Татьяна Батенёва

У ангелов нелетная погода

Все перипетии и действующие лица придуманы автором. Любые совпадения с реальными людьми или событиями являются чистой случайностью.

16 августа 2008 года, суббота

Ссориться начали еще по дороге в аэропорт. Аня не выспалась – рейс был чартерный, ранний. А когда Аня не высыпалась, она всегда злилась, раздражалась по пустякам. Ларису это свойство дочери возмущало, хотя она и понимала его биологическую природу.

– Ты же не кошка и не собака, – увещевала она дочь. – Ты человек, надо уметь держать себя в руках. Мало ли что, не выспалась! Я все время не высыпаюсь, но это не повод огрызаться.

– Ой, мам, не грузи! – хмурила дочь светлые бровки. – Я спать хочу!

Спать и есть – это были две святыни для Ани с детства. Никто и ничто не могло занимать ее, когда она хотела есть или спать. «Бабушка разбаловала, а я потакала», – корила себя Лариса. Зато сытый и выспавшийся ребенок был покладист и улыбчив. И чем старше дочь становилась, тем чаще Лариса ловила себя на том, что соотносит свои педагогические усилия с ее физиологией.

«Все-таки она меня выдрессировала, а не я ее», – думала Лариса, глядя на надутые губы ребенка. К тому же она и сама чувствовала себя виноватой – не подключила Анин сотовый к международному роумингу и не позволила взять с собой ноутбук, лишив дочь привычной возможности болтать с подружками полночи напролет. Сделала она это сознательно: бюджет поездки таких затрат не выдержал бы, но Анюта решила, что мать просто вредничает, и дулась еще и поэтому.

– Паспорт и билет отдала бы мне, – примирительно начала Лариса. – А то, не приведи господь, потеряешь.

– Ма, мне уже исполнилось восемнадцать, ты не забыла? – Аня открыла один глаз. – Не суетись, все будет нормально.

Лариса откинулась на спинку: да, с этим ребенком не сладишь уже, как прежде. Она и на отдых в Турцию лететь отказывалась. Что там делать? Тут туса, дела всякие! Лежать на пляже, бока наедать?

На все аргументы матери о том, что год был тяжелый – выпускные экзамены в школе, потом поступление в институт, что надо поддержать здоровье, поплавать в море, позагорать, – Аня только хмыкала. Но как-то в одночасье разъехались все подруги и друзья, и она нехотя согласилась:

– Но не больше чем на неделю, ма!

Лариса была и этому рада, да и денег больше, чем на неделю, все равно не было. Но путевки выбрала не дешевые – пять звезд, все включено. Так хотелось расслабиться, отдохнуть: год и у нее выдался непростой. Огорчал только чартерный рейс. Лариса не любила летать чартерами: вечно там то задержка, то проблемы с горючим, то двойные билеты на одни и те же места…

Не подвела ее интуиция и на этот раз – рейс действительно задерживали. Аня длинно зевнула, недовольно покосилась по сторонам: где бы присесть. Но свободных мест не было.

Домодедово забито пассажирами, середина августа – самый отпускной сезон.

Лариса и Аня пристроились у стеклянной стены, долго ждали объявления на регистрацию. Наконец сдали чемодан и сели в самолет. Как и следовало ожидать, места, указанные в посадочных талонах, уже были заняты. Аня злилась, Лариса минут десять выясняла отношения с бортпроводницей. Та затравленно извинялась – по всему видно, не в первый раз, потом побежала в сторону кабины пилотов.

Наконец их с улыбками и реверансами пристроили в салоне бизнес-класса, почти пустом. Аня развалилась в широком кресле, показала матери «о’кей» – пальцы, свернутые кольцом, надела наушники айпода, вытянула ноги в проход и закрыла глаза. Все, теперь ее лучше не трогать.

* * *

Когда самолет, длинно тормозя и подпрыгивая, сел в Анталии, Лариса расслабилась. Летать она не любила и боялась. Пассажиры разом, несмотря на мольбы бортпроводницы, повскакали с мест, начали доставать сумки и пакеты с полок. Аня открыла глаза, потянулась – за весь полет ни слова не сказала матери.

– Ну что, доча, прилетели? – Лариса подпустила в голос жизнерадостности.

– Ага, прилетели, – сумрачно откликнулась дочь.

– Ничего, часа через два будем в отеле, поспишь, потом на море пойдем. – Лариса делала вид, что не слышит недовольства. Не хотелось омрачать начало отпуска выяснением отношений и нотациями.

В светлом огромном здании аэропорта все сразу кинулись к кабинкам за получением визы, хотя там и так уже стояли огромные очереди. Громогласные дамы с выводками детей, писклявые младенцы на руках, какие-то разряженные старухи в пляжных шляпах, подвыпившие отцы семейств в гавайских рубахах – большую часть толпы составляли русские. Кое-где видны были чистенькие и спортивные немцы, в основном парами – их Лариса узнавала издали, даже не слыша разговора.

– Ма, я в туалет хочу, – пробурчала Аня. – Все равно очередь тут на час, не меньше.

– Знаешь где, да? – откликнулась Лариса. – Вон туда прямо, потом направо, под лестницей.

Очутившись в аэропорту, она тут же вспомнила всю его географию, хотя в последний раз они с дочерью отдыхали в Турции лет пять назад.

– Только недолго, а то очередь пропустим.

Независимо вздернув подбородок и не снимая наушников, дочь отправилась по указанному маршруту.

Лариса медленно продвигалась к кабинкам, приготовив деньги на визы, свой паспорт и ваучер. Аня все не возвращалась, хотя прошло уже минут пятнадцать. Стоящая впереди пара с малышом потихоньку ссорилась. Мальчик капризничал, недовольный муж шипел на жену, та вяло огрызалась. Вот так и весь отпуск проведут, грустно подумала Лариса, стоило за границу ехать.

Прошло еще минут десять, очередь продвинулась наполовину, а ребенка все не было. Лариса начала нервничать: что она там, просила же не задерживаться!

– Я отойду на три минуты? – обратилась она к стоящей сзади чопорной седой даме с молодым спутником. – Дочь поищу, где-то пропала.

– Да-да, конечно, – сухо кивнула дама.

Лариса быстро добежала до туалетов. В предбаннике с раковинами и сушилками никого не было, двери в кабинки полуоткрыты, закрыта лишь одна в самом конце помещения. Она подождала. Наконец оттуда, переваливаясь, вышла грузная тетка в цветастом платье и белом платке на голове.

Господи, где же она? Неужели пошла к киоскам? «Пить, есть и писать», – вспомнила детскую привычку дочери отвечать на вопрос «чего ты хочешь?». Быстрым шагом дошла до стеклянной стены, отделявшей зал прилетов от магазина беспошлинной торговли, – нет, тут не пройти просто так, только через паспортный контроль. Вдоль стены тянулись серые двери в какие-то служебные помещения. Ну не пошла же она туда!

Быстро набрала Анин номер. Заиграла любимая мелодия дочки – кажется, Земфира. Но женский голос проговорил бесстрастное заклинание: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети!» Ах да, сама же не подключила роуминг, вот черт!

По светлому полу возила уборочную машину какая-то очень смуглая тетушка в комбинезоне.

– Простите, вы не видели здесь девушку в джинсах, с наушниками? – растерянно обратилась к ней Лариса.

Та, изо всех сил улыбаясь, покачала головой: не понимаю. Лариса повторила вопрос по-ан-глий ски – с тем же результатом.

«Ну, погоди, вернешься – получишь по полной программе!» Лариса почти бегом вернулась к очереди. Чопорная дама стояла уже в двух метрах от кабинки, в которой сидел усатый пограничник. Лариса встала перед ней, вертя головой во все стороны. Ани не было видно. Прошло еще пять минут… – Я пропущу вас, хорошо? – Она обернулась к стоящим сзади. – А то ребенок куда-то запропастился, придется подождать.

Несколько человек с радостью протиснулись вперед, она уступила дорогу, потом вновь встала в очередь. Сердце начало колотиться, руки задрожали – не дай бог, случилось с ней что-то! Может, плохо стало?

Лариса, еще раз извинившись, опять побежала к туалетам, дождалась, пока откроются все закрытые дверцы. Из них выходили женщины разных возрастов, она тянула шею, чтобы сразу же увидеть Аню. Некоторые с удивлением смотрели на странную, явно встревоженную женщину в светлом сарафане.

Ребенок пропал. Лариса вернулась к очереди, еще раз пропустила пассажиров вперед, оставшись практически последней. Но по галерее уже мчалась толпа вновь прибывших, и она отошла в сторону: все равно без Ани делать в этой очереди нечего.

Аня вышла из кабинки туалета, вымыла руки, разглядывая себя в большом зеркале. Светлые, остриженные прядями волосы, ярко-карие глаза – мать всегда говорила, что это главное ее украшение, редкое сочетание. Но в остальном собственное лицо Ане активно не нравилось: нос бесформенный, бульбочкой, щеки слишком толстые, губы… Нет, губы, пожалуй, ничего. Только без макияжа лицо какое-то голое, невыразительное.

Она собрала волосы в хвост, заколола «крабиком», сняла джинсовую куртку и перекинула ее через висящую на плече большую сумку – тут даже при кондиционере жарко… Еще раз полюбовалась на свои глаза – м-да, без туши ресниц почти не видно, хотя они и темные.

Она вышла из туалета и чуть не уткнулась в грудь высокого мужчины в темно-синем костюме. «Это в такую-то жару!» – подумала машинально.

– Простите, это вы – Анна Северцева? – Мужчина был подтянут и хорошо выбрит, и пахло от него дорогим парфюмом. В руке он держал сотовый какой-то новой модели, Аня таких еще не видела.

– Ну я, а что? – Аня независимо вздернула голову.

– Прошу извинить, дело в том, что вашей маме стало плохо в очереди, ее увезли на «скорой». – Мужчина сочувственно покачал головой. – Я провожу вас, она просила. Мы доставим вас в больницу, в которую повезли вашу мать. Пройдемте. – И он легко подхватил ее под правый локоть.

– Как? – оторопела Аня. – Что плохо-то? Почему? Я же только что отошла от нее, все было нормально…

Она вертела головой, пытаясь увидеть очередь и стоящую в ней мать, но они уже повернули за угол, откуда очереди к паспортному контролю не было видно совсем.

– Видимо, с сердцем что-то, – тем же сочувственным тоном проговорил мужчина. Слева Аня увидела еще двоих, так похожих на первого, что их всех можно было бы принять за близнецов. – Хорошо еще, что тут всегда дежурит машина скорой, ей уже оказали первую помощь, но нужна кардиограмма, вдруг это инфаркт, вы понимаете?

– А… багаж как же? – Аня никак не могла понять, почему все изменилось так быстро. – И у меня же еще визы нет, мы не успели!

– Не беспокойтесь, дайте ваш паспорт и ваучер, сейчас мы все это уладим. – Мужчина протянул руку, и Аня машинально, как заколдованная, вложила в нее свой загранпаспорт и цветастую бумажку – туристический ваучер. Он передал ее документы напарнику, и тот стремительно повернул куда-то за угол.

Аня и двое ее спутников быстрым шагом вышли из здания аэропорта, прошли по жаркой подъездной аллее и сели в черный БМВ – она даже глазом моргнуть не успела. Водитель в таком же темно-синем пиджаке («Что их тут, в униформу, что ли, наряжают?») рванул с места. Аня покосилась на спутника, севшего рядом, – он бесстрастно смотрел вперед. Облизала губы, пить очень хотелось, в полете давали бутерброд с соленой рыбой.

– Хотите пить? – обернулся к ней проницательный водитель. – Вот, возьмите. – И он протянул запотевшую бутылку с какой-то местной газировкой ядовито-оранжевого цвета.

Аня скрутила крышечку, жадно выпила сразу чуть не полбутылки. Посмотрела на сидящего слева – показалось или нет, что он как-то вытягивается в длину, меняется в габаритах… Она начала что-то говорить – собственный голос звучал как-то странно, замедленно. И мгновенно откинулась на мягкую спинку, закатив глаза…

Лариса металась по залу прилета уже целый час, то подбегая к туалетам, то возвращаясь к очереди. В голове мутилось, в ушах звенело. Ани нигде не было, и она никак не могла сообразить, что же теперь делать. Люди, волнами наплывавшие с прилетающих самолетов, шарахались от странной тетки с растрепанными волосами, которая безумно вглядывалась в новые лица, расталкивала окружающих.

Наконец она совсем обессилела. За ней с интересом и подозрительностью наблюдали турки, сидящие в кабинках паспортного контроля, но никто не подходил. Очереди снова рассосались. Лариса подошла к крайней кабинке.

– Понимаете, у меня дочь пропала… – попыталась она объяснить сидящему в ней плотному черноусому турку, который, она слышала, немного изъяснялся с туристами по-русски. – Вот мой паспорт, вот ваучер… Мы прилетели из Москвы, она пошла в туалет и пропала. Понимаете?

Турок выжидательно смотрел на ее руку, в которой торчала бумажка в пятьдесят долларов.

Лариса, спохватившись, сунула ее в окошко. Он взял деньги, посмотрел купюру на свет, дал сдачу и шлепнул в паспорт визу. Лариса не отходила.

– А как же дочь, она тут в зале прилета где-то, – бормотала она. – Она потеряется, если я уйду, понимаете?

Турок широко улыбнулся и помахал рукой: проходите, мол.

– Нет, вы не поняли, – начала Лариса по-английски. – Я прилетела вдвоем с дочерью. Она пошла в туалет и потерялась. Уже больше часа назад. Я не могу уйти, у нее нет денег на визу, понимаете?

Турок озадаченно прокричал что-то по-своему в соседнюю кабинку, оттуда вышел пограничник помоложе, с красивым, совсем европейским лицом. Он по-английски осведомился, чем может помочь. Лариса с безумной надеждой, что вот сейчас все разъяснится, быстро принялась повторять то, что уже пыталась рассказать черноусому. Молодой слушал внимательно, потом спросил:

– Сколько лет вашей дочери?

– А какое это имеет значение? – не поняла Лариса. – Восемнадцать.

– Ну, может быть, она не захотела ехать с вами в отель? – улыбнулся турок. – И поехала отдельно?

– Да что вы такое говорите! – Лариса готова была зарыдать в голос. – У нее нет денег на визу, она не могла выйти без меня.

– А паспорт ее у вас? – вежливо спросил молодой.

– Н-нет, у нее… – растерянно сказала Лариса.

– А туристический ваучер?

– Тоже у нее.

– Так поезжайте в отель, скорее всего, она уже там, вы просто не заметили, а деньги у молодых девушек всегда есть. – Турок приложил ладонь к форменной фуражке.

– Не-ет, – замотала головой Лариса. – Этого не может быть! Она пошла в туалет и оттуда не вернулась, понимаете? Там ее нет, я проверяла. Куда она могла выйти мимо паспортного контроля?

– Ну хорошо, пройдите на первый этаж, в отделение полиции, сделайте заявление, – безразлично посоветовал молодой пограничник. – И поезжайте все-таки в отель, там встретитесь с вашей дочерью.

В отделении полиции сидел пожилой черноусый турок – Ларисе показалось, точная копия того пограничника, с контроля.

Она опять попыталась рассказать ему, что случилось. Он внимательно и долго слушал, кивая. Но потом проговорил что-то по-турецки, позвонил куда-то по телефону, а ей указал на потертую кушетку в углу.

Через двадцать минут пришла немолодая замотанная женщина-переводчица. На плохом русском она стала переспрашивать Ларису – пришлось рассказать все еще раз. Ей казалось, она сходит с ума, сама уже не верила тому, что говорила. Казалось, надо выйти из этого тусклого прокуренного помещения, и там, на воздухе, к ней кинется Аня, веселая и довольная.

Но турок все бубнил свои вопросы, писал что-то на компьютере, переводчица уныло переводила, Лариса повторяла, что прилетела из Москвы, что вот он, ваучер, что дочь пошла в туалет и пропала. Ее спросили, где она покупала ваучер, какая фирма-туроператор, каким рейсом они летели, в котором часу сели в Москве и приземлились в Анталии… Потом долго выясняли приметы Ани – рост, вес, размер одежды и обуви, цвет волос и глаз, особые приметы, во что была одета и обута, не болела ли психическими заболеваниями… Спросил, есть ли у нее с собой фото дочери, и Лариса растерянно развела руками: фото нет, и в телефоне у нее нет встроенной камеры…

Вопросам не было конца, потом турок опять принялся звонить куда-то, говорил, коверкая ее фамилию, – у него получалось не Северцева, а какая-то Сыверсыва, и не Лариса, а Лырыс. Только имя Анна он произносил как надо, и от этого становилось еще страшней.

Потом он наконец повесил трубку и сказал, что в списке пассажиров рейса 611 из Москвы не было никаких Северцевых – ни Ларисы, ни Анны.

Лариса чувствовала, что сейчас сознание отрубится, – она ничего не понимала.

– Как не было? А как же я? Я же вот, а вот мой билет. – Она протянула корешок посадочного талона.

Турок заинтересованно повертел его в руках. Потом нажал на кнопку, принтер выплюнул лист бумаги. Полицейский произнес длинную фразу по-турецки.

– Ваше заявление зарегистрировано, распишитесь вот здесь, – устало проговорила переводчица. – А сейчас идите в отель, мы примем меры и вам сообщим. Завтра.

– Как завтра? Почему завтра? – На глазах Ларисы кипели слезы. – Я не могу до завтра. Где мой ребенок?

Полицейский что-то сердито проговорил, коротко рубанув ладонью и вставая из-за стола, переводчица потянула Ларису за руку.

– Пойдемте, вам надо забрать багаж.

«Какой багаж, зачем? – тупо думала Лариса. – Где Аня, что с ней, это же я схожу с ума».

Она безразлично следовала за усталой переводчицей, забрала свой чемодан, сиротливо стоявший у замершего конвейера, дошла до автобусной стоянки. У столика с названием турфирмы подала ваучер веселой девчушке в фирменной бейсболке и села в автобус, уже полный туристов.

Автобус тронулся, все происходящее казалось Ларисе нереальным. В голове звенело, тошнота подкатывала к горлу, она бессильно откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. По щекам полились горячие и какие-то вязкие слезы.

«Что я тут делаю, зачем, Анечка, доченька моя, где ты?»

16 августа 2008 года, суббота, вечер

Лариса тупо сидела на огромной кровати в номере, куда ее проводил молоденький турок, совсем мальчик, в голубой тужурке и форменной кепочке. Номер был огромный, красивый, с цветами в большой вазе и шикарным санузлом – в раскрытую дверь была видна огромная ванна, стеклянная душевая кабинка и биде с позолоченным краником.

Но Лариса уперлась взглядом в кровати – широченные, накрытые блестящими покрывалами. На каждой лежал затейливо сложенный махровый халат, а сверху – небольшая шоколадка.

Эта шоколадка ее доконала. Она сползла на пол, на красивый узорчатый ковер, и глухо завыла, раскачиваясь и стуча по полу ладонями.

Ничего нельзя было изменить и поправить – беззаботный и веселый отпуск, который она предвкушала еще сутки назад, превратился в сплошной ужас, в бездну, которая высасывала остатки сил и разума.

Сколько она плакала, Лариса не помнила. Наконец, обессилев и почти беззвучно всхлипывая она подползла к чемодану, который бросила у двери. Надо же что-то делать, куда-то бежать, кричать, звонить во все колокола! Звонить!

Она судорожно принялась шарить в сумке, выбрасывая, как ненужный хлам, ее содержимое, нащупала телефон. Как же раньше не сообразила! Снова набрала Анин номер, тот же голос пробубнил про отключенный аппарат…

Лариса несколько минут тупо смотрела на свой телефон, не понимая, кому и куда звонить. Потом набрала номер брата.

– Алеш, это я. – Она постаралась не зареветь сразу, брат терпеть не мог женских слез, либо сразу уходил, либо шипел, оскаливая зубы, словно у него болел коренной.

– А-а-а, долетели, турчанки! – донесся сквозь шелест веселый голос. Лариса представила, как он сидит за накрытым столом в майке и трусах – любимое времяпрепровождение брата после работы. – Ну как там погодка?

– Алеш, Аня пропала. – У Ларисы не было сил говорить о чем-то еще.

– Куда пропала? – Брат все еще говорил весело, до него явно не дошел смысл. – С турком сбежала?

– Аня пропала здесь, в аэропорту. – Лариса чувствовала, что от произнесенного ею самой сейчас потеряет сознание, и попыталась сфокусировать взгляд на блестящих цветах покрывала. Она повысила голос: – Пошла в туалет и пропала. Понимаешь? Я сделала заявление в полицию, а они говорят, что по спискам пассажиров мы вообще в Турцию не прилетали… Понимаешь?

Брат ошарашенно молчал.

– Алеш, ты меня слышишь? – Лариса почти кричала. – Я не знаю, что мне делать!

– Ну, ты даешь… – наконец выдавил из себя брат. – Ты давай требуй там с них, пусть ищут. Как это пропала? На их территории – пусть ищут. Пропала! Куда это она могла пропасть?

– Да не знаю я куда… – Лариса опустила голову на постель, закрыла глаза – перед ними все плыло.

– Ты это, не раскисай! – Брат утешил ее, как мог. – Найдется Нюра, не переживай. Вы с ней, часом, не поссорились там? Ты звони, держи меня в курсе. Если что…

– Что «если», Алеш? – перепугалась Лариса. – Мы не ссорились! Что «если»?

– Ну, если найдется, сразу звони, слышь! – Он просто не знал, что еще сказать.

– Да, я позвоню, конечно, – обессиленно выдохнула Лариса и отключилась.

Посидела несколько минут, пытаясь сообразить, кто мог бы помочь, что-то сказать такое, после чего она соберется, немедленно побежит и найдет свою девочку, и все это забудется, как страшный праздничный сон до обеда. Это бабушка так всегда говорила: праздничный сон – до обеда. А что это значит? А, да, до обеда не сбылся – значит, не сбудется никогда, сама себе объяснила Лариса. Непонимающим взглядом обвела стены: все чужое, откуда все это взялось?

Потом снова судорожно набрала номер, на этот раз Ильи.

– Слушаю. – Суховатый голос показался таким близким, родным, хотя всего четыре месяца назад они договорились: расстаемся по-хорошему, без обид.

Лариса знала, что это ошибка, что расставаться не нужно, но инициатором была как раз она. Илья долго добивался, в чем причина, почему надо расстаться, и не верил, что единственной по-настоящему стоящей причиной было то, что его на дух не переносила Аня.

– Ты сумасшедшая? – не верил он. – У нее такой возраст. Она ревнует, вот и все. Станет старше – все поймет. Надо просто переждать, мы же не торопимся, пока поживем врозь, раз уж она так бесится.

– Нет, Илюша, не получится. – Лариса постаралась вложить в голос всю нежность, на которую была способна. – Понимаешь, я не могу потерять единственного ребенка, она просто перестанет мне верить, и все. Она считает, что я люблю тебя больше, чем ее.

– А ты? – Илья взял ее за плечи.

– Что я?

– Ты любишь ее больше, чем меня?

– Да, больше, – отвела глаза Лариса. – Но ты же это знаешь, я же говорила, что ребенок всегда будет на первом месте, ты помнишь?

– Помню, – помрачнел Илья. – Ну так и что – всю жизнь будешь плясать под ее дудку? А как же ты сама? Ведь она уйдет от тебя рано или поздно.

– Да, уйдет, – опустила голову Лариса.

– Ну? Я не понимаю! – взвился Илья. – Ну ладно, про меня ты не подумала. А про себя-то? Одна останешься?

– Але, слушаю, але! – Его голос вывел Ларису из ступора. – Кто это?

– Илюша, это я… – прошелестела она безжизненно.

– Ты? – Он не слишком удивился, поняла Лариса. – Что-то случилось?

– Да, случилось. Аня пропала. Мы прилетели в Турцию, и она тут в аэропорту пропала.

– Ты… здорова?

– Я умираю, Илюш… – Лариса зажала рот ладонью, проглотила рыдание. – Я не знаю, что делать.

– Ты в каком отеле и где?

– Где? Это называется Белек, отель «Измир».

– Сиди там, я попробую навести справки и тебе перезвоню, хорошо?

– Хорошо, – покорно кивнула Лариса.

– Только не делай резких движений, хорошо?

Она поняла, что хотел сказать Илья, все-таки их поразительная связь не была утрачена: она всегда понимала, чтó он недоговаривает и чтó хочет сказать. Не делай глупостей, не вздумай с собой сотворить что-нибудь, не закатывай истерик персоналу – вот что хотел он сказать, ее хладнокровный Илья. Только она-то знала, какой огонь полыхает под этой холодноватой внешне манерой, в глубине прозрачно-серых глаз.

Она встала, вышла на балкон, ничего не видя, смотрела вниз, на голубой кристалл бассейна. Все будет хорошо, проговорила сама себе, теперь, когда с ней Илья, все будет хорошо, Аня найдется.

Телефон зазвонил так резко, что она вздрогнула.

– Илюша! – закричала в трубку. – Это ты?

– Как Илюша, опять Илюша? – насмешливо отозвалась трубка низким голосом любимой подруги Нателлы. – Ты же клялась и божилась, что с Илюшей покончено раз и навсегда! О, коварная женщина! Стоило ехать в Турцию, чтобы стонать по Илюше! Чего не звонишь-то?

– Нателка! – Лариса поняла, что сейчас опять зарыдает. – Нателлочка, родная, у меня Аня пропала!

– Куда пропала? Что значит пропала? – Нателла мигом посерьезнела. – Говори толком, куда пропала?

– Мы прилетели в Анталию, она пошла в туалет и не вернулась, понимаешь? – Лариса снова не верила своим словам.

– Ты в полицию обращалась?

– Да!

– В аэропорту искала? Там же здание дурацкое, заблудиться на раз!

– Искала три часа.

– Так, а консулу звонила нашему?

– Н-нет, не звонила. – Лариса даже растерялась. – Я сейчас, я позвоню!

– Нет, ты не звони, ты поезжай сразу, вот что! – Нателка защелкала клавишами компьютера. – Запиши адрес в Анталии…

– Так уже конец рабочего дня, – спохватилась Лариса. – Там, наверное, никого нет?

– Ты поезжай, там же должен быть дежурный, – не унималась Нателла. – Что значит конец рабочего дня – российская гражданка пропала: пусть поднимают всех на уши, пусть ищут!

– Да-да, Нателлочка, я поеду, я сейчас! – Лариса наспех кидала в сумку все, что еще недавно выкидывала из нее.

– Ты звони, слышишь, если что нужно, я тут буду пробивать!

Лариса выскочила из лифта и подбежала к стойке.

– Можно мне такси до Анталии заказать, прямо сейчас?

– Зачем заказать? – заговорщицки склонился к ней высокий смуглый портье с удивительно маленькой головой на широких плечах. – Выходить на дорога. Поднимать рука – такси подъезжает. Стоит тридцать долларов или евро, только… Лариса метнулась от него, не дослушав.

16 августа 2008 года, суббота, вечер

Всю дорогу до Анталии Лариса, как заводная, повторяла про себя адрес генконсульства: Парк-Сокак, дом тридцать, Парк-Сокак, дом тридцать… Немолодой таксист включил на всю громкость какие-то заунывные турецкие песни, да еще сам подпевал таким же заунывным тонким голосом. Но Ларисе это не мешало, напротив, она была рада, что не надо разговаривать. Ей казалось, если он о чем-нибудь спросит, она тут же разрыдается в голос.

Наконец он высадил ее на тихой улице у белого особняка, вокруг которого росли красивые высокие пальмы. Вечерело, но жара не спадала, и кожа тут же покрылась испариной, хотя ее колотил озноб.

Она позвонила в дверь, и на порог вышла немолодая симпатичная женщина.

– Здравствуйте, мне нужно повидать консула! – громко сказала Лариса.

– Вы знаете, Хулькар Юсупович на выезде в Кемере, а вице-консул сегодня в аэропорту, встречает делегацию, – улыбнулась женщина.

Из Ларисы словно выпустили воздух, она покачнулась и села на высокий парапет крыльца.

– Что же мне делать? – Она чувствовала, что глаза наполняются слезами.

– Да вы не волнуйтесь, войдите. – Женщина посторонилась, пропуская ее в прохладный холл с белыми стенами и темной мебелью. – Что случилось?

Пока Лариса снова рассказывала все ту же историю – как они прилетели, и как Аня пропала, – женщина достала из холодильника кувшин с каким-то напитком, налила в высокий стакан – тот мгновенно запотел, поднесла Ларисе. Она машинально отпила, но тут же поставила стакан на столик.

– Что мне теперь делать?

– Так, заявление в полиции вы оставили, – женщина достала из стола какой-то бланк, – вот, заполните. Укажите паспортные данные свои и дочери, ваш отель, номер, телефон. У вас есть номер вашего заявления? Тогда тоже впишите сюда. Мы будем контролировать действия полиции. Вот вам визитка, звоните нам завтра, может, что-то выяснится.

– И что? – Лариса взяла бланк, он мелко затрясся у нее в руке. – Мне что, в отель ехать – и все?

– Ну а что же вы хотите? – мягко улыбнулась женщина. – Оставаться здесь вам смысла нет, я все передам, не волнуйтесь.

Лариса кое-как написала еще одно заявление – на имя консула, которое было напечатано в верхнем углу. Ей казалось, что она не сообщила чего-то важного, самого важного, но по сути добавить было нечего.

Она отдала заявление женщине, взяла визитку и, как сомнамбула, на подгибающихся ногах вышла на улицу. Зной полыхнул в лицо, она дошла до ближайшей скамейки и села, обхватив щеки ладонями и раскачиваясь.

Картины одна страшней другой представлялись ей так явственно, словно перед глазами разворачивался кинофильм. Вот Аня в каком-то подвале, грязная, избитая, привязана к батарее… Вот испуганная Аня в номере гостиницы, а рядом омерзительный старый мужик в одних трусах… Вот Аня валяется в каком-то хламе – рука подвернута, как у неживой…

Лариса потрясла головой: нет, так нельзя, так она свихнется, и никто не будет искать ее девочку. Надо думать о хорошем, об Ане живой и здоровой.

Она вспомнила, как их с новорожденной дочкой выписывали из роддома. Верные подружки Нателка и Маша тогда не только сами примчались с букетом роз, но приволокли за собой и Фимку Краснянского: «Ты что, с ума сошла – не говори никому!.. Надо чтобы ребенка принимал мужчина, папаша – хоть ненастоящий!» А за Фимкой, конечно, притащилась и Сонечка, которая бдительно стерегла его от покушений других девчонок.

Жаркий майский полдень быстро сушил лужи во дворе роддома. Фимка, обряженный по официальному случаю в свой длинный сюртук цвета детской неожиданности, пошитый папой-портным в городе Тирасполе, стоически потел, кряхтел и огрызался. Но свою ответственную роль исполнил до конца. Хотя со своей дыбом стоящей русой шевелюрой был очень похож на молодого Блока и совершенно не похож на папашу.

Пожилая акушерка, которая рассчитывала на традиционную коробку конфет и не получила ее, скептически поджала губы и буквально кинула кулек с Аней на руки «папаше». И вот такой смешной русско-армянско-еврейской компанией они и привезли Аню домой – в темную комнатку коммуналки, где Лариса заранее приготовила деревянную кроватку. Ее притащил сантехник Габид Ахмедович, разыскав на чердаке полуразвалившегося флигеля. Кроватку Лариса отмыла, отскребла ножиком и застелила белоснежными простынками… И Фимка долго стоял над кульком с упакованной в роддоме Анечкой, делая козу кривыми длинными пальцами, пока бдительная Сонечка не оттащила его и фальшивым голосом не попрощалась со всеми, поскольку «дела-дела»…

А папаша… Анин папаша тогда не проявил и признака жизни. Лариса снова ощутила то чувство горькой несправедливости, которое тогда, восемнадцать лет назад, так давило ее, а потом почти забылось.

С Сергеем они познакомились, когда ее, практикантку молодежной газеты, послали в Красногорский госпиталь – написать о последних раненых из Афганистана. Советские войска выводили из этой бессмысленной и кровавой войны, в Ташкенте их встречали оркестрами и цветами, а в московских госпиталях долечивались раненые.

В наброшенном на плечи белом халате она ходила из палаты в палату, по виду совершенно здоровые и крепкие бойцы зубоскалили при виде хорошенькой темноволосой девчонки и совсем не хотели произносить правильные слова про Родину и долг.

Сергей сам потянул ее за висящий рукав, когда она уже почти отчаялась – задание было под угрозой срыва. Она присела рядом, и он с полчаса с самым серьезным выражением лица рассказывал ей про геройских ребят, про то, как они отражали атаку душманов, когда их накрыли из миномета. Как они в эти минуты думали о своих матерях и о родных улицах родных городов и сел. Пока она не поняла, что он просто «травит», как положено, когда охмуряешь девушку по полной программе.

– Все рассказал? – спросила она, самолюбиво прикусив губу. – А что же про березки не ввернул? Тут еще надо про березки.

– Про какие про березки? – Сергей наивно распахнул глаза из-под белой повязки, охватившей лоб. – У меня никаких березок, я ж с Краснодара, там у нас все больше тополя да каштаны. А ты в кино со мной пойдешь?

– А чего не в ресторан сразу? – Лариса обиделась и уже вставала, чтобы уйти от нахального старшего лейтенанта.

Но он схватил ее за руку:

– Ты не обижайся! Там знаешь, как страшно бывает, когда из миномета лупят по тебе прямой наводкой. – Он смотрел на нее вполне серьезно и искренне. – Не то что маму вспоминать, только думаешь: сейчас шмякнет, мокрого места не останется от тебя… Какой там березки, имя свое не помнишь!

После этого она еще с полчаса сидела рядом, а он рассказывал, как там, в Афгане, было на самом деле: про голодных ребятишек, выпрашивавших хлеб и сигареты, про зачистки, когда они входили в кишлаки, где не было живой мыши, одни протухшие трупы на пыльных улицах, про погибших ребят из его роты…

А потом была любовь – бешеная, ненормальная, закрутившая их на все лето. Сначала она приезжала к нему в госпиталь, потом он тайком пробирался в общагу на Ленгорах – понимающая соседка по комнате, высокая и костистая спортсменка Оля, уходила на весь день «по делам».

Лариса таяла, как Снегурочка, в его сильных руках. Изнемогая от нежности, гладила отрастающий на его лобастой голове светлый ежик, не прикасаясь к розовому рубцу. Пересчитывала «кубики» на тренированном торсе. А он шептал, что только она сделала его счастливым, она – необыкновенная, удивительная, нежная Лара.

Лишь один раз он вскользь спросил, почему она не предохраняется. Лариса игриво напала на него: «А ты что, боишься оказаться папашей?» Нет, ответил он серьезно, он ничего не боится, только зачем ей эти заморочки, когда надо заканчивать университет.

В сентябре ему пора пришла ехать домой, в отпуск по ранению. Два дня они провели не размыкая объятий, и лишь в последние минуты она решилась: сказала, что у нее задержка второй месяц.

Он тихонько отстранил ее, посмотрел в глаза: «Да ты что, Ларка? Я же предупреждал, надо предохраняться». – «Да ладно, не бойся, я справлюсь, мама поможет», – утешила она его, еще не понимая, что топор уже занесен над ее глупой головой. И тогда он ударил: «Но я ведь женат, понимаешь?»

Лариса что есть силы потерла лицо ладонями. Казалось, все это давно перегорело, подернуто пеплом и закопано в глубине памяти навеки. Но вот стоило тронуть тонкую корочку – и все мгновенно всплыло в памяти, как будто вчера она ошарашенно села в постели, не веря своим ушам. «Женат? А почему…» – начала она и тут же замолчала. Что толку было спрашивать, если и так все ясно. Она не спрашивала, он и не говорил – о чем тут говорить, когда любовь?

После того как он уехал, она оцепенело просидела в общаге целый месяц, изредка появляясь в учебных аудиториях, когда Нателка или Машка попеременно и вместе орали на нее как резаные. Зимнюю сессию сдала на автомате, потому что все преподаватели знали ее и снисходительно смотрели на самую старательную отличницу курса, с которой явно что-то случилось.

В последний раз они увиделись в марте, когда она была уже на восьмом месяце. Он заехал в общежитие перед назначением в новую часть, в ГДР. Там узнал, что Лариса теперь живет в коммуналке рядом с факультетом. Пришел туда, в новеньком обмундировании, с капитанскими погонами, стройный и красивый, только совсем чужой.

– Ну, как ты? – спросил стесненно.

– Отлично, ты же видишь. – Она опустила глаза на круглое пузо.

– Говорил тебе: зачем нужны эти заморочки? – Он покрутил головой.

– Заморочки? – Ее голос совсем заледенел, губы плохо шевелились. – Это не заморочки, это мой ребенок. Да ты не бойся, к тебе никаких претензий…

– И это все, что ты можешь мне сказать? – Он встал, застегнул шинель.

– А чего еще ты хотел услышать? – Лариса усмехнулась. – Вернись, я все прощу? Живи как сможешь. Пока!

Он круто развернулся и вышел. Сжавшись, она слушала четкий звук его шагов, потом грохот тяжелой двери в подъезде…

«Не права, наверное, я была не права», – раскачиваясь на скамейке, думала Лариса. Да, надо было как-то по-другому, нельзя было лишать ребенка отца. Можно было поступиться самолюбием, обидой, не рвать так сразу.

«А что изменилось бы?» – тут же возник трезвый голос. Ну, был бы, может, папа на расстоянии, изредка писал бы или присылал подарочки. Разве это нужно ребенку? «Да, – не унимался голос, – ну и был бы хоть на расстоянии, а так – вообще никакого». Может, он потом полюбил бы Аню, ведь ее нельзя не полюбить – она хороший, веселый, умный ребенок. Ну, с характером, так это лучше, чем бесхарактерная размазня… И кстати, многим похожа на отца – резкая, но отходчивая, упертая, но смешливая, легкая…

Лариса встала, больше просто не могла сидеть, надо было куда-то бежать, что-то делать – бездействие смертельно. Но куда? Она быстро пошла по бульвару к центру города.

Вспомнила, как лет семь назад наткнулась в газете на некролог: «Безвременно трагически погиб в автокатастрофе Сергей Петрович Терновой, генеральный директор ОАО «Евротех». Фамилия и имя зацепили, совпадали и кое-какие факты биографии – офицер в отставке, воевал в Афганистане… Но на фото был вроде совсем другой человек: солидный, лысоватый, в тонких дорогих очках. Тем не менее она отложила газету в ящик письменного стола. Потом через приятеля в «Комсомолке» удалось узнать: да, тот самый. После того как наш воинский контингент вывели из ГДР, уволился из армии, занялся бизнесом, похоронен в Краснодаре, осталась вдова.

Именно тогда она и рассказала Ане правду. Точнее, почти всю правду. Что любила, что папа тоже любил, но не мог остаться, надо было уезжать за границу, а потом пути их разошлись. «А почему он тебя с собой не взял?» – прямодушно спросила дочь. «Потому что я не могла, надо было закончить университет, – легко соврала она. – А он встретил другую женщину, ну так бывает… Ты прости меня, дочь, что я выбрала тебе не того папу», – повинилась она. «Да ладно, мам, не боись, прорвемся! – Аня недоверчиво разглядывала газетный некролог. – Вот ты бы сейчас осталась вдова, а так ты просто моя мама!»

Лариса облегченно рассмеялась, хотя глаза были на мокром месте. Тяжелый для нее разговор неожиданно прошел легче, чем она думала. Аня никогда особенно не расспрашивала про папу, пока была совсем маленькой. Но обожала мужскую компанию, ластилась к дяде Алеше и Ларисиным друзьям. Видя это, Лариса переживала неполноценность своей семьи особенно остро, что бы там ни говорили психологи про то, что важен не ее состав, важно качество отношений…

Взрослея, Аня вдруг стала избегать любых упоминаний чьих-либо отцов, разлюбила бывать у дяди. Там росли двоюродные брат и сестра, и Леночка, которая была на пять лет моложе, особенно ревниво следила за тем, чтобы папа не уделял много внимания племяннице. Лариса снова молча страдала, понимая: дочь наконец осознала, чего лишена. Осознала и не приняла ситуации. Но детское сердце оказалось мягче и снисходительнее, чем взрослая жесткая правда…

«Дурак ты, такую дочку не увидел ни разу, а она тебя любила бы, – продолжила она свой бесконечный, не прерывавшийся долгие годы разговор с Сергеем. – А ты так ничего и не узнал…»

Через полчаса она дошла до бульвара Ататюрка – шумного и многолюдного даже в этот поздний час. По обеим сторонам центральной аллеи медленно шли толпы отдыхающих, присматривались к витринам ювелирных и меховых магазинов, у входов в которые стояли зазывалы – смуглые молодые люди. Они только что не хватали проходящих за руки, но все-таки удерживались от этой фамильярности. Зато преграждали путь, предлагая зайти в магазин, выпить чаю или прохладительных напитков, заглядывали через плечо к тем, кто останавливался у витрины, расхваливали свой товар, обещали огромные скидки…

Некоторые из них обращались и к ней, но она быстро шла, глядя на проезжую часть в поисках такси. Вдруг дорогу ей преградила шумная толпа смуглых людей разного калибра – от малышей до стариков. Одеты они были в модные запачканные тряпки и разговаривали, похоже, по-турецки, но все равно было видно – цыгане. Мелкие дети приплясывали, хватали ее за сарафан, за сумку. Лариса инстинктивно прижала сумку локтем, пытаясь выбраться из толпы. Пожилая женщина с темным ярко размалеванным лицом сгребла ее ладонь, быстро затарахтела что-то по-своему, заглядывая в глаза. Он нее пахнуло смесью тяжкого табачного перегара и лука. Лариса вырвала руку, протиснулась мимо кривляющихся детей и побежала.

Сердце колотилось: в черных глазах цыганки с красноватыми белками плескалось безумие, или это она сама сходит с ума?

Наконец на углу Лариса увидела свободную машину и, хотя водитель заломил вдвое против дороги сюда, быстро села, лишь бы избавиться от празднично настроенного отдыхающего люда.

За окнами такси быстро темнело, но она не замечала дороги, пристально глядя в одну точку перед собой. Что еще нужно сделать? Куда позвонить? Кто может помочь?

Лощевский! Как же она забыла? С его связями он может позвонить в МИД или ФСБ! Как же она не вспомнила! Правда, в Москве уже почти одиннадцать ночи, а номер его сотового она не знает, придется ждать до утра понедельника, он обычно рано приезжает в банк. Лариса инстинктивно схватилась за телефон, висящий на груди. Пальцы нащупали пустую тесемку… Внутри что-то оборвалось, словно ее лишили последней надежды на скорую встречу с Аней, хотя позвонить ей было все равно невозможно.

Водитель такси прислушался к глухим рыданиям на заднем сиденье и даже выключил привычное заунывное пение радиоприемника: странные эти русские, то смеются во весь голос, то плачут. Но пассажирка быстро справилась со слезами и всю оставшуюся дорогу молча, напряженно смотрела прямо перед собой. Приемник включить он так и не решился.

В номере Лариса упала на неразобранную кровать, укрылась узорчатым покрывалом. Предстояло скоротать еще одну бессонную ночь, а потом еще целые сутки, чтобы утром в понедельник позвонить Лощевскому.

Совладелец крупного банка Вадим Лощевский был, конечно, птицей не ее полета. На Ларису его вывела все та же верная Нателка, которая в последние годы работала в престижной деловой газете, была на хорошем счету и всех крупных воротил бизнеса называла исключительно Вадик, Шурик и даже Жорик-джан.

Лощевскому, видимо, надоело заниматься исключительно деньгами, и он написал книжку. Но написал так, что даже за большие деньги ее не брали издательства. Потребовался хороший редактор или, по-теперешнему, рирайтер. А по-простому книжку надо было переписать человеческим языком.

Нателка позвонила возбужденная: работа клевая, Вадик обещает две тысячи баксов за редактирование, вот тебе и отпуск в Туретчине, на который ты никак накопить не можешь.

На изумление Ларисы: я же ничего не понимаю в бизнесе – Нателка отрезала: зато ты понимаешь в русском языке и стиле. Тоже мне лучший редактор крупного издательства, а трусишь, как первотелка! Нателка умела убеждать.

Лощевский оказался невысоким и хрупким человеком с непропорционально большой головой и узкими слабыми ладошками. Но хватка, видимо, у него была железная. За десять лет он создал крупнейший частный банк, завел великие связи в правительстве и на мировом финансовом рынке – словом, процветал. Книжку же он написал про то, что человеку делать со своими личными деньгами. Когда Лариса прочитала рукопись, ей даже понравилось – советы были толковые, аргументация убедительная, только язык скучный, сухой и блеклый, как старая банкнота.

– Я возьмусь за редактирование, – сказала она независимо, – если вы позволите мне некоторую свободу.

– Это в каком смысле? – Он с интересом рассматривал редакторшу, которую ему пришлось отыскивать через Нателлу Григорян – толковую, хотя и излишне язвительную журналистку. Внешне редакторша особого впечатления не производила: в узких джинсиках и недорогой кофточке, сумочка из кожзама – так, мышь серая. Только глаза были очень темные и словно горячие да волосы красиво вились крупными волнами, хотя она небрежно закалывала их на затылке.

– В том смысле, что содержание у вашей книжки очень хорошее, а форма неадекватная, продраться сквозь все эти пакетные инвестирования и фьючерсы под силу только человеку с финансовым образованием. А вы же не для него это написали?

– Ну, в принципе да, вы правы. – Лощевский смахивал узкой ладонью невидимые пылинки с дорогой столешницы какого-то диковинного дерева в смуглых извилистых узорах. В его кабинете вообще все было очень дорогим, но без плебейской новорусской роскоши, заметила Лариса. – Хотелось бы ликвидировать финансовую безграмотность обычного гражданина. Разумеется, молодого. Старикам это все объяснять уже бесполезно.

– А молодой – это до какого возраста? – иронично спросила редакторша.

– Ну, не знаю, лет до сорока – сорока пяти, – в раздумье протянул он. Эта женщина была совсем не похожа ни на его сотрудниц – вышколенных и всегда готовых к услугам, ни на приятельниц его жены – дорогих элегантных женщин, позволявших обожать и баловать себя. Эта явно была из «нишшебродов», как называла их бабка Настя, но держалась независимо и даже позволяла себе иронию…

– А стало быть, я еще попадаю, слава богу. – Она усмехнулась. – А то уж было подумала, что мне это все – мимо.

– Хорошо, свободу берите ровно столько, сколько унесете, – не удержался он от колкости, подсознательно стремясь поставить редакторшу на место. – Первые две главы сделаете за неделю?

– За неделю – одну, а если поладим, всю рукопись – за полтора месяца, идет? – Лариса снова уложила флешку и распечатку в сумку, словно не сомневалась в его согласии. – Как вам звонить, если будут вопросы?

– Звоните через секретаря. – Лощевский хмыкнул, но на самом деле ему понравилась ее деловитость и то, что строптивая редакторша не зависла у него в кабинете.

Первую главу она почти переписала – структурировала текст: разбила на мелкие главки, в начало другим шрифтом вынесла вопросы, на которые те отвечают, в конце, тоже выделив, написала короткие выводы и совет автора, вставила анекдоты про деньги, для чего пришлось собирать их, обзванивая друзей и знакомых. Словом, поработала от души.

Душа Лощевскому понравилась, хотя он особо не хвалил, даже высказал ряд замечаний, впрочем, по делу и без ехидства. В таком же духе Лариса переработала всю рукопись. Она даже рада была, что работы с ней было много. Во-первых, как раз шли выпускные, а потом и вступительные экзамены у Ани. Во-вторых, расставание с Ильей оказалось куда труднее, чем она сама себе пророчила. И если бы не рукопись Лощевского, у нее было бы больше времени на нервотрепку. А так переживать расставание с любимым и трястись за дочь было некогда…

В общем, они с банкиром друг друга хорошо поняли и приняли, и, когда книжка была готова он даже предложил Ларисе поставить ее фамилию второй, в качестве соавтора. От этой чести она уклонилась, сказала, что вполне достаточно будет указать ее литературным редактором. Но когда он выплатил ей гонорар не в две тысячи, как обещал, а в три, взяла с чистой совестью – ее работа того стоила. Он тогда еще спросил, как она намерена потратить заработанное, то есть воспользуется ли его советами из книжки. Но она весело сказала, что нет, не воспользуется, а намерена купить дочери ноутбук, а остальное прокутить на отдых вдвоем с нею в российской провинции Турции. Лощевский засмеялся и порекомендовал «свое» турагентство – надежное и проверенное. Расстались вполне довольные друг другом. С Ларисы он взял обещание не отказать, если он задумает повторить писательский опыт.

Так неужели сейчас он откажет ей в помощи?

16 августа 2008 года, суббота, вечер

Нателла нахмурилась и потеребила Скворцова за рукав. Тот, не отрывая глаз от монитора, огрызнулся:

– Отвянь, видишь, я думаю!

– Чего тут думать! Думает он! – Нателла всплеснула руками. – Думать будешь дома, на диване. А сейчас звони!

– Куда звонить, курица ты армянская! – Скворцов раскрутился на кресле. – Ты что, думаешь, у меня вся криминальная Москва в телефоне? Я и думаю, как выйти на этих уродов.

– Юрочка, миленький, не тяни! – Нателла умоляюще сложила ладони перед собой. – Девку своровали у матери из рук, ты понимаешь? А куда они ее пристроят, если не в бордель? Куда восемнадцатилетнюю хорошенькую дурочку еще могут своровать, а? Ты же знаешь, как этот бизнес налажен – сначала предлагают работу официантки или танцовщицы, а потом… Ты же сам писал про экспорт девчонок на Восток! У тебя же отличный репортаж был, ну!

– Баранки гну! – Скворцов встал во весь свой полутораметровый рост, покатался колобком по кабинету. – Те бойцы, что мне информацию сливали, уже давно там не работают, поняла? Как выйти на новых – это вопрос. Позвоню-ка я Семейному.

– Кому-кому?

– Опер есть такой в угро, он как раз путанками занимается, у него связи есть среди сутенеров. – Скворцов поскреб затылок. – Может, выведет на канальчик какой. Только насчет Турции – не знаю, вроде там только перевалки есть на Европу, а так девки там не задерживаются.

– Во-от, можешь, когда захочешь! Ай, спасибо, ара, ай, молодец! – прокричала Нателла с утрированным армянским акцентом, притянула Скворцова за уши и смачно поцеловала в лоб. Он люто отмахнулся.

Нателла набрала номер Ларисы. Телефон долго пиликал, но подруга не отзывалась. «Что она там, живая или уже нет?» – с ужасом подумала Нателла.

С Ларкой они дружили со вступительных экзаменов на журфак. Перед сочинением она подошла к черноволосой девчонке с темными глазами как-то интуитивно, думала, если та и не армянка, то все равно явно нерусская, а значит, своя. Нателла лишь два года жила в Москве, с тех пор, как отца перевели из Еревана на работу в союзное министерство. В московской школе она так и не смогла близко сойтись с девчонками – стеснялась акцента, того, что многого не знала, не понимала тут, в столице. А те удивлялись замкнутости, зажатости новенькой. Ведь им не объяснить, что в своей школе в Ереване она была самая бойкая и заводная, за что ей не раз попадало от учителей.

Она раскрепостилась лишь к концу десятого класса, но тогда было уже не до веселья – все готовились к экзаменам, бегали по репетиторам. Так и не завела себе закадычной подружки.

Лариса, оказалось, была стопроцентно русская, из маленького города Иванова, где у нее жили мама и младший брат. Девушки мгновенно почувствовали взаимную симпатию и с тех пор почти не расставались до той минуты, когда увидели свои фамилии в списке принятых. Потом Лариса поселилась в общежитии, в одной комнате с Машей Зотовой, с которой тоже быстро подружилась.

Машка приехала в Москву с Сахалина, взахлеб рассказывала о родных местах, была компанейской и веселой, училась легко и охотно помогала другим. И Нателла, которая поначалу ревновала Ларису к соседке и даже обижалась, что та пытается расстроить их верную дружбу, сама незаметно подружилась и с Машей. В учебных аудиториях, в читалке и на экзаменах они всегда сидели втроем, прикрывали друг друга на экзаменах.

А когда Лариса и Маша познакомилась с родителями Нателлы, ее мама Гоар Аветисовна сама стала предлагать девчонкам остаться переночевать, если они засиживались за учебниками допоздна. Она решила, что дружба с целеустремленными и трудолюбивыми девочками пойдет на пользу ее легкомысленной дочери.

Правда, Машка вскоре переехала жить к тетушке, которая овдовела и сильно болела, и стала реже бывать у Нателлы дома. А Ларка продолжала заниматься с подружкой, подтягивая ее по тем предметам, которые давались той с трудом, – теории и практике печати, политэкономии, истмату… В комнате Нателлы появилось «Ларкино кресло» – раскладное, жесткое и неудобное, но Лариса изредка спала на нем на законном основании. Даже отец, вечно занятой и спешащий, по утрам перестал шарахаться, ненароком встречаясь с заспанной Ларисой в коридоре, и вежливо желал ей доброго утра.

Ларисе нравился веселый нрав Нателки, ее умение любую проблему превращать в смешное препятствие, не стоящее нервов. Нателлу восхищали в Ларке целеустремленность и патологическая порядочность. Она училась по полной программе, ничего не забывала, не пропускала, ее конспекты можно было показывать на выставке студенческих шедевров. Нателка, которая обожала полениться, проспать первую пару и хорошие конспекты заменить кокетничанием с экзаменатором, рядом с Ларкой стыдилась своей лени и нехотя, с причитаниями и воплями, но все равно училась если и не в полную силу, то вполне прилично.

Когда после четвертого курса у Ларисы снесло крышу и она безумно влюбилась, Нателла была первой, кому она рассказала о Сергее. Глядя в счастливые глаза подруги, Нателла осторожно спросила: у вас это как, серьезно? Ларка только помотала головой: ничего не знаю, люблю! И пропала на пару месяцев, почти не звонила и редко появлялась на факультете, благо на пятом курсе за посещаемостью уже никто не следил.

Нателла первой узнала и о беременности подруги, и о предательстве Сергея. Ларка, потухшая, бледная, сидела перед ней, обреченно уставясь в пол.

– Ты с ума сошла, да? – кипятилась Нателла. – Что значит: ну и пусть! Ребенок его? Его! А он в кусты? Анамуш, срика! Нет, это номер у него не пройдет! Химар! Апуш!

– Ты чего ругаешься, да еще так страшно? Это что – апуш какой-то, да еще срика? Ужас просто!

– А что, не срика, по-твоему? – Нателлка уперла руки в бока, ее агатовые глаза пылали гневом. – Это значит негодяй, мерзавец! Химар, придурок! Надо написать командиру части, надо найти его и заставить!

– Заставить что? – тихо спросила Лариса. – Любить меня? Или ребенка? Заставить невозможно, как ты не понимаешь?!

– Тогда делай аборт, на кой тебе такое счастье? Куда ты с ребенком – домой, к маме? Вот ей будет радость! – Нателла села рядом, обняла подругу за плечи.

– Ни за что. – Лариса тихонько высвободилась из ее рук. – Ребенок будет мой. Я не могу его убить, понимаешь?

За последующие месяцы Лариса сделала невозможное. Она перевелась на вечернее, хотя в учебной части делали большие глаза: как это, пятикурсница, отличница, именная стипендиатка – и уходит с курса неизвестно зачем? Она устроилась на работу дворником, получила служебную комнатку в старинном флигеле на задворках факультета. По утрам, надев страшный бушлат и до бровей повязавшись платком, мела дворы. По вечерам подрабатывала перепечаткой студенческих курсовых и дипломных работ на машинке, которую Нателла принесла ей из дома, наплетя родителям, что Лариса пишет книгу. Мама только покачала головой: надо же, Ларочка, какая умная девочка, счастье матери, не то что ты, легкомысленная птичка-цитик!

А Лариса копила деньги – она решила, что не станет обременять мать, сможет протянуть какое-то время после родов, а там получит диплом, устроится на работу по специальности. Но все получилось не так, как она планировала.

Роды оказались тяжелые, ей сделали кесарево сечение, малышка была беспокойной, крикливой, не спала ночью… Пришлось звонить маме, просить помощи.

Едва пережив шок – дочка-умница, и вдруг такое с ней приключилось, – мама приехала и целый месяц самоотверженно ухаживала и за внучкой, и за дочерью. Предложила забрать Анечку к себе, в Иваново, чтобы Лариса смогла закончить институт, как все, устроиться на хорошую работу. Но та решительно отказалась: братишка заканчивал школу, мать работала, до пенсии ей еще два года, а на ту пенсию, которую брат получает за отца, сильно не разбежишься. «Продержусь, мам, не расстраивайся», – твердо сказала Лариса.

Нателка не выдержала, проболталась матери о ситуации. Тихая Гоар Аветисовна плакала и сокрушалась: бедная девочка, хехч ахчик! Пусть поживет у нас, если надо, мы с бабушкой поможем. Но Лариса и от этой помощи отказалась – не могла обременять и щедрое семейство Григорянов, которые без того делали для нее много доброго.

Анечка фактически росла как «дочь полка». Когда Лариса ходила на консультации и экзамены, с малышкой по очереди сидели подруги-однокурсницы, больше других – Нателла и Машка. Они делились с Ларисой тем, что привозили из дома, – кто картошкой, кто вареньем или домашними консервами. Машкины родители присылали коробки соленой и копченой рыбы.

Иногда добровольной няней бывал даже насмешник Фимка Краснянский, которого, впрочем, почти всегда сопровождала Сонечка. Фимка протягивал малышке длинный палец, за который она сосредоточенно хваталась, пуская пузыри, и хмыкал глубокомысленно: «Во хватка, как у мишки-коала!» Сонечка отпихивала его от кроватки: «Где это ты коал-то видал, юный зоолог!», брала Аню на руки и сюсюкала над ней, как заправская мамаша.

Журналистскую карьеру Лариса так и не сделала. Но устроилась в крупное издательство и быстро пошла в гору – через год стала старшим редактором, еще через год – заведующей редакцией молодежной литературы, и сам главред, большой писатель и гуманист, а также член бюро райкома КПСС, выхлопотал ей комнату в коммуналке и – уж совсем невероятная удача – московскую прописку.

Машка, закончив факультет в числе лучших, помчалась на свой родной Сахалин, где ее уже ждали в местной молодежке. С сияющими глазами она прощалась с подругами и клялась в первый же отпуск приехать к ним. Нателла, распределившись в «Советскую торговлю», тихо сидела в отделе писем, пока газетный рынок не начал на глазах трансформироваться.

В 90-х, как пузыри на лужах во время дождя, возникали и тут же лопались новые издания, пропадали старые, журналистская братия носилась из одного нового проекта в другой. Нателку, с ее острым языком и полным отсутствием страха перед авторитетами, пригласил в новую «Деловую газету» однокурсник, талантливый и хваткий парень. Там она нашла себя в качестве финансового обозревателя, бойкого пера которого побаивались вновь испеченные бизнесмены и банкиры.

Дружба ее с Ларисой сохранилась так, как сохраняется сестринская любовь. Они, конечно, теперь виделись гораздо реже, но это ничего не значило. Обо всех радостях и бедах они первым делом сообщали друг другу – каждая была уверена, что и в том и в другом никто лучше не поймет и не поможет, если что…

Подросшую Аню Нателла считала если не дочерью, то уж племянницей точно. Своих детей у нее пока не было – не случилось, да и разнообразные романы кончались в основном плачевно. А единственный скоропалительный брак рухнул через полгода после свадьбы, в 1992-м. Муж, безумно талантливый и столь же безгранично ленивый очеркист Левик Бабаян, объявил, что надо срочно уезжать из страны, – с этими дефолтами ничего хорошего здесь не предвидится. Уехал, пообещав вернуться, но так и не вернулся, прислал только согласие на развод… И вот теперь Нателла сидела за компьютером и мучительно соображала, что еще сделать, чтобы помочь Ларке в этой дикой ситуации, которую она и вообразить бы не смогла еще сутки назад.

17 августа 2008 года, воскресенье, утро

Аня очнулась, когда по лицу провели чем-то мокрым. Открыла глаза – над ней склонилась девушка в белом халатике и какой-то чудной шапочке на голове. Она широко улыбалась и что-то проговорила, показалось, на французском языке. Старательно вытерла лицо Ани сухой салфеткой, продолжая что-то щебетать.

Французский Аня пыталась учить как второй иностранный, в старших классах, но сильно не преуспела. Заучила лишь самые обиходные слова, да и то путала их произношение с английским, который знала неплохо.

Она попыталась заговорить, но горло совсем пересохло и саднило. Во рту был странный металлический вкус, а кожа словно покрыта какой-то коркой – скользкой и противной.

Девушка в шапочке еще что-то сказала и указала пальцем на дверь.

– Где я? – кое-как выговорила Аня. – Где моя мама?

Девушка обеспокоенно залопотала, потом выскочила за дверь.

Аня обвела взглядом комнату. Светло-зеленые стены, белая мебель. Кровать стоит как-то чудно, посередине комнаты, рядом столик на колесиках. На нем какой-то прибор, провод от которого закреплен на ее указательном пальце. Вся стена напротив кровати целиком занавешена кремовыми жалюзи – там, наверное, окно, подумала Аня. Пол блестящий, тоже светло-зеленый, в углу металлическая урна…

Похоже на больницу. «Наверное, здесь мама, а мне тоже стало плохо», – вспомнила Аня. Сначала затошнило, а потом дядька-сопровождающий как-то расплылся, и через минуту все пропало.

Дверь бесшумно открылась, и в комнату вошел тот самый высокий дядька, на этот раз в светло-зеленом халате.

– Очнулись? – улыбнулся он. – Вот и хорошо, а то мы перепугались.

– Что со мной, я заболела, что ли? – хрипло выговорила Аня.

– Вам стало плохо в машине. – Он озабоченно взял ее за запястье, прислушался. – И мы предполагаем, это отравление. У вашей мамы те же симптомы и еще сердечная недостаточность.

– А где мама? – Аня попыталась привстать с подушки. – Я хочу к ней…

– К ней пока нельзя, но ей уже лучше, – успокаивающим тоном сказал мужчина, видя, что Аня порывается встать. – Нет-нет, вы лежите, вам нельзя вставать, мы должны вас полностью обследовать.

– А где я нахожусь, это что? – Аня глазами показала на прибор на столике и на свой палец.

– О, это просто монитор вашего состояния, информация передается на экран дежурной медсестре. – Он улыбнулся и поправил приборчик. – Это хорошая клиника, ваша страховка покрывает все расходы.

Аня немного расслабилась – все не так страшно, как показалось в первый момент. Лицо у мужика какое-то слишком правильное, как у киноартиста, но голос приятный и вообще… Она скосила глаза на свою грудь – только вот лежать перед ним в какой-то страшной кацавейке с тесемками некрасиво.

– Я хочу пить, – прохрипела она. – И есть…

– Да-да, конечно, сейчас у вас возьмут кровь на анализ, мы должны проверить ее на токсины. А потом вас покормят ужином.

– Ужином? – не поверила своим ушам Аня. – А что, уже вечер? Это я весь день без сознания?

– К сожалению, да, – развел руками мужчина. – Но это бывает при отравлении, знаете, выделяются эндотоксины, которые действуют на головной мозг. Но сейчас вы уже в безопасности, вам прокапали противоядие…

– А вы кто, врач? – не удержалась Аня.

– Нет, я представитель страховой компании, меня зовут Павел Николаевич, но можете называть меня просто Павел.

– А мама… Она тоже отравилась, вы говорите? Или все-таки сердце?

– Да, у нее тоже сильное отравление, но яд подействовал и на сердечную мышцу. – Павел сочувственно улыбнулся снова, показав ровные, без единого изъяна зубы. – Вот почему сначала предположили, что это инфаркт. Но она молодец, быстро пришла в себя. Сейчас ей делают различные анализы, обследования, но через день-два переведут сюда, к вам в палату, вы не против?

– Нет, конечно. – Аня тряхнула слежавшимися волосами. – А можно мне душ принять?

– Чуть позже, хорошо? – Павел встал. – Сейчас пришлю к вам медсестру.

Он вышел, а в палату впорхнула давешняя сестричка в чудной шапочке. Она снова застрекотала что-то по-французски, поднесла к койке подносик со жгутом, шприцем и другими медицинскими прибамбасами.

Аня зажмурилась, пока сестра чем-то холодным водила по сгибу локтя, потом небольно уколола и быстро развязала жгут.

Аня боялась уколов, сколько себя помнила, но тут даже не пикнула, думая, что маме, наверное, хуже, чем ей, раз сердце прихватило и она даже в реанимации.

– Мерси, – очаровательно улыбнулась сестричка и снова проговорила длинную фразу по-французски.

Ничего себе турки, подумала Аня, медсестер из Франции выписывают. Наверное, и правда богатая больница. Сестра вышла и через пять минут принесла поднос, накрытый салфеткой. Вынула из шкафа какую-то доску, развернула. Оказалось – столик, который можно поставить прямо на кровать. Такие Аня до сих пор видела только в кино.

Продолжая щебетать, сестра поставила поднос на столик, сняла салфетку. Тарелка, накрытая блестящим круглым колпаком, высокий бумажный стакан с крышкой, бутылочка воды и какое-то пирожное в пластиковой коробочке. Она подняла колпак – на тарелке лежал кусок розовой рыбы, вокруг выложен затейливый гарнир из морковки, капусты брокколи и зелени, все полито белым соусом и посыпано какими-то крошками…

Есть хотелось так, что подводило живот. Аня взяла блестящую вилку, отковырнула кусок. Она терпеть не могла рыбы ни в каком виде, и мама всегда уговаривала ее съесть хоть немного, потому что рыбу надо есть для здоровья. Лицо матери, смешно сморщившей нос и убеждающей ее съесть кусочек, Аня увидела так явственно, что горло перехватило. Частые мелкие слезы закапали в тарелку, и она бросила вилку, уткнувшись в салфетку.

Медсестра растерянно смотрела на рыдающую девочку – ей впервые привелось видеть, чтобы великолепно приготовленная лососина вызвала такую реакцию.

17 августа 2008 года, воскресенье, вечер

Лариса не помнила, как провела этот день, слоняясь по номеру, выходя на улицу, где палящее солнце било по глазам, как огонь электросварки. Она возвращалась в номер, порывалась звонить кому-нибудь, но не понимала, кому и зачем. Ложилась на кровать, укрываясь с головой покрывалом, но не могла спать, плакала, а потом, обессилев от слез, лежала, представляя себя мертвой, выпотрошенной рыбиной…

Наконец, дожив до вечера, машинально приняла душ, включила на всю мощь тихо жужжащий под потолком кондиционер и легла под скользкие простыни на широченную кровать. Она знала, что не уснет, но надо было как-то дотерпеть до утра.

Холодный ветер леденил висок, но все равно казалось, что в голове все кипит. Она вертелась на постели, не находя удобного положения и пытаясь как-то защититься от страшных картин, всплывавших в воспаленном мозгу.

Остро вспомнилось, что вот так же коротала ночи, когда маленькая Аня болела. Первый год был непростым: дочка кричала ночи напролет и успокаивалась только на руках. То ли оттого, что она всю беременность тяжело работала, особенно зимой, когда надо было сгребать кучи снега и долбить лед. То ли от непреходящего горького вкуса обиды на Сергея, который никак не отозвался на рождение малышки… Но она и сама этот год прожила словно под анестезией. Машинально делала все, что должна была, машинально готовила какую-то еду, стирала, купала дочку… И всеми силами старалась не думать о том, что будет, если она вдруг заболеет, не выдержит. Анечка заходилась криком и днем и ночью…

А Лариса винила себя в том, что ребенок не спит, плохо ест и не прибавляет в весе, как положено. Она бегала по поликлиникам, доставала какие-то дефицитные лекарства, истязала себя диетами, чтобы, не дай бог, в молоко не попало что-нибудь лишнее, чтобы дочь наконец окрепла и поправилась.

«Животик, – качала головой участковый педиатр, – вы не тревожьтесь, мамочка, у всех детей в этом возрасте с животиком проблемы». Пока наконец Лариса не нашла выдающееся светило «по животикам». Маленькая сухонькая профессорша посмотрела на листок с анализами и покачала седой головкой: «Орет? Имеет полное право! Скажите спасибо, что по потолку не бегает!» Назначенное профессоршей несложное лечение помогло. К семи месяцам Анечка выправилась, перестала кричать после кормления, довольно гулила и улыбалась, показывая два белых зубика.

«Ну, посмотри, Нателка, это же чистый ангел!» – хвасталась Лариса подруге, развернув Анечку перед купанием и любуясь розовыми ручками и ножками, завитками светлых волос. Аня совала в рот кулачок, потом, искривив мордашку и страшно покраснев, громко пукала. «Что-то ангел у вас какой-то вонючий, мамаша!» – хохотала Нателка.

Потом она отдала Аню в ясли. Спешно сдав ее с рук на руки няньке и убегая, слышала громкий плач. Иногда сама плакала за углом, так хотелось вернуться, забрать дочку и унести домой. Но делать было нечего – бывшая руководительница дипломной работы профессор Вавилова устроила ее на работу в крупное издательство. А там строго соблюдали трудовую дисциплину, опаздывать и сидеть на больничном было не принято. К тому же Ларисе пришлось продолжать и свою дворницкую карьеру, чтобы не отобрали служебную комнату.

Она вставала в пять утра, убирала свой участок, потом неслась с Аней в ясли, а к десяти уже сидела за рабочим столом в редакции. Сейчас было страшно вспоминать те два года, но тогда она, закусив губу, упрямо твердила себе: я смогу, я не сломаюсь, не дождетесь.

К кому относилось это «не дождетесь», она и сама не могла бы сказать. Но острое чувство собственной силы и невозможности отступить помнила до сих пор очень явственно.

Когда главный редактор издательства, маститый писатель Кожеватов, выхлопотал ей комнату в коммуналке и прописку, сразу стало легче. Не надо было вставать ни свет ни заря и волочить тяжелые пешню и лопату по темным зимним улицам и дворам. Правда, Лариса очень боялась знаков внимания со стороны главного редактора, который явно ей благоволил.

«Теперь начнет приставать, старый ходок! – мрачно пророчила Нателка. – Уж известно, что он слаб по женской линии. Раз облагодетельствовал, то жди подляны…»

Лариса сжималась в комок, когда секретарша главного вызывала ее: «Зайдите к Николаю Валентиновичу!» Он и впрямь пару раз нежно жал ей руку, похлопывал по плечу, но дальше дело не пошло: над головой Кожеватова сгущались тучи акционирования издательства, были какие-то неприятности со взрослым сыном – балбесом и пропойцей… А потом старого писателя и вовсе попросили с насиженного места. Его кабинет занял сухой и деловитый бизнесмен – начиналась эра коммерческой литературы.

Лариса вертелась на широкой кровати до рассвета. Вставала, пила воду, прикладывала к раскаленной голове мокрое полотенце. Но когда тяжелые занавески стало розово подсвечивать солнце, внезапно провалилась не в сон, а в какое-то странное забытье, словно рассудок отключился сам, отказался сохранять бодрствование…

Проснулась оттого, что сильно вздрогнула всем телом. Несколько секунд непонимающе осматривалась: где я, что со мной? И тут же бетонная плита навалилась на нее всей тяжестью: Аня пропала.

Посмотрела на часы: пять утра, в Москве шесть, звонить рано. Оставшиеся три часа провела на балконе, скорчившись в плетеном кресле и слушая утренние звуки просыпающегося отеля.

Подъезжали какие-то автомобили, включились автоматические поливалки на газонах, служащие мели каменные тротуары и расставляли шезлонги у бассейнов… Потом к морю на утреннее купание потянулись сторонники здорового образа жизни. Потом хорошо запахло кофе…

Воздух нагревался с каждым часом все заметнее. Курорт с его сонным, неторопливым ритмом, к которому она еще так недавно стремилась, начинал очередной день лени и ничегонеделания. А она, с пересохшим ртом и пылающими висками, холодными липкими ладонями прижимала к горлу узорчатое покрывало, в которое закуталась от озноба, и считала минуты до момента, когда можно будет позвонить в Москву.

18 августа 2008 года, понедельник, утро

Аня поискала глазами часы на привычном месте – справа от себя. Утренний сон еще туманил глаза, но она сразу проснулась: часов на стене не было… Вспомнила, что она в больнице, а мама вообще в реанимации, – вот как чудесно начался их отдых в Турции.

Немного саднила ранка на сгибе локтя, но в целом она чувствовала себя неплохо, только както нереально. Наверное, это все отравление виновато, подумала она. Что же с мамой? Хоть бы встать и дойти до нее.

Она попыталась представить мать на больничной койке, бледную, в окружении каких-то приборов. Ничего не получалось – сколько Аня помнила себя, мама никогда не лежала, не болела. Даже когда простужалась и явно чувствовала себя плохо, не ложилась, а только куталась в старенькую бабушкину шаль и несколько дней брала работу на дом. Сидела за компьютером, хлюпая носом, и хрипло отгоняла от себя Аню: отойди, заразишься еще!

Один только раз Аня испугалась, когда проснулась ночью от чужих голосов и света, бившего сквозь стеклянную дверь ее комнаты. В комнату тихонько вошла мать, наклонилась над ее постелью:

– Анечка, не пугайся, ко мне скорая приехала, сейчас уедут.

– А что случилось, мам? – Аня со сна только хлопала глазами.

– Да ничего страшного, сердце прихватило, вот и вызвала. – И так же тихонько вышла из комнаты.

Аня села, укутавшись в одеяло, и долго слушала, как бубнил что-то мужской голос, потом захихикал женский, но явно не мамин. Темные силуэты мелькнули к прихожей, дверь захлопнулась.

– Ну что, мам, как ты? – Аня подскочила к постели.

– Да все в порядке, кардиограмма нормальная. – Мать успокоительно похлопала дочку по руке. – Просто я немного испугалась, часа в два прихватило сильно, думала – инфаркт.

– Как инфаркт? – Аню больше испугал тон матери, чем само слово. – Какой еще инфаркт?

– Да нету никакого инфаркта, успокойся! – Мама попыталась засмеяться. – Доктор сказал, переутомление, отдыхать надо, вот, таблетки назначил.

Аня села на краешек постели, обняла мать:

– Ну ты смотри не болей у меня!

– Да я и не болею, это так что-то… Ты спи, а то в школу проспишь.

И в школу в тот день Аня действительно проспала…

Она пригорюнилась, вспоминая тот эпизод, – ведь тогда могла бы побольше заботиться о матери. Но она, не задумываясь, убегала то на репетицию в танцевальную студию, то на прогулку с подружками. И неохотно выполняла поручения по дому – жалко было тратить время на уборку или покупку продуктов. Мать иногда ругала ее, но чаще молча все делала сама.

Аня откинула одеяло и собралась потихоньку встать, но дверь вдруг чуть-чуть приоткрылась. Аня снова укрылась одеялом – вдруг сейчас разорутся, что вставать нельзя?

Но в палату просунулась детская физиономия в медицинской маске. На голове у ребенка была красная бейсболка козырьком назад, а между ней и маской – хитро прищуренные глаза. Ребенок уставился на Аню, но не двигался.

– Чего ты, заходи! – Аня сделала приглашающий жест. – Не бойся!

В щель протиснулся мальчик в желтой майке и больших, не по росту, джинсовых шортах, в руках он держал футбольный мяч. Лет пять или шесть, подумала Аня, она всегда с трудом определяла детский возраст.

– Ты кто? – Аня преувеличенно нахмурила брови, но не выдержала и улыбнулась, так откровенно пацанчик пялился на нее.

– Я – Сеня, – качнул он головой на тонкой шее. – А ты кто?

– А я – Аня.

– Ты болеешь? – Из-за маски речь мальчика была не очень разборчивой.

– Да нет, это так, временно. – Аня махнула рукой.

– А я болею! – гордо сказал Сеня. – Мне будут операцию делать.

Он сильно картавил: получилось не «операцию», а «опегацию».

– А ты чего в маске-то? – поинтересовалась Аня.

Он подошел поближе, снял маску, она повисла на одном ухе. Теперь было видно, какое бледное, мучнистое лицо у малыша, а под бейсболкой голова обрита налысо.

– А, чтобы мик’обы не п’ивязались, – тоном опытного пациента объяснил Сеня. – Они же тут к’угом, только и ждут, а мне болеть соплями нельзя, мама сказала. А то опегацию не сделают.

– А-а, – кивнула Аня. – А ты вообще-то из России?

– Не-е, я тут живу, – помотал головой Сеня. – А папа сказал, что после опегации он мне газгешит на яхте гулить. У тебя есть яхта?

– Не-ет, – усмехнулась Аня. – Яхты нету. У меня велик есть и ролики.

– Ну, у меня тоже велик есть, и голики, и квад’оцикл. – Сеня пренебрежительно махнул рукой. – Только мне тепегь нельзя кататься. А то если упаду, будет инфекция, а мне нельзя, мама сказала.

– А как же футбол? – Аня показала глазами на мяч. – Тоже ведь можно упасть.

– А, я не иг’аю, это так, от стенки только отскакивает, а на улице нельзя. – Сеня пригорюнился, снова надел на оттопыренное ухо резиночку маски.

– Ну, ты не грусти, – сказала Аня сочувственно. – Вот операцию сделают, и все будет нормально, будешь и в футбол играть, и на квадроцикле ездить, да?

– А хочешь, я попгошу папу, и он газ’ешит тебе на яхте со мной покататься? – Даже сквозь маску было видно, что Сеня улыбнулся. – Я буду гулевой, папа капитан, а ты будешь юнга, хочешь?

– Конечно хочу! – Аня улыбнулась в ответ. – Ты только давай поправляйся, и обязательно покатаемся.

– Ну ладно, я пошел, а то Жулька будет вопить, что я не в койке.

– Жулька? Это собака твоя, что ли?

– Собака! – Сеня захихикал, держась за живот. – Ну ты смешная! Это Жюли, моя няня, папа ее Жулькой называет.

– А-а, – озадачилась Аня. – Как-то некрасиво, она же не собака?

– Не, она вообще-то добгая, только глупая ужасно, папа говогит. – Сеня подошел в двери. – Ну, я пошел! Огевуаг!

– Ну, оревуар! – засмеялась Аня. – Будь здоров, не кашляй!

18 августа 2008 года, понедельник, утро

Лощевский всегда приезжал на работу рано, за два часа до официального начала рабочего дня. Он любил эти два свободных от совещаний и посетителей часа – именно утром в его голову приходили самые ценные мысли, рождались новые проекты, можно было спокойно просмотреть прессу, полазить по Интернету.

Звонок телефона в это время был непривычен, секретаря еще нет на месте, деловые люди так рано не звонят. Это наверняка кто-то из родственников. Их звонков Лощевский не любил, потому что в конечном счете все они сводились к одному: дай денег. Отказывать он тоже не любил, а родственникам и вовсе не мог. Но всякий раз при этом чувствовал себя дойной коровой, у которой, не спросясь, пытаются отобрать молоко, предназначенное ее теленку.

Чертыхнувшись, он взял трубку.

– Вадим Викторович? Доброе утро, это Лариса Северцева, помните меня? Ваш редактор…

– Да-да, конечно, помню, Лариса… – Лощевский не забыл, он и не знал отчества Ларисы, но теперь было как-то неудобно называть ее по имени. – Слушаю вас!

– У меня беда, Вадим Викторович. – Лариса перевела дух. – Я в Турции. Прилетела вчера. В аэропорту у меня пропала дочь, Аня Северцева, восемнадцати лет. Прошу вас, помогите, если можете.

Лощевский ясно слышал в ее голосе подавленное рыдание. Вот сейчас разревется, этого только не хватало.

– Погодите, что значит – пропала? – Он пытался выиграть время и отвлечь ее от попытки рыдать. – Толком объясните, как пропала, где?

– В аэропорту. – Лариса отчетливо лязгнула зубами, видимо, ее била дрожь. – Мы стояли за получением визы, она пошла в туалет и не вернулась. Я сделала заявление в полицию и нашему консулу в Анталии. Но они не очень серьезно отнеслись к моим словам. Прошу вас, подключите ФСБ или МВД – кто у нас занимается поисками людей за границей? У вас же есть связи там? – умоляющим тоном добавила она.

– Так, Лариса, успокойтесь! – Лощевский встал и подошел к стеклянной стене кабинета. Внизу расстилалась роскошная панорама делового центра Москвы, высотные здания сверкали зеркальными стенами, внизу ходко бежала электричка, но стояли стада авто на шоссе. – Я попытаюсь выяснить, что можно сделать. Не отключайте телефон. Я свяжусь с вами через какое-то время.

– Спасибо, Вадим Викторович, спасибо огромное! – Теперь Лариса уже явно плакала, слова выходили какими-то кусками. – Только сотового у меня нет, украли… Я сама вам позвоню, хорошо? Скажите, когда?

– Ну, не знаю… – Лощевский прикинул свое расписание. – Давайте завтра, в это же время.

– Спасибо, спасибо вам, огромное спасибо, если…

– Да-да, договорились! Всего доброго! – Вадим прервал излияния благодарности, положил трубку. Выносить это дольше было невозможно.

Он походил из угла в угол кабинета. Утреннее настроение было испорчено напрочь. Снова подошел к окну, заметил какое-то пятнышко на сияющей поверхности, достал из кармана белоснежный платок и оттер его, платок швырнул в корзину для бумаг.

Потом сел за стол, побарабанил пальцами по матовой поверхности. «Интересно, во что это я вляпался? Все началось со звонка Страхова…» Он вспомнил тот разговор до мельчайших подробностей.

– Вадим, дружище! Как дела? Как домашние? – Красивый баритон Страхова невозможно было спутать ни с каким другим голосом. – Как насчет субботы, махнем партийку на интерес?

Они часто встречались в загородном гольф-клубе, куда Вадим стал ездить недавно. А Страхов был знатоком и мастером гольфа со времен работы в Лондоне.

– Еще не знаю, Кирилл, как сложится, Эмма хочет лететь в Париж на уик-энд. – Лощевский досадливо поморщился – он ненавидел эти шоп-туры по выходным, поскольку теперь все можно было купить и в Москве. Но Эмма считала, что летать в Париж без мужа так же неприлично, как и заказывать вещи персональному шоперу, и предпочитала все примерять и покупать сама, тратя массу его времени.

– Ну, смотри, а то я рад буду постучать клюшками с тобой. – Страхов смачно рассмеялся. – Да, чуть не забыл…

Лощевский понял, что сейчас и будет сказано то, ради чего он взялся за телефон, – Страхов никогда не звонил просто так, поболтать о гольфе.

– Ты, говорят, хорошего редактора ищешь для своей книжки? – делано равнодушным тоном спросил он. – Так возьми Северцеву из «Тетра-пресс», толковая тетка, просто равной ей нет. Я, правда, телефончик не помню, попроси секретаршу найти через Нателлу Григорян, знаешь, эту штучку из «Деловой газеты»? Северцева мне книжку редактировала года два назад, такая конфетка получилась, а сейчас, говорят, бедствует. Вот заодно и поможешь бедной девушке.

Лощевский покривился – откуда только узнал, что рукопись вернули из издательства? Все-таки утечку информации никакими деньгами не предотвратишь, сколько ни заплати.

– Спасибо, Кирилл, за хороший совет, а то и правда толкового редактора днем с огнем не найти! Непременно обращусь к этой, как ты говоришь… Северцевой? Сейчас запишу.

– И еще одна просьбочка, Вадим! – Страхов подпустил в голос интимности. – Ты после того, как закончит работу, отправь ее куда-нибудь за границу отдохнуть, а? У нее дочка школу заканчивает в этом году, мечтает за границу, а денег у родительницы нет. Ты уж не взыщи, что обременяю, баба классная, так просто денег не возьмет из гордости, а помочь некому…

Лощевский просчитывал все мгновенно: так, ясно, видимо, эта Северцева его любовница или была любовницей. Отношения разорваны, но обида у нее осталась. А Страхову мстительные тетки за спиной не нужны, вот решил таким образом загладить ситуацию – его, Лощевского, руками. И деньгами. Ну ничего, такая услуга дорого стоит и всегда пригодится на будущее.

– Конечно, Кирилл, если захочет, отправлю хоть на Лазурный Берег, не вопрос!

– Да нет, таких жертв не надо, – снова зарокотал в трубке роскошный страховский смех. – С нее будет и Турции или Египта, на большее она у тебя не наработает! Просто приличное турагентство подскажи, да чтобы не очень дорого – и все!

Лощевский покачался в кресле, порефлексировал: как же тогда не сработала «тревожная кнопка» в голове, которая всегда оберегала его от рискованных решений и неправильных знакомств? Что случилось там с этой девочкой, дочкой Ларисы? Случайно попала в лапы поставщиков «свежего мяска» или Кирилл Страхов действительно в этом как-то замешан? Но каким боком – не тот бизнес, чтобы мог польститься на него Страхов, с его положением, рафинированностью, тремя университетами и пятью языками.

Со Страховым они давно не виделись, наверное, целый месяц.

Он посмотрел на часы, набрал знакомый номер.

– Аллоу! – раздался тягучий баритон.

– Кирилл, привет! – Лощевский еще не решил, как выстроит разговор, важно было поймать первую реакцию собеседника. – Как дела, как биз движется?

– Все бы отлично, если бы не эти придурки сам знаешь где! – захохотал Страхов. – Теперь вот жди дефолта. Сам-то как? Говорят, укрупняешься?

Вот уже и информация о покупке «Крис-банка» ему известна, с досадой отметил Лощевский. Но сейчас он не хотел отвлекаться.

– Да пока только думаю, за тобой все равно не угнаться. А у меня для тебя информация.

– Н-ну давай! – Слышно было, как Страхов щелкнул зажигалкой, со вкусом затянулся. Он курил сигариллы с мягким ванильным вкусом, и Лощевскому показалось, что в его кабинете сразу запахло пирожными и табаком.

– Помнишь, ты мне рекомендовал редакторшу для книжки, Северцеву Ларису? Весной еще дело было, в мае?

– Не помню, но не важно, давай дальше! – В голосе Страхова не было слышно ни волнения, ни интереса. – Книжку же ты выпустил, отличная книжка получилась, а?

– Спасибо, Кирилл. – Лощевский помедлил, надеясь, что Страхов сам прервет паузу. Но не на того напал – искусство диалога было известно Страхову не хуже, чем самому Лощевскому. Не выдавай всю информацию сразу, подожди, пока собеседник проявит свой интерес первым: у кого крепче нервы, тот всегда с прибылью.

Страхов легко молчал, затягиваясь своей сигариллой.

– Слушай, у нее в Турции дочь украли прямо в аэропорту, представляешь? – Лощевский помедлил. – Ты мне тогда еще говорил, что ей очень хочется за границу, отдохнуть вдвоем с дочкой…

– Ну ты даешь, Вадик, разве все упомнишь, о чем народы просят доброго дядю Кирюшу? – Страхов говорил как-то рассеянно, слышно было, что листал какие-то бумаги или, может, журнал с картинками. – Пропала, говоришь? Так, может, просто сбежала от мамаши? С каким-нибудь Каримом или Абдуллой? С девицами такого возраста это случается…

Лощевский не говорил, какого возраста девочка, а Страхов только что отрицал, что помнил просьбу о Ларисе, а значит, не мог помнить и о ее дочери. Но Лощевский ничего этого не сказал: ему стало ясно, что упорствовать бесполезно. Страхов никогда не признается, что просил о чем-либо связанном с этой женщиной.

– Д-да, возможно, – так же равнодушно ответил Вадим. – Просто загадочная история. А ты как, в отпуске уже побывал или все горишь на работе?

– Горю, старичок, не до отдыха. Зимой поеду на лыжах покататься! Давай вместе махнем в Альпы?

– Ну почему бы и нет? На три-четыре дня смогу вырваться. Только до зимы еще…

– Ну ничего, может, в субботу в клубе? Ты давненько не катал мячик.

– Постараюсь, Кирилл! До встречи!

Он положил трубку. Посидел несколько минут, собираясь с мыслями и анализируя закончившийся разговор. Похоже, ситуация дерьмовая, и, возможно, он сам в дерьме по самые уши. Хоть поездка в Турцию и была затеей самой Ларисы, но кто-то этим явно воспользовался. Кто-то, у кого была информация либо от турагентства, которое он лично рекомендовал Ларисе, либо от Страхова, который сейчас сделал вид, что никаким боком в этому не причастен. Но зачем и кому могла понадобиться эта девочка, ее дочь?

18 августа 2008 года, понедельник, день

Скворцов разлил водку, призывно поднял свою рюмку:

– Давай, Петро, за вас, оперов!

Семейный покачал головой:

– Какой я теперь опер? Я теперь начальник гребаный. Сижу в кабинете, бумаги отписываю.

– А-а, настоящий опер всегда останется опером, хоть генеральские звезды ему навесь. – Скворцов опрокинул рюмку, закусил маринованным грибком. Вот за это – за нормальную выпивку и закуску – он и уважал модный ресторан на Таганке, где тщательно воссоздали атмосферу, интерьеры и меню эпохи любимого фильма всех времен и народов «Место встречи изменить нельзя». – Где твой Тищенко-то?

– Да вот, опаздывает, паршивец! – Семейный покрутил круглой, коротко стриженной головой. – Позволяет себе!

– Теперь ты ему не командир, – засмеялся Скворцов. – Это раньше ты их сутенерскую шоблу мог одним пальцем пришибить, если бы захотел. А теперь бросил это поле, пошел в гору. Бросил бедных девочек на произвол мамок и папок.

– Да я и сейчас их по одному пришибить могу, – обиделся Семейный. – Команды нету. Была бы команда, думаешь, мы бы их не упаковали всех до одного? Команду не дают, а без команды, сам знаешь… – Ну да. – Скворцов чувствовал, что косеет, но дело надо было довести до конца, раз обещал. – Без команды и прыщ не вскочит на заднице, точно!

Плотный невысокий парень в косухе и черных джинсах подскочил к их столику с разгону.

– Извиняйте, Петр Иваныч, припоздал чуток! – Он суетливо поклонился Семейному, кивнул Скворцову. – Пробки, блин! Куда ни сунься, все равно угодишь… Мягкий хохлацкий говорок выдавал в парне «неместного». – Какие проблемы?

– Проблемы? У меня никаких! – Семейный сразу приосанился, подпустил в голос начальственных нот. – Проблемы если только у тебя, нет?

– Да какие у нас проблемы, – захихикал Тищенко. – У нас все путем, как положено, без осложнений. Чего пить будете?

– Да мы уж приняли немного, хватит. – Семейный явно не хотел пить с сутенером. – Ты вот товарищу моему ответь на ряд вопросов – и свободен.

Скворцов дожевал ломтик огурца, вытер губы салфеткой.

– Слухаю! – Тищенко с готовностью развернулся к нему.

– Тут у моей знакомой проблема в Турции возникла. – Скворцов внимательно смотрел в лицо сутенера – если будет врать, он увидит. – Дочку у нее в аэропорту увели. Украли. Вот пытаюсь понять, кому это надо было и зачем? Дочке только-только восемнадцать стукнуло, считай, несовершеннолетняя.

– А шо они там, у Турции, живут или как? – Тищенко покосился на почти допитую бутылку «Посольской».

– Да прилетели на неделю отдохнуть, и прямо в аэропорту девчонка пропала! – с досадой объяснил Скворцов. – Могут там наши или местные девчонок загребать?

Тищенко помолчал, задумчиво пожевал веточку укропа.

– Та не. – Он убежденно покачал головой. – Навряд ли! Зачем рисковать, когда их тута можно сотнями вербовать и уже готовых по-тихому перевозить? Наши бы не стали вязаться. А турки? Турки тоже навряд. У них хоть проституция разрешена, но поставками не займаются, законы грубые, за похищение женщины можно десятку строгого схлопотать. А тут же еще международный скандал может выйти… Не, навряд!

– А арабы, например? – Скворцов пригнулся поближе к парню. – Могут блондинистых девчонок в Турции вербовать?

– Ну шо, из-за одной девчонки так рисковать? – Тищенко поднял бровки домиком. – Отсюдова они могут вагон запросить и получить. Хошь беленьких, хошь синеньких в крапинку – любых.

– Н-да, загвоздка! – Семейный поскреб в затылке. – Ладно, Тищ, иди себе. Спасибо, как говорится, но гляди не зарывайся, я за тобой присматриваю, так и знай.

– А то ж! – Тищенко встал, почти что поклонился. – Мы же все понимаем, ученые! Спасибо и вам, Петр Иваныч, вы, если что, звоните!

– Что – если что? – грозно осведомился Семейный. – Ты это про что?

– Ну, так, вообще, может, вот информацию треба или так… – Тищенко явно запутался, что хотел предложить грозному оперу.

– Ну, давай, веди себя! – Семейный сдвинул брови. – Бывай!

– И вы, Петр Иваныч, бывайте здоровеньки! – И, вертя на пальце брелок с ключами от машины, Тищенко от греха подальше быстро пошел на выход.

Семейный развел руками и издал губами звук, который можно было перевести как «ну вот, говорил тебе, что ничего не выйдет!». Скворцов покивал тоже молча – полезной информации было ноль, если не считать, что вряд ли на Ларисину дочку польстились торговцы «живым товаром». Но тогда вообще непонятно, кому и зачем она понадобилась…

18 августа 2008 года, понедельник, день

Нателла дописывала материал в номер, когда в комнату, которую она делила со Скворцовым, кто-то вошел.

– Да сейчас, сейчас, еще абзац остался! – Нателка досадливо махнула в сторону двери. – Задолбали со своим дедлайном, я же сказала, в три сдам.

– Задолбали, говоришь? – Теплые ладони обхватили ее голову с двух сторон. – Незаменимая ты наша!

Нателла обернулась. За спиной стояла Машка Зотова[1] собственной персоной. Машка как Машка – джинсы, курточка, короткая стрижка, задорно вздернутая верхняя губа. Только пахло от нее как-то… «загранично».

– Ты откуда, иностранка залетная? – Нателка вскочила, обняла подругу. Два года назад Машка неожиданно для всех вышла замуж за своего немца и уехала в Германию. С немцем она познакомилась в командировке на Курилы, потом был долгий и тревожный роман: то он приезжал в Москву, то Машка летала во Франкфурт. У Андреаса тяжело болел сын, потом мальчик умер, потом долго тянулся по-немецки обстоятельный развод… И наконец Маша и Андреас обрели друг друга. – Как там Андрюха, фрау Берг?

– Сама ты фрау, я – комрад, ты же знаешь! – Машка счастливо засмеялась. – Андреаса присылают работать в московский корпункт «Фото ревю», а я и рада! Он пока собирается, формальности улаживает, а я уже тут. Языка-то толком не знаю, надоело без постоянной работы, ужас! Ну, как вы тут, как Лариска, как Анечка?

– А-а, да ты же ничего не знаешь! – Нателла устало уронила руки. – Горе у нас. Анька пропала.

– Где пропала, куда пропала? – Глаза Маши округлились от страха. – Ты что такое несешь, подруга?

Нателла с пятого на десятое рассказала все, что смогла. Маша мрачно сидела, уставясь в пол. Веселого настроения как не бывало.

– Так что тут сидеть? – Она подняла глаза на Нателлу. – Надо же к ней лететь. Она ж там с ума сойдет – одна, без помощи, без поддержки. Ты-то чего не позвонила, я бы еще вчера прилетела.

– Ну как лететь? – Нателла жалобно развела руками. – Отпуск я уже отгуляла, в командировку не пошлют. А потом, деньги проматывать? Я ей собираюсь послать сколько наскребу – ей же там деньги сейчас нужнее.

– А Илья что, тоже не может полететь? – Маша требовательно уставилась на подругу.

– Так Илья… – Нателла покачала головой. – Ты что, не знаешь? Лариска же его отшила. Совсем. Вот такая ерунда. Анька так его и не приняла, так она же мамаша сумасшедшая – ради дочки мужика направила…

– Ну ладно, с Ильей я сама поговорю, тут рассусоливать нечего. – Маша хлопнула по коленке. – Пойдем кофейку выпьем, все обмозгуем.

* * *

– Алло, Илья? – Голос Маши слегка дрогнул, она все-таки испытывала немотивированную робость перед бойфрендом подруги, самой себе непонятную. – Это Мария, подруга Ларисы…

– Добрый день, слушаю. – Илья, как всегда, суховат, деловит и вообще «денди лондонский», как Маша называла его про себя, а иногда и Ларисе: «Как там твой денди лондонский?» Лариска улыбалась – ей как раз нравились в Илье и его элегантность, и сдержанность во внешнем проявлении чувств.

– Вы, конечно, в курсе, что произошло… – Маша и сама теперь не знала, как построить разговор с Вагнером. Его сухость всегда немного сбивала с толку. – С Аней, я имею в виду…

– Да, в курсе. – Он не скрывал нетерпения, весь из себя деловой и занятой.

Машка разозлилась.

– Я хотела спросить, не удалось ли вам что-нибудь узнать? – Свободной рукой она дотянулась до чашки с кофе, отпила глоток. И сразу успокоилась – подумаешь, большой начальник, глава адвокатской конторы. Мы тоже не лыком шиты!

– К сожалению, пока ничего утешительного. – Он явно не собирался перед ней отчитываться, но и Маша не собиралась так сразу сдаваться.

– А вы обращались в МИД? Может, там сумеют как-то надавить на турок, чтобы не замяли это дело, чтобы искали поактивнее?

– Обращался, пока никакой новой информации нет.

– Ну, может, у вас есть идеи, что еще можно предпринять? Коллега наш разговаривал с сутенерами, которые специализируются по поставкам девушек за рубеж… Ну, вы понимаете… – Маша слегка смутилась – тема совершенно не вязалась с «денди». – Так вот, ему сказали, что похищение в этих целях маловероятно. Тогда зачем и кому девочка понадобилась?

– Пока ничего не могу добавить, к сожалению. – Он явно закруглял разговор.

– Вы знаете, я собираюсь полететь туда, к Ларисе, – решившись, сказала Маша. – Ей сейчас так плохо, а она совсем одна. Как вы думаете?

– Думаю, что это ни к чему. – В его голосе вдруг послышались усталые, совсем человеческие ноты. – Вы там вряд ли чем ей поможете, к тому же срок путевки скоро закончится, ей придется возвращаться.

– Как возвращаться? – оторопела Маша. – А если Аню к тому времени не найдут? Что же, она одна улетит?

– А что вы предлагаете? Ей, конечно, можно остаться – визу турки дают, кажется, на три месяца… Но имеет ли смысл?

– Конечно, имеет! – возмутилась Маша. – А как вы себе представляете? Она спокойно вернется домой без ребенка? Нет, она должна там остаться, пока не найдет Аню! Только вот деньгами надо будет помочь, у нее же там денег в обрез, – решительно договорила она.

– Ну хорошо, если соберетесь, я готов помочь, – как-то неуверенно произнес Илья. – Давайте встретимся, переговорим. Вам когда удобно?

– Да хоть когда! Скажите, куда и во сколько подъехать? – Маша поняла, что смогла пробить блестящую оболочку «денди».

– Давайте в восемнадцать тридцать в «Донне Кларе», знаете, на Малой Бронной?

– Знаю, конечно! – обрадовалась Маша, в этом кафе прежде они часто встречались с Ларисой и Нателлой – всем троим было недалеко от работы, и место вполне уютное.

– Только извините заранее: если опоздаю, то исключительно из-за пробок, – предупредил пунктуальный, как электронные часы, Вагнер.

– Да чего там, подожду, – великодушно разрешила Маша. Главное, они встретятся и, может, вместе придумают что-нибудь. Что-то, что поможет Ларисе и спасет Аньку.

18 августа 2008 года, понедельник, день

После разговора с Лощевским Лариса хотела было позвонить Илье, но боялась, что долгие телефонные переговоры могут съесть кучу денег. А ей теперь придется экономить – мало ли на что они могут понадобиться. Нателла позвонила сама.

– Почему твой сотовый не отвечает? Деньги кончились? – Подруга даже не поздоровалась. – Есть что от полиции?

– Сотовый украли… – обессиленно ответила Лариса. – От полиции пока ничего нет.

– Вот еще тоже! Ну, купи себе новый, что ли! А от консула тоже ничего?

– Тоже ничего.

– Так ты поезжай опять туда, в полицию, к консулу. – Чувствовалось, что Нателка сама готова сию минуту бежать куда-то, лететь, только бы не сидеть на месте в бездействии. – Их всех пихать надо в зад, чтобы шевелились!

– Поеду, – согласилась Лариса. – Сейчас соберусь и поеду. Жалко, у меня фотографии с собой нет. Они просили, но ты же знаешь, я не сентиментальна, не таскаю с собой Анины снимки.

– Ну ты даешь! – возмутилась Нателла. – Что сразу не сказала, я сегодня же вечером, как только буду дома, сразу тебе перешлю, хоть сто штук. Там в отеле Интернет-то есть где-нибудь?

– Не знаю, спрошу на ресепшне. – Лариса чувствовала, что как-то плохо, медленно соображает. – Наверняка есть, если не для постояльцев, то уж для персонала-то точно.

– Ну, так зайди завтра с утра в свой почтовый ящик, я тебе брошу несколько фоток! И вообще, если есть Интернет, можно же и общаться побольше, а то ты на телефоне в трубу вылетишь.

– Да, я как-то не подумала, – вяло согласилась Лариса.

– А ты чего такая дохлая? – Нателла уловила непривычную пассивность подруги. – Ты давай не раскисай там! Ты ела вообще что-нибудь за эти дни?

– Ела? Кажется, нет. – Лариса и на самом деле не помнила, ела ли она с тех пор, как вышла из самолета. – Нет, пила только.

– Так ты что, помереть там хочешь, что ли? Ты давай ешь, тебе силы нужны! – Нателлу просто раздирала невозможность вмешаться в ситуацию лично. – Слушай, хочешь, я прилечу к тебе? Нельзя же так!

– Да что ты, Нателлочка, я справлюсь. – Ларисе стало неловко, что она так распустилась перед подружкой. – Я схожу сейчас поем, ты не волнуйся. Узнаю, если Интернет есть, я тебе пошлю имейл.

– Ну, давай! – Нателка облегченно вздохнула. – Ты только не думай о плохом, она найдется, вот увидишь!

Лариса спустилась на первый этаж. Из широких стеклянных дверей ресторана выходили толпы позавтракавших туристов, с пляжными сумками, в шлепанцах и почти голые – на отдыхе и наши, и немцы, и итальянцы всегда расслабляются так безгранично, что почти утрачивают чувство приличия. Толстая тетища так шваркнула ее своей сумкой по коленке, что Лариса споткнулась и едва не упала. Тетка величаво проплыла мимо.

Лариса вошла в зал, быстро взяла себе булочку и сок, заказала пронырливому официанту кофе и села в угол. Еда не лезла в горло, но она заставила себя проглотить сок и булку, потом быстро выпила кофе без сахара – Нателла права, силы ей необходимы.

На ресепшне милая смуглая девушка на приличном русском объяснила ей, как пройти в интернет-кафе. Там, заплатив два евро, она села за компьютер, быстро вошла в свой почтовый ящик, отправила Нателле на домашний адрес записку всего из двух слов: «Это я». Теперь оставалось только ждать фотографий.

Остаток дня она просидела, точнее, пролежала в номере, скорчившись на постели и прислушиваясь к каждому звуку в коридоре. Вдруг да услышится голос Ани или хоть придут полицейские, что-то скажут. Но и телефон молчал, и за дверью стояла тишина.

Ночь Лариса тоже не спала, обливаясь мучительным потом, думала: что с ней, где она сейчас, девочка моя, ангел мой…

18 августа 2008 года, понедельник, вечер

Аня устала лежать в постели. Когда ей уже другая сестричка – беленькая и полненькая – принесла ужин, она спросила по-английски: «Долго мне тут еще лежать?» Сестра всплеснула полными ручками, что-то сказала по-французски, качая головой, и вышла. Минут через пять вошел Павел Николаевич, опять в своем синем костюме, но в другой сорочке – розовой.

– Ну, как вы, Анечка? – радушно спросил он, подходя постели.

– Да ничего, лежать только надоело, – удрученно ответила Аня. – И маму хочу увидеть. Как она? Ей лучше?

– Да-да, конечно, лучше намного, она сейчас в палате интенсивной терапии, туда, к сожалению, тоже нельзя, но совсем скоро ее переведут к вам. – Он присел на стул. – Аня, к сожалению, вам придется пройти еще одно исследование. Врачи так и не определились с токсинами, поэтому не могут вас выписать.

– А что будут делать-то?

– Нужно взять немного костного мозга. – Павел Николаевич развел руками.

– Ой, это из позвоночника? – Аня возмущенно замотала головой. – Ни за что, это же больно ужасно! Что вы, я не хочу!

– Да нет, Аня, конечно, не из позвоночника. – Он успокоительно похлопал ее по ладони. – Это совсем безболезненно, вот отсюда, из подвздошной кости. – Он показал себе на бедро. – Берут маленькой иголочкой совсем чуть-чуть, вы и не почувствуете, вам сделают легкий наркоз и обезболивание. Понимаете, без этого понять, что с вами случилось, невозможно. А если не вылечить, отравление может плохо кончиться. Кроме того, вы поможете назначить правильное лечение и вашей маме. Ведь ей такую процедуру пока делать нельзя, согласны?

– Ну, если маме… – Аня подумала минуту. – Ну ладно, пусть делают, только чтобы не больно, а то я кричать буду!

– Ну, вот и отлично! – Павел встал, посмотрел на часы. – Видимо, завтра утром это и сделают, а там и выпишут и вас, и маму. Ужинайте, приятного аппетита!

Аня, толком не пообедавшая, на самом деле с аппетитом съела и салат, и кусок курицы, и какую-то вкусную штуку на десерт – что-то вроде ром-бабы, только залитой нежным шоколадным кремом. И заснула быстро – может, завтра ей наконец разрешат увидеться с мамой?

18 августа 2008 года, понедельник, вечер

За полчаса до назначенного времени Маша уже сидела в кафе, пила кофе и ждала Вагнера, поминутно поглядывая на стеклянные двери. В голову лезли только мрачные образы – убитая горем Лариска, рыдающая Анна. Впрочем, ее она почему-то представляла не в нынешнем взрослом виде, а маленькой девочкой, которая любила «тетю Машу», всегда придумывавшую что-то интересное. То игру «в принцесс», в которой она сама изображала жуткую зануду-воспитательни цу маленькой принцессы Аннеты, то выпуск домашней стенгазеты со стихами и карикатурами то кулинарный конкурс на лучший десерт, то прятки в парке… Машке нравилось возиться с дочкой подруги, тогда она и сама себя ощущала хулиганистой девчонкой, забывая о своей бездетности, которая с возрастом все больше ее тяготила.

Маша подозвала официантку и заказала еще чашку кофе, хотя во рту и без того было горько. Официантка, в коричневом форменном платье и белом фартучке, с неприветливым веснушчатым лицом, выразительно поджала губы – наверное, ждала заказа побольше, но эта невысокая блондинка в джинсах явно не собиралась ужинать. Отошла, виляя тощим задиком, выражавшим полное презрение к таким экономным клиентам. Маша даже усмехнулась, прочитав все телесное послание от первой буквы до последней.

Дверь, за которой она нервно следила, открылась, и вошел Илья Вагнер – в стильном замшевом пиджаке, с умопомрачительным галстуком ручной работы. «Баксов семьсот, не меньше», – оценила Маша. Светлые волосы тщательно подстрижены, стильные дымчатые очки без оправы не позволяют увидеть глаза. Наверное, у них, адвокатов, так принято – чтобы не видно было алчного блеска, все с той же внутренней неприязнью решила она. Почему-то Маша с самого начала недолюбливала этого заносчивого арийца, решив для себя, что Лариске он не пара. Но вот теперь она сама почему-то обратились именно к нему. Почему? – спрашивала себя Маша, пока он пробирался между тесно поставленных столиков к ней, в угол зала.

– Извините за опоздание. – Он учтиво склонил голову, как герой из кино про жизнь высшего света.

– Да вы и не опоздали вовсе, – постаралась быть приветливой Маша. – Подумаешь, пять минут!

– Семь, – уточнил он, усаживаясь и взглянув на часы. К ним тут же подскочила все та же веснушчатая официантка. «Вот черт, как на него реагируют, – подумала Маша, – а я дожидалась минут десять». – Эспрессо без сахара и минеральную, – холодно обронил Илья.

– Без газа, – утвердительно сказала официантка, пряча заготовленный блокнотик в карман.

– Разумеется, – кивнул он безупречной головой. – Так что вы хотели обсудить со мной?

– Обсудить? – Маша постучала ногтем по чашке, Илья едва заметно дернул бровью – звук ему явно не нравился, но он промолчал. – Я, собственно, обсуждать ничего не хотела. Я думаю, что мне надо лететь, и рассчитываю на вашу помощь. Материальную. Ларисе понадобятся деньги, которых ни у нее, ни у меня нет. То есть тысячу-полторы баксов я, конечно, найду без проблем, но боюсь, этого будет мало.

Он молчал, внимательно глядя на дым, который слоями поднимался над столиками для курящих. Не даст денег, вдруг подумала Маша. Ну и пусть, жлоб несчастный. Раз отношения порваны, он ей ничем не обязан, понятное дело. Ну и ладно, проживем и без тебя.

– Деньги я, разумеется, дам, – скучно сказал Илья. – Сколько вы считаете достаточным? Тысяч пять будет нормально?

– Н-не знаю. – От неожиданности она запнулась. – Думаю, на первое время вполне… Но я же не знаю, какие у нее там траты возникнут.

– Тогда позвоните, я положу на счет еще. А карточку оформлю для вас завтра.

– Спасибо! – горячо сказала Маша. – Я думала…

– Что я жлоб и денег не дам, так? – договорил он за нее.

– Н-нет. – Она чуть не выронила чашку. – Я совсем не в том смысле.

– В том, в том. – Он поднял свою чашечку эспрессо, мгновенно принесенную официанткой, сделал неторопливый глоток. – Кофе ничего, но мог бы быть и лучше.

Маша молчала, подавленная то ли его великодушием, то ли собственной стервозностью, – ведь сама всегда говорит, что не надо о людях заранее думать плохо, а поди ж ты…

– Вот только если они запросят выкуп… – Илья прямо взглянул на Машу. – Тогда могут возникнуть сложности. Все зависит от суммы, хотя и она, конечно, обсуждаема.

– Выкуп? – Маша поперхнулась последним глотком кофе. – Вы думаете, они запросят выкуп?

– А почему нет? – Илья усмехнулся. – По крайней мере, это было бы логично. Странно только, что до сих пор никаких требований. Никакой попытки установить контакт.

– Боже, мне это как-то в голову не пришло… – Маша беспомощно пожала плечами. – А ведь правда, может, все это из-за денег? Но они же не могут не знать, что у нее нет таких денег? Что с нее взять-то, обычного литраба?

– Ну, не скажите. – Илья снова как-то странно, уголком губ, усмехнулся. – Квартира в неплохом районе Москвы чего-то да стоит. Машина, дача. Не миллионы, конечно, но людей крадут и за меньшие деньги.

– Да-да, крадут… – Маша в полной растерянности пыталась собрать мысли в кучку. – Но как же это… Неужели просто из-за денег?

– Необязательно, конечно. Но вы хотя бы приблизительно представляете, что за всем этим может стоять? – неожиданно резко спросил Илья. – У Ларисы не было ли каких-то запутанных дел, невыясненных отношений? Мне по понятным причинам она могла об этом и не рассказывать. Но быть может, вам…

– Я тоже ума не приложу, меня почти два года здесь не было, конечно, возможно, я что-то упустила. Но никаких запутанных дел у Ларки отродясь не было, – горячо возразила Маша. – Вы же ее знаете, она как стекло – насквозь прозрачная!

– Ну, я бы так не сказал. – Он едва заметно улыбнулся. – По крайней мере, мне так не казалось.

– Да что она, агент вражеской разведки? – взмолилась Маша. – Какие у книжного редактора могут быть запутанные дела, чтобы красть у нее ребенка?

– Ну, не знаю… – Он аккуратно допил кофе. – Может быть, крупный долг. А возможно, какой-то автор, которому она слишком резко отказала в публикации книжки, располагает такими возможностями, что захотел вот так жестоко отомстить… Разве это предположение так уж фантастично? Если вы ответите «да», значит, не знаете, на что способны люди. Наконец, возможно, что-то личное, какие-то сложные отношения…

Вот оно, сообразила Маша. Самым безразличным тоном он высказал наконец то, что его на самом деле волнует – нет ли у Ларисы личных дел, ему неизвестных. Значит, ничего у них не кончено.

– Илья, я, конечно, могу ошибаться в юридических вопросах или даже в деловых обстоятельствах, которые способны привести к такому ужасу… – Маша почертила ложечкой по салфетке. – Но уж в личных-то отношениях вы должны Ларку знать отлично. Не такой она человек, чтобы двойную жизнь вести. Она и притвориться-то толком не умеет, вы же знаете.

Илья внимательно смотрел на нее, и от этого Маша все труднее подбирала слова.

– Она прямая, если не сказать прямолинейная, если чувства ее изменились, не будет притворяться и выгадывать… – Она не знала, чем еще аргументировать свое мнение, не задевая чувств Ильи и не навредив подруге.

– Вы же знаете, что мы расстались, – вдруг перебил ее Илья. – И наверняка знаете из-за чего.

– Знаю. – Маша угрюмо опустила голову. – Из-за Ани.

– Точнее, из-за того, что Лариса не захотела портить отношения с Аней.

– Ну, я бы не называла это так. – Маша в душе чертыхнулась – вот ведь любитель точных формулировок. – С дочерью отношения не портят, как с соседкой. Они либо есть, либо их нет. Вот этого Лариса и боялась. И ради Ани отказалась от того, что, может быть, для нее не менее важно, чем…

– Вы так думаете? – Илья горько усмехнулся. – Мне казалось, компромисс возможен. Но Анна категорически меня не принимала.

– Мне тоже трудно понять почему. – Маша покачала головой. – Она вообще-то разумный ребенок. И мать очень любит. Просто возраст такой, колючий.

– Да нет, не думаю, что дело в возрасте. – Илья посмотрел на часы. – Простите, мне пора. Значит, как договорились. Карточку оформлю с утра, вы сможете ее забрать у секретаря в моем офисе в любое время. Ларисе привет. И скажите ей… Маша поднялась вслед за ним.

– Впрочем, нет, я сам ей позвоню. – Илья четко повернулся и пошел к выходу.

Маша плюхнулась на тесный стульчик. Ей надо было прийти в себя после разговора, который сложился совсем не так, как она себе представляла заранее.

Илья сел в машину, коря себя за то, что разоткровенничался с подругой Ларисы. Прошло уже четыре месяца, как они расстались, и он все это время пытался как-то свыкнуться с мыслью, что Ларисы нет и больше не будет в его жизни. Сам себя взнуздывал: ничего страшного не произошло, жил до нее спокойно, будет жить и после нее. Не получалось. И вот теперь показал свою слабость этой красотке, которая явно уверена, что умеет читать не только меж слов, но и по выражению лица. И конечно, передаст все, что напридумывает, Ларисе. Он этого совсем не хотел – предстать в ее глазах ноющим слабаком.

Ехать надо было далеко, в Одинцово, и он постарался переключиться на предстоящий разговор с важным клиентом. Ничего не получалось. Он вспоминал, как впервые увидел Ларису. Любимый профессор всех студентов-юристов, старик Бромберг, пригласил на презентацию своей книжки мемуаров в ресторан Дома литераторов.

Илья не любил этот занюханный ресторан, где вечно в поисках дармовой выпивки ошивались вышедшие в тираж писатели, да и кухня там теперь была так себе, но не мог не пойти – Михаил Израилевич был для него непререкаемым юридическим авторитетом и просто симпатичным и мудрым стариком, с которым всегда интересно общаться. Прожив длинную жизнь и чудом уцелев в ее передрягах, он многое видел и обладал отменной памятью. Его мемуары, несомненно, обещали быть отличной книжкой, с великолепным юмором и массой подробностей.

– Илюшенька, дорогой! – Бромберг сам встречал гостей и по-отечески обнял его. – Рад тебя видеть! Ты, надеюсь, процветаешь? – полушутя-полусерьезно спросил он. – Вот, позволь познакомить тебя с моим редактором, Ларисочкой. Если бы не эта очаровательная девушка, никакой книжки я бы не написал, ей-богу! Просто терпения бы не хватило. А у нее хватило.

– Лариса, очень приятно! – Она протянула маленькую ладонь, встряхнула по-мужски.

Невысокая, стройная, в простом бежевом костюме, каштановые вьющиеся волосы подняты вверх и заколоты. Ничего особенного. Только глаза, цвета самого темного янтаря и словно горячо плавящиеся изнутри, привлекали внимание.

И еще выражение лица – никакой искусственной мины, фальшивой любезности или желания произвести впечатление. Всего того, что Илья так ненавидел в женщинах, главным образом благодаря бывшей жене Марианне. И в который раз поблагодарил судьбу, что этот брак так в общем-то безболезненно миновал, – ведь сейчас пришлось бы вести ее под руку, слушать глупый щебет и смотреть на ее нарисованное дорогой косметикой, фальшиво возбужденное личико… А в перерывах между приступами желания всех обаять и всем быть приятной она шипела бы ему на ухо колкие замечания о присутствующих.

За столиком их места оказались рядом. Они вместе смеялись шуткам старика Бромберга, дружно аплодировали тем, кто выходил к микрофону поздравить его, он ухаживал за ней – наливал шампанского, передавал закуски. И, как само собой разумеющееся, предложил подвезти до дому – вечеринка закончилась поздно. Она тоже просто поблагодарила и приняла предложение.

В машине они продолжили разговор о современной литературе, интересный обоим. Илье нравились ее сдержанные и оригинальные оценки, ей – его неквалифицированные, но вполне собственные суждения о литературном процессе. На полдороге Илья поймал себя на том, что непроизвольно сбавляет скорость – они могли бы давным-давно доехать по пустынным ночным улицам. Прощаясь, он без особой надежды спросил:

– Вы, конечно, не согласитесь как-нибудь поужинать со мной?

– Почему же? Соглашусь. – Она внимательно смотрела прямо в глаза, и отвести взгляд не было никакой возможности. – Запишите мой телефон… Он выдержал два дня. Позвонив, начал представляться: «Илья Вагнер, мы с вами познакомились…» Она сразу же перебила: «Я вас узнала, добрый день». И дальше все пошло так же легко – встретились за ужином, смеясь, выбирали вино к рыбе, которую заказала она, долго обсуждали с официантом десерт, от которого она в конце концов отказалась, по-девчоночьи сморщив нос: нет, нельзя, надо поддерживать борьбу женщин всего мира за фигуру… В тот вечер он довез ее до дому и даже не задал традиционного вопроса про кофе. Но попросил о следующей встрече, пригласив на выставку модного фотохудожника. А после выставки, раздумывая, куда бы поехать поужинать, неожиданно для себя самого привез ее к своему дому и остановил машину, не выключая мотор.

– Это мой дом, – хрипло сказал он. – Мы можем пойти и поужинать у меня – есть холодное мясо, кажется, какой-то салат… Но если вы скажете «нет», поедем в ресторан… В какой вы хотите?

Она молча посидела рядом, потом легко провела ладонью по его щеке.

– Обожаю холодное мясо и салат! – и улыбнулась.

И все стало просто и ясно. В лифте они так стремительно потянулись друг к другу, что даже стукнулись зубами. Он начал целовать ее, потом, не отрываясь, нашарил ключи от квартиры в кармане, распахнул дверь. Все так же, не выпуская Ларису из рук, сбросил свое пальто, начал раздевать ее. Она тихонько смеялась, помогая ему расстегнуть тугие пуговицы кофточки…

Первый месяц их романа был таким шальным, что он порой забывал, чем закончить начатую фразу. Секретарша Ирина Алексеевна изумленно стояла, дожидаясь, пока шеф договорит очередное указание, а он в это время решал вопрос: позвонить Ларисе сейчас или дождаться вечера?

Вечерами встречал ее на углу у издательства и нетерпеливо вез домой – чтобы снова испытать этот адский жар в теле, от которого не было спасения. Ее глаза цвета самого темного янтаря, казалось ему, горели в темноте, ее кожа, смуглая от природы, светилась. А она тихо смеялась: мы с тобой как два изголодавшихся зверя… Да, он ощущал себя зверем – хитрым, гибким, сильным. И она принадлежала ему вся целиком, без задних мыслей и мелких подсчетов, которые он так ненавидел в женщинах и которых всегда боялся…

Его огорчало только то, что Лариса ограничивала их общение.

– В одиннадцать я должна быть дома, не сердись, – ласково прижималась она к нему. – Ребенок ждет.

– Ну какой ребенок, девице четырнадцать лет! – Илья с досадой отодвигался. – Да в конце концов, давно пора нас познакомить. Она что же, не понимает, что у матери может быть личная жизнь?

Лариса тогда еще попыталась ему объяснить: дочь для нее – все. Или почти все. И так будет всегда. Если уж она в молодые годы не стала устраивать свою жизнь ради Ани, то теперь тем более – у девочки переходный возраст, она тяжело переживает, что у нее нет отца, но не хочет и боится думать, что мать полюбит кого-то еще. И пока им хорошо вместе, надо ценить то, что у них есть. И не пытаться улучшить то, что невозможно…

А он-то, самоуверенный болван, не сомневался, что сумеет найти общий язык с девочкой. Настаивал на знакомстве.

Лариса колебалась, но наконец решилась познакомить его с Аней. Но из знакомства ничего не вышло. Аня небрежно буркнула: «Здрасте!» – и тут же закрылась в своей комнате.

Лариса развела руками, они недолго посидели за накрытым столом, и он уехал, проклиная себя за желание быстро решить все проблемы, а Ларисину дочку – за подростковое упрямство.

За последующий год ему так и не удалось найти ключик к девчонке, хотя он честно старался: пытался разговаривать с ней на интересующие, как ему казалось, молодежь темы: о компьютерах, автомобилях, даже, дурак, слушал их идиотскую музыку, больше похожую на набор диких шумов… Все напрасно.

Наконец, он решил просто купить строптивую девицу – предложил ей трехнедельную поездку в молодежный лагерь на Мальту. «Заодно и английский усовершенствуешь», – миролюбиво добавил он. Она только посмотрела внимательно и сказала удивительную фразу:

– Благодарю вас, поездка на Мальту этим летом в мои планы не входит.

Лариса молча выслушивала его спичи по поводу тяжелого характера современных девушек и собственной педагогической неумелости. Они даже попробовали жить вместе, но в квартире Ларисы установилась такая мрачная тишина, и Аня так изменилась в отношениях с матерью, что Лариса сама попросила: давай все вернем как было. Они снова стали встречаться два-три раза в неделю, причем она всегда спешила оказаться дома до одиннадцати. И все выходные проводила с Аней.

Илья никогда не думал, что окажется в положении, в котором, как ему казалось, могут оказаться только женщины, связавшиеся с женатыми мужиками. Он любил Ларису и хотел всегда быть рядом, но не мог придумать, что делать с этим упертым и ненавидящим его существом. Кончилось все так, как кончилось. Лариса сама предложила ему расстаться.

– Я не могу больше тебя мучить, – сказала она. – И ребенка потерять не могу. Давай лучше расстанемся, пока все не испортили окончательно.

И вот теперь он яростно накручивал руль, пытаясь понять, что же такое произошло там, в Турции: действительно ли Аню похитили неизвестно зачем, или это она так наказывает мать, насмотревшись дурацких американских боевиков и решив разыграть сюжет, в котором и ему, Илье, отводилась какая-то роль. Как говорится, эпизодическая роль второго плана.

19 августа 2008 года, вторник, утро

Аня встала, крадучись, дошла до стеклянной стены, отогнула полоски жалюзи – за окном было еще сумрачно. Она чувствовала себя совсем здоровой, только страшно хотелось в душ. Она подергала дверь в коридор – заперто снаружи. Потом решилась, вошла в душевую, быстро сбросила с себя распашонку на тесемках, в которую ее нарядили в клинике.

Под горячей водой она могла стоять часами. По утрам мама всегда кричала из-за двери ванной: «Аня, ты там скоро? Я на работу опоздаю из-за тебя!» Аня помыла голову шампунем из маленькой квадратной бутылочки, потом пустила воду посильнее, намылила одноразовую губку гелем из второй бутылочки. После душа она всегда чувствовала себя новенькой и хрустящей от свежести, как первый летний огурчик.

Замотала волосы полотенцем и снова легла на больничную койку. Наверное, задремала, потому что новая медсестра – мулатка с большими блестящими глазами – появилась перед ней как из воздуха.

Медсестра поднесла к кровати раскладной столик, водрузила на него поднос с завтраком. Аня попыталась было по-английски спросить, пустят ли ее сегодня к маме, но девушка только широко улыбнулась – сверкнули неправдоподобно белые зубы – и развела руками: не понимаю.

Полчаса спустя в палату вошли Павел и смуглый невысокий мужчина в коротком голубом халате и цветной шапочке на курчавых волосах.

– Доброе утро, Аня! – улыбнулся Павел. – Вы уже совсем молодцом, вижу, и душ приняли?

– Доброе утро, да, я вот… Больше не могла. – Аня встряхнула еще не совсем просохшими волосами. – Ничего, что я встала?

– Ничего, конечно. – Павел подошел ближе. – Вот ваш врач, доктор Оливье Дюпре.

Доктор кивнул, весело оскалив зубы и протягивая Ане руку.

– Он проведет недостающие исследования, о которых я говорил, – приветливо улыбнулся Павел. – Скорее всего, после обеда. Но вам обедать, к сожалению, не придется – надо, чтобы желудок был пуст. Вам сделают легкий наркоз, чтобы не было больно.

Доктор Дюпре разразился длинной тирадой по-французски, кивая и быстро жестикулируя.

– Доктор говорит, что вы не должны волноваться, процедура несложная и займет совсем немного времени, – перевел Павел. – К вечеру вы сможете ходить и увидитесь с мамой.

– Ой, скорей бы! – Аня даже зажмурилась. – Ей получше?

– Конечно, и она очень беспокоится о вас. – Павел пригорюнился.

Француз снова проговорил длинную фразу. Павел похлопал его по плечу и перевел:

– Доктор говорит, что вы обе большие молодцы, сильные организмы справились с токсинами очень хорошо. А после анализов, которые будут сделаны сегодня, станет ясно, как реабилитировать вас окончательно. Вы очень поможете врачам, и ваша мать будет весьма довольна.

– Ваш отец, – сказала Аня.

– Что вы говорите? – Павел запнулся.

– Он сказал: ваш отец – вотр пер, – улыбнулась Аня. – Это единственное, что я поняла из его речи: «Votre pere sera content!»

– А-а, ну доктор просто оговорился, – махнул ладонью Павел. – Вы понимаете, у него тут столько пациентов, немудрено запутаться. – Он проговорил что-то по-французски, весело улыбаясь. Доктор Дюпре слушал, блестя глазами и приговаривая: «Уи, уи, мерси!» Потом слегка поклонился Ане и быстро вышел из палаты.

Аня с аппетитом позавтракала: круассаны, апельсиновый джем, сыр – и стала ждать, когда же сделают анализы. Время тянулось медленно, Аня следила, как перемещались полосатые тени от жалюзи на полу. Надоело лежать, она встала, прошла вдоль стены, открывая дверцы встроенных шкафов. Почти все они были пустые. Лишь в предпоследнем на полках лежали стопки таких же больничных распашонок, в которой была и сама Аня, свежих махровых полотенец и простыней в полосочку.

Зато в самом ближнем к двери шкафу она обнаружила пакет со своими вещами, тоже сложенными аккуратной стопкой, – джинсы, курточка, майка, носки и белье. Отдельно, в маленьком пакете, лежали кроссовки, а во втором, побольше, – сумка. Пакеты были запечатаны. Аня подумала минуту, потом все-таки продырявила пакет с сумкой и достала ее. Как старым друзьям, она обрадовалась айподу, косметичке, щетке для волос, заколкам…

Но радостнее всего было увидеть свой мобильник – ярко-красный телефончик, подаренный мамой на день рождения. Правда, толку от него было мало – мать перед отъездом не успела подключить ей международный роуминг, хотя и обещала. Так что позвонить друзьям не получится. Аня достала телефон из кармашка, погладила его, как живого, хотя он и выглядел совсем мертвым – видно, кончилась зарядка батарейки. И зарядник, как назло, остался в чемодане.

Тем не менее она положила телефон под подушку, а все остальное опять сложила в сумку и, упрятав ее в пакет, вернула на полку – вдруг будут бухтеть, что нельзя свои вещи доставать?

Больше делать было нечего. Она легла в кровать, достала телефончик из-под подушки. Он уютно лежал на ладони, как будто она снова дома, в своей комнате. Аня открыла заднюю крышку, подняла аккумулятор. Сим-карты в телефоне не было. Она не успела подумать, что это значит, как дверь приоткрылась. Она быстро сунула распотрошенный телефон под подушку.

Медсестра-мулатка внесла подносик, накрытый салфеткой. Под ней оказался всего один шприц. Медсестра что-то весело проговорила и жестом показала Ане, что надо сделать укол в вену. Аня, отвернувшись, почувствовала легкий комариный укус и успокоенно вздохнула: ну вот, еще немного и – скоро увижу маму.

19 августа 2008 года, вторник, утро

Ранним утром Лариса спустилась в интернет-кафе. В почтовом ящике уже моргало послание от Нателки – пять фотографий Ани, сделанных за последний год. Вот она дома, в обнимку с плюшевым тигром – лучшим другом детства. Вот на улице перед школой – вдвоем с подружкой пародируют вычурные позы моделей из глянцевых журналов и хохочут. Вот на последнем звонке – с белыми бантами и улыбкой от уха до уха. И еще любимая Ларисина карточка – Аня, застигнутая камерой Нателлы врасплох: удивленный взгляд, откинутые со лба волосы, чуть приоткрытый рот…

Лариса долго рассматривала снимки, пока те были отчетливо видны, потом запрокинула голову, чтобы уже готовые пролиться слезы вернулись на место. Плакать нельзя, нельзя раскисать, Нателла права. Надо бороться за своего ребенка.

Толстый флегматичный юноша, дежуривший в кафе, помог ей распечатать снимки на принтере и перегнать их на флешку, содрав с нее еще пару евро. Лариса выскочила из отеля, уже подняв руку проезжавшим мимо автомобилям. Третий по счету оказался свободным такси.

– Анталия, аэропорт! – задыхаясь, проговорила она.

Смуглый, как майский жук, водитель согласно кивнул плешивой головой.

Лариса опрометью выскочила из такси у дверей аэропорта. Почти бегом добежала до отделения полиции. За столом в офисе сидел не давешний пожилой черноусый турок, а молодой, европейского облика парень. Он удивленно поднялся со своего места и что-то произнес по-турецки.

Лариса почему-то была уверена, что полицейский говорит по-английски, как большинство молодых турок. И сразу же быстро заговорила о себе, о своем деле. И действительно, парень тут же перешел на вполне приличный английский.

Она достала из сумочки снимки и флешку и объяснила, что в прошлый раз, когда она заявила о пропаже дочери, снимков не было. Парень сел за стол, пощелкал клавишами компьютера и, видимо найдя информацию о заявлении Ларисы, закивал.

– Да-да, по вашему заявлению идет расследование, но пока ничего не могу вам сообщить. Хорошо, что есть фотографии, они нам, возможно, помогут. – Он взял флешку, перекачал фото в свой компьютер и вернул ее.

– А вы опрашивали работников аэропорта? – Лариса умоляюще смотрела на полицейского. – Неужели никто ничего не видел? Человек все-таки не может пропасть вот так, без следа.

– Да, госпожа, опрашивали. – Полицейский был любезен. – Пока, к сожалению, безрезультатно. Возможно, теперь, с фото, кто-нибудь вспомнит вашу дочь.

– А мне что же делать? – Она растерянно огляделась. – Может быть, мне самой надо как-то поучаствовать…

– Нет-нет, госпожа. – Парень вежливо улыбнулся. – Вы поезжайте в отель, если будет какая-то информация, мы вас известим.

– Но как же… – Лариса поняла, что сейчас опять расплачется. – Сегодня уже четвертый день, а я… В пятницу у меня заканчивается ваучер. Но я же не могу улететь домой без дочери?

– Этот вопрос, госпожа, вы должны решать в консульстве и с администрацией отеля. – Турок приложил правую ладонь к груди, левой рукой делая приглашающий жест к двери.

Лариса вышла в зал прилета в полной растерянности, держа распечатки перед собой. С верхней карточки широко улыбалась Аня.

Она постояла у киоска с газетами, потом бесцельно пошла вперед. У выхода сухонький старикашка в униформе собирал длинную гусеницу из багажных тележек. Лариса снова остановилась перед ним, бессмысленно упершись взглядом в двигающиеся тележки и пытаясь собраться с мыслями.

Старикашка радостно осклабился ей навстречу, продемонстрировав отсутствие передних резцов.

– Гюнайдын, ханым! – Он приложил сухую ладошку к груди.

– Гюнайдын – доброе утро! – машинально ответила она. И вдруг ее словно что-то толкнуло. Она подошла ближе и протянула ему листы с фотографиями. – Простите, вы не видели здесь эту девушку, в субботу утром? – в отчаянии заглядывая под козырек форменной кепочки, спросила она по-английски.

Старичок залопотал что-то по-турецки, отрицательно качая головой и одновременно слегка кланяясь. Но вдруг перестал улыбаться и кланяться и цепко схватил верхний снимок из Ларисиных рук.

– Чок гюзель кыз! – Он приблизил листок к глазам, потом отвел его подальше. – Саншин, чок гюзель! – и снова мелко закивал, теперь уже утвердительно.

Лариса почувствовала, что сердце обрывается. Старичок начал бурно жестикулировать и быстро-быстро заговорил, показывая на выход из здания.

– Что, вы видели ее, да? – Лариса вцепилась в старикашку обеими руками, по щекам ее текли слезы. – Видели, да?

Старик продолжал кивать и говорить, показывал на пол, потом водил темными кривыми пальцами по своему лицу и снова указывал на пол, под гусеницу из тележек.

Наконец Лариса поняла, что надо перестать трясти старика и позвать полицейского. В отделение она ворвалась, когда тот разговаривал по телефону, и с разбега нажала на клавишу «отбой». Полицейский оторопело воззрился на нее, а она почти кричала:

– Пойдемте со мной, там старик, он видел мою девочку, он что-то знает! Ради бога, пойдемте скорее, он там, у выхода!

Полицейский поправил портупею, надел фуражку и не спеша вышел вслед за Ларисой, которая была готова бежать, лететь. Старик растерянно стоял у своей гусеницы, вертя в руках все тот же снимок, с которого безмятежно хохотала Аня.

Полицейский строго заговорил со стариком, тот отвечал, кивая, так что казалось, голова вот-вот отвалится. Лариса стояла рядом, прижав руки к груди и понимая лишь отдельные известные ей турецкие слова: джумартэси – суббота, гюзель кыз – красивая девушка, эркэнлер – мужчины.

– Что, что он говорит? – Наконец она не выдержала и схватила полицейского за рукав.

– Он говорит, что видел эту девушку в субботу утром. В сопровождении двух мужчин. Она уронила очки и разбила. Старик хотел подобрать линзу, которая улетела под тележки, но мужчины вели ее быстро, и он не успел.

– Мужчины? А он может описать, какие они? – Ларисе казалось, что она сейчас просто отключится.

Полицейский снова заговорил по-турецки. Старичок все с той же готовностью отвечал.

– Он говорит, двое высоких мужчин в костюмах с галстуком, не турки. Больше не знает.

– Они вели ее насильно?

– Нет, говорит, что шла сама, очень быстро, почти бежала.

– А куда они ушли, он не заметил?

– Говорит, сели в машину… Он переспросил старичка:

– Кою араба?

Тот с готовностью закивал:

– Кою араба, бюйюк араба!

– В темную большую машину.

Лариса беспомощно посмотрела на старика:

– А он не мог ошибиться? Спросите его, как девушка выглядела, во что была одета.

Старик залопотал снова, проводя пальцами по воображаемым длинным волосам:

– Длинные белые волосы, завязанные сзади, кот пантолон – джинсы и бейяз блуз – белая блузка. А гёзлюк – очки черные, от солнца, в красной оправе.

Вдруг старик сложился чуть ли не пополам, засунул руку в глубокий карман на брючине комбинезона, достал и протянул Ларисе коричневую стеклянную линзу, слегка поцарапанную. Она схватила ее, как драгоценность, – маленький кусочек стекла был весточкой от Ани, на которую она не смела и надеяться. Солнечные очки в ярко-красной оправе они вместе покупали за день перед вылетом, в модном бутике на Кузнецком Мосту…

Лариса кивнула: да, все правильно. Она снова почувствовала себя выпотрошенной, безжизненно распростертой на сковороде рыбиной. Полицейский озадаченно сдвинул фуражку на затылок и что-то строго сказал старикашке. Тот ходко засеменил в участок.

– Я сейчас запишу показания старика, это очень хорошо, что он видел вашу дочь. Будем искать дальше. – Полицейский говорил успокоительно, но Ларисе хотелось вцепиться в его красивое загорелое лицо.

«Если бы не я, вы бы и не спросили этого старикашку, и не получили бы подтверждения, что я ничего не выдумала», – горько выговаривала она про себя, выходя на залитую солнцем площадь перед аэропортом. Взяла такси и поехала в консульство, на уже знакомую улицу Парк-Сокак. Кто были эти двое мужчин, которые увели ее девочку, она думать боялась.

19 августа 2008 года, вторник, вечер

Маше не пришлось даже разбирать сумку, с которой она прилетела из Франкфурта. В тетушкиной квартирке, которая досталась ей в наследство, все сохранилось так, как было два года назад, когда она улетала к Андреасу. Только толстый слой пыли на мебели напоминал, что хозяйки не было дома давно. Но она не стала тратить время на большую уборку, прошлась по мебели и полу пылесосом, вымыла несколько тарелок и чашек.

Вынула из сумки пару теплых джемперов, положила пару маек, шорты и сланцы и села у стола, пытаясь привести мысли хотя бы в относительный порядок. Позвонила Андреасу, поговорила с ним и, как всегда, после разговора успокоилась. Он сказал, что через неделю все формальности будут улажены и он прилетит, что очень скучает и ждет не дождется встречи. Маша положила трубку, улыбаясь: она все еще не могла привыкнуть к его «жениховским» штучкам – способности говорить о чувствах, не стесняясь и не маскируя свою любовь.

Потом позвонила давней подружке, которая работала в турфирме, заказала самый недорогой ваучер в отель «Измир» и билет до Анталии. Она решила не сообщать Ларисе о своем прилете – та наверняка будет артачиться, отговаривать. Но она не могла больше сидеть и ждать новостей об Ане тут, в Москве.

В глубине души Маша была уверена, что стоит ей прилететь в Турцию, как она моментально во всем разберется: и куда делась девчонка, и почему бездействуют ленивые полицейские аэропорта, и что себе думает консул. Годы работы в журналистике укрепили ее в мысли, что безвыходных положений не бывает, бывает только лень и нежелание разобраться. А уж в своей способности разбираться, как и в необходимой для этого настырности, Маша была убеждена на все сто.

Что можно будет сделать? Этот вопрос требовалось обдумать сейчас, там будет некогда. Она вспомнила интонацию Ильи, с которой он спросил: не было ли у Ларисы нерешенных проблем в личной жизни или запутанных отношений? Конечно, Маша была уверена, что, случись такие казусы, она знала бы о них. Но вдруг и на самом деле Лариса о чем-то ей не рассказывала – все-таки последние годы они были не так близки, как в юности. И не в смысле душевной близости – тут как раз все оставалось прежним. Просто у каждой из них была своя жизнь, они реже встречались, чаще перезванивались. А потом она и вовсе уехала, и хотя созванивались часто, но по телефону далеко не все и не всегда можно рассказать.

Ну, какие, собственно, варианты возможны, спросила себя Маша. Долг? Положим, денег в долг Лариса старалась не брать – у нее был какой-то смешной страх перед финансовыми обязательствами. Она даже в голодные годы, когда зарабатывала копейки, старалась обходиться без этого. Уж если бы ей крайне необходимы были деньги, первым делом она обратилась бы к ней или к Нателке. И уж потом к кому-то еще. И потом, если бы она и взяла деньги, то уж из кожи вон лезла бы, чтобы их вернуть. И конечно, не поехала бы ни в какую Турцию. Так, деньги – это маловероятно.

Злобный автор, который мстит за отвергнутую рукопись? Сюжет из области фантастики. Ну, предположим, такой сумасшедший действительно был. Уж, наверное, он постарался бы, чтобы она поняла, в чем причина похищения ребенка. Или не постарался бы? Маша задумалась, пытаясь поставить себя на место сумасшедшего автора. Ничего не получалось.

Так, надо будет вместе с Лариской проанализировать, не было ли среди ее авторов сумасшедших. Точнее, кого-нибудь, кто вызывал бы сомнения в своем душевном здоровье. Как вариант пока оставляем.

Запутанные отношения? Это последнее, что можно было бы сказать про Ларису. Она-то как раз очень страдала, если отношения запутывались. Впрочем, с кем они у нее запутывались? Был какой-то проходной роман, когда Анечка была маленькая, лет пять или шесть ей было, что ли. Тогда какой-то писатель, впечатленный ее талантом и красотой, долго осаждал редакцию, носил цветы, водил в ресторан пару раз. Но Лариса, помнится, быстро его отшила. Объясняла потом, что «не наш» человек, без руля и ветрил, а ей такие мужики никогда не нравились. И потом, после своего юношеского романа, который закончился так печально, Лариса всегда осторожничала в отношениях с мужчинами. Только Илье как-то удалось пробить стену. Илье… Маша похолодела.

А что, если все это с Аней учинил Илья? Холодный красавчик, оскорбленный тем, что Лариса разорвала отношения? У него-то вполне хватит и ресурсов, и связей в криминальном мире, чтобы похитить ребенка. Тем более что именно в Ане он видит причину своей отставки. И еще сидел с ней, изображал озабоченность, денег дал, хотя она и не больно рассчитывала…

Вот это номер! Маша достала из магазинного пакета коробку чая, машинально налила воды в электрический чайник, разыскала на полке заварник… Мысль о причастности Ильи к пропаже Ани постепенно переставала казаться дикой – подобные истории, судя по прессе, в последние годы случались: мужья крали детей у жен, жены – у мужей, любовники – у непокладистых подруг…

Стоп, девушка, сказала она себе. Какие у тебя основания подозревать Илью, кроме мелкой и необъяснимой личной неприязни? Доказательства? Возможность совершить гадость еще не есть готовность сделать это. И тем не менее это надо обсудить с Ларисой. Она хотя и ослеплена любовью к нему, не может же совсем утратить остатки здравого смысла? Илья, надо же…

Маша еще долго крутила в голове эту крамольную мысль и так и эдак. И выходило, что, кроме Ильи, мстить за что-либо Ларисе никого и не было. Ну, разве что гипотетическому сумасшедшему писателю…

20 августа 2008 года, среда, ночь

Сквозь веки мешало какое-то яркое свечение, белое пятнышко дрожало и переливалось. Светлячок, догадалась Аня. Она видела таких светящихся жучков в Болгарии, давным-давно они с мамой провели две недели на Солнечном Берегу. По вечерам мириады крошечных фонариков летали над набережной, падали на тротуар из светлого песчаника.

Фонарик метался влево-вправо под ресницами, пока Аня не смахнула его, быстро открыв глаза. И тут же в испуге закрыла их снова.

Рядом с ее кроватью, сгорбившись, сидела на стуле худощавая женщина, поставив локти на колени и упершись лбом в стиснутые ладони. Голова ее слегка тряслась, словно женщина кивала сама себе. Пышные волосы, свисающие на лицо, почти скрывали от Ани ее профиль. Лишь длинная серьга с прозрачным камнем ярко бликовала, отражая свет ночника за Аниной кроватью. Вот это что, никакой не светлячок. Бриллиант, наверное, подумала Аня. Хотя бриллиантов такой величины ей видеть не доводилось, но блеск камня, рассыпающиеся от него блики говорили сами за себя…

В голове все как-то плыло и звенело. Движения глазных яблок давались с трудом, словно под веки насыпали мелкой пыли. Жалюзи плотно задвинуты, но почему-то понятно, что уже ночь, – то ли из-за необычной тишины, то ли потому, что сквозь жалюзи не пробивается ни лучика.

Болело правое бедро. Аня осторожно попыталась дотронуться до больного места пальцами – они нащупали только приклеенную пластырем заплатку. Салфетка из какой-то странной рыхлой бумаги, поняла Аня.

Вдруг женщина резко вздрогнула и подняла голову. Обхватила горло рукой, выпрямилась, потом посмотрела на Аню. Та поспешно прикрыла ресницы – почему-то не хотелось, чтобы женщина догадалась, что она уже не спит. Запомнилось узкое лицо с острым подбородком и темными провалами глазниц – похожа на врубелевскую Царевну Лебедь, только старше, подумала Аня. Это была ее любимая картина – печальная царевна в вихре лиловых, белых, серых красок…

Женщина несколько секунд всматривалась в ее лицо. Аня ощущала напряженный взгляд на своем лице и почти не дышала.

Кто эта странная женщина? На врача не похожа: в черном строгом костюме, не в больничной униформе. Да и с чего бы это врач сидел тут ночью? Ведь с ней все в порядке, только, похоже, сделали анализ, о котором говорил Павел. Правда, он говорил, что больно не будет и уже вечером ее пустят к маме. Наверное, что-то пошло не так. Отчего все так плывет и звенит?

Женщина все еще напряженно смотрела на Анино лицо, потом снова уронила лоб на сцепленные ладони. Аня полежала еще какое-то время. И вдруг услышала странные звуки – женщина не то сморкалась, не то всхлипывала. Плачет, с ужасом догадалась Аня. Она затаилась под своим одеялом.

Женщина достала из кармана платок, промокнула глаза, тихо высморкалась. Медленно открылась дверь, и в нее просунулся незнакомый мужчина – высокий, плотный, с лысой или бритой головой. На фоне неяркого света, падавшего из коридора, он казался широкой темной тенью. Удивительно легко для своих габаритов он на цыпочках подошел к женщине, обхватил ее за плечи, что-то прошептал на ухо. Она молча мелко закивала.

Мужчина выпрямился, подошел к постели вплотную, наклонился над Аней. Она замерла, стараясь не жмуриться, чтобы не выдать себя. Мужчина тоже долго смотрел на нее, затем выпрямился, тихо поднял женщину со стула и вывел из палаты…

Ничего себе, расслабилась Аня. Что за дела? Может, ей во время исследования стало хуже и поэтому приставили эту странную женщину? Почему тогда не медсестру?

Она попробовала пошевелить ногами – правое бедро заболело сильнее. Кое-как повернулась на левый бок. Стало ужасно жалко себя: где мама, она бы сейчас пришла, пожалела, спросила бы: доченька, где болит? Вспомнила, как мама всегда старалась развлечь ее в болезни. Покупала игрушки, приносила что-нибудь диковинное – небывалый фрукт или огромную конфету. Аня хрипло кашляла, протягивала из-под одеяла слабую руку.

Мама садилась рядом, обнимала, клала прохладную ладонь на потный лоб…

Аня хотела было поплакать, но вспомнила, что маме, наверное, сейчас еще хуже, она больна по-настоящему, лежит в реанимации. Нечего ныть, сказала сама себе, ведь ты сдавала анализы для того, чтобы помочь ей, подумаешь, болит немного. «У кошки боли, у собаки боли, а у Анечки заживи», – вспомнилась присказка бабушки, которую повторяла и мать, когда Аня прибегала с ободранной коленкой или порезанным пальцем. «Нужно дождаться утра, тогда уж точно потребую, чтобы меня пустили к ней, хватит из меня делать больную!» И с этой мыслью Аня провалилась в сон.

20 августа 2008 года, среда, утро

В аэропорту Анталии Маша решила не заходить в полицейский участок – во-первых, слишком рано, полицейские, скорее всего, еще в полусне – о чем разговаривать? А во-вторых, лучше появиться здесь с Ларисой, во избежание недоразумений и ради экономии времени. Она взяла такси и полетела в Белек, подгоняя таксиста, который и без того вел машину как Шумахер – опасно маневрировал, шел на двойной обгон, съезжал на обочины, поднимая хвосты пыли.

За окном мелькали выжженные солнцем поля с остьем убранной кукурузы, перелески, бедняцкие халупы, возле которых копошились дети одетые в цветное рванье. Вот тебе и туристический рай, думала Маша, все как везде в мире: роскошь городов и автострад – и нищета людей, зарабатывающих на хлеб тяжким трудом.

Белек оказался просто городом сплошных отелей среди негустого леса, отвоеванного у болот турбизнесом. Возле отелей росли роскошные цветы и выгоревшие на солнце невысокие пальмы. На ресепшне она узнала, что «госпожа Сывырсыва» живет в 712-м номере, поднялась на лифте на седьмой этаж. Дверь номера оказалась заперта.

– Ничего, подождем, – сама себе сказала Маша. И уселась на мягкую скамейку в холле, раскрыв книжку, прихваченную в дорогу.

Лариса появилась через час. Точнее, Маша не сразу узнала в изможденной растрепанной женщине с серым лицом свою подружку, когда та вышла из лифта.

– Ларка! – Она подскочила к Ларисе, обняла. Под ладонью как-то нелепо торчали ребра, Лариса мелко дрожала. Слепо вглядевшись в лицо подруги, она тихо заплакала. – Боже, да ты вообще не ешь тут, что ли! – возмущенно закричала Маша. – Ты что, помирать собралась?

– Манечка, Маша, – только повторяла та. – Ты не представляешь, не представляешь…

– Да все я представляю, не плачь, – командовала Маша, втаскивая свою сумку и обвисшую на ее руке Ларису в номер. – Все будет о’кей. Разберемся. Не бывает безвыходных положений. Найдем мы ее, что ты! Ты откуда идешь-то?

– Я… Не знаю, я так ходила по берегу, далеко… – Лариса беспомощно оглянулась. – А ты давно ждешь?

– Да нет, с час, не больше.

– Я была вчера и в полиции, и в консульстве, – наконец совладав с собой, стала рассказывать Лариса. – Ничего, представляешь! Ребенок как в воду канул. Отдала фото. Один старик, он в аэропорту работает, сказал, что видел ее в субботу. С двумя высокими мужчинами в костюмах с галстуками. И все. Вот, отдал линзу от ее очков. – Она достала из кармана кусок стекла, крепко сжала его в руке. – Она разбила очки, а старик нашел. Все, что осталось от Ани… – И она снова беззвучно заплакала, не вытирая слез.

Маша поняла, что надо брать все в свои руки.

– Так. – Она поерошила короткие волосы. – Сейчас идем завтракать. Потом будем думать, что еще можно сделать. Ты должна собраться. Ларочка, если ты раскиснешь, кто будет искать Аньку? Соберись, умойся, пошли съедим чего-нибудь, я третий день все куда-то лечу, есть хочу, как Бармалей.

20 августа 2008 года, среда, утро

Аня проснулась от писка пичуги за окном. Странно, подумалось, до сих пор никаких птиц не слышала, цельные стекла не пропускали звуки с улицы.

Прислушалась – нет, не птица. Писк шел от монитора у изголовья кровати. На экране метались какие-то линии.

Аня подождала немного – должна же прийти сестричка в смешной шапочке и разобраться. Но никто не приходил. Она осторожно пошевелила ногами – бедро болело меньше. Вспомнила странную женщину у своего изголовья. И уже не могла точно сказать, была ли она, или ей все приснилось.

Во рту было горько и сухо, хотелось пить. Она села, спустила ноги на пол. Вроде ничего, жить можно. Поднялась, доковыляла до ванной, напилась воды из-под крана. Выглянула в коридор – никого, тихо и немного сумрачно.

«Ну и ладно, – решила Аня. – Раз вы так, пойду к маме сама». Она достала из шкафа свои одежки, сбросила пижаму-разлетайку, оделась. Еще раз высунулась в коридор – никого.

Осторожно вышла из палаты, огляделась. Место совершенно незнакомое. И вовсе не коридор, а квадратный холл. Напротив ее палаты еще одна такая же дверь, справа стойка, как в гостинице, и четыре мягких разлапистых кресла. Между ними – низкий стеклянный стол, на нем широкое блюдо с мелкими разноцветными конфетками. В углу лифт. На левой стене две двери, одна из матового стекла, вторая – обычная, деревянная.

Аня подергала деревянную – заперто. Слегка приоткрыла стеклянную – за ней было что-то вроде операционной, как их показывают в кино. Хирургический стол, накрытый зелеными простынями, над ним – большой круглый светильник, металлические столики, на них – приборы, блестят какие-то инструменты…

Аня трусливо закрыла дверь. Вид медицинских инструментов всегда противно отзывался под коленками каким-то нытьем, вспоминалась бормашина и стоматолог со своими крючочками. Она приоткрыла дверь напротив – точно такая же палата, как у нее: койка, столик, стенные шкафы. И никого. Куда они все подевались – врачи, сестры, Павел? И главное – где же мама? Наверное, на другом этаже, решила Аня.

Она тихонько, на цыпочках дошла до лифта, нажала кнопку вызова. Лифт чуть слышно загудел, дверь раздвинулись. Аня вошла внутрь и растерялась: всего три кнопки, на какую нажимать? Решила нажать на нижнюю, с буквой G. Лифт бесшумно закрыл двери и поехал вниз – секунды три, не больше. Остановился, раскрыл двери…

Аня выглянула. Большое темное пространство, стоит десятка два разных автомобилей, на потолке, прямо на грубых бетонных балках, горят синие лампы, жуткий мертвенный свет отражается в лужицах воды. «Гараж, – догадалась Аня. – Куда это меня занесло?»

Издалека послышались мужские голоса, они приближались. Аня в испуге выскочила из кабины, двери тут же захлопнулись. Пригнувшись, она спряталась за мини-вэн, который стоял поблизости, – еще найдут ее здесь, начнут бухтеть. Но мужские голоса стали удаляться, в дальнем конце гаража хлопнула дверь.

Аня хотела было вернуться в лифт, но любопытство пересилило – вдали виднелась улица, слышался шум проезжающих машин. Она решила выйти, осмотреться. У выезда из гаража был опущен небольшой шлагбаум, но в стеклянной будочке рядом никого не было. Она все так же крадучись прошла мимо и вышла на улицу.

Для августа было совсем не жарко. Наверное, это потому, что еще очень рано, подумала Аня. Неширокая улица, обсаженная по обеим сторонам высокими деревьями, уходила куда-то вниз, под уклон. Дом, из которого Аня вышла, оказался небольшим четырехэтажным особняком с козырьком над входом и лепными украшениями на фасаде. У высоких деревянных дверей висела какая-то вывеска, но отсюда, от гаража, не было видно, что на ней написано.

По тротуару, шурша, как бумажные, катились большие листья. На противоположной стороне улицы стояли маленькие столики под красными клетчатыми скатертями и белые металлические стулья, из раскрытых дверей доносился удивительно вкусный запах кофе и свежей выпечки. Аня почувствовала, как засосало под ложечкой. Жаль, не взяла с собой сумку, сейчас выпила бы кофе, съела пирожное…

«Прогуляюсь немного, – решила она, – чувствую себя нормально, а то уже сколько дней на воздухе не была. Ну, не убьют же меня за это». И пошла вниз по приветливой улице, с любопытством разглядывая фасады и окна. Замысловатые резные рамы, плавные линии, цветочный декор на стенах – стиль модерн, о котором препод по МХК, мировой художественной культуре, старенький Лев Иванович, закатывая глаза под фиолетовые морщинистые веки, мог говорить весь урок напролет. Вот бы порадовался старикан, что в Турции есть такие красивые улочки.

Первый этаж большинства домов занимали маленькие магазины. За стеклянными стенами было темновато, манекены презрительно смотрели на Аню белыми глазами. В мебельном видны были низкие диваны, в витрине магазина электроприборов стояли красивые лампы с большими белыми абажурами.

Интересно, где же золото и меха, думала Аня. Витрины ювелирных и меховых лавок на всех улицах Анталии она хорошо помнила, хотя была здесь совсем маленькой. Вспомнила, как в одной из них ее и маму угощали душистым чаем в маленьких стеклянных стаканчиках «с талией» – они еще потом купили такие же домой, очень вкусно было из них пить чай с рахат-лукумом.

Прошла аптеку – в витрине висела реклама тех же кремов и лосьонов, что и в Москве. Потом еще одно кафе, из дверей которого опять пахнуло ванилью и кофе. За маленьким столиком с той стороны витрины сидели заспанные парень и девушка, пили кофе, макая в чашки подрумяненные круассаны. Парень что-то быстро говорил, девушка отрицательно качала головой, но как-то лениво, и улыбалась.

Аня шла все дальше и дальше, вертя головой. Почему-то нет высоких красных цветов, которые ей тоже запомнились в прошлый приезд в Турцию. Они совсем не пахли, но так ярко горели на солнце, что она тогда спросила у мамы: «Ма, это аленький цветочек, из сказки?» Мама засмеялась: «Да нет, аленький цветочек маленький должен быть, а это прямо капуста какая-то на ножке!»

По улице проехало несколько автомобилей, потом ее обогнал странный мужчина на детском самокате. Он был одет совсем по-офисному – в костюм, галстук, в руке плоский кожаный портфель. Не меняя серьезного выражения тщательно выбритого лица, он ловко отталкивался ногой, лавируя меж лужиц на тротуаре. Вот чудик!

Аня дошла до перекрестка, светофор моргал желтым. Она повернула направо, прошла еще метров двести до перекрестка и увидела круглую площадь, небольшой фонтан, вокруг него скамейки. Посидела немного, посмотрела, как опрятная седая старушка в шляпке кормит голубей желтой крупой из пакетика…

«Ну, пройдусь еще пять минут – и назад, – решила Аня, – а то заблужусь еще». С площади вели несколько улиц. Она пошла по ближайшей, попыталась прочитать табличку на угловом доме.

«Av. D’Eylau» – получалось что-то нелепое, турецкое.

Улица расширилась и перетекла в широкую площадь, в центре которой стоял зеленый от патины памятник – хмурый дядька верхом на невеселой лошади. Напротив высился большой серый дом с прямоугольными колоннами, чем-то похожий на Ленинскую библиотеку в Мо скве.

Аня прошла еще немного вперед и увидела, что справа стоит второй такой же, дом-близнец, а между ними – широкая площадь, уставленная разными скульптурами. На ней копошились толстые голуби, выклевывая что-то меж каменных плит. Аня пошла вперед, разглядывая скульптуры, тоже неуловимо похожие на фонтанные шедевры ВДНХ. И вдруг перед глазами мелькнуло что-то совсем знакомое. Она остановилась в полном шоке.

За балюстрадой, ограничивающей площадь, в сиреневой дымке плыла, стремительно уходила в небо громада, силуэт которой невозможно было не узнать. Она и помнила его с детства, как, наверное, все люди в мире с того самого года, когда беспокойный француз Гюстав Эйфель построил свою башню. Аня ухватилась за парапет, чтобы не сесть на камни. Ноги не держали.

Перед ней вниз по склону спускались монументальные фонтаны с золочеными статуями. Пенилась листва деревьев. Внизу извивалась перламутровая лента реки, перехваченная пряжками мостов, а за ней спокойно плыла на фоне легких облаков Эйфелева башня. И это, вне всякого сомнения, была никакая не Анталия, а город Париж, в который так стремились попасть герои любимого Аниного мультфильма – собака Жужа и кошка Маха.

20 августа 2008 года, среда, утро

Маша с тихим ужасом наблюдала за Ларисой. Та равнодушно, уставясь в одну точку, жевала салат, который Маша щедрой рукой навалила на ее тарелку. Обвисшие щеки, темные круги под глазами, морщинки, взявшие рот в скобки, – такой подругу Маша никогда не видела, какие бы испытания ни выпадали ей за долгие годы их дружбы.

– Ларочка, очнись! – Она прикрыла ладонью руку Ларисы, вяло лежащую на столе. – Ты не можешь расслабиться, понимаешь?

– А? Ты что-то сказала? – Лариса подняла на нее безжизненные глаза. – Я задумалась…

– О чем? – Маша сама готова была разрыдаться от сухого шелеста Ларисиного голоса. – Ты знаешь, я звонила Илье…

При звуке знакомого имени Лариса немного встряхнулась.

– Илье? Он что-то узнал? Я ему тоже звонила, но пока ничего.

– Да нет, ничего особенного он не узнал. – Маша помедлила, решая про себя, стоит ли говорить Ларисе о подозрениях Ильи. – Он дал денег, много, вот карточка. – Она протянула золоченый прямоугольник. – Здесь пять тысяч долларов. Он сказал, если надо будет еще, он положит на счет…

Глаза Ларисы стали медленно заполняться слезами, она взяла карточку, сжала ее в ладони.

– Он говорил со мной. – Маша заторопилась, чтобы Ларка не расплакалась, чтобы как-то переключить ее. – Он предполагает, что, может, тебе мстит какой-нибудь сумасшедший автор? А, как ты думаешь?

– Автор? – Лариса явно не понимала, о чем речь.

– Ну, автор! – Маша похлопала ее по руке. – Ты какому-нибудь фанатику отказала в публикации, отвергла рукопись, а он тебе за это мстит, понимаешь? Были у тебя такие сумасшедшие графоманы?

– Этого не может быть… – растерянно начала Лариса. – Ты думаешь?.. Нет, это же чудовищно, если из-за рукописи…

– Ну что ты, каких только придурков на свете не бывает! – Маша покачала головой. – Пойдем, ты все равно ничего не ешь, пойдем покумекаем.

Она подхватила Ларису под руку и чуть ли не бегом повела ее к лифтам. Они поднялись в номер, Лариса все так же оцепенело села в большое кресло, Маша устроилась напротив, открыла большой блокнот.

– Давай-ка думай, были у тебя конфликты с авторами? – Она погрызла кончик ручки. – Или, наоборот, может, были романы, которые плохо закончились?

– Ты что, Маша, какие романы? – Лариса устало усмехнулась. – Если ты про Кругликова, так это когда было… Пять, нет, шесть лет назад. Ну ты же помнишь, он меня еще в ресторан водил, а там выяснилось, что у него денег не хватило расплатиться?

– Ну хорошо, Кругликова отметаем. Кстати, а ты не знаешь, где он, что с ним теперь?

– Н-нет. – Лариса покачала головой. – Работал в журнале каком-то вроде… Но мне больше не звонил, не заходил. Последняя книжка у него вышла тогда, в 2002-м…

– Так, а из отказных? – Маша нарисовала в блокноте чертика. – Ну тех, кому ты давала отрицательную рецензию?

– Да много, мы же получаем тонны самотека, ты сама знаешь…

– Нет, тут не просто отказ должен быть, а что-то необычное – скандальное, обидное, ты должна помнить. – Маша пририсовала чертику рога подлиннее.

– Обидное… Да нет, авторы вроде не скандалили, ничего такого… А, нет!

– Вспомнила? – с надеждой наклонилась к ней Маша.

– Был у нас такой старик… Бывший замминистра какой-то промышленности, не помню. – Лариса зажмурилась. – Весь в орденах, значках каких-то. Приносил рукопись мемуаров, жутко скучную, и требовал, чтобы издали. Кричал, грозился, что дойдет до президента, что мы не уважаем ветеранов и тому подобное… Но неужели он мог так мстить? Не поверю никогда!

– Да, клиент не тот! – Маша надела на чертика шляпу с пером. – Давай-давай, еще вспоминай!

Лариса опустила голову, вздохнула:

– Да нет, Манечка, не та я персона, чтобы мне мстить так изощренно.

Зазвонил телефон, Лариса быстро схватила трубку:

– Да, алло! Илья? Да, я! Мобильный не отвечает? Да у меня его украли… Да, так получилось, я сама виновата…

Маша усмехнулась: не выдержал все-таки красавчик, позвонил, чтобы получить свою порцию благодарностей за проявленную щедрость и благородство.

– Да, Илюша, спасибо тебе огромное. Ты… Да, я все знаю. Да, спасибо тебе! Чем помочь? Да ты и так помог, я тебе очень признательна. Нет, пока никакой информации. Да, Маша со мной. Ну, конечно, звони, до свидания…

Лариса нажала на рычаг, еще некоторое время держала трубку, прижимая к груди. Подняла взгляд на Машу.

– Что, проверил, привезла я карточку или нет? – Маша засмеялась, взъерошив волосы.

– Зачем ты, Манечка, он правда беспокоится.

– Ну прости, ты же знаешь, что я его не очень… Ревную, наверное.

20 августа 2008 года, среда, утро

Тихий ветерок холодил лоб и щеки. Если бы не он, Аня, наверное, упала бы в обморок – так потрясло то, что с ней произошло. Она долго сидела на высоком парапете, не веря своим глазам, вглядывалась в панораму Парижа. Даже укусила себя за палец, чтобы убедиться: нет, не спит, руке больно.

«Что же теперь делать? Как я тут очутилась? Где мама? Что это за больница?» Вопросы теснились в голове, ответы требовались немедленно. Но кому их задать, Аня не знала.

Ей было страшно и тоскливо – к кому тут можно обратиться за помощью, в чужом городе, да еще за границей?

Молодая пара самозабвенно целовалась у балюстрады, их белобрысый малыш лет двух вылез из прогулочной коляски и доковылял до Ани. Он протягивал ей обмусоленное яблоко и что-то настойчиво повторял, не выговаривая половины звуков.

Забавно было слышать французский язык в таком исполнении. Она растерянно взяла огрызок, малыш удовлетворенно улыбнулся, показывая новенькие зубки, но потом протянул грязную ручку и снова повторил ту же фразу. Аня поняла: отдай обратно. Она отдала огрызок, ребенок сжал его в ладошке и поковылял к родителям, которые продолжали страстно целоваться.

Так, решила Аня, спокойно, сейчас она вернется в больницу и все узнает! Надо спросить Павла… Да, но если ей так долго врали, значит, ее украли, значит, у них плохие намерения. Павел ведь явно русский, хотя и доктор, и медсестрички, конечно, не наши. Если Павел русский, значит, люди, которые все это организовали, наши. Что им от нее надо? Если все сделали тайно, значит, ничего хорошего, а какую-то гадость. Значит, надо от них избавиться. Может, получится что-нибудь узнать?

Она встала и пошла назад той же дорогой, которой пришла сюда: через бульвар и площадь с фонтаном и старушкой, которой уже, конечно, здесь не было. Мимо запомнившихся витрин и домов в стиле модерн, которыми восхитился бы старенький Лев Иванович. Мимо кафе, где завтракали парень с девушкой…

Но если сюда она шла просто любопытствующей московской девчонкой, то возвращалась совсем иной. Ане казалось, что она повзрослела сразу на несколько лет, – такой груз она несла сейчас на своих плечах. И чем ближе был красивый особняк, в котором ее держали четыре дня, тем решительнее становилось ее настроение. Если бы сейчас в ее руках оказался настоящий автомат, она бы показала им, как не стоит обращаться с человеком, думала Аня. И вспоминала свой любимый фильм «Коммандо» со Шварценеггером в главной роли. Эх, вот сюда бы сильного и бесстрашного Арни, он бы им показал, этим гадам!

Она подошла совсем близко в шлагбауму, который перегораживал въезд в подземный гараж, и выглянула из-за шаровидной туи, торчавшей из большого каменного вазона. Вдруг из гаража с визгом выскочил черный «мерседес», резко повернул и встал как вкопанный у входа в дом. За ним так же быстро вылетел огромный черный джип, по дуге объехал «мерседес» и тоже остановился. Из высоких резных дверей дома вышли и стали спускаться по ступеням несколько мужчин. Впереди быстро шел тот самый дядька, который входил в ее палату ночью. Аня узнала его по бритой голове и тяжелой фигуре. За ним, склоняясь и заглядывая ему в лицо, шел Павел, сзади еще двое, похожих, словно близнецы, их Аня не видела прежде.

– Глеба и Тимура отправь к посольству, Никита пусть едет в аэропорт на всякий случай, – сквозь зубы зло говорил дядька Павлу, тот послушно кивал, одновременно запихивая в черный портфель ноутбук. – Пусть сидят там, потом сменишь, если надо будет. Только скандала нам и не хватало.

Дядька сел в «мерседес» на заднее сиденье, Павел и «близнецы» забрались в джип. Машины резко сорвались с места.

Аня постояла, прижав руки к груди. Под ними часто колотилось сердце, так, что отдавалось в висках. Она поняла, что скандал, которого опасался дядька на «мерседесе», – это она и есть. И на самом деле ей надо как-то попасть в посольство России – раз он этого боится, значит, именно там она и найдет защиту. Но где искать это самое посольство? Ладно, для начала надо попытаться вызволить свою сумку, а там видно будет.

Аня снова выглянула из-за туи. В стеклянной будке за шлагбаумом сидел черный человек в ярко-желтой бейсболке. Поверх бейсболки на нем были большие наушники, и он весь дергался и мотал головой, видно, в такт музыке, которую было слышно ему одному.

Аня вспомнила, что утром в будке никого не было. Значит, рано или поздно он все равно куда-нибудь да выйдет, и тогда она сможет проскользнуть в гараж, а дорогу до лифта она помнила. Она решила подождать, перешла на противоположную сторону улицы, чуть наискосок от въезда в гараж села на скамейку.

Хотелось есть, но Аня решила крепиться – не хватало еще, чтобы этот чернокожий меломан схватил ее. Он и без того теперь пялился на нее, или Ане так казалось? Нет, не казалось, парень откровенно глазел, скалил белые зубы, кивал и делал какие-то пассы черными руками с розовыми ладонями. Аня независимо отвернулась: вот еще тоже, красавец, думает, она будет реагировать на его телодвижения, что ли… Она просидела на лавке долго – тени от деревьев переместились на целый метр, когда наконец негр вышел из будки, размял длинные ноги, походил вдоль шлагбаума, все так же пялясь на Аню. Потом посмотрел по сторонам, сплюнул и пошел куда-то в глубь гаража.

Аня посидела еще минут пять, но не выдержала, перешла улицу и вошла в синеватый сумрак на цыпочках, вытягивая шею и всматриваясь в даль – не сидит ли в засаде темнокожий сторож.

Но все обошлось. Она добралась до лифта, нажала кнопку, он почти в ту же секунду открылся, Аня вошла, с замиранием сердца нажала на верхнюю кнопку из трех. Лифт резко взмыл, так что ноги подкосились, двери бесшумно открылись. Аня с опаской выглянула. Нет, не то. Вместо большого квадратного холла перед ней был маленький коридорчик, выкрашенный темно-красной краской, и большая двустворчатая дверь. На ней висела блестящая табличка с каким-то именем. «О-ли-вье Дю-пре, ле доктер дю медисин» – прочитала Аня по слогам. Так, выходит, это либо квартира, либо кабинет доктора в смешной цветастой шапочке, который приходил к ней вчера. Неужели здесь лежит мама? Аня хотела было нажать на блестящую выпуклую кнопку звонка, но что-то ее остановило.

Раз доктор приходил к ней с Павлом, значит, он с ним заодно. А раз так, может, они врали и про маму. И ее тут просто нет? Или вообще нет? Аня похолодела. Нет, так просто она в ловушку не пойдет. Она отступила в лифт и нажала среднюю кнопку.

Лифт снова коротко проехал и встал. На этот раз она попала в знакомый холл. В нем никого не было. Она быстро забежала в палату, выхватила из шкафа сумку, из-под подушки достала распотрошенный телефончик и заторопилась назад, к лифту. Нажала кнопку, и вдруг сзади послышался возглас: «О, мадемуазель!» Аня оглянулась: от запертой утром деревянной двери к ней спешила сестричка-мулатка с большими удивленными глазами, что-то быстро тараторя по-французски. Аня, не раздумывая, шагнула в лифт и нажала кнопку G. Двери начали сдвигаться, сестричка не успела добежать, и Аня услышала ее последний вопль: «Мадемуазель!»

Она прижала сумку к груди и упрямо наклонила голову: было ясно, что здесь помощи и правды она не получит. Значит, надо выбираться отсюда. Она выскочила из лифта и промчалась мимо стеклянной будочки. Темнокожий сторож только ошеломленно привстал и протянул к ней длинную руку, но Аня, не останавливаясь, полетела по знакомой улице вниз, туда, где утром ее потрясла встававшая из густого сиреневого тумана Эйфелева башня. Сейчас ей казалось, что это единственное родное ей место здесь, в городе Париже.

Убегая, она услышала, как негр в наушниках набирает номер на телефоне, – цифры под пальцами попискивали, как будто их душили.

– Ну и ладно, стучи-стучи, шоколадный заяц! – Аня засмеялась, вспомнив глупую песенку, и помчалась дальше. Она не знала, куда бежит, знала только, что от этого места сейчас надо быть как можно дальше.

20 августа 2008 года, среда, день

Рабочий день после разговора с Ларисой пошел кувырком. Илья звонил куда-то, составлял нужные к завтрашнему процессу бумаги, но из головы не выходил прерывистый голос, какие-то униженные интонации Ларисы.

Что же это делается! Он отшвырнул очередную страницу с холодными юридическими формулировками. Нет, он должен разобраться в этом чертовом деле!

Он взял чистый лист бумаги и бисерным четким почерком набросал план – пока первое, что пришло в голову.

«1. Издательство. Кто из авторов имел конфликты с Л.? Директор? Главный бух-р? Подчиненные?

2. Аня. Школа – директор, кл. руководитель, подруги? Был ли мальчик?

3. Институт? Поступление? Как сдавала экзамены? Не было ли конфликтов?»

Четвертый пункт был самым трудным, и он не знал, где и от кого можно получить недоступную ему информацию. Но, посидев над листом еще минут пятнадцать, решительно дописал:

«4. Личная жизнь? Любовники? Финансовые дела – долги?»

Илья всегда с трудом планировал свои действия, стремясь к исчерпывающему результату: тратил много времени, сил и терпения, черкал, менял последовательность, дополнял, разветвлял пункты на подпункты, объединял параграфы… Но когда детальный план был готов, проработан до хрустальной ясности, он выполнял его с бестрепетностью запущенной из шахты баллистической ракеты.

Пока наспех набросанный план не нравился ему своей неконкретностью, расплывчатостью. Но другого все равно не было, как и времени на его шлифовку и доработку. И он набрал в компьютере строчку «Издательство «Тетра-пресс», адрес, телефоны…».

Секретарша в приемной директора издательства – седая дородная женщина, не Барби в мини-юбке – с порога просветила его рентгеновским взглядом. Он поздоровался, положил на стол визитку. Он знал, что на секретарш его солидный вид, подчеркнутая корректность всегда производят нужное впечатление.

– Вам назначено? – с легкой иронией спросила дама, прекрасно зная, что на самом деле никакой встречи с владельцем адвокатской конторы «Вагнер и партнеры» в расписании ее начальника нет.

– Нет, но дело, к сожалению, не терпит отлагательства, – склонил безупречно причесанную голову Илья. – Пожалуйста, доложите господину Чересову, что я настоятельно прошу принять меня. Не задержу его более десяти минут.

Секретарша выплыла из-за стола, аккуратно открыла дверь в кабинет директора, через пару минут вернулась.

– Алексей Юрьевич просит вас.

В дальнем углу большого кабинета за простым столом светлого дерева Илья увидел мужчину, которого без колебаний счел сверстником – лет сорока или около. Пока тот вставал и выходил навстречу, пока коротко и энергично жал руку, жестом пригласив за другой стол – для переговоров, Илья уже успел составить себе о нем некоторое впечатление. Деловой, хваткий, своими интересами никогда не поступится, с подчиненными строг, с партнерами остер – пальца в рот не клади, но серьезное предложение оценит сразу…

– Алексей Юрьевич, сожалею, что отрываю вас от дел, но ситуация серьезная. Речь идет о вашей сотруднице Ларисе Николаевне Северцевой. Она на отдыхе в Турции, там у нее похитили дочь восемнадцати лет. Пока обстоятельства неясны, никаких требований не выдвинуто, но сама Лариса в состоянии шока. Мне необходимо понять, не было ли у нее на работе конфликтов, участники которых могли бы таким образом свести с ней счеты.

Чересов, все это время спокойно и слегка иронично смотревший на нежданного посетителя, поднял брови.

– А вы, простите… э-э-э, Илья Эдуардович, представляете интересы Ларисы Николаевны?

– В какой-то степени. Я юрист, но к тому же Лариса Николаевна и Аня – близкие мне люди. И я полагаю, что мое вмешательство может оказаться полезным во всех смыслах.

– А консульство в Турции уведомлено? Наше посольство в Турции?

– Да, Лариса… Николаевна сама была в консульстве в Анталии, написала заявление в полицию аэропорта, поскольку девочка пропала там. Но пока никакой новой информации не получено. И я хотел бы повторить свой вопрос: не было ли у нее на работе конфликтных ситуаций с сотрудниками или авторами, которые… могли бы вызвать желание отомстить ей?

– Видите ли… – Чересов побарабанил пальцами по столу. – Я, пожалуй, не очень надежный источник информации в этом случае. Конфликты в редакциях, если и бывают, до меня доходят редко. Помимо тех случаев, когда дело приобретает юридический оборот. Ну, вы понимаете, судебные иски, плагиат и прочее. Но с Ларисой Николаевной за все годы, что я здесь работаю, ничего подобного не происходило.

– Финансовые проблемы? Гонорары авторам? Отклоненные рукописи? Возможно, я преувеличиваю, но не могло ли быть конфликтов на этой почве?

– Хм… Ничего такого я не помню. Возможно, вам лучше поговорить с главным бухгалтером и сотрудниками ее редакции. Я сейчас распоряжусь, вам уделят время.

Чересов подошел к своему столу, нажал кнопку интеркома:

– Лидия Ивановна, зайдите.

Дородная секретарша вошла, кивнула в ответ на указания и снова бесшумно вышла.

– Извините, что оказался так мало информативен. – Чересов протянул руку. – Какая помощь нужна Ларисе Николаевне? Может быть, деньги?

– Да нет, с деньгами как раз проблем нет, благодарю, всего доброго! – Илья ответил на рукопожатие, пошел к двери.

– Вы держите меня в курсе, звоните, если будет информация, – в спину ему проговорил Чересов.

Илья обернулся, коротко поклонился.

Разговор с главным бухгалтером оказался еще короче: никаких претензий по договорам авторы не высказывали, жалоб не писали, документы редакция Ларисы всегда сдавала исправно, без нареканий, планы выполнялись…

Заместительница Ларисы, пожилая, кутавшаяся в вязаный платок Земфира Павловна, тоже ничего особо конфликтного не вспомнила. Она долго и невнятно бормотала себе под нос речь, из которой Илья улавливал лишь отдельные пассажи:

– Авторы всегда недовольны, конечно, бу-бу-бу… но Лариса Николаевна умеет находить общий язык, да и как тут быть довольными – авторские гонорары небольшие, хоть и в других издательствах платят примерно так же, бу-бу-бу… разве что авторам «первого десятка» больше, но их и есть десяток, таких авторов, а где ж их больше взять, если приносят и присылают такую белиберду, прости господи, бу-бу-бу… что приходится не редактировать, а переписывать…

– Калараш! – вдруг хрипло прокаркало из-за стеллажа, у которого притулился столик Земфиры Павловны.

– Что? Что Калараш? – возопила Земфира. – Что вы все со своим Каларашем?

– А то Калараш, что он тут чуть всю редакцию не разнес! – Из-за стеллажа выглянул старик с пушистой седой гривой а-ля Маркс, в накинутой на плечи потертой меховой жилетке.

– Ну что вы, Глеб Петрович, вечно все преувеличиваете! – Земфиру передернуло под платком. – Ну, он пошумел, но он такой и есть, Калараш!

– Пожалуйста, чуть подробнее, – как можно вежливее попросил Илья. – Кто такой Калараш?

Старик Маркс махнул изящной рукой, пальцы у него были похожи на тонкие бамбучины.

– Сумасшедший! Книжки пишет про самосовершенствование – бред помраченного сознания. Наговоры-установки, стишки-установки и прочее. «Мой дух окреп и тело укрепит, восстану я, дух тело озарит!» Лариса ему сто раз объясняла, что мы печатаем художественную литературу, а не псевдомедицинскую, так он куда только не жаловался, и ей угрожал, и к заму ходил.

– А что он собой представляет? – Илья насторожился на слово «угрожал».

– Целитель, черт его не знает! – Маркс отхлебнул из гигантской чашки с цветочками. – Бывший учитель физкультуры, что ли! Говорит: а у меня художественная литература, только не бесполезная, как простые стихи, а с пользой для здоровья! «Посильно укрепляй ты мускул, и в нем поселится корпускул!»

– А адрес его у вас, случайно, не сохранился?

– У нас нет! – пискнула Земфира.

– Мы его не печатали ни разу, – пробасил Маркс. – Зато его в издательстве «Темпора» пачками печатают, там наверняка знают.

– И между прочим, хорошие деньги делают, а вы говорите: сумасшедший! – еще раз пискнула Земфира.

– Так его ж такие же сумасшедшие и читают, – захохотал Маркс. – И цена его книжкам – двугривенный, и то в базарный день!

Илья не стал дослушивать творческий спор редакторов, поклонился и вышел. Первый пункт плана не принес никакого результата: ясно бы ло что безумный стихотворец вполне удовлетворен своей писательской карьерой в издательстве «Темпора» и не стал бы мстить недальновидному редактору, который сам отказался от своего счастья.

20 августа 2008 года, среда, день

Вернувшись в номер, Лариса обессиленно легла на кровать. Маша присела рядом, смотреть на изможденное лицо, мертвые глаза подруги не было никакой возможности. Но она решительно тряхнула короткой стрижкой, взяла Ларису за руку:

– Ты, знаешь что, не разваливайся! Давай-ка все еще раз мне расскажи как можно подробнее. Я же только от Нателки всю историю слышала, а может, там есть какие-то важные детали!

Лариса замученно прикрыла веки, из-под них блеснули слезы. «Прямо как больная собака – терпит молча, не жалуется», – кольнуло Машу в сердце.

– Давай-давай, рассказывай! – потрясла она ладонь подруги. Ясно было, что никакого толку от Ларки сейчас не добьешься, но невозможно было дать ей полностью погрузиться в свое горе.

– Я не могу, Маш, правда не могу, – еле слышно прошептала она. – Я уже столько раз рассказывала… И все напрасно…

– Нет, дорогая, родная моя, не напрасно, не напрасно! – Маша склонилась к лицу Ларисы взяла ее ладонями за щеки. – Ну, посмотри на меня! Мы найдем ее, слышишь? Обязательно найдем! Надо только понять, за какую ниточку дернуть! Ну, рассказывай!

Лариса нехотя, часто останавливаясь – перехватывало горло, – еще раз рассказала все с самого начала. Как они ссорились еще дома, как сели в самолет, как Аня пошла в туалет, а Лариса стояла в очереди и сердилась на нее… Потом рассказала про визит в консульство, про страшную старуху цыганку на улице…

Маша слушала и понимала, что так ничего добиться нельзя: Лариса помнила уже только то, что рассказывала другим. А ей надо было воссоздать всю картину полностью, даже с теми деталями, которых Лариса могла и не заметить, упустить, потому что ее ум был парализован страхом за Анечку, а мысли перескакивали с одного на другое. Маша не раз занималась журналистскими расследованиями и знала, что порой мимолетно оброненное в разговоре со случайным свидетелем слово, самая мелкая деталь могут привести к открытию очень важного – того, что, собственно, и делало всю работу успешной.

– Знаешь, нам надо поехать туда, и ты мне все-все покажешь прямо там, в аэропорту, ладно? А то я не могу себе представить это место: куда она ушла, куда ты потом пошла… А это важно! Вставай, поедем с тобой в аэропорт, заодно и в полицию наведаемся. Тут есть кто-нибудь – ну, гид, служащий какой-нибудь из наших, кто потурецки говорит свободно? Боюсь, по-английски нам с тобой многого не расскажут.

– Не знаю, – прошелестела Лариса. – Я же ни с кем тут не общалась… Только на ресепшне.

У стойки регистрации Маша быстро выяснила, что среди гидов есть несколько человек из России. Но по-турецки свободно говорит только Равиль. Худого чернявого Равиля они нашли возле пул-бара. Он вовсю флиртовал с двумя хорошенькими блондинками, видно, из нового заезда.

– Вы Равиль? – Маша решительно подошла к юноше, прервав какой-то веселый разговор. Блондинки недовольно замолкли. – Нам нужна ваша помощь! Отойдемте в сторонку.

Она быстро рассказала всю историю Равилю, тот все время испуганно косился на Ларису, безучастно стоявшую в стороне.

– Вы понимаете, нам без хорошего турецкого там, в аэропорту, ничего не узнать. Помогите, пожалуйста, я вас очень прошу! Поедемте с нами, я заплачу за услуги. Сколько вы хотите: сто долларов, двести?

– Я не знаю… Я же на работе. Мне надо согласовать с фирмой, я не могу оставить группу, у меня инструктаж в шестнадцать часов, – бормотал Равиль с мягким восточным акцентом. – Я должен спросить старшего…

– Давайте номер, я сама все объясню вашему старшему! – Маша решительно протянула руку, и он безропотно набрал номер на сотовом и подал ей трубку.

Старшим оказалась немолодая, судя по голосу, сильно курящая женщина, которая сначала долго кудахтала, что нельзя, порядок, расписание… Но когда Маша пообещала ей грандиозный международный скандал с упоминанием ее турфирмы, сдалась и разрешила Равилю сопровождать настырную русскую в аэропорт Анталии. Равиль заметно повеселел и побежал ловить такси. Маша удовлетворенно кивнула и потянула Ларису за ним.

20 августа 2008 года, среда, день

Аня во второй раз проделала знакомый путь и вновь оказалась на площади с недовольным всадником на позеленевшем коне. Куда идти, она понятия не имела, но сейчас это было совсем не важно – главное, подальше от больницы, в которой ее держали. Она еще раз полюбовалась панорамой Сены с высокой площадки – туристов с фотокамерами, галдящими на разных языках, на ней заметно прибавилось.

Потом обошла дом с колоннами сбоку, долго спускалась по каким-то извилистым улочкам и вышла к мосту. Великая башня теперь парила высоко в небе и отсюда казалась значительно более внушительной – просто железным монстром на раскоряченных ногах. Вода в реке играла солнечными бликами, по ней бегали туда и сюда теплоходы, похожие на московские речные трамвайчики.

Аня перешла через мост, разглядывая все вокруг широко раскрытыми глазами. Голова слегка кружилась, хотелось есть. Она присела на скамейку, достала кошелек. Возвращаясь из редких зарубежных командировок, мама всегда отдавала ей в копилку неизрасходованные мелкие иностранные деньги. «Когда-нибудь пригодится на метро! – смеялась она. – Вот поедем с тобой в Париж, а ты будешь при деньгах!» Бедная мамочка, где она сейчас? Здорова ли она, жива ли, или ее вообще уже нет на свете?

Аня сдержала подступившие к глазам слезы: нет, нельзя раскисать, все будет хорошо! Маму она найдет обязательно и тогда скажет, как сильно ее любит, и как сильно скучает!

Пересчитала несколько купюр и монетки. Получилось восемь евро и шестьдесят пять центов и еще бумажка в пять долларов. Как это она сообразила достать их из синей керамической свиньи, в которую бросала мелочь, – ей нравилось, что при этом свинка довольно хрюкала. Ладно, спасибо хрюшке, вот увидит по дороге кафе, можно будет съесть круассан и выпить кофе.

Она долго шла вперед, поворачивала, спускалась вниз и поднималась. Становилось жарко, сильно хотелось пить, губы пересохли и даже потрескались.

Транспорта на широких улицах было много, сновали туда-сюда люди. Потом она вышла к просторному скверу, вдалеке был виден большой фонтан. Она добрела до фонтана, поболтала ладошками в холодной воде. Очень хотелось напиться прямо из тонкой струи, бьющей из-под гранитного парапета, но она постеснялась. Обтерла лицо мокрой ладонью, села на широкую скамейку. На другом конце расположилась дама с десятком ярких магазинных пакетов. Дама чем-то шуршала, разглядывая покупки внутри пакетов, потом достала сотовый.

– Дим? – вдруг громко заговорила она по-русски. – Ты где? Я? Я тут, недалеко от «Галери Лафайет». Да ну, цены – зашибись! И кто только говорил, что в Париже все деше-е-вле? Да не, не сильно! Ну, может, тыщи полторы, не больше. Ты где? А до меня дойдешь? Ну ладно, возьму такси, жди. Жрать хочу, подыхаю! Жди, закажи чего-нибудь! Только не фуа-гру эту, терпеть не могу, чего хорошего? Ну, давай, ну, пока!

Аня сидела замерев, сердце сильно билось, ей казалось, это даже было видно со стороны. Женщина русская, может, попросить помощи? Ну хоть позвонить маме! Неудобно, конечно, но неужели не поможет? Дама все шуршала пакетами, пихала один в другой…

– Простите, пожалуйста, вы не могли бы мне помочь? – Аня развернулась к женщине, прижав руку к груди. – Мне очень нужно позвонить, а у меня телефон не работает.

– Что? – испуганно вскрикнула дама. – Что надо?

– Понимаете, я потеряла маму, а телефон не работает… – Аня подвинулась ближе. – Позвольте мне, пожалуйста, позвонить, я вас очень прошу! Я не больше минуты, вот, у меня есть деньги. – Она поспешно порылась в сумке, достала бумажку в пять долларов. – Я заплачу, если нужно…

– Да, а кошелек тебе, случаем, не отдать? – Дама сурово сдвинула брови, подгребла к себе пакеты. – Чего тебе надо? Развелось тут попрошаек-нищебродов! Тебе телефон, а ты схватишь – и деру? Иди отсюда, наркоманка несчастная! Париж им подавай, а у самих ни гроша за душой. Иди-иди! Телефон ей отдай!

– Да нет, вы не так поняли, мне только позвонить! – Аня едва не заплакала, так обидно и грубо с ней никто еще не разговаривал. – Мне только маме сообщить, где я. Зачем вы…

– Иди, попрошайка! – Дама подхватила пакеты и быстро пошла в сторону широкой улицы, по которой неслись сверкающие на солнце автомобили. – Везде русских развелось, плюнуть некуда!

Аня растерянно смотрела ей вслед, потом слезы сами потекли из глаз, она хлюпала носом и вытирала щеки рукавом.

20 августа 2008 года, среда, день

У входа в здание аэропорта снова стояли вереницы автобусов, ежесекундно подъезжали такси, забирая вновь прибывших пассажиров. Маша, Лариса и Равиль долго ждали в отделении полиции, но особого толку не добились. Дежурный офицер не сообщил им ничего нового: расследование ведется, пока результатов нет. Примерно так Равиль перевел им долгий разговор, который он вел с офицером по-турецки. Лариса обреченно смотрела в пол.

– Ну нет. – Маша энергично обратилась к Равилю. – Ты спроси, пожалуйста, какие сроки у них положены на такое расследование? И звонили ли сюда из консульства России? Или нам самим поехать к консулу, все узнать? Спроси-спроси, и пожестче! А то у них тут бюрократии не меньше, чем у нас, я чувствую!

Равиль, вежливо кивая и улыбаясь, заговорил по-турецки, приложив ладонь к сердцу. Видно было, что «пожестче» – это не для него.

– Вот черт! – Маша решительно встала. – Пошли отсюда, надо ехать в консульство, там хоть чего-то добиться сможем. – Она подняла Ларису, кивнула полицейскому, который невозмутимо сидел за совершенно пустым столом. Равиль, кланяясь, вышел вслед за женщинами. Они протискивались сквозь густую толпу, когда Лариса увидела знакомого старикашку в униформе. Он снова вез длинную гусеницу багажных тележек.

– Вон тот старик, – кивнула она Маше. – Это он видел Аню с двумя мужчинами и линзу от ее очков нашел, я тебе рассказывала.

Маша решительно двинулась к старику. Тот узнал Ларису, заулыбался беззубым ртом, поклонился.

– Здравствуйте, дедушка! – Маша тоже улыбнулась. – Вы помните эту женщину?

Равиль быстро залопотал по-турецки. Старик быстро-быстро закивал, прикладывая правую руку к груди.

– Помнит, конечно, говорит, – перевел Равиль. – Уважаемая госпожа искала девочку с белыми волосами, красивую!

– Спроси, может он описать мужчин, которые были с девочкой: какой рост, как одеты, какие лица у них, может, приметы какие-то! – Маша требовательно подергала Равиля за рукав футболки.

Они наперебой с дедком заговорили по-турецки, старикашка поднимал узловатые пальцы вверх, тряс головой.

– Чего говорит? – Маша снова нетерпеливо затеребила переводчика.

– Говорит: два высоких, в темных костюмах, с галстуками. Девушка в белой блузке, в джинсах, волосы белые, завязаны сзади, очки разбила, а стекло он уже отдал ханым, то есть госпоже…

– А волосы у них какие были, глаза? Может, часы запомнил? Может, они что-то говорили? Шли быстро или медленно? Может, он запомнил марку машины или номер?

Снова последовал быстрый обмен турецкими фразами, и Равиль пожал костлявыми плечами:

– Волосы короткие, цвет он не знает, один был в темных очках, костюмы темные, часы не видел. Ничего не говорили, молчали. Номер машины не знает – большая, черная, блестящая… Старикашка снова что-то залопотал, захихикал, сморщив темное лицо.

– Говорит, шли очень быстро, так что русская ханым долго ругалась – они с ее тележки чемодан сшибли, а там еще ребенок сидел, он очень громко кричал, а второй вез другой чемодан, он тоже на ханым кричал, а она на них…

– Так-так-так, вот с этого момента поподробнее, пожалуйста! – вкрадчиво сказала Маша. – Какая такая ханым, какие дети, рост, возраст, какие чемоданы? Что за тележка была, почему ханым кричала?

Равиль снова заговорил, размахивая тощими руками, старикашка на каждое его слово кивал, прикрывая глаза и широко осклабив беззубый рот. Потом долго отвечал, показывая ладонями, видимо, габариты дамы, рост детей, размер чемоданов…

– Говорит, госпожа была большая, полная, в красном платье, волосы белые, стриженые. Чемоданов и сумок много – три или пять. Мальчик сидел на тележке, лет пяти, в желтой майке и коротких брюках, а второй лет тринадцать, волосы длинные, темные, на голове шляпа, как у американца, джинсы с дырками. Госпожа кричала, маленького стукнула по затылку, а большого нет, он чемодан поднял и дверь держал, чтобы госпожа тележку вывезла. Она и на улице кричала, подходила к машине, в которую эти два мужчины с девушкой сели, стучала в окно, но они не открыли, уехали… Дедушка потом ходил на улицу, тележку забирал. Он видел, что госпожа села в автобус «Тесс-тур», и мальчики тоже сели. Это было утром в субботу. Вот.

– Ай да дедок! Молодец! – Маша достала десять долларов, сунула в сморщенную ладонь. – Вот это информацию нам выдал! Да ты понимаешь, Ларка, у нас свидетели появились! Пошли-ка к «Тесс-тур»!

Около столика с надписью «Тесс-тур» сидели две барышни в фирменных желтых блузках и бейсболках. Они с готовностью встали навстречу:

– Ваши ваучеры, пожалуйста!

– Да нет, девушки, мы не отдыхаюшие, – ласково заулыбалась им Маша. – Точнее, мы уже тут отдыхаем и потерялись с подругой. Вы нам не поможете ее найти?

– А она сегодня прибыла? В каком отеле остановилась? – Девушка постарше с готовностью схватилась за списки приезжавших.

– Да нет, понимаете, мы только сегодня узнали, что она еще в субботу утром прилетела, с двумя детьми, мальчики пяти лет и тринадцати. Нам очень нужно бы ее найти. – Маша улыбалась изо всех сил, на Ларису было больно смотреть, с такой нечеловеческой надеждой она уставилась на барышень.

– Нет, про субботу можно узнать только на фирме, мы в субботу не работали тут, – развела руками старшая. – Вот вам визитка с телефоном. Вы позвоните, скажите фамилию и дату прилета и вам там постараются помочь, скажут, в каком отеле ваша подруга остановилась.

Лариса покачнулась, Маша едва удержала ее за руку.

– Спасибо, девушки, большое спасибо! – Маша и Равиль отвели Ларису в сторону. – Ну ты что, подруга? Чего на ногах не стоишь?

– Нам ее не найти, – глухо сказала Лариса. – Кто будет искать: какая-то подруга, которой мы ни фамилии, ни имени не знаем, бред какой-то…

– Так, спокойно, Маша, я Дубровский! Еще как найдем! – Маша достала сотовый и начала тыкать в кнопки, заглядывая в визитку «Тесстур». – Здравствуйте, это вас беспокоит журналистка из Москвы Зотова Мария. – На этот раз Маша выбрала деловой суховатый тон. – Нет, я тут отдыхаю, спасибо, все чудесно, я с вашей турфирмой не в первый раз дело имею, все очень четко и замечательно организовано. Но у меня возникла проблема. Вы знаете, я сюда прилетела утром в субботу, и моя попутчица из Москвы случайно положила в мой пакет свою косметичку. Знаете, у нас пакеты были одинаковые, из дьюти-фри Шереметьева. Я, к сожалению, замешкалась на оформлении визы, упустила ее. И не знаю, в какой отель ее поселили. Да и косметичку обнаружила только в номере, а там ценные украшения, да, золотые… Вы не могли бы подсказать, в какой отель ее поселили? – Маша выслушала ответ и продолжила: – Да нет, фамилии я, конечно, не знаю, но ее несложно определить. Дама ехала с двумя мальчиками, лет пяти и тринадцати. Да-да, видимо, двухместный с дополнительным спальным местом. Фамилии, скорее всего, должны быть одинаковые. Ведь таких отдыхающих в субботу утром наверняка было не так много… Рейс?

– Какой у тебя был рейс, быстро! – прошептала она Ларисе.

Та замешкалась:

– Да, номер рейса… Сейчас! 611-й из Москвы, прилетели в девять двадцать по местному.

– Рейс 611-й из Москвы, прилет в девять двадцать, – повторила Маша. – Спасибо! Вы очень любезны! Я подожду, конечно!

Маша долго прижимала к уху трубку, от нетерпения постукивая каблуком. Лариса смотрела на нее, как верующий на икону. Равиль с интересом переводил взгляд с одной на другую…

– Да-да? О, спасибо огромное! Как вы говорите? Шеремет Галина? Шеремет Вадим тринадцати лет и Шеремет Станислав пяти лет? Это, наверное, они и есть! Отель «Иллюзия»? Это где? Ближе к Алании? Ага, спасибо вам огромное! Я непременно напишу о вашей любезности! Пока! – Ну, вот так, подруга дорогая! Едем в Аланию? Равиль, спасибо, ты свободен. Пока. Пошли на такси? – И Маша потянула свою команду к остановке такси.

20 августа 2008 года, среда, вечер

Полдня Илья провел за письменным столом, но мысль о неудаче в издательстве все время зудела над ухом противным комариным писком. Наконец он решительно встал из-за стола, захлопнул ноутбук.

В адвокатских кругах все знали: сильной стороной Вагнера было то, что он никогда не сдавался, даже в самой невыигрышной ситуации. Он сам такое впечатление о себе всячески культивировал – клиентам именно эта черта особенно нравилась, хотя порой сдаться в заведомо проигрышной ситуации очень хотелось, как, например, теперь. Надежда на то, что он докопается до сути этого странного дела, была смехотворно крошечной.

Но сейчас ему не оставалось ничего иного, кроме как поехать в школу, которую закончила Аня, – начать с другого конца. Может быть, там появится хоть крупица информации, которая приведет к нужному результату? Илья сам усмехнулся этой наивности, но вниз по лестнице спускался почти бегом.

Номер школы он не знал, но дорогу, кажется, визуально помнил – как-то раз приходилось забирать оттуда Ларису с Аней. И сейчас, проезжая знакомыми улицами, он снова испытал острое чувство утраты…

В прошлом году вот здесь, у дома Ларисы, он по вечерам высаживал ее, сам забирал из салона пакеты с продуктами, шел следом. Однажды в июне она купила охапку свежей сирени у бабульки, сидевшей с цветами у ступенек универсама, он шел за ней в шлейфе влажного пряного запаха, и мелкие лиловые цветочки сыпались ему под ноги…

Он немного поплутал в переулках Пироговки, пока нашел неказистое четырехэтажное здание середины прошлого века. На фасаде школы прилепились дурацкие гипсовые барельефы – портреты классиков литературы. Но легко опознать удалось только Пушкина, по знаменитым бакенбардам. Второй отдаленно смахивал на революционного буревестника Горького, только почему-то с прической полубокс. Двух остальных он так и не идентифицировал – их бороды и прически были не похожи ни на кого из писателей.

Он долго стучал в металлическую дверь, пока ему не открыл подвыпивший мужик в униформе охранника, но в тапочках на босу ногу. Из двери пахнуло свежей краской, мастикой для паркета.

– Вам кого?

– Мне бы кого-нибудь из начальства, если можно.

– Так каникулы же еще! – Мужик длинно, со смаком зевнул. – Завтра приходите, с утра, может, завуч будет. У нас ремонт еще…

– Кто там, Коль? – Из дальнего конца вестибюля подтянулась тетка в халате, с расхристанной прической и тоже, судя по красному лицу, в легком подпитии. Коля плюхнулся в протертое кресло в углу вестибюля, привольно разбросав ноги в тапках. – Вы кто? – Она уперла руки в бока, рукав на локте был драный, но тетку это не смущало.

– Понимаете, я юрист, из Инюрколлегии, мне нужно навести справки про вашу выпуск ницу, Анну Северцеву, – учтиво поклонился Илья.

– Аню? Ну, была у нас такая, так уж закончила, дома ее ищите. – Тетка махнула рукой с нечистыми ногтями.

– К сожалению, они с мамой в отъезде, – еще учтивее кивнул Илья, чуть ли не щелкая каблуками. – А дело между тем не терпит отлагательства. Речь о небольшом зарубежном наследстве…

– Наследстве? – В глазах тетки зажегся интерес. – Анька, что ли, получила?

– Ну да, но, к сожалению, наследодатель в США не указал точный адрес, поэтому мы проверяем всех Анн Северцевых, 1990 года рождения, понимаете. И мне надо выяснить, были ли у нее родственники за рубежом, кто еще есть из родных и так далее. Может быть, кто-то в состоянии дать справку?

– А чего там в наследстве-то? – не сдержалась тетка. – Вы говорите, я завхоз, администратор школы, так что…

– Понимаете, я не имею права… – Илья заговорщицки понизил голос. – Там несколько старинных книг – дореволюционные издания русских классиков – Пушкина, Достоевского… В общем, большая интеллектуальная ценность.

– А-а-а! – Огонь в теткиных глазах угас. – Так вы идите на третий этаж, там Вероника Васильевна, ее бывшая классная, в кабинете литературы сидит. Может, чего скажет. – Тетка развернулась и, приволакивая разношенные шлепанцы, скрылась за дверью с табличкой «Приемная».

Вероника Васильевна была похожа на слегка помятый жизнью колобок – кругленькая, пухленькая и масленая. Морщинистые щечки были щедро раскрашены румянами, пахло от нее какими-то древними духами, как от капельдинерш в консерватории.

– Чем могу служить? – кокетливо повела она глазками, когда Илья представился и вновь изложил «наследственную» туфту.

– Видите ли, нам важно понять, тот ли это человек, а справки навести негде – Анна и ее мать в отъезде. Возможно, вы сможете что-то рассказать – что за девушка, кто ее родные, есть ли близкие люди за рубежом.

– Ну-у, этого я не знаю, кто же о таком рассказывает? – Вероника закатила глазки, металлические и острые, они одни не соответствовали образу колобка и сверлили Илью вполне бдительно. – Аня девочка хорошая, училась, правда, средне, хотя способная и могла бы лучше, но лень, лень-матушка… Литературу знает средне, на троечку, но я, правда, в качестве аванса ей ставила четверки… Но активная девочка, всегда участвовала во внеклассной работе, в жизни школы. С характером, правда, я бы даже сказала, с норовом, хи-хи-хи… Себя в обиду не даст, знаете, эти подростки такие ершистые, да… У нее и мама тоже дама с характером, нечастый гость в школе была, да! Отца нет, насколько я знаю, и не было, так, мать-одиночка ее родительница. Ну и понятно – трудно ребенка одного поднимать, будешь с характером, надо как-то место под солнцем отвоевать… А так… Девочка неконфликтная, много друзей у нее…

Илья едва не поперхнулся, так мастерски учительница вкладывала во внешне безобидный текст увесистую порцию яду – говорила вроде что-то положительное, но подтекст…

– Вот чуть подробнее, если можно! – Илья зацепился за возможность поговорить о друзьях Ани. – Может быть, кто-то из подруг в курсе родственников за рубежом?

– Ну, не знаю… – Вероника сложила пухлые ручки на обширной груди. – Больше всего она дружила с Надей Грибулиной, так, девочка весьма серая, из простых, мать у нее в палатке торгует… Да, еще с Аленой Каравайко, у этой папа владелец автозаправки, солидный мужчина, мама не работает, кажется, домохозяйка, да и зачем ей работать, скажите?

– Не будете ли вы так любезны дать телефоны девушек? – Илья источал мед и сахар, как истый пасечник.

– Ну да, конечно, пожалуйста. – Вероника порылась в каких-то толстых журналах, продиктовала пару телефонных номеров.

– А скажите, извините за любопытство, молодой человек у Анны есть? – Илья смущенно склонил голову. – Просто чтобы понять, какой круг знакомств…

– Ну, так, чтобы любовь там, близкие отношения, я не знаю, кажется, нет… – Вероника заговорщицки зашептала, и глаза ее еще больше замаслились. – Вот с Павликом Седовым они дружили, с Надиром Гусейновым, Аня ему по русскому и по английскому помогала, у мальчика проблемы были, они недавно в Москве… Но мне кажется, секса там не было, хотя… Кто их знает, современных подростков, распущенность, знаете ли, вседозволенность… Мини-юбки эти, пупки голые, мат-перемат… Все возможно, даже то, чего и быть не могло в наше время, – со значением промурлыкала Вероника.

Илью слегка передернуло, столько гадости было в округлых фразах, что он даже вспотел.

– Спасибо вам огромное, Вероника Васильевна, всегда приятно иметь дело с профессионалом, спасибо! – Илья откланялся и пошел к двери.

– Постойте! – В сдобном голосе Вероники появился металл. – Вы бы предъявили все-таки документ какой-нибудь. Так, для порядка. А то и не знаешь, кому секретную информацию выдаешь! – Она жеманно хихикнула, чтобы смягчить резкую фразу.

На такой случай у Ильи было припасено удостоверение адвоката и визитки с несуществующими телефонами. Он раскрыл корочку, поднес ее к глазам Вероники, потом вынул из кожаного футлярчика солидную визитку с золотым обрезом: «Илья Вагнер, адвокат по наследственным делам» – скромно и со вкусом.

Вероника снова заулыбалась и замаслилась, цепко схватила визитку.

– До свидания, Вероника Васильевна! Всего доброго!

– Благодарю вас, и вам всего!

За школьной дверью Илья несколько минут приходил в себя. Бедные дети, с кем им только приходится проводить лучшие годы жизни!

20 августа 2008 года, среда, вечер

До Алании ехали часа два. По дороге таксист завернул в какой-то ангар – видно, авторемонтную мастерскую. Что-то долго и темпераментно рассказывал двум черным, как жуки, мужикам, в сердцах пиная колесо своего автомобиля и шлепая растопыренными пальцами по его крыше.

Маша ерзала за заднем сиденье – переводчика Равиля они высадили по дороге, на повороте на Белек. Понять же что-либо в ломаном английском, на котором разговаривал таксист, было невозможно. Наконец их попросили выйти из машины, усадили на замасленные стулья, который один из «жуков» прикрыл чистой тряпицей, и даже принесли чай в тонких стаканчиках с талией и блюдце с изюмом.

Лариса на все это никак не реагировала, ни возмущенное шипение Маши, ни громкие вопли таксиста не могли вывести ее из сомнамбулического состояния. Маша боялась, что она вот-вот просто ляжет на пыльную землю и закроет глаза.

Наконец машину отремонтировали, и к отелю «Иллюзия» они подъехали уже в настоящих сумерках.

Отель стоял на высокой скале, под ним далеко внизу плескались в море золотые дорожки от яркой иллюминации. Бассейны светились аквамарином, открытые веранды с развешанными электрическими гирляндами были заполнены загорелой расфуфыренной публикой. Похоже, народ ужинал.

– Где ж нам тут искать мадам Шеремет с отпрысками? – озадаченно поскребла затылок Маша.

Тем не менее на ресепшне им сразу сказали номер комнаты госпожи Шеремет – 837. Они поднялись на восьмой этаж, долго безуспешно стучали в дверь.

– Ну что, Лар, пойдем вниз, поищем даму с двумя мальчиками – пяти и тринадцати лет, что ли? – предложила Маша.

– Нет, я никуда не пойду, я тут буду, – обессиленно прошелестела Лариса. Она опустилась на пол, застеленный толстым ковролином, поджала ноги. Маша сама едва не расплакалась от этого зрелища.

– Ну ладно, давай тут посидим, – беспечно сказала она и села рядом.

Сидеть пришлось недолго. Минут через десять от лифта послышался громогласное соло:

– Та сколько ж я тебе говорить буду, паршивец! Не трогай стену! Иди ровно, достал уже меня за день! Завтра будешь весь день сидеть у номере!

Из-за поворота коридора показалась дородная женщина в просторном ярком балахоне, вся густо-красно загорелая, только вокруг глаз были белые круги, что делало ее похожей на запыленного автогонщика ралли Париж – Дакар. Впрочем, глаза в этих белых кругах были жестоко подведены черным.

Перед женщиной, вихляясь и кривясь то на один бок, то на другой, шел пацанчик лет пяти в широких шортах и майке с Микки-Маусом на пузе. За ними на независимом расстоянии – подросток в еще более широких шортах до колен и сетчатой оранжевой безрукавке, сквозь которую просвечивало тощее мальчишечье тело.

– Та стой ты, горе луковое! – Женщина зашуршала в сумочке, подозрительно вглядываясь в скульптурную группу на полу. – Вы чего тут?

– Вы Галина? – Маша шустро поднялась, отряхивая джинсы. – Мы к вам из Белека приехали. Это вот Лариса, а я – Маша.

– Чего надо? – Галина инстинктивно схватилась за меньшого, прикрывая собой второго сына.

– Да нет, вы не пугайтесь, мы на минуту. – Маша старалась улыбаться как можно приветливее. – Понимаете, у моей подруги дочь пропала в аэропорту, а вы ее видели, случайно, так получилось!

– Никого я не видала! Какая еще дочь? В каком аэропорту? – Галина притиснула мальчика к двери, он во все глаза смотрел на странных теток.

– Галина, девочку похитили двое мужчин. – Маша заговорила тише, глядя прямо в глаза шумной тетке. – Вы как раз прилетели только что и выходили из аэропорта, они вам еще чемодан с тележки уронили, помните? Вы не могли их не заметить, вы еще потом к их машине подходили, стучали им в окно, но они не открыли… Помните?

Тень воспоминания пробежала в густо подрисованных глазах. Галина всплеснула руками:

– Так они ще и девчонку украли, те байстрюки! От гады! Ото ж я тогда ще заметила, шо воны какие-то подозрительные. Толканули меня, чуть пацана не сшибли с тележки, и мимо! От паразиты! Так ты говоришь, девчонку, дочку схитили? Ой, мама моя! Горе ж какое! Куда ж воны ее? Ой ты, бедная ты моя! – Она схватила Ларису за руки, затрясла их. – Та вы проходьте, девчата, у номер! Цыть, Стасик!

Галина отпихнула сунувшегося в открытую дверь пацанчика, провела первыми Машу и Ларису. В большом номере тесно стояли три кровати, по дивану и креслам были разбросаны детские вещи, какие-то игрушки, мячи, роликовые коньки…

– Так, сидайте! – Галина сама плюхнулась на неубранную кровать, уперла руки в крутые бока. – По порядку. Я иду, везу тележку, Вадик сзади идет, Стасик на тележке сидит. А эти мимо летят, как истребители. Ну да, два мужика здоровых и девчонка в джинсиках, худенько такэ дите. Так воны меня как шибанут, чемодан на ноги, сумка на пол, Стасик как заорет! А я кричу: «Вы шо, глаза дома забыли, чи шо? Куда прете, биндюжники!» Один так ще зыркнул на меня, аж мороз по коже. И говорит, тихо так, почти не слышно: «Отвянь, сука!» Это меня-то сукой, а? А с виду такой чистенький, побритый, як охвициант. При галстуках обои, в костюмах, як порядочные…

– Так они по-русски говорили, да? – Маша от нетерпения подалась вперед.

– Та конечно по-русски, а как еще? Токо шо без матюгов, а, видать, хотелося ему пульнуть! – Галина возмущенно потрясла увесистым кулаком. – Им шо женщина, шо лошадь, усе едино!

Стасик, немедленно схвативший два пульта – от телевизора и от кондиционера, стал тыкать в кнопки, пользуясь моментом. Но ястребиный глаз Галины усек непорядок. Не прерывая рассказа, она выхватила пульты из рук сына, шлепнула его по рукам:

– От, бисово племя, шо ты усе хватаешь, опять сломать хочешь, шоб мамка деньги трясла свои!

– Галина, а вы, случайно, не запомнили номер машины? – Маша перебила поток красноречия, отчаянно надеясь, что Галина не подведет.

– Ой, ни… Ниякого номера я не глядела даже, так хотелось в рожу садануть этому, который помладше и зыркал на меня! Машина черная, большая, вроде БМВ, что ли… Номер не помню, а кружочек синий такой, со звездочками был… И флажок ще на лобовом стекле был, такой же, как наш, только на боку как бы…

– Как-как? – заволновалась Маша. – Синий квадрат с кружком из желтых звездочек? Знак Евросоюза? И флажок, вы говорите? Как это – на боку?

– Ну как у нас – триколор, только боком как бы, полоски не лежачие, а стоячие, вот так. – Галина мелко порубила воздух ребром ладони.

– Французский? Да? – Маша готова была расцеловать толстую воительницу. – Жаль, что номер вы не запомнили, мы бы их запросто нашли!

– Та не, номер я не помню.

– F 892 WN 75, – вдруг раздался срывающийся мальчишечий голос. Вадик, сидевший все это время в глубоком кресле так, что на виду торчали только острые коленки и красная бейсболка, покрутил головой, проверяя полученный эффект.

Маша всплеснула руками:

– Ну, Вадик, ты даешь!

Лариса сидела молча, глаза ее медленно наполнялись слезами.

– От байстрюк, а не ребенок, шо ж ты молчал все время, а? – заорала Галина, тиская и прижимая к себе старшего сына. – Не, вы поглядите на него, чисто агент национальной опасности, а?

20 августа 2008 года, среда, вечер

Домой Илья вернулся к восьми часам. Принял душ, выпил виски. Звонить было еще не поздно, но он пока не знал, как построить разговор. Весь опыт его общения с подростками исчерпывался беседами с Аней, назвать которые удачными не мог бы и самый законченный оптимист.

Как говорить с этими девчонками, чтобы получить нужную информацию, не спугнуть, не потерять, возможно, последний, хоть и весьма хлипкий источник информации?

Он долго сидел на диване, репетируя предстоящие диалоги, почти как речь на суде… Ничего не получалось. Он не мог представить себе реакцию восемнадцатилетней девушки на вопросы, которые должен был задать. Наконец, решил положиться на интуицию. Ведь недаром он столько лет оттачивал умение улавливать оттенки настроения своих клиентов, прокурорских, судей, да и коллег тоже – еще неизвестно, что сложнее…

– Алло, добрый вечер, можно услышать Надежду? – вкрадчиво произнес он в трубку.

– Это я, а кто это? – Голос на том конце провода был какой-то безжизненный, совсем без модуляций.

– Надя, это хороший знакомый Ларисы Николаевны Северцевой, Аниной мамы… – Илья помолчал, давая девочке возможность переварить информацию. – Меня зовут Илья Эдуардович, можно просто Илья. – Он решил повторить девочке версию с зарубежным завещанием, но несколько модифицированную – мало ли, вдруг ей известно его имя и история его отношений с Ларисой.

– А-а, – протянула Надя, – я знаю, слышала про вас.

– Ну вот! – Илья обрадовался тому, что интуиция его не подвела. – Знаете, тут такая история. Лариса Николаевна с Аней уехали в Турцию отдыхать…

– Я знаю, только Анькин телефон почему-то не отвечает, я ей эсэмэски слала, но они не проходят. А вы не знаете, когда они возвращаются точно?

– Э-э, видимо, в субботу, – легко соврал Илья. – Но возникла одна проблема. Я тоже дозвониться до Ларисы Николаевны и Ани не могу, а тут пришло письмо важное из США – ей кто-то оставил наследство, фамилия мне ничего не говорит. Возможно, дальний родственник или знакомый. Но мне надо срочно выслать туда подтверждение, что это именно та Анна, понимаете? И мне нужна ваша помощь… – Ага, – неуверенно ответила Надя. – А почему вам письмо-то?

– Ну, я же их семейный адвокат по-преж не му, – еще раз легко соврал Илья. – Мне положено…

– А я при чем? – В голосе девочки послышалось недоверие. – Я-то чем могу помочь?

– Ну, может быть, вы когда-нибудь слышали от Ани о родственниках за рубежом, с друзьями часто делятся такой информацией. – Илья судорожно нащупывал поворот в разговоре, который его интересовал. – Может, были какие-то конфликты в семье, из-за которых отношения были потеряны, и так далее… Знаете, смерть нередко примиряет даже непримиримые противоречия.

– Н-нет, я ничего такого не слышала, – угрюмо проговорила Надя. – Ни про каких родственников за рубежом, ни про конфликты.

– Ну, может, у Ани были контакты, о которых даже ее мама не знала? – Илья постарался произнести это небрежно, легко. – Ведь не все надо рассказывать мамам, правда, Надя? А вы можете быть в курсе…

– Какие контакты? – Надя явно насторожилась. – Вы про что сейчас спрашиваете?

– Да вы не смущайтесь! – Илья неуверенно хохотнул. – У девушки вполне могут быть какие-то отношения, о которых маме знать не обязательно, да?

– Я не знаю, про что вы спрашиваете! – Надя ответила так резко, что было понятно: еще одно неосторожное слово – и она бросит трубку.

– Надя, Надя, ну, не сердитесь, – заторопился Илья. – Ну вот у Ани много друзей – вы, Алена, как ее, Каравайко, Павел, еще этот… Надир Гусейнов. Мне Аня про вас всех рассказывала. Но может быть, были среди ее друзей и иностранцы или не иностранцы, но о которых она не рассказывала, и они могли оставить наследство ей, а точные данные ее не указали, только имя, фамилию и год рождения, понимаете? Но может быть, это вовсе не та Аня, а просто однофамилица и сверстница, а мне надо все проверить и подтвердить!

– Ничего не понимаю! – Надя шумно вздохнула. – Вы от меня чего-то хотите, а я никак не пойму. Чтобы я про Анькиных друзей рассказала? Так вы сами их всех назвали.

– И других у нее не было?

– Ну… Не знаю, с Аленой она чаще общалась в последнее время, они поступали вместе, там у них какие-то новые ребята появились, но я их не знаю… Мы же экзамены сдавали в институты, времени совсем не было встречаться. Ребята какие-то кавказцы, мне Анька только по телефону рассказывала, но там какое наследство-то? Они все москвичи, ну или живут в Москве, что ли… Вы у Алены лучше спросите. С Павликом Анька еще на последнем звонке поссорилась, он тогда напился, как дурак… Они даже на экзаменах не общались и на выпускном, я точно знаю, он ходил как собака побитая, а она ни в какую – Анька если обидится, то надолго… А Надир уехал в Баку, там поступал, вот только не знаю, поступил или нет.

– О, спасибо, Надя! – Илья быстро прокручивал у голове полученные сведения – вариантов было по меньшей мере два. – Вы мне очень помогли, я почти уверен, что это какая-то ошибка, с завещанием. Спасибо! И удачи вам!

– Да, ну пожалуйста. – Надя помягчела. – Вы если Аньке дозвонитесь или Ларисе Николаевне, скажите, пусть она мне сама позвонит, как вернется. А то я соскучилась уже.

– Спасибо, непременно! До свидания! – Илья вытер взмокший лоб.

– Пока! – Надя положила трубку.

Илья отдышался несколько минут – разговор с девочкой дался труднее, чем с придирчивым судьей. Он отсеял ненужное, в сухом остатке получалось два варианта: виноватый или обиженный Павлик Седов и неизвестные ребята-кавказцы, новые знакомые. Он покрутил оба варианта так и эдак – получалось что-то малоправдоподобное.

Предположим, у Павлика есть деньги и возможность похитить девочку из аэропорта Анталии. Ну и куда бы он с ней подался? Пять дней скрываться в чужой стране? И сама Аня, если она была им обижена, пошла бы с Павликом от матери куда-то? Получалась полная ерунда.

Теперь мифические ребята-кавказцы. Во-первых, какого возраста? Во-вторых, сколько их? В-третьих, с чего бы это вдруг им похищать Аню в Турции? Если бы так надо было похитить, чего они ждали, в Москве это можно сделать не менее, если не более успешно. Тоже бред какой-то. Нет, тут просто недостает информации. Придется звонить Алене, она, возможно, дополнит картинку, и все встанет на свои места.

Он набрал второй номер. Долго слушал длинные гудки. Потом включился смешливый девичий голос: «Здравствуйте! К сожалению, сейчас никто-никто не может вам ответить. Оставьте сообщение или перезвоните позже. Адье!»

20 августа 2008 года, среда, вечер

Ноги отекли и болели так, что Ане хотелось снять кроссовки и опустить ступни в один из попадавшихся на пути фонтанов. Страшно хотелось есть. За весь день она съела только какую-то сладкую булочку. И то потому, что наугад ткнула пальцем в стеклянную витрину с крутящимися подносами, зайдя в одно из открытых кафе. Булочка и чашка вкусного кофе обошлись ей почти в семь евро, денег осталось всего ничего, к тому же она не знала, что делать с долларовой пятеркой – надо было менять на евро, а кто бы ей поменял? Без паспорта соваться в обменные пункты, которые несколько раз попадались ей на пути, было бессмысленно.

Несколько раз за день она слышала на улицах русскую речь, но подойти так и не решилась – помнила дамочку, которая обозвала ее, как это… «попрошайкой-нищебродкой». Видок у нее и впрямь был тот еще – волосы растрепаны, губы потрескались, глаза голодные. Вдруг и эти примут ее за наркоманку, да еще сдадут в полицию?

Впрочем, она и сама уже была готова сдаться в полицию, но ни одного полицейского, как их там – ажана? – за весь день не увидела.

«Мне надо в посольство, – твердила она сама себе, – но вот как его найти? Может, спросить, но у кого?» Фразу на английском языке она сконструировала: «Don’t you know, where is the Russian ambassy?» Но вот кого спросить, так и не решила. Тем более что английскую речь на улицах еще ни разу не слышала.

Начинало темнеть. Аня шла вдоль высокой красивой решетки, за которой раскинулся парк с высокими старинными деревьями. Очень хотелось есть, пить и, что было самым ужасным, давно и страшно хотелось в туалет.

В заборе попалась калитка, она вошла, прошла метров двести, зашла в какие-то колючие кусты, присела и, глотая слезы, пописала прямо на землю.

Натянув джинсы – они за день стали велики и едва держались на попе, – пошла дальше. Увидела небольшую мраморную беседку, обсаженную декоративными кустами. Она устала так сильно, что почти не чувствовала страха – надо было как-то устраиваться на ночь. Внутри беседки было сумрачно и тихо, по кругу шла широкая мраморная скамья, на полу лежали сухие листья и какой-то мусор.

Аня села, потом прилегла на холодную скамью. Достала из сумки курточку, укрылась, сумку положила под голову, немного повозилась на скользком мраморе. Ей казалось, она сейчас же уснет. Но под воспаленными веками чертились какие-то молнии и зигзаги, першило горло.

Где сейчас мама? Жива ли она? Что им надо было, этим страшным дядькам? И кто эта худая горбоносая женщина, что сверкала у ее постели своими бриллиантами?

Аня зажмурилась покрепче и стала вспоминать свою комнату, мягкие игрушки, сидевшие в рядок на диванчике, книжки на стеллаже. Вспомнила, как мама не раз ругала ее за беспорядок, разбросанные вещи, как она сама сердилась на мать за эти нотации. «Господи, мамочка, хоть бы ты меня сейчас отругала, я бы только улыбалась и сразу бы все прибрала, не стала бы огрызаться».

Маму Аня любила, хотя порой и стеснялась эту любовь выразить, особенно при посторонних. Мама, конечно, была безнадежно старомодна, слишком правильная, слишком аккуратная. Она слишком много работала, и Аня часто ревновала мать к этим ее редакционным заботам, конфликтам, авторам, о которых она только и рассказывала…

Сколько раз бывало, когда Ане срочно нужно было в чем-то разобраться, то ли с трудным примером, то ли в отношениях с подружками, и она подходила к матери. Когда Аня была маленькой мама всегда внимательно выслушивала, подсказывала, решала задачки или мирила с подружками, жалела, если ее обижали. Но все чаще и чаще для разговора ее надо было отрывать от работы. Рассеянно подняв глаза от очередной рукописи, она смотрела отсутствующим взглядом и переспрашивала: «Что, доча, извини, я не расслышала?»

Аня обижалась, уходила к себе, ложилась лицом к стенке. Мать тихонько входила следом, садилась рядом, клала теплую руку на плечо: «Ты же знаешь, доченька, работы много, сроки жесткие, я не успеваю, пойми…» Аня не понимала, дергала плечом, еще глубже зарывалась носом в любимого мягкого мишку.

Потом толстые растрепанные рукописи сменили флешки, и мать до поздней ночи сидела у компьютера. Аня выросла, все реже подходила к матери со своими проблемами. Да к тому же появился этот Илья…

Матери и прежде звонили мужчины. Но эти были понятные – авторы, писатели, мать и сама отзывалась о них как о взрослых детях – нелепых, смешных и любимых. Илья был другой, Аня это сразу поняла. По телефону он говорил четко, ясно и, что особенно возмущало Аню, так, словно имел на мать какие-то права. «Передайте, пожалуйста, Ларисе, что я жду ее звонка в девятнадцать часов!» Вот еще тоже мне, в девятнадцать часов! А в двадцать часов что, уже не ждешь?

Мать изменилась. В ней появилось что-то воздушное, легкое, глаза сияли. Она стала одеваться по-другому, купила себе несколько модных тряпок, как-то по-новому стала причесываться, выпуская легкие пряди на висках и шее. Все это Аню не то чтобы возмущало, но как-то… пугало. Она привыкла, что мама домашняя, замотанная работой, что ее, Анины, интересы всегда на первом месте. Эту новую маму Аня не узнавала, особенно когда она возвращалась домой поздно, – от нее и пахло по-другому, чужим, и лицо было какое-то… чужое.

А потом, в один светлый весенний вечер полтора года назад, случилось страшное. Мама вошла в ее комнату, постояла у двери. Аня с неохотой оторвалась от ноутбука:

– Ну чего, ма? – На форуме в разгаре было обсуждение нового парня Ленки Куриленко, который был до ужаса похож на Диму Билана, только посветлее.

– Аня… Как ты посмотришь, если Илья переедет к нам? – Мать непривычно конфузилась, сцепила пальцы.

– Пере-едет? Это как это? – Аня даже выпрямилась, спустила ноги с дивана. – Вы что, женитесь?

– Ну, нет… Просто поживем вместе, а там видно будет. – Мать подошла к окну, стала поправлять скомканную занавеску.

– И что, он будет тут все время? – Аня не верила своим ушам. – И ночью, и утром, и днем?

– Ну, днем он на работе… А так да, будет здесь. Ань, он же прекрасно к тебе относится. – На фоне светлого окна силуэт матери выглядел как вырезанный из черной бумаги, только глаза блестели.

– Ну, как хотите… – Аня независимо вздернула подбородок. – Меня ты все равно спрашиваешь просто так, для приличия. Вы же уже все решили сами.

– Ну зачем ты так? Я, наоборот, хочу, чтобы вы подружились… – Мать подошла к дивану, села. – Аня, я его очень люблю и тебя очень люблю. И хочу, чтобы два моих любимых человека тоже любили друг друга…

– С чего это я его любить должна, мам? – Аня старалась сдержать слезы. – Он чужой дядька и будет всегда чужой. А ты… тебе уже столько лет, зачем он тебе? Мы так хорошо жили вдвоем… Пока его не было.

– Ань, ты сейчас говоришь очень жестокие вещи. – Мать помедлила. – Конечно, повзрослеешь – все поймешь, но сейчас, прошу тебя, просто прими его ради меня.

– Да пусть живет, мне-то что! Сама же потом пожалеешь. – Аня отвернулась.

– Спасибо, дочь.

Мать тяжело поднялась и тихо вышла.

Аня подтянула колени к подбородку, левый бок ужасно замерз на мраморе. Она встала, пошевелила ногой мусор, откопала пару газет, постелила их на скамью, снова легла.

В кустах вокруг беседки шла какая-то своя жизнь – что-то шуршало, скрипело, шелестело. Вот, подумала Аня, они тут все дома, а я скитаюсь, как бомж какой. Как бы сейчас славно оказаться дома, рядом с мамой, да уж пусть его, и с Ильей.

Он вообще-то ничего, модный, и тачка в него классная, только зануда страшный. Чего мать в нем нашла? Она вспомнила, как по утрам вставала и шла в пижаме и розовых мохнатых шлепанцах на кухню, а Илья, в чистой рубашке, при галстуке, причесанный волосок к волоску, сидел с ноутбуком и пил свой утренний кофе. Он ведь никогда не завтракал, пижон, только чашку крепкого кофе выпивал, целовал мать в щеку и отбывал в свою контору. И всегда вставал, когда на кухню входила мать или она, Аня. Чудак такой!

При нем Ане приходилось следить за своим языком. Мать тоже, конечно, ругалась, когда с ее языка срывались привычные словечки, но как-то весело, необидно.

– Ма, ну так все разговаривают, чего ты? – отбивалась Аня.

– Ну да, – смеялась мать, – мы матом не ругаемся, мы на нем разговариваем? Так вы хоть бы со смыслом грубо-экспрессивную лексику употребляли, а то уж больно уныло – мля да мля, никакого полета мысли!

Илья же, в первый раз услышав от Ани что-то нецензурное, воззрился на нее, как на какого-то гада ползучего или на противную жабу.

– Что ты сказала, Анна? – холодно произнес он. – Я такого даже в следственных изоляторах от женщин не слышу. А уж там публика не чета вам, девицам, – рецидивистки, убийцы, барыги.

– Чего? – Аня залилась краской так, что стало жарко глазам.

– Ничего, я просил бы тебя больше в моем присутствии не произносить ничего подобного. Это только кажется, что слова – всего лишь слова. На самом деле они формируют мозги. Ты же не хочешь, чтобы у тебя в голове копилась всякая грязь?

Аня ушла в свою комнату, хлопнула дверью, за ней передразнила мимику и выражение лица Ильи: «Лишь только слова… Они формируют твои сушеные мозги, зануда!»

Но на самом деле она и не заметила, как материться перестала совсем. И мат из уст сверстников, особенно мальчишек, стало слушать как-то противно. Когда на последнем звонке Пашка напился и нудил у нее на плече: «Ань, ну как я, бля, буду без тебя, я ж тебя люблю, бля, никому не отдам!», она взвилась. «Ты хоть в любви без матерщины признаться можешь, урод?» – «Ты чего, Ань, я же не матерился, – протрезвел Седов, – я ж за тебя…» – «Ну да, мы матом не ругаемся, мы на нем разговариваем, тьфу!» – Ане самой стало противно, что она повторила мамину присказку, и она ушла к девчонкам, не дослушав пьяный бред Павлушки.

Где ты сейчас, Пашка? Где Надюшка? Алена, та, известно, с мамой во Францию укатила, на Ривьеру. Во Францию? Аня быстро села. «Так, выходит, она где-то здесь, Алена-то? Ведь я же во Франции! Боже, далеко ли от Парижа до этой самой Ривьеры? Чего же я не взяла поточнее адрес-то?» Сон совсем пропал.

Аня еще долго вертелась на холодной скамье, придумывая планы, один фантастичнее другого, как ей найти эту самую Ривьеру и Алену на ней. А уж она-то и ее мама Ирина Владиславовна обязательно помогут, заберут ее домой и маму помогут найти! Она не заметила, как уснула, обхватив мерзнущие плечи руками.

20 августа 2008 года, среда, вечер

В свой номер Лариса и Маша вернулись из «Иллюзии» к ночи. Лариса без сил упала на широкую кровать, но у Маши энергии только прибавилось. Она быстро приняла душ, схватила сотовый и, усевшись на второй кровати по-турецки, нажала кнопку. Родной хрипловатый голос возник рядом, словно она никуда и не улетала.

– Андреас Берг, битте!

– Андрюш, я тебя не разбудила? – Маша даже заулыбалась, представив заспанное и какоето детское выражение лица мужа.

– Нет-нет, Мария, я ждал тебья!

– Ну вот и я! Ты не волнуйся, я в Турции, утром пришлось вылететь, уже после того, как мы с тобой разговаривали.

– В Турции? У тебья срочная работа? Ты не говорила, что будет…

– Да нет, не работа. – Маша постаралась объяснить все быстрее и проще. – Ты помнишь Ларису, мою подругу?

– Ларису? А, да, конечно, Ларису! Пирожки с капустой, о-о! Как она поживает? И как ее дочка, как это, Аньечка? – Многие воспоминания о России у Андреаса были связаны с кулинарными впечатлениями, хотя он вовсе не был обжорой, но любил вкусно покушать.

– Анечка пропала, тут, в Турции, – приглушила голос Маша. – Они с Ларисой поехали отдыхать, и ее в аэропорту похитили, понимаешь? Нужна твоя помощь.

– О-о, какой неприятный случай! Что я дольжен делать, Мария? – Вот за эту постоянную готовность действовать немедленно, не рассусоливая и не задавая дурацких вопросов, Маша любила мужа больше всего – ей уже не раз приходилось убеждаться в этом его истинно мужском качестве.

– Золото ты мое! Вот мы установили, что из аэропорта ее увезли на автомобиле с французскими номерами. У тебя есть надежные контакты во Франции? Кто-то, кто может выйти на полицию и проверить номер? Журналисты, люди в министерстве иностранных дел?

– Во Франции? – Андреас думал ровно пять секунд. – О, да, Мария, конечно! Вернер Кройх, он работает в парижском бюро «Алльгемайне цайтунг», в прошлом он криминальный репортер, у него должны быть связи в полиции, я думаю.

– Супер! – Маша достала блокнот. – Запиши номер: F 892 WN 75. Повтори! Андрюшечка, миленький, позвони прямо сейчас, а?

– Сейчас? Это не очень удобно, уже двадцать три часа… – Андреас колебался, с этими его европейскими привычками к порядку и приличию Маша не боролась, напротив, уважала их, но сегодня был особый случай.

– Андрюш, речь о жизни девочки, понимаешь! Каждая минута дорога, – проговорила она прямо в трубку, прикрыв ее ладонью. – Ну, извинись, скажи, что это жена у тебя такая настырная, пожалуйста!

– Да-да, конечно, Мария, я сейчас позвоню и затем сообщу тебе результат… – Он замолчал.

– Ну, пока! – Маша улыбнулась, уже зная, что последует дальше.

– Но ты еще не сказала… – Андреас тоже явно улыбался.

– Ужасно-ужасно люблю! – Маша захохотала бы в голос, если бы не Лариса. – Целую сто тысяч раз!

– И я тебья ужасно! – Андреас облегченно выдохнул. – И целую миллион раз! Пока!

Маша отключилась, прижала трубку к груди. Они были женаты уже третий год, но ее все еще умиляла постоянная потребность мужа в выражении собственных чувств и подтверждении ее отношения к нему. Она вспомнила начало их романа, как он встал на колени перед обшарпанным зданием гостиницы на далеком острове Итуруп и просил ее руки, а на крыльцо вышла управляющая, толстая тетка, и, выпучив глаза, наблюдала диковинную сцену… Прошло почти пять лет, а Андреас нисколько не изменился, вполне мог встать на колени посреди улицы и сегодня…

Маша слезла с кровати, подошла к Ларисе. Та лежала, не изменив позы, как упала. Глаза были закрыты, но Маша чувствовала, что подруга не спит.

– Ларочка, тебе помочь раздеться? – тихо спросила она.

– Н-нет, я сейчас встану, полежу немного и встану, – прошелестела Лариса. – Какая ты молодец, что приехала, спасибо…

– Да зачем, ты лежи, только неудобно в одежде. – Маша старалась говорить буднично, так, словно ничего не случилось, – по опыту она знала, что это в беде успокаивает лучше, чем сочувственный тон и уговоры.

– Маш, я так рада за тебя… И Андреаса. – Лариса помолчала. – Ты знаешь, так приятно на вас смотреть, вы какие-то… подходите друг другу очень. Как будто всю жизнь вместе. Я давно тебе хотела сказать, но случая не было. Когда вас видишь, как-то на душе спокойнее.

– А у тебя с… Ильей, ты прости, я же подробностей не знаю. – Маша была рада, что Лариса смогла хоть на минуту отвлечься от своих невеселых мыслей. – Так все и закончилось? Или…

– Ничего не или, – вздохнула Лариса. – Все! И ты знаешь, я думаю, все это с Аней – это мне наказание. За то, что думала о себе, а не о ней. Захотела счастья на старости лет…

– Да ты что! – Маша чуть не поперхнулась. – Ты с ума сошла? Какое наказание? Какая старость? Ты что такое несешь, подруга моя дорогая?!

– Да такое… – Лариса села, поправила растрепавшиеся волосы. – Я же знала, что Аня его не принимает, но настояла, думала: привыкнет, полюбит его, он же… А в результате только испортила отношения с дочерью.

– Ну как испортила? – Маша подсела ближе, обняла Ларису за плечи. – Ты же сама с ним рассталась, как я понимаю? Аня небось рада была?

– Не знаю… Рада не рада, только от меня она отдалилась за этот год, что Илья жил у нас. Очень отдалилась. Вот я все думаю, думаю… Чем она жила весь этот год, о чем думала, с кем встречалась – и, понимаешь, ничего не могу вспомнить! Наверное, я вообще про нее мало знаю! Или вообще ничего! Она уже совсем взрослая, а я с ней все как с маленькой… – Лариса повернулась к Маше, по лицу ее текли слезы. – Уроки сделала? К зачету готова? Мама, у меня кроссовки порвались… И все! О чем мы с ней говорили за тот год? Ничего не помню, собой была занята, понимаешь? А ведь она росла, у нее такой год был тяжелый, какие-то свои дела, отношения… Какая я мать?

– Ну ты только себя-то не казни! – Маша потрясла подругу за плечи. – Если ты плохая мать, то я не знаю… Ты все эти годы только ей и занималась, себя не помнила. Что же плохого в том, что ты захотела быть счастливой? Ей бы радоваться за мать!

– Да что же ей радоваться, когда матери не до нее стало? – Лариса утерла щеки ладонью, всхлипнула. – Я и ему жизнь искалечила, и дочь потеряла. А ты говоришь – счастье!

– Так, прекрати реветь сейчас же! – Маша вскочила, широкими шагами стала ходить по просторному номеру от окна к двери. – Ты сейчас наговоришь! Да, у Ани трудный возраст, в это время все мы эгоистами были, думали только о себе – это нормально! Но ее ты воспитывала, ты, понимаешь, а уж тебя-то эгоисткой назвать язык не повернется. Вот увидишь, Аня вернется, все будет по-другому, она все поймет, и тебя поймет, и Илью… Тебе всего тридцать девять – еще вся жизнь впереди, а она повзрослеет, научится думать не только о себе!

– Вернется? Ты думаешь, она вернется? – Лариса смотрела с такой мольбой, что Маше стало не по себе.

– Ну конечно! – Она постаралась вложить в свои слова всю уверенность, на которую была способна. – Даже не сомневайся! Еще будем смеяться, вспоминая эту историю…

21 августа 2008 года, четверг, утро

Илья встал по привычке рано, размялся на тренажере, принял душ. Вчерашний день оставил неприятный осадок своей безрезультатностью. Получилось, что два пункта его замечательного плана дали осечку: ни в издательстве, ни со школьной по дружкой Ани он не выяснил ничего существенного.

Выпив кофе и просмотрев новости в Интернете, он еще раз раскрыл блокнот. Так, получается, сегодня можно попытаться дозвониться до второй подруги, как ее, Алены? И если там не удастся узнать ничего существенного, заехать в университет, куда поступила Аня. Какой же факультет? А, да, журналистики, это на Моховой. Может быть, там что-нибудь получится? Кроме того, сегодня две важные встречи с клиентами по арбитражным делам, а он еще не готов. Илья быстро собрался и через час уже сидел в офисе, углубившись в документы.

Несколько раз он набирал номер Алены, но все тот же задорный девичий голосок предлагал оставить сообщение…

Встреча со вторым клиентом закончилась в шестнадцать часов, и он решил доехать до университета на метро – в это время соваться в центр на машине было смерти подобно. От «Охотного Ряда» с удовольствием прогулялся до факультета журналистики знакомой дорогой – когда-то он бегал в здание рядом, на свой юрфак.

Теперь здесь многое изменилось, слева торчал нелепой глыбой купол торгового центра, загораживая вид на Кремлевскую стену. Впереди стояло какое-то неживое новое здание Манежа… Да ладно, ты придираешься, сказал он сам себе. Раньше было пусто и грязно, сейчас стало богато и тоже грязно, но это же нормально, когда город меняется, значит, живет.

Но душа все равно тосковала по былому простору Манежной площади, по которой они любили с друзьями слоняться в дни всенародных праздников, когда движение по проспекту Маркса перекрывали… А как здорово было в Александровском саду, когда весной они проводили тут субботник, а потом всей гурьбой заваливались в стекляшку у Ленинской библиотеки, собирали по карманам мелочь на пиво…

На факультет его пустили с трудом – надо же, и здесь понаставили охрану, здоровенных хамоватых ребят в униформе. Такое впечатление, что половина мужского населения страны не работает, а охраняет все подряд. Как будто от этого краж и прочих преступлений стало меньше! Уж он-то точно знал, что не стало…

На втором этаже в учебной части сидели две немолодые тетушки, с удивлением воззрившиеся на пришельца. Он и для них приготовил подходящую байку.

– Добрый вечер! Прошу прощения за беспокойство, я по поручению родителей одной из ваших абитуриенток, Анны Северцевой. – Илья заранее заготовил визитку, сунул ее под нос ближайшей к нему тетушки.

Но она только махнула рукой в сторону напарницы:

– Абитуриенты этого года у Нинель Петровны!

– Слушаю! – довольно неприветливо встретила его Нинель Петровна.

– Понимаете, тут такая история… Анна с родителями в отъезде, но меня попросила выполнить важное поручение. Она на последнем экзамене взяла ноутбук у одного из мальчиков, который с ней поступал, и не успела вернуть. Вот, поручила мне сделать это. – Для наглядности он вытащил из портфеля свой собственный ноутбук и потряс им над столом Нинель. – А я, как на грех, потерял бумажку с номером телефона и фамилией мальчика, такая неприятность. Помню только, что фамилия какая-то кавказская…Вы мне не поможете отыскать? Я буду крайне признателен, а то мальчик, наверное, волнуется…

– Кавказская? – Нинель сурово взглянула на него из-под очков. – А поточнее нельзя? Может, на какую букву хотя бы? У нас их поступило больше двухсот человек, что же, всех перебирать? У нас рабочий день заканчивается.

– Ну, если вы позволите, я бы сам выписал кавказские фамилии и телефоны, а вас бы не стал затруднять… – Илья расточал улыбки обеим теткам.

– Не положено! – отрезала Нинель.

– Я понимаю, – смиренно сказал Илья. – Но я бы с удовольствием оплатил ваши услуги, если это было бы возможно, конечно.

– Мы платных справок не даем, – заметно смягчилась Нинель. – Ну уж ладно…

Она пощелкала клавишами допотопного компьютера, вывела на экран список счастливчиков, поступивших в этом году.

– Так, Алешин, Артемьева, Асратян – армянин ваш мальчик или нет? А, это Гаянэ, это девочка, так, Ашкенази, Бабичева, Барченко…

Кавказскими оказалось аж двенадцать фамилий, но семь из них принадлежали девочкам, их Илья решил не записывать – пяти ему вполне хватило бы, если бы искомый «мальчик» оказался среди них. Записав телефоны и незаметно сунув зардевшейся Нинель сто долларов, он раскланялся и вышел из пропахшего табаком и пылью здания журфака. Если и этот билет окажется пустым, он сложит лапки и успокоится…

21 августа 2008 года, четверг, утро

Маша открыла глаза рано, но, как она и думала, Лариса не спала – то ли уже проснулась, то ли так и не засыпала.

– Доброе утро! – Маша встала, энергично потянулась. – Знаешь что, Ларис, нам все-таки надо в консульство поехать, рассказать про машину. Может, они по своим каналам узнают, где она сейчас. Только пойдем позавтракаем, а то есть хочется страшно.

– Ты думаешь? – с надеждой посмотрела на нее Лариса. Лицо у нее осунулось, под глазами залегли серые тени. – Я есть не хочу, но если ты…

– Что значит – не хочу? Надо! – Маша пошла в ванную, раздумывая, что бы еще такое сказать Ларисе, чтобы она собралась, не раскисла окончательно. В ванной ее и застал звонок мужа.

– Мария? – В деятельном тоне уже не было ни капли сна. – Здесь я, Андреас! С добрым утром!

– Привет, дорогой, ну, что удалось выяснить? – Маша знала, что ее просьбу муж выполнил не на сто, а на все двести процентов.

– Вернер, конечно, не был очень рад моему ночному звонку, – пошутил Андреас. – Но сегодня утром сообщил мне, что автомобиль с такими номерами был похищен – как это? – да, угнан два года назад в Париже. И до сих пор не найден.

– Вот как… – Маша села на край ванны. – Значит, эта ниточка оборвана? А он не сказал, кому автомобиль принадлежал?

– Да-да, Мария, конечно. – Андреас зашелестел бумагой. – Вот, это торговая фирма «Пино нуар», занимается поставками вина в страны Восточной Европы… Владелец фирмы заявил, что автомобиль был угнан от офиса ночью, никто не пострадал. Вот.

– Спасибо тебе, дорогой, ты все сделал как надо, – разочарованно проговорила Маша. – Мы сейчас поедем в российское консульство в Анталии, попробуем там выяснить, не регистрировали ли его на границах Турции… Хотя бы понять, куда они девочку везли.

– Мария, если я могу еще что-то делать для тебья… для Ларисы, скажи, пожалуйста. Я купил билет на Москву на 2 сентября. – Он помолчал. – Ты будешь дома в этот день?

– Не знаю, Андрюшечка, милый, ты же понимаешь, что Ларису одну нельзя оставить, а как повернутся дела, я не знаю…

– Да-да, – грустно согласился с ней Андреас. – Но я прилечу все равно. Может быть, мне лучше прилететь в Анталию?

– Н-нет, не стоит. – Маше самой было невесело произносить эти слова. Но она на секунду представила, что Андреас будет тут, и ей придется делить свое внимание между ним и Ларисой, – нет, это будет сложно, да и ни к чему. Все равно они очень скоро увидятся. – Ты занимайся своими делами, тебе ведь еще оборудование для представительства везти, растаможивать, а это такая головная боль… Я скоро, правда! Не грусти!

– Хорошо, я не буду грустить, Мария, – согласился Андреас, но голос его совсем упал. – Я позвоню вечером, да?

– Конечно, звони, дорогой!

…Когда Маша вышла из ванной, Лариса сидела на своей кровати все в той же позе. Маша покачала головой, потормошила подругу: вставай, одевайся! Та послушно, как робот, оделась, провела по волосам щеткой…

В консульство они приехали к десяти часам. На счастье, консул был на месте. Их провели в просторный светлый кабинет с портретом президента Медведева на стене. Под портретом сидел чернявый худой мужчина с темными усами и такой же формы темными бровями. Казалось, его лицо специально расчерчено на три части этими темными полосками.

– Меня зовут Хулькар Юсупович Каримов. Я в курсе вашей беды, – обратился он к Ларисе, без труда определив в ней пострадавшую сторону. – Мы делаем все, что возможно, поверьте. Сотрудничаем с турецкими властями и полицией по вашему делу, но пока… А вы, простите… – обратился он к Маше.

– Зотова Мария, журналист. – Она достала визитку, положила на стол перед Каримовым. – Я близкая подруга Ларисы, вот прилетела поддержать ее. У нас есть важная информация.

Маша коротко изложила все, что им удалось узнать от Галины Шеремет. Последние сведения, полученные утром от Андреаса, она решила не передавать – ситуацию это не улучшит, а рвения в поисках машины может и поубавить. К тому же ей не хотелось рассказывать об угнанной машине при Ларисе.

– Интересно-интересно! – Консул живо переводил взгляд с Маши на Ларису. – Значит, полиция не смогла номер установить, а вам сразу удалось?

В его тоне Маше послышалось недоверие. Она в ответ улыбнулась:

– Вы знаете, полиция нередко не разговаривает с людьми, не заслуживающими, по ее мнению, внимания, – обслугой, случайными прохожими… А журналистам все интересно. Поэтому наша информация иногда бывает более полной.

– Хорошо, я немедленно передам вашу информацию в полицейское управление. – Консул записал номер в ежедневник. – Если автомобиль на территории Турции, его найдут, не сомневайтесь. Еще проблемы, просьбы есть?

– У Ларисы завтра заканчивается ваучер, но мы, конечно, хотели бы дождаться результатов поиска… – Маша искоса посмотрела на подругу. Та безо всяких эмоций тупо смотрела в одну точку на ковре. – Как вы думаете, нам лучше продлить ваучер или переселиться в отель здесь, в Анталии?

– Если с точки зрения средств, лучше всего снять частные апартаменты, будет намного дешевле. – Консул порылся в толстой визитнице, выудил из пластикового кармашка кусочек картона. – Вот вам телефон агентства, там могут подыскать недорогой и удобный вариант. И держите меня в курсе, если измените адрес и телефоны.

Маша поблагодарила, потянула Ларису за рукав:

– На моей карточке номер сотового, вы тоже, пожалуйста, звоните, если будут новости.

– Да-да, конечно! – Консул учтиво встал, провожая дам.

Она вышли на жаркое солнце. Пальмы на аллее сухо шелестели веерными листьями.

– Они ее никогда не найдут, – вдруг тихо сказала Лариса. – Никогда… Для них же это просто одно из обычных происшествий, а не конец жизни…

И впервые Маша не знала, что отвечать.

21 августа 2008 года, четверг, утро

Ане снился пылесос. Она держала в руке толстую трубу и водила щеткой по зеленой траве. Мама стояла рядом и хохотала, показывая пальцем на деньги, разбросанные повсюду: бумажки пылесос затягивал, а монеты блестели сквозь траву и не давались. Аня пыталась раздвинуть траву щеткой, а над ухом кто-то гортанно и непонятно кричал не по-русски.

Она вздрогнула и проснулась. Тело затекло на жестком, руки свело, и она не сразу сообразила, где находится. В сумраке от нависших ветвей разглядела круглые колонны, скамью, мусор на полу. Завывающий звук пылесоса раздавался совсем рядом, его силился перекричать мужской голос.

Аня вскочила, раздвинула густые ветки кустарника, которым была обсажена беседка. По дорожке, усыпанной битым кирпичом, передвигались два темнокожих человека – один поменьше, второй побольше. На них были надеты яркие желтые жилеты с ослепительно горящими от утреннего солнца светоотражающими полосами.

Маленький нес за спиной что-то вроде ранца, а длинную трубу от него держал в руках. Ранец завывал дурным голосом, струей воздуха из трубы коротышка сметал с дорожки листья и мелкий мусор. Длинный вез тележку, на которой было наворочено множество разных приспособлений из яркого пластика и висел большой синий мешок. Наклоняясь к маленькому, он старательно что-то кричал тому в ухо. На каком языке, Аня не поняла.

Вот чудик, разве можно эту трубу переорать, когда он сам себя не слышит. Аня попыталась засмеяться, но ничего не получилось. Горло немилосердно драло, левый бок отмерз так, что она его почти не чувствовала.

Комичный дуэт направлялся прямо к ее убежищу, и, когда Аня это сообразила, сон мгновенно пропал. Она схватила сумку и перелезла через невысокий парапет беседки в ту сторону, где кусты были гуще. Левая нога плохо слушалась, и Аня присела в кустах, пытаясь растереть ее такими же ледяными пальцами.

Маленький уборщик вошел в беседку, недолго повыл там своим «наоборотным пылесосом», выметая мусор наружу. Потом отключил его – настала такая тишина, что зазвенело в ушах. Впрочем, уборщики тут же заболтали на каком-то странном языке, собирая выметенный мусор в мешок. Аня подглядывала за ними, отчаянно надеясь, что ее не увидят. Наконец они ушли. Вдали снова завыл агрегат коротышки.

Аня посидела в кустах еще немного, потом вылезла, разогнулась с трудом. Все тело болело, страшно хотелось есть. Аня бесцельно побрела к забору, вспоминая, где вчера обнаружила калитку.

Что же делать? Вчерашнее отчаяние снова навалилось на нее кирпичной стеной. Голова кружилась, бедро под повязкой дергало – наверное, ранка воспалилась. Она шла и шла вперед, боясь остановиться. Потому что тогда оставалось только лечь на тротуар и плакать – что делать еще, она не знала.

Народу на улицах было немного, редкие прохожие смотрели на нее удивленно. Ане казалось, что все они как-то колышутся и извиваются, как доброе привидение Каспер в мультике. Она шла, не разбирая дороги, улицы становились какими-то грязными, серыми. Дома вокруг стали совсем похожими на обшарпанные здания в Иванове, где она раньше гостила летом у бабушки. Улица шла вверх и вверх, народу на ней прибавилось, многие были с детьми. Наконец на другой стороне улицы она увидела большую толпу, которая, колыхаясь, как желе, медленно двигалась куда-то вперед и вверх.

Аня подняла голову.

Над купами деревьев высился белый-белый храм – на солнце его стены искрились, как будто были сделаны из рафинада. Такой странный сахар неровными кусками бабушка обожала колоть маленькими железными щипчиками. Однажды Аня без спросу схватила эти щипчики, чтобы отколоть себе кусочек твердого и очень сладкого сахара. И больно-пребольно защемила кривыми рычажками нежную кожу между большим и указательным пальцами… Бабушка ее потом необидно ругала и жалела одновременно, а потом дала большой кусок рафинада просто так, без чая…

Голова кружилась, из толпы вдруг вылез странный красный вагончик и полез в гору. Аня засмеялась – вагончик был совсем карликовый, сквозь стеклянные стены виднелись улыбающиеся лица. Толпа остановилась. Сбоку подошли какие-то ребята с рюкзаками, постояли, галдя, кажется, по-немецки. Потом один из них, блондин в белых шортах, махнул рукой, и все они пошли вокруг толпы влево. Проходя мимо Ани, один из них, чернявый и маленький, с тремя разными фотокамерами на груди, что-то весело сказал ей и показал пальцем: туда, мол, за мной.

Аня послушно пошла за чернявым, но догнать его не могла, только видела впереди колыхающиеся большие рюкзаки. Оказалось, слева в гору ведет лестница. Широкие ступени из камня по бокам заросли кустами с лиловыми шишечками. Цепляясь за ветки, Аня поднималась – ступени были очень высокими, но ей почему-то было весело, хотя горло болело все сильней. Она оглянулась – сверху толпа казалось мелкими игрушечными человечками. Аня опять засмеялась. Вдруг справа что-то загремело и зашуршало – вниз пронесся красный вагончик, Аня успела заметить внутри смешных людей. Они плавали за стеклом и разевали рты, как большие рыбы.

Когда она взобралась наверх, к белому храму, веселых немцев уже не было видно. На широкой балюстраде, уступами идущей вниз, сидели, стояли, даже лежали люди. Все смотрели вниз. Аня тоже обернулась: в сиреневой дымке внизу раскинулся большой город, отблескивали стекла – наверное, двигались машины. Ближе к горе все дома были интересные, с синими нашлепками мансард, а на горизонте высокие и скучные, как поставленные на попа чемоданы.

Аня развернулась – над храмом вздымался большой яйцеобразный купол, как над павильоном «Космос» на ВДНХ. Только с двух сторон к нему теснились два таких же купола поменьше, а над ними торчали вверх совсем малюсенькие куполята. Над центральным входом стояли два зеленых коня, на которых сидели зеленые всадники. Один вздымал вверх крест, второй – зеленый меч. «Где-то я это видела, – подумала Аня. – Раньше, еще когда была мама…»

Она пошла вокруг храма. Справа за ним была застекленная терраса – за светлыми занавесками стояли столики, накрытые скатертями. Людей за ними было совсем мало, но пахло оттуда чем-то очень вкусным – корицей, ванилью… Аня почувствовала, как желудок скрутился в тугой комок, ее затошнило.

Она вернулась к ступеням, пошла в другую сторону. От храма шла кривая улочка с маленькими каменными домами. В больших стеклянных витринах висели куклы, флаги, какие-то медали на ленточках, деревянные башмаки парами и поодиночке, на подставках стояли Эйфелевы башни разного калибра…

За собой Аня услышала цокот подков и поняла, что зеленые всадники скачут за ней, угрожающе вытягивая вперед крест и меч. Шея закаменела от страха, но она все же оглянулась. Всадники тут же скрылись, ей приветливо покивали две седые старушки в одинаковых панамках и улыбнулись во всю ширь керамических зубов. Аню передернуло: старушки были зеленые, только зубы белые, лошадиные.

В маленьком скверике ей попался питьевой фонтанчик, она обрадовалась и долго пила из него, хотя горлу было очень больно от холодной воды. Потом намочила ладонь, отерла горячий, как утюг, лоб. Ее снова затошнило, она отошла в сторонку, села на траву. Ее вырвало, но легче не стало, горло снова стянула боль.

Аня легла под кустом, усыпанным миллионами оранжевых ягодок, и подумала: «Вот я сейчас умру, а мама даже не узнает». Она вздохнула, повернулась на бок и заснула.

21 августа 2008 года, четверг, день

Утро выдалось суматошным. Один за другим шли посетители, как будто у людей не осталось никаких дел, кроме судебных. Очередь в приемной рассосалась только к обеду, и Илья наконец придвинул к себе блокнот со списком Аниных сокурсников.

Первый телефон не отвечал, по второму тоже долго гудел зуммер, потом заспанный юношеский басок с сильным акцентом откликнулся:

– Алло! Кого надо?

– Казбек Мусаев дома? Можно его услышать? – Илья усмехнулся про себя: хорошими манерами парень явно изуродован не был.

– Ну, я Казбек. А кто это?

– Я – дядя Ани Северцевой. – На всякий случай Илья решил держаться наступательной позиции. – Вам это имя должно быть хорошо знакомо.

– Аня? Какая Аня? Не знаю я никакой Ани, – явно струхнул парень. – А что надо?

– Как это – что надо? – грозно переспроси Илья. – Я вас спрашиваю, что вам от Анечки надо?

– Мне? Я… Да не знаю я никакой Ани. – Парень успел подумать и, видимо, решил держаться насмерть.

– И Алену Каравайко тоже не знаете, конечно, – съязвил Илья. – И вы девушек никуда не звали, не возили, не катали на машине?

– Да каких таких девушек? – Казбек окончательно пришел в себя. – Вы что, дядя? – У него получилось «дзядзя». – Я не знаю вашу Аню и Алену никакую не знаю!

– И на факультет журналистики вы не поступали? – ехидно поинтересовался Илья. – Значит, вашу фамилию в списки внесли ошибочно?

– На факультет поступал, – согласился Казбек. – И никакой ошибки. Но девушек таких не знаю, даже не слышал никогда. Можете у кого угодно спросить.

– И спросим, – пошел на попятную Илья. – Только имейте в виду: еще раз узнаю, что к Анечке вяжетесь с дурными намерениями, – приму меры. Адекватные, ясно? – Илья добавил в голос металла. – Вам ясно?

– Да ничего я не вязался, нужны они мне! Сами вешаются на шею, а потом дядям жалуются, – презрительно щелкнул языком Казбек. – Тоже мне…

– Ну ладно, я все сказал! – Илье самому стало смешно, так отчетливо в его голосе прозвучали кавказские интонации. И где он только этого набрался, наверное, в идиотских сериалах слышал. – До свидания.

– До свидания! – И мальчик бросил трубку.

Илья посидел минуту, в уме прокручивая разговор еще раз. Нет, вроде парень не врал – если бы знал девочек, выдал бы себя интонацией, паузами. Набрал третий номер.

– Слушаю! – отозвался приятный женский голос.

– Добрый день, можно Марселя? – Илья постарался сделать голос приятным.

– Марсельчик, тебя! – крикнула женщина куда-то вдаль. – А кто спрашивает?

– Это дядя одной девочки, они вместе поступали, вот Аня просила ему кое-что передать, – не очень ловко выкрутился Илья, не подготовившись к такому вопросу.

– Девочки? Какой девочки? – закудахтала женщина, но тут же ее сменил юношеский баритон:

– Слушаю!

– Марсель, добрый день. Я хочу спросить вас, где Аня? – Илья решил идти напролом, чтобы не дать парню времени опомниться.

– Аня? – Парень явно опешил. – Н-не знаю.

– И где Алена, тоже не знаете?

– Алена? Каравайко? Не знаю, честное слово.

– Так, значит, Аню Северцеву и Алену Каравайко вы знаете, а где они, не знаете? – Илье что-то не понравилось в голосе парня. – А с прокурором дел не хотите иметь?

– Н-не знаю. – Парень явно струхнул. – А вы кто?

– Я – дядя Ани, и хотел бы понять, что вам от моей племянницы надо?

– Ничего, честное слово. – Парень понизил голос. – Давайте встретимся, я вам все расскажу как было… – В его речи Илья не приметил ни ноты акцента – так, обычный разговор обычного интеллигентного московского мальчика.

– Хорошо, в пятнадцать ноль-ноль я буду ждать вас на «Пушкинской», в кафе у «Макдоналдс». Это справа от главного входа, знаете? Не опаздывайте. И не вздумайте устраивать разборку – я предупрежу своих сотрудников. Я буду в сером замшевом пиджаке, в очках, с ноутбуком.

Мальчик пришел в кафе минута в минуту. Илье, который уже минут пятнадцать сидел в углу с чашкой невкусного кофе, это даже понравилось. И выглядел он вполне пристойно: в джинсах, белой рубашке и черном пиджаке, тонкое смуглое лицо, модная стрижка, крупные глаза. Ничего «кавказского», то есть нарочито показного, демонстративного, Илья в мальчике не заметил.

Тот учтиво наклонил голову.

– Здравствуйте, это вы мне звонили?

– Я звонил, – сурово кивнул Илья. – Садитесь. Будете кофе, чай?

– Нет, спасибо! – Мальчик сел на краешек стула, стесненно огляделся.

– Ну, рассказывайте!

– Мы с девочками сдавали в одной группе. – Марсель не поднимал глаз на Илью. – Ну и Алена, она… Мне очень нравится. Аня тоже, конечно, хорошая, но Алена…

– Но вы же не один с ними встречались! – наугад брякнул Илья.

– Д-да, еще брат мой двоюродный, Рустам, он на юрфаке учится, перешел на третий курс…

– И что? Куда вы девушек водили?

– Ну, куда… В кафе, как обычно, в кино два раза были. Но у нас ведь времени не было, готовиться надо было, экзамены…

– И тем не менее вам хватило времени… – провоцировал парня Илья.

– Да нет, ничего не было! – Марсель впервые поднял на него глаза. – Понимаете, после последнего экзамена Алена меня пригласила к себе домой. Мы пили кофе, смотрели видик… А тут пришел ее отец…

– И выгнал вас?

– Н-нет, не выгнал. – Щеки парня пошли бурыми пятнами. – Сначала он спросил, кто я такой. Ну, я сказал. Он спросил, кто мои родители.

– А кто, кстати, ваши родители?

– Отец преподает на психфаке, доктор наук, мама – в центральной музыкальной школе. – Марсель сжал кулаки. – В Москву еще прадедушка мой приехал в 1936 году, в ЦПШ – центральную партшколу, понимаете? Он потом погиб в 1941-м здесь, под Москвой… А он стал кричать, что не позволит, чтобы его дочь таскалась со всякими чернож… черными. Ну, в общем, выгнал, конечно. Я при маме не хотел вам рассказывать, она расстроилась бы сильно… Алена за мной побежала, он ее с площадки вернул, тащил за руку. Мобильник у нее отобрали, новый купили… Вот после этого мы только через Аню и общаемся. Я ее даже не видел ни разу с тех пор. А сейчас Анин телефон тоже не отвечает. Наверное, вы ей запретили со мной разговаривать, да?

– Да нет, никто ей не запрещал… Просто Аня пропала, вот я и пытаюсь ее отыскать… – Илья сам не знал, зачем он рассказывает это незнакомому мальчику, но чувствовал, что тот никак не мог быть причастен к случившемуся.

– Как пропала? – Крупные глаза парня стали еще больше. – Где?

– Они с мамой поехали отдыхать в Турцию, а ее в аэропорту похитили… – Илья отодвинул недопитую чашку, поднялся.

Мальчик тут же вскочил.

– И что теперь делать? – Он растерянно смотрел на Илью.

– Пока не знаю, вот, делаю что могу.

– А в милицию? – с надеждой спросил Марсель.

– И что, наша милиция поедет в Турцию искать ее? – криво усмехнулся Илья.

– Да, это я зря… – Марсель посторонился, пропуская Илью к выходу. – Но надо же как-то…

– Там полиция ищет, – нехотя сказал Илья. – Пока ничего не нашли.

– Вы, пожалуйста, звоните мне, если нужна помощь, если…

Илья кивнул, протянул парню руку, тот с готовностью пожал.

21 августа 2008 года, четверг, день

Страшный темнокожий дядька в желтом жилете поливал ее водой из шланга. Вода была ледяная, светоотражательные полосы на жилете дядьки сверкали, белые зубы тоже – он хохотал во все горло.

Аня проснулась. Озноб бил ее так, что челюсти стучали друг о друга. Сколько она проспала, Аня не понимала. Кое-как поднявшись, она вышла из полутемного скверика и, шатаясь, пошла по узкой улочке вниз. Тут было полно народа, один поток шел навстречу Ане, другой нес ее вдоль витрин магазинчиков и кафе, за которыми сидели веселые люди, что-то ели и пили.

Желудок снова стиснуло спазмом, Аня поняла, что страшно хочет чаю – просто горячего чая, «безо всего», как говорила мама: «Давай попьем чаю безо всего?»

Она вошла в первое попавшееся кафе, свободных мест почти не было. К ней подскочил невысокий раскосый парнишка в фартуке, проводил в угол, подал кожаную папочку меню. Аня положила меню на круглый мраморный столик.

– Э кап оф ти, плиз! – едва выговорила непослушными губами.

Парень исчез. Гул разговора доносился до Ани какими-то волнами, словно ее качало на больших качелях: вверх – голоса слышались тише, вниз – гул раздавался громче. Она уперла локти в столешницу, положила на ладони тяжелую голову, которая никак не хотела держаться прямо.

Официант принес белый чайничек с кипятком, красивую квадратную чашку и деревянный ящик с пакетиками чая. Аня наугад выбрала желтый пакетик с нарисованными цветочками, опустила в чайник. Тут же налила в чашку: горячая вода слабо пахла ромашкой. Аня жадно пила горячий отвар, не напиваясь.

На носу выступила испарина, озноб перестал трепать ее, она с удовольствием положила бы голову прямо на стол и заснула, но понимала, что этого делать нельзя.

Изо всех сил тараща глаза, она дождалась, пока официант вновь подскочил к ней, вытряхнула на стол все свое богатство: две монеты по одному евро и несколько мелких и пятидолларовую банкноту. Официант что-то защебетал по-французски, но она только покачала головой и потрясла пустым кошельком.

Он недовольно нахмурился, но живо смахнул деньги в большой карман на фартуке. Аня засмеялась. Наверное, громко, потому что на нее стали оглядываться из-за соседних столиков.

Кое-как, путаясь в ногах и задевая стулья, она выбралась на улочку. Два противоположных потока все так же текли по ней. Толстые тетки в шортах, дети в панамках и смешных клоунских шляпах, молодые парни на роликах, девчонки в одинаковых форменных курточках, бабушки в розовых кофточках с дедушками в голубых рубашках поло…

Ей казалось, что все они хитро подмигивали ей, улыбались, словно понимали, что с ней произошло и даже что будет дальше, но не хотели ничего говорить. А-а, подумала она, наверное, им нельзя – это же секрет. Аня пошла в людском потоке, сама не зная куда. Ей было жарко и смешно.

Улочка вывела на небольшую площадку, совсем пятачок. По краям сидели и стояли люди с музыкальными инструментами. Мужчина с большим аккордеоном сидел на футляре от него и играл что-то очень знакомое. Рядом с ним стояла худая темнокожая девушка со скрипкой и тихонько подыгрывала. Парень с азиатской внешностью держал металлический треугольник и в такт бил по нему тонкой палочкой. Треугольник звенел.

На коврике сидел большой негр в трехцветной растаманской шапке, из-под которой торчали дреды. Перед ним стояли африканские барабаны, но он не играл, а слушал, сложив большие ладони на коленях. Рядом с ним сидела совсем белая, как негатив, девушка с востроносым птичьим личиком и играла на флейте, не совсем попадая в музыку, но с большим воодушевлением. Парочка – старик с развевающимися белыми волосами и девушка, закрученная в сари, – танцевала посередине площадки. Толпа вокруг фотографировала, аплодировала, время от времени кто-то бросал монеты в пластиковую красную миску, стоявшую перед аккордеонистом.

Аня обрадовалась, что она тоже может сесть и отдохнуть. Она плюхнулась напротив негра, упершись спиной в какую-то каменную тумбу. Сколько она так сидела, она не знала. Музыка плыла, и Аня плыла вместе с ней.

Приходили новые музыканты, Аня запомнила девушку-вьетнамку в длинном платье с разрезами и большой остроконечной шляпе. Вьетнамка встала у стенки и заиграла на какой-то диковинной гитаре – с длинным грифом и маленьким круглым тельцем. Получалось красиво. Куда-то пропали старик и девушка в сари, вместо них в центре площадки теперь танцевали две пары – пожилые туристы, все в одинаковых песочных шортах и ярких рубашках. Потом все что-то пели, Аня тоже подпевала, хотя и не знала этой песни… Фигуры музыкантов струились по воздуху, звуки то приближались, то удалялись, далеко-далеко звенел детский смех…

Потом народ разошелся, последними собирали свои барабаны большой негр и белесая девушка с птичьим носиком. Аня кое-как встала, опираясь на тумбу. Негр достал из сумки промасленный пакет, вынул из него два больших сандвича – из белой булки торчали зеленые листья и розовый край ветчины. Негр смачно откусил большой кусок, стал жевать, одновременно что-то пытаясь говорить спутнице.

Аня почувствовала, что сейчас ее снова вырвет, сделала шаг вперед, протянула руку, чтобы отобрать сандвич, и упала под ноги негра. Последнее, что она увидела, были его большие ореховые глаза с желтоватыми белками и светофорная растаманская шапка. Потом все стало черное, как он сам.

21 августа 2008 года, четверг, вечер

Весь день Маша и Лариса просидели в номере в ожидании звонков. Позвонила Нателка, долго ныла, что ей тоже плохо в Москве одной, что она бы прилетела, но вот работа…

Маша строго-настрого велела ей не ныть, не отключать телефон – вдруг Анечка позвонит, чем придала смысл Нателкиному сидению в Москве. Позвонил Андреас, еще раз расспросил, что нового, чем еще он может быть полезен, еще раз сказал Маше, как он ее любит и надеется на скорую встречу.

После обеда позвонил Илья, сухо и коротко рассказал, что пытался навести какие-то справки через Аниных одноклассников и сокурсников, но пока ничего, что стоило бы внимания. Лариса говорила с ним едва слышным безжизненным голосом, так что он в конце концов даже попросил передать трубку Маше и с тревогой спросил, все ли с Ларисой в порядке, здорова ли она.

Маша, конечно, видела, что Ларка совсем сдает, у нее нет сил не то чтобы говорить, но даже и жить, но бодро отрапортовала, что все в порядке они ждут известий от консула, а завтра переедут из отеля в Анталию, в частный пансионат – так ближе к полиции и консульству. И если что, они непременно перезвонят ему.

Маша несколько раз предлагала Ларисе выйти, посидеть на свежем воздухе, искупаться. Но та равнодушно и бесплотно отвечала: «Ты сходи, мне что-то не хочется». И Маша тоже сидела в номере, со скуки щелкая пультом телевизора. Обе российские программы показывали такую чушь, что она смотрела Евро-ньюс с их занудными сюжетами, повторяющимися каждые полчаса.

Маша все раздумывала, сказать ли Ларисе о своих подозрениях насчет Ильи. И все не решалась: вдруг эти ни на чем не основанные мысли добьют подругу окончательно? Но и избавиться от них не могла, вспоминала стальной блеск в глазах Ильи, когда он говорил об Ане… Жизнь давно научила ее, что на свете может быть все, даже то, чего быть вообще не может.

Вечером позвонили из консульства. Помощница Каримова сообщила, что из полиции пришел ответ на запрос: автомобиль с названными номерами пересек турецко-болгарскую границу вечером во вторник 19 августа. Пока сведения о пассажирах неполные, но как будто в ней был один водитель.

Выслушав Машин пересказ, Лариса встала, бесцельно походила по номеру, потом зашла в ванную. Через минуту Маша услышала звон разбившегося стекла и глухой стук упавшего тела. Заскочив в ванную, она увидела мертвенно-бледную подругу, лежавшую на белом мраморном полу среди осколков разбитого стакана.

Скорая приехала через полчаса, Лариса за это время уже пришла в сознание, но не говорила, лицо ее кривилось от боли. Пожилой седоусый турок-врач послушал ее, сделал кардиограмму портативным кардиографом и на плохом английском объяснил Маше, что у госпожи сердечный приступ и ее необходимо поместить в госпиталь. Маша кивала, искала Ларкину страховку, совала доктору деньги, чтобы разрешил ехать с ним, но тот не пустил, оставив только телефон, по которому завтра можно будет навести справки.

Маша шла рядом с носилками до самой машины, держа Ларису за руку. И непрерывно говорила, что завтра приедет с самого утра, чтобы Лариса держалась и прочие глупости в том же духе. Лариса смотрела на нее сквозь полуопущенные ресницы – ничего живого в ее глазах не было.

22 августа 2008 года, пятница, ночь

Телевизор орал дурным голосом – шла реклама. Илья сидел на диване, бессмысленно пялясь в экран, ничего не видя. Бутылка виски на журнальном столике светилась янтарем на самом донышке – столько он уже давно не выпивал за один раз. Но расслабляющее опьянение, забытье все не приходило, только сухо во рту и пусто в горящей голове.

После разговора с Ларисой он долго бесцельно ходил по офису, не находя себе места. Ее безжизненный голос отдавался в висках. «Вот и все, вот и все», – повторял кто-то над ухом. Что означало это «все», Илья и сам не мог бы объяснить. Как будто до этого сухо шелестящего голоса он еще не понимал, что отношения закончены, и только теперь это стало очевидным.

Девочка пропала, Лариса пропала, и он сам пропал, криво ухмыльнулся Илья. Что еще можно сделать для женщины, которая ни на гран не рада тебе, не хочет разговаривать, не принимает твое сочувствие?

Он попытался проанализировать события последних дней: возможно, что-то упущено, какие-то действия нужно было бы предпринять еще? Но голова отказывалась работать, «вот и все, вот и все», – крутилось в ней заезженной пластинкой…

Перебрал заново разговор с этой, как ее… Машей, да, Машей. Ее голос звучал удивительно бодро, даже оптимистично. Неужели она на что-то надеется? Или просто валяет дурака перед Ларисой, чтобы поддержать ее?

Илья вылил остатки виски в стакан, проглотил, как воду, не заметив…

Вот девочка и поквиталась с ним… Даже после того, как он отступил, уступил ей мать. Он ясно припомнил, как ненавидяще кривились ее губы, когда он пытался как-то общаться, разговаривать. Отвечала односложно, уходила в свою комнату, демонстративно закрывая дверь.

Неужели он делал что-то не так, неужели можно было растопить этот подростковый соленый лед, пробиться к пониманию? В памяти ясно всплыл эпизод: он пришел пораньше, Ларисы не было дома. Аня, как всегда, сидела перед ноутбуком.

– Привет! – Он заглянул в открытую дверь. – Как дела?

Она не ответила.

– Ань, как дела, спрашиваю? – Он проявил настойчивость.

– Я смотрю фильм, – сухо ответила она. – Что-то нужно?

– Да нет, собственно, ничего не нужно… – Илья постоял несколько секунд. – Просто пытаюсь понять, за что ты меня так ненавидишь?

– Я? Ненавижу? – посмотрела насмешливо, оторвавшись от экрана. – Чего это мне вас ненавидеть? Это слишком сильное чувство, ненависть.

– Значит, я даже такого сильного чувства не заслуживаю? – Он-то, дурак, еще пытался превратить все в шутку.

– Не знаю… – Она снова уставилась в экран. – Мне это как-то неинтересно. Закройте дверь, пожалуйста!

Ушел, не сказав ни слова. А может, надо было поговорить откровенно, объяснить, что он любит Ларису, что это навсегда, что готов понять и принять и ее, Аню, если она попытается сделать хоть малюсенький встречный шажок… Ведь ему казалось, что все ясно само собой, что постепенно наладится без специальных усилий.

Неужели ошибался? И теперь расплачивается за эту ошибку? Чего-то не понял или не знал про отношения с девочкой?

Он рос в семье, которую тоже нельзя было назвать обычной. Отец, профессор юриспруденции, был намного старше матери. Она, старательная аспирантка, вышла замуж за сорокалетнего доктора наук не столько по любви, сколько из безмерного уважения и удивления его настойчивыми ухаживаниями. Но это Илья понял уже много позже, когда вырос. А в детстве материнский трепет перед отцом казался ему естественным. «Папа работает!» – шепот матери, осторожно закрывавшей стеклянную дверь в кабинет, сопровождал его жизнь, как непременное утреннее какао или ежедневные занятия языками – английским и немецким.

Мама же была мягкая, тихая, карьеру юриста она безропотно поменяла на заботу о нем, Илюше, и услужение отцу. Чистота, свежие отглаженные рубашки, обеды, приготовленные по всем правилам диететики… Пожалуй, его детство можно было бы считать счастливым, если бы не этот постоянный шепот. Да он, в сущности, никогда и не слышал, чтобы мама разговаривала в полный голос, вдруг подумал Илья.

Отец никогда не шутил с нею, не говорил теплых слов, не улыбался. Благодарил сухо и односложно, иногда прикасался губами к ее лбу – мать при этом умиротворенно закрывала глаза.

И с сыном он был суховат и скуп на проявления чувств. Правда, он всегда внимательно выслушивал все его вопросы и просьбы. Если они были, по отцовскому мнению, разумные: нужна такая-то книга, необходимо купить новую пару лыж, из старых он вырос, требуется совет для написания реферата по истории – то выполнял их охотно и быстро. С видимым удовольствием играл с Ильей в шахматы, даже, похоже, радовался, когда начал проигрывать. Но никогда не разговаривал с сыном просто так – о спорте, кино или там о девочках…

Умер отец, когда Илья заканчивал университет. Пышные по тем стандартам похороны он помнил плохо. Запомнилось только неожиданно большое количество сочувственных телеграмм и венков. Мать после этого начала болеть и угасла так же тихо и незаметно, как жила. А ведь ей, осенило Илью, тогда было всего сорок семь лет! Сейчас он уже почти ровесник ей…

Его взгляд упал на шахматную доску. Начатая еще неделю назад сложная шахматная задача так и осталась нерешенной. Да, завтра ровно неделя, как ему позвонила Лариса… Он дернул ногой, и фигуры на доске сдвинулись, некоторые упали.

Чего же он добился за эту неделю, пытаясь разрешить загадку Аниного исчезновения? Ничего! Все его предположения оказались несостоятельными. Ни Ларисины дела в издательстве, ни контакты девочки в последние месяцы не таили в себе ничего опасного. Конечно, он знает далеко не все, но предположить что-то совсем экстраординарное и не может – для этого надо знать гораздо больше того, что знает он. Какие фигуры стоят за этой злобной провокацией?

Он посмотрел на доску: вот она, безутешная белая королева, – Лариса. Отчаянная белая пешка, которая первой лезет в драку, – Аня. Кто он сам? Пустоголовый белый король или отчаянный рыцарь-офицер? Ларисины подруги – надежные ладьи… Анины подружки и мальчики – старательные белые пешки… А кто же играет на черной стороне? Кто там король, кто королева? И самое главное, кто – темная лошадка, организовавшая это похищение?

Илья снял с доски черного коня, до боли стиснул его в пальцах…

Встал, походил по пустой квартире, натыкаясь на косяки. Тот, кто знал, что именно в этот день и час Лариса и Аня появятся в Турции… А кто мог это знать?

Турагентство! Как же эта мысль не пришла ему в голову сразу? Наверняка знал эти подробности тот, кто оформлял им ваучеры и заказывал билеты! Какой же он болван! Нужно немедленно узнать, где Лариса покупала путевки! Его взгляд поблуждал по комнате, пока отыскал циферблат старинных напольных часов. Так, час ночи! Разница во времени – один час, значит, там сейчас полночь. Лариса наверняка еще не спит. Он набрал номер:

– Алло, добрый вечер! Маша? Это Илья Вагнер. Ларису можно?

– Ларису… – Голос Маши помедлил. – Илья, к сожалению, Ларису увезли в больницу. Стало плохо с сердцем. И меня пока к ней не пустили…

– Так. – Илья крепко потер лоб. – А как… Что, собственно, произошло?

– Вечером она пошла в ванную. – Маша старалась говорить спокойно и четко. – Видимо, ей стало плохо, она упала. К приезду скорой уже пришла в себя, только не говорила… Ну, вы же понимаете, шок, напряжение, это ожидание новостей… Врач сказал, что ей нужен полный покой и интенсивное лечение. Завтра утром я поеду к ней, а потом перезвоню вам, хорошо?

– Да-да, хорошо! Но я… Маша, вы, случайно, не знаете, в каком турагентстве Лариса покупала путевки? Думаю, это еще одна зацепка, я попробую…

– Нет, к сожалению, я не знаю, но вот Нателла… Вы знаете телефон Нателлы Григорян? Мне кажется, она знает. Во всяком случае, она что-то такое рассказывала про то, как именно Лариса купила эти злосчастные путевки, только я не придала значения, знаете… А вы думаете, это может что-то прояснить?

– Я пока ничего не думаю. – Илья ухмыльнулся – в голосе Маши тоже появилась сумасшедшая надежда, как бы им всем не свихнуться с этой историей. – Но мне кажется, это тоже надо проверить. Да, я перезвоню завтра Нателле, если она… Спокойной ночи, Маша, удачи вам.

– Нам всем удачи, – грустно ответила Маша. – До завтра!

22 августа 2008 года, пятница, утро

Нателла встала в таком настроении, что хоть вой. Она почти не спала, ворочалась всю ночь, пила сначала корвалол – старинное мамино успокоительное, потом все-таки выпила таблетку снотворного, потом – для верности – рюмку конь яку… Все без толку. Переворачивала подушку, ходила босиком по холодному полу, открывала настежь, а потом закрывала от шума окна… Коротким сном забылась перед утром, но тут же проснулась, как будто на нее плеснули ледяной водой, – Аня пропала!

И тут же, словно по команде, зазвонил сотовый.

– Слушаю! – хриплым голосом отозвалась она.

– Нателла, доброе утро, извините, что рано, это Илья Вагнер, – единым духом выпалила трубка. – Понимаю, что вопрос дурацкий, но не скажете ли вы, в какой турфирме Лариса оформляла путевки? Думаю, что это может быть важно.

– Турфирме? – Нателла сразу же заволновалась, как и сам Илья. – А что?.. Да нет, точно я не знаю, но помню, что эту фирму ей рекомендовал Вадим Лощевский. Это такой… банкир, Лариса ему книжку редактировала весной, он ей заплатил хорошо – на эти деньги они с Аней, собственно, и поехали… И он же, я точно помню, рекомендовал ей хорошее турагентство… Нет, названия не помню, черт! Но если вы подождете некоторое время, я перезвоню этому Лощевскому, узнаю и тут же отзвонюсь вам, да?

– Нет! – Илью переполняла жажда деятельности. – Лучше просто дайте мне телефоны этого человека, я сам ему позвоню!

– А-а… – начала было Нателла, но осеклась. – Вы думаете, это что-то даст? Что Лощевский каким-то боком привязан к этой истории с Анечкой?

– Да нет, ничего я пока не думаю! – с досадой отвечал Илья. – Но ведь тот, кто ждал их в аэропорту, точно знал день и время рейса, разве не так? А это мог знать довольно узкий круг людей, понимаете? И уж конечно, знали в агентстве! Может, это какая-то зацепка? Я попробую, просто других идей больше нет!

– Ну да, – Нателла порылась в электронной записной книжке, – вот телефоны банка… Не прямой, к сожалению, но секретаршу зовут Руфина Георгиевна. А Лощевского зовут Вадим Викторович. Илья, – взмолилась она, – если что узнаете, позвоните, пожалуйста! Как там Лариса-то?

– Лариса в больнице, сердечный приступ, – угрюмо ответил Илья. – Маша утром к ней должна поехать, звоните ей, какие-то новости должны быть.

Нателла ахнула и прижала трубку к груди.

В банк Илья дозвонился с четвертой попытки. Секретарша, которую он почти фамильярно назвал по имени-отчеству, несколько изумилась, но сказала, что Вадим Викторович сможет принять его только к концу дня.

– К сожалению, вопрос юридический и не терпит отлагательства, – самым бархатным голосом, на который был способен, убеждал ее Илья. – Наша контора ведет срочное уголовное дело, и мне нужна небольшая консультация господина Лощевского. Это займет не более десяти минут.

– Уголовное? – отреагировала секретарша. – Подождите минуту! – И через несколько секунд: – Хорошо, приезжайте к обеденному перерыву, в двенадцать пятьдесят, устроит?

– Благодарю, вы очень любезны, – расшаркался Илья. – Буду абсолютно точно в двенадцать пятьдесят.

В двенадцать сорок восемь он сидел на белом кожаном диване в приемной Лощевского, заранее настроенный на холодный и официальный прием, – ему не раз приходилось беседовать с людьми такого класса на щекотливые темы, и он знал, что самооборона у них отлажена безупречно.

Ровно через две минуты секретарь – высокая холеная дама средних лет – пригласила его в кабинет. Лощевский, маленький, надменный из-за высоко поднятой головы, встал ему навстречу, коротко пожал руку, пригласил за мраморный столик, на котором в серебряных рамках стояли какие-то фото. Илья сел, положил перед Лощевским визитку, тот кивнул, придвинул ее к себе.

– Так какое у вас дело, вы говорите, уголовное? – бестрепетно воззрился он на гостя.

– Я представляю интересы госпожи Северцевой Ларисы Николаевны, – начал Илья. Показалось ему или нет, что в холодных серых глазах Лощевского мелькнула какая-то тень? – Вам она должна быть знакома, поскольку редактировала вашу книгу весной этого года, не так ли?

Лощевский кивнул:

– Северцева? Да, кажется, знакомы.

– Так вот, у нее в Турции, в Анталии, похитили дочь, девушку восемнадцати лет. Мы пытаемся выяснить, каким образом и кто мог быть в этом заинтересован… – Илья намеренно сделал паузу, несколько секунд молча смотрел на собеседника. Но Лощевский продолжал сидеть невозмутимо, лишь на самом дне глаз – Илья мог бы поклясться в этом – пряталось какое-то беспокойство.

– Нам удалось выяснить, что турфирму, где госпожа Северцева приобрела путевки, рекомендовали ей вы… – Илья снова замолчал.

Лощевский без нужды поправил серебряные рамочки, снова сложил руки на коленях.

– Может быть, вы будете так любезны и скажете, какая это фирма и где она находится?

– Ну, не знаю… – Лощевский помедлил. – Что-то такое было, припоминаю, но столько времени прошло, я могу ошибиться…

– Ничего, нам главное – начать с чего-то. – Илья постарался улыбнуться. – Ведь наверняка вы рекомендовали какую-то из турфирм, услугами которых пользуетесь сами? Мы, конечно, можем выяснить это и через союз туроператоров, но это потребует слишком много времени, а тут дорог каждый час.

– Да-да, – скорее вынужденно, чем охотно согласился Лощевский. – Скорее всего, это было агентство «ВИП-тур». Находится на Петровке, рядом со Столешниковым, точного адреса не скажу, но телефоны… – Он поднялся, открыл визитницу, отыскал нужную карточку. – Вот, возьмите, – протянул картонный прямоугольник Илье. – Чем еще могу быть полезен?

– Да, собственно… – Илья встал. – У вас нет никаких идей, что может стоять за этим похищением? – Он не отрываясь смотрел в лицо Лощевскому.

– У меня? – изумился тот. – Но я слишком мало знаю госпожу Северцеву, так, довольно шапочное знакомство. Она выполнила работу, я ее оплатил, вот и все, строго говоря… – Но тень беспокойства на дне глаз все-таки была, была!

С этим ощущением Илья и вышел, учтиво поклонившись хозяину кабинета и затем его холеной секретарше. Визитка «ВИП-тура», казалось ему, жжет грудь из внутреннего кармана.

Лощевский походил по кабинету, вернулся к столу. На пустой столешнице лежал проект бумаги, которую он сегодня должен был отправить в Минфин, с его пометками красной ручкой – бумага была сырой, и это снова вызвало прилив законного раздражения. Департамент, который готовил документ, продемонстрировал явное непонимание проблемы и непрофессионализм. Неожиданно для себя он схватил распечатку, резко разорвал ее пополам.

Остыв, нажал кнопку офисного коммутатора:

– Руфина Георгиевна, пригласите ко мне Зарайского!

Но ни получасовой тихий разнос, который он учинил начальнику департамента, ни две деловые встречи после него не успокоили. Он уже несколько дней ждал продолжения этой неприятной истории, хотя и успокаивал себя тем, что позвонил в МИД, сообщил приятелю и попросил максимального содействия. Приятель обещал узнать все в консульстве в Анталии, но пока не позвонил. И Лариса больше не звонила…

Лощевский сидел перед пустым столом, мысленно просматривая все аспекты ситуации. Чем она могла угрожать лично ему, его бизнесу? Ну пропала девчонка его временной работницы… Ну, он рекомендовал агентство… И что? За это не судят и не подозревают… Но еще час спустя он позвонил по сотовому.

– Кирилл, день добрый!

– А, Вадим, привет! Как дела?

– Дела ничего, главное, чтобы не было хуже. Я тебя опять беспокою по мелкому поводу. Помнишь, мы с тобой говорили о Ларисе Северцевой? Ну, редактор моей книжки, ты еще за нее просил…

– Я? Просил? – удивился собеседник. – Честно говоря, не помню, но ничего, излагай.

– Ну, у нее же дочка пропала в Турции, я тебе рассказывал. – Лощевскому было трудно подбирать слова, такой нелепой была вся ситуация. – Так вот, ко мне сегодня приходил ее адвокат, как его, а, вот, – он нашел визитку, – «Илья Вагнер и партнеры, адвокатская контора». Спрашивал про турфирму, которую я рекомендовал…

– Ну, а от меня-то ты чего хочешь? – удивился Страхов. – Ну, турфирма и турфирма.

– Он предполагает, что похищение могло быть организовано с участием кого-то из нее, понимаешь?

– О господи, нет предела глупости человеческой! – вальяжно захохотал Страхов. – Да брось ты, Вадик, драматизировать. Ничего с этой девчонкой не случится, небось жива-здорова, от мамаши занудной смылась, а та в панику… Вернется домой, как денежки кончатся, и дело с концом!

Брось переживать, не стоит оно того, поверь! Что ты какой трепетный у нас, а? Забудь, я тебе говорю. Она у хороших людей, ничего плохого ей не сделают. А сейчас извини, братец, у меня встреча! Звони, пока!

– Пока! – Сердце упало в дорогие ботинки марки «Джон Лобб». Ничего просто так Страхов не говорил. Сказал «она у хороших людей», значит, совершенно точно знает, где девочка. И он, Вадим Лощевский, точно причастен к похищению несовершеннолетней. В дурном сне не приснится…

Илья приехал в центр к полудню. По Петровке поток автомобилей двигался со скоростью беременной улитки. Он кое-как вывернулся передними колесами на тротуар, припарковался – сзади недовольно рявкнул клаксон – и вышел на воняющую выхлопами улицу. До турфирмы он дошел за пять минут, но заприметить неброскую и дорогую металлическую вывеску удалось не сразу. Дверь был заперта, он нажал на кнопку под козыречком. Она отозвалась грубым мужским голосом – охранник. Илья вежливо спросил, можно ли пройти в турфирму «ВИП-тур»? «В бюро пропусков на первый, а потом четвертый этаж и направо», – заученно отрапортовал голос.

В небольшом офисе, оформленном с претензией на солидность – кожаные диваны, льющийся по стене декоративный водопад, много дорогих растений, – сидели три яркие, неумеренно загорелые девицы. Все три плакатно заулыбались ему навстречу.

– Мне бы хотелось переговорить с Зинаидой Паниной. – Имя директрисы или владелицы он заучил заранее.

– Пожалуйста, пройдите, – поднялась одна из девиц и провела его по коридорчику в кабинет.

Тут сидело чудо расчудесное – дама без возраста, в облике которой были соединены все достижения пластической хирургии, вся география планеты фитнеса и все возможности дорогой косметики. Брови изумленной дугой пересекали лоб на середине, глаза круглились, почти лишенные век, грудь каменно топорщилась в вырезе смелого жемчужно-лилового наряда.

– О-о, прошу вас, проходите! – С выражением искреннего восторга от встречи с давним знакомым она изящно привстала навстречу, протянув ладонь с акриловыми ногтями заковыристого дизайна в сторону глубокого кожаного кресла. От решительной круговой подтяжки свеженашпигованные силиконом губы не смыкались, отчего звуки «п» и «б» не могли быть воспроизведены. У дамы получилось: «Фрошу вас, фроходите!» Илья сел, поставил на ковер свой солидный портфель. – Вы решили отдохнуть, выбрать интересный маршрут? – Дама залучилась радостью. – Везусловно, это фравильное решение именно сейчас, когда фик сезона вот-вот минует, и вывор вудет как никогда велик!

– Ну, не совсем, – прервал поток профессионального красноречия Илья. – К вам мне порекомендовал обратиться Вадим Лощевский… – Он намеренно сделал паузу, ожидая реакции Зинаиды. И не прогадал.

По идеально выкроенному лицу прокатилась волна восторга, наращенные ресницы затрепетали.

– О-о, конечно! Вадим Викторович – наш фостоянный клиент, я бы даже сказала, наш лювимый гость! Мы всегда рады организовать отдых его друзей! – Она захлопала ресницами, пытаясь одновременно улыбнуться, – номер не прошел. Каждый акт закрывания глаз вызывал зеркальную реакцию в нижней части лица – непроизвольное поддергивание верхней губы еще выше.

Илья поежился – муки дамы он ощущал почти физически. Он сдвинул брови и, понижая голос, сказал:

– Благодарю за любезность, но сейчас у меня, к сожалению, на отдых времени просто нет. Возникло важное и, боюсь, не слишком приятное дело.

Пока он излагал суть, лицо дамы оставалось все таким же кукольно-безмятежным. Но как только он спросил, кто на фирме точно знал день и время рейса госпожи Северцевой в Анталию, дама попыталась сложить губы трубочкой. Из этой затеи тоже ничего не вышло – губы расползались, как жирные червяки.

– А фочему фы думаете, что эта информация могла фофасть к злоумышленникам именно от моих сотрудников? – изумилась дама. – Ровно так же ее могли знать и рафотники аэропорта, не так ли?

– Но дело в том, что в списке пассажиров рейса ее имени почему-то не оказалось, – парировал Илья, не сводя с дамы глаз.

– Вот видите! – восторжествовала Зинаида Панина. – Значит, кто-то ее имя из сфиска уврал! А кто? Это могут фыть только рафотники аэропорта!

– Но нельзя ли все же спросить, кто конкретно из ваших сотрудников оформлял путевки? – Илья постарался улыбнуться как можно обаятельней. – Вдруг кто-то между прочим интересовался этими именами, а ваши девушки запомнили?

– Ну, сфросите, конечно, только я уверена, что никто не интересовался и ничего ософенного вы не узнаете!

Она вышла из-за стола, пошла впереди. Мини-юбка подчеркивала стройность бедер и открывала тонкие ножки, но выпирающие колени безжалостно выдавали возраст. Илья даже отвел глаза, словно его застали за подглядыванием чужих интимных тайн.

Загорелые барышни долго копались в компьютерах, таращили глазки, нашли договор о продаже путевок Северцевой Л.Н. и Северцевой А.Н., но ничего сверх того не припомнили. Или не захотели припомнить.

Выйдя на запруженную машинами Петровку, Илья чувствовал себя абсолютно опустошенным – ни единого направления, по которому можно было бы пытаться искать Аню, он больше не видел. А смутному чувству причастности к этому делу банкира Лощевского невозможно было придать хоть сколько-нибудь убедительное объяснение. Тень беспокойства на дне глаз – какой юрист сочтет эту мотивацию заслуживающей внимания?

22 августа 2008 года, пятница, утро

Номер надо было освободить к двенадцати часам. Но Маша встала в шесть, сбегала на море, поплавала в прохладной в этот час и чистой воде. И все равно в больницу к Ларисе ехать было рано.

Она позвонила Андреасу, как всегда, после разговора с ним успокоилась, привела в порядок мысли – таким удивительным образом муж действовал на нее неизвестно почему, поскольку говорила в основном она, а он больше слушал.

Чемодан Ларисы и свой баул она попросила принести на ресепшн симпатичного паренька-уборщика. За доллар он, похоже, готов был нести его до самого аэропорта. Быстро позавтракала, села в такси и к девяти уже была в снятых накануне апартаментах на улице Гюль Чечик. Обычный пятиэтажный дом, чем-то напоминавший наши хрущобы, малогабаритная квартирка-двушка с кухонной нишей и крохотным санузлом – ничего, не в таких живали, усмехнулась про себя.

По дороге в больницу она решила заехать в консульство – вдруг есть новости об Ане? В душе готовая к тому, что ничего нового не будет, она нажала кнопку звонка, но ее встретили неожиданно с воодушевлением и сразу же провели в кабинет консула.

– Добрый день! – встал ей навстречу Каримов. – Вот уж действительно добрый! Есть новости!

– Подождите, Хулькар Юсупович. – Маша прижала ладонь к горлу. – Я сяду, а то ноги дрожат!

– Вот! – Он взял со стола длинную полосу факсового сообщения. – Смотрите, это мы получили из управления полиции.

Маша вглядывалась в турецкие буквы, ничего не понимая. Следом шли размытые изображения страниц каких-то паспортов и совсем нечеткий кадр видеосъемки.

– Сотрудница охраны аэропорта имени Ататюрка в Стамбуле Эдже Ильдрым опознала вашу девочку, вот она! – Консул ткнул пальцем в маленькое фото на странице одного из паспортов. Маша пригляделась: да, девочка чем-то похожа на Аню: темные глаза, светлые волосы, улыбка, но Маша не отдала бы руку на отсечение, что это именно она. – Паспорт болгарский, на имя Анн-Мари Лашко, семнадцати лет, смотрите. А это паспорт ее отца, вот: Поль Лашко, тоже гражданин Болгарии, постоянно проживает во Франции.

Маша попыталась рассмотреть лицо мужчины на паспорте, но, кроме длинных светлых волос, бородки а-ля мушкетер и очков в крупной оправе, ничего разобрать было невозможно.

– А третий кто? – спросила она, переведя взгляд на фото другого мужчины – худое горбоносое лицо, густые брови, немного асимметричный рот.

– Это француз Анри Форетти, пилот семиместного самолета, арендованного господином Лашко во Франции. Туда они и вылетели с девочкой 16 августа в двадцать два сорок, – так значится в отчете аэропорта Ататюрка. Порт назначения – Лион-Сент-Экзюпери.

– А как выглядела девочка, когда ее видела эта… Эдже?

– Эдже Ильдрым! – с удовольствием повторил консул. – Глазастая, видимо, женщина! Она обратила внимание, что девочка в инвалидном кресле спит, и попросила разбудить. Вот смотрите, камеры видеонаблюдения зафиксировали изображение: вот коляска, вот девочка, укрыта пледом, что ли…

Маша добросовестно таращила глаза, но ничего внятного разглядеть не сумела.

– По правилам пересекающие границу должны быть готовы ответить на вопросы. Но отец очень просил не будить ее – девочка получила серьезную травму, катаясь на параплане в Мармарисе, и ей ввели обезболивающие и успокоительные препараты, чтобы она смогла перенести дорогу.

– Она была фактически без сознания, так? – почти закричала Маша. – Боже мой, что же они с ней сделали?

– Ну, по сопроводительным документам все было в порядке – заключение врачей, рентгеновские снимки ноги, которую девочка сломала, страховка и так далее… Госпожа Ильдрым сообщила также, что девочка была очень бледна и по виду действительно спокойно спала.

– А самолет? Можно найти какие-то концы самолета?

– Служба безопасности аэропорта сообщает: самолет «Лирджет-40», бортовой номер 07019, собственность компании, которая занимается организацией деловых и туристических поездок по Европе, был зарезервирован господином Лашко по всем правилам, из Франции прилетел накануне, 15 августа, в двенадцать двадцать. Все остальное – вне компетенции службы безопасности. Да и полиции Турции тоже. Меня заверили, что необходимые запросы в министерство внутренних дел Болгарии и Франции и в Интерпол будут отправлены сегодня же… – Консул развел руками. – Вот, собственно, все, что пока можно было сделать.

– А Ларисе… госпоже Северцевой официально эту информацию предоставят? – недоверчиво посмотрела на него Маша. – Нам-то теперь что делать?

– Думаю, госпожу Северцеву навестит в больнице представитель полиции и все расскажет, возможно, более подробно, чем я сумел. – Консул сел в свое кресло, придвинул бумаги. – Мне кажется, самое разумное было бы и ей, и вам вернуться в Москву и обратиться с соответствующим заявлением в МВД и МИД. Тут дело международного уровня, поэтому и надо решать его по правилам. А что, господин Лашко на самом деле имеет какое-то отношение к девочке? Уж простите мое любопытство. Знаете, жизнь порой бывает так запутанна…

– Да не было в жизни Ани никакого господина Лашко! – Маша чуть не поперхнулась. – Биологический отец Ани никогда не имел с ней никаких отношений, как и с Ларисой, но он в 2000 го ду погиб, это хорошо известно. Лицо этого… господина мне совсем незнакомо, но вы же видите, оно и на лицо-то не похоже! Так, маска!

– Ну, тогда тем более этим делом надо заниматься полиции! – Консул прижал бумаги ладонью.

– А вы не отдадите мне эту распечатку? – Маша просительно посмотрела в глаза консулу.

– Не могу, к сожалению. – Он развел руками. – Но возможно, полиция предоставит копию госпоже Северцевой, правда, ручаться не буду!

К Ларисе в палату Маша вошла в полном раздрае чувств. Она не знала, обрадуется ли та известиям об Ане или, напротив, вообще не перенесет их. Но Лариса выглядела вполне сносно, и Маша решилась – пересказала все, что узнала от консула.

Она внимательно смотрела в лицо подруги и внутренне содрогалась от смены его выражений. Настороженность сменилась сумасшедшей надеждой, потом в глазах полыхнуло отчаяние, потом снова загорелась почти религиозная вера.

– Ларочка, ты только не волнуйся, дорогая, подожди! – Маша умоляюще взяла подругу за руку. – Вот видишь, фотографии помогли найти Анечку на другом конце Турции. И во Франции она найдется, не сомневайся!

– Может быть, мне надо поехать в Стамбул, поговорить с этой женщиной? – Лариса спустила ноги на пол, стала суматошно нашаривать туфли, стягивать с себя больничный халат. – Надо же что-то делать, искать дальше?

– Ну что ты узнаешь от этой охранницы? Только то, что она уже написала в отчете! И как ты будешь с ней разговаривать? – Маша постаралась говорить медленно и спокойно. – Нет, консул прав. Надо лететь в Москву и обращаться в МВД и Интерпол. Теперь, когда есть координаты этого господина Лашко, его же там найдут за считаные часы! Если нужно будет, мы с тобой во Францию полетим, это будет разумнее!

– Тогда полетели домой! – Лариса попыталась встать, но тут же пошатнулась и вновь села на койку. – Голова кружится, господи! Подожди… – Нет, это ты подожди, вот придет врач, скажет, когда можно будет тебе лететь, тогда и полетим, не спеши. – Маша помогла ей прилечь, присела рядом. – Теперь у нас есть зацепка, понимаешь! Надо позвонить Илье, Нателке, может, присоветуют что-нибудь толковое, да?

– Маш, я все время думаю, что им нужно от моей девочки? – Лариса откинулась на подушку. – Я с ума схожу от этой мысли, понимаешь? Может быть, я чего-то не знаю или знаю, но не придала значения. А у Ани была своя жизнь, понимаешь, какие-то контакты, заботы… А мне она не рассказывала. Я что-то упустила, упустила, понимаешь?

– Ну, ты на себя-то эти жернова не вешай! – Маша решительно встала. – Уж если ты плохая мать, то я не знаю… У взрослого ребенка должна быть какая-то своя жизнь, она и не должна тебе все выкладывать, это ведь понятно.

– Нет, я тоже это понимаю, но, значит, было что-то очень серьезное, опасное… Ведь не может быть, чтобы все это возникло на пустом месте? Значит, эти люди готовились, откуда у них ее фото, паспорт какой-то болгарский – жуть какая-то…

– Ну, давай рассуждать логически. Мы же с тобой не сумасшедшие, нет? – Маша попыталась улыбнуться. – Самое простое, что приходит в голову, – ее с кем-то перепутали. С кем-то, кто действительно замешан в какой-то международной истории.

Лариса недоверчиво покачала головой.

– Нет, ты погоди, я договорю. – Маша загнула палец. – Теперь второй вариант: большая любовь. Да-да, девочки порой и не такие глупости делают из-за большой-то любви. – Она загнула второй палец. – И наконец, ее шантажировали, запугали, например, что причинят вред тебе, а? Вот уже три версии, а мы ведь только начали… Надо еще подумать.

– Если они причинят ей вред, я все сделаю, я их найду и… – Лариса с отчаянием вцепилась в руку подруги.

– Ну, конечно, дорогая, мы их обязательно найдем, только ты не волнуйся. Тебе надо поправиться, а то как мы с тобой будем искать Аню?

Через час пришел лечащий врач, долго качал головой, выслушивая горячие просьбы Ларисы отпустить ее домой, тыкал дорогой ручкой в распечатку электрокардиограммы, пытаясь объяснить этим двум русским, что с таким состоянием она может просто не долететь до Москвы… Потом согласился созвониться со страховой компанией и выяснить, можно ли будет организовать ее эвакуацию в сопровождении медицинского работника. На этом и расстались. И тут же в палату вошел пожилой, очень смуглый офицер полиции с погонами, обильно украшенными золотым шитьем, – видимо, большая шишка, подумала Маша, – тихо откашлялся в кулак и на малопонятном русском рассказал все то, что она узнала от консула и передала Ларисе.

– Ми направиль сапрос Интерпол, заявление ханым будет закрыт расследование, и результат сообщим последствии, дробний отчет письменном форме предостаит письменный запрос российский сторона, – тихо бубнил темнокожий офицер, время от времени передыхая от сложных слов русского языка. – Вы понималь?

– Да-да, спасибо! – Лариса нетерпеливо перебила его. – А могу я попросить копию тех материалов, что вы получили из Стамбула?

– Материалиф? – переспросил офицер, вытирая лоб белейшим платком.

Маша не выдержала, повторила вопрос по-английски. Офицер обрадовался и, беспрестанно кивая, быстро и внятно рассказал, что официально материалы они могут переслать в Россию по запросу МВД очень быстро, но частным лицам это невозможно, поэтому госпожа должна как можно быстрее обратиться в российское МВД, и тогда…

– Конечно, конечно, я так и сделаю, – тоже быстро по-английски ответила Лариса, поняв, что ничего больше не добьется. – Благодарю вас, офицер, я нахожусь под большим впечатлением от эффективной работы турецкой полиции.

– Это наш долг, уважаемая госпожа! – Офицер встал, четко наклонил лысеющую голову. – Мы весьма сочувствуем вам, дети – это всегда так болезненно… Всего вам наилучшего! – И он с явным облегчением вышел.

– Маша, я хочу домой! – Лариса прижала руки к груди. – Полетели, а? Мне кажется, я приеду домой, а Аня там!

– Хорошо бы! – Маша поднялась. – Давай я схожу в администрацию клиники, попрошу ускорить наше дело, а?

23 августа 2008 года, суббота, утро

Корявая, изрезанная или растрескавшаяся серая стена падала медленно и без звука. Из трещин в ней лезла какая-то пакля, сочилась грязная жижа. Стена падала, разбивалась и снова вырастала до самого неба. Его Аня не видела, но точно знала, что стена уходит туда, за облака, и снова будет падать на нее, придавливая к земле, вбивая в пыль…

На краткий миг она приходила в себя, вспоминала про стену, которая всегда падала, когда у нее поднималась высокая температура. Пыталась разглядеть темные тени вокруг, но ничего не увидела. Только слева стоял кто-то высокий и толстый в белом и молча смотрел на нее. Из-под длинной хламиды торчали босые ноги… Нет, львиные лапы с когтями, с ужасом поняла Аня. В противоположном углу была огромная черная дыра, из нее несло запахом пожара. Глаза болели от малейшего движения, поэтому она и не пыталась разглядеть дыру, только боялась ее…

Потом приходила мама, клала прохладную ладонь на лоб, лила на Аню что-то приятное, холодное. Она снова падала в темноту, но тут же на нее начинала падать серая гадкая стена, и все повторялось вновь и вновь. Кто-то переворачивал ее, обтирал чем-то мягким, укрывал. Она не противилась теплым рукам, только просила пить, но тот, добрый, долго не понимал, но потом понял, дал ей пить что-то горькое. Аня глотнула, зашлась в кашле и замотала головой: не надо…

…Она проснулась, вокруг было светло. В голове тихо звенело. Попыталась осмотреться, но глаза все еще поворачивались с болью. Она лежала посередине большой комнаты на старом мягком диване, укрытая легким одеялом. Два окна сбоку были зашторены темными портьерами, потолок к ним спускался как-то косо.

На себе Аня обнаружила батистовую рубашку с кружевами и голубыми ленточками – такое платье было у ее немецкой куклы Агнессы, которую подарила бабушка давным-давно. Слева от дивана действительно высилась белая колонна – круговая занавеска над старинной фаянсовой ванной, стоявшей на четырех львиных лапах. Вон оно что, подумала Аня, никакой это не великан, а просто ванна. Почему она оказалась в комнате, понять было невозможно, но Аня и не пыталась. Она просто смотрела.

Черная дыра в углу оказалась камином, полка над ним была завалена книжками, какими-то расхристанными бумагами. Над камином висел деревянный футляр скрипки, рядом – темный смычок. С другой стороны висел фотопортрет юноши – с длинными кудрявыми волосами, мечтательным взглядом, пухлыми губами. Сбоку раскорячился старый мольберт, на котором стоял незаконченный натюрморт – какой-то кувшин, пара гранатов, желтая груша…

Перед диваном стоял низкий столик, тоже заваленный. В большом кресле рядом спала девушка – толстенькая, веснушчатая, с очень короткими рыжими волосами. На полу рядом стоял фарфоровый тазик с водой, в нем плавала губка.

Аня страшно хотела в туалет, но где он здесь, было непонятно. Она попыталась встать, ее качнуло. Она задела столик, с него что-то упало с легким шорохом, но девушка в кресле тут же встрепенулась.

– О-о, ты уже проснулась! – весело сказала она по-английски. – Привет! Я – Ханна! Как тебя зовут?

– Аня, – от неожиданности по-русски сказала она. Сообразив, повторила по-английски: – Меня зовут Анна.

– О-о, мы с тобой тезки? – еще больше развеселилась девушка.

– Можно мне в туалет? – спросила Аня. Голос звучал как чужой – хриплый и низкий.

– Конечно! – деловито сказала девушка. – Я тебя провожу?

– Н-нет, я сама, только покажите, пожалуйста, куда идти.

– Иди за мной, о’кей? – Ханна пошла по комнате, оглядываясь.

Аня, пошатываясь и хватаясь за встречные предметы, следовала за ней. В углу Ханна пропала, оказалось, там маленький квадратный коридорчик-аппендикс, в который выходили три узкие двери. Одна из них и оказалась дверью в туалет. Он был узкий и очень высокий, смывной бачок висел высоко вверху, с него свисала длинная цепь, на конце которой болталась фарфоровая еловая шишка.

Ханна зажгла свет, открыла дверь и повела рукой: «Вуаля!» Аня протиснулась в узкое пространство…

Когда она вернулась в комнату, Ханна, переодевшись в джинсы и зеленую майку, пыталась привести в порядок ее диван. Аня молча остановилась рядом.

– О’кей, ты ложись, Диди сказал, тебе еще рано вставать. – Ханна откинула одеяло. – Ложись-ложись, ты болеешь, надо лежать.

Аня робко легла, натянула одеяло до подбородка. Горло болело, словно его надрали металлической теркой.

– А где я? – тихо спросила она.

– О-о, ты не помнишь, как Диди и Кристина привезли тебя сюда позавчера? – Ханна весело рассмеялась. – Ты была как Пьеро, знаешь? – Она показала, как смешно висели руки Ани и вся она вихлялась, как тряпичная кукла. – Вот сейчас придет Кристина, она расскажет, где они тебя нашли.

– Можно мне попить? – Аня со страхом подумала: «Позавчера, значит, я тут уже третий день? А что было за эти три дня?» – О-о, момент! – Ханна постучала костяшками пальцев по своему лбу. – Диди сказал, чтобы я дала тебе какао, а я забыла, пустая голова! – Она пошла в другой конец комнаты, снова пропала и через несколько минут принесла большую керамическую кружку. – Вот, пей!

Аня взяла горячую кружку, отпила – какао было жидкое, но очень вкусное, она разом выпила почти полкружки.

Ханна с любопытством наблюдала за ней.

– Ты ведь русская, да? – неожиданно спросила она. – Кристина сказала, что русская.

В это время раздался громкий стук захлопнувшейся двери, и с той стороны, откуда Ханна принесла какао, появилась другая девушка – хрупкая блондинка с острым носиком. В ее лице было что-то птичье, и смотрела она по-птичьи, одним глазом, Аня точно знала. Но откуда, не помнила.

Ханна произнесла длинную фразу на каком-то странном языке, показалось, по-фински или шведски. Кристина бросила на кресло бумажные пакеты.

– Ну, как ты себя чувствуешь? – обратилась она к Ане.

– Спасибо, лучше, – хрипло прошептала Аня. – Только я ничего не помню…

– Так, сейчас расскажу. – Кристина уселась в кресло, закурила тонкую коричневую сигарету. – Мы с моим другом Дидье музицировали на Монмартре. Ты сначала сидела, слушала музыку.

А потом просто упала нам под ноги. Борис, который играет на аккордеоне, сказал, что надо вызвать полицию, но мы с Дидье решили, что это будет неправильно. И привезли тебя сюда, к нам. Мы с Ханной снимаем эти апартаменты у мадам Кюле, старой зловредной буржуа. Мы учимся в Сорбонне, в университете Париж-один, я изучаю политологию, Ханна – медиевистику. А Дидье, он учится в университете Париж-пять, будет врачом. Он тебя лечил, и, кажется, довольно успешно?

Кристина говорила по-английски бегло и понятно, только некоторые звуки у нее получались мягкими, словно приглушенными.

– А ты ведь русская, да? – спросила она, наклонив хорошенькую головку и посмотрев одним глазом. – Ты говорила русские слова…

– Да, я из Москвы, – прохрипела Аня. – Только у меня нет документов.

– Опля! – Кристина докурила свою сигарету и наклонилась в Ане. – А ты что, сбежала? Тебя, наверное, ищут?

– Нет, я не сбежала. – Аня почувствовала, как слезы горячей волной подступили к горлу. – Меня, наверное, украли… Мы с мамой были в Турции, и в аэропорту мне сказали, что маме плохо, ее на скорой увезли в больницу… Меня посадили в машину, и дальше я не помню ничего. Мне тоже стало плохо, а потом я очнулась тут, в больнице… Я знаю, где этот дом, недалеко от Эйфелевой башни, я могу показать… Я оттуда убежала, я думала, это плохие люди, которые меня увезли… А паспорт остался у них. Я спала в парке, а потом ходила много, не знаю где… И я не знаю, где моя мама.

Она говорила сбивчиво, но Кристина и Ханна слушали ее внимательно. Кристина даже пересела к ней на диван, взяла за руку.

Аня в конце концов расплакалась, но ей было уже все равно. Только сейчас она поняла, что все ужасно, что она совсем одна и никогда не попадет домой, не увидится с мамой.

– А я была в России, – неожиданно сказала Кристина. – В Петербурге. У нас была встреча финской и российской молодежи. Я знаю русские слова. – Она наморщила лоб и старательно выговорила: – Да-вай накатим, пое-хали, привьет, ста-руха! А твоя мать разве тебя не ищет? – неожиданно сменила она тему. – Или другие родственники в России?

– Я не знаю, – прошептала Аня. – У меня забрали сим-карту из телефона, и зарядник остался в чемодане, я не могла позвонить никому.

– О-о! – Кристина порылась в большой сумке, достала телефон. – Звони немедленно своей матери! Или другим людям! Они узнают, что ты здесь, и приедут за тобой.

Дрожащими пальцами Аня набрала номер. Прижала телефон к уху. Он молчал. Набрала еще раз и бессильно посмотрела на Кристину:

– Нет сигнала… Наверное, у мамы тоже телефон отобрали… – Ну, хорошо! Звони еще кому-нибудь!

Аня подумала секунду – Алена! Подружка, которая где-то здесь, на Лазурном Берегу, это же рядом, близко! Она набрала номер Алены. После знакомой мелодии в трубке раздался такой родной голос:

– Слушаю!

– Алена, привет! Ален, это я, Аня! Ты здесь, во Франции? – хрипло, преодолевая боль в горле, проговорила Аня. – Ты на Лазурном Берегу?

– Кто это? – недоверчиво проговорила подруга, которая явно что-то жевала. – Вы кто?

– Я Аня, Ален, Аня! У меня беда, меня украли, Ален, понимаешь?

– Девушка, вы что-то путаете! Вы куда звоните?

– Да ты что, Ален, это же я, Аня Северцева, твоя подруга! – От отчаяния горло у Ани совсем перехватило.

– Девушка, придумайте что-нибудь получше! – съехидничала Алена. – Аня Северцева сейчас с мамой в Турции и сегодня вечером должна быть уже дома. А вам, если охота поразвлекаться, советую придумать что-нибудь пооригинальней!

– Ален, не отключайся, послушай меня, мне нужна помощь! – хрипела Аня.

– Вот лохушка! Ты еще денег попроси, коза. Отвали, поняла! – И в трубке раздались короткие сигналы.

Аня опустила голову. Слезы текли сами собой по щекам, и у нее не было сил даже вытирать их.

– Ну что? – Кристина потянула Аню за руку.

– Моя подруга мне не поверила. – Аня протянула телефон. – Не узнала голос, наверное…

– Ну да, ты же охрипла, – покивала Кристина. – Ну ничего, потом еще ей позвонишь. А еще кому-нибудь?

– Не знаю, кому… – Аня покачала головой. – Номера маминых подруг я не знаю, у бабушки в Иванове сотового нет и домашнего тоже. Я не знаю, кому звонить.

– А твой отец, он был с вами?

– У меня нет отца, – еле слышно прошептала Аня. – Мы с мамой вдвоем…

– Так, не будем отчаиваться! – Кристина решительно встала. – Сейчас мы будем тебя кормить, потом придет Диди и скажет, можно ли тебе выходить на улицу. И мы пойдем в эту самую клинику, где тебя держали, и все выясним, да? Ты будешь бульон и сандвич с паштетом?

23 августа 2008 года, суббота, день

Маша искоса наблюдала за Ларисой, полулежащей в соседнем кресле. Нет, как будто с ней все в порядке, хотя лицо измученное, постаревшее.

Вчерашний день прошел в беготне, каких-то идиотских хлопотах. Пришлось просить о замене билетов на самолет на субботу, поскольку медицинские документы оказались не готовы. Авиакомпания отказывала, Маше пришлось беспокоить консульство, потом долго и нудно выяснять со страховой компанией Ларисы, каков размер франшизы по ее страховке и какие бумаги надо будет взять, чтобы компенсировать ее…

Потом она пару часов висела на телефоне, пересказывала поочередно Андреасу, Нателле, а потом и Илье всю последнюю информацию. Муж тут же все понял, сразу стал предлагать варианты своего участия в расследовании во Франции, через знакомых журналистов. Маше стоило большого смирения отговорить его – не хватало еще дать информации утечь в европейские газеты, вот уж тут все совсем выйдет из-под контроля. Хотя она прекрасно понимала Андреаса и на его месте предложила бы то же самое.

Нателка только охала и ахала, задавала детские вопросы, и Маша даже раздражалась, не понимая, почему всегда ироничная и бойкая подружка так раскисла. В конце концов она просто рявкнула на Нателлу, велев ей немедленно прекратить ныть и до их возвращения в Москву найти все возможные контакты в бюро Интерпола в Москве, МВД и МИДе. Нателка сразу успокоилась, стала деловито вспоминать, с кем из правоохранительной системы когда-либо встречалась, вспомнила даже давнего знакомца из пресс-службы Департамента экономической безопасности МВД, который когда-то пытался за ней приударить. В общем, удалось вернуть девушку в сознание, и хотя бы эта проблема пока перешла в разряд решенных.

С Ильей все вышло хуже. Маше показалось, что он был сильно нетрезв, хотя говорил спокойно, разумно и, как всегда, четко. Сказал, что МИД берет на себя, там есть хорошие контакты, но лучше было бы, если б туда они отправились сразу же с Ларисой – у тамошних людей лишнего времени не бывает. Но в голосе его Маша услышала какую-то постороннюю ноту, как у расстроенной скрипки. Вроде и не фальшивит, но звук нечистый. То ли паузы между словами он делал дольше, то ли сжимал челюсти слишком сильно… В общем, все это Маше сильно не понравилось, хотя Ларке она не сказала ни слова.

Утром, собрав вещи и заплатив недовольному хозяину апартаментов всего за сутки, хотя он рассчитывал на долгое пребывание, она приехала в больницу. Долго ждала, пока Ларису еще раз обследуют, сделают какие-то анализы, пока Ларка заплатит за вызов скорой в отель, пока им оформят бумаги с переводом на английский… В аэропорт приехали прямо к регистрации.

…Кажется, подлетаем к Москве, лениво думала Маша. Хотелось спать, поесть нормальной еды и еще очень хотелось в душ. Она посчитала в уме дни, которые оставались до прилета Андреаса. Получалось еще долго. Ну ничего, все равно она будет занята делами Ларисы. Маша не сомневалась, что каждый шаг, который им придется предпринять в Москве, будет связан с проволочками, глупыми отговорками, тягомотиной, бюрократическими пустыми глазами: «Мы, к сожалению, ничем не можем помочь…» Как все и всегда решалось в Москве.

За два года в Германии она уже порядком отвыкла от этих вязких, нелепых болотин административного произвола. Там, если уж чиновник обязан был решить твой вопрос в течение двух суток – будьте любезны, он так его и решал. У нас, когда говорят: «Позвоните на неделе!», это ничего не значит, твой вопрос может решаться и месяц, и полгода… Ну, ничего, дорогая, придется привыкать заново, усмехнулась она сама над собой.

Лариса отвернулась к окну, но если бы ее спросили, что она видит, она бы только вздрогнула от недоумения. Она видела маленькую Аню – в красном комбинезоне, с лопаткой в грязной руке. Полными слез глазами она смотрела снизу вверх на мать и причитала: «Коля сломал мое ведерко, сломал, ведерко сломал!» – «Ну, ничего, солнышко, купим тебе новое, не плачь!» Но никакие обещания не утешали Аню в разгар строительства куличиков, которое теперь становилось невозможным, потому что вредный Коля сломал ведерко.

Лариса сморгнула, но картинки давнего прошлого упрямо всплывали перед глазами. Вот Аня уже побольше, лет пяти, наверное. Светлые тощие косицы, надутые губы. Обиделась и собралась уходить из дома. «Куда же ты пойдешь, девочка?» – ласково спрашивает Лариса. «К бабушке уеду от тебя, насовсем!» – упрямо наклоняет голову дочь.

«Так ведь на поезд нужен билет, как же ты его купишь? Давай уж я тебе денег дам?» Аня отворачивается, лбом упирается в стенку…

Лариса никогда не анализировала свое отношение к дочери – и так было понятно, что в ней сосредоточен основной смысл ее жизни. Точно так же, как смысл жизни ее матери, Аниной бабушки, был сконцентрирован в Ларисе и ее брате Алексее. Это казалось совершенно естественным и правильным в том кругу, в котором проходила жизнь Ларисиных родителей, их близких и знакомых. Мама обожала их с Алешкой, всегда старалась сделать для них все, что возможно. Ласковую мамину руку она всегда чувствовала на своем плече, хотя уже давным-давно жила отдельно.

Мама и называла их с братом не иначе как «ангел мой», не ругала и не наказывала, если они творили что-то озорное… Но на самом-то деле именно она и была их ангелом-хранителем, Лариса стала понимать это, когда у нее самой появилась Аня. Новые материнские чувства наделили и ее этой ролью – она остро чувствовала, что именно от нее зависит благополучие, здоровье и будущее дочери. И это было не в тягость, а в радость.

Она всегда молча изумлялась, когда ее коллеги по издательству жаловались на своих детей, говорили, что устают от них, не могут совладать… Как это можно устать от собственного ребенка, от той радости, что от него исходит, думала она, но никогда не спорила.

Единственное, что всегда огорчало Ларису, – то, что Аня у нее одна. Ей казалось, что она могла бы родить и воспитать еще двух-трех, а то и больше желанных детей… Но вот жизнь сложилась так, а не иначе. И всегда страшно было представить, что с ней было бы без Ани – какое тоскливое, ничем не заполненное существование ждало бы ее…

С самого рождения дочки, а может быть, и еще раньше Лариса чувствовала их неразрывную связь – пуповину ли, провод, невидимый сосуд, который соединял ее с Аней. Он то становился призрачнее и незаметнее, то напрягался и забирал все ее силы, когда девочка болела или с ней что-то случалось, но никогда не пресекался.

Если бы Ларисе сказали, что другие матери его не ощущают, она бы сильно удивилась. Ей казалось естественным, что эта связь не прерывается ни на секунду, что от нее переливаются к Ане энергия, любовь, тепло или беспокойство, тревога, опасения и, самое главное, сумасшедшая, почти звериная вера, что с ней не может, не должно случиться ничего плохого…

И вот теперь она физически ощущала, как этот невидимый провод истончался, вытягивался из последних сил. И оказывалось, что связь была двусторонняя, и она тоже по незримому проводу получала от своей девочки любовь, тепло, наивную веру в ее материнское всемогущество. Именно это давало ей силы и энергию, которой теперь почти не осталось. А никакого ее всемогущества нет и не было… И она так же бессильна перед злой чужой волей, как и сама Аня…

«Я найду ее, найду, или…» Лариса сознательно остановилась, не стала додумывать мысль, которая в последние дни приходила все чаще. Ну, а что же такого – все равно без дочери жизнь потеряет всякий смысл, что бы там ни говорили мудрые психологи. Это ведь не страшно – перестать жить. Страшно думать, что там с ней, не причиняют ли ей вреда, не мучают ли…

Лариса встряхивает головой: нет, нельзя, надо думать о хорошем, надо верить!

– Который час? – поворачивается она к Маше. – Должно быть, скоро на посадку?

В тихую темную квартиру они приехали уже под вечер. Лариса долго стояла в прихожей, не решаясь пройти дальше. Маша терпеливо ждала сзади, потом наконец щелкнула выключателем.

– Знаешь что, ты иди в душ, а я приготовлю что-нибудь на скорую руку! – Она старалась говорить будничным тоном, чтобы Ларка как-то пришла в себя.

– Да-да! Там в холодильнике должны быть яйца, молоко.

Лариса наконец прошла в гостиную и первым делом закрыла дверь в Анину комнатку.

– Только хлеба нет, но ничего, там сухарики должны быть.

И снова надолго застыла посреди гостиной.

* * *

Скорую пришлось вызывать в пять утра, когда Маша сквозь сон услышала звон стекла на кухне. Лариса пыталась накапать себе каких-то остро пахнувших капель, но разбила флакон. Прибежав на кухню, Маша нашла ее сидящей на полу с мертвенно-бледным лицом. Врач скорой, обросший щетиной здоровенный мужик, похмыкал, считая пульс, сбегал в машину за портативным электрокардиографом, еще похмыкал…

– Поедемте в больницу, дорогуша, тут дело серь езное. – Он положил лопатообразную ладонь на Ларисино плечо. – Сердечная недостаточность, ЭКГ не очень. В общем, понаблюдать вас надо, да?

Лариса отказывалась, просила оставить дома, но Маша из-за дивана делала страшные глаза доктору и показывала рукой на дверь: увозите, мол, обязательно! Доктор помотал крупной головой, звонил куда-то, рассказывал про «больную». И увез Ларису, как он выразился, «близенько» – в кардиоклинику первого мединститута.

Лариса устала спорить, прикрыла веки, только на прощание подняла узкую ладонь. Маша пообещала прийти сегодня же.

23 августа 2008 года, суббота, вечер

После горячего бульона и удивительно вкусного паштета Аня тихо заснула и проспала до самого вечера. Когда проснулась, в кресле напротив сидел большой темнокожий парень. Кристина устроилась на полу напротив, скрестив ноги по-турецки. Они разговаривали очень тихо и, видно, давно. Аня несколько секунд смотрела на них из-под прикрытых ресниц, но парень все равно догадался, что она проснулась.

– Бонжур! – весело сказал он и улыбнулся во весь рот, полный ярко-белых зубов. Аня непроизвольно улыбнулась в ответ. Она вспомнила – длинные дреды, растаманская пестрая шапка, тонкие пальцы – этот парень сидел на коврике в окружении высоких барабанов тогда, позавчера…

– Меня зовут Дидье Асамуа, но ты можешь называть меня Диди. – Он придвинулся ближе. – Открой, пожалуйста, рот! – Его английский был хуже, чем у Кристины, с сильным французским акцентом, но все равно понятный.

Аня застеснялась открывать рот и отрицательно покачала головой.

– Ну-ну, открывай, я же доктор, – засмеялся Диди. – Ну, почти доктор, к тому же будущий педиатр. И это я тебя лечил, пока ты тут лежала с высокой температурой, – с гордостью добавил он. – У тебя ангина, а это очень неприятно и опасно. Открывай рот!

Аня послушно открыла рот, высунула язык. Дидье сунул ей на язык какую-то пластмассовую дощечку, повертел ее голову, потом брызнул в рот горьким из белого флакончика с длинным носом.

– Ну, горло еще пока красное, но уже лучше. – Он потер длинные ладони. – Я – хороший доктор, дети будут меня любить и слушаться! Я поеду лечить детей домой, в Кот-д’Ивуар. Ты знаешь, где находится Кот-д’Ивуар?

– Знаю, – хрипло прошептала Маша. – В Африке, на юго-западе.

– Вот! – Дидье поднял указательный палец. – Даже в России все знают, где есть Кот-д’Ивуар! Молодец!

Он поднялся, померил длинными ногами комнату. На этот раз он был одет не в яркую хламиду, как на Монмартре, а в серые брюки, белоснежную рубашку и трикотажный джемпер голубого цвета. Длинные дреды были аккуратно завязаны в хвост на затылке.

Кристина хихикала, слушая хвастливые речи приятеля. Аня вдруг подумала, что это же Диди, наверное, сидел с ней ночью, когда она плавилась от температуры и гадкая стена все падала и падала. И он обтирал ее мокрой губкой! Ей запоздало стало стыдно, что она тут валялась голяком перед чужим парнем. Но делать было нечего.

– Так ты говоришь, тебя украли из Турции? – Дидье остановился перед диваном. – И не знаешь, кто и зачем?

Аня отрицательно покачала головой. Кристина начала было рассказывать то, что услышала от нее утром, но потом махнула рукой: лучше сама расскажи. И Ане пришлось еще раз рассказать все с самого начала. Но теперь говорить ей было легче, и она рассказывала подробно, сама удивляясь, как много помнит. Например, она вспомнила, как разбила очки, выходя из здания аэропорта, как орала толстая тетка, тележку которой задел Павел…

И про женщину в черном, которая сидела у ее постели ночью, она тоже припомнила все: ее странную внешность, и как горел камень в ее серьге от света ночника, и как вошедший мужчина быстро увел ее, обхватив за плечи. И про то, как потом сама Аня скиталась по Парижу, не зная, куда идти, а встречные извивались и плыли волнами куда-то вверх…

– А скажи, что именно тебе делали в больнице? – внезапно спросил Диди.

– Ну, я не знаю… – Аня наморщила лоб. – Брали кровь, сначала из пальца, а потом из вены. И еще какие-то анализы, вот отсюда, – она показала на свое бедро, – тут еще наклейка такая была, вроде бумажная. – Аня пощупала бедро сквозь рубашку, там и теперь была нашлепка, только, похоже, из лейкопластыря.

– Да-да, у тебя брали костный мозг, ты знаешь? – Дидье указал пальцем на косточку, торчавшую даже под одеялом, так Аня похудела. – А зачем, врач не сказал?

– Ну, они говорили, что нужен анализ, чтобы понять, чем я и мама отравились, какая это инфекция, вроде так… – неуверенно припомнила Аня. – Чтобы лечить маму, вот!

– Ну да, конечно! – Дидье потер лоб. – Только не совсем понятно. Обычно такие манипуляции делают по другому поводу. Ну, возможно… А чем болела твоя мама?

– Мама? Да ничем она не болела! – Аня даже села в постели. – Мы прилетели в Турцию отдыхать, она была совершенно здорова, и я тоже. Мне плохо стало в машине, когда эти два человека сказали, что маму увезла скорая помощь. А так мы не болели ничем!

– А эти люди, которые тебя увозили, они русские?

– Д-да, русские, главного звали Павел. – Аня кивнула. – И женщина, которая ночью сидела со мной, она тоже, наверное, русская. Когда ее уводил мужчина, он говорил по-русски.

– Мафия! – воскликнула Кристина. – И сюда добралась, везде, везде русские мафиози. Они богатые, да? – спросила она, прищурив глаз.

– Ну, не знаю… – Аня пожала плечами. – Машина была БMВ, но не самая последняя модель… А женщина эта в клинике, да, была дорого одета, золота на ней много было всякого. Да и клиника, наверное, не для бедных – я еще подумала, ну, дают турки, какая у них больница шикарная.

– А твоя семья богатая? – прищурилась Кристина.

– Ну… Не бедная, мне кажется. – Аня задумалась. – У нас есть квартира, у бабушки в Иванове дом… Мама работает редактором в большом издательстве, у нее хорошая зарплата…

– Ну, это не богатство! – Кристина задрала острый подбородок. – Крупный счет в банке, золото, бриллианты, недвижимость, заводы, антиквариат! Этого, как я понимаю, не имеется?

– Не имеется. – Аня развела руками. – А почему ты спрашиваешь?

– Все преступления совершаются либо из-за денег, либо из-за власти! – Кристина встала в позу оратора на митинге. Щеки ее расцветились бледным румянцем. – Вы в России изменили своим идеалам, коммунистическим принципам, поэтому сейчас у вас всем правят деньги и криминал! Советский Союз был примером всему миру в решении социальных вопросов, и криминала у вас было мало, а теперь что?

Аня слегка опешила.

Про коммунизм она знала только из курса новейшей истории, и из него выходило, что коммунизм принес людям много зла, что он стоил России миллионных жертв. Правда, Аня не понимала, как связать эти выводы из учебника с мамиными рассказами о комсомоле.

По ее словам выходило, что время это было очень даже интересное, веселое – все эти комсомольские субботники, КВН, спортивные соревнования и вечера, даже танцы были какие-то другие, на дискотеках мамины ровесники не просто танцевали, там были какие-то конкурсы, самодеятельность. И еще походы, слеты бардовской песни, какие-то невероятные стенгазеты… А самое главное – они были как-то вместе, не отдельные личности, каждая со своими понтами и запросами, а вместе!

Когда мама рассказывала про свои школьные и студенческие годы, Ане казалось, что именно этого ей как раз и не хватает, чтобы было интересно и весело. Но кроме этого все остальное ведь было ужасно: ГУЛАГ, война, голодные годы, карточки на хлеб, запрет на все иностранное и на поездки по миру. Ведь дикость же! А тут эта продвинутая финская девушка утверждает, что СССР – это хорошо, а современная Россия – только криминал и деньги!

– Не пугай девочку! – засмеялся Диди. – Что ты ее своими коммунистическими речами путаешь! Она теперь живет в капиталистической России, с коммунизмом покончено!

– Никогда! – страстно выкрикнула Кристина, снова плюхаясь на пол. – Никогда им не удастся убить идеалы коммунизма, равенства, братства и справедливости! И мы, коммунисты всех стран, это докажем! И ты, презренный буржуа, увидишь торжество коммунизма не только в Африке, но и по всему миру!

– О’кей, увижу, только не кричи! – Дидье сел на пол рядом с Кристиной, обхватил ее плечи длинной рукой. – Баррикады строить еще рано или уже пора?

– Надо будет, мы и баррикады построим! – Кристина независимо вздернула подбородок. – Вот, смотри! Ты не знаешь, как в 1968 году за один день выросли баррикады по всему Парижу? – Девушка вытянула палец в сторону портрета пухлощекого юноши, висевшего над камином. – Конечно, Жан-Поль Кюле погиб совершенно глупо, без пользы. Но тогда были и другие! И сегодня есть люди, которые не испугаются пойти на баррикады и на смерть ради своих идеалов!

– А кто этот Жан-Поль? – тихонько спросила Аня.

– Это сын мадам Кюле, владелицы этого дома. Мадам просто старая буржуа, – пренебрежительно махнула рукой Кристина, – но она воспитывала сына, который жил в этой мансарде один. Он учился в высшей школе изящных искусств, подавал надежды, как художник. А погиб в 1968 году, в драке между двумя хулиганскими группами, случайно попал под нож. А мадам теперь говорит, что он был героем «майской революции», и тут все оставила как было, но мансарду все равно сдает, чтобы не пустовала. Мы ее два года просим сделать ремонт, а она говорит: нет, память о сыне! А на самом деле просто денег жалеет. Я же говорю, буржуа!

– А-а-а, – протянула Аня. – Так это его картина на мольберте, да?

– Ну да, и скрипочка тоже его! – Кристина повернулась к камину. – Только уже сорок лет прошло, можно было бы и отремонтировать эти развалины.

– Ну хорошо! – Диди хлопнул по коленям, поднялся. – Ты еще полежи до завтра, пока на улицу выходить не стоит. А мне пора, завтра опять рано вставать, профессор – сущий монстр, требует, чтобы стажеры были в клинике в шесть утра, представляешь?

– Так ей завтра днем можно будет выйти, док? – с улыбкой спросила Кристина. – Надо же искать, где ее мать и вообще… Она говорит, что дорогу найдет.

– Я помню, как идти от того берега Сены, напротив которого стоит Эйфелева башня, – хрипло подхватила Аня. – Я бы нашла дорогу в больницу. Там еще на площади такой памятник стоит – хмурый человек на коне, а рядом – большой дом с колоннами и много скульптур…

– Дворец Шайо! – с удовольствием воскликнула Кристина. – И памятник маршалу Фошу, это он хмурый человек! Ну так что, док?

– У меня завтра работа до трех, я могу приехать за вами после. – Дидье выжидательно смотрел на энергичную Кристину. – Попробуем, хотя…

– Что хотя? Что ты все сомневаешься? – взвилась хрупкая птичка. – Найдем, пусть только попробуют не сказать! Здесь им не Россия, а Европа, и у человека есть права!

24 августа 2008 года, воскресенье, утро

Больше всего Маша ненавидела бездействие. Если у нее выпадал день, полностью свободный от встреч и работы, она не находила себе места.

И тут же начинала придумывать дела, пусть самые пустячные, чтобы не сидеть сиднем весь день. Она искренне не понимала, как можно просто валяться на диване или проводить полдня в салоне красоты – казалось дичью тратить столько времени на глупости.

Ее мастер и давний приятель Егор, который когда-то придумал ей специальную стрижку, забота о которой не требовала бы много времени и усилий, всегда смеялся, когда она начинала ерзать в парикмахерском кресле.

– Ну что, наше время истекло? – с неподражаемой гламурной интонацией мурлыкал он, филируя ножницами кончики прядей. – Готова лететь, киска?

– Сам ты киска, – огрызалась Маша. – Сколько можно колдовать? Уже все острижено и уложено!

– Много ты понимаешь в мастерстве куафера! – не оставался в долгу Егор. – Жалкая поденщица! Тебя бы остричь наголо, вот была бы счастлива. Дама должна любить себя, как произведение нашего искусства.

– Егорчик, миленький, отстань, а? И так все идеально! – И она уносилась из салона, радуясь, что следующая бессмысленная потеря времени здесь потребуется не раньше чем через месяц.

Но сегодня бездействие угнетало особенно сильно. К Ларисе в больницу велели приезжать не раньше четырех часов дня, после профессорского обхода. Она решила заехать в редакцию своего журнала, где после отъезда в Германию осталась в качестве внештатного корреспондента. Теперь предстояло выяснить, готовы ли ее вернуть в штат, или придется искать другое место постоянной работы. Представить себя в качестве домохозяйки при работающем муже Маша не могла категорически.

Она припомнила распорядок работы: поскольку еженедельник выходил в свет во вторник, воскресенье было днем сдачи номера – самая запарка. Конечно, всем будет некогда, но все же просто потолкаться в родных стенах тоже здорово.

Родную редакцию Маша узнавала с трудом, так многое здесь изменилось за два года: коридоры и холлы отремонтировали, на дверях кабинетов висели таблички с незнакомыми фамилиями, на лестничной площадке у буфета стоял кофейный автомат…

Но секретарша главного, сколопендра в сиропе, осталась та же:

– О, Мария, привет! Давно не объявлялась! Ты что, поправилась? Тебе идет!

Маша точно знала, что за два года не прибавила в весе и полкило, но Оксана любила сделать комплимент, который трудно было забыть.

– Нет, Оксаночка, – не осталась в долгу Маша. – Просто цвет лица лучше стал – высокий уровень жизни благоприятно отражается на внешности. А ты как, по-прежнему командуешь тут всем парадом? И блондинкой стала? Ну, просто вылитая Ксюша Собчак!

Секретарша кисло улыбнулась Маше, изображая несказанную радость, но к главному редактору не пустила: у Валерия Ивановича посетитель, зайди позже.

Маша решила заглянуть в свой бывший кабинет, который она делила с двумя другими спецкорами – Мишкой Саутиным и Катей Скляр. Ни того, ни другой в журнале уже не было: Мишка ушел на телевидение, а Катя польстилась на хлеб пресс-секретаря в крупном банке. Маша приоткрыла дверь. Спиной к ней сидел большой человек, неторопливо отстукивая что-то на клавиатуре.

– Можно? – негромко спросила она. Большой человек медленно развернулся, близоруко прищурился:

– Входите, не заперто! О, Марья, ты, что ли?

Из тесного кресла встал, широко раскинув длинные руки, Лев Гринберг собственной персоной.

– Левушка! Вот здорово! – Маша подбежала, обняла старого приятеля. – Ты как здесь? Или «Наука и природа» накрылись медным тазом?

– Да нет, живы покуда. – Лев обхватил ее толстыми лапами. – Тут решили наукой наконец-то заняться, вот меня и сманили. А ты откуда, ты же в Германию вроде перебралась? Говорят, счастлива в замуже?

Маша высвободилась из дружеских медвежьих объятий, коротко рассказала Льву о последних изменениях в своей жизни. Они учились вместе, но с той поры встречались лишь изредка, на ежегодных курсовых тусовках на журфаке да на похоронах сокурсников. Но Маша всегда с удовольствием встречала знакомое имя на страницах научных журналов – Левка был признанным эрудитом и знатоком научной жизни изнутри, поскольку происходил из семьи потомственных академиков.

В этой самой семье, давшей миру не то шесть, не то семь академиков, он считался неудачником – угораздило же мальчика променять почетную научную карьеру на пошлую журналистскую суету… Но среди коллег Лев возвышался как глыба не только из-за своего почти двухметрового роста и нехилой анатомии. Он был чем-то вроде ходячей энциклопедии. Его можно было спросить почти обо всем – от названия денежной единицы Сьерра-Леоне до формулы расчета второй космической скорости, – и он всегда отвечал точно, коротко и ясно. И в редчайших случаях просил денек-другой, чтобы раздобыть информацию, которую раздобыть вообще-то казалось нереальным.

Феноменальная память прадедушек-талмудистов и огромное количество проглоченных книжек делали его ценнейшим приобретением для любой редакции. Но Левка не кичился, пахал везде, где работал, наравне со всеми.

– Левушка, мне тебя сам Бог послал! – Маша села рядом, подобрала ноги на кресло. – Понимаешь, тут такая беда! У Ларки Северцевой дочь украли в Турции, ты же помнишь Ларку?

– Ларису помню прекрасно. – Лев внимательно всмотрелся в Машино лицо. – А что, она внезапно разбогатела, стала бизнес-леди?

– При чем здесь бизнес? – растерялась Маша.

– Ну, зачем иначе ребенка красть? – Лев покрутил крупной головой, достал сигарету, размял ее. – Крадут ведь либо ради выкупа, либо ради шантажа. Отец-то у Ларисиного ребенка, насколько я помню, был прохожий молодец? Значит, отец тут ни при чем…

– Да отец погиб восемь лет назад, на машине разбился… – Маша устало прикрыла веки. – Денег никаких у Ларки нет. В том-то все и дело, что мы понять не можем, зачем девочку украли. Да еще во Францию отвезли…

– Во Францию? Это что-то новенькое… – Лев выпустил толстую струю дыма. – В основном похищенных на юга везут, в зинданы… А тут – во Францию! Она что, модель какая-нибудь?

– Да какая модель! Обыкновенная девочка, только что школу закончила. – Маша стиснула ладони. – Ты вот все знаешь, скажи мне, можно с этим делом в Интерпол обратиться?

– В Интерпол? – Левка изумленно поднял кустистые брови. – Интерпол-то в основном розыском преступников занимается, насколько известно. А чтобы похищенных детей искали, я что-то не слышал. Тут, видимо, надо по дипломатическим каналам действовать. Если есть доказательства, что ее украли и увезли именно во Францию, а не в Усть-Моржопинск.

– Доказательства есть. – Маша кивнула. – Турки откопали поддельные документы, по которым ее вывезли из страны. Мужика какого-то, который выдавал себя за ее отца, и ее самой. Только нам на руки не отдали, сказали, что по запросу нашего МВД…

– Молодой? – заинтересованно выкатил и без того выпученные глаза Левка.

– Кто? – не поняла Маша.

– Мужик молодой?

– Ну да, лет тридцати пяти – тридцати восьми, думаю… Правда, ксерокс плохой был, может, и моложе…

– Ну, тогда, лапа моя, нечего и огород городить. – Левка докурил сигарету, злобно удавил ее в переполненной пепельнице. – Тут дела амурные надо искать…

– Какие амурные, ты что, Левочка? – Маша аж поперхнулась.

– Какие-какие – обыкновенные! – Левка со вкусом почмокал губами. – Девочки восемнадцати лет, они же самые дуры свеженькие. Если уж любовь, то непременно на всю жизнь, а мама не велит. Приходится убегом со своим рыцарем на белом коне… Или на чем там?

– На самолете… – растерялась Маша. – Ты что, думаешь, она сама?

– А то! – Левка мечтательно прикрыл веки. – Молодой мужик, да при деньгах, да француз какой-нибудь… У какой дурехи голова не закружится? Сговорились заранее, что он ее в Турции встретит и оттуда в Париж прямиком отвезет, а? Ты бы устояла?

– Да ты что, Лев? – Маша вскочила с кресла, забегала по кабинету.

– Что, что? – Он прищурился. – А то я девчушек не знаю! У меня такая точно была, из десятого класса. Я на втором курсе учился, а она беленькая, хорошенькая до невозможности. Увези меня, говорит, Левочка, хоть на край света, лишь бы с тобой…

– И ты увез? – Маша подозрительно уставилась на толстое Левкино лицо, которое расплылось в счастливой улыбке.

– Ты что, я же мальчик умный, мог из универа вылететь, из комсомола – это же капец карьере и вообще всему. – Левка потянулся всем своим обширным телом. – Нет, говорю, Лялечка, давай дождемся, пока тебе восемнадцать стукнет, и все по-хорошему, к папе с мамой придем, я руки попрошу…

– А она?

– А она через полгода влюбилась в хоккеиста из «Спартака» и меня бросила. – Левка громко захохотал. – И вся любовь.

– Ну, даже если ты прав, неужели за неделю она не позвонила бы матери, чтобы ее успокоить? Нет, тут что-то не так! – Маша решительно затрясла головой.

– Эх, Мария, ты, видать, забыла, как это бывает. Угар любви, да еще первой настоящей, «взрослой»! – Лев поднял толстый, как сарделька палец. – Она же сейчас ничего, кроме своего любезного, знать не знает и видеть не видит! Вспомнит про мамашу, но попозже, тогда и позвонит.

Маша устало свесила руки – в Левкных словах было много какой-то совсем простой правды. Но как сказать об этом Ларисе? Она все равно никогда не поверит.

24 августа 2008 года, воскресенье, день

Дидье поднялся в мансарду в половине четвертого. Аня была уже готова – одета во все свое, свежевыстиранное, с сумкой на плече. Кристина до последнего читала какую-то толстую книжку, отчеркивая в ней отдельные строки оранжевым маркером. Аня искоса поглядывала на нее, каждый раз внутренне съеживаясь, – мама запрещала даже загибать страницы, а тем более черкать в книжках, да еще цветным маркером, который тут же проступал сквозь бумагу. Но Кристину, видимо, учили по-другому.

Они сели в старенький «рено», размалеванный аэрографом под ягуара: на капоте оскаленная морда, сзади – длинный хвост, а по бокам яркая желто-коричневая шкура. Вдруг Кристина воскликнула:

– Сегодня же воскресенье, они наверняка в посольстве не работают!

Диди вопросительно оглянулся на Аню, сидевшую сзади. Она только пожала плечами.

– Ну ладно, все равно поехали, раз уж собрались! – Кристина воинственно вскинула крошечный подбородок. – Разведаем дорогу хотя бы. А если закрыто, завтра поедем.

«Бульвар Ланн, бульвар Ланн, 40», – твердила Аня про себя адрес посольства. По пустынным в выходные дни улицам они довольно быстро доехали до нужного дома. Бетонный куб с вертикальными пилонами и блестящими стеклами снова напомнил Ане знакомое с детства, с главных елок, на которые ее водила мама, – Большой Кремлевский дворец, только меньше ростом и за строгим металлическим забором.

На узкой полосе асфальта не было ни одной машины, по всей ее длине не виднелось ни одной человеческой фигуры. Зато справа шевелился живой зеленой массой парк – Булонский лес.

– Ну ничего, завтра у них наверняка будет прием, поедем с тобой, как только я из университета вернусь, – утешила ее Кристина. – А сейчас давай попробуем найти твою клинику. Может быть, что-нибудь узнаем о твоей матери?

Дидье быстро довез их до места, которое Аня отлично запомнила, – террасы дворца Шайо. Отсюда она показывала направление по памяти, а он медленно проехал знакомым Ане маршрутом – на маленькой круглой площади, похоже, все та же старушка в шляпке кормила толстых голубей.

Сердце билось в самом горле – Аня стиснула руки, прижала их к груди. Вот опять те же дома в стиле модерн, вот магазин электротоваров, кафе со столиками под клетчатыми красно-белыми скатертями… И наконец, четырехэтажный особняк с темным провалом гаража рядом. В стеклянной будке сидел темнокожий человек – но не тот, мимо которого Аня выскользнула на улицу, а постарше, морщинистый и седой.

– Так, вы посидите пока, а я попробую узнать, что тут за клиника.

Дидье припарковал свой «африканский» автомобиль на два дома выше нужного и вышел из машины.

Аня и Кристина смотрели, как он независимой пластичной походкой пересек улочку, подошел к старику, приветливо улыбнулся. Старикан что-то отвечал ему, размахивая руками и показывая наверх, на окна над затейливым карнизом, отделанным по бокам пучками каменных лилий и металлическим бордюром в виде античных лир. Дидье поговорил со стариком, кивнул и вернулся к машине.

– Охранник говорит, что наверху тут частный кабинет доктора Оливье Дюпре, пройти к нему можно через главный вход, приемная на третьем этаже, а квартира доктора на четвертом. Но сегодня неприемный день, доктор отдыхает. Приходить надо завтра, после трех часов дня, – пересказал Дидье разговор со старикашкой.

– Ну вот еще! – фыркнула Кристина. – Я сейчас пойду и все выясню. – Она открыла дверцу и ступила одной ногой на асфальт.

– Может, не стоит, Крис? – Дидье обернулся назад. – Поднимешь шум, а нам не нужно, чтобы Анна рисковала. Вдруг те, кто ее тут удерживал, смогут проследить за нами?

– Глупости! – Кристина решительно вылезла наружу. – Это они должны нас бояться, а не мы их. В этой стране есть закон и есть полиция. Я пошла. Ждите меня тут!

Кристина вошла в холл, по изогнутой полукругом лестнице поднялась на второй этаж. Отсюда шла уже обычная лестница, четыре марша которой она преодолела одним духом. На высокой деревянной двери нашла бронзовую кнопку, нажала. В глубине квартиры раздалась какая-то музыкальная фраза, словно проигранная на ксилофоне.

Дверь открыла немолодая дама в стильном домашнем наряде – широких брюках и тунике из сиреневого шелка.

– Мадемуазель? – вопросительно подняла она тонко выщипанные брови.

– Это офис доктора Дюпре? – Кристина нарочно спрашивала с ошибкой, чтобы вынудить даму к признанию.

– Простите, но это не офис, это квартира доктора. Офис этажом ниже, но сегодня доктор не принимает, приходите, пожалуйста, завтра, только предварительно позвоните. – Дама словно из воздуха достала визитную карточку и протянула ее Кристине.

– Благодарю, но я бы хотела задать один вопрос доктору сегодня. – Кристина умела быть настойчивой.

– Сожалею, мадемуазель, но доктор не сможет вас принять, его нет дома.

– А вы знаете, что в офисе доктора силой удерживают женщину, гражданку России мадам Ларису Северцеву? – Кристина решила, что неожиданный вопрос лучше всего позволит вывести даму из ее равнодушной любезности.

– Простите… Мадемуазель, вы что-то путаете. – Дама ни на гран не потеряла любезного безразличия. – Во-первых, среди пациенток доктора нет русской дамы с таким именем. Во-вторых, здесь никогда и никого не удерживают силой…

– А вы сможете доказать это в полиции?

– Что? – Дама еще выше подняла брови, казалось, они сейчас просто потеряются в пышных каштановых волосах. – Вы, кажется, сказали – полиция? Мадемуазель, прошу вас удалиться!

– Хорошо, я удалюсь, но прямо отсюда пойду в полицию, а затем в русское посольство! Вы удерживали здесь русскую девушку Анну и продолжаете удерживать ее мать, мадам Северцеву. – Кристина воинственно помахала перед носом дамы пальцем. – Это преступление, и доктор Дюпре за это ответит.

Дама снисходительно пожала плечами, пробормотала что-то вроде «Безумие!» и захлопнула дверь.

Кристина сбежала по лестнице, хлопнула стеклянной дверью.

– Я разворошила змеиное гнездо, теперь они попытаются выпустить ее. – Кристина плюхнулась на сиденье. – Хорошо бы нам последить за этим домом, только вот кому?

– Ну, давай не будем играть в «Красную бригаду», Крис! – Дидье обернулся к ней, широко улыбнулся, сверкнув зубами. – Завтра отвезем Анну в посольство, а там уж пусть они принимают свои меры, чтобы все выяснить.

– А ты… Видела кого-нибудь? – дрожащим голосом спросила Аня. – С кем ты разговаривала там?

– Да какая-то старая буржуа! – с досадой сказала Кристина. – Похоже, либо жена доктора, либо маман. Он молодой?

– Н-не знаю. – Аня растерялась. – Если это тот самый доктор, которого я видела – такой кудрявый, темный, – то ему, кажется, лет сорок.

– Ну, тогда маман! – авторитетно заявила Кристина. – Сказала, что никого они силой не удерживают и чтобы я катилась на все четыре стороны.

– Поедем, мы покажем тебе Париж, – вдруг предложил Дидье. – Все равно до завтра делать нечего.

Он долго катал Аню и Кристину по пустым в воскресный вечер улицам, рассказывал о памятниках, парках, площадях. Кое-что Аня узнавала – здесь она уже проходила во время своих невольных странствий. Погуляли по парку Тюильри, где было много семей с детьми, полюбовались стеклянной пирамидой во дворе Лувра, постояли на мосту императора Александра над Сеной… Внизу проплывали прогулочные кораблики, с которых махали руками и что-то приветственно кричали не то японцы, не то китайцы в одинаковых желтых клеенчатых плащах…

Закончили вечер в кафе недалеко от дома – пили легкое вино и ели сыр. Голова у Ани закружилась, но она впервые с момента приезда в Турцию неделю назад чувствовала себя легко и спокойно: завтра все выяснится, и мама найдется, и у нее теперь есть такие славные друзья в Париже…

24 августа 2008 года, воскресенье, вечер

Маша протиснулась в палату, огляделась. Из четырех коек три были заняты, одна стояла пустая – голый матрас и тощая подушка в пятнах. Две толстые тетки в халатах оживленно что-то обсуждали у стола, накрытого веселенькой клеенкой. В углу молча, вытянувшись во весь рост, лежала Лариса: бледное лицо в цвет наволочки, одеяло натянуто ровно, словно под ним ничего нет.

– Ларочка, привет, это я! – Маша подошла, поставила тяжелый пакет у ног, подтащила хлипкий стульчик на железных ножках. – Ты как тут?

– Хорошо, – безжизненно отозвалась Лариса. – Ничего нет?

Маша молча покачала головой.

– А что доктор говорит? – преувеличенно бодро спросила она.

– Ничего не говорит, – так же еле слышно прошелестела Лариса. – Врач дежурный, молоденький, только уколы назначил, и все.

– Ну, наверное, завтра тебя начнут обследовать, – сообразила Маша. – В воскресенье-то у нас не лечат, а так… Ты ела?

– Ела. – Лариса с трудом повернулась на бок, устало прикрыла веки.

– Ничего она не ела! – вдруг влезла одна из теток. – В столовую не ходила, а мы принесли суп и второе, так она и не копнула даже! – Она с победным видом посмотрела на Ларису. – А доктор говорит, ей есть надо, ослабла очень. Чего она не ест-то? Желудок больной? Здесь же не гастроэнтерология, а кардиология!

– Я буду, буду, только сегодня не хочется, – примирительно прошептала Лариса, видно, энергичная тетка ее уже достала.

– А я вот тебе соку принесла, апельсинов, яблок свежих, этого года уже. – Маша начала суетливо вынимать пакеты. – Ты давай ешь, а то не поправишься!

Эти слова были лишними, Маша и сама понимала. Из-под век Ларисы показались слезы, но она справилась, не заплакала.

– На что мне поправляться, Маш? – Она скорбно сжала губы. – Мне теперь все равно.

– Да ты что! – горячо зашептала Маша. – Ты не раскисай! Завтра мы пойдем в МИД, в Интерпол я схожу, все узнаю. Мы ее найдем, понимаешь, обязательно найдем! Я с Ильей…

– Нет! – Лариса открыла глаза, – Ты Илье ничего не говори, прошу тебя. Он и так много для меня сделал. У него работы много, пусть… – Она не договорила, горло перехватило.

– Ну, так я ему уже позвонила, – виновато сказала Маша. – Я же не знала… Он хотел к тебе приехать сюда…

– Нет! – еще громче сказала Лариса. – Я не могу, не хочу… Ты скажи ему, пусть не приезжает, я не хочу! – Она открыла запавшие глаза, умоляюще посмотрела на Машу: – Я не могу, чтобы он меня видел в таком состоянии, понимаешь? – Она отвернулась к стенке.

Маша посидела молча. Она прекрасно понимала чувства подруги. И сама не хотела бы показаться на глаза Андреасу слабой, раздавленной несчастьем. Хотя им вместе пришлось побывать в непростых передрягах и даже угодить в почти детективную историю на далеких Курилах, но там она ни разу не почувствовала себя беспомощной. Впрочем, может, именно потому, что он был рядом, – эта мысль пришла в голову только что, и Маша даже обрадовалась ей. Она точно знала, что рядом с мужем ощущает себя увереннее и сильнее, но кто его знает, этого Илью, может, он совсем другой человек…

– А что тебе принести? – спросила она обычным тоном, пытаясь как-то ободрить подругу. – Может, книжки, журналы? Или поесть что-нибудь домашнего? Ты скажи, я приготовлю.

– Ничего не нужно, Мань, спасибо тебе. – Лариса повернулась к ней, попыталась улыбнуться.

От стола раздался взрыв смеха – тетки, похоже, рассказывали друг другу анекдоты. Маша растерянно обернулась на них – по контрасту с Ларисой обе выглядели совсем здоровыми, крепкими, но, может, она ничего не смыслит в сердечных болезнях?

– Я пойду, Лар. – Она наклонилась, поцеловала подругу. – Ты если надумаешь чего, позвони, ладно? А с доктором я завтра поговорю… Пока!

– Пока, – прошелестела Лариса и снова закрыла глаза.

За дверью Маша остановилась, растерянно посмотрела в большое окно. По улице несся поток машин, люди сновали по тротуарам, перебегали проезжую часть. Скорость обычной жизни казалась особенно странной сейчас. Неужели Ларка сломается, не выдержит? Мучительный вопрос не давал ей покоя уже не первый день. И что можно сделать, чтобы помочь ей?

25 августа 2008 года, понедельник, утро

Ханна и Кристина убежали на занятия еще в половине восьмого. Аня встала вместе с ними, застелила свой побитый жизнью и поколениями постояльцев диван, послонялась по мансарде. Запоздало подумала, что надо было попросить у хозяек разрешения воспользоваться ноутбуком и попытаться связаться с подружками. Но сразу эта мысль в голову как-то не пришла, а теперь ноутбуки девушки унесли с собой.

Она включила старенький телевизор, но ни на одном канале не нашла ничего интересного – либо какие-то дурацкие мультики, либо информационные программы, по мнению Ани, не менее дурацкие – все что-то про деньги, индекс Доу – Джонса и курс какой-то унции золота…

Она выглянула в скошенное окно. В мансарде напротив пожилая азиатка поливала горшки с цветами, выставленные на смешной крошечный балкончик, и приветливо закивала Ане. Она тоже покивала. Выпила воды из-под крана, помыла тарелки и кружки, оставшиеся от завтрака…

«Что я здесь сижу? – вдруг подумала она. – Дорогу знаю, вполне могу сама до посольства дойти. А там уж расскажу все, как было». И девушек с Диди ждать не надо. Только вот ключ… А, можно же оставить его консьержке, как это вчера делала Кристина, вспомнила Аня.

Повеселев, она оделась, перекинула сумку через плечо и бегом сбежала по полутемной лестнице.

Дорогу от дома она запомнила, пока Дидье медленно вез их, рассказывая обо всем, что встречалось на пути. Конечно, доехали они за двадцать минут, а шла она уже почти час, но шевелящуюся зеленую массу Булонского леса узнала издалека. Прохожих снова почти не было, несколько автомобилей были припаркованы у обочины бульвара. Легкий ветерок дул ей в лицо, сбоку чирикали совсем свойские воробьи…

До здания посольства оставалось метров триста, когда ее нагнала летящая в том же направлении большая черная машина. Взвизгнув тормозами, она резко остановилась чуть впереди, из машины выскочили двое мужчин в деловых костюмах, при галстуках и, мгновенно подхватив Аню под локти, впихнули ее в распахнутое нутро автомобиля. Она даже вскрикнуть не успела, мужчина справа зажал ей рот ладонью. Он его руки пахло дешевыми сигаретами и каким-то противным одеколоном или лосьоном.

В салоне, напротив, пахло дорогим табаком и тонким парфюмом. Мужчины ловко втиснули ее в середину заднего сиденья и сели рядом. Сквозь ткань костюмов Аня чувствовала жар, исходящий от их тел, и это было особенно противно.

– Что вам надо? Кто вы такие? – закричала она, как только правый отнял ладонь от ее лица.

Мужчина бесстрастно смотрел вперед, ни на градус не повернув голову в ее сторону. Зато человек, сидевший впереди рядом с водителем, обернулся. На нее с улыбкой смотрел Павел, «представитель страховой компании», как он тогда, сто лет назад, представился.

– Здравствуйте, Анечка! Как вы себя чувствуете?

– Никакая я вам не Анечка! – огрызнулась Аня. – Кто вы такой, почему хватаете меня?

Имейте в виду, мои друзья знают, что я пошла в посольство, и если через час я им не позвоню, они обратятся в полицию! И они знают, где находится клиника доктора Дюпре, вот!

– А-а, так это ваша подруга напугала бедную мадам Дюпре? – еще шире заулыбался Павел. – Ну, напрасно, бедная старуха совсем не в курсе ваших дел!

– Каких моих дел? Где моя мама? Что вы с ней сделали? – Аня почувствовала, что еще секунда – и она зарыдает в голос. Но каким-то чудом удержалась. Наверное, потому, что широкая и наглая улыбка на лице Павла вызывала настоящую злость. – Вы обманывали меня с самого начала! Кто вы такой?

– Да я здесь вовсе ни при чем. – Улыбка вдруг пропала с правильного лица, глаза словно подернулись льдом. – Я просто делаю свою работу. Сейчас мы приедем на место, и вы все узнаете. Может быть…

– Что значит «может быть»? – взвизгнула Аня. – Куда вы меня везете? Имейте в виду, я позвонила домой, в Москву, и там в милиции уже все знают про вас.

– Да-а? – Павел отвернулся и равнодушно уставился в лобовое стекло. – Это, конечно, ужасно страшно здесь, в Париже. Ну вот вы сейчас все и расскажете.

– Кому? – не вытерпела Аня через пять секунд. – Кому я расскажу?

Он не ответил, пожав широкими плечами.

Аня смотрела в окно: мимо проносились незнакомые улицы, старинные дома сменились обычными «панельками», похожими на московские окраины. Мелькали вывески магазинчиков, ресторанов, несколько бензоколонок, какие-то чахлые скверики, на скамейках сидели парни и девчонки, в основном темнокожие, в рэперских огромных штанах, черных кожаных куртках, некоторые – в намотанных на шею палестинских платках…

Потом домов стало меньше, они ехали мимо парка или леса, но очень ухоженного, с чистыми аллеями, ровной травой в просветах между деревьями.

Наконец автомобиль свернул направо и покатил сквозь колоннаду высоких деревьев. Через автоматические ворота въехал на большую лужайку, на краю которой стояла стильная вилла с огромными, прямо от земли, зеркальными окнами, большой боковой террасой. Справа от нее голубело зеркало большого бассейна, но зонты на его берегу были сложены, а шезлонги составлены в стопки.

– Выходи, приехали, – грубым басом сказал правый охранник.

Аню вытащили из машины и провели в холл, быстро запихнули в зеркальный лифт.

Через секунду его двери открылись прямо в огромном зале со стеклянной стеной, через которую была видна и лужайка, и бассейн с пиками свернутых зонтов. В зале стояло много низких белых диванов, перед ними полыхал ковер винного цвета. Повсюду расставлены какие-то металлические предметы необычных форм – скульп тура такая, наверное, подумала Аня. В углу одного из диванов она увидела скорчившуюся женскую фигуру. Женщина порывисто встала и быстро подошла к Ане и ее провожатым.

– Спасибо, Павел! – срывающимся голосом проговорила она. – Вы свободны. Скажите Сергею Петровичу, что мы здесь. Аня, простите, что так получилось, но мы не знали, где вас искать. – Женщина дотронулась до ее руки, Аня мгновенно отдернула ее.

– Кто это мы и почему вы должны меня искать? – независимо вскинула она подбородок. – Имейте в виду, мои друзья знают, где я и что со мной.

– Друзья? – Женщина устало улыбнулась. – Это замечательно, что у вас уже появились друзья в Париже. У меня вот их здесь нет. Но поверьте, и я вам не враг.

– Да? – Аня неуступчиво покачала головой. – Мне врали с самого начала, меня похитили, притащили сюда. Зачем? Где моя мама, отвечайте немедленно! Вы преступница, если это все ваших рук дело!

Женщина сжала худые пальцы. На одном снова блеснул крупный бриллиант, и Аня мгновенно вспомнила, как ночью она проснулась от светлячка, а это оказались блики от серьги этой странной женщины. Только тогда она была вся в черном, а сейчас на ней было какое-то необыкновенное одеяние из серого шелка – широкие легкие брюки и что-то вроде легкого пальто с мягким кожаным поясом.

– Анечка, вы присядьте, я сейчас все вам объясню… – Она подошла к диванам, села сама и жестом пригласила сесть Аню. – Хотите чай, кофе, может быть, колы?

– Ничего я не хочу, давайте рассказывайте, где моя мама, что с ней?

– Мама твоя дома, в Москве! – раздался за спиной резкий мужской голос. – С ней все в порядке, немного нездорова, но врачи сделают все как надо, не беспокойся.

Аня обернулась и настороженно смотрела на подошедшего к ним мужчину. Она узнала его: квадратная фигура, выбритый до блеска череп, прорезанное четкими морщинами лицо… Это он вывел из палаты женщину той ночью, а потом ругал Павла и его спутников. Он посылал их следить за ней, когда она вернулась за своей сумкой, открыв, что попала вовсе не в Турцию, а в Париж.

– Вы кто? – Голос у Ани дрожал, но она справилась. – Ведь это вы тут главный, да? Вы зачем меня похитили?

– Ты сядь, сядь! – Он властно усадил Аню, сам сел напротив. – Я уже сам жалею, надо было тебе все рассказать с самого начала, может, и не получилось бы так глупо…

Аня выжидательно посмотрела на женщину: та прижала к губам ладонь. Глаза ее горели страшным сухим огнем.

– Мадина, успокойся! – Мужчина дотронулся до ее плеча. – Я сам все расскажу.

Она мелко закивала, не произнося ни слова.

– Аня, прости меня, я виноват, очень виноват и перед тобой, и перед твоей матерью… – Мужчина покрутил бритой головой. – В общем… я твой отец… Ну вот так получилось…

– К-какой отец? – Аня во все глаза смотрела на дядьку, ей казалось, что она внезапно заснула, и ей снится какая-то чушь, как перед экзаменом. – Во-первых, у меня нет отца, а во-вторых… мама говорила, вы погибли. И я видела некролог в газете, она показывала…

– Ну да, некролог… – Он встал, походил по красному ковру. – Так получилось. У меня был большой бизнес. Ну, и большие враги, конечно. Моя служба безопасности выяснила, что готовится… ну, в общем, меня хотят убить. Пришлось инсценировать автокатастрофу, ну и… Бежать, в общем.

– А кого же убили вместо вас? – растерянно спросила Аня.

– Да никого не убили, – досадливо махнул он рукой. – Труп бесхозный купили в морге, одели-обули и в мою машину сунули… В общем, никто не пострадал, кроме трупа месячной давности… Но я не об этом хотел…

– А-а-а… как вас зовут? – спросила Аня.

– Сергей Петрович Терновой меня зовут. Разве мать не говорила? – Он остановился перед Аней, покачался с носка на пятку.

– Говорила, кажется… – Аня отвела глаза. – Только мне это было без надобности. А вас и здесь так зовут?

– Здесь! Нет, здесь я гражданин Франции Серж Терно. А это моя жена, мадам Мадина Терно.

Аня перевела взгляд на женщину. Она по-прежнему молчала, черный огонь в глазах полыхал, но она даже не шелохнулась.

– У нас большая беда, Аня. – Сергей сел, широко расставив ноги. – У нас есть сын, Арсений. Год назад он заболел лейкемией. Сначала лечили химиопрепаратами. Потом сказали, что нужна пересадка костного мозга. Но наш с женой мозг ему не подходит. И донорского пока не нашли. И я вспомнил о тебе…

– Что? – Ане показалось, что она ослышалась. – Вы вспомнили обо мне только потому, что понадобился костный мозг для вашего сыночка?

– Н-ну… да. Прости, но врать я не буду. – Сергей опустил голову. – Я понимал, что твоя мама никогда не разрешит… Она давно еще все мне сказала… Она не хотела, чтобы я был в вашей жизни, как-то присутствовал…

– Вы врете! – Аня вскочила, отбежала от дивана. – Вы все врете! Вы ни разу, ни одного разу даже не попробовали присутствовать! Вы даже не хотели узнать, какая у вас есть… дочка, – тихо закончила она. – А теперь вспомнили, когда приспичило. И тогда решили меня украсть, да? Подлость, и больше ничего!

– Аня, Анечка! – Мадина вскочила с места, подбежала к Ане. – Простите его, простите нас! Мальчик умирает, и только вы… только вы… – Какой-то странный звук вырвался из ее горла, она пыталась еще что-то сказать, открывала рот, но не смогла больше произнести ни слова.

– Аня, да, я виноват, я действительно не пытался встретиться с тобой и твоей матерью, как-то все наладить. – Голос Сергея изменился, теперь в нем не было привычной властности, одна только усталость и мука. – Понимаешь, если бы она… Я был уверен, что она мне откажет, не позволит тебе приехать.

Он помолчал, исподлобья глядя на пустынную лужайку за окном.

– Последняя наша надежда на тебя… – Сергей повернулся к Ане. – Я сделаю все, чтобы загладить свою вину перед тобой, поверь. Ты ни в чем не будешь нуждаться, я сделаю все для вас с мамой… Только помоги, спаси нашего мальчика. Он у нас один, и больше детей не будет никогда.

– Он у вас один? – Анины глаза защипало от едких слез. – Один, да? Я у своей мамы тоже одна! А вы… вы…

– Аня, девочка, ну прости меня, я кругом виноват. – Ане послышалось или он на самом деле готов заплакать? – Понимаешь, твой костный мозг подходит Арсению идеально, мы это уже знаем. Но той порции, что у тебя взяли, оказалось недостаточно. Нужна повторная пересадка. Спаси его, ради бога, Аня… – Я на коленях, Анечка, на коленях… – Мадина и впрямь бухнулась на колени перед ней, схватила за руки.

– Да вы что? – Аня вырвала ладони, отскочила. – Вы с ума сошли?

Она отошла к окну, сердито вытерла глаза рукавом. Постояла минуту.

– Он где сейчас, этот ваш Арсений?

– Он в клинике, после пересадки ему еще долго надо в стерильном боксе находиться, – устало сказал Сергей.

– Я хочу его увидеть, – твердо сказала Аня. – Он же, получается, мне… брат?

– Аня… Мы… Сейчас я позвоню лечащему врачу, узнаю, можно ли… – Сергей вскочил, судорожно потянул из кармана сотовый.

25 августа 2008 года, понедельник, утро

Неделя начиналась с нескольких трудоемких встреч подряд. Вчера Илья даже подумал отменить парочку, перенести на завтра. Но сейчас он был даже рад, что день катился по своей железной колее, не оставляя свободной минуты.

И все равно даже в ходе самого напряженного разговора мысль уплывала, и он вновь и вновь прокручивал в голове вечерний разговор с Машей, подругой Ларисы.

Как она сказала? «Ларочка просила вас не приезжать и еще передать, что она в порядке». – «Почему не приезжать?» – переспросил он вполне по-дурацки. «Н-ну, она так просила». – Бодрый голос слегка дрогнул, самую малость, но Илья заметил, запаниковал. «Ей очень плохо, скажите правду?» Если бы она увернулась, он бы просил, умолял, кричал бы в трубку. Но она оказалась девушкой с понятием. «Да, – сказала, – ей так плохо, что она в таком виде не хочет вам показаться, понимаете?» Он понял. Он уже давно все понял. И все равно с упорством маньяка не верил своей годами отточенной интуиции.

– …не правда ли, Илья Эдуардович? – донесся до него слегка удивленный голос клиента. – Вы меня слышите?

– Слышу, конечно, Павел Трофимович, и это абсолютно верно: никаких прав ООО «Зевсинком» на это здание не имеет, гарантийное письмо пятилетней давности ничего не значит. Тем более что своих обязательств ООО по отношению к той организации не выполнило. Так что ваше дело правое.

– Я так и думал, – расплылся в довольной улыбке клиент, толстенький упырь в дорогом пиджаке. – Мне, я полагаю, на процессе делать нечего?

– Разумеется, раз вы доверили защиту своих интересов нам. – Илья встал, почтительно склонил голову. Они, эти упыри, не любят лишний раз маячить в судах, очевидно инстинктивно опасаясь мест, с которыми им лучше не связываться, – неправедное прошлое не отпускает ни во сне, ни наяву. – После заседания я немедленно вас проинформирую.

– Да уж, будьте так любезны! – Упырь сверкнул дорогой фарфоровой улыбкой и важно вынес пузо из кабинета.

– Ирина Алексеевна, принесите, пожалуйста, дело Порфирьева и чашку кофе, – проговорил он в интерком. У него было пятнадцать минут до следующего клиента, и, видит Бог, он бы предпочел, чтобы этих минут не было. Целых пятнадцать минут биться лбом о невидимую стену, снова прокручивать в голове вчерашний разговор – зачем, к чему? Он знал Ларису, уж что-что, а слово ее было твердым и окончательным.

Он походил по кабинету, на ходу выпил кофе – такой, с кардамоном и сахаром, умела варить только его суперсекретарша.

Илья подошел к столу, взял сотовый, несколько секунд взвешивал его на ладони.

– Алло, Маша, здравствуйте, это Илья Вагнер. – Он помолчал еще секунду. – Как вы думаете, может быть, мне вылететь в Париж, попытаться поискать Аню там?

Маша с размаху села на диван. Уж чего-чего, но такого звонка она ожидала меньше всего.

– Что вы молчите? – Голос Ильи, суховатый, четкий, и сейчас не изменился. – Вам кажется, что это глупая мысль?

– Н-нет, отчего же? – Маша немного пришла в себя. – А у вас есть какой-то план?

– Ну, во-первых, я слетал бы в Лион, попытался найти этого пилота. Потом у меня есть кое-какие контакты среди французских юристов, может быть, они что-нибудь подсказали бы…

– А что, может, и надо… – Маша нахмурилась, быстро в уме считая дни до приезда Андреаса. – А может, и мне с вами? Вдвоем оно как-то надежнее.

– Н-ну, надо встретиться, обговорить варианты. – Илья кашлянул, пошелестел какими-то бумагами. – Сегодня вечером в девятнадцать ноль-ноль годится? Там же, у «Клары»?

– Хорошо! – Маша отключила телефон и еще долго сидела, обдумывая этот неожиданный разговор. И чем больше думала, тем все более здравым ей казался план Ильи.

25 августа 2008 года, понедельник, день

Ехали долго, по каким-то скоростным шоссе, в подземных тоннелях, Ане показалось, через весь Париж. Больница оказалась старинным зданием с колоннадой посреди старинного регулярного парка, с искусно подстриженными в виде ваз и пирамид кустами. Но внутри здание было совершенно современным, с просторными холлами, полами, застеленными каким-то диковинным материалом, – они гасили звук шагов. Сквозь стеклянные перегородки видны были кабинеты врачей, напичканные белыми аппаратами с мигающими лампочками.

Их встретила в холле второго этажа суровая дама в кокетливой белой шапочке с крылышками, строго что-то сказала девушкам за полукруглой стойкой и повела гостей по длинным коридорам и переходам – шли они минут десять. Вошли в очередной коридор, в котором остро пахло лекарствами. По обе стороны были все те же стеклянные перегородки, часть них была закрыта изнутри занавесками нежно-голубого цвета. За другими перегородками занавески были отдернуты, и Аня успела заметить там тоже какие-то белые приборы, провода, в маленькой кроватке лежал ребенок – бледный, какой-то восковой. Похоже, спал.

Они подошли к такой же палате, суровая женщина надела на лицо маску и вошла в стеклянную дверь, жестом приказав им оставаться на месте. Она отдернула изнутри голубую занавеску. Там была точно такая же палата, только в белой койке лежал ребенок постарше – лет пяти. Лысая голова, одутловатое лицо, закрытые глаза. Сестра наклонилась над ним, ребенок открыл глаза, медленно сел. Сестра потыкала в какие-то кнопки на высокой белой стойке, от которой шли провода к шее мальчика. И вдруг из динамика над дверью стал слышен мальчишеский голос:

– Мам, пап, пгивет!

По этому слабому картавому голосу Аня мгновенно узнала мальчугана, который приходил к ней в палату в клинике доктора Дюпре. Только тогда на нем была красная бейсболка, а в руках футбольный мяч.

– Арсений, сынок, ты как? – Сергей приник к стеклу. – Спал сегодня?

– Сенечка, ты кушал?

Вопросы Мадины и Сергея прозвучали почти одновременно, мальчик слабо улыбнулся.

– Я спал, мне сестга Элоди дала таблетку такую, а кушал я гогалик и чай пил. А кто это? – Он подбородком указал на Аню.

– Сень, ты чего, не узнал меня? – Аня подошла поближе. – Ты же обещал меня на яхту юнгой взять. Забыл, да?

– А-а! Нет, не забыл! Ты Аня? – Голос мальчика стал веселее. – Я даже папе говогил пго тебя, ну, что ты согласна юнгой со мной! А мне опегацию сделали, видела? – Он указал пальцем на проводок, идущий к ключице. – Это сюда тепегь лекагства капают. Но ского меня уже выпустят отсюда. Да, пап?

– Да, сына, скоро! – Сергей покивал в подтверждение слов. – А это та самая Аня, которая тебе дала свой костный мозг, ты понял?

– А-а-а! Не понял, но здогово! Тебе спасибо, Аня! Ты еще ко мне пгидешь?

– Приду, конечно! – Ане только сейчас стало страшно: сколько всего уже успел перетерпеть этот малыш. – Ты в футбол со мной поиграешь?

– Конечно! – Сеня от удовольствия тихонько засмеялся. – Только я плохо и’гаю, я на воготах лучше буду стоять, я мячик хогошо ловить умею, да, пап?

– Да, сынок, ты классный вратарь!

Мадина все это время неотрывно смотрела на сына, и Аня искоса видела выражение ее лица – смесь ужаса и любви.

– Сенечка, тебе чего-нибудь хочется покушать? – тихо спросила она.

Сеня скорчил недовольную рожицу:

– Ну, мам, чего мне хочется, ты не газгешаешь – жевачку с пузыгями и чипсы.

– Чипсы доктор не велел, тебе вредно, а про жвачку ты мне не говорил, я спрошу…

– Да я уже спгашивал, доктог сказал – гадость! – Сеня скривился, видимо, передразнивая кого-то. – А мне не гадость! Я бы пузыги попускал. Вы мне плэй стейшен-тги пгинесите, ладно! А могоженое можно?

– Я спрошу, Сенечка! – Мадина умоляюще посмотрела на сестру, которая строго постучала по циферблату наручных часов.

– Пока, Сень, я еще приду обязательно! И в футбол поиграем, не забудь! Я тебе пару штук забью! – Аня помахала мальчику.

– Спогим, не забьешь? – Сеня снова тихонько засмеялся. – Я знаешь как ловлю? Как ван дег Саг, папа говогит.

– Пока, сыночка, мы вечером снова приедем, да? – В голосе Сергея слышались явно несвойственные ему мягкие интонации. – И ты звони, если что, да?

Сестра с непроницаемым видом задернула шторку и вышла из бокса.

– Вот… – Мадина смотрела на Аню так, что вынести ее взгляд было невозможно. – Врач, который делал ему пересадку, сказал, что положительные изменения есть, но пересадку придется повторить…

– Да ладно, я все поняла. – Аня независимо вздернула голову. – Идемте.

Они проделали обратный долгий путь, сели в автомобиль. Сергей и Мадина молчали.

– А когда надо вторую пересадку делать? – спросила Аня.

– Врач сказал, через месяц. – Сергей угрюмо смотрел на дорогу.

– Ну, вот что. – Аня решительно дернула его за рукав. – Вы меня отвезете домой, к маме. Я ей все объясню. А через месяц приеду. Только мне надо будет в универе справку какую-то, что ли, предоставить. А то на первом курсе прогуливать нельзя.

Мадина, не веря своим ушам, схватила ее за руку.

– Анечка! Вы ангел, ангел!

– Да никакой я не ангел. – Аня выдернула ладонь. – Сеню вашего жалко. А так бы… Как вы меня домой отправите? У меня же паспорта даже нет! А-а, он же у вас! – вспомнила она, и обида снова захлестнула ее. – Когда? И маме позвонить надо сейчас же! Почему ее телефон не отвечает?

– Я не знаю. – Сергей покрутил головой. – Знаю, что она улетела в Москву еще в субботу, кажется, сейчас она в больнице, мне пока точно не сообщили. Но ты не волнуйся…

– Не волнуйся! – Аня не дала ему договорить. – Вы… Вас… Самого надо в больницу! Попросили бы по-человечески, я что, не понимаю! Везите меня туда, где взяли! Я… Мне надо с друзьями попрощаться!

Через полчаса, договорившись о том, что за ней заедут вечером, когда подготовят ее возвращение домой, Аню высадили там же, у посольства, где утром схватили люди отца. Это слово Аня даже про себя повторяла с запинкой. Она не могла понять, чего больше в ее душе – злости на то, как с ней обошлись, жалости к мальчику или удивления… На прощание Сергей достал из кожаного портфеля новенький сотовый:

– Это тебе, взамен твоего, а твою сим-карту ребята потеряли, извини.

– А, это чтобы я не сбежала, – догадалась Аня. – Так куда мне бежать-то? Без документов я тут вроде незаконно нахожусь. В восемь вечера позвоните, я скажу адрес, куда подъехать, а так я только зрительно помню…

– А кто твои друзья, Аня? – робко спросила Мадина. – Им можно доверять?

– Да уж побольше, чем вам, – не сдержалась Аня. – Они меня полудохлую подобрали, вылечили, кормили столько дней… Обыкновенные ребята, студенты, очень хорошие!

Она вышла из машины, независимо подняла голову и пошла знакомой дорогой назад, в запущенную мансарду, которая теперь уже казалась ей родным домом.

25 августа 2008 года, понедельник, вечер

Маша опоздала в кафе на десять минут, но Илья ни слова не сказал ей, молча допивая свой чай.

– Простите, в пробку попала на Тверской. – Она села, нервно достала платок. – Ну, так что, вы не передумали лететь в Париж?

– Нет. – Илья медленно придвинул к ней меню. – Надо бы только раздобыть эти полицейские данные, что вам турки показывали. Там, вы говорили, фамилия пилота была и фото того мужчины, что вывез Аню?

– Вот уж понятия не имею, как их можно получить. – Маша покачала головой. – Турки говорили Ларисе, что надо официально обратиться в МВД, но она же пока в больнице…

– Как она там?

– Да неплохо, ее сегодня перевели в отдельную палату, просто роскошную – с телевизором, телефоном, ковром! Это не вы хлопотали? Мне врач так уклончиво сказал: «Просили сверху создать все условия!»

Маша вспомнила многозначительное выражение лица заведующего отделением и его преувеличенную любезность. Такие метаморфозы бывают, только если за пациента просят ну очень большие начальники. Но кто конкретно просил за Ларису, он так и не признался.

– Сверху? – Илья покачал головой. – Даже если бы я попросил, обо мне так сказать нельзя. Но я не просил… Тогда кто?

– Может, из издательства? – Маша растерялась. – Но вообще-то там пока не знают, что она вернулась…

– Да, загадочная история… – Илья отодвинул чашку, помахал официантке. – Закажете что-нибудь?

– Чай, пожалуйста, и фруктовый десерт, – кивнула Маша девушке. – А у вас есть контакты в МВД? Или нам самим озаботиться?

– Я сегодня уже позвонил, завтра встречусь с начальником одного из департаментов, попробую заинтересовать его этим делом.

– Ну, классно. – Маша внимательно всмотрелась в его лицо. Илья выглядел как человек, перенесший тяжелую болезнь, – круги под глазами, усталый взгляд. – Если они смогут помочь в контактах с турками, было бы здорово.

– Маша… – Илья явно хотел о чем-то спросить, но неловко замолчал.

– Я слушаю, – через минуту напомнила она о себе.

– Да-да… – Он с трудом поднял на нее взгляд. – Маша, я… Вы ведь близки с Ларисой… Она не говорила с вами обо мне? Понимаете меня до сих пор мучает… беспокоит, что именно стало причиной нашего… в общем, разрыва? Я не могу поверить, что причина только в том, что я не смог наладить контакт с Аней… Тем более что времени было так мало. С подростками все сложно, вы ведь знаете… И я пытался…

– Илья, мы не говорили об этом. – Маша старательно подбирала слова. – Лариса, она вообще не очень охотно распространяется на такие темы. Но в чем я совершенно уверена, так это в том, что она не стала бы лгать вам… Понимаете?

Илья убито молчал, чертил ножом по крахмальной салфетке.

– И ей действительно дороже всего в жизни Аня, это точно. – Маша облегченно выдохнула – наверное, это все, что она может сказать, и все, что он готов услышать.

– Н-ну хорошо, спасибо вам. – Илья встряхнулся. – Извините, что загрузил вас своими проблемами. Значит, договоримся так: завтра после встречи с Николаем я вам позвоню, и по обстоятельствам решим, когда можно будет вылететь, да?

29 августа 2009 года, вторник, утро

– И еще запиши мой адрес в Хельсинки. – Кристина повелительно уперлась пальцем в телефон, в который Аня уже записала парижский адрес девушек, номера их телефонов, аськи и вообще все, что возможно. – Я на Рождество поеду домой, а ты ко мне приедешь, хочешь, вместе с мамой, договорились?

– Ну, только если вы с Ханной приедете в Москву летом, да?

Ханна засмеялась, закивала рыжей головой.

– Так когда за тобой приедет этот субъект, твой папаша? – Кристина по-птичьи уставилась одним глазом.

– Сказал, что в восемь, а сейчас уже без пяти, – нервно пощелкала пальцами Аня.

– Ты уверена, что все делаешь правильно? Они тебя опять не похитят и не засунут в какую-нибудь тайную больницу? – Кристина была настроена воинственно.

– Ну, ты же понимаешь, Кристин, я должна помочь ребенку. Он же мне брат, да и даже если бы не был брат… – Аня пожала плечами. – Он же не виноват.

– Да ладно тебе, Крис, отстань от девочки! – Дидье подошел к Ане, протянул теплую ладонь. – Я очень рад, что ты была моей пациенткой! И я смог тебя вылечить!

– Спасибо тебе, Диди! – Аня жарко потрясла длинные пальцы. – И вам, девочки! Вы такие замечательные! Приедете ко мне?

Запиликал ее новый сотовый.

– Але! – Аня знала, кто звонит. – Да, я уже спускаюсь. Ну, пока, до встречи! – Она по очереди расцеловала друзей, подхватила сумку. – Я вас жду в Москве!

* * *

Охранник распахнул перед ней дверь «мерседеса», Аня влезла в душистое нутро. На заднем сиденье расположилась Мадина. Впереди сидел с непроницаемым лицом Павел.

– Здрасте. – Аня держалась неприветливо. – Куда мы поедем?

– Сейчас в аэропорт Де Голль, отвезем тебя в Стамбул, а оттуда прямым авиарейсом мы с тобой вылетим в Москву. – Интонация Мадины была робкой, просительной. – К вечеру ты будешь дома.

– А-а, господин Терно… не полетит? – Аня старалась не смотреть на женщину, чьи глаза, казалось, занимали все лицо. – Он вас послал?

– Сергей приедет в аэропорт, у него дела с утра, – извиняющимся тоном проговорила Мадина. – До Стамбула полетим вместе. А в Москву ему, к сожалению, нельзя, опасно.

Аня замолчала, независимо глядя в тонированное окно.

– Аня… – Мадина дотронулась до ее руки. – У меня не было возможности рассказать тебе… Но может, ты лучше поймешь нас.

Аня повернулась от окна, но все так же не хотела смотреть на Мадину.

– Мы с твоим отцом учились в одном классе. – Мадина помедлила. – Он был самым красивым и заметным парнем в школе. Спортсмен, шел на медаль… Все девочки были в него влюблены. И я тоже, но он на меня внимания не обращал… Аня помимо воли прислушалась, но Мадина продолжала рассказывать словно про себя.

– После школы он поступил в военное училище в Москве, а я в университет в Краснодаре. И встретились мы после четвертого курса, случайно. На улице увиделись. Он пригласил в кино, потом на танцы… А потом предложил выйти за него замуж. Я была счастлива, хотя родители мои возражали… Но потом смирились. Его выпуск из училища почти полностью отправили в Афганистан, на войну. Когда его ранили в первый раз, я ждала ребенка. Получился выкидыш… Врачи сказали, что детей больше не будет. Потом его ранили еще раз, тяжело. Тогда он и встретил твою маму…

Аня дернулась, как от удара. Ей стало трудно дышать, она судорожно нажала кнопку на дверце, но стекло не сдвинулось.

– Он приехал после госпиталя, все мне рассказал. – Голос Мадины стал еще тише. – Я сказала, что он свободен и может решать сам. Я и так не хотела жить, а если бы он ушел, мне было бы легче решить эту проблему. Но он остался…

А потом, когда мы уже уехали во Францию, я тут прошла обследование, и врачи сказали, что шанс есть, но очень маленький. Я долго лечилась. И Арсений все-таки родился. Правда, больше детей уже точно не будет. Вот почему мы все с ума сходим… Ты прости нас, Анечка, прости, если сможешь! – Она цепко схватила Анину ладонь горячими пальцами.

– Да ладно, – пробормотала Аня, пытаясь высвободить руку. – Я уже все сказала. Не надо меня уговаривать.

– Я не уговариваю. – Мадина беззвучно заплакала. – Я умоляю тебя, не держи зла на отца…

– Он мне не отец. – Аня упрямо сжала губы. – Он Арсению вашему отец, а мне никто.

– Ну хорошо, девочка, ты только не сердись, умоляю…

29 августа 2008 года, вторник, день

Лариса следила за солнечным бликом, который полз по желтой стене. Он косо перемещался вверх, отражаясь от распахнутой створки окна, – день неожиданно выдался по-летнему жаркий.

– Ну, ты бы хоть фрукты ела, – жалобно причитала Нателла, умоляюще глядя на подругу. – От тебя уже половина осталась!

– Ничего, – равнодушно отозвалась Лариса, – мне просто не хочется. Наверное, от лекарств. Вот кончат колоть, буду есть.

– Ну ладно, – неожиданно успокоилась Нателла. – А Машка-то была сегодня? Она вроде говорила, что собирается к тебе.

– Нет, не была, – все тем же ровным тоном отвечала Лариса. – Она говорила, в МВД пойдет и в Интерпол. Туда же, наверное, не так просто попасть?

– Машка попадет! – с удовольствием сказала Нателла. – У меня в МВД парень знакомый есть, я ему звонила, он сказал, что проведет и отведет куда надо.

– Скорей бы, – без выражения сказала Лариса. – Может быть, они помогут?

– Ларочка, ты не уходи в себя! – Нателла наклонилась над подругой. – Я тебя не узнаю, ты какая-то вообще никакая!

– Да, никакая, – послушно согласилась Лариса. – Я никакая, это правда. Из меня воздух выкачали. Я посплю, ладно? А ты иди, Нателлочка, иди домой.

Она закрыла синеватые веки, устало сложила руки на одеяле.

Нателка готова была зареветь и только нечеловеческим усилием воли, совсем ей не свойственным, не сделала этого. Он пошуршала пакетами, выкладывая в тумбочку виноград, персики, сок. Забрала то, что было принесено вчера, – нетронутое. Потопталась у двери и тихо вышла.

Метаморфоза, которая произошла с Ларисой, ее не просто поразила. Нателка даже не представляла, насколько важной была для нее постоянная поддержка Ларисы, ее уверенность в себе, ее умение справляться с проблемами.

Сейчас подруга была совсем не похожа на себя, и от этого Нателле стало страшно, как не было страшно никогда в жизни. Из-под нее словно выбили твердый надежный пол, и отныне ей предстояло шагать по зыбкой, словно студенистой поверхности. Представить, что она в какой-то момент жизни окажется сильней и спокойней, чем Лариса, она никогда бы не могла. Само собой разумелось, что Лариса сильная, а она – слабая, что Лариса может все, а она – только то, что может…

Теперь все перевернулось. И Нателла чувствовала, что она должна стать опорой подруге, но не понимала, как сможет это сделать.

Навстречу шли две молодые женщины с колясками. Они что-то оживленно обсуждали, смеялись, не глядя в коляски, в которых спали их младенцы.

«Как я могла подумать, что это такое счастье – иметь ребенка?» – Нателла даже остановилась от неожиданной мысли. Вот они идут, смеются и ничего не боятся. Как можно не бояться? А если его украдут? Если он заболеет и умрет? Это же такой ужас! Как я раньше об этом не думала, ныла, что у меня нет детей, что умру бобылкой никому не нужной? Как моя мама это все вынесла, пока я росла?

Она села на скамью, трясущейся рукой выудила из сумки сигареты, зажигалку. Какие же мы дуры, ничего не понимаем в этой жизни! Ходишь все время по краю, сколько мужества надо иметь, чтобы этого не замечать? Бесстрашные эти девчонки, что рожают детишек, ни о чем не по думав…

Нателла долго курила, пытаясь успокоиться, собрать мысли в кучку. «Поздновато я взрослею, – усмехнулась сама над собой, – другие, наверное, до этого доходят раньше». Она поднялась и пошла к метро, теперь совершенно безнаказанно глотая горькие слезы собственной беспомощности.

29 августа 2008 года, вторник, вечер

Аня шла через шеренгу мрачных дядек-таксистов, которые чуть ли не хватали за руки прилетевших пассажиров, предлагая свои услуги. Но на девчонку без багажа они не обращали ровно никакого внимания. Аня вышла на грязную площадь перед зданием аэровокзала. Прохладный, пахнущей осенним лесом ветер ударил в лицо. Она поискала глазами остановку автобуса, пошла направо, где в закутке сгрудились желтые маршрутки.

– «Планерная», кому «Планерная», чэрэс две минут отъезжаю? – с южным акцентом громко вопрошал дядька в кожаной куртке.

Аня нащупала в сумке пачку денег, которую ей на прощание сунула Мадина, хотя она сопротивлялась. Отслоила от пачки одну купюру, села в маршрутку. Не верилось, что она уже почти дома.

Она достала сотовый, в который уже раз попыталась набрать номер мамы, – трубка молчала. Набрала Алену – автоответчик бодро проверещал, что «абонент вне зоны действия сети»… Маршрутка, подпрыгивая на выбоинах и жутко громыхая, довезла ее до метро, потом она еще полчаса тряслась до «Парка культуры», почти бегом бежала до дому.

Открыла дверь, постояла в темноте коридора – в квартире пахло нежилым, хотя они с мамой отсутствовали всего-то меньше двух недель… Включила свет – посреди гостиной лежал раскрытый чемодан, мамины вещи вперемешку с ее, Аниными. Прошла на кухню, открыла холодильник: початый пакет молока, какие-то банки с консервами… Машинально включила чайник.

Где искать маму, кому звонить? Аня села в холле у телефона, начала лихорадочно листать старенькую телефонную книгу. Когда-то она смеялась над старомодностью матери, которая адреса и телефоны записывала в специальный телефонный алфавитничек, когда все нормальные люди для этих целей давным-давно пользуются телефонами или ноутбуками. И вот теперь странички, заполненные маминым аккуратным почерком, пригодились и ей…

Кто может знать, где мама? Тетя Нателла? Нашла фамилию на букву «Г» – Григорян, быстро набрала номер, послушала долгий зуммер, а потом веселый голос Нателлы: «Вай-вай-вай, дорогой, ты позвонил, а меня нет? Не горюй, скажи, как любишь меня, – я перезвоню!»

Аня посидела с трубкой в руке, тупо соображая, куда еще звонить. Получалось, что надо звонить в Париж, – этот… отец сказал, что мама в больнице, значит, он знает в какой. Но вместо того, чтобы набрать номер на сотовом, она решительно перелистала телефонную книгу, нашла букву «В», пощелкала кнопками.

– Слушаю! – раздался холодноватый голос. – Алло!

– Илья… – Аня набрала воздух в легкие. – Это я, Аня…

– Аня! – закричала трубка голосом, который Аня никогда не слышала у вечно ровного, спокойного Ильи. – Ты откуда? Ты где? Ты откуда звонишь? Аня!

– Я дома, – тихо сказала Аня, отчего-то радуясь, что он так орет. – Я прилетела только что…

– Где ты была? Мы тут с ума посходили! – Илья тоже сбавил громкость, но не умерил темп. – Что случилось с тобой, Анечка? Мама в больнице, с ней плохо было… Сейчас лучше, – явно соврал он. – Ты где, ты только не молчи!

– Я не молчу. – Аня помедлила, боясь спросить о главном. – А мама… Она очень больна? У нее телефон не отвечает.

– Да его украли у нее еще в Турции, она без связи осталась. А ты, с тобой все в порядке?

– В порядке. – Аня выдохнула. – Меня тоже украли там, в Турции, потом расскажу… Я к маме хочу! Где она?

– Тебе не причинили зла? Тебя кормили? – Илья задавал вопросы, которые Аня никогда бы не представила в его устах. – Чего они хотели?

– Да нет, это долгая история… У них там ребенок болен, я нужна была как донор…

– Что? – испугался Илья. – Что ты сказала? Какой донор?

– Да ничего страшного, я потом расскажу.

– Ты где, дома? Не двигайся, сиди на месте, я сейчас приеду и отвезу тебя к маме. – Голос Ильи то приближался, то удалялся, он явно бегал по комнате, наверное, одевался. – Ты меня слышишь? – вдруг с испугом спросил он.

– Слышу… – Аня помедлила. – А вы… скоро?

– Засеки время – через пятнадцать минут я позвоню в дверь, поняла?

В больницу их не пустили. Пока Илья ругался с охранником, пока звонил какому-то Андрею Кирилловичу, пока всемогущий Андрей Кириллович давал приказ охране и дежурному врачу, прошло полчаса. Аня, стоя на ступеньках, тряслась в тонкой курточке – не то от холода, не то от волнения. Наконец рослый охранник в черной униформе открыл засов, нехотя пропустил их в дверь.

Недовольный дежурный врач встретил их на этаже, молча проводил до палаты, открыл дверь…

Аня робко вошла, всмотрелась в сумрак – горела только настольная лампа, отвернутая от кровати. Маму она почти не видела, так, смутная тень под светлым одеялом.

– Мамочка! – робко позвала она.

Тень вздрогнула, Лариса стремительно села на койке.

– Аня? – Голос ее звучал так, словно она увидела привидение.

Аня щелкнула выключателем, подбежала к кровати. Илья стоял в проеме двери, не решаясь войти.

Аня упала на колени перед кроватью, больно ударившись о железную перекладину, обхватила мать.

– Мамочка, мамочка, я прилетела, я здесь!

Лариса дрожащими руками ощупала ее лицо, голову, прижала к себе.

– Живая, деточка, живая!

– Конечно, живая, мам! Только очень устала и соскучилась! Я так без тебя устала!

– Ничего не говори, потом, все потом! – Лицо Ларисы тряслось, губы прыгали. – Только скажи: тебя не мучили, не обижали, радость моя?

– Да нет, мам, все в порядке. – Аня подняла глаза, заторопилась. – Ты не плачь, ладно? Я все-все тебе расскажу, мамочка, у меня, оказывается, есть братик маленький, он очень болен. Отец… он жив, он не погиб тогда… И Мадина, его жена… Они хотели, чтобы я Сене помогла, понимаешь? Сеня – это Арсений, ему всего пять лет. Он сильно болеет, у него рак… Я потом… Мам, там Илья! – Аня повернулась к двери.

Илья сделал шаг вперед, выйдя из тени.

Лариса быстрым движением вытерла лицо.

– Мам, он меня привез к тебе. – Аня покивала. – А то я не знала, кому звонить.

– Добрый вечер, – хрипло проговорил Илья. – Я не помешал?

– Да ладно, заходите! – Аня повернулась к матери. – Прикинь, мам, он собрался за мной в Париж лететь!

– В Париж? – растерянно переспросила Лариса.

– Да, мы с Машей завтра хотели вылететь, искать ее там, во Франции… – Илья замолчал. – Ну, теперь-то не нужно…

– А что мы здесь делаем? – Лариса вдруг встала с кровати, стала судорожно собирать какие-то вещи из тумбочки. – Поехали домой, я тут ни минуты не останусь.

– А… тебе разве можно, мам? – Аня крутила головой, переводя взгляд с матери на Илью и обратно. – Тебе ведь надо лечиться, нет?

– Теперь мне ничего не надо, у меня все есть! – Лариса обессиленно села на койку. – Я домой хочу.

– Ну, домой так домой! – Илья заговорщицки подмигнул Ане. – Я впереди, вы за мной, только тихо! Охранника беру на себя.

– Вы что, драться с ним будете? – с интересом спросила Аня. – А вдруг у него пистолет?

– Нет у него никакого пистолета! – авторитетно заявил Илья. – А надо будет, я его уложу одной левой. Я, между прочим, имею первый разряд по боксу.

– Ну, вы даете! – восхитилась Аня. – А меня научите?

16 октября 2008 года, четверг, утро

Аня разбежалась, изо всех сил ударила по мячу. Мячик взвился по косой и улетел далеко вправо от футбольных ворот, в которых скорчилась маленькая фигура в теплой куртке, надвинутой на глаза вязаной шапке и больших вратарских перчатках.

– Ну-у, так не честно, я же не доп’ыгну! – заныл Сеня. – Ты бей по воготам!

– Да я стараюсь, я просто давно не играла. – Аня пошла за мячиком, укатившимся до самой ограды больничного сада.

Прохладный ветер шевелил остатки листьев на платанах, а те, что попадались под ноги, брезентово шуршали и пружинили под ногами.

Сеня вытер нос рукавом, изготовился к прыжку. Аня положила мячик на траву, легонько пнула – он полетел точно в центр ворот. Сеня цапнул его большими перчатками, прижал к себе.

– У-га-а-а! Взял! – звонко заверещал он. – Я классный вгатагь!

– Ты – супербизон! – в тон ему закричала Аня. – Давай еще!

– Не-а, я что-то устал, – вдруг сник Сеня. – Давай пгосто посидим.

Они дошли до белой скамейки, сели. Сеня, нахохлившись, чертил носком ботинка по песчаной дорожке.

– А тебе обязательно уезжать? – Он снова шмыгнул носом. – Ты газве не можешь остаться? А то мне даже поиг’ать не с кем. Папа всегда на габоте, мама не умеет в футбол… А ты здогово подаешь, еще чуть-чуть подучишься, мы бы с тобой д’гиблинг поучили…

– Да нет, Сень, мне же надо домой. – Аня ласково потрепала его по голове. – Я и так две недели в универе пропустила. И родители ждут, пора.

Она оглянулась: за бликующим стеклом больничного окна маячила тонкая женская фигура. Впрочем, она и так знала, что Мадина не спускает глаз с Сени, когда ему разрешают выйти на короткую прогулку в сад.

– Вот ты поправишься, пойдешь в школу, у тебя там будут друзья, подружки. – Аня говорила весело, чтобы не видеть грустных глаз мальчика. – Найдешь с кем играть, в цирк ходить, в кино. А летом я приеду, будем с тобой на яхте путешествовать, ты же обещал, помнишь?

– Точно пгиедешь? Не вгешь? – Сеня сдвинул сползающую на нос шапку. – Или обманываешь?

– Нет, не вру, – улыбнулась Аня. – Ты же сам приглашал, чего мне обманывать? Это если ты меня обманул и не возьмешь юнгой, я тебе наподдам хорошенько!

– Ур-ра! – вдруг завопил Сеня. – Я сам тебе наподдам хор-рошенько!

– Сенька, да ты же умеешь «р» говорить! – восхитилась Аня. – Ах ты, обманщик, придуривался столько!

– Не, не пр-ридур-ривался, я пр-равда не умел, а тепер-рь умею! Ур-ра! – завопил Сеня и бросил мяч вверх.

Мелькая черно-белыми боками, футбольный мяч взмыл над скамейкой и застрял в ветвях платана.

– Знаешь что? Ты – не ван дер Сар. Ты – Аршавин, – засмеялась Аня. – Вот теперь сам и доставай! Ты прикинь: я на дерево влезу и там застряну… И птички будут приносить мне червяков.

Сеня так и покатился со смеху.

Примечания

1

О приключениях журналистки Маши Зотовой и ее немецкого коллеги Андреаса Берга читайте в романе «Золотая ловушка».

Content

Татьяна Батенёва
У ангелов нелетная погода

16 августа 2008 года, суббота

16 августа 2008 года, суббота, вечер

16 августа 2008 года, суббота, вечер

16 августа 2008 года, суббота, вечер

17 августа 2008 года, воскресенье, утро

17 августа 2008 года, воскресенье, вечер

18 августа 2008 года, понедельник, утро

18 августа 2008 года, понедельник, утро

18 августа 2008 года, понедельник, день

18 августа 2008 года, понедельник, день

18 августа 2008 года, понедельник, день

18 августа 2008 года, понедельник, вечер

18 августа 2008 года, понедельник, вечер

19 августа 2008 года, вторник, утро

19 августа 2008 года, вторник, утро

19 августа 2008 года, вторник, вечер

20 августа 2008 года, среда, ночь

20 августа 2008 года, среда, утро

20 августа 2008 года, среда, утро

20 августа 2008 года, среда, утро

20 августа 2008 года, среда, утро

20 августа 2008 года, среда, день

20 августа 2008 года, среда, день

20 августа 2008 года, среда, день

20 августа 2008 года, среда, день

20 августа 2008 года, среда, вечер

20 августа 2008 года, среда, вечер

20 августа 2008 года, среда, вечер

20 августа 2008 года, среда, вечер

20 августа 2008 года, среда, вечер

21 августа 2008 года, четверг, утро

21 августа 2008 года, четверг, утро

21 августа 2008 года, четверг, утро

21 августа 2008 года, четверг, день

21 августа 2008 года, четверг, день

21 августа 2008 года, четверг, вечер

22 августа 2008 года, пятница, ночь

22 августа 2008 года, пятница, утро

22 августа 2008 года, пятница, утро

23 августа 2008 года, суббота, утро

23 августа 2008 года, суббота, день

23 августа 2008 года, суббота, вечер

24 августа 2008 года, воскресенье, утро

24 августа 2008 года, воскресенье, день

24 августа 2008 года, воскресенье, вечер

25 августа 2008 года, понедельник, утро

25 августа 2008 года, понедельник, утро

25 августа 2008 года, понедельник, день

25 августа 2008 года, понедельник, вечер

29 августа 2009 года, вторник, утро

29 августа 2008 года, вторник, день

29 августа 2008 года, вторник, вечер

16 октября 2008 года, четверг, утро

Примечания