Я пришла к Шацким, чтобы помочь готовить стол для поминок. Какими бы скромными ни были похороны, а накормить людей надо. Решено было приготовить плов – современный вариант традиционной кутьи.

Надя позвонила бывшему супругу Карины, но тот не соизволил появиться.

Пришли две учительницы-подружки, зачем-то приехал Артем Сергеевич. Потом стали думать, кому ехать на кладбище. Галя занимала Верочку. Анне Федоровне нездоровилось. Майя Ивановна неуклюже топталась вокруг нее, выражая сочувствие. Надя дрожала и часто всхлипывала. Пришлось мне дать указания Галине, в какой последовательности и что класть в казан, а самой собираться сопровождать Надежду. Черный цвет очень шел Надежде. В простом платье и темной кружевной шали она выглядела точь-в-точь как дама со старинного портрета. Пусть она хоть десять раз дурочка, но кожа у нее потрясающая: бело-розовая, словно фарфоровая. Даже круги под глазами ее не портили, а лишь добавляли загадочной романтичности.

Крематорий, зал прощания, траурная музыка и все черное кругом. Гроб медленно уехал вниз. Надю трясло, как в лихорадке. Я даже испугалась, не заболела ли она. Но нет. Рука вроде не горячая, наоборот, пальцы как ледышки. Потом мы долго ожидали прах. Никто из Надиной семьи понятия не имел, где похоронены родственники Карины, и ее урну решено было поставить в колумбарии.

Вопреки моим ожиданиям, Андрей все же появился на похоронах. Он вошел в тот момент, когда гроб уже закрыли крышкой. Да, я мало что понимаю в человеческих отношениях, я не была замужем и мужиков у меня было не густо, но он та-ак посмотрел на Надю! Есть выражение: словно кот на сметану. Вот именно так и посмотрел. Иначе и не скажешь.

Его стараниями мы оказались избавлены от общения с кладбищенскими работниками, и вообще нам оставалось только стоять в сторонке и всхлипывать. Вернее, всхлипывала Надя. Андрей пробыл недолго и, сославшись на дела, уехал.

Мы тоже сели в машину и поехали домой. Как это удобно, когда есть шофер. Я хоть и вожу машину, но не решилась бы сесть за руль такой дорогой тачки, ну а про Надю и говорить нечего, она, по-моему, ничего не соображала.

Прямо у ворот у дома Шацких стоял приметный джип, который я уже привыкла видеть на стоянке перед магазином. Артем Сергеевич? Оказалось, он тоже приехал выразить соболезнования. Три подружки-учительницы сидели особняком. Во дворе Галя играла с Верочкой. Рядом с ней вертелась Ольга. Мне показалось, что она с интересом поглядывала вокруг, словно спрашивала: «А это не вы убили?»

В столовой нас ожидал накрытый стол и противная склизкая масса вместо плова. Галка перелила воды да еще и зачем-то перемешала содержимое казана. Получилась мерзость. В остальном на столе были полуфабрикаты и консервы. Ими и обошлись.

– Я посижу недолго, а потом могу Веру к себе забрать, – предложила я.

– Почему-то мне кажется, что тут все недолго продлится, – заметила Галя.

– Карина была очень целеустремленным человеком, – произнесла речь Анна Федоровна, – энергичным человеком. Она всегда точно знала, чего хочет, и умела добиваться своих целей.

«Не то что моя дочь» – так и слышалось за ее словами.

– Карина была деловой женщиной, – согласился Артем Сергеевич.

Вера недоуменно вертела головой, прислушиваясь к тостам и разговорам.

Извинившись, я отправилась на кухню и вытащила самую большую тарелку. Положив на нее побольше разнообразных лакомых кусочков, я подошла к Вере.

– Пойдем в беседку во двор, – предложила я. – Поиграем во что-нибудь. Маленького дракончика тебе приносили? – Я не решилась лишний раз упоминать Карину.

Вера отрицательно помотала головой. Н-да… Как же это Карина забыла?

– Точно не приносили? – растерянно уточнила я.

– Нет. Когда ты мне сделаешь розового? Ты обещала.

– Делаю, – кивнула я. – Делаю, стараюсь.

Минут через пятнадцать к нам присоединилась Галина.

– Скучно мне там сидеть, – объявила она. – Лучше с вами.

– Ну, собственно, повод невеселый… – не сдержалась я и осеклась.

Мы обе испуганно посмотрели на Веру. Не обращая на нас внимания, девочка прилаживала бантик на хвост игрушечной собаке.

– Галь, – шепотом спросила я. – А что теперь с ней-то будет?

Галя вздрогнула и посмотрела на сироту.

– Удочерим! – отрапортовала она. – Не бросим.

У нее все просто. Помнится, там где-то обретается биологический папаша. Вот это осложнение…

Вера подняла голову, и мы обе принялись что-то ворковать, словно оправдываясь перед ней за свою беседу.

Это были не те поминки, когда собираются друзья, когда близкие люди с любовью вспоминают усопшего. Здесь выражение «отдать последний долг» приобрело буквальный смысл, словно мы все были что-то должны и старались поскорее освободиться от своих обязательств. Я поймала себя на том, что ищу подходящий предлог, чтобы удалиться. Хотя причина у меня была: я на самом деле сильно устала.

– Попрощайся с Анной Федоровной, – попросила меня Галя. – Бабуля всегда очень обижается, если кто уходит, персонально с ней не простившись.

Я кивнула и зашла в дом. Мне не хотелось «тащить в дом грязь», и я принялась расшнуровывать туфли в прихожей. Туфли у меня удобные и смотрятся неплохо, хоть и не «гламурные», как сейчас говорят. То есть на низких каблуках и широкие. Ноги в них не устают. А вот Надя была на шпильках. Наверное, измаялась, бедняжка.

– Мне очень неудобно… – расслышала я голос Артема Сергеевича. – Но случилось так, что Карина взяла у меня одну вещь… Книгу. Небольшую тетрадку. Я бы не стал спрашивать, но вещь эта не совсем моя… Она очень важна для меня.

– Я не видела, – ответила Надя. Голос ее звучал тускло, равнодушно.

– Вы не разрешите мне самому посмотреть? – попросил антиквар.

– Пожалуйста, посмотрите, я вас провожу.

Они уже ушли, когда я вошла в зал. Я оглядела пустую комнату: на лакированных поверхностях начала скапливаться пыль. И точно: без Карины тут все вкривь и вкось пойдет.

Анна Федоровна и две ее старинные подружки-коллеги хозяйничали на кухне. Шуршали салфетками, позвякивали посудой.

– Я заглянула попрощаться, – громко объявила я. – Пойду уже, Анна Федоровна.

Татьяна Романовна зыркнула в мою сторону. Пришлось изобразить улыбку.

– И вам, Татьяна Романовна, до свидания. И вам, Майя Ивановна… – Мне оставалось только надеяться, что мой голос звучит не слишком елейно.

На лестнице послышались шаги: это спускались Надя и старый антиквар.

– Нет, нет. Не нашел… – бормотал антиквар.

– А какая она, брошюра? – поинтересовалась Надя.

– Да… знаете… В сером картонном переплете… Сборник стихов одна тысяча девятьсот десятого года издания.

Надя пожала плечами и пообещала, если найдет, обязательно сообщить.

Он церемонно поцеловал ей руку.

– Я сейчас уезжаю, – обратился антиквар к старушкам-учительницам. – Вы со мной?

– Благодарю, – поджала губы Татьяна Романовна. – Лучше переночую на даче.

– Может, у меня? – предложила Аннушка.

– Нет, спасибо, – отказалась ее коллега. – У меня тут свой угол есть.

– Ну, как знаешь, – пожала плечами Аннушка.

Мне показалось, что Анна Федоровна немного обиделась. Я бы тоже обиделась: есть роскошный дом с кучей свободных кроватей, а старинная подруга предпочитает у алкоголиков сараюху снимать.

– А ты, Майя? – Аннушка обернулась к другой своей приятельнице.

– И я поеду, Анечка, – ответила та. – У меня завтра с утра работа…

– Если вы устали, можете остаться… – начал Артем Сергеевич.

– Нет уж, нет уж, – запротестовала Майя Ивановна. – Я работу начала, надо закончить.

– Вам бы отдохнуть… – заметил Артем Сергеевич.

– Добрый вы, Артем Сергеевич, – заулыбалась Майя Ивановна. Она обернулась к подруге: – Вот видишь, Анечка, какой у меня работодатель хороший? Путевку даже предлагает в санаторий.

– Дорожу ценным работником, – мягко улыбнулся Артем Сергеевич, – почему бы вам не съездить на месяцок отдохнуть?

Я вышла за ними. Да, я не ошиблась: роскошный джип принадлежал антиквару. Именно в этом вместительном багажнике сюда и привезли злополучный столик.

Смерть всегда выбивает из колеи. Даже если умер не твой близкий, даже если ты уже привыкла к смертям… А тут еще и насильственная смерть.

Я сидела в садике и вспоминала, как неприязненно Карина отзывалась о своем муже. Передо мной лежали листы бумаги, из тех, что давным-давно, в прошлой жизни, еще когда Карина была жива, дала мне Галя. Тогда девушка с увлечением собирала всякую псевдоисторическую ерунду. Впрочем, довольно увлекательную ерунду.

Вздохнув, я снова погрузилась в чтение. Речь шла о Шарле-Луи, голландском посланнике, и белокуром офицере Жорже, непосредственном убийце Великого Поэта. Оказывается, это была романтичная любовная история, которая не могла не тронуть чувствительное сердце Галины.

Они познакомились в какой-то захудалой гостинице. Жорж лежал там больной, без средств, без лекарств, без ухода. Шарль-Луи проезжал мимо, и хозяин сообщил ему о молодом офицере, его соотечественнике. Шарль-Луи зашел его навестить и… влюбился. Ну да: он же был гомосексуалист! Он несколько дней просидел у постели больного, оплатил услуги врача. Потом предоставил ему свою карету для дальнейшего путешествия, всячески способствовал продвижению по службе… Аналогом брачных уз в этой любви послужило усыновление: Жорж стал его приемным сыном.

Ах, какие письма он ему писал! Какие подарки дарил! За мной бы так кто поухаживал! Нет, даже обидно, на самом деле! Чего этому Жоржу не хватало?

Шарль-Луи всеми силами пытался предотвратить дуэль: ведь она не сулила его любовнику ничего хорошего. Потерю места, опалу, да, в сущности, конец его военной карьеры в России.

Но они не расстались даже после дуэли. Даже несмотря на то, что Жорж женился и затем овдовел. Даже несмотря на то, что у Жоржа были дети… Мужчины любили друг друга до самой смерти Шарля-Луи. Интересно, а если бы он был женщиной, так же все было бы?

Чем больше я читала, тем больше убеждалась: все, что написано о Жорже, – тенденциозная ложь. Биографы не скупились на эпитеты: мерзавцы, извращенцы, подлецы… А почему подлецы? Просто молодому человеку захотелось нормальной гетеросексуальной любви. Стал ухаживать за замужней дамой? Так все ухаживают. Вон, сам Поэт скольким мужьям рога наставил! И ничего, даже в заслугу ему ставится.

Я поделилась своими соображениями с Володей, который наконец почтил меня своим присутствием.

– Вот и тетя Майя такого же мнения, – сообщил он.

– Да ну? – искренне удивилась я. – Надо же, столь прогрессивных взглядов не ожидала от старенькой учительницы.

– Так она ж известная яойщица! – рассмеялся он.

– Известная кто?

– Н-да… – протянул Владимир, досадуя на мою отсталость. – Ну если ты зайдешь в Интернет, на всякие там форумы, то сперва тебе покажется, что у нас в стране все сплошь голубые. Только на деле эти гомосексуалисты – добродетельные домохозяйки.

Я смотрела на молодого человека и ничего не понимала.

– Ну то, что они вообще не мужики, – объяснил он. – Это женщины, обычно старше тридцати лет, уставшие от мужей, детей, котлет и стирки, которые виртуально развлекаются, выдавая себя за мужиков-гомосексуалистов. Теперь поняла?

– И что, тетя Майя тоже?

– А то! – усмехнулся Володя. – Ее ник – Эдвин. Основной. А есть и другие. Я с ней так и познакомился – через Сеть. Она ж без компа и двух дней прожить не может.

Так вот почему Майя Ивановна в гостях не осталась, вот куда она торопилась, вернее, к чему! К компьютеру.

– А ты там как затесался? – с подозрением спросила я.

Гляди-ка, по каким сайтам шастает! Бусики носит. А Галка губу раскатала, увидев его.

Володя преданно посмотрел мне в глаза.

– Катя, клянусь! – Он картинно прижал руку к сердцу. – Что бы ни было там в моем прошлом, но я люблю девушек.

– Девушек? – уточнила я.

– Да, – кивнул он. – Особенно мне нравятся молоденькие стройные брюнетки.

– Ну и хорошо, – вздохнула я: Галка была именно такой. – А что за сайт, как ты назвал его? Яойный?

Володя включил свой ноутбук и вышел в Интернет. Я не считаю себя полной невеждой в этом вопросе, но такого количества порнографии, как на рекомендованном им сайте, я не встречала нигде. Он обгонял все известные мне эротические романы. Описания отличались изысканностью, а местами откровенной претенциозностью. Персонажи были сплошь красавцы, однако поклонницы Брюса Уиллиса были бы разочарованы: среди них я не нашла ни одного мускулистого типа. Только изнеженные эстеты с тонкими пальцами и безукоризненными манерами.

Все эти томные красавцы страдали (или наслаждались?) склонностью к садо-мазо и были не в ладу с орфографией и синтаксисом. Они страстно вздыхали друг по другу, овладевали друг другом то грубо, то нежно самыми разными способами.

«Пронзительно яркая картинка, на которой его запястья прикованы к грядушке кровати, на которой его щиколотки вздернуты вверх ремнями, на которой он беспомощно бьется под сильным телом насильника, на которой он жалобно стонет и смачно матерится, на которой его пронизывают электрические разряды оргазма».

Я слегка запуталась в обилии подлежащих и сказуемых. «Которая» – это кровать или сценка? Подумать над этим я не успела, так как взгляд выхватил следующую фразу: «Аккуратно пальцы ощупывают эрогенные зоны, отыскивая самые чувствительные точки, неспешно, как по ступенькам, спускаются вдоль позвоночника, вынуждая его трепетать всем телом».

Каков стиль! Особенно мне понравилось выражение «аккуратно пальцы…».

В промежутках между сношениями красавцы с удовольствием страдали, бились в истериках и рыдали то в подушку, то друг у друга на плече. Чувства свои они изливали охотно и выражались при этом крайне выспренно: «Меня мутило, выворачивало наизнанку от отчаяния, от омерзения к самому себе, от неизбывного одиночества. Кажется, я потерял сознание».

Сознание я не потеряла, но тошноту ощутила.

– Володенька, – взмолилась я, – что это за бред?

– Яой пышным цветом, – довольно хмыкнув, ответил он.

– Что? Что за слово ты все время произносишь?

– Видишь ли, – Володя принял вид лектора, объясняющего нерадивой ученице теорему Пифагора, – это такой жанр японской мультипликации и комиксов. Изображает он гомосексуальные отношения между мужчинами, но создается специально для женщин.

– А как такое может быть? – удивилась я.

– Очень просто, – покровительственным тоном ответил Володя, – японские психологи просчитали, что, глядя на экран, женщина испытывает подсознательную ревность к экранной героине. Так зачем же вам, девушкам, за свои же деньги в расстройство входить? Вот они девушек с экрана и убрали. Оставили красивых мальчиков, которые там друг за другом и…

– И что, – не поверила я, – Майя Ивановна тусуется на этом форуме?

Володя оторвался от работы, наклонился над ноутбуком, щелкнул мышкой, и передо мной раскрылась красочная картинка: анимационный красавец был довольно грубо вмонтирован в другое фото. Золоченая мебель, аляповатый фонтан с пухлыми дельфинчиками, многочисленные драпировки.

– Это ее апартаменты, – пояснил Володя, – а красавец – это, типа, она сама. Так ваша Майя Ивановна себя нарисовала.

Я всматривалась в точеные черты: ненатурально большие глаза, слишком тонкий нос, узкие губы, астеничная фигура – и мысленно сравнивала его с реальной тетей Майей: грузной отечной женщиной со славянским носом картошкой и заплывшими глазками.

– Ей бы в реале сбросить килограммов десять… – проговорила я.

– Не мешало бы, – кивнул Володя. – А то в супермаркетах проблемы возникают: между стеллажами продираться трудно. Ты почитай, почитай.

«Он не раздевал его полностью, просто расстегнул рубашку и, чуть позже, ширинку. Потом он взял юношу за руки и поднял их вверх, прижав к стене. Точно так, как некогда сделал это со своим первым любовником – темноволосым мальчиком из трущоб. Парень не сопротивлялся, не делал ни малейшей попытки вырваться. Не снимая перчаток, он коснулся его паха. Темные ресницы чуть дрогнули, губы раскрылись. Эдвин подавил желание поцеловать их. Он все делал так же, как много лет назад. Этот юноша казался выносливее, чем тот мальчик: он не стонал, только кусал губы и дышал все чаще и чаще. Когда он все же начал глухо вскрикивать, Эдвин внезапно выпустил его запястья. Вместо того чтобы вырваться, молодой человек качнулся вперед, почти упал на него и повис, обхватив за шею. Аристократ почувствовал, как острые зубы впились ему в плечо.

Но это не заставило его остановиться. Наоборот, он продолжил свои ласки, свободной рукой прижимая юношу к себе. Что-то горячее потекло по спине и по груди, пропитывая рубашку. «Как я объясню камердинеру эти укусы?» – Мысль мелькнула и погасла. Юноша застонал, еще глубже вонзив в его тело зубы. Теперь стало уже по-настоящему больно. Рука белокурого гиганта дрогнула, горячее хрупкое тело напряглось и тут же обмякло, челюсти разжались, Эдвин услышал стон удовлетворения. Он разжал объятья, предоставляя юноше свободу. Тот уже дал ему все, что мог, и был волен идти. Наверное, у парня подкашивались колени, так как он просто сполз на пол. Лицо его оказалось примерно на уровне бедер Эдвина. Но вместо того, чтобы попытаться куда-нибудь уползти, он поднял голову и посмотрел Эдвину в лицо, улыбнулся и дотронулся до молнии на его брюках…»

– Это что, тетя Майя писала? – выдохнула я.

– Именно так, – подтвердил Володя. – Удивлена?

– Не то слово! – призналась я.

– У нее такого много. Это ты попала на начало очередной любовной истории. Прежний уке Эдвина трагически погиб… Там что-то взорвалось…

– Уке?

С его помощью я довольно быстро разобралась в терминологии: какого партнера называют «сэмэ»? Того, который сверху. «Уке» – тот, что снизу.

Уке могли различаться: там встречались брюнеты, рыжие, шатены. Они имели право носить разные прически, быть выше или ниже ростом, обладать не совсем правильными чертами лица.

Зато сэмэ походили друг на друга, как родные братья: очень высокие, стройные, с длинными белокурыми волосами и тонкими пальцами. Эти пальцы могли быть очень ласковыми, одними своими прикосновениями они легко доводили партнеров до экстаза. Но в то же время они отличались и необыкновенной, нечеловеческой силой, с легкостью ломая стулья и кости врагов.

Их сексуальная мощь поражала. Поневоле я задумалась, как мне, однако, не везло на любовников: всем удавалось сделать это со мной ну раза два за вечер… ну в крайнем случае три – если отдохнут хорошо. А тут! Я сбилась со счету, пытаясь прикинуть, сколько же раз удовлетворил пресловутый Эдвин своего уке, причем так, что тот каждый раз извивался и стонал от удовольствия.

– Н-да… – протянула я. – Знаешь, никак не могла ожидать такого увлечения от бывшей учительницы.

Как все запущенно! Я вспомнила все прочитанные статьи, приплюсовала к ним странное хобби учительницы рисования и… И не смогла выстроить логическую цепочку.

Только нам показалось, что все более-менее налаживается, как случилось новое лихо. Надежда позвонила мне и шепотом сообщила, что вернулась следовательша. Голос у нее дрожал, и я поняла, что нужно спешить на подмогу.

Надя встретила меня у ворот. Красавица брюнетка сидела за садовым столиком в плетеном кресле. Сидела очень прямо, словно это было и не кресло вовсе, а табуретка. Я понятия не имела, какое звание она носила и какую должность занимала, для меня она была просто следовательшей – красивой стервой с поджатыми губами и ледяным голосом. Она объявила, что доблестные органы разыскали Шапикова Сергея Даниловича, бывшего супруга покойной Куляревой Карины Альбертовны, но у него алиби: пил с друзьями. А поэтому следствие прорабатывает другие версии, в частности касающиеся причастности всех… всех нас.

– Не могу точно сформулировать. – Брюнетка впервые улыбнулась. – Кем вам приходилась Кулярева? Приживалкой? Домработницей?

Сидевшая напротив нее Анна Федоровна вела себя достойно. Сказалась многолетняя привычка держаться перед классом. Бывшая учительница спокойно и внятно рассказала про неудачный брак Карины, про визиты ее мужа. Пообещала позаботиться о дочке-сиротке.

– Карина была близкой подругой моей дочери и моей ученицей. Она жила в нашем доме, помогала по хозяйству и ни в чем не нуждалась. Мы продолжаем воспитывать ее дочь.

– Формально опекуном Веры Куляревой является ее отец, – хладнокровно уточнила брюнетка, – так что вам придется с ним обо всем договориться и оформить документы. А это правда, что Андрей Петрович Шацкой собирался развестись с вашей дочерью?

Это был удар ниже пояса. Откуда она только это взяла? Аннушка вздрогнула, но выдержала и заговорила о Надиных неладах с мужем словно о чем-то незначительном.

– Люди иногда разводятся, такова жизнь. Какое это имеет отношение к смерти Карины?

Брюнетка повернулась к нам с Надеждой.

– Надо же, – произнесла она, обращаясь ко мне, – вы сами пожаловали. Так даже удобнее, я все равно собиралась потом к вам идти.

Я невольно поежилась под ее взглядом, и тут тяжелая створка ворот толкнула меня в спину. Это была Татьяна Романовна. Посмотрев в ее мрачное одутловатое лицо, я подумала, что надо ожидать чего-нибудь нехорошего, но тогда даже представить не могла, к чему приведет ее визит.

Увидев следовательшу, Романовна оттолкнула нас с Надей и заговорила. Говорила она так громко, что, наверное, слышно было даже на улице. Уж Ольга-то точно будет в курсе. По ее словам, Андрей собрался бросить Надежду и жениться на Карине. Потому что именно Карина последние годы вела дом, а Надя – никчемная бездельница и ее эксплуататор. Она догадывалась, что Андрей уходит от нее к Карине, и люто ненавидела несчастную.

– Танечка, что ты говоришь? – изумилась Анна Федоровна. – Разве Надя кого ненавидела?

– А то ты сама не знаешь! – сверкнула глазами Татьяна Романовна. – Это ты ее убила! – заявила она. – Тебе же не в первый раз!

Она взглянула на Надю с такой злобой, что мне стало страшно. Надя буквально повисла у меня на плече.

– Сыночка моего из окна вытолкнула, а теперь вот ее…

– Таня! – почти выкрикнула Анна Федоровна. – Юра сам упал.

– Не-ет, – зловеще протянула Татьяна Романовна. – Не сам. Я специально выясняла: Надька твоя доску протирала. У нее тогда тряпка в руках была, – она обернулась ко мне, – вот, эта мне сказала. А у Юрочки на костюмчике пятно от мела осталось…

От неожиданности я потеряла дар речи и только бестолково мотала головой: ничего такого я не говорила! Татьяна Романовна чуть наклонилась к Наде. Сейчас она выглядела особенно грузной, просто огромной. Прошептала одними губами:

– Ведь это ты вытолкнула его, девонька?

Надя сжалась. Она на самом деле показалась «девонькой» – маленькой девочкой, школьницей.

– Нет, – забормотала она. – Нет, не я. Честное слово, не я…

– Он любил тебя, не знал, как сказать, за косички дергал… А ты его столкнула… – прохрипела Татьяна Романовна. – А пятно на пиджачке его тебя и выдало. В милиции меня тогда слушать не стали. Но я знала все эти годы. Знала…

Надя закричала. Лицо ее исказилось от ужаса. А Татьяна Романовна продолжала смотреть на нее, словно кролик на удава, даже не моргала…

– Прекратите! – услышала я свой собственный голос. – Оставьте ее!

Анна Федоровна пила валокордин. Я не поняла, как и когда здесь появилась Майя Ивановна. Наверное, пришла следом в надежде остановить подружку. Теперь она тщетно пыталась всех успокоить. Татьяна Романовна настаивала на своих обвинениях, следовательша выглядела очень заинтересованной и что-то быстро записывала.

– Танечка, – твердила тетя Майя, – да ты наверняка что-то не так поняла…

– Я все так поняла, правильно, – отталкивала ее Романовна. – Тебе покойница Карина что передать велела? Что «все было так, как я думала»! Вот оно!

– Да она что-то напутала…

– Нет, она все видела!

Галка поохала-поохала, а потом схватила Верочку и утащила куда-то – и правильно сделала! Надя всхлипывала у меня на плече. Я уволокла ее в дом.

– Я его не сталкивала… Нет… – твердила она.

Я молчала. А что было ответить, если я и сама сначала подумала… Внезапно она отстранилась.

– Ты не веришь, – догадалась она, – ты тоже думаешь…

Почему-то мне стало стыдно, и, чтобы расставить все точки над i, я спросила:

– Ну а как все было?

– Я на самом деле хотела его убить, – заговорила Надя. – Как она мило выразилась: за косички дергал! Нет, он меня попросту избивал! Бил по голове, щипался до синяков… Придурок!

Даже сейчас, спустя столько лет, она не могла простить того погибшего парня. А я смогла бы? Если бы меня вот так же били? Нет, наверное.

– Знаешь, как больно было, – продолжала Надя, – у меня мигрень не проходила вообще. Я маме жаловалась, а она каждый раз: «Ты должна сама уметь решать такие проблемы!» Педагогиня! А тут мы остались одни в классе. Окна открыты. И на самом деле думала: вот вытолкнуть бы его наружу… Подох бы, гад!

– Не ругайся, он же умер, – напомнила я.

– Умер, – со злобой проговорила Надя. – Даже своей смертью он мне нагадил. Он начал приставать ко мне, я его оттолкнула. Да, этой самой тряпкой. Заорала что-то обидное. Он сдуру и залез на подоконник. Заявил, что сейчас выбросится из-за любви ко мне… Так и сказал, козел! А потом на самом деле упал. – Она истерично хихикнула. – Прямо так взял и упал. Наверное, слишком в роль вошел и потерял равновесие.

Надя снова нервно засмеялась.

– Я к окну кинулась, а тут как раз Карина вбежала. Я ей говорю: «Юрка упал». А она мне: «Ты столкнула?» И улыбнулась так подленько. Я ей ответить не успела, как ты входишь. Я думала, она так просто ляпнула… А она потом моей маме заявила, что видела, будто это я его…

Надя расхохоталась. У нее начиналась настоящая истерика.

– И знаешь что? Мама ей поверила. Не мне, а ей! Этой сучке! Потому она и занималась с ней бесплатно. Потому и вытягивала эту бестолочь на хороший аттестат… – Надя зарыдала.

Я прижала ее к себе. Значит, я верно подозревала, хотя и не думала, что все настолько плохо.

– А потом Татьяна Романовна… – начала я.

Надя, рыдая, кивнула в ответ:

– Да, вернулась и стала вынюхивать…

– Но прошло двадцать лет… Почему сейчас?

– Так матери все равно, сколько лет прошло, – вздохнула Надя. – Теперь я ее понимаю. Карина из меня деньги тянула. Особенно последнее время. У нее вон, все не сложилось… Не помог аттестатик. – Надежда шмыгнула носом и по-детски вытерла его рукавом.

– И потому ты ее?.. – неуверенно произнесла я.

Надя отшатнулась.

– Не я! – завопила она. – Ну почему вы все… Ну что это за кошмар?! Что я такого сделала? Не я! Не я! Не я! – Продолжая выкрикивать эту фразу, она забилась в судорогах.

Я попыталась обхватить ее, успокоить. Ничего не получилось. Надя что-то кричала, на губах у нее показалась пена. Я кинулась за помощью.

В гостиной, где совсем недавно принимали гостей, проходил допрос. Татьяна Романовна стояла на своем. По ее словам, Надежда была убийцей-рецидивисткой со стажем. Некогда, еще в школе, она столкнула в окно ее сына, потому что ей досаждали его ухаживания.

– Невинный мальчик. Юрочка… – всхлипывала она. – А эта… эта дрянь… Карина о том убийстве знала, она долго молчала, Надежда ей платила, а той, бедняжке, некуда было деться: дитя малое на руках. Я с ней пыталась поговорить об этом, она сразу прямо ничего не сказала, а потом через Майю передала, что я права была. И, видимо, Андрею обо всем рассказала, вот он с Надей и решил развестись, а на Карине жениться. Ну а эта сука…

Она не стеснялась в выражениях. Майя Ивановна тоже была здесь. Она сидела, забившись в угол, съежившись, насколько позволяла ее полнота, и не произносила ни слова. Анна Федоровна, бледная и спокойная, сидела на стуле, выпрямив спину.

– Моя дочь не способна на убийство, – заявила она. – Да, Юрий погиб в результате несчастного случая. Он сам нарушил правила поведения в классе. Я знаю, что у покойной Карины Куляревой уже тогда родилась нелепая идея о причастности к этому моей дочери. Я занималась с ней, чтобы девочка не распространяла этот дурацкий слух дальше. Но я никогда и в мыслях не держала, что это может быть правдой. И я утверждаю, что Надя не убивала Карину. Всем известно, что у той был муж-садист. Слышать не хочу про его алиби. Его и ищите. Он неоднократно приезжал сюда.

– Да, – подтвердила я, – сама с ним сталкивалась. Там Наде плохо, дайте что-нибудь сердечное. Где у вас аптечка?

Анна Федоровна вышла к дочери. Следовательша ее не удерживала. А мне снова пришлось отвечать на вопросы. Быстро выяснилось, что мы из одного класса, и она спросила меня про Юру. Мне пришлось описать всю ту давнюю сцену и подтвердить, что Надя в тот момент стояла метрах в полутора от окна.

– Тряпка была у нее в руках?

– Не помню, – солгала я.

Следовательша усмехнулась: двадцать лет прошло, а убийство Карины Куляревой случилось совсем недавно.

Майя Ивановна в углу тихо охнула. Следовательша бросила на нее холодный взгляд, но промолчала. Потом пришлось рассказывать, что Надя несколько дней жила у меня и что утром того дня, когда произошло убийство Карины, она ходила домой. Во сколько встала и вышла – я не знала.

– Кто-нибудь еще мог видеть, как она выходила из дома?

– Не знаю… Может, соседка?

– Ваш дом расположен совсем близко от места, где произошло убийство?

– Да… Недалеко. Но там надо пройти через соседский участок, – поспешила добавить я.

– Это так сложно сделать незаметно?

– Ну не знаю… Ведь мимо окон проходишь.

Надю арестовали. Тетя Нюра ее не видела, Антон ее не видел, а значит, сопоставить время Надиного выхода из дома и время убийства было невозможно. Мотив: муж собрался развестись с подозреваемой и жениться на жертве. Возможность: могла незамеченной выйти из дома и дойти до места преступления. Теоретически, при условии, что я спала как убитая. А именно так и было: мы выпили накануне, а алкоголь действует на меня как снотворное.

Заверения, что у Нади просто не хватило бы физических сил на такое преступление, следствие в расчет не приняло: Карину несколько раз ударили по лицу, каким-то тупым предметом. Камнем?.. Удар в висок оказался смертельным. Особой силы для этого не нужно было.

К тому же выискался и дополнительный мотив: Надя не любила Карину. И было за что: Карина шантажировала ее несколько лет, вымогая деньги, угрожая рассказать мужу про несчастный случай в школе, выставив его в виде убийства. Доказательств у нее не было. Да и потом срок давности. Но… клевещи, клевещи, что-нибудь да останется.

А еще этот дурацкий сон. Про призраков. Может, Надя нарочно все придумала, чтобы именно я обнаружила труп? Но это глупо! Жутко глупо! Шито белыми нитками. Просто детский какой-то выверт. Надя, конечно, умом не блещет, но ведь и не слабоумная же!

Свершив акт возмездия, Татьяна Романовна гордо удалилась. Аннушке стало плохо. Тетя Майя померила ей давление и принялась пичкать таблетками.

– Я не понимаю… Не понимаю… – твердила Аннушка. – Как она могла столько лет молчать? Почему со мной не поговорила?

Майя Ивановна виновато сжималась и поддакивала:

– Она и мне ничего не говорила… Анечка, я уверена, все прояснится. Таня просто больной человек.

– Что ты ей передала? – восклицала Аннушка.

– Да я не знала, что это значит, – оправдывалась тетя Майя. – Я Карину случайно встретила, ну совсем перед тем, как ей… ну как ее… А она мне говорит: «Вы Татьяне Романовне передайте, что все было именно так, как она думала!» Я сначала не поняла… Я и потом не поняла, о чем это она. Я даже забыла, а сегодня вспомнила… Ну разве я могла подумать? Зачем я только сказала? Господи, лучше бы я молчала!

– Я ее простить не смогу! – повторяла Анна Федоровна. – Надя невиновна, я знаю.

И я была с ней согласна. Надька глупенькая, Надька слабая и безвольная, такие не убивают. Она сама жертва. По жизни. Посмотреть хотя бы на ее мужа, Андрея: другая бы с ним не ужилась.

* * *

Вернулась я домой, когда уже темнело. Меня качало. Спасибо тете Нюре: пригласила меня к себе и чем-то покормила. Я ела, даже не чувствуя вкуса. Может, она сделала это ради того, чтоб узнать свежие сплетни, но мне было все равно.

Узнав, что Надю арестовали, тетя Нюра ахнула:

– Ну теперь посадят! Точно посадят! Закон, он что дышло…

Это была деревенская точка зрения, но я ее хорошо понимала.

Хороший адвокат в два счета отмазал бы Надежду, но что-то я сомневалась, что Андрей на него расщедрится. А так – мотив есть, возможность – тоже. Но я не могла представить, чтобы Надя вот так ударила человека… Хотя… Если сильно разозлиться?

Галка прибежала ко мне вечером. Вернее, не прибежала – приехала. От ее дома до моего, с учетом всех поворотов, наберется около километра. Девушки из приличных семей на такие расстояния пешком не ходят.

– Кать! – закричала она от калитки. – Я номер твоего сотового не знаю, позвонить не могла. Слушай: папа не на Карине хотел жениться…

– Нет? – Сообразив, что это может значить, я выскочила во двор.

– Именно, – повторила Галя. – Совсем на другой женщине. Он мне сам сказал.

– Значит, у Нади не было мотива! – заключила я.

– Не было! – воскликнула Галя. – Только Анна Федоровна в таком состоянии, что не может мне указать никаких координат той бабы, что Надю забрала. А ей позвонить надо и это сказать.

– А Андрей подтвердит? Ну, твой папа?

– Конечно! – Галя явно удивилась моему вопросу. – Почему же нет?

Мне пришлось поехать с ней и помочь отыскать копию протокола. Тут я порадовалась ее «колесам»: переться туда и обратно было бы утомительно.

Дома у них было тихо и как-то пусто. Верочка искренне обрадовалась нашему приходу.

– Где бабушка? – спросила Галя.

– Бабушка устала и легла, – ответил ребенок. – А где мой двакон?

– Скоро будет тебе дракон. Шью, уже шкурку ему раскроила, – пообещала я.

Надо бы побыстрее закончить, порадовать бедную девочку.

– Я поеду туда не одна. С Володей, – сообщила Галя.

– Он обещал тебе помочь?

Она растерянно захлопала ресницами.

– Ну вообще-то я его еще не просила… Неужели ты думаешь, откажет?

Я не удержалась от насмешливой улыбки: девушке кажется, что весь мир готов пасть к ее ногам.

– Ты спроси у него, – посоветовала я. – Вдруг он будет занят.

Галя недоуменно хмыкнула. Мысль об отказе явно не приходила ей в голову.

– А с удочерением что-нибудь прояснится? – спросила я.

– А что? Удочерим, и все.

– Так у ребенка же отец есть. С ним надо договариваться, – напомнила я.

Галка посмотрела на меня и чуть не пропустила поворот. Ну точно, как с Луны свалилась!

– А я об этом и не подумала! Он наверняка денег попросит. Надо папу подключить.

– Как же! Он ведь решил на молодой жениться. Ты уверена, что ему Вера нужна?

Галя растерянно взглянула на меня. Мы уже подъехали, она достала пульт управления воротами, что-то там нажала, и створки сами разъехались в стороны.

– А как же быть?

– Не знаю. Но поговорить с папашей нужно. Ты адрес его знаешь?

Она кивнула, мол, у Карины был в телефонной книжке записан.

Уже лучше! И дело не только в бедной девочке, а в алиби этого типа. Заодно и его проверим.

– Только вы там рассчитайтесь, кто будет усыновлять. Это ведь непростой процесс.

– Я с папой договорюсь! – заверила меня Галя. – Он мне ни в чем не отказывает.

Смешной она еще ребенок! «Ни в чем не отказывает!» Говорит так, словно удочерить ребенка – это то же самое, что купить новую игрушку.

Потом Галя отвезла меня назад. Смеркалось, и кроны лиственниц причудливо вырисовывались на фоне опалового неба. Тихий спокойный вечер, когда хорошо пить чай на природе и читать книги. Но мне было не до этого. Я чувствовала себя выжатой как лимон, а в голову лезли назойливые, приставучие мысли.

Надя не может быть виновна: она жертва, не убийца. Мотива нет, это хорошо, будем надеяться, что ее выпустят. Но кто же тогда? Почему милиция так быстро сняла подозрения с того пропитого типа? Ведь этот Шапиков просто персонаж из старого советского детектива.

Я вспоминала все произошедшее за последние дни.

Надя с мужем купили дом в деревне и хотели жить в нем долго и счастливо. Она гуляла по деревне, знакомилась с местными жителями, записалась в библиотеку и скупала старинную мебель. Еще несколько дней назад все казалось безоблачным. Надя выглядела счастливой… Почти совсем счастливой. Она смущалась, только если речь заходила о Карине. Так, небольшая тучка, портившая великолепный пейзаж.

Потом была вечеринка и находка странного письма. С него все началось!

Надежда была права. Именно тогда ее мирок стал рушиться. Ушел Андрей, а потом гибель Карины. Расстроилась ли тогда Надя? Пожалуй, нет. Никто не расстроился. Удивление, шок, ужас – но никто по ней не горевал. Даже на поминках больше молчали, дочку жалели, но не саму Карину.

А потом стало еще хуже. И дело не только в аресте Нади, вся ситуация обернулась сущим кошмаром. Была благополучная семья, старинные подруги-учительницы, две школьные подружки, живущие почти как сестры… И вдруг вся эта идиллия рассыпалась как карточный домик. Лицо Татьяны Романовны, бросающей свои обвинения, до сих пор стояло у меня перед глазами.

Я пыталась убедить себя, что хуже быть не может, ситуация достигла апогея. И теперь все постепенно выправится. Завтра Галя объяснит, что мотива у Нади нет, и ту выпустят. А потом все выяснится. Разберется в этом деле наша доблестная милиция… Но уверенности не было.

Карина двадцать лет шантажировала Надю, Романовна двадцать лет Надю ненавидела… И вот в одночасье все вышло наружу. Какие еще сюрпризы нас ожидают? Может, стоит с Романовной поговорить?

* * *

Участок Людки-алкашки резко контрастировал с ее домом. Ветхое строение окружали грядки: ровные, ухоженные. Картошка, горох, лук, морковка, свеколка… Это то, что я смогла опознать. На самом деле овощей там было больше. Дорожки между ними такие узкие, что я едва смогла протиснуться. Оно и понятно: на грядках росла закуска.

Зато сам дом выглядел просто ужасно: почерневший, покосившийся. У крыльца – мешок с пустыми бутылками. Хозяйка восседала на ступеньках, расставив распухшие, изуродованные болезнью ноги.

В стороне притулились три сарайчика. Самые обычные сараюшки, в таких моя бабушка хранила садовый инвентарь. Только у этих были выкрашены оконные рамы, и на них болтались беленькие занавесочки. Наверное, это должно было придать халупам жилой вид.

– Добрый день! Мне нужна ваша жиличка, пожилая женщина. Ее Татьяной Романовной зовут.

– Нет ее, – буркнула в ответ владелица дома. – Съехала она, в городе теперь.

Если честно, я не удивилась. Ожидала чего-то подобного.

– Спасибо, – повернулась я, чтобы уйти.

– Эй, девушка, – закричала хозяйка, – а вам что, дачка нужна?

– Нет, – я прибавила шаг, – дача мне не нужна, благодарствую.

Не вышло так не вышло. Без меня разберутся!

Увы, Галя обманулась в своих надеждах: Надю сразу не отпустили. По ее словам, папа, то есть Андрей, звонил и говорил с той стервозной брюнеткой, оказавшейся майором милиции. Она его выслушала и ответила, что важны не его реальные отношения с женщинами, а то, как воспринимала ситуацию его супруга. А Надя неоднократно говорила о том, что ревнует мужа к Карине. К тому же выискался еще один мотив: Вера! Следовательша оказалась в курсе плохих отношений Нади с подружкой-приживалкой, в курсе их последней ссоры и того, что Надежда терпела Карину частично из-за ее дочери.

К хорошим новостям можно было отнести только то, что Андрей нанял адвоката и заверил дочь, что все будет хорошо.

– А вернуться в семью он не хочет? – поинтересовалась я.

– Нет. – Галя отрицательно покачала головой. – Обещал с невестой познакомить. Только все чего-то тянет.

Заезжать ко мне вошло у нее уже в привычку. Галя так и не смогла смириться со сладким кагором и потягивала просто холодный чай с чабрецом и мятой. Этими травками снабдила меня Варвара Федоровна, свои щипать было еще рано: только-только прижились.

– Надо же, как следователь зацепилась за эту ревность! В ее интерпретации Надежда прямо Кармен. Ерунда полная. Откуда она вообще об этом узнала? Надя тебе говорила, что ревнует? – спросила Галина.

Я кивнула.

– А ты кому-нибудь передавала?

Нетушки! Я тут ни при чем!

Анна Федоровна рванулась спасать дочь. Галя отвезти ее не смогла: она работала и оповещать начальство о причинах прогула не хотела. Анна Федоровна решила ехать автобусом. Одну ее отпускать было опасно, и мне пришлось поехать в качестве сопровождения. Иногда я задумываюсь: люди меня вообще как женщину воспринимают? Или только как мужика в юбке? Похоже, именно так.

В здание нас не пустили. Анна Федоровна наотрез отказалась уходить, решив подкараулить следовательшу у входа. Прождали мы около часа, вот она показалась, и Анна Федоровна кинулась к ней. Узнав ее, брюнетка слегка отшатнулась, недовольно свела брови:

– Я не стану с вами разговаривать! Я все сказала вашему адвокату.

Ага! Значит, Андрей не обманул.

– Но она моя дочь, вы должны понять…

Сколько раз, должно быть, следователь слышала подобное!

Анна Федоровна сильно волновалась. Лицо ее раскраснелось. Давление, наверное, подскочило. Но на красивую брюнетку это не действовало, она оставалась все такой же бледной и спокойной. Глядя на нее, я вспомнила строчку Довлатова: «Расстегиваю я на гражданине майоре китель…» Именно так! Не женщина, а гражданин майор.

– Надя ни в чем не виновна…

– Она подписала признание.

Анна Федоровна только охнула в ответ. Следователь выглядела суровой и непреклонной. Мягко, но властно она отстранила пожилую женщину и зашагала к автобусной остановке. Аннушка остановилась и вдруг стала медленно оседать. Я кинулась к ней. Я далеко не слабая женщина, но и моя старая учительница – дама довольно крупная. К тому же ухватила я ее не самым удобным образом.

– Помогите! Я одна не удержу.

Следовательша обернулась. Выражение ее лица изменилось, и она кинулась ко мне. Кинулась не мешкая, чуть не споткнулась, подхватила Аннушку под локоть.

– Надя не убивала… Не могла убить. Как вы не понимаете?

– У нее есть мотив, и даже не один. Она ведь очень привязана к дочери Куляревой, Вере? Она поссорилась с Кариной, та хотела уйти, ваша дочь не захотела терять Веру…

– Надя, она такая инфантильная… Ей невыносимо в тех условиях, – причитала Анна Федоровна. – Нет… нет…

– Значит, пора повзрослеть! – Мне показалось, что голос красотки в погонах утратил былую уверенность. А может, это из-за того, что ей было тяжело тащить на себе старуху? – Повторяю: ваша дочь призналась.

– Она не могла!

– Вы – мать, вы пристрастны. – Следовательша повторяла заученные фразы. – И вообще нам удобнее работать, если подследственный находится в изоляторе. А насчет условий… СИЗО и не должно быть приятным местом. По определению.

Вдвоем мы доволокли Анну Федоровну до скамейки и усадили.

– У вас какая-то средневековая психология! Может, еще и пытки узаконим? Для взросления. Насколько удобнее работать станет.

– А это, конечно, не средневековая психология – считать, что во всем виноват мент поганый… – Брюнетка тяжело дышала, маска спокойствия слетела с ее лица.

– Я таких выражений не употребляла, – опешила Анна Федоровна.

Мне показалось, что гражданин майор немного смутилась. По крайней мере впервые ее красивое лицо утратило уверенное выражение. Надо сказать, что ее это ничуть не испортило, наоборот – женственности прибавилось.

– Да. Вы не употребляли. Другие употребляют. – Следовательша сбавила тон. – И скажите: при чем тут сразу пытки?

– При том, что СИЗО – для нормального человека пытка.

– Ну, в основном там сидят те, кто сам туда докатился. Это не санаторий.

Анна Федоровна зарыдала, твердя, что не верит, будто это Надя виновата.

– Я не верю, что это Надя! – твердила она.

– Послушайте, – проговорила следовательша. – Я терпеть не могу, когда на меня оказывают психологическое давление. Не в моих правилах идти на поводу… – Голос ее сорвался. – Да не волнуйтесь вы так! Дело еще не закрыто! Я же работаю…

– Надя там не выдержит… – твердила Анна Федоровна.

– Успокойтесь. – Брюнетка сделала глубокий вдох. – Я не хотела этого, но… Она выйдет под подписку о невыезде.

– Выйдет? – встрепенулась Анна Федоровна.

– Да, выйдет, – заверила ее майор милиции. – Документы подготовлю – и выйдет. Я вам обещаю.

Я с удивлением посмотрела на нее: сейчас следователь не выглядела ни бесстрастной, ни спокойной. Обычная молодая женщина, красивая, женственная, расстроенная.

– Вы довезете ее до дома? – обратилась она ко мне. – Может, «скорую» вызвать?

– Я такси сейчас возьму, – пообещала я. – Скажите, а с вами можно связаться? Ну, если вдруг что?

– Если вдруг что? – В голосе следовательши зазвучали металлические нотки.

– Если вдруг какая новая информация, – смиренно объяснила я.

– Если вдруг какая новая информация… – Она сделала паузу. – То мой служебный номер есть в вашем экземпляре протокола. – Она огляделась по сторонам и, кого-то заметив, крикнула: – Паша! Подойди сюда.

К нам приблизился тот самый седоватый мужик, которого я заметила еще в день убийства.

– Чего случилось? Добрый день.

– Пашенька, поймай такси, – попросила следовательша. – Тут человеку плохо, а я спешу. – Она обернулась ко мне: – Павел Андреевич виртуозно такси ловит.

Она не обманула: Надю выпустили на следующий день. Угадайте, кто поехал ее встречать? Ну конечно, я. Впрочем, больше и некому было. Анна Федоровна слегла с сердечным приступом. Гале пришлось взять неделю отпуска, чтобы ухаживать за ней. Андрей прислал машину, но сам не появился.

Надя сильно похудела. Я разглядела на ее лице морщины. Она не то чтобы подурнела, просто перестала выглядеть девушкой. Может быть, из-за мрачного выражения лица.

– Надька, – я постаралась, чтобы мой голос звучал как можно убедительнее, – все будет хорошо. Я говорила со следовательшей. Она баба строгая, но вроде вменяемая.

– Она меня посадит… – глухо проговорила Надя.

– Мы тебя отобьем… – заверила я.

Надя покачала головой и вдруг выдала:

– Это я убила!

– Да ты что?!!

Я обомлела. Неужели это правда?

– Я хотела, чтоб она умерла, – продолжала Надежда. – Я желала ей смерти, так все и случилось.

– Тьфу ты, черт! – У меня отлегло от сердца. – А я было подумала…

– Нет. – Глаза Нади снова сделались круглыми и беспомощными. – Ты не подумай… Но ведь она меня мучила так долго!

– Мучила? Как мучила?

– Давным-давно. Еще в школе. Она все твердила, что это я столкнула Юру… А это правда не я! Он сам упал.

– Верю, верю. – Я погладила ее по плечу. – Ты же стояла в полутора метрах. Это слишком далеко, чтобы столкнуть. Ведь я почти сразу вошла.

– Вот именно! – просияла Надя. – Ты свидетельница. А она все твердила свое.

– Подожди… – прервала я ее излияния, – но зачем тогда ты снова взяла ее в свой дом?

Надя задрожала:

– А все так вышло… Я ехала в крайнем ряду, поворот искала. И вижу, Карина идет с коляской, ее мужик на «вольво» бампером толкнул, а потом выехал мне поперек дороги. А я на Карину засмотрелась и не успела затормозить. В него врезалась. Нет, не насмерть. И виноват был он сам: у меня главная дорога… Милиция так и сказала. Да только Карина опять начала твердить, что это она мне помогла. А вот если бы не она… – Надежда зарыдала.

– Ну и стерва была эта Карина! – вырвалось у меня.

Да, я хорошо помню, что про покойников либо хорошо, либо ничего, но тут я больше не могла сдерживаться. Повезло Надежде, как покойнику! Я вспомнила, как еще девочкой она сжималась под карающим перстом Анны Федоровны. «Ты виновата!» – патетическим тоном заявляла педагогиня из-за самого незначительного проступка дочери. А Карина нащупала ее слабое место и принялась давить.

– Ты мне вот что скажи, – сурово произнесла я. – На фига ты следовательше про свой дурацкий сон рассказывала? Что это еще за детские штучки?

Надя вся подобралась.

– А если б я ей про призраков сказала, лучше бы было?

– Тогда бы тебя на освидетельствование отправили, – заключила я.

– На какое освидетельствование?

– Психиатрическое! Ты и вправду идиотка! – не выдержала я.

На глазах у Нади выступили слезы.

– Все так говорят. Но я их на самом деле видела! И в ту ночь тоже! Может, я сумасшедшая?

– Ты туда ходила ночью?!

– Нет. Ты сразу уснула. А я никак не могла. Во двор вышла… Потом испугалась, вернулась, задремала… сон увидела… Больше не уснула. Утром к себе пошла…

С моего участка никакой лестницы не видно. Видать, у Нади и вправду с головой не в порядке.

– А еще знаешь, что мне следователь посоветовала? – вдруг сказала Надя. – Чтоб я адвоката меняла.

– Адвоката? – Я насторожилась. – Но Андрей ведь утверждал, что адвокат дорогой и опытный?

– Угу, утверждал, – кивнула Надя. – А она говорит: «Меняй».

В доме Нади меня явно принимали за «Скорую помощь». У Анны Федоровны случился гипертонический криз, и Галя обратилась ко мне, не знаю ли я, как сюда вызвать врача. Я не знала, но довольно быстро выяснила все это через тетю Нюру. Вскоре уже два поселковых эскулапа колдовали над старенькой учительницей. Ей-богу, мне с каждой минутой становилось ее все больше и больше жалко. Да, не любила я школьный курс литературы, не нравилась мне ее манера декламировать стихи, но таких несчастий я Анне Федоровне не желала.

Аннушка лежала, откинувшись на подушки, бледная, отечная. Лицо ее осунулось, казалось, она даже похудела от переживаний.

Врачи мне понравились. Они действовали быстро и уверенно, не клянчили денег и даже удивились, когда Галя сунула им пятисотрублевую бумажку.

– Состояние средней тяжести, – отрапортовал один из врачей. – Но учитывая возраст… В общем, вам надо быть готовыми ко всему. Назначения я сейчас сделаю.

«Скорая» уехала, сделав Анне Федоровне два укола, после которых она уснула. Мы спустились в гостиную.

– Галь, – вспомнила я, – а можно я ваш столик сфотографирую?

– Зачем? – насторожилась она.

– Меня местная библиотекарша просила. Для выставки.

Она нахмурилась и после какой-то странной паузы сказала:

– Не думаю, что это хорошая идея. В свете последних событий не стоит привлекать к нам внимание. А чего Варвара сама не спросит?

– А вы с ней знакомы?

– Конечно, мы даже ей кой-какие книжки подарили.

– Ну, может, стесняется, – предположила я.

– Ты подожди… – Галя отправилась в верхние комнаты и скоро вернулась с книгой в руке. – Карина брала. Вернуть не успела. Отнесешь?

Я пообещала, что отнесу обязательно.

Тогда, в ночь смерти, Карина читала книгу с библиотечным штампом. И Варя уверенно назвала ее фамилию – Кулярева. Значит, Карина тоже заходила в библиотеку, была туда записана… Значит… А что это значит?

Зря мы боялись вызовов в милицию и повесток: Бобрыкина с Пашей заявились в нашу деревню самолично. Невесть из какого источника они разузнали всю историю с письмом, причем пребывали в полной уверенности, что письмо подлинное.

– Откуда они могли узнать про письмо? – шепотом спросила меня Галина.

– От Ольги, – убежденно заявила я.

– А она-то тут при чем?

– Она мне сама сказала, что около вашего забора подслушивает. Наверняка ментам позвонила и все растрезвонила.

Мы ткнули следовательше под нос справку, выданную нам врачами «скорой помощи»: Анна Федоровна больна и ни на какие вопросы отвечать не может. Не пустив «сладкую парочку» наверх, мы втроем сами пересказали всю историю.

– Что за письмо? – спросила Бобрыкина.

– Недели три назад мы вскрыли тайник в старинном столике, приобретенном Надеждой Шацкой, – объяснила я. – А там оказалось письмо… – Я замялась. – Довольно неординарного содержания.

– Карта, где зарыт клад? – Павел явно ехидничал.

– Нет, – огрызнулась я. – Объяснение в любви. Одного мужчины… другому.

– Другому? Или другой? – Красавица следовательша приподняла одну бровь.

Я сладко улыбнулась и для непонятливых объяснила:

– Именно: одного мужчины – другому мужчине. Между ними была дуэль, и один убил другого. Вот так.

– А где это письмо сейчас?

– Не знаю, – честно призналась я. – Анна Федоровна, мать Нади Шацкой, сказала, что уничтожила его. Я не уверена, что это правда. Но копия текста у меня есть.

– Откуда? – Паша явно не привык много говорить.

– Я сделала, – призналась Галя.

– Мама убеждена, что это подделка, – вставила Надя.

– У нас есть заключение эксперта, – сообщила следователь, – что это вполне может быть подлинник. В таком случае документ представляет собой большую материальную ценность и вполне может служить мотивом для убийства. Покажите мне вашу копию.

Последняя фраза прозвучала как приказ. Эх, какой же она умела быть надменной!

Я и Галя проводили их за ворота.

– Простите, насчет адвоката вы серьезно? – уже на улице спросила я.

– Серьезно, – подтвердила следовательша. – Пока мне трудно судить о его профессиональных качествах, но есть еще и другие аспекты. – Она сделала паузу, отчего-то смутилась. – Если бы не вы с ее матерью… Дело в том, что адвокат этот так нагло себя вел, просто вывел меня из себя. Да, я знаю, что нужно отгораживаться от собственных эмоций и стараться смотреть на дело объективно. Но не всегда удается, а если честно, то почти никогда и не удается. Все равно, угол зрения сильно зависит от личного восприятия.

– Неужели ее муж простых вещей не понимает? – удивилась я. – Раз такого адвоката нанял.

– Возможно, у него не совсем адекватное представление о том, что происходит.

– Надя невиновна!

– А почему – нет? Мотив у нее ого-го какой! Не продолжайте! – воскликнула она, когда я попыталась что-то сказать. – Эту песню я уже слышала: вы всё знаете, а вот менты позорные обижают вашу бедную подругу-страдалицу.

– Послушайте, – разозлилась я, – но почему вы воспринимаете меня так в штыки? Да. Я понимаю, дел у вас много. Но я помочь хочу.

– Да не хотите вы помочь! – перебила Бобрыкина. – Вы просто пытаетесь выгородить свою подругу. А у нее есть и мотив, и возможность! Да, есть процент ошибок, вследствие низкокачественной работы, есть процент фабрикации. Но процент этот действительно не настолько велик, чтобы голосить: «Всех выпустить, тюрьмы помыть, менты – подонки!»

Я слушала ее не перебивая.

– В большинстве случаев виновность человека бывает вполне очевидна до суда. Это в детективах нам показывают замороченные истории со многими неизвестными – иначе было бы неинтересно ни читать, ни смотреть. На деле в подавляющей массе все прозаичнее. Если уж человек попал на зону (не под стражу, а на зону), то явно он там оказался не за то, что одуванчики в королевском саду нюхал.

– Ну вот Надя-то как раз одуванчики и нюхала… – вставила я.

– А Кулярева сама головой о балюстраду побилась, а потом в воду прыгнула, – на этот раз съехидничала следователь.

– Надя невиновна, – настаивала я. – В конце концов, презумпция невиновности…

– Презумпцию невиновности я знаю назубок. В большей части это формальность (признаю, что необходимая), но она и соблюдается. Так же формально. До суда они все подозреваемые и обвиняемые. Все регламентировано УПК.

– Да что мне ваш УПК! – разозлилась я. – Вы с Надькой-то разговаривали? Ну какая из нее убийца?

– Убийцы бывают разные. Если принять к сведению показания той учительницы… коллеги вашей матери, не такая уж она и невинная овечка. Тем более у Шацкой нет алиби в отличие, например, от ее мужа, или от мужа Куляревой, – спокойно заметила следовательша.

– А при чем здесь папа? – воскликнула Галка.

– А почему нет? – обернулась к ней следовательша. – Вы сами подтверждаете, что он сильно заинтересовался письмом, злился на свою тещу за то, что та пыталась его спрятать, и даже прибегал к рукоприкладству.

– Он шкаф порубил, – насупилась Галя.

Точно Ольга донесла! Вот сплетница!

– Не беспокойтесь, – усмехнулась следовательша, – у вашего отца алиби еще серьезнее, чем у Шапикова: он был в другом месте. Далеко…

– Девочки, брейк! – вмешался Павел. – Автобус через пять минут.

Кивнув на прощание Галине и буркнув: «До свидания», я зашагала домой. На углу меня догнал Павел.

– Вы здесь? – удивилась я. – Автобус пропустите.

– Да ладно с ним, с автобусом, – отмахнулся он. – Я устал как собака. Прогуляться хочется. Вы мне компанию не составите?

– Я домой иду. Собираетесь в рамках следствия проверить, где я живу?

– А я же знаю, – ухмыльнулся Павел. – Наискосок от того места, где труп нашли.

– Там было так удобно купаться, – зачем-то произнесла я, – а теперь… приходится за магазин ходить.

– Куда?

– Ну повернуть за магазин, мимо библиотеки… Там тропинка через чужие участки и пляжи в конце.

– Ни разу за это лето не купался, – уныло произнес Павел.

– Холодной воды не боитесь? Тогда можно сейчас окунуться, – предложила я.

Чего я вдруг так раздобрилась? Вообще-то пляжи я не слишком люблю: нет у меня ног от шеи и стройных бедер, которыми можно было бы похвастаться. Зато плаваю я неплохо. Даже очень хорошо. Интересно было бы устроить соревнование.

– Вы быстро плаваете? – спросила я.

– Да ничего… – Он испытующе посмотрел на меня.

Отчего-то я вдруг завелась. Мне жутко захотелось «ущучить» если не ту стройную чернявую стервочку, так хоть этого недотепу. Впрочем, почему я решила, что он – недотепа? Прикидывается наверняка. Выжидает.

Я показала ему пляж. А сама пошла переодеваться. Купальник у меня самый что ни на есть закрытый. Если бы сейчас такие носили, я бы вообще напялила на себя панталоны до колена. Терпеть не могу свои колени. Поэтому почти никогда не ношу юбок, а если и надеваю – то не короче, чем до середины икры.

Павел ждал меня на берегу, он уже успел окунуться и теперь наблюдал, как я вздрагиваю, забредая в воду.

– Раньше было удобнее, там прямо с настила нырять можно было, – сообщила я.

Он молча кивнул в ответ. Я поплыла, он за мной. Многим людям кажется, что чем быстрее двигать руками, тем лучше будешь держаться на воде. Да все наоборот! Мельтешение ни к чему хорошему не приводит. Только быстрее устаешь и задыхаешься.

Наоборот, нужно делать широкие плавные гребки, в конце движения расслабляя мышцы, чтобы они отдыхали, и делать вид, что ты никуда не торопишься. Когда-то в деревне я легко обгоняла всех мальчишек.

Я уверенно плыла дальше, чувствуя, как меняется вокруг вода. Она все меньше пахла тиной, все больше – свежестью. Минут через пять я обернулась, ожидая увидеть Павла далеко позади, но, к моему удивлению, он даже чуть обогнал меня. Самого берега мы уже не видели, только кроны деревьев, значит, отплыли порядочно, но мой спутник совсем не выглядел утомленным.

– Чего же вы остановились? – спросил он.

– Да так просто, – как можно легкомысленнее ответила я. – Дальше поплывем?

И мы поплыли… Все дальше и дальше. Неизвестно, как далеко все это могло бы зайти, но пролетевший мимо водный мотоцикл обдал нас волной и брызгами. Вода попала в нос. Я закашлялась. Обернувшись, я едва могла разглядеть верхушки лиственниц.

– Поворачиваем, – скомандовал Павел.

И я послушалась. Даже и спорить не стала.

Когда мы выползли на берег, меня пошатывало, руки и ноги были как ватные.

– Устали? – спросил Павел.

– Да… нет, – не слишком уверенно ответила я. – Просто голова немного кружится.

Он усмехнулся и принялся одеваться. Я скромно отвернулась.

– Первый раз за это лето купаюсь, – сообщил он.

– Вы уже говорили. Так много работы?

Да, вид у него усталый. А вот следователь Бобрыкина совсем утомленной не выглядит. Она словно родилась в своем костюмчике. Такая, наверное, к речке и близко не подойдет. Вот хлорированный бассейн – это для нее.

– Хотите, я вас чаем напою? – предложила я. – После купания – хорошо.

Павел глянул на часы:

– Во сколько следующий автобус?

– Через сорок минут.

Мне раньше казалось, что тетя Нюра совсем и не смотрит, кто заходит ко мне в гости. Но тут она словно нарочно попалась нам на глаза и оглядела нас с Павлом таким взглядом, что можно было подумать, что я не работника органов правопорядка пригласила чайку попить, а привела себе на ночь женатого мужчину. Ну ничего, пусть не рассчитывает: посплетничать будет не о чем, Павел через полчаса уйдет.

– Чай у вас хороший, – похвалил он.

– С чабрецом… – Почему-то мне было очень приятно, что он это заметил. – Травка такая, неужели не знаете?

– Катя, – вдруг предложил Павел, – давайте перейдем на ты.

– О’кей, – согласилась я.

И следующие десять минут, остававшиеся до автобуса, мы были с ним на ты.

– Он не хочет! – почти выкрикнула Галка с порога.

– Кто не хочет? Чего? Андрей не хочет удочерять Веру?

– Нет, папа не возражает. Это Володя не хочет ехать со мной к ее отцу, – возмущалась Галя, – и что же мне теперь делать?

Смелая девочка была готова сокрушить любые стены, но при условии, что у нее будет достаточно войск. Сражаться в одиночку она не намеревалась.

– Найми адвоката, – посоветовала я, – и иди с адвокатом.

И тут же осеклась! Если она наймет адвоката, то наверняка того же самого, что защищает Надю. А уж он-то дров наломает!

– Я побыстрее хотела… – смутилась Галя. – Ладно, папу попрошу.

Я достала из холодильника бутылку чая с чабрецом, который Гале очень понравился.

– Рассказывай, что там у вас?

– Я говорила с папой. Он не против, чтобы мы удочерили девочку… Оказывается, его тоже вызывали в милицию. Но папу не подозревают: у него алиби.

– А какое алиби? – поинтересовалась я.

Галя укоризненно взглянула на меня:

– Папа сожалеет о своей несдержанности. Ну… то, что секретер порубил. А в ночь убийства Карины он был у друзей, которые живут совсем в другом месте, по другому шоссе, на другом берегу. – Она торжествующе взглянула на меня.

– Да… алиби что надо, – кивнула я. – И эти друзья все подтвердили?

– Конечно! – Она даже обиделась. – И друзья, и их соседи, и даже охранник. Никакого сговора нет.

– Ну и хорошо. Наверняка выяснится, что это все же бывший муж Карины.

Галка вздохнула и призналась, что боится к нему ехать.

Я задумалась и предложила для начала выяснить обстановку – в смысле разузнать все про отца Верочки.

Галя в ответ лишь пожала плечами, сказав, что почти ничего не знает.

– А Надежда?

– Наверное, знает больше. Понимаешь, я старалась с ним не общаться. Он мне противен, а Надя… Ну просто иногда вынуждена была…

– Тогда пошли! – скомандовала я Гале. – Давай-давай. Поднимайся.

Мы с Галкой вдвоем насели на Надежду, и ей пришлось рассказать все, что она знала о Каринином экссупруге: когда-то были компаньонами, создали фирму, потом дела пошли плохо, мужик запил, развелись три года назад.

– А вы что, правда к нему поедете, девочки? – испуганно спросила Надя.

– Ты хочешь Веру удочерить? – спросила я. – Значит, и ты поедешь.

Что бы там следовательша ни говорила насчет Надиного адвоката, но посоветоваться с ним все равно надо.

Мне сразу стало понятно, чем он так не понравился гражданину майору: вальяжный, тучный, к нему как нельзя лучше подходило определение «барин». Такие, как он, уверены, что все в этом мире покупается и продается. Но тут он ошибался: не все. Вот ему бы я ни за что не стала делать дракона, ни за какие деньги. Наверняка он еще и взятку стал Бобрыкиной предлагать. Не напрямую, конечно, а намеками. Представляю, как ее это взбесило.

Адвокат развалился в кресле, именно развалился, растекся всей своей жирной тушей, и принялся вещать менторским тоном:

– Усыновление (удочерение) допускается в отношении детей, родители которых: умерли; лишены родительских прав; признаны недееспособными, безвестно отсутствующими или умершими; дали согласие на усыновление в письменной форме; не проживают более года совместно с ребенком.

Мы с Надей и Галкой примостились напротив на диванчике. В присутствии этого барина так и тянуло сползти на краешек. Я силком заставила себя расположиться удобно и даже закинула ногу на ногу.

– Вы сказали: «Не живет с ребенком год»? Это может сработать! После смерти Карины он ни разу не появился! – воскликнула Надя. – Может, никуда не ходить? Просто выждать год?

– Все равно придется обращаться в попечительский орган, – пояснил адвокат, – они должны будут предупредить отца, а если тот не прореагирует… В общем, будет лучше, если он просто подпишет письменное согласие.

– А если он денег потребует? – спросила я.

– Андрей Сергеевич согласится выделить некоторую сумму. В пределах разумного. Только, сами понимаете, об этом не следует распространяться. – Адвокат сделал многозначительную гримасу.

Да уж, в пределах разумного! Если тот тип увидит нашего адвоката, представляю, какие у него аппетиты разыграются.

– А если я разведусь с мужем? – пролепетала Надя.

– По закону можно и одиноким.

Он окинул нас победоносным взглядом. Можно было подумать, в том, что ребенка позволяется усыновлять (удочерять) одиноким, его личная заслуга.

Надя мялась, явно не решаясь сказать что-то важное; что боится говорить с тем типом, она наконец призналась.

– Вам самой не обязательно. Можно оформить доверенность. – Адвокат посмотрел на меня: – Ну на кого хотите…

Та-ак! Я снова попалась!

Потом мы все вместе съездили к нотариусу, и Надежда подписала доверенность на… мое имя.

– Надя, – предупредила я ее, – эта доверенность, по сути, ничего не значит. Я поговорю с ним, но в любом случае документы надо будет оформлять тебе самой.

– Я понимаю. Ты не думай. Просто поговори с ним. – И несмело улыбнулась. – У тебя вид такой… представительный. А я выгляжу дурочкой. Меня все стараются развести.

Представительный вид! Ну нахалка! Так бы прямо и сказала: «С такой толстой коровой, как ты, связываться побоятся».

Есть такая детская игра: казаки-разбойники. Помнится, в деревне у бабушки играли. Вот и сейчас я чувствовала себя не наигравшимся в детстве ребенком. Только тогда, давно, мне не было страшно, ведь все было не всерьез, а теперь вполне возможно, что я имела дело с настоящим убийцей.

Надя рассказывала, что Карина с мужем после краха их фирмы вынуждены были продать свою квартиру и переехать в меньшую по площади. После развода и ее поделили. Теперь экс-супруг обитал в панельной девятиэтажке недалеко от МКАД. Несмотря на зелень, тут постоянно чувствовался слабый запах гари с Кольцевой дороги.

Я предварительно созвонилась с господином Шапиковым, но мне пришлось долго ждать, пока дверь наконец открылась. Хозяин, пошатываясь, стоял на пороге. На нем были грязные джинсы и майка. Как все-таки хорошо, что отошли в прошлое кальсоны или тренировочные штаны с вытянутыми коленками, в которых раньше мужчины любили щеголять дома!

Впрочем, джинсы, что были на хозяине квартиры, могли вполне соперничать по привлекательности с незабываемыми трениками. Не просто грязные, а как бы сальные и свисали безобразными мешками не только на коленях, но и на заднице.

По запаху стало ясно, что он в запое уже не первый день.

– Это… тебе чего? – спросил он.

– Я по поводу вашей дочери, я вам звонила.

Он смерил меня взглядом и что-то промычал. Мне легко было прочесть его мысли: толстая бабища, ноги короткие, одеваться не умеет – смотреть не на что. И очень хорошо, не хватало еще, чтобы начал ко мне приставать. Мужик хлипкий, справлюсь я с ним легко, но вряд ли после этого разговор состоится.

Я прошла в квартиру. Грязища! Не терплю тараканов. Мерзость. Всюду были навалены кучи каких-то вещей. Больших и маленьких. Я всегда считала, что захламлять квартиру – удел женщин. Впрочем, разве мало у нас баб в штанах?

– Вы не занимались воспитанием Веры, – начала я. – Думаю, вам будет трудно этим заниматься.

– Ну? – Он прислонился к дверному косяку.

– Да и для ребенка лишний стресс: она ведь вас уже забыла.

– Так чего надо-то?

– Надежда Шацкая, в доме которой жила Карина, хочет удочерить Веру, – выговорила я.

Так, слово произнесено. Теперь нужно ждать его реакции.

– А от меня-то что нужно?

Вот придурок!

– Нужно нотариально заверенное согласие на удочерение, – объяснила я, – образец у меня с собой. Мы могли бы прямо сейчас подъехать и…

Он почесал в затылке, сделал слабую попытку подтянуть джинсы. Фу, какой противный!

– Даже и не знаю… Она мне все-таки дочь.

Надо же, вспомнил! Даже в таком состоянии…

– Именно поэтому нужно ваше согласие. – Я старалась говорить как можно спокойнее и дружелюбнее.

– Ну я не знаю… – протянул он.

Прикидывает, сколько содрать можно. Я решила ускорить процесс.

– Сколько? Сколько вы хотите отступного?

– Ну… – Он обвел взглядом стены, пол, словно прикидывая, во сколько тут обойдется ремонт.

– Тысячу баксов хватит? – Конечно, я не рассчитывала на такую дешевку.

– Ну ты даешь! – Он аж присвистнул. – Она мне все-таки дочь.

– Три, – набавила я.

Сошлись мы на пяти. Андрей был согласен дать до десяти, но я отчаянно торговалась. В сумочке у меня лежала банковская карточка. Вполне можно прямо сейчас дойти до банкомата и ехать к нотариусу. Но именно сейчас этого делать было нельзя: он пьян. Подписанная в таком состоянии доверенность может быть признана недействительной. А если еще выяснится, что мы ему денег дали… А ведь наверняка завтра, как дойдет до подписания, он раскатает губу, заартачится и потребует еще.

– За вами заедут завтра, – пообещала я, – с деньгами. Деньги вы получите под расписку. Постарайтесь с утра не пить.

– Это еще почему?

– Потому что тогда денег не получите, – разъяснила я. – А отца-алкоголика и без всяких денег могут лишить права опеки.

Когда я вышла, сидевшая на скамейке старушка с явным интересом посмотрела на меня. Какое мне дело до того, что она подумает? Я уже почти миновала крошечный палисадничек перед подъездом, когда вдруг услышала:

– Дура ты, девка!

– Это вы мне? – Я обернулась.

– Ну тебе, кому же еще, – отозвалась старушка. – Нет, ты не подумай, я не по-плохому. Но к кому ты ходила? Ну чем он тебя, такую, привлек?

Я уже открыла было рот, чтобы объяснить навязчивой особе, что не ее это дело и вообще я не по этой части, но вдруг осеклась.

– А откуда вы знаете, к кому я ходила? – елейным тоном произнесла я.

– Да к Сергею, к кому же еще, – насмешливо отозвалась она.

Я решительно повернула назад и присела рядом с ней.

– И что же в нем такого плохого?

– Что плохого? Что?

На меня обрушился поток сведений. Большую часть я уже знала, все, что касалось его прошлого, не слишком меня интересовало. Поэтому я попыталась перевести беседу на менее отдаленные события.

– А вы знаете, что супругу его разведенную недавно убили? – спросила я.

– Ах! – На морщинистом лице отразилась странная смесь ужаса и восторга: вот будет о чем поговорить! – И кто же это постарался?

– Не знаю. – Я невинно пожала плечами.

– Ну так он сам и постарался! – Старушка не колебалась ни минуты.

– Так в это время он с друзьями вроде… был.

Она презрительно махнула рукой:

– А… с этими… Так они что угодно подтвердят.

«Что угодно». А почему бы и нет? Может, его алиби не такое уж и железное?

Поблагодарив бабку за житейские напутствия, я пошла к метро. Что-то видела в комнате алкоголика. Среди разного хлама. Но что-то зацепило мое внимание. Точно!

На полке сидел пестрый браслетный дракон моего личного изготовления.

Я недолго колебалась и вскоре уже набирала служебный номер Бобрыкиной Веры Семеновны.

– Ее нет на месте, – ответил мне хрипловатый голос.

– А когда будет?

– Не могу сказать…

Голос показался мне знакомым.

Так просто я не сдаюсь. Вместо того чтобы ехать домой, я отправилась к месту работы раскрасавицы Веры Семеновны и осталась. Протосковала я недолго.

– Катя? – Передо мной стоял Паша, Павел Андреевич, тот самый, с которым я устроила заплыв на дальность. – Это ты звонила? И что же тебе такое от Веры понадобилось?

– Ничего, – совершенно искренне ответила я. – Наоборот, хочу помочь следствию.

– И каким же это образом?

– Информацией. – Я приняла самый законопослушный вид и поведала о браслетном драконе, без толку пропадающем на грязной полке в вонючей квартире гражданина Шапикова.

– Что значит «браслетный дракон»?

В этот момент вошла Вера Семеновна. Я ей кивнула, отвечая Павлу:

– Это такое украшение… Или игрушка. Для кого как. Туловище у него без ребер, просто толстая гибкая проволока обматывается нитками и обшивается тканью. Сверху – крылышки, голова с гребнем – все как положено. Его можно носить, обкрутив вокруг запястья, как браслет. Подросткам очень нравится, на дискотеки всякие, на тусовки надевают – прикольно.

– Шапиков из подросткового возраста вышел, – резюмировал Павел Андреевич.

– Я дала браслет Карине, для ее дочки. Она, конечно, еще мала, я ей другого дракона обещала – побольше. Но в нем еще клей не высох. Вот я и захотела ребенка порадовать.

– А Кулярева, значит, передала его бывшему мужу… – протянул Паша. – Ты не против прямо сейчас к нему съездить?

Я была не против.

– Только зачем вам я?

– Дракончика браслетного опознать, – ухмыльнулся Паша. – Для протокола.

Уже по дороге я думала о том, что недальновидно поступаю, надо было приберечь свое знание до завтра, до подписания документа. Если вдруг захочет еще денег – пустить в ход. С другой стороны, если он на самом деле убийца, о каком документе и о какой там дальновидности может идти речь? Убийца должен пойти под суд. И точка.

Шапиков явно не был готов к нашему появлению. Он недоуменно посмотрел на меня. Потом на Пашу. Потом на следовательшу. Скривился. Выглядел он еще более пьяным, чем два часа назад.

– Менты здесь уже были, – проворчал он.

– А мы еще раз пришли, – сострил Паша. – Соскучились.

– Ты привела?

Я кивнула. А чего мне скрываться? Со мной – вон какая сила!

– Угу, – кивнул Павел, – хорошее у вас алиби. Пил с друзьями, конечно, железяка.

– А чем плохо?

Действительно, чем? Нормальное алиби. Несколько человек подтверждают, что он был с ними. А чем занимались, какая разница? Хоть оргию устраивали. Главное, что в нашей деревне его не было.

– Показывайте, – скомандовал мне Павел.

Я протиснулась мимо обомлевшего Шапикова и прошла на кухню. Бронзовый браслетный дракончик сидел на прежнем месте.

– Это дракон моей работы. Я дала его Карине за несколько дней до ее смерти. Дня за два.

– Откуда он у вас? – спросил Павел.

Шапиков молча пожал плечами.

– Сам залетел?

Шапиков помотал головой, все так же не произнося ни слова.

– Будем составлять протокол.

– А потом?

– А потом проедем… – Павел криво улыбнулся.

Молчащая Вера Семеновна взяла с полки дракончика. Я прямо-таки видела, что ей очень хочется примерить его на руку. Но следовательша сдержалась.

– Как к вам попала эта игрушка? – спросила она.

Бухой в лоскут Шапиков опустился на табуретку и свесил голову на руки.

– Да, я ее видел.

– Когда последний раз? – Паша стал серьезным.

– Накануне, – буркнул он. – Накануне того дня, как ее…

– А почему сразу не признались?

– Потому что в это дело лезть не хотел…

– Зачем вы встречались?

– Деньги нужны были. Денег просил. Она дала.

– Часто ссужала вас деньгами?

Шапиков безвольно помотал головой:

– Не всегда.

– А с чего вдруг в тот раз такая щедрость?

Он противно осклабился:

– А Карина в тот раз радовалась чему-то. Говорила, что вполне может дать мне эту несчастную тысчонку, потому что скоро у нее будет много своих денег.

– Насколько много?

– Достаточно.

– А откуда деньги появятся, не говорила?

Он скривился:

– Я толком не понял. Несла что-то про какое-то письмо старинное, которое должно было ее озолотить. Вот и озолотило!

Он захихикал. Был бы Павел Андреевич не при исполнении… я кожей чувствовала, как ему хочется дать Шапикову по морде. Но вместо этого он обернулся ко мне:

– А вы говорите, подделка!

Я только пожала плечами.

Шапиков продолжал вспоминать:

– Карина в тот раз странная была. Я даже в какой-то момент решил, что она мириться пришла. А потом раз и говорит: «Нет, никакая баба за тебя замуж не пойдет». Вот так. Стерва!

Я вспомнила, как Карина когда-то выпалила: «Ненавижу мужиков!» Да, слабо верится, что она приходила сюда мириться.

– Катя, – обернулась ко мне Вера, – вы можете идти домой. И так задержались… – Она решительно передала мне дракончика.

Я открыла было рот, сказать, что… но осеклась. Это было не предложение, это был приказ. Все, я больше не нужна. Мавр сделал свое дело, мавр может удалиться.

По дороге домой меня мучили разные мысли. Неужели документ полуторавековой давности мог стать причиной гибели в двадцать первом веке? Почему это письмо должно было озолотить Карину? Она рассчитывала его продать? Значит, Анна Федоровна не уничтожила письмо? Или уничтожила, и, узнав об этом, экс-супруг пришел в такую ярость, что забил Карину до смерти? Что за эксперт признал его подлинником?

А кому продать? Я вспомнила, как быстро и легко Карина утихомирила разбушевавшегося Андрея. Может, это он должен был дать ей денег? Тогда муж Нади тоже подозреваемый. Но его не было в деревне! Ну и что? Мог приехать.

Кто еще? Сама Анна Федоровна. Она ненавидит гомосексуалистов. Она вспыльчива. Я поневоле вспомнила, какая тяжелая у нее рука. Было дело, получила я от нее подзатыльник. Этот инцидент замяли, она долго извинялась… Да, впрочем, я тогда кого угодно могла довести до белого каления. Аннушка чтит память Великого Поэта. Карина украла письмо. Аннушка возмутилась. Может, это она… Карину? Но вряд ли, учительница теперь больная совсем.

Карина могла выкрасть у нее письмо. Это легко: просто достала ключ из ящика для носков и все. Паша считал, что именно так все и было. Аннушка сожгла какую-то ненужную бумажку, например Галкину ксерокопию, а подлинником завладела Карина – «целеустремленный и энергичный человек» – и постаралась выгодно реализовать его. Ну а покупатель, не желая платить, попросту ее грохнул. Но у Андрея алиби. Хотя почему обязательно Андрей? Она могла предложить письмо кому угодно. Тут главное, чтоб деньги были…

Еще кто? На самом деле Надежда? Да, следовательша тут права: мотив есть. Даже три: муж, Верочка, шантаж… Возможность тоже. Физической силы вряд ли хватило бы. Хотя еще как посмотреть. Да и предлог, чтобы заставить меня прогуляться к воде, она изобрела, честно говоря… не ахти.

Галочка? Да, она терпеть не могла Карину и выразилась откровенно: змею на груди пригрела. Галка сильная, я заметила, как она Веру в воздух подкидывала.

Так – остальных до кучи. Володя… Ну в принципе силы бы хватило. Но зачем? Отобрать письмо? Ерунда какая-то!

Майя Ивановна? Женщина сильная. Местами суровая, но не сумасшедшая же! Зачем ей нападать на Карину?

Татьяна Романовна? Я вспомнила ее мрачное лицо и грозные обвинения в адрес Нади. Эта могла. Она вполне могла встречаться с Кариной на берегу. Мотив? Ну, например, она вдруг узнала, что несчастного Юрика вытолкнула не Надя, а Карина. Или Карина призналась, что все эти годы оговаривала Надежду? Мало ли что может быть. Она не в себе, на нее что хошь могло подействовать. Только вот силенок маловато. Но со счетов ее сбрасывать не стоит.

Соседи? Оля и Дима? Их мотивов я не знаю совсем. Впрочем, они тоже могли попытаться выкупить документ. Может, это Дима положил на счет Карины деньги?

А еще Антон… Помнится, Карина рассказывала, что имела много дел с таможней. Вдруг это как-то связано?

Я чувствовала, что у меня начинает болеть голова. Виски ломило. Затылок наливался тяжестью.

В доме Шацких меня ждали с нетерпением.

– Ну что, подписал?

– Подпишет, – кивнула я. – А кроме того, пьяница – снова подозреваемый. С него подписку взяли о невыезде. На моих глазах.

Я достала из сумки дракончика и попросила передать девочке.

– Он для Верочки предназначался. Оказывается, Карина со своим бывшим мужем все-таки встречалась. А он это скрыл от милиции. Не знаю, из каких соображений. Но Карина зачем-то ему этого дракона отдала. Так вот по дракону я его и вычислила.

Я подробно пересказала все, что произошло за день.

– Анна Федоровна, – обратилась я к своей бывшей учительнице, – скажите мне честно: где письмо?

– Сожгла! Ну чем хочешь поклянусь: сожгла! Как же мне это теперь доказать?

– Я верю, – кивнула я. – Когда вы это сделали?

Она прижала пальцы к вискам, собираясь с мыслями.

– Андрей тогда квартиру нам покрушил, а письма не нашел. Оно со мной было. Я отсюда уехала. Развал весь тот увидела и в тот же день сожгла.

Значит, письмо было уничтожено до смерти Карины. И, судя по всему, Аннушка не врет. Может, Карина подменила его на копию? Или погиб оригинал. Тогда все сходится: узнав об этом, Шапиков разозлился и забил жену до смерти. Точно, так и было! Он приехал за деньгами, а получил шиш. И вышел из себя.

Вот если бы завтра я узнала, что Шапиков во всем признался!

– Эй, Кать, – вдруг окликнула меня Аннушка. – Не думай об этом. Письмо-то поддельное.

Спорить я не стала.

На следующий день меня ждало большое разочарование: позвонил Шапиков и напомнил о деньгах. Значит, его почему-то не задержали. Надя созвонилась с адвокатом, и мы вместе поехали подписывать согласие на удочерение.

Все случилось именно так, как я и предполагала. Законный папаша захотел еще.

– Еще хочешь? – Я даже не пыталась скрывать злость. – Так, может, мы с тобой вообще зря возимся?

– А у тебя другого выхода нет, – съязвил он.

– Еще как есть, – огрызнулась я. – Посадить тебя на фиг! Ты ж у нас, как ни крути, подозреваемый номер один.

– Ты это… – Он ощерился и весь подался вперед.

Я сразу представила, как он мог избивать Карину, а потому выпрямилась и продемонстрировала «превосходство в силе». Все-таки метр семьдесят пять, два ведра полных легко поднимаю. Я посчитала, что не решится этот ублюдок применить силу. Он и не решился. Бедная Карина.

– Ты не смей выступать, – на всякий случай заявила я. – А то мне ничего не стоит снова вчерашнему менту позвонить.

– А что, он хахаль твой? – Шапиков противно осклабился.

Этак он Паше и неприятности по службе устроит.

– А не твое дело! – отрезала я.

Он насупился:

– Мое алиби подтвердилось! Четыре человека заверили ментов, что я был с ними в тот вечер. И нечего финтить, вот сейчас возьму и вообще откажусь.

Сошлись мы на семи тысячах долларов. В сумму уложились. Шапиков подписал согласие, и, освободившись, я немедленно позвонила Паше, Павлу Андреевичу. Вопреки опасениям, он совсем не рассердился моему звонку.

– Да, Катерина, – подтвердил он, – не сработал твой дракончик. Но ты не отчаивайся, ладно?

В его голосе прозвучало что-то такое… Похожее на насмешку. Или мне это только показалось?

Я просматривала в библиотеке каталог и поражалась: какое же разнообразие столов существовало в то время! Это теперь мы знаем столик на кухне, большой обеденный, тумбочку к кровати, письменный, туалетный – ну и все, пожалуй. Да и то мне лично настоящий туалетный столик в чьей-то квартире видеть не приходилось. А в XIX веке люди писали друг другу письма, играли в карточные игры, причем не в «дурака», а в бридж, вист, ломбер – отсюда и ломберный столик с боковыми отделениями для хранения колод. «Для чая накрывали не обеденный стол, а особый – чайный. Были отдельные столы для чтения, для курения и хранения курительных принадлежностей. Существовали столики, на которых размещали вазы с цветами, и столы, за которыми занимались рукоделием».

Я закончила читать текст, крупным шрифтом отпечатанный на большом листе бумаги.

– Это будет в центре стенда, а фотографии по краям. Катя, вы не просили владелицу столика о фотографии?

Эх, не лучшее она выбрала время!! Но огорчать Варю мне не хотелось.

– Я просила, но Анна Федоровна отказала… Честно говоря, ей не до того было, болела она.

– Очень жаль…

– Я еще раз попрошу, – пообещала я, – или сама щелкну.

Так и сделаю. Сама сфотографирую, тайком. Галя разрешит.

– Интересно, – вслух подумала я, – сколько же Надя заплатила за тот столик?

– Десять тысяч рублей, – не задумываясь ответила Варвара. – Только это не Надя сделку обстряпывала, а вот та, другая…

– Кто другая?

– Ну которую убили. Карина Кулярева, деловая колбаса… Прости меня, господи, о покойнице!

– А вы ее хорошо знали?

– Знала, не знала… – пожала плечами Варя, – но человека видно. Карина была здесь записана.

– И что она читала?

– Она записки брала, которые правнучка Зябужских оставила.

– Записки?

– Ну да. – Варя удивленно посмотрела на меня. – А что? И историю рода читала. Это же так естественно: столик купила, надо выяснить, от кого он достался.

– Столик не ее, – уточнила я. – Столик Надин. А можно мне эти записки посмотреть?

– Не получится, – вздохнула она, – я их домой забрала. Выставку делаю. Да я тебе часть приносила.

Я кивнула, вспомнив разрозненные выписки и смазанные переснятые фотографии.

– Вот закончу – тогда и посмотришь все полностью, – заверила меня Варвара. – А правнучку эту я хорошо помню, и дочку ее. На Юльку Кривину похожа.

– На кого?

– Ах ну да, – заулыбалась она. – Ты ж ее не знаешь. Ну есть тут одна у меня читательница. Старая дева. – Варя взглянула на пустой стенд, словно примериваясь. – Фотография столика хорошо бы смотрелась, – вздохнула она. – И особенно вышивку сфотографируй. Это самое ценное.

«Женщины смогли применить свои способности, украшая мебель вышивками – гладью, крестом и бисерными. То, что раньше считалось праздным времяпровождением, стало искусством. Над вышивками работали по несколько лет. Стоили такие вещи очень дорого. Они передавались из поколения в поколение», – прочла я следующий абзац.

– Но десять тысяч – это копейки! – подсчитала я. – Просто ничего!

– Вот именно, – вздохнула Варя, – баба Люда потом, как сообразила, долго ругалась.

– Ругались? Это же даже при мне было… У магазина Карина с ними ссорилась. Это баба Люда и еще один нестарый еще мужчина. Поседевшие волосы, мешки под глазами.

– Ему за тридцать всего-то…

– Да не может быть!

– Точно, точно! Сорока еще нет. Спился он вконец. Жена от него ушла – тоже не сахар была, пила, но не так. Дрались как черти.

Я вспомнила сгорбленную пожилую женщину со страшными варикозными венами на ногах и ее опустившегося сынка-пропойцу. Вспомнила, как он угрожал Карине, кричал, что убьет эту суку. Так вот же оно! Вот тебе и мотив, и возможность, и способ. Все сходится.

«Не отчаивайтесь!» – вспомнила я Пашины слова. Ишь ты! Шутить вздумал. Да я и не думала отчаиваться. Вот тебе, получи помощь следствию. Выйдя из библиотеки, я торопливо набрала телефонный номер:

– Павел Андреевич? А, его нет? Тогда Бобрыкину, будьте добры. Здравствуйте, Вера Семеновна.

Серия новых драконов так и стояла незаконченная. Среди них выделялся Верочкин – с розовой шкурой. Надо же такое придумать – розовый дракон! Только в четыре года может прийти подобная идея. Впрочем, он выглядел красиво и необычно: бархат цвета чайной розы слегка отливал перламутром, гребень выделялся яркой позолотой. Оставалось сшить крылья. Я приготовила для этого тонкий трикотаж с блестками.

Скоро закончу. И розовый зверь отправится к своей маленькой хозяйке, а остальные – в магазин. Получу денежки, куплю себе обнову, деревенские бабульки точно решат, что у меня хахаль завелся.

Накануне я засиделась за работой допоздна. Даже не знаю, во сколько легла. А утром меня разбудил тети Нюрин муж, которому приспичило спозаранок заняться ремонтом двигателя. Двигатель этот ревел как незнамо что и не давал мне спать.

Я поднялась, с трудом соображая. Надела купальник и пошла к пристани. Спустилась по полуразрушенным ступенькам, ласточкой сиганула с настила… и тут только поняла, в каком месте оказалась. Впервые со дня смерти Карины я нарушила табу и прыгнула в воду в том самом месте, где нашли ее мертвое тело. От ужаса и отвращения у меня перехватило дыхание. Напрасно я твердила себе, что вода давным-давно утекла, что все тут промыто дождями… Не помогало. Деревянный настил маячил всего в нескольких метрах. Мне были хорошо видны почерневшие, опутанные скользкой тиной сваи и подгнившие снизу доски. Я даже подумать не могла о том, чтобы вернуться и снова влезть на него. Это было страшное место, здесь убили, и убили жестоко…

Я поплыла прочь от берега. Там, за крошечным мысом, должен быть еще один пляжик, где можно выбраться на берег. Никогда в жизни мне не было так страшно. Даже когда в детстве мальчишки заперли меня в темном сарае, даже когда мне швырнули лягушку за шиворот, даже когда мы с Надей обнаружили мертвую Карину. Тогда я почти не думала о себе – беспокоилась о Наде. А теперь… Я была готова поверить во все местные легенды, во всех этих призраков. Я работала руками и ногами, каждую минуту ожидая, что страшный мертвец схватит меня за ногу. Карина или Анастасия? Уже почти у самого берега я коснулась каких-то осклизлых водорослей и чуть не захлебнулась от страха. Выбравшись на берег, я чувствовала себя более измученной, уставшей больше, чем после соревновательного заплыва с Пашей. Скорчившись на грязном песке, я зарыдала. С реки дул неприятный ветерок, было холодно. Теперь мне придется идти в мокром купальнике через деревню. Может, Варя поможет?

Я умылась речной водой и вскарабкалась вверх по тропинке. В магазине никого не было, незамеченной я проскользнула в библиотеку.

– Варя! Вы мне не поможете?

Увидев меня, Варя не заулыбалась, как прежде, а сурово отвернулась.

– Чего это вы в библиотеку в таком виде? – недружелюбно произнесла она.

Как незнакомой! Я виновато посмотрела на пол: с купальника продолжала капать вода. Может, она злится из-за фоток? Но ведь она еще не знает, что Анна Федоровна не разрешила фотографировать столик.

– Так случайно вышло! Я глупость сделала, прыгнула в воду с той лестницы, где убили… А потом испугалась. Доплыла сюда и вот теперь без вещей… Решила какой-нибудь халатик попросить.

Она критически посмотрела на меня, зашла за стеллажи и вернулась со старым ситцевым халатом. Наверное, она его надевала, когда мыла здесь полы.

Я поблагодарила ее и натянула халат. До дома дойду. Главное, прикрывал мои толстые ляжки.

– Ты только за халатом приходила? – неожиданно резко спросила Варвара. – Все? Ну так чеши теперь домой.

– Да… – пролепетала я, не понимая, что происходит. – Варя, что такое?

– Это ты на Митьку-алкаша донесла? – спросила она после недолгой паузы. – Как же тебе не стыдно! Зачем я тебе только рассказала…

– Но это он, точно… – растерялась я. – Сама слышала, как он угрожал. Около магазина. Они жутко ругались. Да и ты мне говорила, что он жену бил.

– Я сказала, что они часто дрались, – отрезала Варя. – А это разные вещи. Лариска-курва сама была не сахар…

– А так на Надю думали… – попыталась я оправдаться.

– Надьке твоей ничего бы не было, – резонно возразила Варвара. – Ежу понятно, что не под силу ей забить человека насмерть. Чушь полнейшая. Да и денег у нее на адвоката хватит. А Митьку точно заметут.

– А если бы не замели? – разозлилась я. – Что, у него радужные перспективы?

Варя растерялась.

– Да. Перспектив никаких, – согласилась она, – и так и так сопьется через пару лет, помрет где-нибудь в канаве. Идеальная кандидатура на роль козла отпущения. Наверное, именно для этого такие, как он, и существуют. Кроме матери, никому его жалко не будет. Все только вздохнут с облегчением. Но уж извини, я, дура, книжек глупых поначиталась. По-другому сужу. Не мог Митька ее убить. Покричать – да, поорать. Кулаками помахать… Если бы он ее один раз ударил, я бы еще поверила. Но вот так, жестоко… Никогда.

– Извини, Варя… – от растерянности я обратилась к ней на ты, – я правда не хотела. Я думала только о том, как Наде помочь.

Она махнула рукой и вдохнула – что, мол, передо мной-то извиняться.

– Эй, погоди, – окликнула меня Варя у дверей. – На вот, посмотри, что я нашла.

Варя взяла со стола листок и протянула мне. На всякий случай я вытерла руку о халат и взяла бумагу. Репродукция, простой карандашный рисунок, но скомпонован так, что производил впечатление большой картины. Изображена лестница с балюстрадой, зеркало выше человеческого роста и толпа гостей. Спиной к зрителю стояли двое – высокая молодая женщина и смуглый курчавый мужчина. Он вполоборота смотрел и на зрителя. Или на молодого эффектного блондина в офицерском мундире? Вон он, в толпе на заднем плане.

У меня подкосились ноги, я присела на табурет. Совпадения быть не могло.

– Что это?

– Художник Н. Б. Ульянов. – Варя раскрыла тетрадь и прочла: – «Одна тысяча восемьсот пятый – одна тысяча девятьсот сорок девятый. Советский живописец и график. Заслуженный деятель искусств, член-корреспондент Академии художеств СССР». Это эскиз. Картина называется «Поэт с супругой на придворном балу». Написана она в одна тысяча девятьсот тридцать седьмом году и хранится в Санкт-Петербурге, в Государственном музее.

– Варя! – ахнула я. – Но это же в точности…

– Да, – подтвердила она. – Все так, как в твоем письме. Только картина создана спустя сто лет после смерти Поэта. Значит, не с натуры.

– Но не может же быть, чтобы он так все угадал? Этот художник?

– Конечно, не может, – улыбнулась Варя. – А вот тот, кто писал это письмо, картину вполне мог видеть. Поэтому, я думаю, это все-таки подделка, Кать.

– А как же Трубецкой? – спросила я. – Он же ясно написал: «Поэт не ревновал Жоржа к своей жене…»

– Дался тебе этот Трубецкой! Ты внимательно прочти его заметки: «тут есть недоразумение». Это же явный галлицизм! Он по-русски с трудом изъяснялся. Вполне мог перепутать.

– Но я не только у него встречала эту фразу… Еще кто-то говорил… – настаивала я.

– Надо проверить. – Варя подняла указательный палец. – Возможно, тогда считалось именно так правильным. Русский язык изменился. Или вообще оригинал был по-французски, а переводчик безграмотный оказался.

– Спасибо тебе, Варя. Знаешь, хотя Анна Федоровна не хочет фотографировать столик и вообще все афишировать, но после того, как ты нашла этот рисунок, она наверняка разрешит. Думаю, даже будет очень рада. Она и так все время твердит, что документ поддельный. А тут – такое доказательство.

Варя снова нахмурилась:

– Ничего-то ты не поняла! Ну при чем здесь столик? Ты лучше про Митьку узнай. Нюра говорила, у тебя там что-то со следователем.

– С каким следователем? – обомлела я.

– Ну не знаю! Нюрка сказала, симпатичный, Павлом зовут. Поглядывал на тебя, в гости заходил…

Во бабы деревенские дают! Это Павел-то на меня поглядывал? Ну учудили! Ну придумали!

– Знаешь, – как можно тверже произнесла я, – все эти пересуды насчет меня и милиционера Павла Андреевича – вымысел чистой воды. То, что мы искупались в один день в одном и том же месте, ровным счетом ничего не значит. Потом я просто напоила его чаем, и все. Считай, что мной руководил чисто корыстный расчет: пыталась задобрить мена, от которого зависит судьба моей подруги.

Варя улыбнулась, закивала:

– Да поняла. Поняла… Но ты все же позвони. Раз уж задобрила…

Вернувшись домой, я быстро переоделась. Варин халат прополоскала и повесила сушиться на веревочку в саду. Мое полотенце и махровый пляжный халат остались лежать забытыми на деревянном настиле. И речи быть не могло, чтобы сейчас сходить за ними. Может, после?

Хорошо еще, мобильник дома оставила. Я глубоко вздохнула, собираясь с духом, и набрала номер. Трубку взяла следовательша. Я принялась торопливо пересказывать проблему.

– Вы что – издеваетесь? – окрысилась Вера Семеновна. – Вы же сами предоставили мне эту информацию… И она подтвердилась. Алиби у него никакого: пьяный где-то валялся. Мотив есть – Карина участвовала в сделке по купле-продаже столика, и Дмитрий был недоволен полученной суммой. Возможность – тоже есть. Свидетели показали, что раньше он часто избивал жену.

– Они дрались, не он ее бил, – уточнила я.

– Невелика разница! Ну кого вы жалеете? Пропойцу, который в пьяном виде готов порубить в капусту все, что попадется под руку.

«Идеальная кандидатура на роль козла отпущения», вспомнила я слова Вари.

– Я его не жалею, мне до него дела нет никакого. И я с вами согласна: такому посидеть только польза. Просто я вдруг засомневалась. Вот скажите: зачем было Карине встречаться с ним в таком безлюдном месте?

– А почему вы считаете, что она обязательно с ним встречалась? – резонно возразила следовательша. – Ей не спалось, она помаялась, помаялась и пошла искупаться. Да случайно повстречала…

– Но купальника-то на ней не было?

– Она могла купаться и без купальника, там же нет никого, – возразила Бобрыкина. – К тому же купальник она могла обронить, и его унесло течением. Это не аргумент.

– Вера Семеновна, – в последний раз попыталась я, – скажите, вы уверены, что это именно он? А то получается, что я оговорила человека…

Она усмехнулась в трубку:

– А раньше вы о чем думали? Когда… – она не употребила слово «доносили», – когда давали мне информацию? Вы совершеннолетняя, отвечайте за свои поступки.

Возразить было нечего.

– Просто меня тут жители… деревенские попросили узнать.

Я расслышала смешок, нехороший смешок.

– А я уж думала, вы в детектива поиграть решили. Успокойтесь и не переживайте, вы все сделали правильно. Это в книгах приключенческих накручено, а в реальной следовательской работе все куда проще. На девяносто процентов это он.

– А если все-таки не он? – выдохнула я.

Но следовательша осталась непреклонна:

– У меня в юности по неопытности тоже были порывы пожалеть «бедненьких», пока сама не убедилась на собственной шкуре, что урки – это урки.

– И сомнений никаких нет?

– А если сомнения есть, на то мы и следователи, чтобы глубоко копать. Не беспокойтесь: все проверим, на моей памяти ни у меня, ни у моих коллег «ни одно животное в процессе не пострадало».

Повисла пауза. Вера Семеновна заговорила снова:

– Впрочем, просто так, словами, не объяснишь – надо повращаться в определенной среде, посмотреть изнутри. Кстати, хорошо, что вы позвонили. Вы в курсе, что не так давно Кулярева положила в банк довольно крупную сумму?

Я вытаращила глаза. «Письмо озолотит»! Вот оно.

– Нет, впервые об этом слышу. А откуда у нее деньги?

– А я думала, вы мне поможете…

Как она ласково это произнесла. Прямо сейчас вот так и помогу.

– Нет, ничего не знаю, – твердо произнесла я. – Ни о чем таком со мной Карина не откровенничала. А насколько крупную?

Я не ожидала, что Бобрыкина ответит, но она удовлетворила мое любопытство:

– Пятнадцать тысяч долларов.

Да, сумма не маленькая! Не такая уж большая, чтобы хватило на приличную тачку, но по моим меркам очень даже ничего себе сумма.

Вера Семеновна на том конце провода деликатно спросила:

– У вас все? Тогда до свидания. И не беспокойте меня по пустякам.

Она положила трубку. Я обвела взглядом садик. Наверное, некоторые деревья все же придется срубить: уж больно трухлявыми выглядят. На самом солнечном месте среди камней потихоньку укоренялись мои травки. Вряд ли Варя станет меня ссужать чабрецом после произошедшего.

– Доброе утро! – окликнули меня.

Я обернулась. У забора стоял Антон.

– Что пригорюнилась?

– Доброе утро. Антон, мне нужна твоя помощь.

– В чем дело? Что-нибудь прибить?

Я покачала головой:

– Нет, я с утра купаться пошла и сдуру отправилась на лестницу. Сообразила слишком поздно, что делаю… Уже в воде.

– А в чем проблема? – Он удивленно пожал плечами. – Там дождями все смыто давно…

– Смыто, не смыто… – нахмурилась я. – А на берег я вышла совсем в другом месте. Не могла себя заставить вернуться. Ты мне мою одежду не принесешь? Халат и полотенце?

– Запросто! А что, ты на самом деле больше туда не пойдешь?

– Ни боже мой.

Он чему-то улыбнулся и отправился за моими шмотками.

Я заглянула в дальний уголок участка: там еще прежние хозяева свалили в кучу дрова. Те основательно подгнили и для растопки не годились. Зато если забраться на самый верх кучи, хорошо виден косогор и лестница. Я залезла и смогла увидеть, как ловко и уверенно Андрей спустился по склону. Словно совсем ничего не боялся. Зашевелилось нехорошее подозрение: что там Карина все-таки говорила про таможню?

Реакция Галины на репродукцию картины художника Ульянова не поддавалась никакому описанию. Она снова и снова заглядывала в ксерокопию письма и сличала детали.

– А может, все-таки совпадение? – с надеждой поднимала она на меня глаза.

– Я давно знала, что оно поддельное, – произнесла Анна Федоровна, равнодушно откладывая в сторону репродукцию.

Я опешила, услышав такое признание.

– Откуда вы могли это знать?

Она строго посмотрела на меня, совсем как в школе.

– Я не просто знаю, что оно поддельное, – повторила Аннушка. – Я даже знаю, кто его подделал.

– И кто? – хором спросили мы с Галкой.

– Я обещала молчать. – Аннушка поджала губы.

– Анна Федоровна, – назидательно произнесла я, – тут такая пьянка пошла… Это же не шутки.

Она вздохнула:

– Майя…

– Что?!

– Да. Майя хотела меня разыграть. Она потом извинилась, не ожидала такого эффекта.

Я так и села. Все ясно! Нечто подобное и я подозревала. Майя Ивановна подрабатывала у антиквара реставратором. Она имела доступ к старинной мебели. Тема гомосексуализма ей близка. Значит, она на самом деле завидовала старинной подружке и решила вот так зло подшутить. Ну и шуточки у вас, тетя Майя!

– Вы ее простили? – спросила я.

Аннушка опять вздохнула:

– Ну а что тут поделаешь? После того, что Таня учудила, меня уже ничто не удивляет.

«Учудила»? Да, педагоги – мастера на эвфемизмы. Я бы выразилась по-другому.

Наверное, это важная информация. Надо будет передать Паше. Только… Только разозлится на меня Аннушка… Потом передам. Надо будет ее подготовить. Объяснить, что это может быть важным для следствия. Или это не важно? Ох, я уже ничего не понимаю!

– Я сфотографирую столик, – произнесла я с утвердительной интонацией.

Анна Федоровна не возразила.

Сделав снимки, я попрощалась. Уже на пороге Галя вдруг сообщила:

– Видела я папину невесту, совсем не такая, как я себе представляла… Тихая, интеллигентная. Совсем не сексуальная.

– Молодая? Красивая?

– Нет, не очень. Лет тридцать. Худенькая. Одевается скромно.

– Ну что же в этом плохого? – Мне хотелось ее поддержать. – Разве лучше, если бы отец женился на какой-нибудь раскрашенной лахудре? Она тебе в целом понравилась?

– Да, – кивнула Галя. – Просто… Ну я никогда не могла бы подумать, что папе понравится такая женщина. Она очень умная, – улыбнулась Галина, – знает много.

– Вы с ней пообщались?

Галка рассмеялась:

– Так смешно! Мы с ней одинаковые книжки читаем. Честертона. Он тебе нравится?

Я честно покачала головой:

– Не очень его понимаю. Он такой философичный.

– Да, это автор не для всех. – Галя сверкнула глазами, было видно, что она осознает свое интеллектуальное превосходство. – Где лучше всего спрятать лист? – пропела она.

– И где?

– В лесу, конечно. – Она засмеялась. – А вот папина невеста ответ знала.

– Андрей тебя с ней специально познакомил?

– Нет, случайно получилось. Просто пересеклись на одной выставке.

Наверное, это Варины рассуждения о «козлах отпущения» так подействовали на меня, что я все-таки отправилась к Татьяне Романовне. Поговорить о Наде. Адрес ее я примерно помнила со школы. Вятичи – не Москва, там все близко.

Дом был похож на мой: такая же «хрущевка». Грязная лестница, из подвала тянет затхлой сыростью и мышами, из мусоропровода – гнильем. Я позвонила в дверь, прижимая к лицу носовой платок. Дверь открылась.

Старая учительница молча посмотрела на меня и, не говоря ни слова, отступила в сторону, давая проход. Воздух в квартире оказался не менее тяжелым, чем на лестнице. Придется потерпеть.

Она провела меня в комнату: вытоптанный ковер, множество безделушек на полках, и под каждой кружевная салфеточка. На стене фотография Юры.

– Зачем пришла? – равнодушно поинтересовалась она.

– Татьяна Романовна! – Речь я заготовила заранее. – Вы обвинили в убийстве Надю, даже в двух убийствах. Я пришла к вам как ее подруга. Объясните, почему вы так в этом уверены?

– Уверена… – тихо прошелестела она.

– Давно, еще в школе, вы спросили меня про тряпку в руках у Нади. Я и не поняла, к чему вы клоните. Но она на самом деле доску вытирала. Надя ведь была дежурная. Юра к ней приставал, он бил ее…

– Не смей про Юру! – почти выкрикнула старуха.

Я осеклась: не стоит ее сердить.

– Пусть будет так, как вы выразились: дергал за косички, – поправилась я. – Это не важно. Все могло быть именно так, как сказала Надя: он к ней пристал, когда она вытирала доску, она его оттолкнула, а потом он залез на подоконник.

– Нет, – упрямо повторила Романовна. – Она его столкнула.

– Это вам Карина сказала?

– Я с Кариночкой говорила. – Старуха подняла на меня воспаленные глаза. – Я ее попросила не дать мне умереть в неведении. Но тогда она мне ничего не сказала, а потом…

А потом Карина поругалась с Надей, вспомнила я.

– Она вам солгала! – Я старалась говорить как можно убедительнее. – Карина поссорилась с Надей, вот и решила сделать ей пакость. Она вам наврала!

– Уйди вон! – вдруг выкрикнула учительница. – Вон!

Она резко вскочила, пошатнулась. Лицо ее стало быстро приобретать землистый оттенок.

– Вам плохо? – растерялась я.

– Уйди вон, – глухо повторила Романовна и опустилась на стул, прижав руку к сердцу.

– Сейчас, сейчас, только накапаю вам валокордин и уйду. – Я стала оглядываться. – Где аптечка?

Она не ответила, рука ее бессильно упала. Накапав в рюмочку валокордин, я поднесла лекарство к ее губам, заставила выпить. Кинулась к окну: весь подоконник занимали цветочные горшки с полузасохшими цветами. Кое-как переставив их на пол, неаккуратно – кучка земли рассыпалась – я повернула ручки и рванула раму на себя. Она не поддалась: все стыки были залеплены несколькими слоями бумажной ленты. Здесь окна не только не мыли, но и вообще не открывали с зимы. Я дернула посильнее, раздался треск, и ручка осталась у меня в руке. Полсекунды я растерянно смотрела на железную закорючку, потом снова взялась за окно: мое усилие возымело успех, рама все же чуть приоткрылась, теперь я уже могла ухватиться за ее край. Еще несколько усилий – и свежий воздух хлынул в комнату.

Я обернулась: учительница сидела все в той же позе, закрыв глаза, и не шевелилась.

– Татьяна Романовна! – негромко сказала я.

Она не ответила. Приехавшая «скорая» констатировала смерть от сердечного приступа.

– Это я виновата! – вырвалось у меня. – Я ее разволновала, она не выдержала и умерла.

– Не говорите глупостей! – резко оборвал меня врач. – Вы ей помочь пытались. А она наша постоянная пациентка, от госпитализации отказалась. Тут в таком состоянии сердце, что она давно уже не жилец была.

Мне снова приснилась Анастасия. Нет, точно: душа этой женщины не успокоилась. Вон и Надежде она накануне убийства Карины снилась. Нервы шалят: слишком много трагедий за последнее время.

Я встала с постели, включила ночник и посмотрела на часы: четыре часа утра. Спать мне больше не хотелось. Я накинула халат и вышла в сад. Как здесь хорошо! Против обыкновения день обещал быть ясным, над водой висел густой туман. Робкое солнце еще не высушило росу, и от этого зелень выглядела особенно яркой и свежей. Туман ютился и среди подросшей травы. Видно, придется мне снова взять в руки косу.

Я сбросила тапочки и прошлась по траве босиком. Моя бабушка считала, что это здорово бодрит и вообще полезно для здоровья. Все-таки крошечный у меня дворик. Может, дрова разобрать? Метра три-четыре пропадают. Я попыталась пошевелить одно полено. Вернее, бывшее полено, а теперь просто поросшую мхом гнилушку. Нет, держится крепко, бревна сверху мешают. Надо начинать с самого верха.

Вот охота пуще неволи: мне захотелось проверить, насколько слежались друг с другом верхние бревна. Снизу я не дотягивалась, потому, подобрав полы халата, полезла наверх, совсем как тогда, когда наблюдала за Антоном. Мох еще хранил мои следы. Да, горку вполне можно будет разобрать. Только самой не справиться, надо будет кого-нибудь нанять…

Я подняла голову и застыла: на лестнице в туманной дымке вырисовывались два неясных силуэта, мужской и женский. Полноватый мужчина и стройная миниатюрная женщина.

Совсем как описывала Надя.

Халат просох к полудню. Перекинув его через локоть, я отправилась в библиотеку. Дверь нараспашку, но самой Варвары не видно. Я обратила внимание, что выставочный стенд был уже почти оформлен.

– Варя! – позвала я.

Ответа не последовало. Я вошла и заглянула за стойку. Библиотекарша лежала на полу, недочитанный Амбелен рядом. При падении книжка отлетела на метр, и струйка крови еще не успела доползти до смятых страниц. Варю ударили по голове чем-то тяжелым. Ударили сзади, так что она не успела ничего сообразить. Она, наверное, даже не поняла, что умирает. Я очень боюсь покойников, как и большинство нормальных людей. Но тут не испытала ни малейшего желания ни закричать, ни шарахнуться в сторону. Я села рядом с Варей на корточки и погладила ее по щеке.

– Варенька, как же это тебя угораздило…

Шорох в дверях заставил меня поднять голову: на пороге неуверенно топтался мальчик с книжкой в руках.

– А где Варвара Федоровна?

– А заболела она, – не задумываясь ответила я.

– Вы за нее? – Он шагнул к стойке, протягивая книгу.

Я быстро встала, опасаясь, как бы ребенок не увидел труп.

– Ты книжку оставь, а новую попозже возьмешь. Не сегодня. Ты сходи в магазин, пожалуйста, позови там продавщицу… Скажи ей… – Я замолчала.

– Что сказать? – И тут он удивленно посмотрел вбок. Наверное, увидел Варину ногу. Но не кровь. – Ой! – испугался мальчик.

– Она упала… Сильно ударилась, – успокаивающе произнесла я. – Сходи в магазин за продавщицей… За Олей.

Я надеялась, что та мне поможет, мы запрем дверь и вызовем милицию, но толстая крашеная блондинка принялась кричать и бестолково причитать. Отчаявшись ее образумить, я взяла с полки бутылку минералки, встряхнула ее хорошенько и резко открыла крышку: брызги окатили белобрысые патлы и ярко накрашенное лицо. То ли с перепугу, то ли просто от неожиданности, девка замолчала. Я отдала ей остатки воды:

– На, попей, успокойся. И где тут у тебя телефон?

Я сидела в углу съежившись и старалась ни во что не вмешиваться. Пусть они сами разбираются. Бобрыкина выглядела, как всегда, прекрасно. Манекенщицы удавились бы от зависти, если бы видели, как сидит на ней скромный деловой костюм. Подумать только: она была в колготках! Летом, пусть и не в жару, но в колготках и в туфлях на каблуках. С ума сойти! Павел со скучающим видом осматривался по сторонам. Интересно, он на самом деле воспринимает очередной труп как рутину или это просто маска такая?

Продавщица Оля, то и дело поправляя влажные пряди, давала показания:

– В магазин много народу ходит, в библиотеку – почти никто. Но я не могу за всеми уследить. Я занята бываю, некогда мне.

– А кто к вам в основном заходит?

– Разные люди бывают. Летом больше отдыхающие. У нас же вода, там неподалеку – зона отдыха. Они на своих плавсредствах катаются и не переодеваясь, прямо в резиновых костюмах, заходят. Это как же должно быть неудобно, в таком вот обтягивающем резиновом костюме! Но оно ж для куражу!

– А кого-нибудь необычного запомнили? – задал Павел традиционный вопрос.

Оля пожала плечами:

– Не помню я… Тут теперь все сплошь необычные. Разные люди ходят. Заходил на неделе один… в цивильном костюме.

– Это необычно?

– Ну да, – кивнула она. – Все в шортах, в плавках, в джинсах на худой конец, а этот – в костюмчике таком…

– Сегодня заходил?

– Не-е-ет! – протянула она. – Дня два назад.

– А-а-а! – донесся до нас истошный крик. – Вот оно, теперь видите! Митю моего безвинно за решетку упрятали!

Мне показалось, что Бобрыкина вздрогнула. Все-таки она не такая бесчувственная, какой пытается казаться.

– Это его мать, – объяснила я. – Того… подозреваемого. Вроде бы ее зовут Людмила…

– Я помню, – глухо отозвалась Бобрыкина.

– Да ему в СИЗО посидеть только на пользу, – отмахнулся Павел. – Там не наливают. Считай, для печенки каникулы. – Он обернулся к одному из сотрудников: – Успокой там…

– Варя того алкаша жалела, которого посадили, – зачем-то сказала я. – Ну того, чья мать там голосит… Вы его теперь выпустите?

– Посмотрим… – коротко ответил Паша. – Зайди внутрь, посмотри, там ничего не пропало?

Он стоял у меня за спиной и даже слегка придерживал за руку, пока я осматривала помещение.

– Пресс-папье.

– Что пресс-папье? – быстро спросила Бобрыкина.

– Пропало пресс-папье. – Мой голос звучал глухо, словно чужой. – Тяжелое, мраморное, старинное. Варя им очень гордилась. Оно из помещичьего дома… того, что затопили.

– Здесь было пресс-папье, Паша? – спросила Бобрыкина.

Павел пожал плечами.

– Опишите, – попросила Вера Семеновна.

– Довольно большое, увесистое, наверху лев лежал.

Вера вопросительно взглянула на Павла. Тот покачал головой.

– Все ясно, – вздохнула она.

Я промолчала. Так и молчала до самого конца, пока они не уехали. И только когда все кончилось, я сообразила, что так и забыла им сказать: письмо все-таки поддельное. Хотя какое это имеет значение?

Я никогда не причисляла себя к нежным, трепетным особам, которых легко выбить из колеи. Но все последние события, а особенно гибель милейшей Варвары Федоровны, расстроили и напугали меня не на шутку. Я вообще-то человек не очень общительный. Мне не так часто встречались люди, которых я могла бы считать друзьями. А Варя была именно такой. Хоть мы были знакомы всего-то месяц, но ее смерть я переживала так, словно она была моей старинной подругой. Я подолгу не могла заснуть и коротала вечера за работой. Выводок дракончиков на глазах обрастал мышечной массой и покрывался шкурками. Они весело скалили зубки и блестели глазами. Какое дело драконам до человеческих проблем?

Сама не заметив как, я задремала прямо за столом, уронив голову на руки. Очнулась оттого, что спина затекла и шею свело. Но в остальном я чувствовала себя неплохо, я отдохнула и даже выспалась.

Я вышла в сад, чтобы размяться. Эх, сейчас бы искупаться! Так не хочется идти на тот противный скользкий пляж… И мимо библиотеки… Может, плюнуть на все и на эту лестницу? Ну чего я в самом деле? Все равно рано или поздно там снова начнут купаться. Я подхватила полотенце и, выйдя за калитку, решительно повернула налево. И нет никаких призраков! Померещилось!

* * *

Я не могла видеть их лиц, только силуэты. Смутные силуэты в тумане. Вот они пошли в мою сторону. Я похолодела. Все было совсем как в Надином сне: крупный мужчина, хрупкая женщина. Ноги приросли к земле от страха, я не могла ни закричать, ни даже пошевелить губами. Я просто стояла столбом и наблюдала за медленно приближающимися тенями.

«Это они», – мелькнула мысль. Карина потревожила их покой, и они ее… А призраки были все ближе и ближе, вот я уже могла различить их лица… Совсем не зеленые, обычные человеческие… Господи, да это же!..

– Антон! Оля! – выкрикнула я. – Вы?

– Ну мы, – спокойно ответил Антон. – А ты что подумала?

Я с облегчением перевела дух.

– А я приняла вас за привидения. За призраков убиенной Анастасии и ее злодея-папаши, – призналась я.

– Не ты первая, – усмехнулся он. – Но ты что тут делаешь? Ты же мне божилась, что напугана и на лестницу больше приходить не станешь.

– Я передумала, а потом… увидела вас… испугалась, – пролепетала я.

– Привидений испугалась? – уточнил он. – И раскричалась на всю округу?

– Ага. На самом деле я вас не первый раз вижу. Вот сегодня опять не спалось, я погулять решила… А вы тут…

– Та-а-ак! – протянул он. – Не первый раз. Так чего врала, что сюда больше не ходишь?

– А я и не ходила, – призналась я. – Я со своего участка. Там если на дрова залезть…

– Все ясно, – с досадой вздохнула Ольга. – Подглядывала. Ну что теперь делать будешь?

– Ничего… – растерялась я.

– Мужу донесешь?

Я помотала головой.

– Точно? – недоверчиво спросила Ольга.

– Точно.

Я повернулась и побрела домой. Сначала медленно, потом все ускоряя шаг.

– Эй, постой! – крикнул Антон. – Ты куда рванула?

Я резко обернулась:

– Это вы… Карину? Она застала вас здесь, стала требовать денег за молчание, и вы ее…

– Ты что, с ума сошла? – Антон покрутил пальцем у виска.

– А что же здесь нелогичного? – усмехнулась я, сознавая, что веду себя крайне неосторожно.

Он смущенно пожал плечами и обернулся к Ольге. Та кивнула:

– Да. Карина, она могла… Вполне. Ну насколько я вообще знала ее как человека… Только этого не было, Кать.

Я продолжала молча смотреть на них.

– Точно не было, – подтвердил Антон. – Она нас не заставала.

– А у вас это давно? – зачем-то спросила я.

– Давно, – кивнула Ольга. – Диме до меня как до лампочки. У него бизнес, коллеги. Деловые партнеры, бани-сауны, секретарши… Если он даже узнает, не думаю, что сильно разозлится.

– Хотя, конечно, лучше ему ничего не знать, – поспешил добавить Антон. – Ну поверь, я Карину пальцем не трогал. И Оля тоже.

– Верю. А вы все время здесь встречались?

– Часто. Пока ты не начала свои утренние купания. Ну и до этого еще было: сюда, похоже, Надежда приходила, тоже первое время моцион совершала…

– Но она вас не узнала, – напомнила я. – Надя верит в привидения.

Антон улыбнулся:

– Да, она просто испугалась. Так ты никому не скажешь?

Я пообещала. Антон велел мне идти вместе с Олей чуть впереди. Я не спорила.

– Послушай, – наклонилась я к Ольге. – А вы всетаки извращенцы! Ну как в таком месте, где только что человека убили…

Ольга совершенно не смутилась.

– А знаешь, да, наверное, извращенцы… Вроде как подростки на кладбище. Что-то в этом такое есть… И это заводит. – Вдруг она испуганно посмотрела на меня. – Но это не мы… Ты не думай.

– Я не думаю, успокойся.

Мы обе замолчали.

– Знаешь, – вдруг сказала Ольга после паузы. – Если не деньги, я с Димой не стала бы жить.

– А что так?

– Да надоел он мне… пуще смерти. Был бы начальный капитал, вот точно вышла бы замуж за Антона… Свое дело бы завела.

«А ты брюлики свои продай!» – чуть не вырвалось у меня.

Я стояла у магазина, снова и снова перечитывая объявление на столбе. Сегодня утром кто-то расклеил листовки по всей деревне. «Спасем Россию от голубой чумы!» – значилось в ней в качестве заголовка, и далее шел перечень основных признаков тех, кого следовало нещадно уничтожать: «Серьга в ухе, длинные волосы, развинченная походка, манерная речь и обилие жестикуляции, чрезмерная вежливость в разговоре, макияж, гладко выбритое лицо, ухоженные ногти, дорогой парфюм, обтягивающая стильная кожаная одежда, наличие золотых или серебряных украшений на руках и теле». И подпись: «Союз натуралов».

Я попыталась представить себе описанного в прокламации субъекта. Довольно симпатичный тип получился: вежливый, импозантный, чистенький и выбритый, приятно пахнущий и элегантно одетый. Если это обязательно гей, то пресловутый натурал должен быть… Ой! Лучше и не думать.

Очередная «охота на ведьм». Но как-то уж очень в тему с последними событиями. Я сорвала листовку и выбросила в урну. Что за идиотизм?! Ну откуда в нашей деревне… Хотя… Письмо в тайнике… Пусть даже поддельное. Тем более – поддельное. Если даже Майя Ивановна играет в эти игры…

Мысли поневоле побежали по знакомому пути: кто же убийца? Наверное, за последнее время я уже отучилась думать о чем-то другом.

Карина ненавидела мужиков, неоднократно в этом признавалась. У нее нет любовника, но, вероятно, есть любовница. Может, она была лесбиянкой и ее убили именно за это? С того, кто сочинил данный текст, станется.

Потом Варя… Она сама мне признавалась, что в юности у нее случился романчик с другой женщиной. Ну даже не романчик… Мне вспомнилось: «Мы тогда гуляли вместе, и нам встретилась Татьяна Романовна». Может быть, она?

Я попыталась представить покойную учительницу в роли борца за «натуральную» ориентацию. Неубедительно получилось. Может быть, сама Анна Федоровна? Довела же она свою дочь до развода из-за того, что у ее зятя был приятель-гей. Но учительница практически не выходит из дома.

Стеклянная дверь распахнулась, и из нее пошатываясь показался «натурал» – типичный, судя по описанию в листовке. Это был Митька-алкаш. От тети Нюры я уже знала, что его выпустили и на радостях сынок немедленно напился.

Еловые веточки и хвоя указывали путь, по которому несли гроб. Варю уже похоронили и теперь справляли поминки. Со двора доносились пьяные голоса. Стесняясь зайти, я немного постояла у калитки.

– Катя! – На дорожке появилась тетя Нюра. – Катя, иди сюда. Вы же с Варей дружили.

– Я там никого не знаю… – смущенно объяснила я.

Тетя Нюра вышла на улицу и подхватила меня под руку:

– Вон дочка ее, идем!

Снятая с петель дверь была положена на четыре табуретки и накрыта скатертью. Незамысловатая закуска: отварная картошка, соленые огурцы и вечный салат оливье.

Смерть Вари подействовала на меня очень сильно. Карину я знала много лет, но никогда не любила, а Варвару всего месяц, но чувствовала, что мы могли бы стать подругами. Она много знала, была милая, скромная и, наверное, такая же одинокая, как и я.

Кто и почему мог ее убить? Я была убеждена, что все это связано с предыдущими событиями.

Библиотеку сначала опечатали дня на два, а потом печати сняли, но помещение оставалось запертым на ключ: выдавать книги все равно некому. Ставка мизерная, но даже если добавить денег, мало надежды на то, что кто-то согласится работать в комнате, где только что произошло убийство. А мне обязательно… обязательно нужно было дознаться до правды. Поэтому я решительно отправилась к местной старосте, еще не старой полной женщине с громким голосом и заскорузлыми руками.

– Вам чего? – подозрительно осведомилась она.

– Место библиотекаря вакантно? Я хотела бы устроиться.

Она посмотрела на меня так, словно я сморозила несусветную чушь.

– Там ставка три тысячи пятьсот. Рублей, – уточнила она.

– Я знаю. Мне подойдет.

– Работать через день, – добавила она. – Только не знаю, надолго ли это вообще. Мы тут хотим вообще все это дело закрыть.

«Конечно, закрыть и помещение передать магазину, – подумала я. – А денежки за аренду поделить», – но вслух сказала, что готова приступить к работе.

– А кто вы такая? – не унималась староста. – Что-то я вас не помню. Вы не из местных.

Пришлось объяснять, что я здесь совершенно официально приобрела в собственность половину дома. Что документы у меня в порядке, маленькая зарплата меня не пугает, график работы в библиотеке устраивает.

Посомневавшись еще минут пятнадцать, она набрала чей-то номер и велела мне завтра подойти к конторе.

– И это… – Начальница скривила рот набок. – Мы там, конечно, убирали. Песком все скребли… но следы на полу все равно остались.

В следующую пятницу Володя не приехал. Объявился он только в субботу вечером. Бледный, понурый.

– На Майю Ивановну напали, – объявил с порога.

Хорошо, что я сидела. Точно рухнула бы.

– Что? Что значит напали?

Он сам толком ничего не знал. Рассказал, что магазин Артема Сергеевича ограбили. Майя Ивановна находилась в тот момент в магазине и, судя по всему, сама открыла грабителю дверь. Ее ударили по голове, а в придачу еще одурманили каким-то наркотиком. Доза была большая, и теперь она в больнице. Исход не ясен. А в магазине взломали сейф и что-то украли.

– А как же ее одурманили? Напоили, что ли, чем-то?

– Да нет, просто тряпку с наркотой к лицу прижали. Ну вроде как хлороформом… А теперь они меня в этом обвиняют! – зарыдал Володя.

– Как тебя? Почему?

– Ну ведь Артем Сергеевич меня уволил, – всхлипнул Володя. – Вот менты и считают, что я мог из мести…

Час от часу не легче! Это что же такое? Теперь и этого цыпленка отмазывать! Еще один на мою голову свалился. Черт! Я так и не рассказала Павлу про подделку.

Вид у Володи был виноватый. Он смотрел на меня, словно нашкодивший щенок.

– Садись, – приказала я, – серьезный разговор есть. «Вы смотрели на себя и только на себя. Вас не интересовало ничего, кроме этого холодного безупречного отражения. А он обернулся – и мы встретились глазами». Я правильно цитирую?

Володя едва удержался, чтобы не кивнуть.

– Вроде да, – промямлил он, – я не помню.

Я достала из сумочки конвертик со сложенной репродукцией.

– Вот, милок, смотри. Художник Ульянов «Поэт с супругой на придворном балу».

Володя судорожно всхлипнул:

– Это не я… Я и картины той в глаза не видел. Я тут на вторых ролях.

– Догадалась, что не ты. Майя Ивановна? Говори. Я уже все знаю: тетя Майя сама призналась Аннушке. Вы подделали то письмо?

– Да, – покаялся он. – Мы были уверены, что все сразу догадаются. Она же специально эту подсказку оставила – с картиной. Никто и не думал, что все так сложится.

– То есть ты можешь удостоверить, что документ поддельный? – уточнила я.

– Ну конечно! Майя Ивановна все написала, потом перевела на французский с использованием устаревших выражений. Я отсканировал письма Жоржа, слово за словом, буковка по буковке собрал текст. Бумагу старую нашли. Текст отпечатали, потом Майя вручную дорисовала, чтоб нажим изобразить. Так здорово получилось – спец не отличит.

– Спец отличит, – заверила я. – Зачем тебе это понадобилось?

– Над Федоровной подшутить, – вздохнул он. – Учителка старая. Я хоть сам у нее и не учился, но могу представить… Наша училка была не лучше. Знаешь, как нас изводила на уроках? После ее объяснений книги было противно в руки брать. Хотелось вообще буквы забыть.

– Понимаю. Литературу надо читать, а не преподавать. Но все-таки это было жестоко. Посмотри, что из этого получилось.

Володя нахмурился:

– Мне и в голову не пришло, что все так сложится, Кать. Думаешь, все из-за нашей подделки и вышло? Сначала Карина, теперь тетя Майя…

– А про библиотекаршу ты не знаешь? – спросила я.

Он растерянно захлопал ресницами и замотал головой. Я коротко объяснила, в чем дело. Володя совсем сник.

– Но библиотекарша-то тут при чем? Какое она имела отношение?

– Не знаю, – честно призналась я. – Карина точно на письмо рассчитывала. И мужу своему бывшему сказала, что у нее письмо есть старое, которое ее озолотить должно.

– То есть ее могли из-за письма?

– Могли, – кивнула я. – А тетя Майя письмо подделывала…

– Значит, и ее могли, – сделал вывод Володя и испугался. – Это выходит, что… Что и меня могут?

– А чего ты у меня спрашиваешь? – вдруг разозлилась я. – Не знаю. Может, и могут.

– Кать, а если я пойду и расскажу ментам? – спохватился Володя.

– Расскажи, конечно, расскажи. А как все про письмо узнают, на тебя теперь очередь из любителей русской словесности выстроится. Убивать, – заверила я. – Глядишь, между собой передерутся, тебя и не заметят.

– Ты шутишь или серьезно? – обескураженно спросил он.

– Ну конечно, шучу. Главное теперь – как можно быстрее обнародовать факт, что письмо фальшивое. Хоть у следователя и другая версия в отработке. Но лишним не будет. Тем более что им какой-то специалист наплел, что оно подлинное.

– Какой специалист?

Я задумалась.

– Галина там экспертизы проводила… Не знаю, с кем она консультировалась.

Володя робко взглянул на меня:

– А ты меня проводишь? В милицию. А то я один боюсь.

– Я тебе что, мама родная? – не выдержала я. – Шкодить сам умел, а отвечать?

* * *

Мы отнимали у них время. Это было очевидно. Бобрыкина явно злилась и посматривала на часы. Павел обреченно молчал. Володя, то и дело повторяя «эта» и «как бы», пересказывал им историю розыгрыша.

– Остроумно придумали, – заметил Павел. – Даже работодателя своего провели.

– Он так разозлился… – промямлил Володя.

– Значит, этот мотив отпадает.

– Скажите, – робко спросил Володя, – а Майю Ивановну… ее из-за этого? Да?

– Ограбление магазина с убийством Карины Куляревой следствие не связывает, – нейтральным тоном произнесла Бобрыкина. – Антикварные магазины грабят довольно часто.

– А она уже пришла в себя? – спросила я.

– Да, – кивнул Павел. – Ей лучше.

– Сказала, кто на нее напал? – с надеждой спросил Володя.

Павел с Бобрыкиной переглянулись. Какое-то это было нехорошее и очень многозначительное переглядывание.

– Этого она не помнит. Во-первых, сильное сотрясение мозга… – объяснила Вера Семеновна. – Во-вторых, наркотик вызвал что-то вроде амнезии.

– Наркотик?

– Да. Используя наркотическое средство, грабитель явно рассчитывал на этот эффект. Подождите, думаю, через недельку вы сможете ее навестить.

Мы понуро брели к метро. Нас выпроводили из отделения и настоятельно попросили больше не мешать следствию.

– А с чего вам вообще эта идея пришла? – ворчала я.

– Майя Ивановна предложила. – Володька пожал плечами. – А потом было обидно отказываться…

– А все-таки была мысль отказаться?

– Ну, когда… – Он замялся.

– Когда что? – Я резко повернулась к нему.

– Когда другие бумаги нашли.

– Какие такие бумаги? – оторопела я.

– Да. Там ведь на самом деле какая-то бумажка лежала. Даже две.

– Где? – Я чуть не споткнулась от неожиданности.

– В столике. Только совсем неинтересные. Бланки какие-то.

– Та-ак! – выдохнула я.

«Письмо, которое может озолотить Карину!»

– А почему же ты полчаса назад в ментовке об этом не сказал?

Он растерянно вытаращился на меня. Ну дитя дитем!

– Послушай, ты идиот? – спросила я. – Нет, ты точно кретин. Придурок!

– Почему?

– А потому что, олух царя небесного, ты не понимаешь, что эта информация все переворачивает? Только теперь тебя больше никто не послушает и никто тебе не поверит. Полчаса назад почему ты молчал?

Он втянул голову в плечи и скривил рожицу: ну вотвот заплачет. Так Верочка делает, когда хочет новую игрушку заполучить.

– А мне Артем Сергеевич велел никому ничего не говорить, – промямлил он.

Это не лечится! Такого только могила исправит. И я начала свой допрос:

– Что там были за бумажки?

– Не знаю. Их две было. Бланки какие-то. На немецком. А я немецку мову ни разумию.

– А откуда понял, что на немецком?

– А по буковкам. – Он тоже был не лыком шит. – Там буковка такая заметная – двойное С.

– Объяснение принято, – кивнула я. – Что еще можешь сказать про те бланки?

– Да ничего… Обычные бланки. Старые. С подписями и печатью.

– А Артем Сергеевич их видел?

– Конечно, – пожал плечами Володя. – Я их ему сразу отдал. То есть не сразу…

– А он?

– Наверное, отдал Карине. Они же в столе находились, значит, этому столу и принадлежат. Его часть – собственность владельца.

– А почему Карине? А не Наде? – поинтересовалась я.

– Ну, Надя в нашу лавку и не заглядывала. С ним все дела Карина вела.

Та-ак! Дело приобретает новый оборот.

– Адрес Артема Сергеевича знаешь?

– Конечно. А зачем он тебе?

– А затем, что мы сейчас к нему поедем. Вдвоем.

Консьержка пропустила нас сразу: Володю она знала в лицо. А вот сам хозяин квартиры не торопился открывать дверь. Он долго изучал нас в глазок, мялся и жался, словно видел Володю в первый раз. Потом открыл, но цепочку не снял.

– Артем Сергеевич, пустите нас, пожалуйста, – попросила я. – Мы по важному делу.

– Вы вдвоем? – спросил антиквар.

– Ну конечно, вдвоем. – Я даже удивилась.

Кого я еще могла прихватить? Не милицию же? А может, он этого и боится? Хотя почему именно милиции? Его магазин только что ограбили, там чуть не убили Майю Ивановну. Ой, неизвестно, чем еще дело кончится! Вполне нормально, что он осторожен.

Антиквар наконец снял цепочку и впустил нас в просторную прихожую. Побольше моей кухоньки будет. Сделал шаг назад и замер. В комнату не пригласил. Интересно, у него тут обувь снимают?

Выручил Володя.

– Артем Сергеевич, – начал он, – вот тут Катя хотела поговорить… В общем, та шутка… Вы, конечно, простите. Нет, я понимаю, я не прошусь обратно на работу! Я уже устроился…

– О чем вы хотели поговорить? – спросил антиквар, глядя на меня.

– О розыгрыше, – объяснила я. – О том, что на самом деле лежало в тайнике.

Он задумался, словно принимал какое-то решение.

– Проходите.

Одну стену целиком занимал старый дубовый шкаф, забитый книгами. Мебель добротная, удобная.

– Я ничего не знал об этом идиотском розыгрыше. – Мне показалось, что эту речь антиквар заготовил заранее. – Мало того, Владимир, обнаружив подлинное письмо, передал мне его не сразу, а только через два дня после той достопамятной вечеринки. А тогда я и сам был поражен всем происходящим.

– Вы поверили? В то, что письмо подлинное?

– Не очень. – Он зябко передернул плечами. – Слог, конечно, хорош. Идея не лишена остроумия, но… Но не надо делать из Поэта идиота! Думаете, в его окружении было мало гомосексуалистов? Да полным-полно! И среди друзей, и среди врагов. А «непристойные» предложения он получал неоднократно и умел от них отказываться. Иногда даже в стихах.

– Я помню. «Но, Вигель, пощади мой зад!»

Антиквар недоверчиво посмотрел на меня:

– Как вы это лихо процитировали! Тоже заинтересовались вопросом?

Я не стала этого отрицать:

– Да, внимательно изучила. Вы мне, пожалуйста, скажите, а что там на самом деле лежало?

Артем Сергеевич сразу насупился:

– Не могу точно знать. Два документа начала прошлого века, на немецком языке. Вот и все.

– На немецком? Но немецкого языка я, к превеликому моему сожалению, не знаю.

Антиквар почему-то сразу насторожился. Больше мне из него ничего вытянуть не удалось.

Я терялась в предположениях, что это могли быть за таинственные документы на немецком языке. Найти бы того, кто их переводил. Ведь Карина наверняка позаботилась об этом. Перевела и обнаружила то, что должно было ее озолотить. То, за что успела получить пятнадцать тысяч долларов.

Может, Варя? Вид у нее интеллигентный. Она вполне могла знать немецкий. Карина в библиотеку была записана, могла обратиться за переводом к Варе, а потом… А потом убийца узнал, кто переводил письма… То есть бланки. Что ж, может быть, и так.

Интересно, знает ли Надя что-нибудь? Или Анна Федоровна? Или Андрей? До Андрея мне будет сложновато добраться, разве что через Галю, а вот с дамами из этой семьи я поговорить могу.

* * *

Надя была в своем репертуаре. Она привычно круглила глаза и от всего отнекивалась.

– Я ничего не знаю, – повторяла она. – Карина мне ни о чем не говорила.

Анна Федоровна тоже оказалась не в курсе.

– Не понимаю, зачем вообще возвращаться к этой теме, – брезгливо проронила она. – Ведь милиция уже сняла с Наденьки подозрения. Я и не сомневалась, что так будет. То гнусное письмишко оказалось подделкой. Ты в этом убедилась. Так зачем грязное белье ворошить?

Она снова надела маску надменной зануды-учителки, какой я помнила ее со школы.

– Милиция сняла подозрения? – повторила я. – Что-то мне ни Вера, ни Паша ничего об этом не говорили.

За спиной Анны Федоровны Надя сделала страшные глаза и замахала руками. Ох, моя чертова бестактность! Не хватало мне еще одну старушку до приступа довести.

– Вы слышали о том, что Майя Ивановна в больнице? – зачем-то спросила я.

Анна Федоровна поджала губы.

– К ней пока не разрешены посещения, – процедила она.

И все. Больше никаких эмоций.

Надеясь что-то узнать, я даже к Ольге заглянула. Дом у Кудриловых был покруче, чем у Нади. Только я такие не люблю: у них вся мебель была лакированная. Итальянская пластмасса с завитушками. Моя берлога куда уютнее.

– Надо же! – удивленно приподняла брови Ольга. – Как все закручено-то! Нет, я ничего не знаю.

– Ты говорила, что когда в саду работаешь…

– Я не работаю в саду, – перебила меня Ольга. – У меня для этого рабочие.

Ах, ну да: прислуга! Как я могла забыть?

– Ну просто гуляешь, – поправилась я. – Так вот, ты говорила, что иногда слышишь… случайно, о чем у Шацких говорят.

– Ты намекаешь, что я подслушиваю? – насторожилась Ольга.

– Нет, нет, я ни на что не намекаю, я просто надеюсь, не слышала ли ты вдруг каких-нибудь Карининых разговоров, связанных с тайником в столике или какими-нибудь письмами или деньгами.

Ольга задумалась.

– Нет, не слышала. Точно, – повторила она. – Ничего я не слышала.

Почему-то я не поверила Ольге.

– А Дима?

– А Дима появляется дома за полночь и уезжает с утра пораньше.

– Чувствую себя шантажисткой, – произнесла я. – Ты могла бы быть со мной пооткровеннее, хотя бы из благодарности…

– За твое молчание? – перебила меня Ольга. – Я правильно поняла? Знаешь, катись-ка ты отсюда подобру-поздорову!

Я молча встала и вышла. Может, надо было извиниться? Не знаю. Но я же не для себя стараюсь.

Оставалась последняя надежда. Галка. Она должна была вернуться вечером.

– Я совсем ничего не знаю, – растерянно пролепетала Галина.

– Такого быть не может! Помнишь, ты мне рассказывала про Каринин телефонный разговор с антикваром? Повтори в точности, что ты слышала.

– Я уже и не помню так… – протянула Галя. – Ну в общем… Артем Сергеевич позвонил, подошла я. Он поздоровался, спросил, дома ли Карина. Я ответила, что дома, и позвала ее к телефону.

– А сама?

– А сама на кухню вышла.

– Но ты что-то слышала?

– Ну да… – не слишком уверенно кивнула Галя. – Карина взяла трубку. Поздоровалась… Какое-то время слушала. А потом очень рассердилась.

– Что, что именно она сказала? Вспомни!

– Что-то вроде того: «Ну от вас я этого никак не ожидала!» Потом еще что-то сказала тихо и быстро, я не разобрала слов.

– Но ты говорила, что потом Карина смягчилась.

– Да, – подтвердила Галина. – Она потом зашла на кухню, вся такая… не знаю, как это назвать, ну вроде как в лотерею выиграла, и сказала мне, что уедет.

– И уехала? А ты еще что-то про секретер упоминала.

– Не про секретер, про конторку, – улыбнулась Галя. – Для папиного кабинета. Да, Карина сказала, что Артем Сергеевич присмотрел классную конторку.

– Вы ее купили?

Галя помрачнела и сказала, что нет, так как папа же собрался уходить…

Я задумалась.

– Интересно, а что же Карина ему тогда сказала, когда он так разозлился, что шкаф зарубил?

Галя пожала плечами и, к моему удивлению, совершенно спокойно сказала, что письмо фальшивое.

– Откуда ты знаешь?

– От папы.

Я скептически поморщилась.

– А хочешь, у него самого спросим? Можем съездить, – улыбнулась Галина.

Галя отвезла меня в офис к отцу. Я представляла себе нечто более шикарное. В помещении явно не мешало бы сделать ремонт, вместо этого хозяева обходились тем, что завешивали трещины в стенах рекламными плакатами противозачаточных и болеутоляющих средств. Да и секретарша оказалась не слишком приветливой. Впрочем, ждать нам пришлось совсем недолго.

Галя чмокнула отца в щеку и объяснила цель нашего приезда.

– Мне неприятно об этом вспоминать, – насупился Андрей. – С твоей стороны, дочка, бестактно… Я на самом деле вышел из себя.

– Да не в этом дело… – начала я.

– Извини, папа, – мягко произнесла Галя, – но, может, ты просто передашь нам ее слова? Нас с Катей интересует именно то, что сказала тебе Карина.

– Сказала, что письмо фальшивое, – коротко ответил Андрей.

– А от кого она это узнала? От антиквара, Артема Сергеевича?

– Мы знаем, что письмо фальшивое, – осмелела я, – и еще знаем, что на самом деле в тайнике лежали совсем другие документы.

– Вы знаете? Какие? – резко обернулся ко мне Андрей.

– Знаем, что они были на немецком.

– На голландском, – поправил меня Андрей. – Немецкий и голландский языки похожи. Незнающий человек, особенно если видел документ мельком, вполне мог и ошибиться.

– Но при чем здесь голландский? – изумленно спросила Галя.

– Как при чем? Шарль-Луи был посланник Голландии.

Снова Шарль-Луи?! Я ничего не понимала…

– Карина объяснила мне, что обнаруженное нами письмо было розыгрышем. Но существовало и подлинное… насколько я могу судить, аналогичное или близкое по содержанию.

– То, что мы нашли, написано по-французски, – растерянно произнесла Галя.

– Да, а настоящее было на голландском языке, – терпеливо объяснил Андрей.

– А о чем там шла речь? – обескураженно спросила я.

– Не знаю точно… – пожал он плечами, – что-то о Поэте. Но в любом случае я его не видел.

– А где письмо теперь?

– Хотел бы я это знать, – невесело усмехнулся Андрей.

– Тогда мы сейчас поедем к антиквару… – предложила Галя.

– Ни в коем случае! – оборвал ее Андрей. – Тебе жить надоело?

– Папа, неужели ты думаешь, что…

– Я ничего не думаю. У меня нет никаких конкретных улик или доказательств. Я не выпущу вас обеих отсюда, пока ты, Галя, не поклянешься именем матери, что ни к какому антиквару не поедешь! И подругу свою не пустишь! – Андрей выглядел по-настоящему взволнованным. – Хватит уже трупов!

– Ты думаешь, это он? – Галя захлопала ресницами, видимо, переняла эту манеру у Нади. – Но он такой интеллигентный… на вид.

Андрей хмыкнул:

– Эх, доченька, не знаешь ты акул антикварного бизнеса! Нет, я не могу ничего утверждать, но… Просто прошу… вас обеих быть поосторожнее.

* * *

Для Гали слово отца было законом. О том, чтобы его обмануть, и речи быть не могло. Мало того, мне пришлось надавать ей кучу обещаний, что я не буду рисковать собой и лезть не в свое дело. У меня осталась одна-единственная лазейка: перевод. Голландский – язык достаточно редкий. Если только там на самом деле был голландский.

Мы с Галей ехали назад и молчали.

Итак, что мы имеем? Какие-то таинственные документы. То ли два, то ли один лист. То ли на голландском, то ли на немецком. То ли письма, то ли бланки… «То ли дождик, то ли снег, то ли будет, то ли нет…» В общем, пойди туда, не знаю куда. Найди то, не знаю что… «То ли еще будет, ой-ой-ой!»

В школе мы изучали английский, и никаких языковых вузов Карина не кончала. Значит, сама она документы перевести не могла. Что делают в таких случаях? Заходят в бюро переводов.

Город уже кончился, и по обеим сторонам дороги потянулись березовые перелески, потом стали встречаться ели. У самой обочины – невысокие. А подальше – величественные, идеально прямые ели с тяжелыми опущенными ветвями.

На автобусной остановке в одиночестве тосковала худенькая девушка. Она явно опоздала на автобус.

– Подвезем? – обернулась ко мне Галя и притормозила.

Девушка удивленно обернулась к нам. Потом улыбнулась и быстрой трусцой подошла к машине.

– Мне можно сесть? – робко спросила она.

– Да, если вам в деревню, – ответила Галина.

Незнакомка кивнула и юркнула на заднее сиденье. Вышла она в старой части деревни, той, что далеко от воды. Значит, была из местных или снимала совсем дешевое жилье. Цены здесь напрямую зависят от близости к воде.

– Рассмотрела ее? – спросила меня Галя. – Ну эту девушку, что мы подвезли? Как тебе кажется, она хорошенькая?

Я пожала плечами:

– Не знаю… Приятная. Но не особенно привлекательная. Насколько я знаю, мужики таких не очень жалуют.

– Угу, – кивнула Галина, – вот и папина невеста такая же.

Я попыталась воссоздать действия Карины после того, как Артем Сергеевич передал или показал ей оригинал письма. Наверняка это произошло в его магазине. Расположен он в центре Вятичей, в одном из уютных переулков. Здесь приятно гулять, в окрестностях много разных мелких контор, в том числе и переводческих. Разжившись у Нади фотографией Карины, я отправилась на розыски. Не буду описывать, как прошел этот день и со сколькими людьми мне пришлось переговорить. Вечером я вернулась к себе совершенно измотанная и без ног от усталости. Купание (мне удалось обнаружить довольно пологий спуск к воде метрах в пятидесяти от зловещей лестницы) более-менее привело меня в чувство.

Галина заскочила ко мне вечером:

– Ну, как успехи?

Эх, молодость, молодость! Даже после рабочего дня она была хороша и свежа, чего нельзя было сказать обо мне.

– Никак, – отрапортовала я. – Переводчиков с голландского очень мало. С немецкого, французского, итальянского – пруд пруди. А тут шиш. Редкий язык.

– Вообще ничего? – сочувственно протянула Галка.

– В одной из контор вспомнили пожилого мужчину, похожего на антиквара… Но только перевод был с немецкого… и вовсе не писем, а свидетельств каких-то то ли о рождении, то ли о смерти. Ты уверена, что твой папа не ошибся и письмо было точно на голландском?

– Папа никогда не ошибается! – возмутилась Галя.

Повисла напряженная пауза.

– Послушай, – примирительно произнесла я, – ведь Володя говорил мне совсем другое. Он твердил о каких-то бланках с печатями.

– Эта салага что хочешь перепутает. – Галя презрительно поджала губы. – Вон он и мне говорил… А на деле?

– На деле он тебе не пара, – закончила я за Галю.

– Вот именно!

Все ясно: прошла любовь – завяли помидоры… Вы никогда не задумывались, почему помидоры? Потому что «пом-д’амуры» – яблоки любви. Это я в одной старинной поваренной книге видела.

Я набрала номер Володи. Связь была неважной, и его голос звучал глухо.

– Володя, там точно были бланки? Опиши мне еще раз, что за документы были в тайнике?

– Я уже все сказал, – простонал он.

– Не поленись, повтори, пожалуйста.

Покряхтывая, словно он выполнял тяжелую работу, Володя повторил мне, что в тайнике лежали два листка, слегка пожелтевшие и чуть смятые. Словно их положили туда второпях, даже не расправив толком. Это были бланки. Да, точно бланки. С печатями. На немецком языке. Про голландский он ничего не знает. В жизни не видел ничего на голландском.

– Володь, – осмелела я, – а ты не мог бы пройтись со мной по переводческим конторам?

– Извини, Кать, но я сматываюсь, – ответил он, даже не дослушав.

– Сматываешься?

– Да, – подтвердил он. – Знаешь, я не герой и в такие игры не играю. Мне сегодня Артем Сергеевич позвонил… Он сказал… Я боюсь, понимаешь? Просто боюсь.

– Эй! А ты мне стену не закончил!

Связь прервалась. Я набрала номер еще раз, но тщетно. Крыса бежит с тонущего корабля. Маленький мальчик спасает свою задницу. А я впереди всех, на боевом коне…

– Ну не переживай ты так. – Галя явно пыталась меня утешить. – Завтра будет еще день.

– Завтра мне на работу, – вздохнула я. – Я в библиотеку устроилась.

– Ох ты! – Галя посмотрела на меня с ужасом и восхищением.

Действительно: зачем мне все это?

Затем, что они убили Варвару Федоровну.

Вот и наступил мой первый рабочий день. Было бы ложью сказать, что мне совсем не было страшно. Еще как было! Все-таки смерть есть смерть. Я вздрагивала от каждого шороха. Успокоил меня кот: рыжий пушистый кот Вари. Не знаю, где он мыкался эти несколько дней, но теперь, увидев отпертую дверь, зашел и потерся о мои ноги. Выглядел он совсем не таким вальяжным, как раньше: шерсть свалялась, бока запали.

– Эх, животина! – Я почесала его за ухом. – Сейчас схожу тебе колбаски куплю.

Продавщица Оля напомнила мне, что кота зовут Шатобриан.

– Уж я не знаю, в честь кого она его так назвала. Я попросту Брюшей кликала. Отзывался.

«Докторская» колбаса у Шатобриана пошла на ура. Я накинула халат… Тот самый, что совсем недавно одалживала мне Варя, когда я заходила к ней, мокрая, в одном купальнике. Взяла тряпку и принялась за уборку.

В трещинах краски на полу запеклась чернота – Варина кровь, немного. Отмывали тут все на совесть. Если не знать, то и не заметишь. Но я-то знала… В углу за стеллажами я обнаружила скатанный коврик и аккуратно прикрыла это место. Потом надо будет сюда что-то поставить, чтобы не наступить ненароком. Вот этажерка как раз подойдет. Немного нелепо – ну ничего.

Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем сюда кто-то отважится прийти? Сколько у меня вообще читателей? Варя говорила, что немного.

Скинув рабочую одежду, я вымыла руки и принялась разбирать нехитрое библиотекарское хозяйство. Вот перечень книг, вот на каждую заведена особая карточка. Варя старательно делала описание каждой: размер, количество листов, дефекты, номер стеллажа, полка, место. Вот читательские формуляры, их намного меньше, чем каталожных карточек. В самом конце, за красной картоночкой, несколько формуляров отдельно. На каждом надпись – «выбыл». Вот и Каринин. Варя полностью записывала имена-отчества: Кулярева Карина Альбертовна.

Я принялась перебирать карточки. Гаврилов Антон Викторович, это мой сосед Антон. Гаврилова Анна Григорьевна – а это, по всей видимости, тетя Нюра. Анна Федоровна тут записана. А вот она: Лович Анна Федоровна. Кто же за ней? Аккуратным Вариным почерком было выведено: Лофицкий Артем Сергеевич. Антиквар! Он-то что тут делает?

Замяукал Шатобриан. Он терся о ножку стола и неуверенно поглядывал на меня. «Можно на колени запрыгнуть?» – читалось в его взгляде. Я наклонилась и погладила его за ухом.

– Обязательно возьму тебя на руки, – пообещала я, – только чуть позже. Пока вот полежи на моем стуле. А у меня дела.

Артем Сергеевич был записан в местную библиотеку! Зачем это ему? Зачем столичному антиквару записываться в убогую сельскую библиотечку? Ну, правда, не такую уж убогую: Варя поддерживала здесь все в идеальном состоянии. Но в любом случае местный книжный фонд не сравнить… даже с личной домашней библиотекой антиквара.

Стоп! Продавщица вспоминала необычного посетителя: пожилого мужчину в костюме. Я неоднократно видела на стоянке перед магазином машину Артема Сергеевича. Он знал о настоящем письме… Все сходится!

Я встала и осмотрелась. В день смерти Вари было не до того… не успела поискать документы о семье Зябужских. Надо сделать это теперь. Я склонилась над прямоугольным ящичком и нашла нужную карточку. Вот она! Роду Зябужских Варя посвятила отдельную полку. Двинулась вдоль стеллажей – на указанном месте зиял пропуск. То есть вообще почти не было книг на этой полке! Куда же они делись?

Варя говорила о выставке. Я вышла в крошечный «читальный зал» и принялась рассматривать стенд. Вот «История рода Зябужских», изданная в конце прошлого века. А где же рукопись? Я внимательно осмотрела весь стенд: ничего похожего. То есть о Зябужских было много чего: копия гравюры, изображающей затопленное поместье, перечень известных лиц, навещавших этот дом. Великий Поэт в их числе, два старых письма… Все книжки и фотографии покоились в специальных пластиковых пеналах. Я внимательно по порядку перечитывала заголовки: «Достопамятные места нашего края», «Перечень дворянских родов», фотография столика, сделанная мною, «История рода Зябужских», изданная лет сто назад, «Занимательная химия».

– А при чем здесь химия? – На пороге стояла Галочка. – Вот решила тебя навестить. Заодно и книжку возьму почитаю.

– Химия здесь ни при чем. – Я вернулась за стойку. – Ты уже записана?

– Нет еще, – помотала головой Галка. – Давай, заполни мне карточку. Документы нужны…

– Да я тебе верю… – Я взялась за ящик с формулярами.

Пустые бланки стояли отдельно в самом конце. Галя села за парту и принялась писать, а я снова и снова перебирала карточки.

«Лофицкий Артем Сергеевич», 1940 года рождения…

– Не грусти, Катя, – попыталась успокоить меня Галина, – все будет хорошо…

– Галя, – глухо произнесла я, – похоже, твой папа был прав.

У меня дрожали руки, когда я набирала телефонный номер. Бобрыкиной звонить я не решилась, позвонила Паше.

– Это ты… – выдохнул он в трубку. – Просто так звонишь или опять тебя в сыщики потянуло?

– Паша, послушай меня! – взмолилась я. – На этот раз я уверена, что догадалась… То есть не догадалась, просто выстроила цепочку. Я знаю, кто убийца. Точно!

– Ну? – терпеливо произнес он.

Я перевела дыхание и принялась объяснять:

– Я устроилась на работу в библиотеку… на Варино место. Да, на место той женщины, которую убили.

Паша аж присвистнул.

– Так вот оно что: антиквар Лофицкий был записан в местную библиотеку! Помнишь, продавщица вспоминала пожилого человека в костюме? Да и я сама не раз видела его машину на стоянке…

– У меня сейчас времени нет, – прервал меня Паша, – знаешь, я вечером заеду. Спать поздно ложишься?

– Я тебя дождусь.

На всякий случай после работы я зашла к Вариной дочери и спросила про рукопись. Нет, ничего не находили.

Боюсь, что в тот вечер швы у меня ложились неровно. Я вздрагивала при каждом звуке, чуть не подпрыгнула от страха, когда зашел спросить какую-то мелочь Антон. Оказалась не в силах поддержать беседу с затосковавшей тетей Нюрой… Единственный, кто как-то скрашивал мое ожидание, был рыжий кот Шатобриан. Сначала он с интересом обнюхал все углы, возбужденно вздыбливая шерсть на хребте: мыши! Несколько раз окинул меня суровым взглядом: не бойся, мол, помогу! Всех переловлю!

Я кивнула в ответ и погладила его за ушком.

– Верю, верю, киса, ты меня защитишь. Эх, были бы все мужики такими надежными!

Шатобриан довольно замурлыкал и улегся спать в кресло.

На этот раз они приехали вдвоем: Павел и Вера Бобрыкина. Было уже поздно, почти одиннадцать.

– Я Веру вытащил, – смущенно произнес Паша. – Просто чтоб отдохнула чуток.

– Вы не беспокойтесь, мы ненадолго, искупаемся и уедем, – пообещала она, – вы что-то рассказать хотели?

– Да, – кивнула я. Интересно, между ними что-то есть?

– Только мы сначала искупаемся, – устало улыбнулась Вера.

Они отправились к лестнице: призраки в ночи их не пугали. Я осталась наверху, любуясь Вериной фигурой. Купальник сидел на ней изумительно. Ну почему такая женщина в милиции работает? Она должна передачи по телевизору вести, на подиум выходить. Наверняка у нее женихов куча.

Вера тоже неплохо плавала, хотя и не так хорошо, как я: практики не хватало. И питается наверняка бутербродами и сосисками. Я вернулась домой и принялась чистить картошку. Авось не откажутся.

И точно, не отказались! Оба та-ак посмотрели на сковородку, ну просто как из голодной степи выбрались. Вера из вежливости попыталась было отнекиваться, но Паша быстро пресек ее попытки.

– Ну что там у тебя еще? Какая нынче версия в отработке?

Я принялась пересказывать то, что уже сообщила ему по телефону.

– Это я помню, – прервал меня Паша. – Давай дальше.

– Помните, мы с Володей заходили к вам? Так вот тогда этот придурок не сказал самого главного: что на самом деле в тайнике лежали совсем другие документы. И эта парочка не просто положила туда фальшивку, а подменила один документ на другой.

Вера перестала есть и удивленно подняла брови.

– С тобой не соскучишься, Кать, – меланхолично заметил Павел. – Тогда свидетель промолчал, как ты говоришь, по дурости, а почему теперь мы должны этому верить?

– Тем более в пересказе, – вставила Вера. – Где этот парень сам?

– Смылся, – вздохнула я. – Испугался чего-то и скрылся в неизвестном направлении, я с ним по телефону говорила. Конечно, после всех Володиных выкрутасов вы верить не обязаны. Именно поэтому я и не пошла сразу к вам. Просто постеснялась. Но коль уж вы все равно здесь, может, выслушаете меня до конца?

– Говорите, – милостиво разрешила Вера.

– Так вот. Началось все с того, что бедная Майя Ивановна решила разыграть подружку. Она вообще личность творческая, всегда такой была. А тут еще, опять-таки знаю от Володи, увлекается определенной тематикой, связанной… – я замялась, – в общем, связанной с гомосексуализмом. Сейчас это модно. Я потом интернет-сайты покажу. С Анной Федоровной у них специфические отношения… Майя ей немного завидует. А пошутить тетя Майя всегда любила. Вот и решила подружку разыграть. Написала письмо, будто бы от имени Жоржа, и даже не поленилась его на французский перевести, фальшивку изготовить. Володя ей тут помог.

– Еще одна статья, – меланхолично заметил Паша.

– Но они же просто играли! – запротестовала я.

– Да никакая не статья, это он шутит так, – успокоила меня Вера, – они же не с целью наживы, да и все равно документ сожгли. Так что дальше было?

– Ну а дальше – вечеринка. Письмо нашли и зачитали вслух. Кстати, я точно помню, что именно Майя Ивановна подвела присутствующих к мысли открыть тайник. Ну и Володя тоже подыграл. Хотя актер из него никакой: глаза у него так и горели… Школьник-подросток.

– Да, детский сад, – согласился Паша.

– В общем, случился скандальчик, и тетя Майя своей цели достигла: настроение подружке порядком подпортила. Они порадовались эффекту и пошли признаваться: отдали антиквару подлинные бумаги. Он, как я теперь понимаю, страшно разозлился и уволил Володю. Именно тогда Володя пришел ко мне и жаловался, что у его работодателя никакого чувства юмора.

– А эта ваша Майя Ивановна, затевая свой розыгрыш, сама не боялась потерять работу? – поинтересовалась Вера.

– Как я понимаю, не очень. Мы с ней болтали тогда на вечеринке, она много знала о делах Артема Сергеевича и в случае чего могла его прищучить.

– Не слишком ли жестокий розыгрыш? Все-таки на святое покусились, на Поэта.

– Думаю, они не предполагали, что окружающие поверят. – Я достала репродукцию. – Вот посмотрите: письмо в точности описывает картину. Это известная картина художника Ульянова. Раньше ее помещали среди иллюстраций в учебнике литературы. Думаю, поэтому тетя Майя была уверена, что Аннушка быстро обо всем догадается… По ее мнению, это была явная наводка. Но она переоценила образованность окружающих!

– Я помню эту картину, – заметила Вера, – но вот не уверена, что сразу сообразила бы по описанию.

– Думаю, она и не предполагала, к чему приведет ее розыгрыш. Когда она услышала о разгроме, который Андрей учинил в квартире, то страшно расстроилась. Но теперь ей было уже страшно признаться… Она помедлила еще немного и рассказала все Аннушке.

– Ну ты прямо Шерлок Холмс! – ухмыльнулся Павел.

Увы, та часть рассказа, где я чувствовала себя уверенно, подходила к концу.

– А дальше начинается самое сложное. Я могу только догадываться, что там были за документы. Володя говорил про какие-то бланки на немецком… А Карина Андрею… ну, Надиному мужу, Шацкому, говорила, что это было почти такое же письмо, как и то, которое они подделали, только на голландском.

– То есть они зачем-то перевели голландский текст на французский… – начал рассуждать Паша. – Зачем?

– Ну, может, затем, чтобы его могли прочесть? – предположила я. – На вечеринке должна была быть Татьяна Романовна, она преподавала у нас в школе французский. Кстати, именно Майя Ивановна настояла, чтоб ее пригласили. Я подумала, из чистой доброты. Но, видимо, еще и для того, чтобы наверняка обеспечить переводчика.

– Тогда здесь нет логики, Катя, – заметил Павел. – То есть логика есть, но совсем другая. Это уже не розыгрыш получается, а нечто вроде вымогательства.

– Нет, тетя Майя на такое не способна, – уверенно произнесла я. – Послушай, именно поэтому я и говорю: не знаю, что там за бумаги были на самом деле. Андрей их сам в глаза не видел. Однако бумаги наверняка ценные, потому что убивали именно из-за них. Но я уверена, что Володя и Майя Ивановна, покончив с розыгрышем, предъявили подлинники антиквару, а уже от него эти бумаги попали к Карине.

– Тогда зачем антиквар отдал эти документы?

– А он попросту не подумал, – предположила я. – Он был в бешенстве. При его невольном участии была разыграна столь… – я замялась, – столь двусмысленная шутка, что он постарался как можно быстрее вывести себя из-под удара. Он позвонил Карине…

– А почему именно Карине? – спросила Вера.

– А потому, что он до сих пор имел дело именно с ней. Никто в семье Шацких больше практической стороной дела не интересовался. Итак, он позвонил ей и сообщил о том, что зачитанное перед гостями письмо – подделка и что на самом деле там было нечто другое. Галя слышала их разговор: сначала Карина возмутилась. Даже повысила голос. А потом ее интонации резко изменились, она чем-то заинтересовалась и срочно куда-то уехала. Спустя несколько дней, когда я случайно спросила ее о делах с антикваром, она занервничала.

– Но почему Карина не сказала обо всем Шацким?

– Думаю, хотела что-то выиграть, – предположила я. – Наверное, Артем Сергеевич перед тем, как отдать документ Карине, сделал копию. Обратился к переводчику и понял, какой ценной вещи лишился. Решил выкупить ее назад. Карина была девушка корыстная, заломила значительную сумму… Они не сошлись в цене, и он ее убил.

– А как вы объясните смерть библиотекарши?

– Не знаю, – честно призналась я. – Чего только мне в голову не приходило. Возможно, Варя что-то видела или слышала. Артем Сергеевич был записан в библиотеку. Он несколько раз появлялся в деревне, и перед смертью Карины тоже. Я замечала его машину на стоянке перед магазином. Да и продавщица вспоминала пожилого посетителя в костюме…

– Было такое… – кивнул Паша, – только уж больно хлипок на вид этот антиквар. Хотя внешность бывает обманчива. Но примем это к сведению. А Майя Ивановна? Почему на нее напали?

– Ну, тут все просто. Она же фактически знала всю историю и сообразила, в чем дело… Кстати, Артем Сергеевич не хотел ее убивать. Он даже предлагал ей просто уехать отдохнуть. Да, да, – убежденно закивала я, – это было при мне. Она еще хвалилась, какой ее работодатель хороший: бесплатную путевку в пансионат предлагает.

– Звучит достаточно логично, – задумался Паша.

– И еще. – Я старалась говорить как можно убедительнее. – Мы с Володей, ну, после того, как этот придурок сказал про настоящие бумаги, заехали к антиквару. Ну просто чтобы поговорить. Тогда я еще не понимала, в чем дело. Признаю, это было рискованно. Теперь ни за что бы не решилась.

– Ну так что?

– А то, что он явно чего-то боялся. Артем Сергеевич долго не впускал нас в квартиру. Все выяснял, мы одни или нет. Наверное, думал, что мы с Володькой как подсадные утки, чтоб он дверь открыл, а позади – вы с ОМОНом.

– Боялся чего-то, говоришь… – задумчиво протянул Павел.

– Вообще-то ничего удивительного в этом нет: его магазин только что ограбили… – заметила Вера. – Катя, а у вас нет предположений, где сейчас Лофицкий?

– То есть как где? – удивилась я. – Дома, где ж ему еще быть?

– Нет его дома, он исчез, – сообщил Павел, продолжая спокойно доедать жареную картошку, – скрылся в неизвестном направлении.

– И что, никаких концов?

– Пока еще мало времени прошло. Мы даже не можем с уверенностью утверждать, что он жив.

То есть они подозревают, что антиквара тоже убили, заключила я и поведала, что Володя, когда я с ним в последний раз разговаривала, произнес такую фразу: «Артем Сергеевич мне звонил…»

– И что? Что конкретно он ему сказал? – насторожилась Вера.

– Ничего. Володя не договорил. Потом просто сказал: «Я боюсь». И все.

– Похоже, антиквар ему угрожал… Ну что ж. Спасибо вам, Катя, и за угощение, и за информацию… Вы нам очень помогли, – улыбнулась Вера Семеновна; улыбка ей очень шла. – На самом деле помогли. А сейчас мы пойдем, пожалуй. Поздно уже.

Я вышла их проводить. В школе учителя нас ругали, если мы называли машину – тачкой. Но Пашина выглядела именно как «тачка» – ржавая, битая…

Мы попрощались.

– Да, вот еще: этой вашей Майе Ивановне, на которую в магазине напали, стало лучше, – произнес Паша, – скоро сможешь навестить ее в больнице.

– Майя сказала, кто на нее напал?

Павел покачал головой:

– Нет, ничего не сказала. Она просто не помнит. Вообще не помнит события последнего дня. Даже если вообще успела разглядеть нападавшего.

Удочерение Верочки продвигалась. Надя играла с ней в саду. Рядом вертелась чихуахуа. Издали они напоминали старинную акварель: милая дама с дочерью…

– Привет!

Надя обернулась, и сходство тут же разрушилось. У женщин на акварелях не бывает таких жутких глаз, обведенных темными кругами.

– Ты устала? – Я присела рядом.

Надежда покачала головой, явно не решаясь что-то сказать.

– Мама…

– Учит жить?

– Нет, хуже… считает меня убийцей.

– Что ты – Карину? Нет, не может быть, – запротестовала я, – она же сама ездила в город, доказывала следовательше.

– Нет, не ее, – робко перебила Надя. – Юру Сысорева.

Тут мне было нечего сказать. Татьяна Романовна мертва. Частично по моей вине… Хотя врач думал по-другому.

– А ты сама с мамой поговори, – предложила я. – Объясни ей…

– С мамой? Ты смеешься. Она меня и слушать не будет. Что я ей скажу? Что не убивала?

Надя замолчала. Я огляделась вокруг. Было заметно, что их участок постепенно приходил в запустение: газон давно не стригли, и теперь, к радости Верочки, по нему в изобилии цвели одуванчики. Девочка собирала их и плела венок.

– Как она хорошо управляется. – Мне хотелось сказать Наде что-нибудь приятное. – Это ты ее научила?

Моя бывшая одноклассница кивнула. И снова пауза. Вера скрылась за домом.

– Пойдем за ней, – предложила Надя, – а то еще полезет в компостный ящик, выпачкается. Вчера мне ее уже пришлось отмывать.

Веру мы нашли в сарае. Она с увлечением пыталась отвинтить какую-то гайку у гидроцикла.

– Оставь, нельзя это делать! – повысила голос Надя. – Ну что за ребенок?! Только и смотри, чтоб себе не навредила.

– А когда мама вернется? – закапризничала Вера.

Надя прижала ее к себе и заплакала.

– Тяжело тебе? – сочувственно спросила я.

– Нет, ничего. – Она вытерла слезы. – Я вообще-то держусь, просто сейчас расклеилась. Кать, ты на лестницу купаться ходишь?

Вопрос меня удивил.

– Не ходи, там плохое место, – всхлипнула Надя. – Мне вот сегодня снова Анастасия снилась. Продам я этот чертов столик, зло он приносит…

– А при чем тут лестница?

– Там призраки…

– Нет, – заверила ее я, – нет никаких призраков! Хочешь я тебе насплетничаю? – Нехорошо, конечно, но сами виноваты: напугали человека до смерти. – Это твоя соседка Ольга там с… другом встречается. Их ты и видела с моего участка. Тоже на дрова забиралась?

Надя равнодушно кивнула, совсем не удивилась.

– Так у Оли есть любовник? Я давно подозревала. Иди, вон ромашки, из них хорошо веночек плести. – Надя указала Верочке на зарастающую сорняками грядку. – Оля сегодня как раз с Димой ссорилась. Ольга же – звезда, ей с ним скучно. Она даже не скрывает, что остается из-за денег. Так и сказала, что сама себя обеспечит и уйдет от него.

– Ольга работает? – поинтересовалась я.

– Нет, но, видимо, какое-то дело решила открыть. Она что-то про стартовый капитал говорила. Вера, Вера, не лезь туда!

Девочка присела к разбитому стеклу теплицы. Чихуахуа восприняла Надин окрик как руководство к действию и принялась истошно тявкать. Да, дел у Надежды хватает. Но если бы не вся эта суета, ей бы было намного хуже.

Возможность навестить тетю Майю обрадовала меня несказанно, хоть я и боюсь больниц. В такой вот больнице недавно умерла моя мама. Бабушка не верила врачам и никуда не поехала. Осталась дома и спокойно отдала богу душу в своей постели.

И Татьяна Романовна… Хотя в ее квартире пахло еще гаже, чем здесь, гнусно воняло мочой и дезинфицирующими жидкостями. Мне разрешили пробыть с тетей Майей полчаса. Я принесла клубнику с грядки (она уже сходила), немного начинающей поспевать малины и невесть откуда привезенную черешню. Черешня была вкусной, но казалась синтетической. Ну не могу я расстаться со старыми предрассудками: черешня в июле, а тем паче в августе, кажется мне чем-то неестественным.

Майя Ивановна с перебинтованной головой и синяками под глазами была совсем не похожа на ту «шутницу», которую я помнила.

Мы немного поговорили о жизни, о ее болезни, о том, что милиция работает. О своих подозрениях я предпочла молчать: зачем лишний раз волновать больную?

– Как там Аня? – спросила тетя Майя.

– Анна Федоровна нормально. С Нади обвинения сняты. – Я замолчала.

– Ну спрашивай. О чем хотела, – вдруг произнесла она. – Про письмо… Про Жоржа. – И кривовато улыбнулась: – Тебя же именно это волнует.

– Скажите, – спросила я, – с чего вам вдруг пришла эта мысль писать письмо? Ну то… от имени Жоржа.

– Хотелось с Ани спесь сбить, – откровенно объяснила Майя Ивановна.

– Карина знала про розыгрыш?

– Не-ет, – не слишком уверенно произнесла Майя Ивановна.

– А кто знал?

– Мы с Володей. И еще Таня…

– Значит, Татьяна Романовна все это переводила?

– Да. – Больная чуть кивнула забинтованной головой. – Она. И долго переводила, старалась, в словари лазила.

Действительно, как я сразу не догадалась? Ее чтение звучало так литературно… Так сразу, с наскока не переведешь.

– Но автор текста вы? – спросила я, вспомнив «Эдвина».

– А ведь неплохо написано! – В голосе тети Майи прозвучала гордость.

– Неплохо, – согласилась я. – Хороший стиль. А вы сами-то в это верите?

– А какая разница? Дело-то не в этом. Дело в том, что так могло быть. Это жанр такой, – серьезно произнесла Майя Ивановна. – РПС называется, «Real person slash». А как ты догадалась, что письмо поддельное? Володька, что ли, не выдержал? Или Аня меня заложила?

– Другой человек надоумил. Я картину увидела, которую вы так точно описали.

– А Анька не догадалась! – усмехнулась Майя. – Хотя эта картина в учебнике литературы была приведена. А она забыла. Дура!

Я поневоле тоже улыбнулась.

– Да и еще подсказки были, – добавила я. – Во-первых, ничто не мешало Поэту просто высмеять «ухажера» и все, что он, кстати, делал, распространяя про него сплетни. Нехорошие сплетни. – Я наморщила нос. – А в истории с женой этот способ не сработал бы: слишком многим Поэт сам наставил рога.

Майя Ивановна молча кивнула. Согласилась.

– Во-вторых?

– Во-вторых, почерк.

– Как почерк? – Она так и взвилась. – Он в точности…

– Да. Вы только не волнуйтесь. Именно сличение почерков убедило Галину, что письмо – подлинник. Но только даже мне известно, что с возрастом почерк у человека меняется. Не слишком, ну коли не старческий маразм, но меняется. Письмо, которое Галка выбрала для сличения, написано, когда Жоржу было лет шестьдесят. Значит, слова не могли так совпадать. Вы же ведь им пользовались, наверное?

– Наверное, – кивнула тетя Майя. – Из Сети скачала.

– И еще… – Я замялась.

Говорить ей или нет про то, что я знаю про яойный сайт и Эдвина? Майя Ивановна выжидательно посмотрела на меня.

– И еще, конечно, Володя. Плохого вы себе сообщника выбрали. Он совсем не умеет хранить тайны. У него вид был, как у школьника, придумавшего интересный розыгрыш.

– Вот именно розыгрыш! – Она довольно ухмыльнулась. – Да я и сама ни одной минуты не покушалась на серьезный обман. Любой мало-мальски квалифицированный эксперт (не простушка Галочка) тут же установил бы, что это подделка. Я же сказала, что просто хотела сбить с Ани спесь.

– Сбили, – констатировала я. – Еще как сбили.

Про сердечный приступ у Аннушки я говорить не стала.

– Ну и, наконец, Эдвин.

Она улыбнулась:

– Вот это точно Володька проболтался!

– Он, – подтвердила я. – Я там почитала ваши… рассказы.

– Ролевые игры и фики, – поправила тетя Майя. – Это называется «ролевая игра», или просто ролевка. А рассказы – фики. От слова «фанфикшн».

– По аналогии с «science fiction» – научной фантастикой, – сообразила я.

Повисла пауза.

– Володька-то потом мне плакался, что его уволили, – произнесла Майя.

– Так это тоже из-за розыгрыша!

– Именно. – Она вздохнула. – Я ведь Володьку спрашивала, не будет ли ему нагоняя. А он: нет, нет…

– Теперь к делу: что на самом деле лежало под вышивкой?

– Не знаю, – пожала плечами Майя Ивановна. – Какой-то казенный бланк на немецком языке.

– Вы не прочли?

– Я немецкого не знаю, – улыбнулась она. – Я рисование преподавала.

– Вы его отдали Артему Сергеевичу. А что потом?

– Он его в сейф положил. И страшно недоволен был.

– А потом? Его забрала Карина?

– Да, – подтвердила она, – забрала… Еще спросила, не знаю ли я, где это перевести можно.

– Вы подсказали?

– Нет, не стала. Артем ведь сказал Карине, что розыгрыш Володя придумал. Меня выдавать не стал. Артем те бумаги отксерил и пообещал, что все переведет.

Так, значит, мои предположения подтверждаются.

– И перевел?

– Понятия не имею… Только это было не письмо, – поправила меня Майя Ивановна. – Там было два бланка.

– Ну да… бланки, – согласилась я. – А вы их внимательно рассмотрели?

– Да, – подтвердила она.

– Опишите! – потребовала я.

Она задумалась.

– Ну… один – бланк как бланк. Бумага чуть сероватая, чернила, наверное, когда-то черными были. Теперь поблекли. Заполнен от руки. Но почерк очень разборчивый. Видно, штатный письмоводитель писал. Внизу печать стояла и три подписи. Одна – вроде как русская.

– А две другие?

– Другие – латинскими буквами.

– А второй?

– На втором печать с крестом была. Это я точно помню.

– Все. Посетительница! На выход! – В дверях палаты показалась медсестра. – Больной отдыхать надо.

– Кать! – окликнула меня Майя Ивановна.

Я обернулась.

– Кать, – тихо произнесла она, – мне и в голову прийти не могло, что оно все так сложится… Я бы и раньше все рассказала, только меня Таня все останавливала, царствие ей небесное…

В помещении библиотеки было душно. К июлю погода наконец-то разгулялась и время от времени радовала нас теплом. Жаль, что для меня сегодняшний день почти пропадал: я была вынуждена проводить его взаперти. Хотя почему вынуждена? Посетителей-то нет. Кто пострадает, если я быстренько сбегаю на пляжик и окунусь? Купальник у меня с собой.

Переодевшись за стеллажами, я накинула Варин рабочий халат, заперла дверь и, пробравшись между кустами смородины, погрузилась в воду. Фу, противная тина! Но все равно хорошо. Вода уже начала цвести и пахла болотом. Сделав короткий заплыв (а вдруг кто придет!), я нащупала ногами дно и выпрямилась. Пальцы коснулись чего-то твердого. Какой-то камень. Он оказался не слишком гладким и даже с острым краем, но стоять на нем было все же удобнее, чем увязать в иле. Странная форма. Не природная, вроде даже как квадратный… Повинуясь внезапному импульсу, я набрала побольше воздуха и нырнула. Глаза в этой грязи открыть было невозможно. Нащупав камень, я вынырнула. Обломок плитки, которыми дорожки мостят. А я на что рассчитывала?

Я сделала несколько шагов вперед и положила плитку у самого берега: так будет удобнее выбираться, чтоб ноги не очень пачкать.

* * *

Мой рабочий день в библиотеке подходил к концу. Я просматривала какую-то книгу и думала о том, что неплохо бы в углу оборудовать рабочий столик. Тогда можно шить своих зверушек прямо здесь. Все равно ведь ничего не делаю.

Да, за целый день у меня не было ни одного посетителя. Даже Шатобриан куда-то смылся. Если так пойдет и дальше, библиотеку неминуемо закроют, книги… наверное, просто выбросят. Еще одной частичке дома Зябужских придет конец. Может, стоит связаться с наследницей? Только как теперь узнать ее адрес?

На пороге стояла женщина. Я ее сразу узнала: именно эту женщину мы подвезли тогда с Галей. Видимо, и она меня тоже узнала, так как сразу же заулыбалась.

– Добрый день.

– Добрый вечер, – ответила я. – Вы книжку хотели?

– Да. – Она смущенно кивнула. – Вы извините, у меня просрочка. Просто после смерти Вари я долго не могла…

– Я понимаю, давайте, я запишу.

Она положила на стойку полиэтиленовый пакет. Две книжки: дамский роман и Жюль Верн. В детстве я его очень любила.

– Вы мне фамилию свою скажите, – попросила я. – А то я еще почти никого тут не знаю.

– Кривина.

Я похолодела.

– Юлия Кривина?

– Да, – подтвердила она. – Что с вами? Вам плохо?

– Нет, нет, все в порядке, – выговорила я непослушными губами. – Извините. Просто Варя вас упоминала как-то, говорила, что вы много читаете.

Она молчала, с беспокойством глядя на меня.

– Вы что-нибудь еще возьмете? – спросила я.

Кривина коротко кивнула. Похоже, моя реакция ее напугала. Она быстро метнулась к стеллажу с романами, вытащила книжку, почти не глядя, и показала мне. Я записала шифр, она расписалась в формуляре.

– Вы уверены, что с вами все хорошо?

– Уверена, спасибо.

Она вышла, улыбнувшись мне на прощанье. Я тоже сумела выдавить из себя улыбку. В голове вертелись фразы: «Наследница Зябужских сюда приезжала с дочкой». – «Красивая дочка?» – «Да нет, не особенно. Худенькая такая, на Юльку Кривину похожа». «Ты спрашивала, какая из себя папина невеста. Она очень похожа на эту женщину, что мы только что подвозили. Мне даже показалось…» «В бизнесе ему нет равных, это не человек – танк! Он не свернет с выбранного пути…»

Я заплакала. Я снова остаюсь одна. Совсем одна. Ни Галя, ни даже Надя никогда не простят мне того, что я собираюсь сделать.

Где-то в глубине души я даже надеялась, что они откажутся принять меня. Прогонят, сошлются на дела, обвинят в том, что я мешаю их работе… Но ничего этого не случилось. Напротив, слушали меня очень внимательно. Не возражали. Не перебивали.

– Большая часть моих рассуждений в отношении старика антиквара верна, только… – я сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться, – только в отношении совсем другого человека.

– И кого же?

Я перевела дыхание, соображая, с чего лучше начать.

– Антиквар на самом деле вел себя подозрительно. Причем совершенно не скрывался… Ну, до поры до времени. Он точно знал, что за письма лежали в тайнике на самом деле. Дело в том, что Карина не боялась рисковать. Думаю, сначала она предложила письмо самому антиквару… а потом другому человеку. Или наоборот. В общем, скорее всего она решила устроить нечто вроде аукциона. И просчиталась.

– Так кто, по-твоему, второй участник этого самого аукциона? – нетерпеливо спросил Павел.

– Андрей Шацкой.

Они переглянулись.

– Карина сказала ему про настоящие документы, это точно, – продолжила я, – поэтому он так резко и перестал скандалить. Эти документы каким-то образом связаны с семьей Зябужских, с их будто бы хранящимся в швейцарском банке наследством и с погибшей Анастасией. В конце концов, по легенде, папаша убил ее именно на этом столике. Может, несчастная успела что-то спрятать перед смертью?

– Звучит романтично, – усмехнулась Бобрыкина. – А почему вы так в этом уверены?

– Варя любила устраивать выставки. Уж не знаю, кто их посещал. Но у нее даже специальный стенд был. Так вот. Когда я его рассматривала, там была подборка книг и фотографий по началу девятнадцатого века. А в самом центре вдруг «Занимательная химия» оказалась. Вопрос: почему?

– Ну и почему?

– А потому, что убийца похитил какую-то ценную книгу, – предположила я, – а на ее место поставил первую попавшуюся.

– И что за книгу он мог похитить?

– Думаю, это были рукописные заметки наследницы Зябужских о своей семье. Варвара мне про них много рассказывала, а показать так и не успела. И после я их нигде не нашла. Я была на поминках, Варину дочку спрашивала. Она мне разрешила в доме посмотреть, но их и там не оказалось. В той рукописи были фотографии, я это точно знаю, мне Варвара говорила. Андрей Шацкой собирался разводиться с Надей и жениться на другой. Никто… Почти никто его невесту не видел. Только Галя, его дочь. И то они случайно познакомились. Согласитесь, довольно странно, не представить будущую мачеху родной дочери. – Я сделала паузу, ожидая ответа.

– По-разному бывает, – вздохнула Бобрыкина.

– Так вот, он поступал так, именно чтобы никто не, знал, на ком он женится. Ведь в этом случае сразу очевиден был бы мотив…

– Мотив был бы очевиден, если бы обнаружились сами подлинные документы, – вставила Бобрыкина, – из тайника.

– Их копии были у Артема Сергеевича, – напомнила я, – и он вполне мог их обнародовать, хотя бы просто для того, чтобы устранить соперника. Думаю, антиквар тоже был бы не прочь поухаживать за богатой наследницей.

– Так, – вступила в разговор Вера. – Я явно что-то упустила. О каком наследстве идет речь?

Я сообразила, что упустила самое важное.

– О наследстве помещиков, владевших усадьбой, которую затопили при строительстве водохранилища, – объяснила я. – Папаша Зябужский, тот, что зарезал свою дочь Анастасию, оставил завещание, в котором лишал наследства ее ребенка, потому что тот был незаконнорожденный. Но может, там было и другое завещание? Или сведения об отце младенца? Я не знаю, но думаю, что-то связанное с этим. Иначе зачем ему за ней ухаживать?

– Влюбился, – ехидно заметил Павел.

– Ни фига! – вспылила я. – Я видела, как Андрей на Надю смотрит. Он явно по ней скучает, но при этом женится на другой. Галя еще удивилась, что эта невеста совсем не красивая. А тут на днях мы подвезли одну женщину, и Галя сказала, что она очень похожа на папину невесту. А еще раньше мне Варвара Федоровна, описывая последнюю из Зябужских, сказала, что она – вылитая Юлия Кривина, одна из ее читательниц. Вчера эта самая Кривина зашла в библиотеку, отдать книжку – так вот: это мы ее подвозили. Понимаете, в чем дело?

Бобрыкина задумалась.

– То есть наследница Зябужских похожа на Юлию Кривину, и на нее же похожа та женщина, на которой собрался жениться Андрей Шацкой. Так?

– Именно, – кивнула я.

– И ты считаешь, что та девица, на которой собирается жениться Шацкой, и есть наследница? – спросил Павел.

Я снова кивнула.

– Согласна, так может быть, – подытожила Бобрыкина. – Это мотив. Мы тоже подозревали Шацкого, еще когда прорабатывали версию о письме Жоржа: он вспыльчив, решителен, достаточно силен, был заинтересован в письме… Только у него алиби: Шацкой в момент убийства Карины… да и вашей подруги библиотекарши находился совсем в другом месте.

– Как в другом месте? Кто это может подтвердить?

– Приятель позволял Шацкому пользоваться своим коттеджем. Этот дом находится по другому шоссе в охраняемом поселке. Точно известно, что он туда въехал и выехал только через сутки.

Я задумалась. У Андрея алиби? И такое железное. Да, это тебе не «пил с друзьями». Ком в горле растаял.

– Тогда не знаю, – с облегчением произнесла я. – Значит, Галин отец невиновен! Все к лучшему.

Бобрыкина кивнула, улыбнулась, словно прочла мои мысли.

– К тому же точно известно, что в вашу деревню он не приезжал, – добавила она. – Машина у него приметная.

– А что, на другой машине нельзя?

Она покачала головой:

– В ту ночь на перекрестке гаишники стояли. Они – делать нечего, останавливали всех. Андрея среди них не было. Это точно.

– Вы сказали, что патрульные не видели ни его машину, ни его самого?

– Да. Собираетесь придумать что-нибудь романтическое? Вроде того, что его тайно провезли в багажнике?

– Нет, – убежденно произнесла я, – не собираюсь. Я вообще даже и рада, что у него алиби. К чему Галине отец-убийца? Да и для бедной Нади еще одно испытание. С ней и так плохо… Спасибо, что выслушали.

Я вышла в коридор. Через минуту меня нагнала Бобрыкина.

– Катя! – окликнула она меня. – Вы сказали, что с Надеждой Шацкой плохо? Почему? Она же вне подозрений.

Я замялась. Ну как ей объяснить?

– Мне кажется, что у нее плохо с головой. Она видит призраков…

– Что?

– Именно так. Она говорит всякую чушь. Про погибшую Карину… и про того мальчика, в смерти которого ее обвинила… Его мать… Я пыталась с Татьяной поговорить – и только навредила! У нее случился сердечный приступ, и она… – я опустила глаза, – ну вы ведь в курсе.

– В курсе, – равнодушно произнесла следователь, – никто не вечен, не судите себя. Только что это меняет? Двадцать лет назад все было определено как несчастный случай.

– Надя не то чтобы винит в этом себя… Но ее мать, Анна Федоровна, думает, что это она. А характер у матери тяжелый. Она Надежду доведет… Надя уже и так на себя не похожа.

Вера Семеновна пожала плечами:

– Давайте пойдем на улицу. Я вас провожу: покурить хочу. Я запросила из архива дело. Да, такая я зануда. Внимательно не просматривала. Но там вроде все в порядке. Неопровержимых доказательств ее невиновности нет, но ничто не говорит и об обратном. Пятно от мела… да, оно есть. Но оно на пиджаке, на уровне груди. Девочка просто не смогла бы дотянуться так высоко. Это типичный несчастный случай. Высота небольшая была, просто он упал неудачно: вниз головой и не сгруппировался. – Вера Семеновна вдруг улыбнулась: – Я там и ваши показания видела!

– Да, я тоже была свидетельницей. Карина отняла у меня мешок с обувью. Помните? Были такие, затягивающиеся сверху на веревочку. В них самые модные туфли быстро покрывались царапинами и становились ни на что не похожи. Так вот, она отняла у меня этот самый мешок и побежала. Угнаться за ней я не могла: она – длинноногая жердина, а я… Ну сами видите какая. А потом словно смена кадров в фильме, я помню залитый солнцем класс и двух девочек, одну напротив другой. Карина обеими руками указывает на Надю, а та виновато оправдывается: «Нет, не я. Не я…»

– Вы сказали, указывает на нее обеими руками? – переспросила следовательша.

– Да, – подтвердила я, – точно это помню, теперь я понимаю, что она обвиняла Надю, а та по своей слабохарактерности…

– А мешок куда делся? Мешок с обувью, – уточнила следователь. – Вы сказали, что она отняла у вас мешок и побежала вперед. Зачем побежала?

– Она сказала, что выбросит его в окно, – объяснила я.

– Выбросила?

– Да. Мне потом пришлось за ним во двор спускаться.

Визиты Павла уже стали привычными. Иногда вместе с ним приезжала и Вера. Вынуждена признаться, что даже стала ждать их обоих.

Тетя Нюра давно записала Павла мне в кавалеры. Она была бы расстроена, узнав, что он не делал попыток обнять меня и не «ухаживал» в привычном понимании этого слова. Он просто шел купаться, а потом я кормила его жареной картошкой.

Когда он купался один, или с Верой, спускался по лестнице. То, что это «место преступления», их ничуть не смущало. Если навязывалась я в качестве компаньонки, то мы шли подальше, на мое новое место или на илистый пляжик рядом с библиотекой.

– А вы неплохо плаваете! – заметила Вера, когда мы возвращались из очередного заплыва.

– Однажды я думал, что Катерина на тот берег собралась, – рассмеялся Павел.

– Нет, на тот берег мне слабо, – отмахнулась я. – Да и скутеров боюсь.

Вера уже вытерлась и теперь, примостившись на обломке плиты, отмывала ноги от грязи. Ножки у нее были изящные, аккуратные, не то что мои. Я с той плиточки то и дело соскальзывала, а она умещалась. Конечно, эта плитка предназначалась не для мощения дорожки, а для облицовки: уж больно узор был выпуклый.

– Очень удобная плиточка! – произнесла Вера, надевая босоножки.

– Ее раньше здесь не было, я из воды достала, – похвасталась я. – Наступила на нее… и такая мысль дурацкая в голову пришла… Вот я за ней и нырнула.

– Что за мысль?

– Я подумала, что это то пресс-папье, которым… Ну из дома Зябужских, которое из библиотеки пропало.

Я посмотрела на Веру, потом на Павла. Они не улыбались, напротив, выглядели очень серьезными.

– Шацкой ведь увлекается лодочным спортом? – неожиданно спросил Павел.

– Да, увлекался, я у него скутер видела, и еще он беседовал с соседом на вечеринке. Вы спросите у Дмитрия…

– Как фамилия?

– Кудрилов, он живет через улицу, напротив Шацкого.

Вера Семеновна задумалась:

– Андрей забрал из дома свой гидроцикл… или лодку?

– Нет, – уверенно ответила я, – не забирал. Но это ничего не доказывает. Такие вещи всегда можно взять напрокат.

– Напрокат – только до двадцати одного ноль-ноль, – напомнила Вера. – А убийство произошло позднее.

– По правилам, такие вещи выдают только в светлое время суток, – продолжил рассуждения Павел, – но он мог взять не только гидроцикл, но и любое плавсредство. А если заплатить немного больше, то…

– То, учитывая его привычку убивать, лодочник в опасности, – холодно заключила Вера.

– Только доказательств у нас нет, – вздохнул Павел.

Что-то наша доблестная милиция забуксовала!

– А разве нельзя заключить его под стражу? Пока сам не признается? – вырвалось у меня.

Вера передернула плечами, Павел усмехнулся:

– Это Митьку-алкаша можно заключить, пока не сознается. А твой Шацкой столько адвокатов наймет и залог внесет… В общем, для этого типа более серьезные причины нужны. Тем более что у нас всего лишь предположение.

– Тогда можно еще одно предположение? Скоро будет еще один труп.

– И кто на очереди? – саркастически спросила Бобрыкина.

– Ольга Кудрилова, соседка Шацких, – не раздумывая, ответила я.

– Откуда такие сведения?

– Я бродила по деревне и всех опрашивала… ну, не видели ли чего. К Ольге тоже зашла. Зашла не просто так: она меня однажды подвозила и сама призналась, что подслушивает соседские пересуды. Так вот, когда я к ней зашла, Оля сначала задумалась, а потом вдруг так резко замолчала и меня выгнала. С мужем живет плохо, и у нее есть любовник, сын моей соседки, тети Нюры. Ну тот, что труп из воды достал.

– Помню его, – кивнул Паша.

– Да, – подтвердила я. – Они около лестницы встречались тайком. Наверное, Надя именно их за привидения и принимала. Я их тоже там застукала. Ольга мне призналась, что, если бы не деньги, с мужем бы ни дня не осталась. А тут, когда я последний раз к Наде заходила, она мне рассказала, как Кудриловы опять ссорились. Ольга кричала, что больше с Димой не останется и он ее больше не удержит.

– Думаете, она что-то слышала и полезет в мышеловку? – подытожила Вера.

– Уверена, – кивнула я. – Хотя, сами понимаете, доказательств никаких. Чисто женское предположение. Но можно подождать, пока он ее тоже… того, а потом взять с поличным.

* * *

– Я не пойду! – заявила Ольга. – Вы ничего не докажете.

– Не докажем, – кивнула Вера, – но и охрану вам не станем обеспечивать.

– Я сама разберусь. – Она поджала губы. – Ваши сведения устарели: мы помирились с мужем.

– Но вы все-таки успели позвонить Андрею Шацкому? – задал вопрос Павел. – Ведь так?

Ольга молчала, побледнев и закусив губу.

– А если успели, то вам хана… – заверил ее Паша, – соседу вашему, Шацкому, не важно, с кем вы останетесь. С мужем или с любовником. Вы уже дали ему знать, что представляете опасность… Неужели надеетесь, что он оставит вас в живых?

Ольга продолжала молчать. Вид у нее был совсем растерянный.

– А что же мне теперь делать? – пролепетала она.

– Вы назначили ему встречу? Где?

– У лестницы… там.

– Хорошее место, – ухмыльнулся Павел, – опробованное. Вам придется пойти туда…

– Я не пойду! – почти выкрикнула Ольга. – Ни за что!

– Мы будем рядом… Вы все равно подвергаетесь опасности…

– Ни за что! – Она зарыдала.

Мне стало ясно, что уговорить мы ее не сможем, и я спросила, во сколько назначена встреча.

– В шесть вечера, завтра… когда еще много народу гуляет. Я не сумасшедшая.

Да уж, не сумасшедшая! Да к тому месту теперь никто близко не подходит, ни утром, ни вечером…

– Кать, зачем это вам? – тихо спросила Вера.

Павел резко обернулся ко мне. Вера посмотрела удивленно, приподняв брови.

– А почему нет? – Я пожала плечами. – Он ждал одну женщину, увидит другую… Даже лучше: элемент неожиданности.

Ночью я не спала. Нет, не от страха. Я торопливо дошивала последних драконов. Не оставаться же им бескрылыми! Особенно важно мне было закончить дракончика для Верочки. Ну просто на всякий случай: вдруг что?

К утру он был готов, а с ним – еще трое. Я оставила их на столе с запиской, что розовый – Верин, а остальные – кому придется.

Это был вовсе не скутер, не гидроцикл, или как там еще называются эти штучки. Просто надувная лодка с подвесным мотором. Такую легко сдуть и спрятать в багажнике.

– Катерина? Привет! – Он выглядел удивленным. – Одна здесь?

– Одна, – кивнула я, – а ты другую ждешь?

– А-а-а… – протянул он. – И как это понимать? Дамские штучки?

– Вроде того.

Он смерил меня взглядом.

– Хочешь покататься? – кивнул он в сторону лодки.

– Не хочу. – Самое страшное было позади: больше всего я боялась, что он вообще не станет разговаривать. Просто выстрелит откуда-нибудь… Из чего выстрелит? Да черт его знает! Из ружья, из базуки, из автомата Калашникова, из беретты с глушителем… Чего я себе только не нафантазировала! – Здесь поговорим, – сказала я твердо.

На всякий случай я старалась не поворачиваться к нему спиной. Пусть сначала скажет все, что нужно.

– И о чем же ты со мной говорить хотела? – В его голосе слышалась насмешка.

– О твоей женитьбе, – перевела я дыхание. – И о деньгах Зябужских.

– Фамилия моей невесты – не Зябужская, а Поршнева, Анастасия Поршнева, – сообщил он.

– Я знаю ее фамилию. И еще я много чего знаю. Знаю, что в столике нашли документы, которые обеспечивают право наследования Настей Поршневой денег Зябужских. Из-за этого ты и стал за ней ухаживать.

– А как же письмо гомосексуалиста Жоржа? Оно больше не занимает тебя?

– Нет, – отрезала я, – это подделка, а его дубликата на голландском, о котором ты мне байки наплел, просто не существует…

– Я ничего не утверждал. Я сразу сказал, что никаких документов сам не видел.

– Я тоже не видела, – призналась я. – Но знаю, что подлинные бумаги никакого отношения ни к Поэту, ни к Жоржу, ни к Шарлю-Луи не имели. И еще я знаю, что они не на голландском, а на немецком, и речь в них шла о наследстве Степана Павловича. Того самого, что дочку зарезал.

– И откуда такие подробные сведения?

– Долго объяснять…

– Ну знаешь, Катерина, – вздохнул он, – беспредметный какой-то разговор получается. Ничего ты толком не видела. Ничего не знаешь… Письмо гомосека – подделка, настоящие бумаги, которые вроде кто-то видел, – на немецком. Вообще вас, баб, не поймешь…

– А что же в нас непонятного?

– Ольга мне свиданку назначила, просила помочь деньгами… Что-то у нее с мужем не так. Я приехал, вместо нее ты. Морочишь мне голову какими-то документами…

Если он ничего не скажет об убийствах – все пропало! У нас опять не будет прямых доказательств! Надо его спровоцировать.

– У меня тоже сложности, – заявила я. – И тоже с деньгами. Я вот, например, за дом еще не все отдала.

– Это за ту халупу, в которой ты живешь?

– За нее. Дом теплый, на самом берегу, вот цена и высокая.

– И много хозяйке должна? – поинтересовался он.

– Пятнадцать тысяч, – сообщила я. – А кроме того, без машины в деревне жить – никак.

– И сколько же всего? – спросил он.

– Тридцать тысяч долларов, – сообщила я.

– Неплохие аппетиты! – присвистнул он.

Я чувствовала, что беседа идет как-то не так: он задает мне вопросы, а не наоборот. Я поняла: он ни в чем не сознался, просто стоит и тянет время, решая, нужно ли меня убивать и как это удобнее сделать.

– А зачем ты Варвару убил? – спросила я, резко переменив тему.

– Варвару? – Он удивленно приподнял брови, словно впервые слышал это имя.

– Да, ее. Из-за фотографий?

– Покаяния хочешь? Или так любопытствуешь?

– Любопытствую.

– Так библиотекарша собиралась выставку сделать. Фотографии моей невестушки драгоценной на всеобщее обозрение выставить. Люди бы стали ходить, смотреть… Галочка наверняка бы зашла…

– Дочку жалко? – уточнила я.

– Дочка – это святое. Кстати, как ты меня все-таки вычислила, не пойму.

– А Варя мне успела сказать, что наследница Зябужских похожа на одну местную девицу. Мы с Галочкой вместе шли и увидели ее. Галка и говорит: «Вот, папина невеста точь-в-точь как эта…» А Карина? – спросила я. – Бумаги отдавать не хотела?

– Именно. Один раз я заплатил. А потом она еще потребовала… Кто знает, что ты здесь?

Он вдруг выпрямился и расправил плечи. Все, разговор окончен. Он даже не стал выяснять, как я хочу получить деньги, когда…

– Ольга знает, – со значением произнесла я. – Антон знает.

– Знаешь, – презрительно произнес он, – мне тебя даже не жалко! Что тебя, что эту Варвару. Обе вы жалкие, уродливые старые девы.

– Варя не была старой девой, у нее дочь… – зачем-то сказала я.

– Да какая разница!

– Не забывай, Антон знает… – беспомощно выкрикнула я.

– А что мне твой Антон? – усмехнулся Шацкой. – У тебя в твоей избушке баллоны с газом есть?

Я кивнула, как китайский болванчик. Он резко выбросил вперед правую руку, и что-то больно хлестнуло меня по щеке, обвившись вокруг шеи, не давая вздохнуть. Он рванул веревку к себе, и я чуть не упала… Чего они ждут?

– Сейчас пойду к тебе и чуть приоткрою вентиль на баллоне, – прошептал он, – тебя рядом положу. Часа через три позвоню тебе на мобильный. Знаешь, как полыхнет? Мало не покажется. Заодно и твоего Антона прихлопнет.

Вообще-то я баба сильная. Легко бы он со мной не справился. Но тут я просто обмерла: на меня напал убийца. Хладнокровный, не испытывающий ни сомнений, ни угрызений совести, для которого чужие смерти были чемто вроде коммерческих сделок, в перспективе суливших выгоду, – и больше ничего его не интересовало. Как там о нем Дима сказал? «В бизнесе он танк!»

Действительно, чего сомневаться! Некрасивая, немолодая женщина. Одинокая, детей нет… Близких нет… Чего вообще тут под ногами путается?

«Дракончики! – мелькнуло у меня в голове. – Дракончики тоже сгорят, и Верин тоже. Надо было его отнести… Шатобриан куда пойдет?»

Он резко притянул меня к себе, словно любовно обнимал. Я хрипела, царапала себя и его, пытаясь сорвать удавку с шеи.

Вдруг совершенно ясно послышался негромкий самоуверенный смешок. Прозвучал словно команда: перестав вырываться, я отпустила руку и изо всей силы двинула убийцу в пах. Удивленно охнув, он согнулся и ослабил хватку. Мне бы точно не хватило этих секунд… Наверняка не хватило бы. Но в этот момент две черные тени одновременно накинулись на него. Он разжал руки, и, лишившись опоры, я повалилась на траву.

Я почти не ударилась, зато, как потом выяснилось, перепачкалась. Я сидела на влажной холодной земле, откашливалась, отплевывалась и смотрела, как профессионалы умело скручивают убийцу. Он ругался и обзывал меня последними словами.

– Ты как? – Вера подошла ко мне.

– Чего вы так долго?

– Долго? – Она улыбнулась. – Да мы и опомниться не успели, как ты ему заехала… Ловко!

Я стащила с шеи веревку и отбросила ее подальше.

– Паша, вещественное доказательство… – попросила Вера.

Павел Андреевич наклонился и поднял веревку, к одному концу которой была привязана какая-то тяжелая металлическая штука.

– Древнейшая задумка, – прокомментировал он. – Что-то вроде кистеня. – Потом обернулся ко мне: – Ну ты и молодец! Бой-баба! Красавица! Умница! – И весело подмигнул. – Побольше бы таких женщин!

Я неуверенно улыбнулась ему в ответ: нечасто мужчины говорили мне комплименты. Неужели он искренне?

Утром я отдала Верочке дракона. Девочка пришла в восторг! От предложенной чашечки чаю я отказалась и ничего про окончание расследования не сказала. Пусть они сначала все официально узнают, а там… Надеюсь, не отберут игрушку у ребенка.

Однако оказалось, что Надя уже знала об аресте Андрея. Знала она и о том, что он во всем сознался. Пока еще ей никто не рассказал о моем участии во всем этом. Сама просвещать я не стала… Хотя все равно рано или поздно узнает.

– Как жить дальше будешь? – поинтересовалась я.

– Не знаю, как мама скажет.

Надька неисправима! Мать-педагог – это тебе не фунт изюма. Не зря я педагогов не люблю. Не верю я в учителей, как не верят в розовых единорогов. Да, на свете существуют хорошие преподаватели разных предметов: истории, математики, физики. Но стоит только такому педагогу вообразить себя Учителем с большой буквы, сэнсэем, гуру – то все рушится. Неприменим чей бы то ни было опыт для чужой жизни. Для меня это так же ясно, как ясно то, что нельзя деталь от «Волги» ставить на «Москвич» – может, и поедет, но через пень-колоду. Каждый должен набить собственные шишки: уж так повелось. Мудра была моя бабушка и не мешала мне набивать эти самые шишки. Пусть ей земля будет пухом.

А Анна Федоровна все свою дочь учила, все поучала. Все на путь наставляла… Вот и вышло, что дожила Наденька до сорока лет все такой же послушной девочкой, способной только на то, чтобы глядеть кому-то в рот и ждать, что ей сейчас прикажут.

Я совсем не чувствовала себя победительницей. Я хотела как лучше: защитить одну подругу, отомстить за смерть другой, а вышло… Вышло как вышло.

Узнали они обо всем быстро. Следующим же вечером Галя влетела ко мне разгневанная. В руке у нее был розовый дракон.

– Как ты могла?! – закричала она с порога. – Как ты могла?! – И швырнула дракончика на стол.

– Чаю хочешь? – спокойно спросила я.

– Да подавись своим чаем! Папа ни в чем не виноват!

– Несколько часов назад он пытался меня задушить.

– Жаль, что не получилось! – в сердцах выкрикнула Галка и замолчала.

– Курица ты, – спокойно произнесла я после паузы, – курица и есть.

Я подняла дракона: не пострадал. Они у меня крепкие.

– И игрушку назад забери, она не твоя.

Весть об аресте Шацкого разнеслась быстро. Тетя Нюра смотрела на меня с восторгом и угощала солеными огурцами. Антона я застала в своем саду за косьбой: это была молчаливая благодарность за спасение жизни Ольги.

Потом стали появляться и остальные действующие лица. Первым вернулся Володя. Он скрывался у каких-то своих знакомых. Бобрыкина немедленно вызвала его к себе.

Потом из ссылки объявился Артем Сергеевич. Его не убили: все это время антиквар спокойно отдыхал в подмосковном пансионате. Том самом, куда, на свою беду, отказалась ехать Майя Ивановна. Антиквар сам явился в милицию и принес ксерокопии документов из тайника. С их помощью милиция отыскала Анастасию Поршневу и ее мать.

– Заметь, только сейчас принес! – сердито проговорил Павел. – И не придерешься: ничего не знал, здоровье поправлял в санатории. При первой же возможности оказал помощь следствию… Мерзавец!

– И что это было?

– Да кто его знает! Вера там разбирается. Все равно эти бумажки швейцарцы не примут. А забавно было бы вдруг осчастливить наследницу. Жениха потеряла, так хоть денежек получит.

– А подлинники так и не нашлись?

– Не-а. Слушай, сюда сейчас Вера приедет, ты с ней не наведаешься к одной особе?

– Зачем?

– Ну… Она сказала, что ты этим вопросом интересовалась, да и лучше, если будет человек, который подтвердит, что она действовала в рамках закона.

Заходя к Шацким, я чувствовала себя не слишком уютно. Вера Семеновна шла впереди, я чуть сзади. Встретила нас Надежда. При виде Веры Бобрыкиной она испуганно вздрогнула.

Во дворе Верочка играла с розовым драконом и помахала мне рукой. Я улыбнулась. Стоявшая рядом с ней Галя отвернулась.

– Мне нужно поговорить с вами и вашей матерью. – Бобрыкина сразу перешла к делу.

Надя кивнула. Провела нас в дом, проводила на второй этаж. Анна Федоровна сидела у себя в спальне у открытого окна. Хорошо обставленная комната, свежий воздух. Мы поздоровались.

– Я еще раз внимательно просмотрела дело, – сообщила Вера. – В нем содержатся сведения о том, что погибший мальчик был тяжело болен. Он страдал заболеванием центральной нервной системы, расстройством координации движений и вестибулярного аппарата. В деле об этом коротко написано, просто диагноз, я сначала даже и не поняла, а потом перезвонила в детскую больницу.

Вера говорила спокойно, без эмоций. Она просто пересказывала содержание дела. Потом положила перед Анной Федоровной выписку. К моему удивлению, та не выказала радости.

– А кроме того, существует еще одна деталь, – продолжила Вера, – это ваши, Катя, показания. Карина отняла у вас мешок с обувью, который вы после обнаружили во дворе. Так?

Я кивнула.

– Думаю, ситуация сложилась следующим образом, – продолжила следователь. – Карина не шутила, когда сказала, что выкинет ваш мешок в окно. Она вбежала в класс и швырнула мешок. Не с целью кого-то убить, она просто выбрасывала чужую вещь в окно, злой умысел ограничивался только этим.

– Шуточка… – произнесла я.

– Именно, – подтвердила Вера, – неожиданный толчок кого угодно заставит потерять равновесие. Что уж тут говорить о подростке с неврологическим расстройством? Карина сразу же поняла, что это грозит ей серьезными неприятностями, и постаралась обвинить во всем другого. Скажите, – она обернулась к Наде, – все так и было?

Надя кивнула.

– А почему вы сразу не заявили?

– Я мечтала, чтобы он умер… – пролепетала Надя. – Он меня все время бил, и я хотела, чтобы с ним что-нибудь случилось. Он упал, а Карина тут же сказала, что это я виновата, что она сделала это ради меня, чтобы Сысорев меня не бил. И что с моей стороны будет подлостью, если я ее выдам.

– Надя, как ты можешь клеветать на мертвого? – возгласила Анна Федоровна. – Юра тебя не бил.

– Бил! – вдруг пронзительно выкрикнула Надежда. – Бил! Бил! Он меня вечно избивал! И по голове лупил! Сволочь он был, этот Юрка! А я даже пожаловаться не могла. – Она обернулась к матери: – Ты бы мне все равно не поверила, как и сейчас не веришь. Тебе вечно все вокруг хорошие были. Одна я плохая. Самая глупая, самая толстая. Самая примитивная. Ты вечно считала, что я во всем виновата. – Надя разрыдалась. – А они все сволочи! Сволочи! И Карина была сволочь!

– Я растила тебя порядочным человеком. – Аннушка поджала губы. – Как ты себя ведешь?

– Прекратите, – приказала Вера, обернувшись к Наде. – Сейчас-то вы уже не маленькая девочка, которую можно поставить в угол. Вы взрослый человек. Вот и ведите себя как взрослая женщина.

– Надька! – выдохнула я. – И после всего этого ты снова посадила Карину себе на шею?

– Я тогда ехала… А тот вдруг выскочил, – принялась объяснять она сквозь рыдания, – и я в него врезалась. А Карина рядом шла… С коляской. Когда гаишники подъехали, она стала давать показания как свидетельница…

– Что именно она сказала? – осведомилась Бобрыкина.

– Что я ни в чем не виновата, что он резко передо мной вырулил, а она все видела… Но это им, а потом… Когда мы наедине остались, она сказала, что на самом деле я во всем виновата…

– А вам не пришло в голову, что это полная чушь? – Видно было, что Вера Семеновна злится.

Надя промолчала…

– Думаю, вам нужна помощь психолога, – констатировала Бобрыкина. – Хотя… – «Вряд ли это поможет» так и осталось невысказанным. – Анна Федоровна, вы не хотите извиниться перед дочерью?

Анна Федоровна вдруг бессильно склонила голову на сомкнутые руки.

– Я не знаю, я ничего не знаю и не понимаю… – Она подняла побледневшее лицо. – Я хотела как лучше. Мы тогда все преподавали по Сухомлинскому. Он случай приводил: мальчика послали в аптеку за лекарством дедушке. Даже прадедушке – старому-престарому. А он не прямо в аптеку побежал, а отвлекся с играющими ребятами. Промедлил немного. А когда вернулся, прадедушка уже умер. Мать сказала, что он не виноват: старик умер тотчас, как он вышел за дверь. Ему все говорили, что он не виноват. Кроме самого учителя – Сухомлинского. Мальчик спросил его, а тот промолчал. Он посчитал, что сознание своей вины заставит мальчика в будущем более внимательно относиться к людям.

– Да это же просто преступление! – возмутилась я. – Как он мог? Нельзя так жестоко с людьми.

– Сейчас так… – кивнула Анна Федоровна, – а тогда по-другому думали. Вот и я посчитала, что Надя…

Я отшатнулась. Я ничего не понимаю в педагогике. И никогда не пойму. И не хочу понимать. И в смерти Романовны я не виновата! У нее было больное сердце, и спровоцировать приступ могло что угодно. И никто не заставит меня думать по-другому.

– Она не извинится, – сказала я, когда мы оказались на улице.

– Нет, – согласилась следователь.

– Все равно, Вера, спасибо вам, за Надю.

– Я просто свою работу делала, – перебила Бобрыкина. – Это я вам должна быть благодарна. Вы столько всего раскопали. Всю эту историю… Зябужскую, Поэта… Вон какое дело в итоге оказалось… – улыбнулась она. – У нас ведь как обычно: бытовуха, урки… А тут: роман писать можно. Мне теперь все коллеги завидуют. Есть о чем вспомнить.

А я молчала. Никогда прежде я не видела Надю такой: озлобленной, полной ненависти. Ту ночь она провела у меня, зачем-то забралась на кучу дров и заметила на лестнице… Андрея с Кариной? Или только ее одну – мерзкую шантажистку, к чьей дочери она привязалась всей душой?

– Вера, – спросила я, – а Андрей точно во всем признался?

– Да, во всем. Сотрудничает со следствием. – И смущенно спросила: – Я тогда у Шапикова вашего дракончика видела. Не покажете мне всю коллекцию?

Я тряхнула головой, отгоняя ненужные мысли.

– Конечно, покажу! Вы кагор любите?

Тут меня ждало разочарование: утонченная красавица Вера Семеновна предпочитала водку. Ею нас в избытке снабдила тетя Нюра. Она и Антон немного посидели с нами, а потом ретировались: не слишком комфортно чувствовали себя в присутствии представителя закона. Мы остались вдвоем.

Вера оказалась отличной бабой, только все время говорила исключительно о работе.

– Мое твердое убеждение, что суды присяжных – зло. Кухарка не должна управлять государством. Отправлять правосудие должны специально обученные люди, имеющие опыт и работы, и жизненный. Включишь телевизор – там криминальные сериалы, криминальная хроника и новости, которые не лучше. «Шансон» разный, конкурсы блатной песни среди заключенных. Возьмешь газету – и там сплошная реклама «красивого» образа жизни, который никак не совместим с регулярной работой… Просто тотальная промывка мозгов получается!

Мне с трудом удалось отвлечь ее от производственной тематики. Драконы помогли.

– Какая прелесть! – восхитилась Вера.

– Игрушки для взрослых, – объяснила я.

– А почему только для взрослых?

– Ну и для детей тоже. Вот и для Карининой дочки такого смастерила. – Я запнулась: Карина тоже тут все смотрела…

– Слушай, а ты вот это продаешь? – Вера держала в руке дракона, еще не доделанного, без крыльев. Держала осторожно, словно он был живой и мог укусить. – Да небось?

– Вера, – я улыбнулась, – для тебя по цене материала, а учитывая, что материал… В общем, ткань я покупаю в «Мерном лоскуте», дешево совсем. Только клей дорогой.

– Так сколько? – нетерпеливо спросила она.

– Подарю, как доделаю. Ты именно этого хочешь? А то бери другого, вон уже совсем готовые есть. – Я кивнула в сторону подоконника, где выстроились в ряд крылатые монстры.

– Мне у этого морда нравится. – Она на секунду перестала быть слугой закона, а на ее лице промелькнуло девчачье выражение. – А крылья из чего будут?

– Из блестящего материала. – Я кивнула на шкаф. – Вон наверху лежит… – Я замерла. – Наверху лежит…

Я пододвинула табуретку и теперь царапала ногтями по краю пакета, пытаясь придвинуть его к себе.

– Эй, ты куда полезла?

– Хочу достать этот мешок.

– Зачем? Чтоб показать мне будущие крылья? Не надо: блестящие и блестящие.

– Нет. – Я так резко обернулась, что чуть не упала. – Карина заходила ко мне… Она смотрела драконов, оставалась здесь.

Я стащила мешок вниз и принялась распаковывать, разматывать разноцветные обрезки тканей: блестящие, матовые, золотистые и с разводами. Каких только диковинных чудищ не заказывали мне!

В ворохе разноцветных лоскутов лежал бланк. Нет, это был не вексель. Не доверенность на управление счетом. Он вообще никакого отношения не имел к банкам. Это было свидетельство о браке. На немецком языке, выписанное в протестантской кирхе в Москве. И еще пожелтевшая «Выписка из метрической книги о родившихся в 1916 году». Там стояло имя родившегося: Михаил, имена родителей: Анастасия (православного вероисповедания) и Петер Шольц (протестантского вероисповедания). Потом неразборчиво шли фамилии восприемников и дата крещения. Подпись священника. И стояла печать: на темном фоне храм с тремя главками.

– Значит, они все-таки были мужем и женой…

– Кто?

– Анастасия и ее немец, – выдохнула я. – Слушай, за это надо выпить!

Тут уже и кагор пошел на ура. Оприходовав бутылку, мы отправились купаться. На лестницу. Да еще, почитай, ночью. Одна и трезвая я бы ни за что не решилась, но после всего принятого… а Вере, казалось, сам черт был не страшен. Надо сказать, что опьянение никак не отражалось ни на ее походке, ни на четкости движений. Заплывать мы далеко не стали и через несколько минут выбрались на берег. Я завернулась в полотенце, а Вера замерла, прислушиваясь к ночным звукам.

Я любовалась ее точеным профилем и стройной фигуркой. Наверное, именно так должна выглядеть настоящая ведьма: холодная, белокожая, черноглазая брюнетка. Почему она, такая прекрасная, – и одинока? Мужика у нее нет. Как странно! Ну, у меня-то ясно, почему нет, а она такая…

Моя рука коснулась бутылки кагора. Там еще оставалось чуть-чуть, я сделала глоток прямо из горлышка и протянула Вере:

– Хочешь?

Она взяла у меня бутылку, поднесла ее к губам, сделала глоток, в лунном свете я видела, как дрогнула ее шейка… Я не знаю, как и почему это произошло, но нас обеих вдруг качнуло друг к другу, и я ощутила ее губы в миллиметре от своих. Я никогда раньше не целовалась с женщиной. Это оказалось очень приятно. Она была такая нежная, мягкая, вкусная, душистая…

И тут до нас донесся шум приближающегося автобуса. У нас оставалось минут пять, чтобы одеться и добежать до него.

Вера отпрянула и принялась торопливо натягивать шмотки на еще влажное тело.

– Ой, извини…

– Ты классная, Вера, – пробормотала я.

– Ты тоже классная, – улыбнулась она. – Знаешь, была бы ты мужиком, я бы за тебя замуж пошла. Точно, точно! А сейчас мне надо ехать. Автобус.

И с этими словами она быстро взбежала по косогору. Бежала она грациозно. Я смотрела ей вслед: легкая, изящная… Именно такая, какой я всегда мечтала быть. Потом натянула джинсы и майку и тоже пошла догонять.

Добежав до автобуса, Вера обернулась и крикнула:

– Кать, все это ерунда! Ты Пашке знаешь как нравишься! По-настоящему. Мужик он хороший… серьезный…

И скрылась в салоне. Автобус уехал. Почему-то мне захотелось плакать. Но ведь это совсем не в моем стиле, правда? Я зажмурилась и допила остатки кагора. Видела бы меня Анна Федоровна!

Но ведь мы еще встретимся! Вера же просила доделать ей дракончика. Значит…

Теперь у меня было время поразмыслить надо всем случившимся. История выходила довольно запутанная.

Майя Ивановна – слэшерка, или, как это еще называют, яойщица. Существует необъятная сеть Интернет, и в ней есть множество разнообразных клубов, сообществ по интересам и прочего. Люди там встречаются самые разные. Есть сайты, где творческие личности выкладывают свои рассказы и рисунки, не всегда благопристойного содержания. То, чем увлекалась Майя Ивановна, можно назвать эротическими рассказами с гомосексуальным уклоном.

Анна Федоровна, напротив, гомосексуалистов терпеть не могла. Она неоднократно высказывалась по поводу того, что зря была отменена статья за мужеложство.

Вот и решила Майя Ивановна подружку разыграть. Розыгрыш был задуман довольно жестокий: зная, как Анна Федоровна боготворит память Великого Поэта, Майя Ивановна сочинила письмо, из которого следовало, что гибель Поэта на дуэли произошла не вследствие того, что он приревновал свою жену к офицеру Жоржу, а из-за того, что гомосексуалист Жорж был влюблен в самого Поэта.

Но как подсунуть подружке это письмо? На идею ее натолкнул приобретенный Кариной красивый столик в стиле бидермейер. Занимаясь реставрацией, она знала, что под такими вышивками часто прятали письма и послания потомкам. Однако Майя и представить не могла, будто в этом столике и вправду что-то лежит.

Одна она осуществить свой план не могла. Ей пришлось прибегнуть к услугам помощника антиквара Володи. Молодой человек пришел в восторг от этой идеи. Но Артем Сергеевич, не доверяя его квалификации, запретил трогать вышивку в центре столешницы. Она была накрыта стеклом и зафиксирована специальным зажимом. Володе надо было только очистить поверхностные загрязнения и восстановить осыпавшийся лак.

Нарушив распоряжение, заговорщики осмотрели вышивку и решили, что она вполне крепкая и ее можно приподнять. Володя сам снял зажим и стекло и обнаружил документы. Не знаю, как повела бы себя тетя Майя, но парню не хотелось отказываться от розыгрыша, и он никому ничего не сказал. Просто спрятал найденные бумаги и положил на их место тети Майину фальшивку.

Их план удался. Все прошло как по маслу. В благородном семействе разразился скандал. Для тети Майи это просто бальзам на раны: она всю жизнь завидует своей подруге, Аннушка всегда держала себя так, словно она на рупь дороже. Уж я-то знаю. Она просто подавляла окружающих. И тетю Майю тоже. И Майя Ивановна, несмотря на свою показную жизнерадостность, всегда ей завидовала. А тут такой случай поквитаться!

Единственным человеком, не до конца поверившим во все происходящее, был сам антиквар. Он учинил Володе допрос, и тот признался в подлоге. А заодно и предъявил ему подлинные документы. В тот момент Артемом Сергеевичем руководило стремление обелить свое имя. Он понимал, что обман неминуемо раскроется, и больше всего боялся, что сам окажется втянут в эту историю. Антиквар немедленно позвонил Карине, так как до сих пор имел дело исключительно с ней, да и вообще считал ее самым деловым человеком в доме. Сначала Карина разозлилась, но потом успокоилась и заинтересовалась, а что же на самом деле было в тайнике? Она немедленно отправилась к антиквару и забрала документы. Возможно, в тот момент Карина уже догадывалась, что это может оказаться весьма ценная вещь.

Сначала Карина хотела продать письмо той «внучке» и ее дочери. Потом поняла, что платить им нечем, да и обе они настолько простодушны, что не выгорит дельце. Женщины наотрез отказались писать долговую расписку в расчете на какую-то будущую прибыль.

Значит, оставался другой путь: продать документы кому-то другому.

Но и Артем Сергеевич, не лыком шит, снял для себя копии. Таким образом, они оба вскоре перевели текст. Представляю, как антиквар разозлился на Володю за то, что тот не сразу отдал ему документы: будь времени больше, антиквар ни за что не отдал бы их Карине.

Будучи холостым, он тоже заинтересовался возможностью разыскать наследницу несметных богатств. Поначалу все шло хорошо: Артем Сергеевич записался в сельскую библиотеку, о существовании которой знал от самой Анны Федоровны, разузнал адрес наследницы и познакомился с ней. Сумел произвести хорошее впечатление на одинокую тридцатилетнюю женщину и считал, что дело на мази. Насколько я сумела понять его характер, думаю, он не врал, когда говорил о своей симпатии к Насте Поршневой. Тогда он переговорил с Кариной и договорился о сумме.

Но Андрей принял розыгрыш за чистую монету. Масла в огонь подлило и то, что Галя, его дочка, провела свою экспертизу и заявила, что документ подлинный.

Некоторое время Карина молчала. Но после учиненного Андреем скандала сообщила ему, что он попусту тратит энергию, что письмо офицера – грубая ложь и действовать надо совсем в другом направлении. Она и ему дала адрес наследницы, и, таким образом, у Поршневой внезапно оказалось сразу два жениха.

Карина почитала себя в выигрыше, уже получив часть денег, но рассчитывала на большее. Поэтому в отношениях с Надей отбросила сдержанность. Не только поскандалила с ней, но и позволила себе последнюю мерзкую шутку: попросила Майю Ивановну передать подруге, «что все было именно так, как она думала». Она рассчитывала, что, когда разразится скандал, сама она будет уже далеко…

Карина даже и не представляла, как «далеко» окажется!

Карина назначила Андрею встречу на берегу. Он не хотел лишний раз появляться в деревне. Недаром Наде в ту ночь снились дрели, а мне – Анастасия на скутере. И Надька не врала про призраков: в ту ночь она видела на берегу Карину и ее убийцу, а вовсе не романтичных любовников. Он подплыл к лестнице на надувной лодке с мотором, рассчитывая отдать остаток денег и получить бумаги. Но не тут-то было! Расчетливая Карина решила устроить нечто вроде аукциона: кто предложит больше, тому и отдаст подлинники документов. И тут она просчиталась. То, что было возможно со стариком антикваром, оказалось весьма опасным с Андреем. Танк в бизнесе Андрей рассвирепел и решил проучить обнаглевшую бабу. Он не рассчитал силу, Карина погибла, а документов он так и не получил. А без документа о том, что невеста – законный потомок Зябужских, Андрей ничего не мог поделать.

Другой бы на его месте отступился, но не таков был Шацкой! Сначала он обыскал комнату Карины. Я еще поразилась, с чего это он вдруг приехал помогать разбирать ее вещи. Но ничего не нашел.

Затем он отправился в магазин к Артему Сергеевичу. Он выждал момент, когда там оставалась одна Майя Ивановна, которая, ни о чем не подозревая, впустила его.

Примечательно, что потом учительница ничего не могла вспомнить. Бизнес Андрея связан с фармацевтикой. Он вполне мог подобрать легкий наркотик, чтобы оглушить ее. Но он или не рассчитал, или вообще не задумывался о том, что наркотик может вызвать аллергическую реакцию. Майя Ивановна оказалась в больнице.

Андрей взломал сейф. Рассчитывая на охрану самого здания, Артем Сергеевич не слишком придавал сейфу значения. Он торговал мебелью, не золотом. Сейф взломать было легко. Но там не оказалось того, что Андрей искал.

Он стал размышлять дальше. Галя пересказывала мне свой разговор с отцом и описывала свою встречу с его невестой. В тот момент при ней была книжка Честертона. Сам Андрей такого писателя не знал, но Настя Поршнева растолковала ему, что к чему. Они с Галей обе оказались любительницами его рассказов. «Где проще всего спрятать лист? В лесу». Она процитировала эту фразу и навела Андрея на мысль, что Карина могла спрятать документы в библиотеке.

Кроме того, он хотел уничтожить фотографии последних Зябужских. Ведь на них есть его невеста, а если бы стало известно, что он женится на наследнице Зябужского, то был бы неминуемо раскрыт. Да и невеста могла бы отказаться выходить за него замуж. Конечно, ему в любом случае пришлось бы это раскрыть, но много позже, когда они уже были бы женаты.

Как и в прошлый раз, Андрей воспользовался водным путем. На этот раз он пристал не к лестнице, а к тому маленькому пляжу, на котором купались и мы с Павлом. Оттуда прямиком было до библиотеки. Я не знаю, собирался ли он ее убивать, но Варя что-то заподозрила.

Тогда она уже знала, что письмо Жоржа – подделка. Необычный интерес к семейству Зябужских насторожил ее. Ей бы промолчать, глядишь, все бы и обошлось. Но Варя чем-то выдала себя. Она вообще была прямым человеком и подумать не могла, что ей может угрожать опасность в любимой библиотеке.

Андрей убил ее, ударив по голове тяжелым мраморным пресс-папье из имущества Зябужских, которым Варя так гордилась.

К этому времени Артем Сергеевич уже сильно забеспокоился. Он понял, что связался с неравным противником. Прямых улик не было, он мог только предполагать, кто стоит за всеми убийствами, поэтому просто решил сбежать. Не говоря никому ни слова, переоформил на себя путевку, которую выкупил для Майи Ивановны, и отправился отдыхать в пансионат. Именно этой прозаической причиной объясняется его внезапное исчезновение.

Артем Сергеевич скрылся. Володя тоже сбежал по совету антиквара. Этот совет парень принял за угрозу, но на самом деле это было простое предупреждение.

Настя Поршнева готова выйти за Шацкого замуж хоть сейчас, оставалось только получить развод. И, само собой, найти документы. Андрей был уверен, что рано или поздно они отыщутся.

Но тут возникло еще одно осложнение. Не вняв печальному опыту предшественников, его принялась шантажировать Ольга. Она любила подслушивать разговоры соседей и услышала какой-то из диалогов Карины и Андрея. Тогда она не придала ему значения, но после, когда я принялась ее расспрашивать, сообразила, что к чему, однако правильных выводов не сделала.

Все это время мы не могли определить мотив, ничего не зная о подлинных документах, а Андрей еще и намеренно запутал меня, наплел небылицы про письма Шарля-Луи на голландском. Все это время я ходила вокруг да около, из-за дурацкого розыгрыша. Каких только версий не строила! «Союз натуралов» подозревала! Забавно: ведь мне с самого начала все, кому не лень, рассказывали драматическую историю красавицы Анастасии, но никому и в голову не пришло связать с ней произошедшее.

Варя успела мне сказать, что наследница Зябужских очень похожа на одну деревенскую жительницу. Настя на самом деле на нее похожа. Так случайно получилось, что мы с Галей подвезли именно эту женщину. И Галя тоже обратила внимание на сходство. После Юлия Кривина зашла за книгой в библиотеку. Я услышала ее фамилию и догадалась, в чем дело.

До сих пор я не могла понять, почему вдруг Андрей, который если не любит, то уж точно не равнодушен к своей супруге Наде, вдруг оставил ее ради какой-то небогатой и не слишком привлекательной девицы. Теперь все встало на свои места: он собрался жениться на наследнице огромного состояния. Насчет его размера меня просветил Дмитрий Кудрилов. Как ни странно, но он лично пришел ко мне поблагодарить за «спасение жизни его супруги». Ольга ему во всем призналась, и они помирились. Антон предпочитал не попадаться ему на глаза.

– Это очень большие деньги, – подтвердил Дима. – Учтите, вклад был сделан в золоте, все это время он лежал, и проценты никто не снимал… Даже учитывая то, что в Швейцарии с банковских вкладов взимаются налоги… Это гигантская сумма.

Драконье крыло я раскроила дома, а теперь пришивала его в тишине библиотеки.

У магазина остановился хорошо знакомый мне джип. Артем Сергеевич обошел машину и по-хозяйски распахнул дверцу заднего сиденья. Сначала из нее выбралась какая-то пожилая женщина. Потом тощенькая лет тридцати. Она смутно была похожа на старые снимки, которые показывала мне Варя, и до боли напоминала Юлию Кривину. Ну просто сестры! Наверняка кто-то из Зябужских согрешил.

Я стояла в дверях и наблюдала за их приближением.

– Добрый день, Катенька! – поприветствовал меня антиквар. – Вот, знакомьтесь: Наталья Анатольевна Поршнева и Настенька Поршнева. Законные наследники Степана Павловича Зябужского.

– Добрый день! – хором поздоровались женщины.

– Добрый день, проходите, пожалуйста, – предложила я. – Только уж извините: на всех у меня стульев не хватит.

– Я с превеликим удовольствием постою, – заверил антиквар. – Насиделся уже за рулем. Мне стало известно, что вы обнаружили подлинники документов.

Все трое смотрели на меня: Наталья Анатольевна и Настя с детским ожиданием чего-то чудесного, Артем Сергеевич с недоверием. Наверняка прикидывал, сколько я сейчас запрошу за эти подлинники.

– Да, они у меня. Я так понимаю, что принадлежат они вам, Наталья Анатольевна.

– Наверное, только я совсем не представляю, что могу с ними сделать.

«Вот об этом не беспокойтесь, вам подскажут!» – чуть не вырвалось у меня. Я достала с полки энциклопедию. Между ее листами были заложены два пожелтевших листочка.

– Возьмите. Они ваши.

– Значит, наша прабабушка все-таки была замужем? – недоуменно пожала плечами молодая женщина. – Почему же тогда?..

Ответ я знала.

– Я тут недавно живу, – начала я. – Но мне уже все уши прожужжали печальной повестью о закате рода Зябужских. Жил-был папаша-старообрядец, и было у него три дочери. Прямо как в сказке.

– Да. Как в сказке, – грустно произнесла Наталья Анатольевна. – Давайте дальше я сама расскажу. Воспитывал Зябужский своих дочерей строго, но в то же время и от времени отставать не хотел. Послал он меньшую дочку учиться куда-то то ли за границу, то ли поближе, а она возьми да загуляй с немцем. Девушка она была правильная, просто так любить себя не могла позволить, молодые заключили брак в протестантской кирхе, а до церкви, как оно было положено по тогдашним законам, почему-то не добрались. Потому брак их по российским законам действительным не считался. До церкви не добрались, а ребеночка сделать успели. Вот от этого-то папаша, старообрядец, пришел в негодование и убил собственную дочь.

Наталья Анатольевна на минуту замолчала.

– Бабушка мне рассказывала, что старик Зябужский гонялся за дочерью с ножом по всему дому, она пряталась, прикрывая собой маленького сына. Затем заперлась в библиотеке. Взломав дверь, старик настиг ее и потребовал покаяться во грехе. Но Анастасия каяться отказалась. Будучи вне себя от ярости, Зябужский заколол дочь ножом, и, пробив грудь красавицы, острие вонзилось в лакированную поверхность изящного столика. Я часто пыталась себе представить, какой же длины должен был быть этот нож. Прямо не нож, а тесак какой-то.

– Да, – согласилась я. – А отметина действительно существует. Сама видела.

– Странно, что столик этот каким-то чудом уцелел.

– Уцелел. Небольшой, круглый, с чудной бисерной вышивкой посередине. Скол уже покрылся патиной и почти не портит общего вида.

– Вы, пожалуйста, этот скол не выправляйте, – тихо попросила Настя. – Легенда есть легенда.

– Столик не мой, но я передам вашу просьбу, – пообещала я.

– Итак, сын Анастасии остался жив, – продолжила Поршнева, – младенца старик Зябужский убивать не стал. До такого злодейства он все-таки не докатился. Судить его не успели: революция накатилась, да он и сам вскоре скончался апоплексическим ударом. А ребеночка вырастили. Сначала растили оставшиеся сестры вдвоем, потом, когда одна из них умерла, а другая вышла замуж, – растила его вместе с мужем. Мальчик вырос, женился, у него родился сын. Потом война, он ушел на фронт и погиб. Но сыночек выжил, несмотря на жуткие условия жизни, не все дети умирали. Тоже вырос, тоже женился, появилась на свет дочка, то есть я. Лет пять назад я приезжала сюда посмотреть на место, где некогда стоял дом моих предков. Заходила в библиотеку, смотрела книги. Оставила записки, что-то надиктовала, подарила фотографии.

«Из-за этих фотографий Варю и убили», – подумала я, а вслух произнесла:

– Все правильно. Посмотрите, в энциклопедии сказано: православным дозволялись браки с протестантами, католиками, мусульманами и иудеями. С буддистами – нет, так как последние считались язычниками. Для признания брака законным было необходимо обязательное венчание в православной церкви. А ваша прабабушка со своим мужем до церкви не дошли, они обвенчались в протестантской кирхе. Вот свидетельство о браке. А вот выписка из метрической книги о рождении их сына.

– Ну и что все это значит?

– А то, что хотя их брак не был законным в России и в глазах старообрядца Анастасия была блудницей, этот брак вполне был бы признан в Швейцарии. То есть ваш дед, ваш отец, вы и ваша дочь – вы все являетесь теми самыми «законными» наследниками, которым Степан Павлович завещал свои деньги.

– Именно так, – величественно подтвердил Артем Сергеевич.

– Теперь вы богаты. Вы – законная наследница состояния своего прадеда. Ваша бабушка была рождена в законном браке. По крайней мере в Швейцарии он будет признан законным. Собирайте все свидетельства о рождении – ваше, мамино – и вперед.

– Мне сказали, что из-за этих документов кого-то убили? – спросила Наталья Анатольевна. – Артем Сергеевич говорил про прежнюю библиотекаршу. Нам с Настей очень жаль. У нее остались родственники?

– Дочка. Но она вполне взрослая и обеспеченная.

– Это ужасно! – покраснела Наталья Анатольевна. – Как подумаю, что убийца ухаживал за моей Настенькой… Я как узнала, всю ночь проплакала.

– Маме даже плохо было, – кивнула Настя.

«Маме было плохо! А тебе-то каково: узнать, что твой жених – преступник?»

– Настя, а вы как все это перенесли? – спросила я.

Девушка опустила глаза:

– Перенесла. Знаете, я ведь думала, что он меня на самом деле любит.

– Наверное, мне тоже следует повиниться, – вступил Артем Сергеевич. – Я ведь сначала ухаживал за Настей по расчету. Да, не стоит теперь это скрывать. Это было только первое время. Собственно, по расчету я Настю нашел. Прежде чем отдать документы, я снял для себя копию. В бюро переводов мне быстро помогли во всем разобраться.

– Я заходила туда, – подтвердила я. – Мне сказали, что заказчиком был пожилой мужчина. Только тогда я искала переводчика с голландского, Андрей мне голову заморочил…

Лофицкий кивнул:

– Я даже не думал скрываться. Также не скрываясь, я решил детальнее изучить вопрос. Приехал в вашу деревню и записался в библиотеку. Милая библиотекарша с радостью показала мне все… Я выписал для себя адрес Настеньки и решил с ней познакомиться.

– А я-то радовалась, – поджала губы Наталья Анатольевна. – Не было ни гроша, да вдруг алтын: сразу два жениха.

– Да, сначала я ухаживал за Настей по расчету, – с вызовом повторил антиквар, – но это не преступление. Это было только вначале. Я не слишком ценю в женщинах так называемую новомодную «сексуальность». А Анастасия – очень милый и образованный человек. Не начни Карина свои грязные игры, мы бы уже поженились и, я уверяю, – жили бы неплохо.

– Скорее всего она сделала это спонтанно, из-за скандала, который Андрей устроил дома, – вставила я. – Карина никогда не любила Надю, всегда ей завидовала и хотела расстроить ее семейную жизнь. Но одновременно она хотела получить много денег. Карина любила рисковать, решила устроить аукцион и просчиталась: Андрей вышел из себя и убил ее.

– Тогда я еще не знал, кто убийца! – подчеркнул Артем Сергеевич. – Я мог только догадываться, только подозревать. Настя стеснялась мне рассказывать, что у нее появился еще кто-то, а Анна Федоровна, в свою очередь, не афишировала семейные проблемы дочери.

Меня вдруг осенило.

– Скажите, это вы наплели ментам, что письмо Жоржа – подлинник?

Артем Сергеевич смутился.

– Настал момент, когда мы с Андреем пересеклись, – признался Лофицкий. – Увидев его около дома Насти, я сразу понял, что к чему. Он стоял у меня на пути. Андрей моложе… Тогда ведь я еще не знал, что он – убийца. Все думали на первого мужа Карины.

– И вы сделали ответный ход.

– Да. Им стало письмо в милицию. Про подлинные документы мне говорить не хотелось, и поэтому я признал подделку Майи подлинником.

– А чтобы та случайно не вмешалась, – сообразила я, – вы решили отправить ее отдыхать!

– Не только из-за этого! – возмутился антиквар. – Я понимал, что ей грозит опасность. Но она просто лезла на рожон. Вот и пострадала, бедная.

– И тогда вы скрылись. Решили подлечиться.

Артем Сергеевич взглянул на часы. Было ясно, что мой допрос его крайне раздражает.

– Думаю, нам пора. – Он обратился к дамам: – Дел еще много. Вы когда-нибудь имели дело с банкирами, Наталья Анатольевна?

– Нет, никогда.

– С этими ребятами непросто разговаривать, особенно если вы хотите получить у них деньги. Сами вы не справитесь. Но у меня есть хороший юрист.

Они попрощались и вышли. Я смотрела им вслед и не могла не признать, что Настя Поршнева и Лофицкий действительно неплохо смотрятся вместе.

С тех пор Галя меня избегает. Я ее не осуждаю. Надя добилась-таки удочерения Верочки. Мне показалось, что это ее сильно утешило. Но мы тоже не часто видимся.

Антон… Он утешился после расставания с Ольгой. Женился… На ком? Будете смеяться: на Юле Кривиной. Да, именно на ней. У тети Нюры во дворе столы ставили, гуляли несколько дней.

Настя Поршнева получила наследство и часть денег пожертвовала на библиотеку. Только поэтому ее еще не закрыли. Артем Сергеевич все время крутится вокруг нее. Они пока не поженились, но антиквар не теряет надежды.

Вера Бобрыкина не так давно вышла замуж. В серовато-жемчужном платье она была чудо как хороша. Я подарила ей обещанного дракона. Мы с Пашей, да, с тем самым, из милиции, были на ее свадьбе. Оказывается, я ему на самом деле понравилась! Даже представить себе не могла…

А еще я купила себе ноутбук. Научилась обращаться с Интернетом. Никогда, ни за что на свете я не скажу Паше, чем я там занимаюсь. Он точно не поймет. Но вам, по секрету… Меня зовут Эктобан. У меня длинные волосы серебристого оттенка, словно седые, а глаза – цвета мокрого асфальта. Я прекрасно владею самурайским мечом и умею левитировать. А еще я непревзойденный любовник. Вы уже поняли, где можете меня найти?

Примечания

1

Матье М. «Древнеегипетские мифы». – Москва – Ленинград, Академия наук, 1956, с. 109. Текст немного изменен для удобства восприятия, но смысл сохранен.

Content

Мария Баганова
Столик в стиле бидермейер

Примечания