Анна Овчинникова

Шут и трубадур

повесть-баллада

Кто ради дел святых

Искал чужих краев, —

За гробом ждет таких

Прощение грехов.

Но кто, в разбое лих,

И жаждая стяжанья,

Решится, совесть потеряв,

Пиратский соблюдать устав, —

Тот, в битвах, в бурях доканав

Себя и достоянье,

Умрет без покаянья —

Вот вся цена таких забав!

Гаусельм Файдит, окситанский трубадур, XIII век

…Он заставляет весь мир влюбиться в сны и видения, в сгнившие и скотские формы религии, в глупость, пустоту, мнимое величие, мнимую пышность и мнимое рыцарство безмозглого и ничтожного, давно исчезнувшего общества.

Марк Твен, XIX век

И во веки веков, и во все времена

трус, предатель всегда презираем!

Враг есть враг, и война все равно есть война,

и темница тесна, и свобода нужна,

и всегда на нее уповаем!

…Чистоту, простоту мы у древних берем,

саги, сказки из прошлого тащим, —

потому что добро остается добром —

в прошлом, в будущем и в настоящем!

Владимир Высоцкий, XX век

1

В начале тринадцатого столетия от Браджа до Тьорра не было рыцаря отважней и могущественней, чем граф Эйлинбургский, больше известный под именем Роберт Лев, или Роберт Наглый.

Наглым его прозвали враги, а друзья называли его Отважным, Диким, Верной Смертью и другими не менее лестными прозвищами. Если вспомнить, что в те времена любой благородный рыцарь претендовал на подобные имена, станет ясно, что граф Эйлинбургский и в самом деле был необыкновенным человеком.

Его власть была больше власти короля.

Его земли лежали от центральной части Палангута до запада Торнихоза, протянувшись на двенадцать дневных соколиных полетов, и каждый год он увеличивал свои владения за счет владений феодалов, имевших несчастье быть его соседями, — поэтому соседи у него все время менялись. Проглатывая феод за феодом, он увеличил отцовский домен в двадцать раз, за что получил от врагов еще одно прозвище — Жадный.

Его враги не раз пытались объединиться против неутомимого натиска Роберта Льва, но, не снисходя до того, чтобы разрушить их союз, как предписывает тактическая наука, он проглатывал их вместе или в розницу, играючи сравнивал их замки с землей, вырезал их вместе с вассалами, наемниками и слугами — и возвращался к своим пирам и охотам до следующего опустошительного набега.

Он не знал поражений и не ведал страха, зато его боялись больше короля, чьи владения могли бы уместиться в крошечном уголке владений графа Эйлинбургского. И в то время, как король с трудом мог набрать себе даже личную охрану, к Роберту Льву со всех сторон стекались рыцари, чтобы предложить ему свою верность и силу.

От Кета до Торнихоза трубадуры пели песни о его подвигах и любовных победах, о его роскошных пирах и турнирах, о его необузданном нраве и о ладанке, которая делала его непобедимым…

Они пели о том, как Роберт Лев завоевал прекрасную принцессу Паль, взяв с десятью людьми считавшийся неприступным замок Паль и собственноручно зарубив отца и пятерых братьев принцессы; пели, как он похитил средь бела дня жену барона Глориса из ложи на королевском рыцарском турнире; пели о его беседе с королем, когда Лев в ответ на предложение его величества сделаться его вассалом сделал такое же предложение королю…

Трубадуры пели о его шлеме, снятом с отрубленной головы ужасного людоеда — Британского Великана-из-Великанов…

Пели о его мече Цильминдале, закаленном в волшебном огне и омытом кровью столетнего вампира…

Пели о его щите и о гербе на этом щите, где были изображены языки всепожирающего пламени…

А Лев продолжал нестись от скачки к пиру, от пира — к охоте, от охоты — к схватке, прорубаясь сквозь любое препятствие, как сквозь зыбкий туман, и с такой же легкостью теряя друзей, как убивал он врагов.

2

Под ним был вороной конь, добытый недавно в ночной короткой схватке, когда Роберт Лев присоединил к своим владениям крошечный феод некоего барона, чье имя он даже не потрудился узнать.

Добыча была небольшой: замок, из которого сыпалась труха и в котором теперь не будет жить никто, кроме летучих мышей и привидений; человек пять дворовой челяди, чудом уцелевшей во время штурма, да десяток гончих… Домашний скот и птицу съели в тот же день, чтобы отпраздновать победу.

Так сказал его новый вассал, барон Ильм из Сэтерленда, и Роберт Лев долго хохотал над шуткой северянина.

«Победу»! Человек, во главе горстки лучников бравший целые города, не сравнил бы это даже с выигранным турнирным поединком! То было просто развлечение между двумя охотами — тоже охота в своем роде и, пожалуй, вовсе не стоило бы ее затевать, если бы не конь, выведенный в последний момент из горящей конюшни. Откуда полунищий барон мог раздобыть такого великолепного руссина? Клянусь копытами сатаны, только ради этого коня стоило бы взять десяток подобных замков!

Да еще в разрушенном замке осталась одна добыча, из-за которой можно было сказать, что дело было затеяно не зря — тоже недурная лошадка…

* * *

Граф Роберт Лев летел на вороном коне по вспаханному полю, еще недавно принадлежавшему его соседу, а за ним, растянувшись на четверть мили, скакали его вассалы вперемешку со своими слугами, гостившие у Льва рыцари, ловчие с собаками на длинных поводках — беспорядочная орущая и завывающая толпа. Час назад все они вылезли из-за стола в замке графа — вылезли, кто мог еще держаться на ногах, бросив на произвол судьбы тех, кому это было уже не под силу — и устремились за главным ловчим, которому неподалеку от замка привиделся олень.

Теперь они скакали на второпях оседланных конях, сползая то вправо, то влево, время от времени падая и вновь забираясь в седло, но не теряя воинственного пыла… Попадись им на самом деле олень, худо бы ему пришлось!

Но оленя нигде не было видно, больше того — потерялся сам ловчий, который был пьян не меньше других и, наверное, заснул где-то в полях, позабыв о своем видении.

Это никого не смутило, все давно уже позабыли, за каким дьяволом отправились в путь, и с пением песен и божбой кавалькада продолжала нестись вслед за графом, распугивая птиц, взлетающих из-под копыт лошадей.

Потом откуда ни возьмись вдруг вывернулась дорога, и все поскакали по ней, сбившись в кучу и постепенно трезвея от холодного ветра и от тумана, поднимающегося над черной землей, — пока за очередным поворотом Роберт Лев не осадил вороного и не глянул на своих спутников так, что большинство из них почти протрезвели и стали соображать, как и зачем они здесь очутились.

Песни и выкрики смолкли.

Что же касается графа, он был ясен, как утреннее солнышко, и свиреп, как полуденное.

— Где олень?! — свирепо спросил он, топорща усы.

Все запереглядывались, словно заподозрив, что олень затесался где-то среди них, а один старый барон с лицом красным, как попона графского коня, взревел:

— Мне лень?! Да я хоть сейчас… Еще пятьдесят миль! — но Роберт Лев ударил его кулаком в грудь, и барон с громовым храпом рухнул под ноги лошадям, так и не выпустив из рук уздечку.

— Может, подожжем вон те лачуги? — предложил кто-то, показывая на черные крыши домов, виднеющиеся в тумане среди полей. — Вроде, там какая-то деревня?

— Уймите собак! — рявкнул граф, привстав на стременах.

Собаки лаяли и рвались с поводков, а когда ловчие принялись их унимать, на дороге поднялся такой шум, как будто там бесновалась вся нечисть Торнихоза.

— Чьи владения дальше на западе? — проорал Лев сквозь вой и крик.

— Саймона Бейли! — надсаживаясь, гаркнул кто-то в ответ.

— И далеко до его замка?

— Миль пятнадцать…

— Десять! — вдруг подал голос краснолицый барон.

Его привела в чувство одна из собак, нагло осквернив лицо и одежду, и теперь он пытался снова забраться в седло.

Роберт Лев поправил на голове косо надетый шлем и, ничего больше не выясняя, крикнул:

— Ну, кто со мной, добрые рыцари?

— Ку-уда? — раздалось несколько нетвердых голосов.

— Нанести визит соседу! — вдохновенно гаркнул Роберт Лев. — Раз уж охота сорвалась…

— Я с вами, граф!

— И я…

— И я!..

— Я тоже!..

— Невозможно! — вскричал барон Ильм, только сейчас уразумевший смысл этого предложения. — Никак невозможно! У Бейли в замке одной только челяди двести человек, да еще наемные лучники и полсотни рыцарей… И потом он — он же вассал короля!..

— Если я захочу, король завтра станет моим вассалом, — прорычал Роберт Лев и укротил заплясавшего коня. — А всех этих лучников и рыцарей я пришлю его величеству в подарок! Ну, барон Ильм, хотите посмотреть, что называется победой у нас на юге?

— Пр-р-равильно! — взревел краснолицый барон.

Ему только что при помощи стремянного удалось взобраться в седло, и теперь он чуть не свалился на землю с другой стороны.

— Пускай посмотрит! Я с вами, граф… Р-р-разрази меня гром!

— Кто еще хочет поохотиться? — крикнул Роберт Лев.

Хотели все, а кто не хотел — промолчали, и пятьдесят более или менее пьяных всадников начали поворачивать коней, чтобы скакать через поля на запад, к очередному блистательному подвигу графа Эйлинбургского, как вдруг Ильм, никогда не упускавший из вида того, что творится вокруг, воскликнул:

— Смотрите!

Когда все поняли, куда надо смотреть, и вгляделись в подернутую дымкой дорогу, те рыцари, что успели уже пришпорить коней, вернулись обратно, а остальные натянули поводья. Маячившее вдалеке черное пятно мало-помалу превратилось во всадника, подобно призраку медленно сгустившемуся из тумана.

— Странствующий рыцарь, — сказал Роберт Лев. — Интересно!

Он уже забыл о своем предложении и, забрав бороду в кулак, пристально всматривался в приближающегося всадника… Который ехал так спокойно и неторопливо, словно был один на дороге и во всем Торнихозе.

— Он спит! — вдруг сказал барон Ильм.

Так оно и было. Когда рыцарь подъехал ближе, стало видно, что он мерно покачивается в седле в такт лошадиным шагам и, благодаря привычке странствующих рыцарей спать, есть и влюбляться, не слезая с коня, спит в седле так же спокойно, как мог бы спать в постели, хотя и с меньшими удобствами.

Любопытство в глазах Роберта Льва сменилось задумчивостью, задумчивость — озорством. Он выпустил свою бороду и обернулся к терпеливо ожидающим спутникам. Те давно уже привыкли к меняющимся через каждые пять минут настроениям графа и преданно таращились на него, как мальчишки — на своего вожака, признанного задиру  и буяна.

— Эй, — негромко проговорил Роберт Лев. — А что, если мы сейчас подшутим над этим ленивцем? Гей, спустите собак! — крикнул он слугам.

И, наверное, шутка закончилась бы плохо для того, над кем собирались подшутить, если бы не вмешался барон Ильм, которому судьба словно предназначила перечить сегодня графу.

— Подождите! — сказал он. — Шутка вряд ли выйдет удачной. Вы знаете, кто это такой?

— Мне плевать, кто он! — заорал граф, сразу переходя от невинного озорства к лютой ярости. — Пусть бы это был сам римский папа или Святой Жорж! И шутки всегда бывают удачны, если шучу я!

Ближайшие к графу люди торопливо тронули коней, освобождая место для возможного поединка… Но хладнокровного северянина трудно было смутить такими выкриками, он попросту договорил то, что хотел сказать:

— Это Кристиан Рэндери, трубадур.

— Рыцарь Рэндери? — переспросил Роберт Лев. — Рыцарь Фата-Морганы? Уберите собак!

Кругом громко загомонили, потому что имя странствующего рыцаря и трубадура Кристиана Рэндери, влюбленного в фею Фата-Моргану, было так же известно повсюду, как и имя Роберта Льва.

* * *

У Кристиана Рэндери не было даже крошечного домена, и он жил по всем законам странствующего рыцарства, взбивая дорожную пыль во всех концах страны, но его подвиги были равны подвигам славнейших воинов христианского мира. Многие знатные и богатые владыки желали бы видеть Рэндери своим вассалом, но он предпочитал служить лишь своему мечу и даме своего сердца, которую прославлял песнями столь же знаменитыми, как его победы. И наверняка не одна прекрасная донна чувствовала горькую обиду на строптивого трубадура, предпочитающего воспевать какой-то несуществующий заоблачный мираж, тогда когда на земле есть столько реальных существ, достойных песен и поклонения… Однако ради своей несуществующей дамы рыцарь Рэндери не раз совершал такое, что в душах у многих поселилось сомнение: а может, фея Фата-Моргана куда более осязаемое существо, чем это могло показаться? И рыцари зачастую предпочитали согласиться с осязаемостью миража, чтобы не убедиться в осязаемости меча влюбленного рыцаря.

Дамы же сходились на том, что если фея Фата-Моргана существует, то она, конечно же, отвечает полной благосклонностью своему рыцарю — да и как может быть иначе? Ни одна женщина, будь она призрачная или живая, не смогла бы устоять перед песнями, которые рыцарь Рэндери слагал в честь заоблачной феи Фата-Морганы!

* * *

Вот этот знаменитый рыцарь и трубадур и приближался сейчас к Роберту Льву и его отряду.

Роберт Лев отказался от намерения пошутить вовсе не из почтения к боевой славе Кристиана Рэндери — на это он просто не был способен, для него не существовало другой боевой славы, кроме своей собственной, — и лишь отчасти из почтения к его славе трубадура. Просто, судя по всему, у графа опять появилась какая-то шальная идея, и он нетерпеливо привстал на стременах, вглядываясь в этот неожиданный подарок неизменно благосклонной к нему судьбы.

За сто шагов до живописной компании Роберта Льва Кристиан Рэндери проснулся так же внезапно, как, должно быть, и заснул, поднял голову — и увидел преградивший ему дорогу отряд.

Кишащую в зыбком тумане мешанину из людей, собак и лошадей нетрудно было принять за участников Дикой Охоты, но рыцарь не выказал ни удивления, ни замешательства, ни тревоги. Он лишь положил один палец закованной в железную перчатку руки на рукоять меча и продолжал свой путь так же неторопливо и размеренно, как и прежде, не понукая и не придерживая лошадь.

Роберт Лев отделился от своего отряда и поехал ему навстречу.

Они сближались, как два петуха, внимательно оглядывая друг друга с одинаково непроницаемым и гордым видом — только за спиной у Роберта Льва было пятьдесят всадников и свора в двадцать собак, а за спиной у странствующего рыцаря — всего лишь чистая пустая дорога, но это его как будто вовсе не волновало. Трубадур смотрел только на Роберта Льва и ждал, когда тот по праву хозяина первым поприветствует его или первым обнажит меч.

Роберт Лев подъехал на десять шагов и остановился.

— Я граф Эйлинбургский! — зычно крикнул он. — Назови свое имя!

— Я рыцарь Рэндери! — крикнул в ответ странствующий рыцарь, тоже остановив коня.

Они обменялись последним взглядом, за которым обычно следует или дружеское приветствие, или вызов — и даже собаки примолкли, словно ощутив важность этого момента.

Роберт Лев с интересом разглядывал знаменитого трубадура, рыцаря Фата-Морганы, с которым его прежде не сводила судьба — и с удивлением видел отнюдь не бледного мечтателя, каким полагалось бы быть чудаку, влюбленному в заоблачную фею.

Нет, перед ним на сильной белой лошади сидел крепкий невысокий человек лет тридцати пяти, всклокоченный, загорелый, чумазый. Плетеный доспех на его груди был искорежен и смят, словно побывал в зубах дракона, шлема на рыцаре не было вовсе, на его кудлатой голове красовалась лишь серая тряпка с проступившими сквозь нее черными пятнами старой крови. Трубадур не имел и копья, да и щит, наверное, потерял где-то на одной из дорог, в сотой или тысячной отчаянной драке, поэтому все его вооружение состояло теперь из одного меча, которому он доверился так спокойно и безоглядно. Странствующий рыцарь сидел в седле, как король на троне, внимательно рассматривая самого знаменитого воина в стране — как возможного достойного противника, но не как сюзерена.

Словом, то был обычный странствующий рыцарь, не признающий другого повелителя, кроме дамы сердца, и не знающий страха ни перед чем, кроме ворожбы…

* * *

…А Кристиан Рэндери с любопытством разглядывал человека, чье имя гремело по всей стране и наводило ужас на всех, кто способен был ужасаться — и видел перед собой отнюдь не подпирающего небо огнедышащего великана, а просто высокого бородатого здоровяка с торчащими почти до ушей усами, разодетого в сверкающие новые доспехи и натянувшего слишком туго удила великолепного вороного коня… Трудно было поверить, что перед ним тот самый знаменитый Рыцарь Огня, не потерпевший до сих пор ни одного поражения ни в поединке, ни в военной кампании, ни в любви.

* * *

— Добро пожаловать, добрый рыцарь! — крикнул наконец Роберт Лев. — Я рад встретить тебя в своих владениях!

— Благодарю тебя, добрый рыцарь, — ответил трубадур общепринятой фразой и убрал палец с рукояти меча. — Я буду счастлив найти здесь еду и ночлег!

Он поехал навстречу Роберту Льву, и вся компания окружила знаменитого трубадура, с интересом рассматривая его, приветствуя и получая ответные приветствия.

Стало ясно, что драки не будет.

Краснолицый барон, рыдая, упал в объятия странствующего рыцаря и затянул историю о том, как его (барона) дедушка чуть было не женился на его (рыцаря) бабушке и почему он все-таки на ней не женился, и как жаль, что из-за этого они теперь не родственники! Но все равно я люблю вас, как родного, рыцарь Рэндери… Эй, еще вина!

Этот вопль барона был подхвачен вдохновенным хором, все повернули коней и во главе с Робертом Львом поскакали обратно в замок, воя, как вырвавшиеся из ада голодные черти.

3

Оказалось, что сейчас вовсе не утро, а вечер!

Во всяком случае, в том клятвенно заверил Роберта Льва рыцарь Рэндери, пока они скакали в замок.

Лев никак не мог понять, куда же тогда, копыта сатаны, подевался целый день, если он ясно помнит, что перед появлением придурка ловчего (чтоб ему икалось на том свете!) он ясно видел встающее солнце? Этого Кристиан Рэндери не мог сказать, но он был твердо уверен, что сейчас вечер, и Роберту Льву пришлось поверить трубадуру, когда через пять минут совсем стемнело, и слугам пришлось запалить факелы, чтобы компания не сбилась с дороги. Тогда граф Эйлинбургский еще раз помянул копыта сатаны и приказал прибавить ходу, чтобы он мог скорее предложить своему гостю роскошный ужин и ночлег.

Размахивая факелами и завывая, кавалькада еще долго летела по ночным полям и наконец, распаленная скачкой, ворвалась в открытые ворота замка, еще недавно принадлежавшего некоему незадачливому феодалу (мир его праху!), а теперь служившего пристанищем для Роберта Льва, его вассалов, гостей и многочисленной челяди, а также для собак и лошадей. Как и во всех прочих замках, завоеванных Рыцарем Огня, ворота здесь никогда не закрывались и никогда не поднимался перекинутый через ров мост — никому не пришлось трудиться, чтобы впустить отряд во двор.

— Огня!!! — заревел Роберт Лев, влетая в ворота.

Двор был довольно просторный, и все же пятьдесят всадников, двадцать собак и целая толпа выбежавших из замка гостей и слуг сразу превратили его в самое тесное место на земле. В темноте ржали кони, захлебывались лаем собаки; гости орали, сзывая своих оруженосцев; сонные рыцари пробирались в толчее, чтобы обнять вернувшихся друзей, и невозможно было слезть с коня, не наткнувшись на собачью спину или человеческую голову.

После грозного рева Роберта Льва быстро вспыхнули десятки факелов, слуги наконец ссадили с коней истомленных, но рвущихся продолжить развлечения господ, оруженосцы повели лошадей в конюшню, свору потащили на псарню, и вскоре рыцари с криком: «Вина!» ворвались в недавно покинутую залу.

* * *

В необъятной комнате, где вполне мог бы разгуляться табун лошадей, поставленные четырехугольником столы ломились от еды и напитков; в центре четырехугольника на земляном полу кувыркались шуты и собаки, шумно ссорясь из-за объедков, которые швыряли им гости. Низкий потолок был весь в копоти от факелов, воткнутых в ржавые железные гнезда вдоль стен, решетки на узких окнах так густо обросли сажей и пылью, что казались мохнатыми.

Семьсот лет спустя такой промозглый каменный мешок смог бы сойти разве что за подземную тюрьму или погреб, в нем не стал бы жить никто, кроме летучих мышей да привидений — но тогда это было привычным жилищем для богатых и знатных людей, и Роберт Лев со своими гостями подчас пировал в этом зале дни и ночи напролет, пока сам воздух, казалось, не превращался здесь в вино и не начинал валить с ног и слуг, и собак, и самих пирующих.

Только что здесь царили тишина и покой: шуты дрыхли вперемежку с собаками, некоторые из них грызли лакомые куски, утащенные со стола. Женщины в заляпанной вином одежде бродили, как сомнамбулы, натыкаясь на слуг, — те не спеша подбирали упавшую посуду, приносили новые кабаньи туши взамен обглоданных и меняли догоревшие факелы вдоль стен… И над всем этим царил гулкий победоносный храп рыцарей, в борьбе с вином павших, но не побежденных.

Граф Роберт Лев, ворвавшись со своей свитой в это сонное царство, не оставил от тишины и покоя даже следа. Тишина и покой просто не могли существовать с ним рядом. Если бы он ворвался на кладбище с таким же диким ревом: «Вина!», в сопровождении звякающих оружием, хохочущих и сквернословящих рыцарей, должно быть, даже покойники повыскакивали бы из могил: самые робкие — чтобы удрать от греха подальше, те, что побойчей, — чтобы принять участие в сатанинском бешеном разгуле.

Роберт Лев, не глядя, швырнул факел слуге, пробился, как ядро, сквозь толпу слуг, пнул собаку, усадил своего гостя на могучую скамью, отполированную задами многих поколений рыцарей, и сам шлепнулся рядом.

— Вина!!! — снова проорал он, в то время как остальные рыцари, ввалившиеся в дверь или выбравшиеся из-под стола, тоже торопливо рассаживались на скамьях.

Слуги мигом наполнили кубки графа и его гостей — из таких кубков вполне можно было бы поить верблюдов и лошадей.

— За здоровье странствующего рыцаря Кр-ристиана Р-рэндери! — крикнул граф, перекрыв этим воплем лай собак, крики шутов, визг женщин и звуки поцелуев; опрокинул кубок себе в глотку, а остатком вина ополоснул разгоряченное лицо.

— За здоровье гр-рафа и ваше, добрые р-рыцари! — гаркнул в ответ гость (от его хриплого рыка закачалось пламя факелов, а все собаки удивленно примолкли) — и выхлебнул кубок почти залпом, а потом ухватил с блюда кусок кабаньего бока.

Те, кто знал имя странствующего рыцаря, объяснили тем, кто оставался в замке, какой знаменитый рыцарь и трубадур пирует сейчас вместе с ними, и все дружно прокричали, поднимая полные кубки:

— За здоровье рыцаря Кристиана Рэндери!

И веселье пошло на славу!

Рыцарь Фата-Морганы, должно быть, долго постившийся во время длинного пути, ел за двоих, пил за четверых и рассказывал за шестерых, причем от его голоса подрагивала посуда на столе, а женщины взвизгивали и зажимали уши ладонями, хотя и привыкли здесь к нетихим голосам. Все же, кто способен был слушать — слушали, не забывая о еде и питье, ведь у кого еще узнаешь о том, что делается в мире, как не у бродячего монаха или у странствующего рыцаря?

А этот рыцарь проехал мир из конца в конец и рассказывал такие удивительные вещи, что даже шуты оставили свои кривлянья и внимали ему с разинутыми ртами.

— На севере, в герцогстве Эральском, — грохочущим голосом говорил Кристиан Рэндери, умудряясь в то же время заглатывать один кусок за другим, — в роще Святого Георгия живет в пещере ужасный змей! Лунными ночами он караулит спутников у дороги, а сожрав их, уползает обратно в лес. Многие славные рыцари пытались прикончить гада, но настичь его так никому и не удалось, потому что змей хитер и при звоне оружия скрывается в узкой норе, которая ведет не иначе как в Преисподнюю! Говорят, змей послан в наказание за прегрешения монахов монастыря Святого Георгия, поэтому жители окрестных сел послали за епископом в Сэтерленд… Клянусь рогами дьявола, интересно было бы посмотреть, как епископ с помощью святой водицы и молитв сделает то, что не удалось сделать стольким рыцарям с помощью добрых мечей!

Роберт Лев захохотал, стуча кулаком по столу, и многие подхватили его смех, но барон Ильм покачал головой и перекрестился — он был суеверен, как все северяне, и считал, что шутить с такими вещами не стоит.

А Рэндери уже рассказывал о привидении замка Маскольм, которое появляется перед смертью кого-нибудь из рода Маскольмов и бродит по залам, оставляя там кровавые следы — и рыцари, не боявшиеся ничего, кроме адских мук и гнева Роберта Льва, содрогались, слушая этот рассказ.

Потом Рэндери начал вспоминать о турнире, что был пару месяцев назад в столице, и о том, как на этом турнире он дрался насмерть с Рыцарем Белой Лани (да упокоит Господь его душу!) — и в зале снова воцарились веселье и шум.

— Клянусь мощами всех святых, эти королевские турниры никуда не годятся! — надсаживаясь, орал трубадур. — Все добрые рыцари бегут в Палестину, а на столичных турнирах собирается такой сброд, что с ним просто стыдно скрестить копье! Черт меня раздери, если меня еще когда-нибудь заманят на королевский турнир!

— Что там турнир! — кричал в ответ Роберт Лев, только что опрокинувший в глотку четвертый кубок. — Если бы вы приехали сюда на две недели раньше, я бы предложил вам развлечение поинтереснее какого-то там турнира… Штурм замка, э?

— Этого?

— Нет, этот я взял месяц тому назад, а тот — две недели… Или одну? Не помню! Помню, что было воскресенье и страшная жара, и прежде чем их трубач успел протрубить тревогу, мы уже ворвались в ворота… Со мной и было-то всего человек тридцать, остальные бездельники так упились, что не смогли принять участие в забаве. Барончик, живший замке, еще пытался драться, болван, но все-таки развлечение было недолгим… Клянусь копытами сатаны, я мог бы развлечься там и один! Но коня я раздобыл неплохого — видели моего коня? И вон та красоточка тоже из того замка. И еще…

Рыцарь Рэндери поставил кубок на стол и нахмурился.

— Вы напали на вашего соседа во время «Божьего перемирия»? — спросил он.

— Перемирия? Да если бы я слушал недоносков в рясах, мне давным-давно пришлось бы подохнуть от тоски! — захохотал Роберт Лев. — Сами-то они, небось, развлекаются с бабами и жрут вино всю неделю подряд безо всяких там перемирий — так почему же добрым рыцарям нельзя махать мечом в воскресенье? К тому же мы закончили дельце уже после полуночи, когда весь христианский мир вступил в понедельник… А любой самый тупой монах скажет вам, что перерезать горло своему соседу в ночь с воскресенья на понедельник — не такой уж великий грех!

Рэндери покачал головой, но тут «красоточка», все время поглядывавшая на знаменитого трубадура, воспользовалась случаем, чтобы покинуть объятья краснолицего барона и подойти к гостю. Пока Роберт Лев, глотая кубок за кубком, поносил монахов и все перемирия на свете и хвастал добычей, захваченной в позапрошлое воскресенье, она переглянулась со странствующим рыцарем, непринужденно уселась к нему на колени и обхватила руками его кудлатую голову.

Рэндери засмеялся и дал ей выпить из своего кубка.

— И вон того ублюдка я тоже притащил из замка вместе с собаками и конем! — крикнул Роберт Лев, метко швырнув костью в спину одного из шутов. — Хотя уже жалею, что я это сделал — любой из монастырских ослов смешил бы меня лучше, чем он… Эй, дармоед! А ну, иди сюда!

Шут, трижды неуклюже перекувырнувшийся через голову якобы от полученного удара, раскинул руки и рухнул в обморок под ноги другим шутам.

— Я с тобой не шучу! — гаркнул Роберт Лев, хватая следующий полный кубок. — Иди сюда и встань вот здесь!

Он вытянул руку и ткнул дрожащим пальцем в то место перед столом, куда немедленно должен был встать шут.

Никто из смертных, за исключением разве что римского папы да некоторых странствующих рыцарей, не посмел бы ослушаться Роберта Льва, когда тот приказывал таким голосом и таким тоном… И шут, разом оставив свои шутовские ужимки, вскочил на ноги так живо, будто пол под ним вдруг превратился в раскаленные угли. Медленно-медленно он подошел вплотную к столу и встал там, где ему было велено, уронив руки и с напряженным ужасом глядя на графа.

Утонув в объятьях страстной красотки, заслонившись кубком с вином, Кристиан Рэндери мельком взглянул на шута и так же мимолетно удивился.

Шут был одет не в обычную пеструю шутовскую одежду, а в какие-то дряхлые отрепья и в короткую мохнатую безрукавку, распахнутую на голой тощей груди. Шутовского колпака на нем тоже не было, и все могли любоваться его бритой головой с забавно торчащими ушами. Но только это и было в нем забавным, в остальном же он и вправду был не смешнее любого из монастырских ослов, — и самый задрипанный из ослов, когда-либо виденных Рэндери, выглядел куда упитаннее и счастливее нового шута графа Роберта Льва.

Странствующий рыцарь смотрел на шута не дольше пары мгновений, прежде чем его отвлек долгий жгучий поцелуй неутомимой красотки, но за это время Рэндери успел заметить, что шуту, должно быть, лет шестнадцать-семнадцать, что его щеку пересекает длинный свежий рубец, и что он похож не на старательного дурачка, обязанного потешать блестящее общество, а на ребенка, разбуженного внезапно обрушившейся рядом с ним молнией божьего гнева…

— Пой, дармоед! — крикнул Роберт Лев и грохнул по столу не то кулаком, не то кубком. — Пой, если уж ты ни на что другое не годен! А ну-ка, грянь нам про Полли и про монаха!

— Пой! — хором заорали все рыцари — а женщины согласно завизжали, кроме тех, что были заняты делом, как красотка на коленях у Рэндери.

Сквозь этот дьявольский шум не сразу стало слышно, как шут отчаянным тонким голосом затянул на мотив какого-то псалма:

— Шел я по проулочку

и встретил Пегги-дурочку,

ах ты, Пегги-дурочка,

курочка моя!

Я говорю: «Покайся мне!»

И слышу: «Лишь наедине!»

Ах ты, Пегги-дурочка,

курочка моя!

«Ты приходи ко мне и — ах! —

тебе покаюсь я в грехах!»

Ах ты, Пегги-дурочка,

курочка моя!

Многие рыцари подхватили песню, и в их нестройном хоре совсем затерялся дрожащий голос шута:

— Она в грехах покаялась,

а после с брюхом маялась,

ах ты, Пегги-дурочка,

курочка моя!

— И как тебе не стыдно так визжать и мяукать при моем госте, знаменитом трубадуре?! — гаркнул Роберт Лев, когда пение и хохот немного приутихли. — Надо бы тебя выпороть или на натравить на тебя собак, дармоед, недоносок, отродье дворовой девки и упыря! Ладно, иди сюда… Иди сюда! Или мне повторить это в третий раз?!

В третий раз ему повторять не пришлось — шут проворно пролез под столом и очутился рядом со своим господином.

— На, прочисти свою ржавую глотку! — граф сунул в руки шуту полный до краев кубок. — Пей… Пей, кому говорю! ПЕЙ!!!

Вино заплескалось через край, когда кубок оказался в дрожащих руках шута, шут на мгновение вскинул глаза на графа, и Кристиан Рэндери вдруг подумал, что где-то раньше он уже видел такой взгляд, от которого хотелось то ли выругаться, то ли перекреститься… Но где именно — он так и не вспомнил, потому что шут залпом выпил вино, закашлялся и провалился куда-то за спину Льва…

И тут двухнедельное веселье, которое давно потихоньку катилось к концу, вдруг ярко вспыхнуло, как свеча перед тем, как угаснуть.

Такое веселье всегда разбивает время в мелкие дребезги, так что нечего потом и пытаться собрать осколки в единое целое.

Для Кристиана Рэндери после очередного кубка время тоже разлетелось на куски, словно многоцветный витраж от удара камнем, и он даже не пробовал собрать куски воедино, с интересом рассматривая каждый осколок в отдельности…

4

Бродячий монах, которого Роберт Лев несколько дней тому назад притащил в замок и который до сих пор мирно похрапывал в обнимку с винным кувшином, неожиданно проснулся и затянул на весь зал веселую песню о прекрасной пастушке, а половина гостей с хохотом стала ему подпевать…

Какой-то осатаневший рыцарь вдруг вскочил на стол с воплем, что под столом сидит дьявол, который только что укусил его за лодыжку! Размахивая мечом, рыцарь чуть было не отхватил ухо своему соседу, но тот ловко свалил пьянчугу на пол полуобглоданной бычьей костью. Монах оборвал пение и полез под стол, чтобы изгнать дьявола молитвой; обратно он так и не вернулся, но дьявол никого больше не кусал.

Зато перегрызлись штук пятнадцать собак, а вслед за ними перегрызлись рыцари, споря, какая собака победит. Вскакивая в азарте, они чуть было не опрокинули стол и помирились, когда псы, испуганные покатившейся со стола посудой, бросились врассыпную.

Роберт Лев упорно пытался вызвать на поединок барона Ильма, для чего поносил север и всех северян, но барон Ильм спал, уронив голову на руки, и оставался равнодушным к оскорблениям графа…

Странствующий рыцарь Кристиан Рэндери не спал — он развлекался вовсю.

Проглотив неописуемое количество еды и вина, с пылающими щеками и сверкающими глазами он грохочущим голосом обсуждал прелести красотки, которую вовсю нахваливал ему граф, и почти не находил у нее недостатков, за исключением, может быть, одного — уж слишком она была визглива! Красотка крутилась на коленях трубадура, дергала его за выбившиеся из-под повязки нечесаные космы и, действительно, взвизгивала, как собачонка.

В дальнем углу зала рыцари затеяли швыряться факелами и подпалили друг другу бороды и усы. Тогда они решили, что красота дороже, стали ловить какую-то собаку, чтобы ее поджечь — и зал превратился в арену Колизея. Ни одна собака так и не дала себя поймать, факелы наконец погасли, и рыцари вернулись за стол — кроме тех, что остались спать на поле боя.

Роберт Лев оставил в покое барона Ильма и принялся толковать рыцарю Рэндери про еще какую-то добычу, захваченную им в соседнем замке, про то, что теперь он, Лев, хочет попробовать правильную осаду, но не знает, как к этому приступить. До сих пор он надеялся только на внезапные штурмы!

Рэндери тоже был сторонником внезапных штурмов и сейчас как раз был занят одним из них, поэтому почти не слушал, о чем ему говорят, сосредоточив внимание на прелестном создании у себя на коленях… Но Лев кричал все громче и горячей, и в конце концов трубадур смутно уловил, что речь идет о некоей знатной госпоже, «пленнице меча», как выразился его хозяин, и о том, как же граф Эйлинбургский устал от быстрых побед. Теперь он не прочь попробовать, каково добиваться благосклонности прекрасной дамы по всем правилам Веселой Науки, так не откажется ли знаменитый трубадур помочь ему в этом советом или делом?

Рэндери в промежутке между двумя поцелуями отвечал, что лучший способ завоевать сердце прекрасной дамы — это прославить ее песнями и подвигами и что не ему объяснять Роберту Льву, как это делать!

Все прочие звуки вдруг заглушил неистовый лошадиный визг, и все шуты бросились врассыпную, когда через столы махнул вспененный вороной жеребец. На спине у него болтался пропавший ловчий — сползая то на один бок коня, то на другой, но каким-то чудом умудрялся не падать и истошно вопил об оленьем стаде, которое напало на него неподалеку от замка и чуть было не подняло на рога.

Жеребец, испуганный летящими в него со всех сторон костями, забегал внутри четырехугольника столов, поднялся на дыбы, сбросил-таки с себя несчастного ловчего и сиганул обратно в дверь среди мужского хохота и женских воплей.

Какая-то девица вскочила на стол, и, задрав юбки выше головы, принялась отплясывать среди посуды, но один из рыцарей схватил ее в охапку и выволок за дверь — тогда она сперва завизжала громче жеребца, а потом принялась угаться неистовей самого Роберта Льва…

…Который все запальчивей и громогласней расписывал Кристиану Рэндери неприступность обитающего в замке трофея, однако его красноречие пропадало впустую: странствующий рыцарь совсем затерялся в объятиях красотки, заслонился кубком с вином и, похоже, спал наяву, лишь изредка благодушно улыбаясь графу из глубин своего прекрасного сна…

- Гей, тише, вы, там!! — вдруг проорал Роберт Лев. — Заткните ваши крикливые глотки! Наш гость устал и хочет отдохнуть, вы слышите, черти?!

Рэндери подпрыгнул, разом проснувшись.

— Я?!! — гаркнул он.

Это короткое слово, в котором не было ни одной согласной, прокатилось под сводами зала, как драконий рев.

Красотка взвизгнула и спрыгнула с колен трубадура.

Рэндери вскочил, чуть было не опрокинув скамью со всеми сидевшими на ней гостями, и даже Роберт Лев отшатнулся, когда трубадур схватился за меч. Но не успел граф привстать, как меч в руке Рэндери сверкнул в свете факелов,  словно багровая молния, и врубился в дубовый стол. Рэндери откинулся назад, рванул меч к себе, и стол осел, перерубленный посередине; блюда поползли по нему мимо ошеломленных рыцарей, как живые.

Шуты с ужимками принялись бросать друг в друга перерезанные пополам оловянные кубки и блюда… Один из таких кусков поднял Роберт Лев, провел пальцем по месту среза и поднял на своего гостя глаза, в которых впервые появилось нечто вроде уважения.

Рэндери с лязгом бросил меч обратно в ножны и рявкнул:

— Вина!

— За здоровье Кристиана Рэндери, рыцаря Фата-Морганы! — дружно прогремели все, поднимая полные кубки.

Еще какой-то рыцарь вытащил меч, шатаясь, рубанул по столу, но попал по оленьей туше и распластал ее на два куска, а стол остался невредимым.

Справа и слева от него рыцари обнажали мечи, но он вдруг крикнул:

— Нет прекраснее дамы, чем Глория Кетская! — и все мечи замерли в воздухе, а все глаза обратились на странствующего рыцаря.

То был недвусмысленный вызов — прославить свою даму сразу после того, как была вознесена хвала рыцарю другой, и теперь все ждали, что ответит наглецу Кристиан Рэндери.

Рэндери же тем временем успел осушить еще один кубок и снова посадить себе на колени свою красотку, но при дерзком возгласе расчленителя оленьих туш вскинул глаза и коротко рявкнул:

— Имя!

— Саймон Рольс, рыцарь Глории Кетской! — отозвался тот и с грохотом полез через стол.

Он спрыгнул на пол в огороженном столами четырехугольнике с шлемом в одной руке и с мечом в другой, с вызовом глядя на Рэндери.

— Рыцарь, Кристиан Рэндери мой гость, — с набитым ртом проговорил Роберт Лев, но трубадур уже крикнул:

— Кристиан Рэндери, рыцарь Фата-Морганы! — ссадил красотку с колен и поднялся.

Его вдруг шатнуло так, что он едва не упал, но все же удержался на ногах и перешагнул через перерубленный стол.

Нестерпимый шум, так долго не умолкавший в зале, стал быстро стихать и скоро превратился в невнятный гул, на фоне которого краснолицый барон крикнул, что, конечно, рыцарь Глории Кетской не откажется взять назад слова, вырвавшиеся у него в минуту запальчивости…

— Фата-Моргана — просто мираж! — прокричал рыцарь Глории Кетской, надел шлем и оттуда гулко захохотал.

После этих слов все поняли, что одного из гостей вскоре вынесут отсюда, а может, и обоих сразу, и гадали только — которого именно?

Рыцарь Глории Кетской был, пожалуй, наименее пьяным из всей компании, вино лишь привело его в состояние крайней воинственности, но никак не повлияло на его силы. Он был высок, как сторожевая башня, и казался еще выше благодаря коническому шлему, из-под которого вырывались на волю лишь усы и борода. Облаченный в полный рыцарский доспех, он через весь зал мерил своего противника взглядом гордого вызова.

Рыцаря Фата-Морганы, целый день не слезавшего с седла и влившего в себя сейчас вина не меньше, чем любой самый пьяный из гостей, шатало из стороны в сторону, как дерево в бурю, и он не падал только потому, что держался за стол. Его доспехи вызвали бы смех у любого огнедышащего дракона или великана, на нем не было даже шлема, но его глаза из-под грязной повязки бросали такие же грозные взгляды, как глаза его противника — из-под железного забрала.

— Граф, прошу вас подать сигнал! — потребовал Рэндери у Роберта Льва.

— Возьмите шлем, рыцарь! — крикнул ему кто-то, но трубадур только махнул в ту сторону рукой — и поскорее снова схватился за стол.

— Что ж, жаль, — пожав плечами, сказал Роберт Лев и велел одному из слуг, толпящихся в дверях:

— Труби!

Слуга поднес к губам охотничий рожок, и несколько гнусавых звуков возвестили о начале схватки.

5

Едва прозвучал сигнал, как Рольс с лязгом — лязг этот был услышан во всех концах притихшего зала — опустил забрало, сжал обеими руками длинный меч и двинулся к рыцарю Фата-Морганы.

Рыцарь Рэндери не сделал ни единого движения ему навстречу — должно быть, он не был уверен, что устоит на ногах, если отпустит стол. Не двигаясь, он смотрел на приближающегося великана, который спешил, как только мог.

В полной тишине вдруг взвизгнула красотка, которая только что сидела у Рэндери на коленях.

В шести шагах от противника рыцарь Глории Кетской начал заносить меч над головой, и все, не выдержав, заорали, потому что рыцарь Фата-Морганы по-прежнему стоял молча и неподвижно, как будто смерть не приближалась к нему широкими шагами…

Меч Рольса обрушился на него, как меч архангела Гавриила, и лишь увидев смертоносный блеск у себя над головой, Рэндери вдруг вышел из оцепенения и неуловимо быстрым движением отразил, казалось, неотразимый удар.

Железо схлестнулось с железом и высекло короткие веселые искры.

Не удержавшись на ногах после могучего толчка, странствующий рыцарь отлетел на три шага и упал на бок, а меч рыцаря Глории Кетской до половины ушел в земляной пол.

Рольсу понадобилась всего пара мгновений, чтобы освободить оружие и вновь повернуться к противнику, но за эти мгновения рыцарь Фата-Морганы успел привстать на колени и увидеть все вокруг так отчетливо и ясно, как можно увидеть только погожим летним утром, когда расходится ночной туман.

Он увидел рыцарей в ярких одеждах, сжавших в руках позабытые кубки, вытаращивших безумные глаза на багровых лицах; увидел шутов, украдкой высунувших сморщенные мордочки из-под столов; увидел Роберта Льва, небрежно развалившегося на скамье с полуобглоданной костью в руке; увидел красотку, чье имя уже забыл (а может, еще не узнал); увидел даже дорогу за стенами замка, которую видеть не мог, но которая напомнила о себе беззвучной призывной песней, слышной лишь странствующим рыцарям, бродягам и цыганам… И, разом увидев все это, Кристиан Рэндери вдруг оглушительно хохотнул, поняв, как смешно было бы подохнуть сейчас на изрытом грязном полу и отправиться отсюда даже в самый распрекрасный небесный рай!

Рыцарь Глории Кетской, уже нацеливший меч для последнего удара, разинул рот и невольно задержал руку, услышав этот неожиданный хохот…

А мгновенье спустя Рэндери, так и не выпустивший меч при падении, сделал глубокий выпад одновременно со своим врагом.

Женщины страшно закричали.

Лезвие меча Саймона Рольса распороло кожаный рукав куртки Рэндери и оцарапало его левую руку выше локтя. Лезвие меча трубадура, направлявшего удар снизу вверх, вошло между пластинами доспеха на груди Рольса и на три пальца показалось у того из спины. Рольс выронил оружие, качнулся и рухнул лицом вниз, пропоров себя насквозь и стукнувшись грудью о гарду меча Кристиана Рэндери…

Теперь уже вопили все рыцари, повскакав с мест и боясь упустить малейшую подробность этого великолепного зрелища. Но удар был смертельным, и зрелище длилось недолго — огромное тело рыцаря Глории Кетской, теперь похожее на груду железного лома, подмяло под себя победителя, упорно не желавшего выпустить из рук эфес меча.

— Да здравствует Кристиан Рэндери, рыцарь Фата-Морганы! — взвыли восемьдесят глоток разом.

Рэндери отшвырнул обмякшее тело врага, вскочил и выдернул меч.

— Да здравствует фея Фата-Моргана! — рявкнул он громче, чем все рыцари вместе взятые, и поднял над головой окровавленный меч.

Все с готовностью прославили Фата-Моргану — дама, которую славят такими подвигами, достойна хвалы, мираж она или нет.

Никто даже не взглянул на поклонника Глории Кетской, лежащего в растекающейся кровавой луже; все смотрели только на Кристиана Рэндери, как, без сомнения, смотрели бы сейчас на Рольса, если бы тот стоял на ногах, а Рэндери лежал на полу.

А трубадур, вытерев разорванным рукавом потное лицо, бросил меч в ножны и снова потряс хриплым рыком низкий потолок зала.

— К фее Фата-Моргане! — крикнул он, и ближайшие факелы чуть не погасли от этого рявка. Озаренный их красным плящущим светом, подняв над плечом измазанный кровью кулак, рыцарь Фата-Морганы не то рычал, не то пел:

— Фатальной тяжестью на плечи давит ночь,

Алмазы звезд в меня врезаются, звеня!

Ты избавленье мне от марка напророчь,

Аккордом тихим возвести начало дня!

Странное выражение нежности вдруг смягчило его перемазанное кровью и грязью лицо, и он продолжал уже тише, так что можно было слушать и не с зажатыми ушами:

— Моя мадонна! Даже легким облакам

Очарованья твоего не передать!

Рогатый шлем сниму и упаду к ногам

Гонцов твоих. Покорней слуг не шли искать!

Аркады замка твоего встают вдали…

Несчастным кажешься ты просто миражом.

А я гляжу на фею призрачной земли —

И счастьем солнечным и светлым поражен!

— …Браво! — первым вскричал Роберт Лев, отшвырнул кубок, перелез через перерубленный стол и пошел к победителю с широко распахнутыми объятиями.

По пути он поскользнулся в кровавой луже, чуть не упал — похоже, даже его выносливость подходила к концу — но вовремя ухватился за плечо рыцаря и потащил его за собой.

— Едем! — потребовал Лев. — Сейчас ты споешь ей такую канцону, что у нее волосы встанут дыбом! По всем правилам Веселой Науки…

— Я пою только к фее Фата-Моргане, — упираясь, возразил Кристиан Рэндери.

— Пр-рекрасно! — не слушая, орал Роберт Лев. — Вперед! Тебя должна услышать одна красотка! К ней! И — тысяча дьяволов! — пой о чем хочешь, лишь бы ее пробрало до самых костей! За мной!..

— К ней! — подхватило несколько голосов, но половина рыцарей, решительно вскочивших на ноги, тут же рухнули под стол, где храпел изнемогший в борьбе с дьяволом монах.

Однако Роберт Лев никогда не отступал от задуманного.

— Факелов! — яростно гаркнул он.

Несколько слуг обступили его с факелами в руках.

— Шута! — прокричал Роберт Лев.

Кто-то, угадав, какого именно шута требует граф, вытащил из-под стола мальчишку в мохнатой шкуре, встряхнул и поставил перед господином. Шут немедленно повалился снова — он был смертельно пьян — и его стало рвать на залитом кровью полу у ног Роберта Льва, который даже не взглянул на него.

— Ну, кто со мной?! — прорычал он.

— Я, я, я! — раздалось несколько голосов, и падающие с ног, но не побежденные весельем рыцари стали из разных концов зала пробираться к хозяину замка.

— Тогда вперед! — заорал граф, схватил зачем-то в охапку шута и бросился к двери, круша то, что еще уцелело от буйства пирующих гостей.

Рыцари с воплями, рычанием и ржаньем вывалили на ночной двор, где между спящими вповалку людьми бегали оседланные кони — на тот случай, если графа опять куда-нибудь понесет. Роберту Льву подвели вороного жеребца, он кинул шута поперек седла, вскочил на коня и метнул пылающий взгляд на свою поредевшую свиту.

— За мной! — крикнул он и бросил коня в галоп.

Следом за графом на чужой пегой лошади вылетел в ворота странствующий рыцарь, а за ним — человек пятнадцать рыцарей, несколько оруженосцев и десяток слуг с зажженными факелами, — и торнихозская ночь невозмутимо поглотила отряд.

6

Безумная скачка по полям длилась то ли пять минут, то ли час, и торнихозская нечисть выла со всех сторон, норовя схватить зажженные факелы мохнатыми черными лапами. Время от времени кто-нибудь из всадников начинал с воплем тыкать мечом в темноту, а другой слегка дрожащим голосом затягивал песню про Полли и монаха; потом под копытами лошадей гулко загрохотала дорога, и впереди замаячили зубцы замковой стены.

У многих при виде них поползли по спине мурашки, ведь именно в заброшенных замках обожает собираться нечисть, это известно всем! Лучше было даже не гадать, какие враги человеческого рода могли найти приют в замке, лежащем в сердце Торнихоза, который преподобный Гилберт Кетский недаром назвал родиной нечисти. Многие горько пожалели, что не догадались захватить с собой монаха для защиты от колдовства, и тайком крестились, шепча молитвы.

Рэндери тоже пробормотал «Отче наш» — и догадался, что именно этот замок Роберт Лев взял две недели тому назад, в воскресенье.

Было видно, что граф вложил в штурм всю свою неистовую душу. Ворота были пробиты во многих местах, словно в них колотил кулаком чудовищный великан, трава вокруг крепостной стены была выжжена на расстоянии полета стрелы, на крепостных зубцах покачивались расклеванные вороньем висельники.

Рэндери на своем веку повидал немало взятых штурмом крепостей, и все же покачал головой и присвистнул. Страшная ненавидящая сила пронеслась через этот замок, оставив его лежать посреди степи безжизненным и безмолвным — почему? Зачем? Даже если бы здесь жил смертельный, заклятый, лютый враг Роберта Льва, граф наверняка не смог бы сделать для него больше, чем сделал для своего покойного соседа…

Отряд миновал засыпанный ров и ворвался в ворота. Копыта коней высекли стайки искр из стертых булыжников двора, и обитающие в руинах привидения, должно быть, бросились к окнам, чтобы посмотреть, кто там приехал.

Но граф не дал им себя рассмотреть. Он спрыгнул с коня, выхватил у слуги факел и бросился в низкую дверь запасного хода.

Кристиан Рэндери протиснулся за ним, не понимая толком, что им надо в этих развалинах. Следом за трубадуром, лязгая оружием и ругаясь так, что целый полк привидений обратился бы в бегство, по узкому коридору валили пьяные рыцари.

Роберт Лев уверенно миновал несколько переходов, поднялся по винтовой лестнице и остановился в главном зале донжона, рыча от нетерпения. Пять факелов не разгоняли мрак, а лишь сгущали его, и когда в пробоину в потолке вдруг ворвалась летучая мышь, все дружно вздрогнули — и господа, и слуги. В следующий миг волосы у многих встали дыбом, приподняв шлемы: в черной глубине, на полпути между потолком и полом, возник маленький огонек. Кристиан Рэндери, стоявший впереди рядом с графом, мокрой от пота рукой нашарил рукоять меча, готовясь дать бесполезный отпор нечистой силе, прежде чем та все-таки одолеет. За его спиной кто-то громко начал читать молитву — и сбился на первой же строчке.

Но Роберт Лев заорал нечистой силе таким повелительным тоном, как будто был князем тьмы и хозяином всей Преисподней:

— Эй, старая карга, долго мне еще ждать?! Шевелись, или, клянусь копытами сатаны, будешь плясать перед моими гостями, пока не околеешь!

— Иду, хозяин! — дрожащим голосом отозвалась нечистая сила. — Спешу-у!

Огонек стал спускаться быстрее и вскоре осветил длинную, худую, оборванную старуху, держащую в руке свечу. Присмотревшись получше, рыцари разглядели полуразрушенную лестницу, по которой спустилась старуха, и выразили свое удивление в заковыристых ругательствах и божбе.

Старуха, приседая перед Робертом Львом, бормотала извинения, но тот прервал их гневным рявком:

— Где госпожа?!

Старуха мяукнула, крепче зажала в руке свечу и унеслась вверх с удивительной для ее возраста прытью.

— Зажечь факелы! — заорал слугам Роберт Лев. — Что вы пялитесь на меня, дармоеды, висельники, ублюдки? Думаете встречать госпожу в темноте, мерзавцы?!!

Слуги бросились кто куда, зажигая торчащие в железных держателях факелы, и скоро в зале стало почти так же светло, как в берлоге Роберта Льва.

Только пол здесь был каменный, потолок высокий, и любой звук птицей возносился к пробитому своду, а ударившись о него, возвращался обратно с многократной силой. Когда человек говорил нормально, казалось, что он кричит, а крик походил на глас Божий.

— Спойте этой даме свои лучшие канцоны! — гулко воззвал Лев к Кристиану Рэндери. — Такие, чтобы ее приподняло над полом, тряхнуло и шлепнуло обратно!

— Насколько я успел ее разглядеть, это будет нетрудно, — невнятно отвечал Рэндери, припав к горлу фляжки, которую он вдруг обнаружил у себя за поясом. — Какого дьявола вы меня сюда притащили?

Но Роберт Лев захохотал, как безумный, и многие рыцари подхватили его смех. От хохота затряслись остатки потолка, и тут наверху появился уже знакомый огонек — это возвращалась старуха. Увидев, что в зале светло, она бросила ненужную свечку и заспешила что было сил, таща за руку какое-то спотыкающееся существо.

— Привела, господин! — доложила старуха, присела и отошла в сторону.

Кристиан Рэндери чуть не выронил флягу.

Перед ним стояла девушка — нет, девочка в дорогом, хотя и измятом парчовом платье, с неприбранными светлыми волосами, падающими на глаза. Уронив руки, она смотрела на живописную компанию Роберта Льва, в ее глазах светился черный мерцающий ужас.

Трубадур вдруг решил, что в замке все-таки водятся привидения. У живого человека не может быть такого белого лица с такими темными неподвижными глазами! Ему захотелось обойти девочку, чтобы посмотреть, не торчит ли из ее спины рукоять окровавленного кинжала…

— Приветствую тебя, госпожа! — Роберт Лев отобрал у Рэндери флягу, хлебнул из нее, гулко икнул и слегка поклонился.

Остальные рыцари тоже согнулись в поклоне, но выпрямиться удалось не всем — двое или трое с грохотом рухнули на пол, и один из упавших так и не встал, а на четвереньках пополз к стене и уткнулся в нее головой, рыча и давясь.

Госпожа неслышно шевельнула губами, не отрывая глаз от сатанинской физиономии Роберта Льва, которому была едва по грудь.

— Сейчас этот рыцарь споет вам свои канцоны! — без изящных предисловий объявил Роберт Лев и слегка качнулся. — Это знаменитый трубадур, рыцарь Фата-Морганы… Только что он пропорол брюхо одному субъекту, будто жаркое ножом! — Лев захохотал и подтолкнул к госпоже столь лестно отрекомендованного рыцаря.

Девочка шатнулась назад, когда к ней шагнуло кудлатое чудовище в доспехах, черных от засохшей крови, со сверкающими глазами на багровом лице, и протянуло вперед измазанную кровью руку.

Но Рэндери уже ничего не видел сквозь красный туман, и не слышал ничего, кроме своего голоса, грохочущего под сводами зала.

* * *

Трубадур пел о фее Фата-Моргане, о ее призрачном замке среди кучевых облаков, о чудесах ее заоблачных садов, о ее характере, переменчивом, как сами облака…

Он пел о том, как фея покидает свой небесный дворец, чтобы взять за руку странствующего рыцаря и указать ему дорогу среди множества опасностей и чудес, поджидающих его на пути…

Он пел о ее глазах, глубоких, как морская пучина, и загадочных, как священное писание…

Он пел о сотнях пройденных им дорог и о сотнях встреченных в разных краях дам — многие из них были прекрасны, но ни одна из них и отдаленно не была похожа на дивную фею Фата-Моргану!

Он пел о том, что живет на земле, а дама его сердца — на облаках, но это так близко, если мерить путь мечтою любви…

Красный туман опускался все ниже, прижимая Рэндери к каменным плитам пола, но он все пел — пел, если этот хриплый рык еще можно было назвать пением, — пел, сжимая рукоять меча, подавшись вперед и уже не понимая, где он и для кого поет… А потом вдруг распрямился в последний миг, не упал и так же ясно увидел всю залу, как тогда, когда на него был направлен сверкающий меч рыцаря Глории Кетской.

Девочка-привидение по-прежнему стояла напротив него, глядя мимо его плеча и так крепко сжимая кулаки, что на ее тонких руках выступили трепещущие голубые жилки.

Роберт Лев смотрел на свою «донну» бешеными от бессонных ночей глазами и, похоже, спал стоя, сохраняя на лице все то же победоносное выражение. Рыцари с обалделыми лицами сгрудились за спиной графа, оглохнув от непобедимого рыка рыцаря Фата-Морганы; старушенция приседала за спиной девочки, втягивая голову в плечи и зажимая уши ладонями — вот ее пение Кристиана Рэндери, кажется, вовсе доконало и даже слегка расплющило…

А та, которую так хотел «пронять» этим пением граф Эйлинбургский, глядела через весь зал, мимо плеча трубадура, мимо Роберта Льва, мимо всех рыцарей и оруженосцев туда, где в дверном проеме стоял, привалившись боком к косяку, новый шут Роберта Льва — и смотрел на нее таким же неотрывным пристальным взглядом. И Рэндери вдруг увидел, что они очень похожи друг на друга — шут и госпожа — похожи огромными глазами, и наклоном головы, и выражением лиц, какое могло бы быть у детей, разбуженных внезапным кошмаром… Похожи даже взглядами, которые трубадур уже где-то видел, но никак не мог вспомнить, где именно… Этими взглядами они тянутся друг к другу через необъятный сумрачный зал и соприкасаются ими, как руками, в печальном ободряющем пожатии.

Все это Рэндери увидел в один короткий миг — и тут же понял, что он уже спит, потому что ничего этого нет и быть не может! Конечно, он спит — но многолетний опыт странствующего рыцаря говорил, что лучше заснуть в чистом поле, чем в развалинах, где водятся привидения.

Рэндери тряхнул головой и молча бросился к двери, в которой торчал шут.

Роберт Лев тоже, вроде бы, очнулся, рявкнул что-то неразборчивое, от чего копошащийся у стены рыцарь вскочил, как пришпоренный — и опередил Кристиана Рэндери на три шага.

Снова закачались стены галлерей и ступени лестниц, снова ночь распахнула объятия смельчакам, вырвавшимся живыми из замка с привидениями, снова седла приняли их измученные тела, — и кони с визгом вынесли их в пролом стены, оставив позади еще один маленький эпизод из длящегося больше недели сумасшествия.

7

На этот раз все скакали молча — может быть, спали на скаку.

Ночная нечисть тоже присмирела и лишь изредка шевелилась в высокой траве, сквозь которую мчались усталые кони. Да один раз, когда сбоку под луной сверкнула река, все увидели одинокую русалку на заросшем быльем берегу, томно обмахивающуюся листом лопуха. Русалка мгновенно прыгнула в воду — только круги пошли — но никто из рыцарей даже не перекрестился.

* * *

Замок графа встретил их глухим молчанием, которое нарушал только храп рыцарей, спящих вповалку по всему двору. Более приглушенный храп доносился из распахнутой двери пиршественного зала, где погасли все факелы и было темно, как в бочке: многодневное веселье пришло наконец-то к концу!

Заспанные молчаливые слуги помогли вновь прибывшим спешиться и повели лошадей на конюшню. Едва очутившись на твердой земле, рыцари брели в темноте, отыскивая местечко поудобнее, на ходу сбрасывали шлемы, расстегивали пряжки перевязей и засыпали там, где валились с ног.

Роберт Лев оглядел двор, похожий на поле боя, заваленное телами павших бойцов, и презрительно пожал плечами.

— И всего каких-то там десять дней! — буркнул он. — Или двадцать? Эх, разве так мы пировали после взятия Палангута!

Кристиан Рэндери, соскочив с коня, хотел спросить у графа, чье привидение обитает в развалинах замка — но забыл обо всем, когда его обхватили сзади сильные руки и страстный голос позвал:

— Ну, вот и вы наконец, господин! Пойдемте скорей, я уже заждалась!

Да, неутомимая красотка оказалась выносливее всех рыцарей, оруженосцев, коней и слуг, вместе взятых, и граф, одобрительно захохотав, сказал, что вот у кого стоило бы поучиться всем этим обленившимся неженкам! Лев опять начал было рассказывать о пирушке после взятия Палангута, но вскоре заметил, что рядом с ним никого нет: Кристиан Рэндери вместе со стойкой красоткой бесследно исчез в темноте двора, и одному лишь богу известно, в каком уголке замка или конюшни нашел этой ночью приют и ласку рыцарь Фата-Морганы.

Граф снова захохотал и, пошатываясь, вошел в замок, двери которого никогда не запирались, так же, как никогда не запирались ворота замковой стены и не поднимался перекинутый через ров подъемный мост.

* * *

Шаги Роберта Льва умолкли в темной пещере замка, и очень долго на дворе не было слышно ничего, кроме многоголосого храпа. Потом за одной из уцелевших бочек что-то зашевелилось, оттуда послышались сдавленные звуки: если верить епископу Шекскому, такие звуки издает дьявол, когда очередной обратившийся в истинную веру еретик ускользает из его когтистых лап.

Однако на сей раз дьявол был ни при чем.

Новый шут Роберта Льва с трудом выбрался из-за бочки и тут же упал, ткнувшись головой в живот гулко храпящего рыцаря. Рыцарь не проснулся, но шут все равно поспешил убраться подальше: цепляясь за ноги лежащих, время от времени падая и приникая лбом к холодным поножам и латным рукавицам, он стал пробираться к воротам, через которые врывался свежий ветер. По дороге шут успел подобрать рваную тряпку (бывшую недавно частью чьей-то одежды), завернуть в нее полкраюхи хлеба, боднуть головой винную бочку, случайно оказавшуюся на его пути, — однако сумел не растерять свою добычу и наконец уселся у ворот, тяжело дыша и прижимая узелок к груди.

За открытыми воротами лежало тихое поле — поле ночного Торнихоза. Но лишь тот, кто никогда здесь не жил, мог обмануться его безмятежным спокойствием. Шут родился и вырос в этих краях — и знал, что в залитых лунным светом полях сейчас со стонами шмыгают домовые, чьи дома были сожжены или разорены, что в черных канавах вдоль дороги лежат сейчас мрачные пати, вглядываясь в темноту бессонными красными глазами, что дикие торни рыщут в этот час у деревенских околиц в поисках непослушных детей и перекликаются с магронами, сосущими кровь у путников, которые забыли помолиться на ночь…

Шут задрожал от порыва ночного ветра, встал и нерешительно оглянулся. Но во дворе за его спиной храпели твари куда страшнее всех пати, магронов и домовых — и он шепотом прочитал молитву, перекрестился — и выскользнул за ворота в кишащую нечистью ночь.

8

Нечисть не тронула его.

Шут дал крюк по полям, чтобы обойти то место на берегу, где недавно сидела русалка; пробрался сквозь высокую траву к дороге — и едва не наступил на пати, черным пятном лежащего на обочине.

Пати с печальным воем метнулся в поля, а шут бросился бежать к заброшенному замку, который был уже совсем близко.

Он влетел в распахнутые ворота, перебежал через двор и упал спиной на каменную стену, задыхаясь от ужаса, крестясь и призывая богородицу. Но скоро шут понял, что никто не гонится за ним: наверное, пати испугался не меньше его самого и теперь отлеживался где-нибудь в траве, призывая на помощь князя тьмы, покровителя всех нечистых…

На всякий случай шут все же пробормотал заклятие против ночной нечисти, начертил у себя на запястье охранный знак — и крадучись пошел вдоль стены донжона. Он остановился под одним из окон и дважды крикнул неясытью; глухое эхо отразилось от пробитой стены и завязло в густой темноте.

Замок молча смотрел на шута множеством ослепших окон и бойниц, но по углам двора иногда раздавались чьи-то осторожные шаги и глухо лязгало железо о железо — должно быть, это бродили призраки тех, кто был убит здесь во время «Божьего перемирия» и чьи души до сих пор не нашли отмщения и покоя…

Шут опустился на корточки, бросил узелок и обхватил голову руками. Он хотел молиться, но слова молитвы не шли ему на ум.

Чьи-то тяжелые шаги прозвучали совсем близко, скорбный стон оледенил душу шута: может, это бродил сам барон, похороненный в чистом поле без креста и без отпевания?

«Господи, будь милостив к рабу своему и прими его в царствие небесное…»

Сверху раздался тонкий свист, и все вздохи и шаги в темноте мгновенно смолкли.

Вскочив на ноги, шут увидел, что по осадной лестнице, брошенной у стены донжона беспечным Робертом Львом, медленно спускается привидение в развевающемся белом плаще.

То было жуткое зрелище! Но шут почему-то не задрожал и не обратился в бегство.

— Осторожней! — крикнул он вполголоса, когда призрак наступил на край плаща и чуть не свалился с лестницы.

Привидение стало спускаться вдвое быстрее, и вскоре шут протянул руку, чтобы помочь ему спрыгнуть во двор… Но вместо благодарности призрак накинулся на шута сдавленным от негодования голосом:

— Что ты орешь? Ну чего ты разорался? Думаешь, она когда-нибудь спит? «Осторожней», «осторожней»! Как будто я без тебя…

Привидение было очень сердито! Но вдруг в одном из черных окон мелькнул огонек — и оно сразу же перестало ругаться, и, тихо охнув, крепко вцепилось в руку шута.

— Она не спит, бежим скорее, Юджин! — шепотом вскрикнул белый призрак и так быстро бросился к пролому стены, что шут едва успел подхватить свой узелок.

* * *

Поле кончилось, они нырнули в беспросветный черный лес, еще более жуткий, чем поле, и побежали по едва приметной тропинке. По плечам их хлестали колючие ветки, и потревоженная лесная нечисть гулко ухала с верхушек деревьев.

— Кто это, кто это, кто это? — прокричал издалека Хранитель Засечной Черты.

— Это мы! — на ходу пискнуло привидение.

— Кто-о это-о-о? — протяжно провыл альк и захлопал крыльями, проносясь над лесом.

— Это мы, это мы! — снова откликнулся белый призрак.

Шуту даже нечем было перекреститься: за одну руку его крепко держало привидение, в другой он сжимал узелок.

— Кристина, куда мы? — выдохнул он, едва крики алька замолкли вдали.

— К Волшебному Дубу! — отвечало привидение по имени Кристина.

— Куда-а?!

— Ай, ай, ай, ай! — истошно заголосил в глубине леса дикий торни, а с другой стороны тропинки еще громче отозвался второй:

— Ай, ай, ай!

В кустах кто-то тяжко вздохнул и зашевелился…

— Кто это, кто это, кто это, кто это?.. — затихающим эхом раскатилось над верхушками деревьев.

— Это мы, это мы! — взвизгнула Кристина и припустила еще быстрее туда, где впереди светилось белесое пятно — большая лесная поляна.

В центре поляны раскинул ветви огромный корявый дуб, Кристина и шут из последних сил подбежали к нему и упали в траву у его подножья.

Любопытная нечисть окружила поляну кольцом, лесной народец выглядывал из-за деревьев, перешептывался, мигал в темноте подслеповатыми глазами, но не ступал на поляну Волшебного Дуба. Каждое полнолуние волшебные обитатели лесов и полей — знаменитая нечисть Торнихоза — справляли на этой поляне свои богомерзкие праздники, но сейчас до полнолуния было еще далеко, и лесные жители предпочитали держаться в чаще леса…

Шут перевел дух и наконец-то смог перекреститься. Конечно, до полнолуния было еще далеко, но ни один из жителей Торнихоза не осмелился бы прийти на эту поляну ночью даже при ущербной луне. Сам покойный барон не отважился бы на такое! Только Кристина…

Кристина сунула руку за пазуху и вытащила склянку из грубого стекла. Она протянула склянку в полосу лунного света и подняла на шута огромные, как у пати, глаза.

— Юджин, смотри, что я раздобыла! — звенящим шепотом сказала она.

Шут посмотрел сперва на склянку, потом — на Кристину.

— Что это? Новое зелье колдуньи Ланды? — спросил он.

— Да… Что ты смеешься?!

— Я не смеюсь, — устало откликнулся шут. — Но только нет на свете такого зелья, которое смогло бы прикончить Роберта Льва. Разве не давала тебе уже Ланда зелье для окропления его следов, зелье для натирания оброненного им образка и зелье для подмешивания в его вино? Того, кто продал душу дьяволу, не возьмет никакое зелье, и не старухе Ланде бороться с самим повелителем тьмы…

Но все время, пока шут говорил, Кристина упрямо мотала головой — и наконец перебила его нетерпеливым криком:

— Нет! Это совсем не то! Это зелье из волчьих ягод, мандрагоры и лебеды, сваренное в полночь на перекрестке! И тот, кто натерется им ночью и прочитает нужное заклинание — тот превратится в волка!

— Что-о-о?!

— Тот превратишься в волка! — твердо, хотя еле слышно повторила Кристина. — Или в волчицу…

— В в-волчицу? Зачем?!

— Я превращусь в волчицу, — зашептала Кристина — от ее жуткого шепота у шута похолодела спина, — побегу к замку Роберта Льва, дождусь, когда он выедет оттуда — пусть даже с целым войском своих прихвостней! — прыгну и вцеплюсь ему в горло…

— Кристина!

— …Я вцеплюсь ему в горло и загрызу его! А если он попытается спрятаться от меня за стенами замка, я найду его и там, ведь оборотня не удержат затворы! И его не спасет ни молитва, ни святая вода, потому что он продал дьяволу душу, а только праведным людям не страшны вервольфы!

— Кристина, опомнись!..

Но она не желала опомниться.

И, увидев ее закушенные губы и сузившиеся глаза, шут ясно понял, что любые уговоры и мольбы бесполезны: она приняла решение, и заставить ее одуматься теперь мог разве что глас свыше.

Обступившая поляну нечисть оживленно зашушукалась и зашуршала ветками кустов, когда Кристина сунула склянку в руку шуту и рванула завязки своего плаща.

Шут вздрогнул и чуть не выронил склянку.

— Осторожней! — зашипела на его Кристина. — Дай сюда… Это нужно втереть в тело при лунном свете… И главное — ничего не перепутать в заклинании. Потому что иначе… Юджин, отвернись! Отвернись, тебе говорят!

Никто не посмел бы ослушаться грозного окрика Роберта  Льва — но кто, кроме самого Льва, смог бы устоять перед этим умоляющим голосом?

Шут отвернулся, упал на колени, очертил вокруг себя круг и стал молиться, чтобы заклятье не подействовало.

Он слышал, как за его спиной Кристина шуршит платьем, потом стекло звякнуло о стекло, и шут начал читать «Отче наш», стараясь при этом не очень громко стучать зубами.

Нечисть вокруг поляны в удивлении притихла.

Господи, не гневись на нее, она обезумела от ненависти, она не ведает, что творит…

— Матерь Божья, пресвятая богородица, — жарким шепотом забормотала за спиной шута Кристина. — Заступись за меня перед сыном своим — пусть он позволит силам зла послужить на этот раз благу… Демоны леса, заклинаю вас именем вашего повелителя, князя тьмы — дайте мне облик лютого зверя, дайте мне облик волчицы на всю эту ночь, до рассвета…

Господи, а вдруг на этот раз зелье колдуньи Ланды все же подействует? Вспомнит ли Кристина, кто такой Юджин, когда почувствует у себя во рту волчьи зубы?

Вот она читает заклинание прерывающимся от ненависти голосом — а окажутся ли круг и молитва надежной защитой для него, если она захочет отточить на нем волчьи клыки, прежде чем запустить их в горло Роберта Льва?

Господи, хоть бы зелье не подействовало!

Но зато что за лицо будет у графа, когда ему на грудь прыгнет зеленоглазая волчица и вонзит ему в горло длинные острые зубы! Пусть он тогда хватается за копье или за меч… От вервольфа могут спастись только праведные люди!

Господи, хоть бы зелье подействовало!

Но что, если нож Льва все-таки достанет до сердца волчицы, и граф бросит ее под ноги своего коня, так и не узнав, что то был не волк, а его прекрасная дама? И Кристина умрет лютой смертью, оскорбив небо своим колдовством и отказом безропотно терпеть испытания, которые послал на ее долю Господь… И будет вечно гореть в адском пламени, как горит сейчас ее отец, похороненный в неосвященной земле…

Господи, хоть бы зелье не подействовало!

— …Прости меня, Господи, и дай мне силы отомстить!

Бормотание Кристины смолкло. Шут тоже умолк, согнулся, прикрыл бритую голову руками — и ясно почувствовал, как в спину ему уставились зеленые волчьи глаза.

«Кристина!» — хотел позвать он, но крик застрял у него в горле.

Он хотел обернуться, но боялся. Он пытался молиться, но не мог.

Прошло несказанно много времени — и вдруг за его спиной раздался тоскливый волчий вой.

Зелье подействовало! Заклинание помогло! Кристина превратилась в волчицу!

Но вой умолк так внезапно, как и начался, и сменился горестным захлебывающимся плачем.

Шут вскочил на ноги и оглянулся. Нет, зелье не подействовало, и теперь Кристина каталась по траве, обхватив голову руками, и плакала навзрыд, а иногда в отчаянии начинала подвывать, как настоящая волчица.

Нечисть сочувственно или насмешливо шумела вокруг поляны, а шут растерянно стоял над неудавшейся волчицей и не знал, что ему делать.

Он всего второй раз в жизни видел слезы Кристины — при нем она плакала всего однажды, лет десять тому назад, да и то от ярости, а не от горя…

Шут с дрожью взглянул, не удалось ли колдовство хоть наполовину, не покрылась ли она, чего доброго, волчьей шерстью? А вдруг она сейчас обернется и сверкнет на него светящимися волчьими глазами?!

Но на Кристине не было шерсти, она зарывалась обнаженным телом в высокую траву и плакала так, что шут задохнулся от острой жалости, как от боли.

Он закусил губу, нагнулся и тронул Кристину за плечо.

— Хватит! Оденься, — сурово сказал он. — Я принес тебе поесть.

9

Уже давно были съедены хлеб и мясо, и Кристина, снова одетая в измятое платье, сидела рядом с шутом, но все никак не могла успокоиться, всхлипывала и вытирала ладонями щеки.

— Я, наверное, перепутала что-нибудь в заклинании, — хлюпая носом, пробормотала она. — А теперь такое зелье не сваришь до следующего полнолуния! Так сказала колдунья Ланда…

— Твоя Ланда — старая обманщица, — хмуро проворчал шут. — Что ты дала ей за это бесполезное зелье?

— И никакая она не обманщица! — запальчиво воскликнула Кристина. — Ты что, не помнишь, как она накликала дождь, как однажды наслала даже град на поля барона Невилля? Если бы она не была колдуньей, как бы ей тогда удалось спастись от Роберта Льва? А ведь она одна осталась в живых, когда Лев решил поохотиться в их деревне!

Шут ничего не ответил.

Кристина еще долго не могла смириться со своей неудачей, но наконец перестала шмыгать носом и дрожать, допила из фляги яблочный сидр и с усталым вздохом прижалась к шуту под меховым плащом.

— Юджин! — вдруг хрипло позвала она. — А что, если погасить все факелы в замке Роберта Льва? Говорят, его недаром зовут Рыцарем Огня, говорят, что если загасить все факелы в его замке, он подохнет в страшных мучениях… Может, попробуешь это сделать, а?

— Все это пустые сплетни, — не шевельнувшись, ответил шут. — Я много раз видел, как в его замке гаснет последний факел, но графу от этого ни холодно, ни жарко… Он и вправду все время требует огня, когда не спит, но если факелы гаснут — и не думает подыхать!

В темноте воцарилось разочарованное молчание, однако ненадолго.

— Юджин! — снова окликнула Кристина.

-  А?

— А это правда, что у графа на шее висит ладанка, которая делает его непобедимым? И если эту ладанку снять….

— Никто и никогда не победит Роберта Льва, — с глубокой уверенностью и неизбывной ненавистью ответил шут. — С ладанкой или без ладанки — он сильнее всех на свете! Недаром он никогда не запирает ворота своего замка и никогда не поднимает разводной мост… Все рыцари елозят перед ним на пузе, как щенки перед волкодавом, а сам он не боится никого! Может, он и есть тот самый сатана-антихрист, появление которого предсказал еще епископ Шекский…

— Но ведь говорят, что Роберту Льву предсказана смерть в Торнихозе! — перебила его Кристина. — Помнишь, нам рассказывал отец Денио?

Шут ничего не ответил.

— А Лев дошел почти до самых торнихозских лесов, — с отчаянной надеждой продолжала Кристина. — Его смерть — может, она уже где-то рядом!

Шут молчал.

— А ты стал совсем взрослым, Юджин, — так и не дождавшись ответа, со вздохом прошептала Кристина. — И от тебя пахнет вином… И кровью. Слушай, он тебя не бьет? — заглянув ему в лицо, с тревогой спросила она.

Шут чуть было не рассмеялся, но не смог — он давно разучился смеяться, поэтому только улыбнулся одной половиной лица, как улыбаются древнегреческие театральные маски.

— Юджин, ты делай все, что он тебе велит! — со страхом сказала Кристина. — Если и с тобой что-нибудь случится…

— Что со мной может случиться? Все, что могло, со мной уже случилось. А теперь…

— Юджин!

— Да?

— Я придумала… Тысяча чертей, что я придумала! Давай убежим!!!

— А?!

Шут, начавший уже было дремать, сразу проснулся. А Кристина вся загорелась этой идеей, которая, видимо, только что пришла ей в голову: она резко выпрямилась и схватила шута за плечо.

— Ты достанешь нам еды и оружия, — горячо зашептала она, — и мы убежим отсюда на юг — туда, откуда пришел Роберт Лев и куда он никогда уже не вернется! Он ведь никогда не поворачивает назад, правда? Говорят, он осужден вечно нестись навстречу своей смерти, которая поджидает его в Торнихозе… А мы с тобой убежим на юг, в Палангут, к теплому морю…

— Нам никуда отсюда не убежать, Кристина, — медленно проговорил шут. — Может, мы и скроемся от Роберта Льва, но за первым же поворотом дороги нас возьмет в плен какой-нибудь рыцарь и пошлет в подарок своей прекрасной даме… Или нас убьют разбойники, которых полным-полно в окрестных лесах. Или мы умрем с голоду в придорожной канаве… Или нас схватят и высекут, как бродяг…

— Высекут?! — повторила Кристина, ее голос грозно зазвенел, напомнив шуту прежнюю Кристину, отчаянного сорванца в юбке, вожака во всех детских играх и драках.

Но, тут же сникнув, она прошептала:

— Ты и вправду думаешь, что нам никуда отсюда не убежать, Юджин?

— Никуда! — твердо ответил шут.

Его самого пробрала дрожь от этого короткого слова, и ему показалось, что он заглянул в бездонный черный колодец.

Ни-ку-да!

Шут сидел, прислонившись спиной к Волшебному Дубу, но не замечал больше ни тьмы, ни шевеления нечисти вокруг.

Говорят, люди, которые продали дьяволу душу, могут натереться колдовским зельем и воспарить высоко над землей, и по пути на шабаш их взорам открывается то, что недоступно взорам прочих смертных.

То ли духи торнихозского леса были тому виной, то ли Волшебный Дуб имел чудесную силу, —   но внезапно шуту показалось, будто он взмыл в поднебесье и увидел оттуда всю землю до самого края света…

Никогда в жизни он не бывал дальше деревни их соседа — рыцаря Невилля, в чьем замке бесновался теперь окаянный Роберт Лев, и раньше редко задумывался о том, что лежит за этой деревней и куда ведет большая дорога, бегущая через поля. Все знали, что на востоке растут непроходимые леса, где кишат крамы, дикие звери и нечисть; что на севере и западе есть большие города, в одном из которых живет король; что еще дальше простирается море, отделяя христианские земли от стран, населенных неверными — и там, в языческих странах, поклоняются ложным богам, встречаются люди с песьими головами и водятся немыслимые чудовища вроде сфинксов и мантикор…

Так рассказывали странствующие монахи, изредка забредавшие в эти края, — но теперь, взглянув с высоты на озаренную лунным светом землю, шут не увидел на ней ни песьеглавцев, ни мантикор.

То, что он увидел, было куда страшнее!

Он увидел вытоптанные конями поля, деревни, затерявшиеся во мраке, замки — такие же, как тот, в котором родился и вырос он, — а от замка к замку скакали вооруженные отряды. Отряды яростно сшибались; замки горели, превращаясь в груды развалин; по неубранным хлебам рыскали разбойники и волки. Странствующие рыцари вцеплялись друг другу в горло, как псы, и добивали лежачих во имя своей прекрасной дамы. После боя рыцари развратничали с кем попало, а едва помолившись, снова кидались в бой и топтали копытами боевых коней несжатые в поле колосья. Люди гибли от голода, копья, ножа и меча, и привидения сновали повсюду, не давая покоя живым. Иногда какой-нибудь обезумевший от страха человек начинал стучаться в ворота монастыря, надеясь найти защиту за его крепкими стенами, но спасения не было и там — монастыри горели так же, как и замки, и монахам то и дело приходилось вооружаться, чтобы отразить нападение врага. Смерть, голод, предательство царили по всей земле от края до края — может быть, здесь, на поляне Волшебного Дуба, оставалось единственное безопасное место на земле…

…Шут рухнул с небес на землю, не успев даже подумать, кто послал ему это видение и не было ли то происками врага человеческого рода.

Напоследок он успел увидеть, как развлекались рыцари с крестьянской девушкой, захваченной в одной из сожженных  деревень — и вскрикнул при мысли о том, что такая же участь может постичь Кристину, когда Роберту Льву надоест наконец его «куртуазное» ухаживанье.

Кристина, вздрогнув, подняла голову с его плеча.

— Что случилось, Юджин? — испуганно спросила она.

— Н-ничего… — задыхаясь, ответил шут. — П-пока ничего…

«Господи, неужели нет выхода из этого круга насилия и бед?»

— Неужели это будет длиться вечно, Юджин? — прошептала Кристина.

— Что? — быстро спросил шут.

Не может быть, чтобы Кристину посетило то же видение, какое посетило его!

— Неужели мир всегда будет таким беспросветным и злым? И никогда на земле не настанет время справедливости и добра? Неужели люди всегда будут расплачиваться за небесное блаженство страданиями и кровью? Я устала бояться, Юджин! Я хочу пойти куда угодно, никого не боясь!

Шут промолчал.

Он попытался представить себе мир, о котором говорила Кристина, но не смог.  Вообразить землю, по которой люди могут идти куда угодно, никого не боясь, оказалось еще труднее, чем увидеть созданий с песьими головами…

— Нет, это обязательно должно быть! — упрямо заявила Кристина, как будто шут с ней заспорил. — Не будет же бог вечно терпеть злодеев вроде Роберта Льва? Когда-нибудь он перебьет всех убийц, и тогда настанет царствие Божие на земле… Как ты думаешь, мы доживем до этого времени, Юджин?

— Тебе нужно остаться здесь, — сказал шут.

— А? — непонимающе переспросила Кристина.

— Ты должна спрятаться в этом лесу, пока Роберт Лев не покинет Шуану. Он ни в одном своем замке не задерживается долго, даст бог, не задержится и в замке Невилля. До холодов еще далеко, а я буду приносить тебе еду сюда, на поляну Волшебного Дуба…

— Ой… — прошептала Кристина. — И как же мы раньше до этого не додумались, Юджин?!.

* * *

— …Разве мы не оставляли здесь еду для диких торни и альков? Разве не привязывали каждый Леслисень и Айфлисень ленточки на Волшебный Дуб? А теперь пускай Роберт Лев попробует сунуться за мной в этот лес — торни его не боятся!

Шут украдкой трижды сплюнул через плечо.

— Никогда я больше не увижу старую каргу! Ха, представляю себе ее физиономию, когда до нее дойдет, что я пропала! — устало возликовала Кристина, плотнее закутываясь в плащ. — Роберт Лев наверняка вколотит ее в землю, ха-хха! И самого Льва я тоже никогда больше не увижу… И почему я сама не додумалась убежать на поляну Волшебного Дуба!

Она прислонилась головой к плечу шута, который молча покосился на нее.

Он изменился, изменился весь мир, опрокинувшись во тьму, ужас и боль под копытами лошадей графа Роберта Льва — только Кристина осталась прежней.

Страх и ненависть подмяли ее под себя, как и шута, но не сделали игрушкой в руках победителя. Можно было держать ее в вечном страхе, можно было ее убить, но нельзя было заставить подчиниться — потому она была свободней любого рыцаря из свиты Роберта Льва… И чище феи Фата-Морганы, которой легко быть свободной и неприступной там, в своем заоблачном дворце!

Кристина что-то неразборчиво пробормотала, и шут переспросил:

— А? Что?

— А еще Ланда обещала сварить зелье, которое сделает меня невидимой… — бормотнула Кристина, и шут понял, что она уже почти спит.

Нечесаные светлые волосы падали ей на глаза, и брови даже во сне были напряженно нахмурены.

Непонятно, что нашел в ней Роберт Лев, перед которым до сих пор не смогла устоять ни одна самая знатная и прекрасная дама. Может, он и в самом деле выкинет из головы эту блажь, когда Кристина исчезнет?

Шут пробормотал молитву, чтобы это и вправду было так, — и вдруг ясно вспомнил, какой он увидел Кристину лет десять назад, когда ему было семь лет, а ей — шесть, и она была единственной любимой дочерью господина, а он — скорее помехой, чем подмогой на огромной кухне замка барона, неизвестно чьим сыном, «пащенком», как все его называли.

10

В тот день, не выдержав искушения, он залез рукой в банку с вишневым вареньем — и был тут же пойман на месте преступления.

Отодрав мальчишку как следует, главный повар велел ему чистить самый большой медный котел:

— И чтобы он блестел, как новенький, ты понял, пащенок, ублюдок, недоносок?!

Забившись в тесный закуток между печью и стеной, пащенок еле слышно скулил, и лишь когда шаги главного повара затихли в дальнем конце огромной кухни, мальчишка осмелился вылезти из своего убежища и взяться за порученное дело.

К котлу было не подступиться ни так, ни эдак, но в конце концов он все-таки ухитрился повалить его набок — и нырнул в его необъятное нутро с осколком кирпича в руках. Спасаясь от насмешек работавших на кухне женщин, пащенок оглушительно тер стенки котла, потом потянулся вверх, чтобы очистить место повыше — и котел качнулся под ним взад-вперед. Он отпрянул — котел снова качнулся. Тогда мальчишка бросил кирпич, улегся внутри котла на спину и стал раскачиваться что было сил, нажимая на стенку то ногами, то головой.

Увлекшись этой забавой, он не замечал ничего вокруг, как вдруг услышал рядом тихий смешок. Пащенок вскинул глаза и чуть не взвизгнул от испуга, увидев в двух шагах от себя дочь господина.

Он лежал в медленно раскачивающемся котле, весь перемазанный сажей и кирпичной пылью, а она стояла, важно заложив руки за спину, и с любопытством разглядывала его. Пащенок еще никогда не видел господскую дочку так близко, да и вообще не видел почти ничего, кроме этой кухни, где работал, спал и, говорят, даже родился в закутке между печкой и стеной.

— Как тебя зовут? — спросила дочь барона, наклонив голову к плечу.

— Пащенок, — чуть слышно ответил мальчишка и задрожал от страха.

Девочка наклонила голову к другому плечу.

— Пащенок… — задумчиво повторила она. — Ну и имечко! Разве есть такой святой? Нет, мне не нравится, я лучше буду звать тебя Юджин! А я меня зовут Кристина. А ты правда мой брат?

Он посмотрел на нее вытаращенными глазами и забился вглубь котла, как в пещеру.

Кристина присела на корточки и заглянула в эту пещеру; тогда он глухо ответил из глубины:

— Я — пащенок!

— А отец сказал, что ты мой брат, — безапелляционно заявила Кристина. — И теперь ты будешь со мной играть. Вылезай!

— Не вылезу! — отчаянно ответил он из котла.

Дочь барона озадаченно засунула в рот длинный локон.

— Ну и ладно! — сказала она. — Тогда я к тебе залезу!

И выряженная в светлое вышитое платье и замшевые туфельки девчонка, встав на четвереньки, полезла внутрь котла.

Юджин зажмурился и перестал дышать.

— А здесь здорово! — протянула Кристина, рассматривая свои красные от кирпичной пыли ладошки. — Даже еще лучше, чем в нашем большом камине! А как это ты качался?

Она улеглась на спину и попробовала раскачать котел, но у нее ничего не вышло.

— Ну, что ты лежишь? — обиженно воскликнула она. — Помоги, видишь же — не получается!

Юджин послушно лег рядом и стал дергаться в другую сторону, но котел даже не шевельнулся.

— Нет, не так! — решительно сказала Кристина. — Так у нас ничегошеньки не выйдет! Давай, на счет раз мы толкнем ногами, а на счет два — толкнем головой. Хорошо?

— Л-ладно…

— С «ну и ладно» вышло неладно! — хихикнула Кристина.

И громко скомандовала:

— Ну, давай! Раз — толкаем ногами!

Они дружно толкнули в стенку котла ногами, и он слегка качнулся.

— Два! Головой…

Котел качнулся в другую сторону.

— Ага! — торжествующе вскричала Кристина. — Получается! Давай, давай еще! Раз — ногами! Два — головой! Раз — ногами! Еще сильней!

Они толкали все сильней и сильней, постепенно входя в немыслимый азарт, а котел качался так, словно в нем метался домовой, ловя себя за кисточку на хвосте.

Мальчишка почти забыл о своем страхе перед «госпожой» — впервые у него нашелся товарищ по играм, потому что другие дети дворни не водились с ним и дразнили его пащенком, и сейчас он взвизгивал от восторга, разделив с Кристиной радость новой игры.

Но тут сверху неожиданно грянул гром небесный.

Котел остановился так внезапно, словно по нему пнули ногой, и кухню сотрясли громовые раскаты голоса главного повара:

— Ах ты, стервец, холера ходячая, ты чем это занимаешься, а?!

Хорошо знакомая Юджину волосатая лапа нырнула в котел, чтобы выдернуть на божий свет «холеру ходячую»… Но в следующий миг у повара отвисла челюсть, и, выпустив свою добычу, он в страхе попятился: перед ним был не чертов «пащенок», а дочка господина — в густо перемазанном сажей платье, с красным от кирпичной пыли лицом, с черными слипшимися кудрями — и ее глаза сверкали отчаянным гневом.

— Пусти! — завизжала Кристина, хотя повар уже ее не держал. — Я отцу скажу, он сменяет тебя на лошадь!

Повар схватился за грудь.

— Ва-ваша милость… — с трудом выговорил он. — Да разве я мог знать?.. Что ж вы там делали?..

— Мы играли! — гневно ответила Кристина. — А я вот скажу отцу, что ты схватил меня за руку!..

— Ва… ваша милость! Так я ж думал, там этот чертов мальчишка…

Лицо повара, наливаясь кровью, постепенно принимало такой же кирпично-красный оттенок, как и перемазанные щеки Кристины.

— Ну и что же, что мальчишка! — фыркнула Кристина, потирая руку. — Эй, Юджин, вылезай! — позвала она в котел. — Мне надоело здесь, пошли во двор!

— Ага, я же говорил, что он там! — торжествующе взвыл повар, снова запустил руку в котел и на этот раз намертво ухватил за шею того, кого нужно. — Вот ты где, сатана бесхвостый! Ну, сейчас я тебе…

Он, как тряпку, встряхнул помертвевшего от ужаса мальчишку и занес над его головой волосатый кулак…

Но тут Кристина с грозным боевым воплем бросилась на повара и укусила его за руку. Повар взвыл, выпустил Юджина и отскочил, тряся рукой.

— Только тронь, попробуй, моего брата! — кричала Кристина, наступая на повара со сжатыми кулачками. — Я отцу скажу, он повесит тебя на воротах!

— Помилосердствуйте, госпожа! — пробормотал повар, приходя в себя при столь страшной угрозе. — Какой он вам брат, этот пащенок…

— А отец сказал, что он мой брат! — категорически заявила Кристина. — И теперь мы будем с ним играть. Вставай, пошли! — позвала она Юджина, который, всхлипывая, все еще сидел на полу у ног главного повара. — Пойдем отсюда, тут скучно и жарко! А я тебе покажу, каких щенят принесла наша Мона — знаешь, три черненьких, а один пестрый…

Она потянула Юджина за руку, и тот встал, продолжая глотать слезы и ничего еще не понимая в таком ошеломляющем повороте своей судьбы.

А Кристина тараторила без умолку:

— А потом мы будем играть в разбойника и рыцаря… Я буду рыцарем, а ты разбойником, и мы будем драться на палицах и на мечах… Только чур, по голове не бить! И еще я знаю, где есть дроздиное гнездо. Если никому не скажешь, покажу… Пошли!

— Ваша милость… — слабым голосом произнес им вслед главный повар.

Юджин вздрогнул и обеими руками вцепился в руку Кристины.

— Что? — нетерпеливо обернулась та.

— Ва… варенья хотите? — прошептал повар.

— Нет, потом! — все еще сердито буркнула Кристина и потащила Юджина вверх по ступенькам на залитый солнцем двор — туда, где он раньше пробирался только украдкой поздно вечером или рано утром.

Судачившие у дверей горластые кухарки при виде госпожи, ведущей за руку пащенка, вытаращили глаза и проглотили языки, чего с ними раньше никогда не случалось. Но Кристина не обратила на них внимания — она рассказывала Юджину о домовом, который живет у них за камином и которому она каждый вечер оставляет у камина блюдце с молоком…

Наверное, у нее тоже до сих пор не было товарища.

* * *

Кристина увела его из подвала навсегда, выдержав бурю негодования вдового барона, который впервые в жизни всерьез рассердился на дочь.

Но напрасно барон топал ногами, кричал, ругался и пытался объяснить, какая разница между мальчишкой, рожденным кухаркой, и настоящим братом, если бы такой у Кристины был; напрасно жалел о своем неосторожном признании и проклинал тот час, когда он польстился на розовые щечки своей кухонной девки — Кристина из грозных отцовских криков поняла только одно: у нее есть брат, и, значит, он должен с ней играть!

Когда же барон в отчаянии пригрозил отдать мальчишку первому заезжему торговцу, Кристина подняла дикий рев — тогда Юджин в первый и в последний раз увидел ее слезы. Барон тоже, должно быть, видел их впервые, потому что вконец растерялся, поворчал еще и наконец бессильно махнул рукой.

С тех пор брат и сестра стали неразлучны, и постепенно к этому привык даже барон. Они играли в разбойника и рыцаря, в битву Святого Георгия со змеем, в другие необузданные мальчишеские игры, которые затевала Кристина, лазали по деревьям и дрались с мальчишками из деревни их соседа — рыцаря Невилля.

Потом барон приютил у себя в замке умиравшего от лихорадки бродячего монаха, и тот научил Кристину читать, а от Кристины это редчайшее искусство мгновенно перенял Юджин. Монах умер, оставив Кристине толстую книгу с рассказами из Священного Писания и с историями из жизни рыцарей и королей; теперь брат с сестрой целыми днями сидели над этой книгой под ворчание барона, твердившего, что знатной даме такие глупости ни к чему.

Юджин страшно боялся барона, хотя тот ни разу его не ударил и вообще не обращал на него внимания. Дворня теперь тоже не замечала мальчишку, только временами он ловил на себе чей-нибудь косой завистливый взгляд и порой слышал за спиной полный яда шипящий шепот: «Пащенок…»

Слуг он больше не боялся, но они были для него совсем чужими.

Кристина же не боялась никого на свете.

Она ужасно горевала, что родилась девчонкой и не сможет поэтому стать рыцарем, зато твердо решила, что знаменитым рыцарем должен стать Юджин, а она будет его оруженосцем.

Но тут барон оказался тверд, как кремень, и наотрез отказался учить своего незаконного сына владению рыцарским оружием, как ни скандалила Кристина. Тогда Кристина упросила конюха Банга научить их приемам палочного боя, соблазнив его серебряной монетой и пообещав, что барон ничего не узнает.

К палочному бою она оказалась куда способнее Юджина, хотя тот изо всех сил старался поддержать свою честь будущего знаменитого рыцаря.

Несколько недель они ходили все в синяках, но потом Кристина загорелась новой идеей — она решила выследить крошку торни, их домового, которому каждый вечер оставляла у камина блюдечко с молоком. И вот ночь за ночью они сидели в темном углу большого зала и таращили в темноту слипающиеся глаза, пока под утро не засыпали, так никого и не увидев…

А наутро блюдце оказывалось пустым.

Иногда Юджину снился подвал, в котором он родился и рос, снились закопченные котлы и невыносимый жар плиты, снились орущие и гогочущие тетки в заляпанных салом платьях, снились волосатые лапы главного повара и его злобный голос: «А, вот ты где, пащенок! Ну-ка, поди сюда, негодяй! Будешь еще даром хлеб жрать, холера ходячая?»

Он кричал во сне и просыпался с падающим сердцем, понимая, что все это не было бы сном, не будь у него такой сестры. Тогда он начинал молиться, чтобы она не умерла и не вышла замуж: «Потому что, Господи, у меня нет никого на свете, кроме нее!»

Но Кристина и не думала умирать или выходить замуж, и только однажды серьезно заболела, заразившись оспой от благословения бродячего монаха.

Даже старый барон, без памяти любивший дочь, побелел и попятился, увидев, что это за болезнь — «черная смерть», как ее называли повсюду. Нянька Кристины наотрез отказалась подходить к постели: «Все равно, хоть убейте, лучше умру не от этого!»

Тогда Юджин и барон две недели не отходили от умирающей, и когда один из них засыпал, его сменял другой.

Кристина встала, и никто в замке больше не заболел — должно быть, помогла святая вода, спешно доставленная по приказанию барона из Шутанны…

С тех пор барон стал по-другому посматривать на своего нежданного сына и однажды даже дал ему подержать свой боевой меч. Все-таки он был добрый человек, этот барон, и, может быть, Юджин сумел бы привязаться к нему, если бы только смог перестать бояться!

Но робость сидела в нем неискоренимо, и всегда получалось так, что верх во всех играх брала Кристина, а он подчинялся ей — радостно и охотно.

Три недели тому назад она приволокла откуда-то громадный лук и пучок стрел и потащила брата во внутренний двор испытывать оружие.

Как они ни старались, им удавалось натянуть тетиву лишь чуть-чуть, а лук приходилось упирать нижним рогом в землю, чтобы не немела рука.

— Стреляй в вертушку! — велела Кристина, кивнув на флюгер на крыше самого высокого сарая.

Юджин опасливо огляделся по сторонам.

— А… если я попаду?

— Так ты и должен попасть! — нетерпеливо сказала Кристина. — Ну, давай, стреляй!

— Собью же! — пробормотал Юджин, переминаясь с ноги на ногу. — Влетит от барона…

— Ры-ыцарь! — протянула Кристина и взяла у него лук. — Все равно ты не попадешь! А ну-ка, дай мне…

— Попаду, отдай! — разозлившись на насмешку, Юджин попытался отобрать у сестры лук, но она саданула его локтем и стала натягивать тетиву.

Тетива натягивалась почти незаметно, с жутким капризным скрипом, но Кристина упорно тянула, закусив губу и прищуренными глазами глядя на цель. Ее босые ноги прочно упирались в землю рядом с нижним рогом лука, платье, порванное во время недавнего похода к Волшебному Дубу, билось по ветру, светлые, вечно спутанные волосы падали на глаза…

— Ап! — крикнула она и спустила тетиву.

Стрела устремилась было к цели, но флюгер крутнулся, и стрела, пролетев мимо, исчезла за крышей сарая.

— Оп-ля! — крикнул Юджин.

— Это не в счет! — обиженно заявила Кристина. — Он просто не вовремя повернулся! Дай-ка я попробую еще раз…

Флюгер снова крутнулся, швырнув им в глаза трепещущий солнечный зайчик…

11

— …Юджин, проснись!

Шут открыл глаза и заморгал от яркого света, бившего сквозь листву.

Солнце уже поднялось над Волшебным Дубом, яркие искры блестели в усыпавшей траву росе; в лесу радостно пели птицы, от ночной нечисти не осталось и следа.

Над шутом, нагнувшись, стояла Кристина и трясла его за плечо.

— Вставай, слышишь, солнце уже взошло!

Шут вздрогнул, вскочил и окунулся из мягкого тепла мехового плаща в холодный воздух лесного утра.

— Господи Иисусе! — охнул он, кинув один-единственный взгляд на солнце — и сломя голову бросился бежать по тропинке.

— Юджин, подожди! — закричала сзади Кристина, но он не остановился.

Страх, затемняющий рассудок, гнал его вперед, и только вылетев из леса и увидев вдалеке развалины замка, он понял, что напрасно спешит. Наверняка Роберт Лев еще не успел проснуться после вчерашнего безумия и хватиться одного из своих шутов.

— Юджин!

Кристина, запыхавшись, догнала его и схватила за руку.

— Юджин, не ходи туда! — взмолилась она, заглядывая ему в глаза. — Останься со мной в лесу…

Она цеплялась за его руку и была настолько не похожа на уверенную и отважную Кристину из его сна, что шут впервые почувствовал себя сильнее и старше ее.

— Да? — спросил он и даже сумел улыбнуться. — А кто нас будет кормить, Кристина?

Кристина, закусив губу, задумалась и наконец сказала:

— Мы будем ставить силки на зайцев…

— И на лягушек, да? — улыбаясь, откликнулся шут. — Мне надо идти…

— Подожди!

Сорвав с шеи мешочек на сыромятном ремешке, Кристина сунула его в руку брата.

— Юджин, я нашла еще три золотых… Отдай это нашим слугам, чтобы они молчали и не обижали тебя!

Юджин, обняв себя за голые локти, уставился на тропинку под ногами.

— Не надо, — пробормотал он. — Уже некому их давать.

— А… Банг?

— Он умер три дня назад.

— Умер?! Как?!

Шут быстро взглянул на Кристину и тут же снова отвел глаза.

— Лучше тебе об этом не знать.

— А Мейвис? — снова схватив его за руку, дрожащим голосом спросила Кристина.

— Мейвис… Что ж, может, он еще жив… Хотя, говорят, в клетке Роберта Льва никто не протянул больше пяти дней. Но если Мейвис еще и жив, там он никому уже не расскажет, что я твой брат. Теперь из наших людей в живых осталась только Клеменс, а она будет молчать!

Шут боялся, что Кристина спросит: «Почему?», но та ничего не спросила, а только больно стиснула его руку.

Шут же поскорее оборвал мысли о вещах, о которых в присутствии Кристины не хотелось не только говорить, но и думать. И все же успел подумать о том, что бывшая швея барона нашла теперь более роскошную поживу — странствующего рыцаря Рэндери, и, может, отныне придется платить ей за молчание только золотом, а не собой? Или ее похоти хватит на них обоих?

Кристина все же сунула мешочек с золотыми брату за пазуху.

— Юджин…

— Я пойду, Кристина, — перебил шут.

Еще немного — и у него не хватит сил отправиться по дороге, ведущей к логову Роберта Льва («А может, и вправду не ходить, остаться?!») — но шут поискал и нашел в себе эти силы.

Он повернулся и стал спускаться с холма, но через несколько шагов его заставил споткнуться умоляющий шепот Кристины:

— Братик, пожалуйста… Уцелей!

Он обернулся и увидел, как Кристина быстро перекрестила его, а потом по языческому обычаю приложила ладони ко лбу и выбросила руки вперед, поручая его покровительству духов.

12

Шут был уверен, что в замке еще все спят, но он ошибся.

На камнях двора и вправду вповалку лежали «добрые рыцари», между ними озабоченно бродили куры, собаки валялись кто на боку, кто кверху лапами, а в дальнем конце двора храпела огромная свинья: вчера она здорово налакалась из винной лужи.

Но по этому сонному царству бегала, мотая гривой, могучая белая лошадь, перепрыгивала через спящих и фыркала на собак, а у коновязи странствующий рыцарь Кристиан Рэндери правил на вращающемся точиле меч и распевал во всю силу своего грохочущего голоса:

— В дорогу, мой друг, в дорогу!

Коня оседлай скорее,

Свой меч наточи на камне,

Проверь стремена, подпруги!

Поднимется скоро солнце

И высушит быстро росы,

Которыми пыль прибита

На сером холсте дороги…

Глядя на трубадура с охапки сена под навесом, шут с трудом мог поверить, что еще недавно этот человек падал, засыпая на ходу, а еще раньше неистовствовал с мечом и кубком в руках. Сейчас Рэндери был ясен, трезв и бодр, как его белая лошадь. Лошадь приветствовала утро звонким ржанием и прыжками — а ее хозяин точил клинок и горланил песню, которую еще многие странствующие рыцари будут петь после него:

— В дорогу, мой друг, в дорогу —

Уже запевают птицы!

Сменяются часовые

Уже на дозорных башнях!

И мир, в темноте лежащий,

Готовится встретить солнце,

Готовится петь и драться

До следующей черной ночи!

В дорогу, мой друг, в дорогу,

Твой конь застоялся за ночь:

Он ржет и вдыхает воздух,

Пропахший цветочным медом.

В ущельях глухих и диких

Ворочаются драконы,

В пещеры свои забились

Свирепые великаны…

Голос рыцаря остался прежним, от него только что не дребезжали шлемы и части доспехов, разбросанные по двору, и лишь по голосу можно было узнать рыцаря Фата-Морганы: его лицо было чистым, с мокрых волос капала вода. Исчезла маска из крови и грязи, исчезло пьяное чудовище, рубившее вчера столы и перепугавшее Кристину своим оглушительным ревом. Рэндери точил меч и пел, поглядывая на дорогу за распахнутыми воротами замка, и в его глазах мешались веселье и тревога.

А шут смотрел на него из своего ненадежного убежища — и почему-то не испытывал к трубадуру ненависти и отвращения, как ко всем остальным, прежде так восхищавшим его, «добрым рыцарям». Может, песня была тому виной, только Юджин напрасно твердил себе, что ему ли не знать: нет на свете никаких добрых рыцарей, а есть лишь убийцы, свиньи и скоты…

— …В дорогу, мой друг, в дорогу!

Она для тебя открыта.

Проляжет твой путь от моря

До чащ Торнихоза темных.

Да будет с тобой удача,

Лишь богу молись усердно,

Чтоб конь не подвел внезапно,

Чтоб меч не сломался в битве!

Рэндери замолчал и стал со свистом вращать меч над головой. По свисту определялось, хорошо ли заточен клинок, и трубадур, по-видимому, остался своим доволен. Он сунул меч в ножны, подобрал железную перчатку и побрел по двору в поисках второй, бодро чертыхаясь оттого, что никак не может ее найти…

Шут понял, что странствующий рыцарь собирается в путь.

Силач и победитель, верхом на могучем коне, скоро он отправится навстречу подвигам и приключениям, а шут останется шутом на залитом вином дворе, потехой для человека, оскорбляющего его сестру… Как должен был бы поступить рыцарь (которым он еще недавно хотел стать) с подобным человеком?

Шут хотел в который раз броситься на эту мысль и придушить ее, но не успел этого сделать.

Страшный рев потряс стены замка и гулко раскатился над двором: так мог бы реветь запертый в винном погребе великан-людоед, в ярости круша пустые бочки. Некоторые рыцари очумело приподняли головы, Кристиан Рэндери прервал поиски перчатки и с интересом обернулся к дверям замка.

Новый порыв рева, в котором уже можно было различить отдельные проклятья, вынес из дверей старуху, приставленную Робертом Львом к его «жестокой донне».

Крестясь и приседая, старуха распласталась по стене, а в следующий миг из двери вывалился сам Роберт Лев, и, подобно настоящему льву, с рычанием пал на четвереньки. В отличие от Рэндери он все еще находился во власти вчерашнего веселья, и вид у него был — хуже некуда. Волосы и усы Льва торчали дыбом, одна щека была ярко-красного, другая — мертвенно-белого цвета; одежда графа выглядела так, словно его долго жевало какое-то чудовище, но, не прельстившись вкусом, выплюнуло обратно, к тому же ее украшали густые потеки вина, словно граф провел беспокойную ночь в винной бочке.

Лев с трудом встал, сделал три шага, споткнулся о спящую собаку и растянулся во весь рост с тем же людоедским ревом.

Кристиан Рэндери шагнул к нему и поставил на ноги, но Лев не поблагодарил трубадура за заботу. Он пнул завизжавшую собаку — и тут увидел шута, который чуть ли не с головой зарылся в сено и круглыми глазами смотрел оттуда то на графа, то на старуху…

С бешеным рыком граф вырвался из рук Рэндери, одним прыжком оказался возле шута, выдернул его из-под навеса и затряс, как собака трясет пойманную крысу.

Вперемешку с ужасным ревом Лев сыпал такими ругательствами, каких Рэндери не слышал даже от епископа Кормингстонского в самые хмельные его минуты.  Граф поминал Преисподнюю, богоматерь и папу; Вельзевула, Астарота и всех чертей; проклинал печень, сердце и селезенку шута; все, что тот ест, что пьет и чем дышит…

Шут безвольно болтался в его руках и был белее правой щеки графа.

Наконец Роберт Лев встряхнул свою жертву в последний раз, выпустил и ударил кулаком под ребра.

Шут взлетел в воздух легко, как соломенная кукла, грохнулся спиной и затылком о камни и остался лежать неподвижно. Граф бросился к нему и принялся яростно пинать ногами, но с тем же успехом он мог бы пинать настоящую соломенную куклу. Шут остался безучастным к самым жестоким ударам, и в конце концов граф все же заметил это.

Тогда во дворе вновь воцарилась тишина.

Рыцари опустили хмельные головы и снова погрузились в глубокий сон.

Рэндери подошел к шуту, нагнулся над ним и тронул его за подбородок.

— Похоже, вы его убили, — сказал он Роберту Льву.

Граф яростно и невнятно прорычал что-то «о подлеце, осмелившемся ходить к избраннице самого Льва» и о том, «как жаль, что он издох, ведь по справедливости за такие дела следует вспарывать живот и засовывать туда живых кошек!» — после чего заковылял обратно к замку, спотыкаясь о каждый булыжник.

Старуха с приседаниями засеменила ему навстречу; Роберт Лев не глядя швырнул ей монету и провалился в дверь, как в погребной люк.

Кристиан Рэндери нахмурил брови и задумался, провожая взглядом скользящую к воротам старуху. Какой-то эпизод из вчерашнего буйного веселья смутно беспокоил его.

Трубадур нагнулся над шутом и засунул руку ему за пазуху. Сердце билось.

Странствующий рыцарь огляделся по сторонам, принес от коновязи деревянную бадью, окатил шута звонким потоком воды, поставил бадью и похлопал его по щекам.

— Эй! — позвал он.

Шут с хрипом втянул воздух, застонал и согнулся пополам, подтянув колени к животу…

Рэндери распахнул его мохнатую безрукавку и удивленно присвистнул при виде синего пятна величиной с тарелку на его груди.

— Живуч! — пробормотал он. — Тебе повезло, парень… Я видел, как людей убивали таким ударом, — поделился он, взял шута за плечо и посадил, прислонив его спиной к бадье.

Шут поднял мокрое перекошенное лицо, и вдруг Рэндери вспомнил, где он раньше видел такой взгляд!

Когда на турнире тяжелораненые лошади скачут по полю, волоча за собой свои внутренности, потом падают и бьются, тщетно пытаясь встать — такими глазами они смотрят на человека, который подходит, чтобы их прикончить…

Рэндери нахмурился и снова попытался припомнить, которое из роя вчерашних пестрых впечатлений непрерывно и тягостно тревожит его.

— Ты что, в самом деле ходил к той даме? — так ничего и не вспомнив, спросил он шута.

Шут молча ткнулся лицом в колени — при желании это можно было принять за кивок.

— Зачем? — прогудел Рэндери, с любопытством глядя на него сверху вниз.

— Она моя сестра… — выдавил шут и обхватил бритую голову руками.

Рэндери горячей рукой вздернул его за подбородок.

— Что ты сказал?! — переспросил он.

Глядя мимо него, вздрагивающим от боли голосом шут повторил свои слова.

— А ты не врешь, — после долгого молчания произнес рыцарь. — Ну и ну! — добавил он, окинув взглядом жалкую фигуру шута.

— Граф Эйлинбургский — знатный человек и храбрый рыцарь, — проговорил он наконец, натягивая на руку единственную оставшуюся у него перчатку. — Хотя и вспыльчивого и необузданного нрава. Но если бы у меня была сестра и у меня возникли такие же сомнения в его честности, я не ползал бы к ней ночью на брюхе, как побитый пес. Нас рассудили бы мечи!

— Графа и незаконного сына? — горько прошептал шут.

— Незаконный сын герцога Кри был храбрейшим из рыцарей Юга, — сурово проговорил Рэндери. — Он пятьдесят раз побеждал на поединках и турнирах! А незаконный сын барона Эйлама за свою отвагу был прозван Рыцарем Разящего Меча. Не тот достоин презрения, кто рожден без благословения церкви, а тот, кто трусостью позорит благородную кровь, текущую в его жилах!

Шут сделал слабую попытку встать, но, согнувшись, упал на колени.

— Если бы Он узнал, что во мне течет благородная кровь, Он вспорол бы мне живот и запихал туда живых кошек, —   с тоской глядя на открытые ворота, прошептал он. — Так Он поступил с незаконным сыном рыцаря Невилля, который жил здесь… А рыцарям еще везет, если Он убивает их в бою, а не закапывает в землю по шею и не разводит вокруг их головы костер… Как Он поступил, говорят, с герцогом Палангутским…

— Замолчи, шут! — рявкнул Рэндери. — Неужели я буду слушать клевету на человека, чей хлеб я ел и под чьим кровом провел ночь?!

Шут вздрогнул, съежился, снова попробовал встать — и неожиданно для самого себя шепнул:

— Если бы я родился таким же сильным и умел бы рубить мечом дубовые столы — я бы тоже был храбрейшим из храбрых!

— «Ну, все! — подумал он, увидев, как странствующий рыцарь распахнул глаза и вскинул брови. — На этот раз — конец!»

Он закрыл глаза, перестал бороться с болью и стал ждать неминуемой смерти… Но даже ужас его был подавленным и заглушенным — то ли он еще не пришел в себя, то ли окончательно «устал бояться», как сказала Кристина.

Только смерть почему-то все медлила — и вдруг сквозь звон в ушах и боль шут услышал громовой хохот Кристиана Рэндери.

Странствующий рыцарь хохотал, держась руками за перевязь и откинувшись назад, мотал кудлатой головой, звонко хлопал себя по доспехам на груди — и снова хохотал, словно с горы катилась бочка, набитая булыжниками.

— О Господи, шут… — еле вымолвил он наконец сквозь раскаты громового смеха. — Значит, если бы ты родился таким же сильным, как я, ты был бы храбрейшим из храбрых? Когда я родился, малыш, меня долго искали по всей кровати и не нашли бы, если бы не догадались перетряхнуть одеяла!

13

На рождение седьмого сына мелкого барона, затерянного со своим обветшалым замком и несколькими акрами родовой земли в богом забытом Сэтерленде, не обратил особого внимания никто, кроме баронессы.

Вернувшийся с охоты барон недоуменно обозрел орущего заморыша величиной с кошку, нахмурился и пожал плечами.

— Этого еще не хватало! — прогудел он, перепугав няньку и жену. — Еще один наследничек… Что же мне ему оставить — разве что дохлую курицу и благословение? Да заткни ты ему глотку, о гос-споди!

Нянька испуганно отскочила от барона, а младенец взвыл еще громче, непостижимо звонким для своих размеров голосом.

Хозяин замка махнул рукой и затопал к выходу, но на пороге остановился и бросил:

— Клянусь спасением души, лучше было бы сразу его утопить — все равно толку от такого задохлика будет не больше, чем от хромой кобылы!

Выдав это мрачное предсказание, он вышел — чтобы на несколько лет начисто позабыть о существовании младшего сына.

У барона была одна всепоглощающая страсть — охота, и он предавался ей с утра до вечера по много дней кряду, невзирая ни на погоду, ни на время года, ни на церковные праздники. Его замок протекал, как решето, и был любимым местом прогулок зимних ветров; его хозяйство, поддерживаемое усилиями нескольких слуг и самой баронессы, состояло из двух десятков кур, трех тощих коров и свиньи с поросятами; деревня с «его людьми» давно уже жила сама по себе, отделываясь двумя жалкими оброками — осенним и весенним, но барона Рэндери все это не беспокоило: он охотился.

В окружении шестерых сыновей, сызмальства обученных дуть в рог, орудовать копьем и держаться в седле, на могучих конях (самом дорогом, что было у барона), он целыми днями гонял по своим владениям и по владениям соседей вслед за визжащей и лающей сворой «чистокровных этлейских гончих», как Рэндери называл стаю цепких злых дворняжек.

Раз в три или четыре дня барон возвращался в замок, чтобы отоспаться и свалить там добычу; ее тут же обступали пять-шесть детей дворовых слуг, среди которых барон ни за что не узнал бы своего сына. Возможно, он был уверен, что заморыша уже нет в живых, а может, просто позабыл о его рождении.

Но «заморыш» жил и даже рос, хотя по-прежнему оставался маленьким и хилым — совсем не похожим на своих могучих братьев. Поэтому, и еще потому, что он был нежданным «последышком», младшего сына без памяти любила баронесса и баловала, как могла.

Так он и рос маменькиным сынком, пока однажды барон не вспомнил о его существовании.

В тот день, задержавшись в замке дольше обычного, Рэндери за ужином хватил слишком много вина и вышел вечером во двор прогуляться. Вместе со слугами там были трое его сыновей — они разделывали убитую дичь, пока их братья рыскали по окрестным полям, прихватив с собой «этлейских гончих».

Рядом с сыновьями барона бесцеремонно толкался какой-то маленький чернявый мальчик, трогал страшные клыки кабана, дергал за хвост оленя, и, содрогаясь от веселого ужаса, заглядывал в пасть волку. Потом малец вытащил из ножен младшего сына барона охотничий кинжал, а Оливье только мельком взглянул на него и отвернулся.

Барон наблюдал за наглым сопляком, возмущаясь все больше и больше, и наконец подошел, толкнул его ногой и прогрохотал:

— Чей это щенок? Как зовут?

Мальчик вздрогнул и спрятался за спину Оливье.

— Кристиан… — прошептал он оттуда.

— Это же Кристиан, отец, — подтвердил Оливье, и все удивленно закивали.

— Какой еще Кристиан?! — раздражаясь все больше, рявкнул барон.

— Ваш младший сын, мой брат, — исчерпывающе объяснил Оливье, и снова все закивали.

— Что?! Вот этот?! — нисколько не смутившись, воскликнул барон. — А ну, подь сюда!

Мальчишка нехотя вылез из-за спины Оливье, с опаской глядя на разгневанного великана. Баронские сапоги со шпорами, рог через плечо и ножи за поясом неудержимо притягивали его, а свирепый вид, заросшее бородой лицо и грозный голос — пугали.

— И это — мой сын? — вопросил Рэндери, волосатой лапой ухватив мальчишку за руку, тонкую, как лучинка. — Вот этот заморыш? И что мне с ним делать, скажите на милость? Вот Жеру достанется домен, из Эрвина, пожалуй, выйдет неплохой аббат, остальные станут славными воинами в чьей-нибудь дружине — ну, а это кушанье кому сгодится? Черт меня раздери, такими руками не удержишь даже зубочистку, не то что копье или меч!

— Не все же сразу, отец, — возразил Оливье. — Когда он  подрастет — тогда, пожалуй…

— Вот еще! — рявкнул барон. — Ждать, пока он подрастет, чтобы он опозорил наш род! Нет, только гляньте на этого недоноска… Лучше уж я сразу утоплю его в пруду!

И, не откладывая дело в долгий ящик, барон вскинул сына на плечо.

— Мама!.. — завизжал мальчишка, выронив кинжал и дрыгая ногами.

Но баронесса, должно быть, была в дальних комнатах замка и не услышала его вопля.

— Заткнись, щенок! — гаркнул Рэндери, широкими шагами устремляясь на задний двор.

Исполненные любопытства сыновья барона и слуги побросали все дела и побежали следом.

На заднем дворе был небольшой, но глубокий пруд, в котором купали и поили лошадей, а иногда здесь плавала стайка уток. Увидев, что отец тащит его к пруду, мальчишка взвыл еще пронзительнее и вцепился зубами в баронское ухо.

— А, ты кусаться, стервец! — заревел Рэндери, окончательно рассвирепев.

Оторвал от себя мальчишку и со страшным ругательством швырнул его на середину пруда.

Размах был так силен, что только полминуты спустя нахлебавшийся воды «заморыш» вынырнул на поверхность и отчаянно замолотил по воде руками, вздымая вокруг тучи брызг.

Все, кроме барона, с интересом следили за его усилиями, а Рэндери с гневным ворчанием то и дело притрагивался к укушенному уху и осматривал потом свои окровавленные пальцы.

Неизвестно каким образом, но, то и дело скрываясь под водой и снова показываясь на поверхности, мальчишка добрался до берега и вцепился в бревна, бортиками окружавшие пруд.

Барон слизнул кровь с пальцев и со словами:

— Пашшел, щенок! — что было силы пихнул его ногой.

Кристиан опрокинулся обратно в воду, но всплыл и снова неистово забарахтался, а потом опять вцепился в бревна — на этот раз в стороне от отца, там, где с руками за поясом стоял его самый старший брат и лениво зевал.

— Пихни его, Жеру! — велел барон.

Жеру поднял ногу и пнул мальчишку, как ему было велено.

На этот раз Кристиан не показывался так долго, что слуги, переглядываясь, зашептались — не сходить ли за баронессой? — а Оливье пробормотал:

— Эдак он и вправду утонет!

— Само собой, утонет, клянусь хвостом сатаны! — пророкотал барон. — Упокой, Господи, его душу! Не тонут только те, кто продались дьяволу, а остальные должны тонуть!

Неизвестно, продался ли дьяволу Кристиан, но, пока барон его отпевал, он снова всплыл и в который раз попытался ухватиться за скользкое бревно. Как ни странно, в то мгновение, как его швырнули в пруд, мальчишка замолчал, и не издавал ни звука, даже когда его пинали ногами, только дышал, как запаленная лошадь.

— Вот живучий щенок! — произнес барон, примериваясь, как бы снова пнуть мальца сапогом — несомненно, в последний раз — но вздрогнул и забыл обо всем на свете при далеких звуках охотничьего рожка.

— Клянусь задницей папы, они затравили матерого! — крикнул Рэндери, задрожав. — Лошадей!

Слуг как будто ветром сдуло — они отлично знали, что минута промедления в деле, касающемся охоты, может стоить им головы.

Сыновья барона при звуках рога тоже преобразились, как воскресшие мертвецы — возможно, этот звук воскресил бы их, если бы они действительно ими были — и, грохоча сапогами, бросились к коновязи. Барон первым вскочил на коня, протрубил ответный сигнал и вылетел в ворота.

Забытый «заморыш» остался в пруду: у него еще хватало сил, чтобы цепляться за бревно, но не хватало, чтобы вылезти на берег.

Однако Оливье на бегу выдернул брата из воды, и, оставив лежать на берегу, бросился за остальными.

* * *

На этот раз охота была недолгой — уже вечером следующего дня счастливый барон въехал в покосившиеся ворота, с торжеством везя перед собой в седле тушу «матерого».

Первым, кого он увидел, был его утопленный сын: он стоял посреди двора и исподлобья смотрел на отца злобными, как у волчонка, глазами.

Барон не чувствовал угрызений совести, но был суеверен — он перекрестился и прочитал короткую молитву. Мальчишке от этого не стало ни холодно, ни жарко; тогда барон убедился, что перед ним не утопленник, а живое существо.

— Вот живучий щенок! — хмуро проговорил он, спрыгивая с седла.

Мальчишка весь затрясся, когда барон двинулся к нему, но не попытался убежать, а лишь пригнул голову, по-прежнему глядя на отца с сосредоточенной волчьей ненавистью. Так же смотрел на барона затравленный «матерый» перед тем, как броситься грудью на рогатину в отчаянной надежде добраться до горла врага…

Этот взгляд привел барона в дикое бешенство.

— Ты на кого так смотришь! — заревел он. — Ты на отца родного так смотришь?!

— Этьен! — испуганно вскрикнула вынырнувшая откуда-то баронесса, но Рэндери оттолкнул ее и схватил в охапку своего живучего сына.

— Сейчас посмотрим!.. — сказал он.

Что именно «посмотрим», он не договорил: баронесса коршуном налетела на мужа и попыталась вырвать сына из его рук.

Но барон Рэндери крепко держал свою добычу. Не обращая внимания на крики жены, он посадил «заморыша» на своего огромного, как бык, и злого, как черт, вороного коня, и «заморыш» намертво вцепился в его гриву.

— Подай факел! — крикнул барон одному из слуг.

Выхватил у слуги факел и хлестнул им по крупу лохматого черта.

Черт завизжал, как целое кабанье стадо, вылетел в ворота и исчез в вечерних полях.

Баронесса вцепилась в волосы мужа.

* * *

Под утро барон, измученный тревогой за судьбу своего лучшего коня, послал Оливье на поиски.

Оливье вернулся, ведя в поводу взмыленного коня и везя перед собой в седле спящего брата — «черту» так и не удалось его скинуть, и мальчишка всю ночь провел на необъятной лошадиной спине.

— Вот живучий щенок! — повторил барон при виде этой картины.

Подбежавшая баронесса схватила Кристиана и крепко прижала к груди; мальчишка проснулся и, прежде чем его унесли, слипающимися глазами взглянул на отца все с той же непримиримой волчьей ненавистью.

— Ах, ты! — только и вымолвил барон, провожая сына растерянным взглядом. — Ах, ты…

* * *

К концу следующей охоты барон и думать забыл обо всем, кроме затравленного им великолепного оленя-трехлетки. Но едва он проспался после обмывания охотничьей удачи и вышел во двор, как перед ним тут же очутился Кристиан: заложив руки за спину, «заморыш» мерил отца таким взглядом, что барон некоторое время только молча хрипел при виде этого неслыханного нахальства.

— Серый, Страж, куси его!.. — взревел наконец Рэндери и засвистел, как свистел, натравливая собак на оленя.

Но мальчишка, должно быть, заранее продумал путь отступления. Не успели «этлейские гончие» вскочить, взбудораженные свистом, как он котенком взлетел на ворота и с их высоты стал корчить рожи остолбеневшему барону.

— Щенок! Ублюдок! Наглец! — в ярости прохрипел Рэндери и заметался по двору, швыряя в кривляющегося чертенка всем, что попадалось под руку.

Но Кристиан, маленький и юркий, без труда уворачивался от летящих в него камней, ведер, яблок и ножей, а когда барон вне себя завыл:

— Подожгу ворота!!! — стал выкрикивать звонким голосом такие соленые ругательства, что баронесса, без памяти выбежавшая на помощь своему любимцу, замерла на месте, не веря своим ушам.

Багрово-красный барон бросился за арбалетом, но Кристиан не стал дожидаться его возвращения. Скатившись с ворот, он свистнул Серому и Стражу, с которыми был в наилучших отношениях, и убежал с собаками в поля под жалобные крики баронессы.

Он не хотел прятаться за юбку матери.

С того дня, как его топили в пруду, семилетний мальчишка стал мужчиной и объявил войну своему отцу, ненавидя его, как взрослый мужчина.

Четыре года продолжалась война между «заморышем», едва не падавшим от дуновения ветра, и силачом, которому ничего не стоило вскинуть на плечи убитого оленя, между тирком и троллем, между муравьем и львом.

Барон всеми силами пытался выбить дух из окаянного бунтовщика; порой он даже забывал про охоту в тщетной попытке вырвать у Кристиана хоть единственное слово раскаяния или хотя бы жалобный всхлип — напрасно! Он так и не добился от сына ничего, кроме угрюмого взгляда исподлобья, который с каждым годом делался все упрямее и злее.

Волчонок отчаянно сражался за жизнь, цеплялся за нее зубами и когтями! Несколько раз барону казалось, что с ним все кончено, но всякий раз он вынужден был восклицать: «Вот живучий щенок!» Эти слова Рэндери произносил сперва свирепо, потом — удивленно, а после к удивлению стало примешиваться нечто вроде уважения к отваге и упорству врага. Заморыш не хотел помирать, хоть ты тресни! Здоровенный парень не вынес бы половины того, что выносил он, или хотя бы взмолился о пощаде! А этот сероглазый задохлик жил наперекор всему, и хотя на его шкуре, должно быть, не осталось ни единого целого клочка, смотрел на отца все тем же волчьим взглядом, от которого барону порой становилось жутко…

И барон Рэндери первым выбросил флаг капитуляции.

Однажды утром он застал своего противника на заднем дворе, где Кристиан вместе с сынишкой конюха сооружал из лучинок ветряную мельницу (иногда этот закаленный воин позволял себе такие детские забавы). При виде отца Кристиан вскочил, твердо решив без боя не даваться ему в руки.

Но барон засопел и бросил к ногам сына один из двух легких коротких мечей, которые принес с собой.

— Бери, щенок… — буркнул он. — Покажу тебе кой-какие удары…

Кристиан, не спуская глаз с врага в ожидании подвоха, поднял меч и стиснул его витую рукоять. Он ждал этого момента четыре года, не раз видел его во сне, но теперь не мог поверить, что долгожданный миг наконец наступил.

— Да не бойся! — усмехнулся барон. — Протыкать тебя насквозь я не буду…

Кристиан сузил глаза и вытянулся в струнку — маленький клубок нервов и жил, дрожащий от ненависти и возбуждения.

Барон не знал, что еще два года назад Кристиан упросил своего младшего старшего брата Оливье учить его бою на мечах. Оливье усмехнулся и сказал: «Ты же слишком слабенький, Крис!», на что Кристиан ответил: «Я стану сильным и убью его!»

Оливье только пожал плечами… Но с тех пор они часто фехтовали, уходя в поля — сперва на легких ореховых палках, потом на тяжелых дубовых и, наконец, на настоящих мечах с притупленными остриями.

15

В душном предгрозовом урагане, рвущем траву полей, мчался отряд в полторы сотни рыцарей в сопровождении слуг с зажженными факелами в руках.

Роберт Лев очертя голову гнал коня к лесу, и вскоре всадники нырнули в ревущий лесной полумрак. Шум ветра в вершинах деревьев заглушал топот конских копыт, с неба то и дело обрушивались громовые удары, и темное небо в просветах листвы освещалось дрожащими вспышками. Потом чаща стала редеть, и, наконец, кони, путаясь копытами в траве, облегченно вырвались из леса.

На вершине холма Роберт Лев резко осадил вороного и предостерегающе поднял руку.

Часовой не солгал: враг был совсем близко.

Внизу, под холмом, на котором остановился отряд, виднелись развалины замка, вдали среди темных полей полыхал огонь с жидкой гривой черного дыма, а на полпути между огнем и замком растянулась длинная цепочка всадников, словно в поле извивалась гигантская змея со злобно горящими глазами: двумя факелами у скачущих впереди. Змея стремительно скользила от бывшей деревни к бывшему замку, а за ней так же стремительно катила гроза…

— Да, это шапарцы! — сказал трубадуру барон Ильм. — Да поможет нам дева Мария!

Дикие шапарские племена, племена степных скуластых варваров, поклоняющихся ста богам, порой пересекали перевалы по горным тропам и появлялись на западе Торнихоза, где горы были не так высоки. Свирепые желтокожие язычники жгли, грабили и убивали всех подряд — и бедных крестьян, и знатных феодалов — и жители боялись их не меньше, чем черной смерти, потому что шапарцы приносили не меньше опустошений и были так же безжалостны, как она…

— Чего вы ждете, граф? — приподнявшись на стременах, крикнул Рэндери Роберту Льву. — Они уже близко!

Рыцари торопливо опускали забрала шлемов — многие из них знали, что такое драка с шапарцами, которые забрасывают врагов издалека тучей метко пущенных стрел.

— Терпение, рыцарь! — проворчал Роберт Лев, кусая усы.

Теперь, глядя на приближающегося врага, он стал поразительно сдержанным и хладнокровным. Еще не настал тот миг, когда он должен был обезуметь от запаха крови и начать рубить всё и всех подряд в неистовой рукопашной свалке — за что его называли еще и Робертом Безрассудным. Но сейчас Лев спокойно смотрел на три сотни язычников и прикидывал, как будет лучше расправиться с этой сворой, чтобы уцелеть самому…

— Мы не можем броситься на них сейчас, — задумчиво проговорил Роберт Лев. — Они перебьют половину из нас, прежде чем мы дотянемся до них копьями и мечами. Вы, кажется, северянин, рыцарь, и не знаете, что значит драться с этой желтокожей сволочью!

Рэндери засмеялся и рывком водворил на место шута, который попытался сползти с седла за его спиной.

— Немного знаю, граф! Будь замок пуст, я сказал бы, что лучшей ловушки для них не найти…

Лев повернулся в седле и уставился на трубадура черными прорезями шлема.

— Черт возьми, а ведь вы правы, рыцарь! — глухо вскричал он. — Назад, осади назад, к лесу!

Слуги с факелами первыми послушались приказа; а потом и рыцари заставили своих артачащихся коней отступить к частоколу деревьев.

— Мы нападем на них, когда они будут в замке — в узких коридорах, в темноте они не смогут перестрелять нас из луков, а мы… Дьявол, нас ждет неплохая охота!

— Граф, это же замок вашей дамы! — воскликнул Рэндери, не поверив своим ушам.

Роберт Лев оборвал ликующий хохот и отрезал:

— Рыцарь Фата-Морганы, заботьтесь лучше о своей даме!

Рука Рэндери рванулась к мечу, но на полпути сжалась в кулак — и тут новый оглушительный удар грома словно пробил дыру в грозовой туче, и на землю хлынули грохочущие потоки воды.

Гроза наконец-то захлестнула отряд, пригнула всех к лошадиным шеям неистовым сверканием молний и ураганными порывами ветра, оглушила грохотом грома, сливающимся в почти непрерывный рев.

Даже самые отчаянные рыцари втянули головы в плечи и забормотали молитвы, даже Лев поднял было руку, чтобы перекреститься, но тут же забыл обо всем при виде того, как погасли желтые глаза приближающейся к замку змеи.

— Факелы! — гаркнул он сквозь оглушительные раскаты грома. — Спасайте факелы! Шкуру сдеру живьем, если факелы погаснут, животы всем вспорю, мерзавцы!!!

Казалось немыслимым сохранить огонь в этом вихре и водопаде, это было все равно, что сохранить его на дне реки, но слуги знали, что крик их господина — не пустая угроза, и ринулись спасать факелы так, как ринулись бы спасать собственную жизнь. Густая листва защитила огонь от первых потоков дождя, а потом слуги растянули над факелами плотные камзолы, укрыв пламя от порывов ветра и дождя…

Под ливнем, ветром и грохотом грома шапарцы приближались так же неудержимо, как раньше, и вскоре змея скользнула в одну из пробоин и проворно всосалась во двор. Замок встретил язычников тишиной и запустением, но шапарцы, привыкшие находить поживу даже в убогих земляных хижинах крестьян, не пропустили  и этих безжизненных развалин.

Слетев с коней, они мигом исчезли в замке; во дворе под дождем остались только несколько человек, присматривающих за лошадьми.

Рэндери скрипнул зубами и взялся за эфес меча.

Роберт Лев смотрел на замок и ждал.

Шут снова попытался сползти с коня, но снова железная рука трубадура удержала его в седле.

Прошло несколько бесконечных мгновений с тех пор, как шапарцы скрылись в развалинах — и вот Роберт Лев приподнялся на стременах, махнул рукой и крикнул:

— Пора!

Рука графа еще не успела опуститься, как Рэндери с хриплым воплем, который он так долго сжимал в себе, вырвал меч из ножен и бросил коня в галоп вниз по склону холма.

Слева и справа от него в призрачных вспышках молний скакали другие рыцари — они с трудом направляли коней, скользящих по мокрой траве, выдергивали мечи из ножен и кричали, захлебываясь дождем:

— Да здравствует Ребекка Кетская! Альмира Дио! Франсуаза из Сен-Аллара!

— Да здравствует фея Фата-Моргана! — проревел Рэндери, направляя коня в пролом.

Стрела ударила в доспехи на его груди и отскочила, и белый конь c диким визгом ворвался в толпу чужих лошадей — низкорослых и лохматых, покрытых лишь обрывками шкур. Лошади шапарцев шарахнулись кто куда, их ржание смешалось с криками рыцарей, раскатами грома и воплями язычников, вызывающих на помощь своих.

Но эти вопли быстро смолкли, едва рыцари заполонили двор, и тогда Роберт Лев крикнул:

— Не давайте им выйти из замка, кончайте их там! Эй, ублюдки, огня сюда, живей!

Слуги, умудрившиеся посреди грозового потопа сохранить несколько десятков горящих факелов, вслед за рыцарями бросались в замок, освещая им узкие коридоры.

Кристиан Рэндери спрыгнул с коня, сдернул на землю шута и схватил за шиворот первого попавшегося слугу, который закрывал шалашом из своего камзола чадящий из последних сил факел.

— Свети! — крикнул трубадур слуге и ввалился в потайную дверь замка, втолкнув туда сначала шута.

16

Из рева ветра и дождя, из сверкания молний и грохота грома они окунулись в тишину и темноту развалин, как окунулись бы во внезапную глухоту и слепоту. Но тишина эта не продлилась недолго: вскоре впереди послышались крики и звон мечей — то рыцари дрались с шапарцами в дальних комнатах и галереях.

Кристиан Рэндери быстро шагал по коридору с обнаженным мечом в руке, за ним бежал слуга с факелом, а последним шел шут, прощаясь с жизнью; со всех троих потоками стекала вода.

Слабым бывает только трус — да, может быть! — и никогда еще шут не чувствовал себя таким беспомощным и слабым. У него подкашивались ноги и звенело в ушах, и не было такого проклятья, какое он не посылал бы в адрес странствующего рыцаря, затащившего его в эту смертельную ловушку. Господи, и почему он не остался на поляне Волшебного Дуба вместе с Кристиной?!

Рэндери зарычал от нетерпения, прибавил шагу, и почти сразу дикий вопль подбросил шута на полметра в воздух, а выскочивший откуда ни возьмись приземистый косматый шапарец занес для удара копье. Коротким взмахом меча странствующий рыцарь перерубил копье пополам, а вторым неуловимо быстрым движением швырнул шапарца на пол с разрубленной головой.

Рэндери громко крикнул, будя в коридоре эхо, перепрыгнул через труп и бросился вперед…

Но тут в коридоре стало очень тесно.

Не успел рыцарь Фата-Морганы пробежать и десяти шагов, как отголоски эха заглушил жуткий визг, и из-за поворота вывалила груда одетых в шкуры широколицых людей, ощетинившихся длинными копьями. Нестерпимый визг прошивал голову насквозь, как раскаленная игла, в раскосых черных глазах шапарцев метались отблески факельного огня. Язычники мешали друг другу в тесноте коридора, торопясь дотянуться копьями до груди врага.

Слуга отшатнулся назад и натолкнулся на шута, шут упал на колени и зажал уши руками.

— Свети!!! — яростно проорал Рэндери, и шапарцы на секунду притихли, пораженные этим громовым воплем.

Слуга вздернул факел высоко вверх, и меч Рэндери засверкал, как язык застывшего холодного пламени. Первым же движением трубадур обрубил нацеленные ему в грудь наконечники копий — кроме копий самым опасным оружием шапарцев были ножи, так как луки были почти бесполезны в узких кривых коридорах. Обрубки древков с глухим стуком ударились о доспехи на груди трубадура, тот покачнулся, но устоял и дотянулся мечом до самозабвенно визжащего язычника, который был к нему ближе других.

— Да славится фея Фата-Моргана! — рявкнул Рэндери и сплеча ударил другого. — Свети! — снова гаркнул он слуге, отшвырнул в сторону обломки копий, упиравшиеся ему в грудь, и наконец-то прорвался в ближний бой.

Визг шапарцев, заменявший им имена дам сердца, сменился воплями ярости, когда они тщетно пытались дотянуться ножами до рыцаря, и стонами раненых и умирающих, которых топтали ногами товарищи, избавляя трубадура от необходимости добивать их. Не сумев прикончить врага на расстоянии, шапарцы попытались навалиться на него всей сворой, но меч Рэндери поспевал всюду, и его нельзя было обойти в коридоре, где едва могли разминуться два человека.

Визжащая волна нахлынула было — и откатила, оставив под ногами странствующего рыцаря четыре трупа и целую груду обрубленных изломанных копий. Рэндери остался невредимым, хотя и стоял в луже крови, опустив меч и тяжело дыша.

Шапарцы, которых осталось человек пять, сгрудились вне пределов досягаемости его меча, дрожа от ярости и сжигая трубадура злобными взглядами.

— Что, устали, ребята? — обратился к язычникам Рэндери, испугавшись их взглядов не больше, чем раньше испугался их истошного визга. — Э-гей!

Его голос странно прозвучал в тишине коридора и словно встряхнул растерявшегося на миг врага.

Один из шапарцев, который до сих пор прятался за спинами остальных, вдруг буквально взлетел на плечи товарищей и — всё это заняло едва ли секунду — вскинул маленький лук, прицелился и пустил стрелу.

Стрела коротко свистнула, и шут увидел, как ее наконечник на три пальца вышел из спины слуги. Слуга без единого звука рухнул к ногам шута, факел выпал из его руки и зашипел в кровавой луже.

Визг, которым шапарцы встретили темноту, был похож на их прежний визг, как вой гиены — на нежное щебетанье ласточки — и с этим торжествующим кличем язычники навалились на Рэндери.

— Свети, шут! — успел прокричать рыцарь, но крик его оборвался, перейдя в задушенный хрип.

Шут уже наполовину был на том свете.

Он вжался в крохотную нишу в стене, а над ним словно бесновался табун грызущихся лошадей, только чудом не задевая его копытами. Но шут не сомневался, что вот-вот из черного комка визга, топанья и ударов вынырнет нож и для него… Крик Рэндери вырвал его из предсмертного оцепенения.

Факел с последними чуть шевелящимися язычками пламени валялся рядом с нишей, и шут ясно понял: если эти язычки погаснут, он никогда больше не увидит света. Протянув руку, он подхватил факел, отстранил его как можно дальше от себя — и пламя вновь весело затрещало и осветило коридор.

Кристиан Рэндери яростно метался, вырываясь из рук повисших на нем шапарцев; он ударил наугад мечом, кулаком в железной перчатке, встряхнулся, как собака, выходящая из воды, — и освободился.

— Свети!!! — проревел он и бросился за отступающим врагом, даже не оглянувшись на шута.

Шут перепрыгнул через корчащегося язычника, который чуть было не вцепился зубами в его ногу, и побежал за трубадуром.

* * *

Но оставшиеся в живых шапарцы бесследно канули в лабиринт переходов.

Со всех сторон доносился приглушенный шум далеких схваток, словно за обладание развалинами сражались полчища призраков; иногда в боковых коридорах мелькали чьи-то быстрые тени, и острие меча Кристиана Рэндери тотчас нацеливалось туда, готовое в любой момент отразить внезапный удар.

Шут шел за широкой спиной рыцаря, перекладывая факел из руки в руку и подскакивая при каждом неожиданном звуке. Он с тоской думал о свежем воздухе, дневном свете и просторе полей, где не надо на каждом шагу ждать, что в тебя воткнется стрела или нож…

— …Свети! — вдруг рявкнул Рэндери.

Шут высоко вскинул факел — и увидел нацеленное на него острие копья.

Но он не успел попрощаться с жизнью: спина Рэндери заслонила от него копье, раздался звук удара, потом — глухой стук падения тела, и рыцарь удовлетворенно крикнул:

— Готов!

Трубадур пинком отбросил труп шапарца к стене, а в следующий миг шут подпрыгнул и снова поднял факел высоко над головой: совсем рядом из-за поворота вдруг вынырнул яркий огонь.

Бежавший сломя голову рыцарь споткнулся о труп и с трудом удержался на ногах. За рыцарем еле поспевал оруженосец с факелом — такой же яростно-оскаленный, перемазанный кровью и дрожащий от возбуждения, как и его господин.

— А, это вы! — воскликнул рыцарь при виде Рэндери. — Прикончили мерзавца? Отлично!

— Что слышно? — отозвался Рэндери. — Драчка, похоже, кончается?

— Черта с два! В боковых коридорах этой нечисти еще полным-полно, там сейчас развлекается Роберт Лев. А в большом зале язычники кишат на лестнице, стреляют из луков, визжат и сбрасывают на нас с галереи скамьи и дубовые брусья! Дьявол, жаль, что граф не захватил с собой собак — стоило бы натравить на них свору, а потом пойти с рогатинами, как на медведей, и повыпускать им кишки! Разойдемся, рыцарь, говорят, где-то есть обходная галерея, я хочу малость прижечь мерзавцам зады…

Рыцарь с оруженосцем с трудом протиснулись мимо, и трубадур крикнул им вслед:

— Эй, а даму нашли?

— Кого? — переспросил рыцарь, выглядывая из-за плеча оруженосца. — А! Черт знает, Роберту Льву сейчас не до нее, а остальным и подавно!

Он побежал по коридору с предельной скоростью, какую позволяли развивать его доспехи, и вскоре скрылся за поворотом.

Рэндери посмотрел на шута, шут посмотрел на Рэндери — и чуть не выронил факел.

Лицо рыцаря казалось маской из красной тряпки: кровь сплошь заливала его, вытекая из раны на голове, на лбу висел сорванный кусок кожи, кровь капала с подбородка на доспехи. Рэндери улыбнулся шуту сквозь эту страшную маску, снял перчатку и вытер ладонью глаза.

— Ну что, малыш? — непривычно тихо спросил он. — Вперед, во славу феи Фата-Морганы?

От этой улыбки шут вытянулся в струнку и поднял факел как можно выше….

А Рэндери снова надел перчатку, повернулся и зашагал вперед по коридору, все так же чутко ловя каждый шорох и держа наготове меч.

17

В начале двух расходящихся под прямым углом коридоров они наткнулись на труп рыцаря со стрелой в горле.

Рэндери нагнулся, сорвал с рыцаря шлем, приладил на место содранный кусок кожи на лбу и прижал его, надев шлем. Потом привалился плечом к стене, вытер лицо и оглянулся на шута.

Должно быть, глаза шута вновь напомнили ему выпотрошенную на турнире лошадь, потому что он ободряюще прохрипел:

— Держись, малыш! Ничего, сейчас отыщем твою сестрицу… Давай показывай, в какую сторону идти!

Шут не сразу понял, что сказал трубадур…

А когда понял — страх покинул его, и он сжал свой факел с яростной старательностью древнего хранителя огня.

— Кристину? — спросил он, глядя на страшное лицо Рэндери уже не лошадиными, а собачьими глазами. — Да ведь она сейчас…

Но он не успел сказать, что Кристины, слава богу, нет сейчас в этом проклятом замке, что она в лесу, под надежной защитой диких торни и альков…

В конце коридора стремительно сгустились тени, воздух с тонким свистом разрезало несколько стрел.

Факел в руке у шута, спасавший от гибели в ближнем бою, теперь послужил ориентиром для прицела.

Одна стрела ударилась о нагрудник Рэндери и отскочила, вторая вонзилась в правую руку трубадура выше локтя, третья оцарапала руку шуту. Шут, шарахнувшись в сторону, выронил факел, и снова дикий визг, к которому невозможно было привыкнуть, прошил его голову от уха до уха.

— Свети, мерзавец!!! — проревел Рэндери.

Этот рев ударил шута больней, чем шапарский визг и все испепеляющие ругательства Роберта Льва; он подхватил факел и снова высоко поднял его над головой.

Возможно, секундная темнота как раз и спасла их.

Короткого мгновения хватило шапарцам на то, чтобы подбежать к врагу, но не хватило, чтобы пустить в ход ножи… А в следующий миг Рэндери уже опустил свой меч на голову ближайшего язычника, и шут содрогнулся, когда струя горячей крови окатила его голую руку.

Но потом ему стало некогда содрогаться и ловить огонь ярости в раскосых черных глазах. Его дело было светить — и он светил, прыгая за спиной Рэндери и поднимая факел то над одним, то над другим его плечом, — светил так, словно сам превратился в факел, в то время как рыцарь, заслоняя его собой, изо всех сил рубил направо и налево в плящущем хороводе вертких теней. Рэндери некогда было даже вытащить стрелу из руки, кровь стекала из-под козырька шлема ему в глаза, но он все-таки умудрялся медленно теснить визжащую толпу, сражаясь за каждый дюйм коридора так, как Роберт Лев не сражался за Палангут.

Лишь один раз, когда чей-то нож нашел прореху в его доспехах, трубадур сделал шаг назад, но тут же с воплем:

— Фата-Морргана! — отыграл этот шаг, и его рука с мечом вновь стала двигаться, как заведенная, хотя в ней торчала стрела.

Рэндери шел и шел вперед по скользкому от крови полу, по трупам, по захлебывающимся воем раненым шапарцам — однако врагов как будто не убывало. Он оставил позади метров двадцать, на каждом шагу заглядывая в раскосые глаза нетерпеливой Смерти, и вдруг увидел слева маленькую дверь в стене. Трубадур саданул в нее ногой, но дверь была заперта.

— Зови сестру, малыш! — прохрипел он и ударом кулака отбросил шапарца, поднырнувшего под меч.

Шут прекрасно знал, что ему некого звать в этом замке, но, обезумев от всего, что творилось вокруг, послушно крикнул: «Кристина!» — почти так же, как рыцарь Рэндери орал: «Фата-Моргана!» — когда ему было не отразить направленный на него удар.

Рыцарского крика у Юджина не получилось. Его голос потонул в какофонии визга, лязга оружия и звуков ударов — он и сам себя не услышал.

— Тихо, вы! — вдруг рявкнул Рэндери шапарцам. — Ма-а-алчать!!!

Вот от этого грохочущего рыка язычники отшатнулись и на мгновение даже примолкли.

В наступившей тишине Юджин крикнул еще раз: «Кристина!» — но тут дикари очухались, сообразили, что рев рыцаря их не прикончил, и обрушились на Рэндери, как приливная волна.

Трубадур не удержался на ногах, откинулся к двери и прижал к ней шута. У шута осталась свободной только рука с факелом; он увидел совсем близко руку дикаря с ножом, направленным в бок Рэндери, и хлестнул факелом по этой руке. Дикарь завопил, дернулся вбок и исчез, отвратительно запахло паленой шерстью.

Шут не успел восхититься своим геройством: Рэндери все крепче прижимал его к двери, у Юджина уже трещали кости и захватывало дух, он оглох от воплей и жуткого визга, ему казалось, что он ранен по крайней мере десять раз и удивлялся, почему смерть все медлит.

— Да здравствует фея… — сорванным голосом прохрипел над ним рыцарь Рэндери.

У Юджина мелькнула мысль, что сейчас самое время воззвать не к Фата-Моргане, а к деве Марии — как вдруг дверь за ним распахнулась, и он влетел спиной вперед в кромешную темноту.

— Господи помилуй! — завопил он, потому что знал, что летит прямиком на тот свет — но все-таки не выпустил факел…

Вслед за шутом в темноту ввалился Рэндери, тут же привстал на одно колено и что было сил налег плечом на дверь.

Юджину некогда было удивляться, что вход в загробный мир оказался снабжен дверью: она шаталась под напором рвущихся следом шапарцев, и шут, бросившись на помощь Рэндери, торопливо задвинул массивный засов. Засов с лязгом вошел в скобу, Рэндери ослабил хватку, быстро задышал и припал к двери, как к груди красотки Клеменс.

— Вырвались! — сипло сказал он. — Повезло…

На голую руку шута упала капля смолы с факела, Юджин вздрогнул и медленно встал… Нет, кажется, это было все-таки не потустороннее царство и он все еще был жив!

Все еще в каком-то оцепенении шут поднял факел повыше, чтобы выяснить, куда же они попали.

То был каменный коридор с низким потолком, темный, как погреб, и почти такой же холодный, заканчивающийся метров через десять закрытой дверью — один из многих потайных ходов замка, названный по имени обитающего здесь привидения «ходом бедняги Пью». А в трех шагах от шута, прижавшись спиной к стене, стоял белый призрак и смотрел на него огромными темными глазами, чернеющими, как две запекшиеся раны, на бледном лице.

— Господи! — пискнул шут, шарахнулся было назад — но тут же понял, что это не Пью, а Кристина.

Она сжимала в опущенной руке кинжал и смотрела в лицо Юджину своим теперешним напряженно-внимательным взглядом.

Шут, ослабев, распластался по стене и опустил факел.

— Юджин, ты цел? — тихо спросила Кристина.

Шут осторожно шевельнулся, ища свои десять смертельных ран, но не нашел ни одной. Он целым и невредимым вышел из страшной рубки, если не считать царапину на предплечье, хотя руки и ноги у него все еще дрожали от напряжения, в ушах до сих пор звенел ужасный визг, а сердце так и норовило провалиться в желудок при каждом ударе в дверь, за которой бесновались упорные шапарцы…

«Что ты здесь делаешь, Кристина?» — хотел спросить он, но сумел выдавить лишь невнятное мычание.

Кристина молча подошла к брату и так же молча ткнулась лицом в его плечо.

— По-почему ты не в лесу? — собравшись с силами, все-таки просипел шут.

— Что там такое, Юджин? — вскинув на него громадные глаза, шепотом спросила Кристина.

— Шапарцы, — ответил шут и почувствовал, как она вздрогнула.

Шапарцами их пугали с детских лет, но последний раз степные язычники появлялись в Торнихозе лет двадцать назад, еще до рождения Юджина и Кристины.

— Почему ты здесь? — уже почти внятно спросил шут. — Ты должна была остаться на п-поляне в лесу…

— Я хотела забрать книгу и папин кинжал. А заодно попробовать на старухе новое зелье, которое дала мне Лан…

— С вами все в порядке, госпожа? — вдруг подал голос Кристиан Рэндери.

Кристина выглянула из-за плеча брата и широко распахнула глаза при виде чудовища с окровавленным лицом, в искореженных доспехах, с торчащей из руки стрелой.

— Где мы, шут? — выдохнул трубадур.

— Это по-подземный… — Юджин громадным усилием воли справился со своим заплетающимся языком и продолжил: — Подземный ход, он ведет в поле, за стену замка. Только вторая дверь заколочена, и ее не открыть…

— Посмотрим! — Рэндери рывком встал и двинулся по проходу.

Когда он поравнялся с Кристиной, та спряталась за спину Юджина, а потом прошептала:

— Кто это, Юджин?! Его послал Роберт Лев?!

О чем бы ни шел разговор, ее мысли постоянно возвращались к Роберту Льву.

А вот шут совсем забыл о нем — впервые за долгое время — и резко ответил:

— При чем здесь Лев? Это Кристиан Рэндери, странствующий рыцарь, он…

— А где Роберт Лев? — перебила Кристина.

— Не знаю! Развлекается где-то в замке…

— Может, его убьют? — с отчаянной надеждой спросила Кристина.

— Черта с два! — мрачно откликнулся шут.

Рэндери несколько раз саданул сапогом в дверь, с трудом удержался на ногах — и пошел обратно, то и дело натыкаясь плечом на стену.

— Да, она и вправду заколочена будь здоров, — пробормотал трубадур, остановившись рядом с Кристиной и шутом. — А шапарцы, должно быть, нескоро отсюда уберутся. Я знаю этих тварей, они…

— Я никуда отсюда не пойду! — взвизгнула Кристина, вцепившись в локоть брата.

Рэндери, похоже, ее не расслышал — его опять шатнуло, он прислонился к стене и закрыл глаза.

— Боюсь, нам придется подождать, пока всех язычников не перебьют, — виновато сказал он. — Я могу не уберечь вас, если мы попытаемся пробиться сквозь этот сброд… Простите, госпожа.

Он побрел обратно к двери, за которой квакающими голосами перекликались шапарцы, опустился на пол возле порога и с коротким рычанием наконец сломал стрелу, торчащую из его руки.

— Юджин, куда ты?!.

Но шут решительно сунул факел сестре, подошел к Рэндери, встал на колени и принялся помогать ему расстегивать застежки исковерканных доспехов.

— Вы бы лучше отошли, госпожа, — вдруг сквозь зубы проговорил трубадур. — Сейчас будет много крови!

Шут оглянулся и увидел Кристину: та внимательно смотрела на рыцаря, и в слабом свете единственного факела Юджину увидел промелькнувшее на ее бледном лице выражение злорадного удовлетворения.

Шут отвернулся и снова принялся сражаться со скользкими застежками доспехов, а когда наконец расстегнул их и Рэндери распахнул набухшую от крови стеганую куртку, Юджин понял, что было бы с ним, если бы рыцарь не заслонял его от стрел, ножей и копий.

Крови, как и предупреждал Рэндери, было много. У шута во рту стало сухо и горько при виде сложного узора ран и кровоподтеков, покрывающего грудь, руки и плечи трубадура, а Кристина тихонько ойкнула.

— Не бойтесь, госпожа! — сказал Рэндери, потому что в этот миг опять раздались безнадежные удары в дверь, сопровождаемые яростным визгом. — Им сюда не войти!

— Я не боюсь! — резко отозвалась Кристина.

Рэндери ободряюще улыбнулся, нащупывая на поясе кожаный мешочек, в котором была склянка с резко пахнущей мазью. Мазь останавливала кровотечение и успокаивала боль; рыцарь размазывал ее по груди и по плечам, больше, чем от боли, страдая от пристального взгляда госпожи.

— Надо поберечь факел, — сказал он шуту. — Попробуй-ка запалить эту трухлявую палку!

Шут послушно выдернул из гнезда древний факел, проторчавший тут бог знает сколько лет, и после нескольких безуспешных попыток сумел зажечь на его конце крохотный огонек.

— Отлично, теперь затуши второй, — прохрипел Рэндери. — И нащепли из стрелы лучину, может, пригодится!

Шут затушил второй факел о земляной пол; содрогнувшись, поднял скользкие от крови обломки стрелы…

— Вот спасибо нехристям, удружили! — внезапно захохотал Рэндери, и шут подпрыгнул от неожиданности.

По его разумению, человек, на котором не было живого места, должен был или стонать, или уж терпеть молча, но никак не хохотать, словно монах во хмелю!

— Следи за огнем, — распорядился Рэндери почти в полной темноте. — Смотри, если погаснет!..

Он не договорил, наконец-то стащив шлем и захлебнувшись кровью, хлынувшей из раны на лбу. Теперь в коридоре был виден только слабый огонек на конце факела да светлый плащ Кристины — кутаясь в него, она прикрывала свое рваное перепачканное платье.

— Ничего, госпожа… — выдавил Рэндери, когда снова сумел заговорить. — Подождем… Я уверен, с этой нечистью скоро покончат…

Кристина тихо фыркнула и потянула брата за локоть:

— Юджин, пойдем!

— Только ненадолго, — сурово откликнулся шут. — Мне надо следить за огнем!

Они на цыпочках отошли к заколоченной двери и уселись на полу на разостланном плаще Кристины.

18

— Юджин, это божья кара! — после короткого молчания прошептала Кристина.

— Что?

— Я хотела уйти к Волшебному Дубу, под защиту нечистой силы, и бог покарал меня, послав в Торнихоз орду язычников… Господи, Святая Мария, я покаюсь!

Юджин вздрогнул от этих слов, но, подумав, возразил:

— Если бы бог хотел тебя наказать, он не дал бы тебе спастись, верно? Значит, шапарцы появились здесь вовсе не потому…

— Но он и не дал мне спастись! Если меня не убьют дикари, тот человек отведет меня к Роберту Льву… А тогда, может, лучше уж, чтоб шапарцы… Юджин!

— Что?

— Посмотри, что он делает? Спит?

— Не знаю… Может быть… А что?

— У меня есть кинжал, — приблизив губы к уху брата, зашептала Кристина. — Если я наступлю на его меч, а ты ударишь его кинжалом…

— Что-о?!

— Боишься? Ладно! Тогда ты наступишь на меч, а с кинжалом я управлюсь сама… Тут главное ударить, как учил нас Банг — в то место, где на горле ямка…

— Кристина, опомнись! Кого ты собираешься убить?! Это же Кристиан Рэндери, странствующий рыцарь! Он…

— Рыцарь? — прошипела Кристина, и ее заколотила крупная дрожь. — Ры-ыцарь?! Теперь я знаю, какие бывают рыцари!..

— Какие?

— Такие, что пустить их в свинарник к порядочным свиньям и то стыдно!

— Кристина!

— Что — Кристина? Ладно, если ты так боишься, тогда я…

— Постой! — Юджин вскочил, подбежал к чадящему факелу и стал раздувать поскучневший огонь.

За дверью стояла мертвая тишина — то ли шапарцы ушли, то ли молча караулили добычу с неистощимым терпением кошки. Кристиан Рэндери сидел неподвижно, закрыв глаза, положив на колени обнаженный меч, и, услышав его мерное дыхание, шут перестал прислушиваться к тому, что творится за дверью. Пока между ними и дикарями оставался Рэндери с мечом в руке, о язычниках можно было не думать.

* * *

Когда шут вернулся к Кристине, та уже не шипела от ярости и не стискивала в руке кинжал. Кинжал валялся на полу, а Кристина, уткнувшись носом в колени, всхлипывала устало и безнадежно.

Шут молча сел рядом.

Он хотел сказать сестре, что ей не нужно бояться Рэндери, который так же не похож на Роберта Льва, как сам Роберт Лев не похож на рыцарей из их книги — но вместо этого вдруг проговорил:

— Знаешь, Кристина, на севере, в герцогстве Эральском, в роще Святого Георгия живет в пещере ужасный змей. Лунными ночами он караулит спутников у дороги, а сожрав их, уползает обратно в лес. Многие рыцари пытались прикончить гада, но настичь его пока никому не удалось, потому что змей хитер и при звоне оружия скрывается в узкой норе, которая ведет не иначе как в саму Преисподнюю!

Кристина молча выслушала рассказ про ужасного змея, а когда Юджин закончил, вытерла мокрую щеку о его плечо.

— Юджин… — сиплым от слез голосом сказала она. — А я сегодня маму во сне видела…

— Что?!

Мать Кристины утонула в реке двенадцать лет назад, и Кристина почти никогда не вспоминала о ней.

— Я ее так ясно видела, как наяву… Она сидела на берегу, и на ее длинных волосах блестели капли воды…

От дрожащего глуховатого голоса сестры у шута похолодела спина. Он взял Кристину за руку — ее рука была холодной и влажной… Юджину вдруг вспомнилась русалка, мимо которой они промчались прошлой безумной ночью.

— Кристина!

— Подожди! Мама тоже увидела меня и помахала рукой…

— Надо было сказать: «Сгинь, нечистая сила!»

— Я сказала: «Не тронь меня! Мы никогда не ссорились с подводным царем!» А она улыбнулась и сказала: «Кристина, разве ты меня не узнала? Я твоя мама!»

— Нужно было…

— Молчи! — яростным шепотом велела Кристина. — Я подошла к ней, и она взяла меня за руку. Она была такая красивая, с добрыми голубыми глазами. «Как тебе живется среди людей?» — спросила она. Я рассказала ей все, и тогда она позвала: «Приходи ко мне, здесь никто не посмеет тебя обидеть! Если Роберт Лев осмелится подойти к реке, мы с подругами заманим его в водовороты, наш царь, водяной, схватит его за бороду и утащит в самый глубокий омут! Приходи жить ко мне, и ты никогда не пожалеешь о жестокой страшной земле!» — «Мама, — ответила я, — но я не хочу, чтобы у меня вырос рыбий хвост!» А она засмеялась и сказала: «Можно быть счастливой с хвостом, а можно быть несчастной с ногами! Приходи, я буду ждать тебя!» Тут она поцеловала меня и прыгнула в реку…

— И ч-что было дальше?!.

— Ничего… Я проснулась на поляне Волшебного Дуба…

— Это все нечисть ворожит! Не думай больше об этом!

— А я вот думаю… Ну что же мне делать, Юджин?

— Не верьте русалкам, госпожа! — вдруг прозвучал низкий голос Рэндери.

Юджин и Кристина вздрогнули и схватили друг друга за руки.

— Не верьте русалкам! — тяжело переведя дыхание, повторил трубадур. — Рожденный на земле не будет счастлив в подводном царстве! А потом уже поздно будет раскаиваться и сожалеть — водяные никогда не отпускают тех, кто попадает к ним в лапы…

— А я, может, и не буду сожалеть! — с вызовом заявила Кристина.

— Госпожа! — рыкнул в ответ Рэндери (и шапарцы коротко квакнули за дверью, впервые выдав, что они живы и начеку). — Госпожа, как вы можете добровольно отказываться от сокровищ, которые даровал вам Господь?!

— От каких таких сокровищ? — растерянно переспросила Кристина.

— От жизни! Слыхали вы балладу о девушке, утонувшей в реке? Она сделалась русалкой, но стала просить водяного, чтобы он отпустил ее на землю хотя бы на один день…

Рэндери помолчал, собираясь с силами — и запел тем же грохочущим голосом, каким недавно кричал: «Да здравствует фея Фата-Моргана!» — и вскоре в подземелье и в душах Кристины и шута ничего не осталось, кроме этого небывалого крика. Голос трубадура был сорванным и надсадным, иногда падал до еле слышного шепота, иногда гремел так, что раскачивались пол и потолок, но и шепотом и криком властно брал смятенные сердца слушателей и словно сжимал их в сильных горячих ладонях:

— …Водяной, дай подняться мне с вязкого дна,

Не качай головою седой!

На веселой земле я была рождена

И не жить мне под черной водой!

— Чем оплатишь ты запах полуденных трав?

Чем оплатишь ты солнечный свет?

Чем оплатишь ты шелест зеленых дубрав?

У тебя драгоценностей нет!

— Да, лишь длинные косы остались со мной,

Но смотри, как их пряди горят!

И за день на земле я тебе, водяной,

Их отдам, возвратившись назад!

И она окунулась в сплетение трав,

И увидела птиц и цветы,

И прошла по тропинкам зеленых дубрав,

Опьянев от земной красоты.

Но едва только небо раскрасил закат,

Затрезвонили колокола,

Как русалка к реке возвратилась назад

И со стоном под воду ушла.

— Водяной, задыхаюсь я в давящей мгле,

Я лишь солнце и воздух люблю!

Подари мне лишь день, только день на земле —

Я тебя на коленях молю!

— Я задаром тебя не могу отпустить! —

Водяной ей промолвил в ответ. —

День свободы не сможешь ты больше купить —

У тебя драгоценностей нет!

— Драгоценные камни остались со мной —

Голубые, как небо, глаза,

И за день на земле я тебе, водяной,

Их отдам, возвратившись назад!

И опять перед ней расступилась вода,

И она, посмотрев на цветы,

Позабыла, что больше уже никогда

Не увидит такой красоты.

Любовалась она трепетаньем листвы,

Блеском солнца на крыльях стрекоз,

Танцем бабочек, морем зеленой травы

И росинками в чашечках роз.

Но на небе закат загорелся опять,

Ей напомнив о близкой беде,

Зарыдала она и пустилась бежать

К ненавистной холодной воде.

И, смеясь, ее встретил на дне водяной:

— Что ж, доволен товаром купец?

Ты, русалка, теперь будешь вечно со мной —

Ты растратила все наконец!

— Кровь, согретая солнцем, осталась со мной,

Веселящая, словно вино,

И за день на земле я ее, водяной,

Всю отдам, возвратившись на дно!

— Кровь глупцов мне для зелий, пожалуй, нужна, —

Водяной ей сурово сказал. —

Что ж, иди! Но со мной расплатиться должна

Ты сполна, возвратившись назад.

…Дождь хлестал по полям, ветер бурей грозил,

Мир забыл про тепло и покой,

А слепая русалка лежала в грязи,

Тихо гладя травинки рукой.

Жадно слушала шелест и шум камышей,

Скрип стволов над своей головой,

И пищанье забившихся в норки мышей,

И волчицы отчаянный вой…

И, промокнув сильней, чем в глубинах реки,

Пряный воздух вдыхала земной,

И наощупь искала в траве васильки…

— О, спасибо тебе, водяной!

Расплачусь я с тобой своей кровью сполна,

Жизнью я расплачусь молодой —

На веселой земле я была рождена,

И не жить мне под черной водой!..

Голос Рэндери оборвался, но продолжал звучать в ушах Кристины и шута, постепенно затихая, и пол под ними качался все медленней, пока не замер совсем.

Только тогда шут вскочил и бросился спасать погибающий на конце факела огонек. Он подоспел как раз вовремя, чтобы вдохнуть в пламя новую жизнь, и старательно дул на просмоленное тряпье, когда за его спиной раздались тихие шаги.

Кристина подошла и опустилась на колени напротив трубадура.

— Рыцарь! — позвала она.

— Да, госпожа? — глухо отозвался Рэндери.

— Убейте Роберта Льва! Пожалуйста… — попросила Кристина.

Шут чуть не выронил факел.

Наступило долгое молчание, нарушаемое только клокочущим дыханием рыцаря.

— Почему вы просите его убить? — наконец спросил он.

— Потому что он негодяй! — исчерпывающе ответила Кристина.

Опять наступила тишина, во время которой Рэндери, казалось, собирался с силами для новой фразы. Когда он снова заговорил, в его голосе прозвучал мрачный укор:

— Роберт Лев любит вас, госпожа. Не стоит строго судить рыцаря, потерявшего голову от любви, если он порой нарушает правила куртуазности. Даже если граф лучше владеет мечом, чем стихом, и не может воспеть вас так, как вам бы этого хотелось…

— Как мне бы хотелось?! — перебила Кристина, и голос ее задрожал, как туго натянутая тетива. — Что мне бы хотелось — так это увидеть, как волки рвут его горло, а потом — как его поганый труп расклевывает воронье! Мне бы хотелось знать, что его душа корчится в самом жарком уголке ада! А еще мне бы хотелось стать могучим рыцарем — и убить его, а вы все боитесь его, хоть и называете себя рыцарями, все вы трусы, да, трусы, или такие же убийцы и негодяи, как и он!..

Выпалив это на одном дыхании, Кристина замолчала на миг… Но Юджин знал, что миг этот будет недолгим — если уж его сестру подхватила такая волна, она не остановится, пока не выскажет все, что хочет сказать, даже если потом горько пожалеет об этом!

Так и случилось — Кристина вскочила и, сжав кулаки, обрушила на Рэндери свою ненависть, так долго не находившую выхода.

Если правда, что человек, о котором заглазно говорят дурные вещи, начинает икать, наверняка в тот момент Роберт Лев удивил всех шапарцев своим неслыханно громким иканьем, ведь еще никто и никогда не желал ему таких адских нескончаемых мук, каких желала ему Кристина, склонившись в темноте над рыцарем Фата-Морганы.

Пронзительным голосом, иногда переходящим в почти шапарский визг, она кричала, как Роберт Лев напал на их замок — подло, без предупреждения, во время «Божьего перемирия», и с бандой своих прихвостней без труда взломал ворота. Она кричала, как его люди резали всех подряд и грабили, словно обыкновенные разбойники и бандиты, как Роберт Лев ввалился в ее комнату с мечом в одной руке и с факелом в другой и крикнул рвущимся следом рыцарям: «Назад! Моя добыча!»

Как на следующий день, едва умолкли вопли пьяных рыцарей, разграбивших винные погреба, она вышла из комнаты и, ступая по скользким от крови ступеням, пошла искать тела отца и брата. Всех уцелевших слуг Лев угнал к себе в замок, а как принял смерть ее отец, она так и не узнала, и даже тела его не нашла…

Дальше рассказ Кристины стал почти бессвязным, ее слова натыкались друг на друга, бились о стены и потолок и падали на пол бессмысленной грудой. Она кричала о старухе, которую Роберт Лев приставил к своей «жестокой донне» и которую она ненавидела почти так же сильно, как самого Льва; о привидениях, стонущих ночами в развалинах и требующих отмщения убийце; о том, как Лев время от времени появлялся в замке — иногда один, иногда с шайкой своих собутыльников, но никогда не появлялся трезвым, хотя и никогда не бывал пьян настолько, чтобы его можно было прирезать… Он вел длинные «куртуазные» речи, состоящие из одних ругательств и божбы, описывал перед хохочущими рыцарями прелести «владычицы своих грез» и требовал от нее ласк и поцелуев, а порой заставлял ее брата петь скабрезные песни — а она смотрела и смеялась, потому что если бы Лев узнал, что Юджин ее брат, то придумал бы что-нибудь поинтереснее, чем обрядить в лохмотья слугу, имевшего наглость быть чем-то не похожим на всю прочую дворню…

Ведь он вспорол живот незаконному сыну рыцаря Невилля, предал еще более лютой смерти самого рыцаря Невилля, затравил собаками барона Дитласа, чей замок лежит к югу отсюда!..

Тут Кристина взвыла и понесла такую околесицу, что шут в ужасе подумал, что она заговаривается.

Она вопила, что Роберт Лев продал дьяволу душу, что ему нужно вогнать в сердце осиновый кол и похоронить на распутье, как поступают с оборотнями и вурдалаками; повторяла, что графу была предсказана смерть в Торнихозе — а потом вдруг снова накинулась на рыцарство и всех рыцарей на свете и начала выкрикивать про них такие слова, что шут ясно вспомнил их конюха Банга: когда тот пьяный падал в лужу, послушать его собирались все слуги, а иногда подходил и сам барон…

— Вы трусы, трусы, трусы! — выкрикивала Кристина, и тетива ее голоса натягивалась все туже. — Сучьи выкидыши, грязные свиньи, клянусь кишками папы, крысиные хвосты!

— Кристина! — не выдержал шут и шагнул между ней и Рэндери…

…Который все молчал, как мертвый, и Юджин даже боялся представить, чем все это может кончиться.

— Что — Кристина?! — взвыла она, повернувшись к брату.

Ее голос взлетел на небывалую высоту и сорвался.

Тетива лопнула.

Кристина шагнула к стене, опустилась на пол, обхватила голову руками и замерла.

«Что же теперь будет?..» — подумал шут, но его смятенная мысль оборвалась, потому что наконец заговорил Кристиан Рэндери.

— Я не могу убить Роберта Льва, госпожа, — ровным голосом произнес он. — Что бы вы про него ни рассказали. Я ел его хлеб, провел ночь под его кровом, и пока я в его владениях, его жизнь священна для меня так же, как моя для него. Рыцарь, нарушивший законы гостеприимства, будет проклят и на том, и на этом свете…

Кристина резко вскинула голову.

— …Но у него нет на вас никаких прав, — продолжал Рэндери, — и вы не хотите дольше оставаться в этом замке?

— Нет! — ответила Кристина и задохнулась.

— Может, у вас есть какие-нибудь родственники, госпожа, которые могли бы вас приютить?

— Нет…

— Тогда я отвезу вас в аббатство Святой Женевьевы в городок Лио, к югу от Сэтерленда. Там вы сможете жить… И неплохо жить, если в аббатстве прежняя настоятельница, которая была там три года назад, когда я… А, неважно! Я отвезу вас туда, госпожа. А потом будет время решить, что делать дальше.

— А… Роберт Лев? — прошептала Кристина.

— Я отвезу вас туда, — спокойно повторил Рэндери. — И если вы не хотите проститься с Робертом Львом, можете больше о нем не думать.

19

Зайцы, которых Рэндери вынимал из силков, всегда замирали перед тем, как пуститься наутек, не в силах поверить в неожиданно свалившуюся на них свободу.

Кристина, когда ей пообещали свободу, защиту и избавление от бесконечного ужаса, тоже не шевельнулась и не сказала ни слова, только сердце ее застучало так громко, что стук этот услышали и Юджин, и Рэндери.

Она молчала, молчали шут и трубадур — и вдруг за дальней дверью раздался протяжный жалобный стон, похожий на завывание ветра в осеннее ненастье. Потом послышалось тоненькое хихиканье, за дверью кто-то тяжело заворочался, звякнуло железо о железо, раздались тяжелые удаляющиеся шаги, вслед им затопало множество маленьких мягких лапок — и все стихло.

— Господи Иисусе! — выдохнул Рэндери, схватившись за рукоять меча и подавшись вперед. — Что это было?!

— А, это бедняга Пью, мой дальний предок! — безмятежно отозвалась Кристина. — Полтораста лет назад его убили в этом коридоре. Он вернулся из крестового похода, а его жена успела выйти замуж за другого, вот и приказала его убить и похоронить где-то в подземельях. С тех пор он все бродит по тайному ходу, стонет и гремит своим призрачным мечом… Раньше Пью бродил по всему замку, но отец приказал поставить здесь дверь с крестом, священник окропил ее святой водой и прочитал над ней молитвы — с тех пор призрак бродит только по ту сторону двери, бедняга! Говорят, он не успокоится, пока его кости не похоронят на освященной земле, только как же это сделать, если никто не знает, где они лежат!

Все это Кристина выпалила очень радостным тоном — она понемногу приходила в себя, и счастье избавления от страха, равное счастью избавления от смерти, переполняло ее до краев. Она почему-то сразу поверила обещанию Рэндери увезти ее из Торнихоза, и не знала, как попросить у трубадура прощения за те жестокие слова, которые она выкрикивала всего минуту назад. И что ей теперь какие-то привидения убитых полтораста лет назад баронов, если она никогда больше не увидит Роберта Льва!

Но Рэндери, судя по всему, думал иначе. Он плевать хотел на Роберта Льва, которого боялся сам король, но относился с уважением к нечистой силе.

— А кто там смеялся? — шепотом спросил он.

— Да это торни! — весело объяснила Кристина. — Торни, домовые. Они любят дразнить старика Пью, все время бегают за ним по пятам и хохочут!

— Да-а! — выдохнул Кристиан Рэндери. — Всякое я слышал про Торнихоз, родину нечисти, да не всему верил. А теперь вот вижу, что сомневался напрасно! И вы их не боитесь, госпожа?

— Кого?

— Привидений и торни.

Кристина пожала плечами.

— А чего их бояться? Привидения давным-давно мертвы, а торни ни разу не сделали мне ничего плохого. Они, наоборот, всегда помогают, надо только оставлять им по вечерам блюдце с молоком!

— В чем помогают?

— Да во всем! — Кристина начала горячо перечислять: — Следят за маленькими детьми, за лошадьми в конюшне и за огнем в камине, отгоняют от хлеба мышей, отводят от дома болезни, защищают от сглаза… Но если не налить им молока — обидятся и запутают лошадям гриву, перебьют на кухне горшки и золу из очага разбросают. А если очень сильно их обидеть — могут даже ребенка украсть!

— Святой Иаков! И что они с ним сделают?

— Отдадут своим родичам, диким торни, торни-кун — о, вот с ними лучше не шутить, это не то что торни-хоз, домашние домовые! Дикие торни отнесут ребенка в свое царство Аваллон и сделают его пажом в свите королевы эльфов или назначат на какую-нибудь другую службу. И если за двадцать лет он ни разу не заговорит с человеком, то останется в Аваллоне навсегда…

— Да-а!.. — снова протянул Кристиан Рэндери, перекрестившись. — В детстве, в Сэтерленде, я тоже слышал истории об альках и паках, ворующих детей, но еще никогда не видел этих созданий… А здесь они, похоже, кишат за каждым кустом! Сколько же их должно быть дальше, в сердце Торнихоза?

— Где? — переспросила Кристина.

— За северо-восточными холмами, куда я еду.

— Вы едете за холмы?! — вскричала Кристина таким тоном, будто Рэндери заявил, что хочет броситься вниз головой со сторожевой башни замка. — Туда нельзя, рыцарь!

— Туда нельзя! — эхом откликнулся шут.

— Я отправлюсь туда после того, как отвезу вас в аббатство, госпожа, — сказал Рэндери, подумав, что Кристина боится, как бы он не позабыл про свое обещание.

Но она вскочила на ноги и так же сбивчиво и горячо, как только что поносила трубадура за трусость, стала упрашивать его не пересекать границы Торнихозских холмов — ни сейчас, ни потом, никогда в жизни!

— Вы не вернетесь оттуда, рыцарь! Лесной народ Торнихоза никого не пускает в свои чащобы, никого! Хранители Засечной Черты убьют вас, как только вы перевалите через холмы, а если вам удастся ускользнуть от Хранителей, вас убьют дикие крамы — они стреляют отравленными стрелами и никого не щадят! А духи озер и рек? А паки, сторожащие лесные клады? А магроны, которые сосут по ночам кровь? А слуги волшебницы Эхо, заманивающие путников в трясину и в дебри? А… А… Даже шапарцы никогда не суются вглубь Торнихоза! Зачем вы хотите отправиться туда, рыцарь? Там ведь никто не живет! Только нечисть и дикие крамы…

— Интересно! — сказал Рэндери таким тоном, каким недавно обронил: «Будет гроза!». — Я видел море и степи Палангута, видел леса Сэтерленда и города Лима и Шека, теперь мне хочется увидеть леса Торнихоза. И да хранит меня фея Фата-Моргана!

— Не надо, рыцарь! — жалобно взмолилась Кристина. — За торнихозскими холмами еще не строил селений ни один эсвей, и все, кто уходят туда — не возвращаются! Даже сам Роберт Лев…

Рэндери засмеялся.

— Даже сам епископ Шекский… — сказала тогда Кристина. — Пять лет назад он собрал большой отряд рыцарей и всякой разной голи и отправился с ними в Торнихоз, чтобы вырубить тамошние леса, обратить язычников-крамов в христианство, а их земли раздать верным слугам господним. Епископ взял для защиты от нечисти мощи святого Франциска Сагарского и изображение Богоматери, освященное самим папой! Почти три тысячи людей ушли вместе с ним и графом Мальроком в торнихозские леса — а вернулись оттуда только сто человек. И граф, и епископ, и мощи, и изображение Богоматери — все это осталось гнить в торнихозских болотах! Но даже те, кому посчастливилось вернуться, говорят, до сих пор страдают от порчи, которую наводят Хранители Засечной Черты, от нее не спасешься даже святой водой! — в голосе Кристины прозвучало нечто вроде гордости за непобедимую торнихозскую нечисть. — И с тех пор за те холмы никто не ходил. Никому не справиться с торнихозским народом лесов! Наверное, даже папе!

— Знаете, госпожа, — задумчиво проговорил Рэндери, — если бы вас услышал, скажем, епископ Бигль, он обвинил бы вас в ереси и потребовал, чтобы из вас изгнали беса…

Кристина пренебрежительно фыркнула — она явно не боялась епископа Бигля, как не боялась привидений и торни.

Эта девочка-госпожа нравилась Рэндери все больше: она была совсем не похожа на знатных дам, которых он перевидал немало на своем веку — как малиновка не похожа на индюшку. Хотя Рэндери знал толк в куртуазной науке, он всегда чувствовал себя свободнее верхом на коне с мечом в руке, чем рядом с какой-нибудь баронессой, графиней или маркизой, говорящей с приезжим трубадуром на куртуазном языке или — на куда более откровенном — языке взглядов. А эта провинциальная девочка не сравнивала зарю с трепетанием лепестков алой розы; она и ругалась, и восхищалась без оглядки!

Порой Рэндери переставал слышать ее голос из-за накатывающей волнами огненной боли, но он отмахивался и от боли, и от жажды, и от желания лечь и уснуть прямо здесь, на холодном земляному полу, и находил в себе силы отвечать госпоже, хотя часто сам не слышал, что отвечает. Всё это были пустяки, стоило уже подумать о том, как они выберутся отсюда!

Бедняга Пью больше не вздыхал за освященной дверью, да и за другой дверью царило мертвое молчание. Роберт Лев явно не собирался разыскивать свою донну, значит, рано или поздно придется сделать вылазку — так не лучше ли отважиться на нее сейчас, пока у него еще есть силы держать меч?

— Если бы ваш епископ Бигль жил в Торнихозе, ему пришлось бы изгонять беса из всех! — заявила Кристина. — У нас даже дети знают, что нельзя соваться за Великую Засечную Черту. А наши священники, если не могут справиться с чумой, с засухой или с неурожаем, зовут на помощь альсингов с восточных холмов. А ваш епископ просто старый дурень! Ой…

Рэндери хмыкнул.

— Спасибо, госпожа. Бог даст, торнихозские альки и торни меня не тронут, да и я не сделаю им ничего дурного. Тому, кто видел улыбку дьявола, козни нечисти не страшны — так сказал мне один монах, большой знаток эдаких дел!

— А вы… видели улыбку дьявола?! — шепотом спросила Кристина.

— Видел, госпожа.

— Когда?! Где?! И… какой из себя князь тьмы?!

— Какой?

Кристина села перед трубадуром на пол, затаив дыхание, и Рэндери после недолгого молчания принялся рассказывать:

— Я видел его лет десять назад, когда был на рыцарском турнире в Кет-Бихау. Туда пришла весть, что неподалеку появились морские разбойники — кетты, вошли на шести судах в устье реки Дэя и разграбили городок Рут, а потом сожгли и сам город, и несколько соседних деревень. Тамошний герцог собрал своих вассалов и всех, кто хотел попытать воинскую удачу, и окружил лагерь кеттов на берегу Дэи. Мы зажали язычников между рекой и морем, а за нами был сожженный город: груды тлеющих головешек на скалистом берегу. Мы хотели напасть на разбойников ночью, но вечером поднялась такая буря, что два их судна выкинуло на скалы и разнесло в щепки — Господь да помилует души несчастных, которые были на тех кораблях! Наш епископ сказал, что то было знамение божье, и мы, воодушевившись, стали ждать утра…

Всю ночь напролет дул ураганный ветер, высокие волны ходили по Дэе, и мы уж думали, что река вот-вот захлестнет лагерь кеттов, а нам останется только подбирать трупы, которые волны выбросят к нашим ногам. Но в полночь нас разбудил жуткий шум, заглушивший даже завывание бури: наши лошади словно взбесились, ржали и рвались с привязи, а те, что сумели оборвать повод, метались в темноте, словно их преследовали волки. Никто не понимал, чего боятся кони, но многие тоже начали бояться, сами не зная чего. Еще немного — и люди тоже начали бы метаться темноте, сбивая друг с друга с ног, но епископ велел герольдам протрубить в трубы, а когда все собрались к помосту, приказал рыцарям опуститься на колени и молить бога, чтобы он оградил нас от козней сатаны. Клянусь зад… громом! — только это нас и спасло. Лошади продолжали бесноваться, но мы повторяли вслед за епископом слова молитвы и больше не ждали неведомой гибели из темноты. Тут Генстон из Шуава наклонился ко мне и сказал: «Вы знаете, что случилось, рыцарь? Наши кони почувствовали приближение дьявола».

Я спросил, откуда ему это известно, а Генстон ответил, что однажды уже видел, как языческие воины вызывают на помощь дьявола из морских глубин. Кетты приносят нечистому в жертву лошадь, а бывает, и человека, и если дьявол примет жертву — да поможет Господь им врагам! Если же волны выбросят жертву на берег, кетты ни за что не станут сражаться.

Когда он это сказал, я решил во что бы то ни стало посмотреть на языческого дьявола.

«Берегитесь, рыцарь, — предупредил один монах, который молился рядом и слышал наш разговор. — Если дьявол улыбнется вам, вы не проживете на свете и минуты!» «Ну, а если проживу?» — спросил я. «Тогда, — ответил монах, — никакие козни нечистой силы будут вам больше не страшны!» «Я пойду с вами, — заявил Генстон. — Лучше перемигнуться с дьяволом, чем слушать завывания этого плешивого осла, чтоб он подавился своим следующим „аминь“!» Извините, госпожа, Генстон был храбрый рыцарь, но скучал без меча в руке и без крепкого словечка на губах…

— И что же было дальше? — нетерпеливо спросила Кристина.

— Почти все мы были такими, — сказал Рэндери и продолжал, не тратя сил на поиски подходящих выражений:

— Мы с Генстоном незаметно вышли из лагеря — это было нетрудно сделать, потому что наши часовые молились вместе со всеми. Ветер выл, не утихая, то была жуткая ночь, госпожа — как раз в такую ночь и должен приходить на землю дьявол! Непонятно, как держались уцелевшие суда морских разбойников в устье Дэи, почему их не выбросило на берег, как первые два. Должно быть, часовые кеттов тоже больше думали о своем нечистом покровителе, чем об осторожности: мы с Генстоном сумели подкрасться к язычникам так близко, что увидели узоры на их щитах. А за полукольцом костров, на краю обрывистого берега, под которым ревела Дэя, мы увидели деревянную голову дракона, снятую, должно быть, с одного из погибших кораблей, а рядом — тушу белой лошади. На обрыве, лицом к реке, стояли все кетты — при оружии, но без шлемов; они раз за разом ударяли мечами в щиты. Думаю, грохот оружия заменял им слова молитвы. Я как раз хотел сказать Генстону, что, как видно, дьявол кеттов не любит речной воды, а любит только морскую, как вдруг мой  товарищ завопил так, что нас непременно обнаружили бы, если бы в этот момент кетты не грохнули снова мечами о щиты. И тут я увидел, как над краем скалы в тучах брызг поднялось лицо дьявола. Оно дергалось и ухмылялось — огромное и черное, словно спина кита, на нем ярко светились белые глаза и кривился широкий разорванный рот… Не дай мне Боже снова увидеть такое, даже во сне!

Дьявол несколько мгновений смотрел на нас с Генстоном, потом улыбнулся… То была улыбка самой смерти… И рухнул обратно в реку, так что волны взметнулись над скалой и окатили кеттов, стоявших у края обрыва. Но даже тогда ни один из этих чертовых языческих храбрецов, якшающихся с дьяволом, не опустился на колени…

Голос Рэндери упал до еле слышного шепота, хотя по-прежнему казалось, что он грохочет вовсю.

— И что же дальше?! — жадно спросила Кристина, когда трубадур замолчал.

— Дальше? — равнодушно и потому действительно еле слышно продолжал Рэндери. — Дальше я увидел, что Генстон лежит без движения. Тогда я снял с него доспехи и приволок его в лагерь. Но мы не смогли привести его в чувство, он был мертв, улыбка дьявола убила его. А наутро ветер стих, и вместе с ветром исчезли корабли кеттов. А мне еще долго мерещилась улыбка дьявола всякий раз, когда я направлял копье в чье-нибудь забрало. Я видел много людей, которые пытались дьявольски ухмыляться, но тому, кто видел улыбку настоящего дьявола, эти ухмылки не страшны, и козни нечисти — тоже.

-  Вот это да-а! — протянула Кристина. — Улыбка дьявола…

Она опасливо оглянулась и передернула плечами, словно дьявол мог появиться из щели под запертой дверью.

— А я все думала — на что похожи гримасы Роберта Льва? Видать, он пытается изобразить улыбку дьявола, уб-блюдок! Как думаешь, Юджин?

Шут, старательно отщеплявший лучинки от обломка стрелы, не ответил на вопрос сестры. Он закончил АНЯ… НУ КАК ЭТО — ТЩАТЕЛЬНО ЗАКОНЧИЛ?! работу, воткнул кинжал в земляной пол и вдруг тихо сказал:

— Рыцарь, вы возьмёте меня в оруженосцы?..

Рэндери толком не понял, послышался ему этот робкий голос или он прозвучал на самом деле, но представил шута своим оруженосцем — и оглушительно захохотал, испугав Юджина, Кристину и, должно быть, беднягу Пью.

— М-малыш! — сквозь смех прохрипел он. — Да я скорее соглашусь сесть в бою на хромую лошадь, чем возьму в оруженосцы труса!

Юджин втянул голову в плечи. Раньше он никогда бы не поверил, что словами можно ударить почти так же больно, как кулаком, но сейчас у него перехватило дыхание, словно после страшного удара Роберта Льва…

Зато Кристину слова рыцаря заставили вспыхнуть, как вспыхивает сухая трава от одной-единственной упавшей на нее искры.

— Неправда, Юджин не трус! — закричала она, вскочив. — Зачем вы так говорите?!

— Кристина! — шут потянул ее за руку, но она отмахнулась и продолжала яростно защищать его от Рэндери, как защищала раньше от главного повара, своего отца и всех на свете:

— Он не трус, зачем вы так говорите?! Вы же его совсем не знаете! А он еще совсем маленьким не боялся залезать на самые высокие деревья и нырять рядом с Чертовым Омутом! И дрался он ничуть не хуже других мальчишек, даже получше многих! И сейчас не боялся приходить ко мне и приносить еду, хотя Роберт Лев убил бы его, если б узнал…

Шут криво усмехнулся.

— …А он все равно не боялся! Юджин не трус, он еще сам станет рыцарем, вот увидите!

Кристина замолчала, должно быть, ожидая, что Рэндери возьмет свои слова назад — но трубадур ничего не ответил на эту тираду.

— Рыцарь… — дрогнувшим голосом окликнула Кристина, наклонившись над ним и вглядываясь в темноте в его лицо. — Рыцарь, вам очень больно? Сейчас я принесу вам воды!

На миг забыв, где она находится, Кристина шагнула к закрытой двери… Но ее немедленно остановил грозный рявк и выброшенная вперед рука.

— Назад, госпожа!

Кристина послушно отступила.

— Зажги факел, шут! — велел Рэндери, сам едва разбирая свой хрип.

Он поднялся на колени, его тут же бросило плечом на стену, но он стиснул зубы и потянулся за панцирем, в сотый раз обещая поставить хорошую свечку неведомому изобретателю рыцарского бальзама — арники. Без него он уже трижды был бы на том свете! Но слишком уж хорош этот свет, даже здесь, в холодном подземелье, где и света-то почти не видать, где стонут во мраке призраки убитых крестоносцев и от боли и жажды мутится в голове…

Когда Юджин запалил факел, Кристина зажмурились от яркой вспышки, а потом поскорее взглянула на рыцаря Фата-Морганы, который запомнился ей в виде всклокоченного чудовища: какой он на самом деле?

Стоя на коленях, Рэндери одной рукой застегивал доспехи, подолгу отдыхая после каждого движения. Его правая рука, пробитая шапарской стрелой, висела, как перерубленная ветка, и Кристина широко раскрыла глаза: неужели этот чуть живой человек обещал ей, что она никогда больше не увидит Роберта Льва, которого боялся сам король?!

Рэндери почувствовал на себе ее взгляд и вскинул глаза.

— Ничего, госпожа! — ободряюще пробормотал он. — Только держитесь у меня за спиной, и все будет хорошо!

У Кристины задрожали губы.

Трубадур надел шлем, поднял меч, прижался к нему щекой и закрыл глаза. Может, он молился, а может быть, беседовал со своим мечом.

Кристина вспомнила, что рыцарские мечи имеют имена, и ей захотелось спросить, как зовут меч Кристиана Рэндери…

Трубадур закончил молитву и встал — одним отчаянным рывком, как поднимаются на ноги упавшие боевые кони.

— Сейчас мы выйдем отсюда, — сказал он, прищуренными глазами глядя на Кристину из-под козырька шлема. — Я пойду первым, и если крикну: «Закрывайте!» — сразу захлопывайте дверь и задвигайте засов. Если все будет спокойно, за мной выйдет госпожа, а ты, шут, пойдешь последним и будешь светить. Понятно?

— Да! — быстро ответила Кристина.

— А можно, я пойду первым? — тонким голосом спросил шут.

Рэндери молча взглянул на него, шагнул к двери и потянул из скобы засов.

Кристина встала у плеча трубадура, внимательно заглядывая ему в глаза.

Рэндери поудобнее перехватил рукоять меча.

— Фата-Моргана… — прошептал он. — ОТКРЫВАЙТЕ!!!

Кристина, едва не оглохнув от этого крика, рванула на себя дверь, и Рэндери стремительно шагнул в открывшийся проем. Глухая темнота поглотила его, но почти сразу он гулко окликнул из коридора:

— Выходите!

— Даже жалко отсюда уходить, — сказала Кристина брату. — Я бы еще здесь посидела!

20

Да здравствует фея Фата-Моргана!

Да здравствует небесная донна, которая не дает рыцарю заблудиться в глухой чащобе, выводит своего паладина из тумана и исцеляет раны лучше арники… Разве без ее помощи удалось бы Рэндери так быстро выбраться из перепутанных, как трещины в камне, коридоров старого замка?

Он с самого начала шел наугад, но вскоре впереди мелькнул яркий свет, и его лицо окатил прохладный ветер.

Рэндери пошел к ветру и свету, как к зелени оазиса в пустыне, и вскоре перешагнул через порог низкой двери, так и не встретив по пути ни единого шапарца — ни мертвого, ни живого. Видно, мало помогла язычникам вся сотня их богов.

Трубадур, Кристина и Юджин пересекли пустынный двор и выбрались в пролом стены, которая в этом месте подходила совсем близко к замку.

Шуту показалось, что он встал из могилы.

От грозы не осталось и следа, небо было пронзительно-синим, поля звенели от птичьего крика, высокая трава согнулась под тяжестью дождевых капель, сверкающих разноцветными огоньками. Мир лежал перед ним дочиста умытый, ярко-зеленый и ярко-синий — и ясный, как распахнутые глаза Кристины.

Были ли вообще ножи и копья, лютая ярость в раскосых черных глазах, темные коридоры, бешеный визг и скользкая кровь под ногами? А может, не было и Роберта Льва и всего остального — просто они с Кристиной уснули, набегавшись по полям, и видели страшный сон?

Рэндери с лязгом бросил в ножны меч и огляделся.

Юджин кинул факел в траву, сел в пролом в стене и уронил на колени тонкие руки.

— Ждите меня здесь! — велел странствующий рыцарь шуту и Кристине. — Я приведу коня.

* * *

Рэндери завернул за угловую башню, споткнулся, не удержался на ногах и с коротким задавленным стоном рухнул ничком на мокрую траву…

На него обрушились потоки дождевой воды, сразу вымочив до костей, а он жадно глотал дождевые капли, слизывал их с травы — и все никак не мог напиться. Он забыл, куда шел, купаясь в траве, как в реке, потом с трудом перевернулся на спину, посмотрел в далекое небо — и сам не понял, что засыпает…

Облака в синеве вскипели, заструились вниз длинной клубящейся дугой, где-то в небесах протрубили призрачные герольды, и по облачному мосту заскользила к земле фея Фата-Моргана. За ее плечами билось сотканное из утренних туманов покрывало, а земля у нижнего конца моста вдруг запестрела невиданно яркими цветами. Фея Фата-Моргана шагнула с моста на цветочный ковер, и цветы не смялась под ее ногами, привыкшими ходить по облакам…

Рэндери рванулся, чтобы встать навстречу своей донне, но она уже склонилась над ним, положив ему на лоб легкую прохладную руку.

— Рыцарь… — сказала она — почему-то голосом Кристины, —   еще не время спать!

А потом фея Фата-Моргана стала таять и расплываться, словно клочок разорванного ветром облака, и вместо нее над Рэндери нависла укоризненная лошадиная морда. Белый конь тихо фыркал, трогал лоб хозяина теплыми губами и призывно звенел уздечкой.

Рэндери разом проснулся, схватил руссина за узду и зарычал на себя в ярости за свою слабость.

— Да! — прорычал он. — Да, госпожа, я иду!..

* * *

Юджин и Кристина сидели в проломе стены, дожидаясь возвращения Рэндери.

Кристина по давней детской привычке болтала ногами, подставляя солнцу лицо с крепко зажмуренными глазами, Юджин ссутулился, обхватил руками колено, уперся в него взглядом и о чем-то сумрачно размышлял.

— Юджин! — наконец окликнула Кристина. — А все-таки — кто такая фея Фата-Моргана? Фата-Моргана — ведь так крестоносцы называют мираж!

— Мда… — промычал шут.

— Что — «мда»? Значит, ее не существует?

— Мда. Рыцарь Глории Кетской тоже говорил, что ее не существует… Теперь больше так не говорит.

— Да? — Кристина распахнула глаза. — Почему?

— Потому что меч Рэндери вышел у него из спины на целую ладонь, вот почему.

Кристина закинула руку за спину, пощупала у себя между лопаток и содрогнулась.

— О-го! И все же, Юджин, почему рыцарь Рэндери выбрал в дамы сердца заоблачный мираж?

Шут пожал плечами. Кристина еще не видела Рэндери с красоткой на коленях — чтобы удивиться по-настоящему.

— Спроси у него сама… — проворчал он.

— И спрошу! — пообещала Кристина.

Юджин покосился на нее.

— Кристина, а где твоя старуха? — вдруг поинтересовался он.

— А бес ее знает! Надеюсь, ее убили шапарцы! — беспечно и кровожадно отозвалась Кристина.

Ей не хотелось думать о старухе, не хотелось думать о Роберте Льве, мысленно она была уже в дороге, полной чудес и приключений, на пути в далекое аббатство Святой Женевьевы… Которое, конечно, будет не концом, а лишь началом ее пути!

Удивительно, как быстро распрямилась ее душа, едва ее избавили от страха: так встает травинка, на миг примятая каблуком. К ней на глазах возвращалась ее прежняя жизнерадостная беспечность и мальчишеская порывистость и резкость, и, глядя на то, как она, улыбаясь, болтает ногами, шут вдруг подумал, что рыцарь Рэндери заслонил от нее все — кровь, до сих пор пятнающую каменные полы замка, убитого отца, «дьявольскую улыбку» Роберта Льва, ее исступленные мечты о мщении… А вдруг он точно так же заслонит от нее и брата?

Кристина ткнула его локтем в бок.

— А ты чего такой мрачный? Со Львом расставаться жалко?

Юджин ничего не ответил, а Кристина продолжала весело болтать ногами и языком:

— Интересно, какой он, Сэтерленд? Говорят, там от дома к дому перекинуты висячие мосты… Непонятно, зачем нужны мосты, если нету реки? И еще говорят, что в лесах возле Сэтерленда живет знаменитый разбойник Норландский Медведь! Юджин, как ты думаешь, нам повезет на него наткнуться? Вот бы посмотреть, как рыцарь Рэндери с ним расправится!

Юджин, хмыкнув, снова уставился на свое колено.

Ее доверие к Рэндери было безграничным, и она, похоже, вовсе не думала об опасностях дороги и о том, что Норландский Медведь держит жителей севера почти в таком же страхе, в каком Роберт Лев держит жителей юга…

— Отец говорил, что близ Сэтерленда разводят самых лучших руссинов! — не унималась Кристина. — Как ты думаешь, рыцарь Рэндери даст нам проехаться на своем коне? А, Юджин?

— Тебе, может, и даст, — не выдержав, хмуро буркнул шут. — Ты же знатная госпожа! А я шут, сын кухарки, пащенок!

Впервые за десять лет он произнес это слово, и оно обожгло ему рот, как горькая полынь.

Кристина поперхнулась и изумленно заморгала.

— Ты что, объелся дохлых мышей? — наконец спросила она. — Ты же мой брат!

Юджин сильнее ссутулился и крепче сжал ладонями свое колено.

— К тому же я — трус… — давясь полынью, пробормотал он. — Так сказал сам рыцарь Рэндери…

Кристина сдвинула брови. На ее лбу опять залегли складки, глаза потемнели.

- Ты не должен на него обижаться! — после долгого молчания проговорила она. — Мало ли, что он сказал… Когда больно, человек часто говорит, не подумав — помнишь, как я ругалась, когда вывихнула ногу?

Юджин усмехнулся своей кривой усмешкой, стянутой на одну сторону свежим шрамом.

— Что ты утешаешь меня, как маленького!

— Больно надо тебя утешать! — фыркнула Кристина. — Но вообще-то, ты и вправду не слишком еще большой… Зато когда подрастешь и станешь сильным, как Рэндери, ты обязательно убьешь Роберта Льва!

— Слабым бывает только трус, — заявил шут.

— Эт-то еще кто ляпнул такую глупость?!

— Рыцарь Рэндери.

— А-а-а-а…

Юджин чуть было не расхохотался — такой у Кристины сделался растерянный и виноватый вид.  Сдвинув брови, она некоторое время обдумывала эту мудрость трубадура, а потом вздохнула:

— Жаль, что он не хочет убить Роберта Льва… Он бы его обязательно прикончил!

— Наверно… — пробормотал шут.

— «Наверно»? Да я бы поставила наш замок против тухлого яйца, что он бы победил!

Шут ничего не ответил, и на этом их разговор оборвался.

Брат и сестра стали молча смотреть на высыхающие под солнцем поля, на дорогу, петляющую среди холмов, на темные купы дубов на вершинах холмов, на далекую дымчатую стену леса… Перед ними лежала страна их кончившегося детства.

Наверное, Кристина думала об отце, потому что дышала подозрительно часто и пару раз шмыгнула носом, да и у Юджина сжалось горло, когда он понял, что видит все это в последний раз… Но сквозь смутную печаль на него вдруг опустилось странное спокойствие.

Впереди его ждала кишащая разбойниками дорога, а в конце дороги — полная неизвестность, но ведь в пути с ним будет Рэндери, а в неизвестности — Кристина, которая ни за что не отречется от своего брата. И — он никогда больше не увидит Роберта Льва!!!

«Пусть будет, что будет, все равно хуже уже не будет,»- любил говаривать покойный барон.

— Представляешь, Юджин, — тихо заговорила Кристина, — когда мы будем проезжать через Сэтерлендский лес, на нас вдруг бросится шайка разбойников во главе с самим Норландским Медведем! Вы с Рэндери сразитесь с Медведем, и ты одолеешь ужасного бандита… Рэндери отрежет разбойнику голову и отвезет ее королю. — «Кто тот храбрец, что одолел злодея? — спросит король. — Я обещал за этот подвиг рыцарство, а если герой уже рыцарь — богатые земли!» — «Вот победитель Медведя!» — скажет Рэндери и подведет тебя к трону. «Преклони колена, смельчак! — проговорит король и ударит тебя мечом по плечу. — А теперь встань и отныне зовись Рыцарем, Поражающим Медведей!» И он даст тебе боевого сэтерлендского коня, сияющие доспехи и острый меч…

— Который я не подниму даже двумя руками… — пробормотал шут.

Но рука его невольно сжалась, словно на рукояти меча.

— …Ты посадишь меня на круп своего коня, и мы уедем далеко-далеко, к замку Британского Великана-из-Великанов…

— А что дальше? — невольно спросил захваченный этой сказкой Юджин, когда Кристина вдруг замолчала и ткнулась в его плечо.

Но Кристина ничего не ответила, и Юджин, скосив глаза, увидел, что она спит — тем внезапным беспробудным сном, каким засыпают смертельно усталые дети. Она спала на его плече так безмятежно, словно он и впрямь был храбрейшим из рыцарей, а не жалким никчемным трусом!

А может, все же не трусом?!

Может, и вправду однажды к аббатству Святой Женевьевы придет бродячий жонглер и споет Кристине балладу про него —   Рыцаря, Поражающего Медведей?

Шут тоже стремительно засыпал, а едва закрыв глаза, увидел перед собой кучу бородатых оборванцев, громоздящихся за спиной детины в медвежьей шкуре, очень похожего на Роберта Льва. Оборванцы вопили и размахивали ножами, детина рычал и орудовал дубиной величиной с Волшебный Дуб… То был сам Норландский Медведь — но Юджин, не дрогнув, шагнул ему навстречу, и в руке его блеснул рыцарский меч.

— Молодец, малыш! — гаркнул рядом Рэндери. — Сейчас мы сдерем с мерзавца его медвежью шкуру!..

* * *

Что-то мягко толкнуло Юджина, вырвав из глубин прекрасного сна. Он открыл глаза — и подумал, что еще не проснулся.

По дороге к замку медленно двигался отряд рыцарей и оруженосцев. Человек тридцать ехали на могучих руссинах, уперев длинные копья в стремена, оруженосцы следовали за своими господами с запасными копьями и щитами. Доспехи сверкали на солнце, щиты с гербами светились, как лесные озера, мечи ерошили гривы коней… Это зрелище должно было вызывать дрожь восторга!

И Юджин действительно задрожал — а потом и затрясся, потому что во главе отряда на лучшей лошади из конюшни его отца ехал сам Роберт Лев, граф Эйлинбургский, Верная Смерть, непобедимый Рыцарь Огня.

Уже можно было рассмотреть герб на его щите — зажженный факел — и девиз: «Неудержимый, словно огонь»; в пурпурном плаще и блестящих доспехах, огромный, как Норландский Медведь, Лев ехал прямо к пролому…

Нет, то был не сон!

Юджин уже видел колечки в сбруе лошадей и бронзовые чешуйки доспехов, но не мог ни привстать, ни пошевелиться…

Всё!

Лев наконец заметил шута и свою «жестокую донну» и от неожиданности жестоко рванул повод коня. Его глаза встретились с глазами шута, и губы Льва начали медленно растягиваться в улыбку, похожую на зазубренную трещину в стене.

От этой улыбки на шута пахнуло смертельным холодом, словно от свежевырытой могилы — то сама Смерть улыбалась ему!

«Улыбка дьявола», — вспомнил вдруг шут.

Улыбка дьявола…

Рэндери!

Шут оглянулся с отчаянной надеждой, что сейчас из-за угловой башни верхом на белом коне галопом вылетит рыцарь Фата-Морганы…

Но никто оттуда не вылетел и даже не выехал шагом.

Выражение лица Роберта Льва ежесекундно менялось, словно он примерял разные маски, и наконец на него вернулась прежняя кривая ухмылка.

Граф тронул шпорой коня, свернул с дороги, подъехал к пролому и остановился в шести шагах от него, а все рыцари и оруженосцы последовали его примеру.

Цвет сэтерлендского рыцарства, только что явившийся под знамена Роберта Льва, недоуменно переглядывался, не понимая, чем графа Эйлинбургского могли заинтересовать оборванцы в проломе стены: мальчишка, взирающий на графа снизу вверх полными ужаса глазами, и девчонка, спящая у оборвыша на плече? Сами они проехали бы сквозь эту парочку, даже если бы та разлеглась поперек дороги!

— Взгляните на эту девку, господа! — возгласил Роберт Лев голосом гулким, как удар большого церковного колокола.

При первых же звуках его голоса девчонка подскочила, вытаращила на Льва сонные глаза, и на лице ее отразился такой же смертельный ужас, как и на лице ее дружка.

Тридцать пар суровых глаз смотрели на нее свысока из-под поднятых забрал и железных козырьков шлемов.

— Я называл ее своей донной! — размеренно продолжал Роберт Лев. — Я пытался завоевать ее сердце пылкими речами, как велит куртуазная наука! Ни один рыцарь не совершал ради своей дамы таких безумств, какие совершал ради нее я! Я, граф Эйлинбургский, как пес, ползал у ее ног — и не смог добиться даже поцелуя! Рыцарь Огня, видите ли, недостаточно знатен, богат и красив для нее! — голос Льва нарастал, как барабанная дробь перед казнью. — Для этой неприступной особы! Для невинной чистой девицы! Для шлюхи, для подзаборной девки! Она предпочла мне моего шута! Взгляните, добрые рыцари!

Копье Роберта Льва склонилось в сторону шута, и тот закрылся рукой от сверкающего наконечника.

Но Лев с рычанием отбросил копье и спрыгнул с коня.

— Хватит! — рявкнул он, хватая девчонку за руку. — Ты, стерва, вздумала шутить с Рыцарем Огня?! Моли бога, чтобы я теперь не побрезговал тобой и чтобы потом тебе нашлось место среди мои служанок! Или нет — уж лучше я подарю тебя первой же компании прокаженных, которая забредет в эти края!..

Девчонка молча извернулась и вцепилась зубами в руку графа.

Лев взревел, наотмашь ударил ее по лицу, а потом схватил в охапку, изрыгая такие ругательства, что даже рыцарские кони задергали ушами.

И тут девчонка завопила так, что сразу заглушила Роберта Льва.

— Подонок! Змея! Убийца! — обеими руками вцепившись в бороду графа, завизжала она. — У тебя руки в крови, подлая тварь! Трус!

Роберт Лев впервые услышал голос Кристины. Он был храбрым человеком, но даже самый отчаянный храбрец испугался бы, если бы кроткая голубка вдруг с тигриным рыком набросилась бы на него и стала клевать…

Кристина сразу уловила растерянность в его глазах и разразилась торжествующим криком — так кричит охотник, готовясь всадить рогатину в сердце зверя.

— Ага, ты боишься, мразь! — взвыла она. — Вот тебе! За отца!

Выпустив его бороду, она одной рукой уперлась в грудь Льва, второй выхватила из-за пояса сзади кинжал и с новым пронзительным воплем нанесла удар — туда, где на горле ямка, как учил ее покойный конюх Банг…

Графа спасла толстая золотая цепь на шее: острие кинжала попало в одно из звеньев и только кончиком оцарапало его кожу. И все же Лев отбросил от себя Кристину, как отбросил бы внезапно ужалившую его змею.

Кристина по-кошачьи упала на четвереньки, вскочила и бросилась бежать туда, где темнел спасительный лес.

— Держите ее! — яростно взревел Роберт Лев.

Один из всадников тронул было шпорой коня, но барон Ильм поднял руку, и рыцарь послушно натянул поводья. Ильм был вассалом Роберта Льва, но остальные северяне были вассалами Ильма и подчинялись только ему. Поэтому они молча придержали коней и лишь повернулись в седлах, провожая Кристину глазами.

— Иногда лучше промедлить, чем поспешить, — пожав плечами, проворчал барон Ильм. — Возьму этот грех на себя!

А Кристина уже сбежала с холма и во весь дух мчалась сквозь мокрую траву…

— А! — вне себя крикнул Роберт Лев, рванув цепь на окровавленной шее. — Затопчу!..

Он бросился к коню, вдел ногу в стремя, но не успел вскочить в седло.

Шут, про которого он забыл, поднял оброненный Кристиной кинжал, длинным прыжком кинулся на спину графа и вонзил кинжал ему под лопатку, в красный бархатный плащ…

На этот раз барон Ильм схватился за меч, а остальные рыцари склонили копья, но их вмешательство не потребовалось: Лев стряхнул с себя шута, как медведь стряхивает повисшую на нем собаку, и не глядя ударил его охотничьим кинжалом.

— Вы целы, граф? — крикнул барон Ильм.

— На мне кольчуга, — ответил Роберт Лев, не сводя глаз с корчащегося у его ног человека.

Он нагнулся и за ухо повернул его голову к себе, не в силах поверить, что на него бросился его шут.

— Прикончить бродягу, граф? — спросил Ильм, делая знак своему оруженосцу. — Чего ему зря мучаться?

Но тонкий отчаянный вопль чуть не выбросил его из седла, и Кристина, протиснувшись между коней, упала на колени рядом с братом.

Она хотела его обнять, но наткнулась на рукоять кинжала.

Изо рта шута текла кровь, он хрипел и мотал из стороны в сторону головой. Рыцари молча смотрели, как девочка воет, припав к умирающему, только барон Ильм тихо пробормотал:

— Темны дела твои, Господи…

Белый конь на всем скаку врезался в толпу и расшвырял ее, как ветер расшвыривает опавшие листья.

Рэндери спрыгнул с коня, оттолкнул Кристину и приподнял шута.

— Эй! — окликнул трубадур, но Юджин его не услышал.

Лев ударил шута вслепую, но умело: Рэндери хватило одного взгляда, чтобы понять, что мальчишка уже все равно что мертв. На своем веку странствующий рыцарь перевидал немало смертельных ран, и все же продолжал поддерживать голову шута и говорить:

— Эй, малыш, негоже хандрить из-за такой пустяковой царапины! Ладно, так и быть, я возьму тебя в оруженосцы. Сдается, ты вовсе не такой трус, каким старался казаться…

Рэндери не знал, что его голос прозвучал в ушах у шута, когда тот бросился с кинжалом на непобедимого Роберта Льва. И его голос на миг вытащил шута из темноты, в которую тот начал погружаться. На один короткий миг — а потом голова Юджина откинулась вбок, и его улыбка погасла.

Рэндери зарычал, вскинул голову и — встретился с безумным взглядом Кристины, поднял взгляд выше — и увидел подбоченившегося Роберта Льва, растянувшего губы в своей всегдашней самодовольной ухмылке…

Рэндери поднялся и рукой в окровавленной железной перчатке наотмашь ударил Роберта Льва по лицу.

21

Это случилось в конце правления Дэвида Безумного, незадолго до шапарского нашествия. А пять лет спустя степные языческие племена объединились под властью одного владыки и хлынули через Рудные Горы, уничтожая все на своем пути.

Вечно враждовавшие друг с другом феодалы Торнихоза и Шек-нома не смогли устоять перед лавиной варваров и в панике бежали на запад, один за другим сдавая язычникам замки и города.

В те дни, когда юродивые вещали повсюду конец света, церкви были переполнены молящимися так же, как кабаки — пропивающими последние гроши, Кристиан Рэндери отправился в лагерь шапарского князя, чтобы протянуть переговорами время. Время было нужно, как воздух: в дворцовой смуте только что погиб последний король династии Эмбери, и столица осталась открытой дверью для шапарской орды. Как мессии, ждали прихода сына вождя кеттов, который обещал спасти Шек в обмен на королевскую корону.

Кристиан Рэндери взялся раздобыть недостающее время и отправился в лагерь шапарцев, где неделю морочил голову хитрому языческому владыке так же отчаянно, как рубил когда-то его соплеменников в коридорах разрушенного замка в Торнихозе. Странствующего рыцаря убили на исходе этой недели, когда корабли будущего короля Эрвина Победоносного уже подходили к Шеку.

Кристиан Рэндери был одним из самых знаменитых трубадуров своего времени, но до наших дней дошли лишь те обрывки его сочинений, которые упомянуты в этой повести, — написанные крупным детским почерком на листках, вложенных в рыцарский роман, обрывки эти были найдены в Сэтерленд-номе, в аббатстве Святой Женевьевы.

Конец

Content

Анна Овчинникова
Шут и трубадур
повесть-баллада

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

15

16

17

18

19

20

21