ШЕВЦОВ (Андреев, Саныч, Скоморох) Александр Александрович

"САМОПОЗНАНИЕ И СУБЪЕКТИВНАЯ ПСИХОЛОГИЯ"

Моими бессменными помощниками и полноценными соавторами при написании этой книги были ярославский психолог Надежда Геннадьевна Соколова (Психомышь) и редактор Елена Николаевна Самойленко.

Также я должен поблагодарить моего бессменного книгочея и библиотекаря Юрия Евгеньевича Швецова, без которого моя работа была бы многократно сложнее.

Но основным позывом к ее написанию был запрос, исходивший от Тропы — моей экспериментальной лаборатории по прикладной народной психологии.

Введение

Я много лет считал себя профессиональным психологом и вдруг недавно вспомнил, что когда-то, когда впервые задумал избрать психологию своей профессией, я, оказывается, надеялся, что она поможет мне познать себя.

Я тогда учился на историческом факультете университета, и у нас читали довольно внушительные курсы общей, возрастной и педагогической психологии, потому что мы должны были стать преподавателями. А я вдруг решил сменить профессию, нашел научного руководителя и даже начал собирать материалы для кандидатской диссертации. Мне было двадцать лет…

Я не сделал тогда диссертацию. Не сделал, потому что затосковал. И многие годы после этого считал, что психология — это очень скучно. Но недавно я все вспомнил. Я не смог писать выбранную для меня руководителем тему, потому что она ничего не давала для самопознания. Хуже того, ни одна из предложенных мне тем не вела к самопознанию!

И вот, будучи уже профессионалом в психологии, имея теоретические работы, проведя много лет в полевых этнопсихологических экспедициях и после двенадцати лет ведения по всей России собственных семинаров по прикладной психологии, я задался вопросом: а действительно, есть ли в нашей науке хоть что-то, о чем мы мечтали, выбирая ее в юности? Возможно ли использовать психологию для познания себя? Для раскрытия своих способностей, для овладения жизненной мудростью и управления окружающей жизнью?

Психологам нравится поучать других людей. Это признак того, что в общественном мнении психология — это наука о том, как жить лучше, а психолог — это мудрый человек, который умеет разрешать, как говорится, «психологические» задачи. Но это мнение. Что-то я не встречал психологов, у кого все было бы хорошо в быту да еще и соответствовало их науке. Чего уж врать себе — мы, психологи, только пользуемся этим мнением, но на деле ему не соответствуем.

Точнее, мы можем только то, что называется наукой. Вот ее-то мы и делаем всю жизнь, или всю жизнь ею прикрываемся. Ну, а что касается психологии… ах, отстаньте, вы используете этот термин в бытовом значении!

Раздел I

ПОСТАНОВКА ЗАДАЧИ, а точнее, Цель и Мечта исследования

Глава 1. С чем сталкивается человек, пришедший в самопознание

Думаю, что любой, даже давно идущий путем самопознания, может представить себе состояние человека, который вдруг решил начать самопознание. Я лично вижу такой пространственный образ: вот есть я, а вокруг меня множество воспоминаний моей прошлой и настоящей жизни. Там мне все понятно и ясно. Или почти ясно. Но вот прямо передо мной сейчас начинается какое-то темное пространство с названием «самопознание». Оно как вход в лабиринт, и я о нем ничего не знаю. Или почти ничего…

А что, собственно говоря, знает начинающий о самопознании? Я задаюсь этим вопросом, прежде чем сделать шаг вперед, в темноту. И память начинает доставать какие-то знания. Откуда они? Явно из той культуры, которая меня воспитывала, из прочитанных книг и от других людей.

Не знаю, как другие, но я точно знаю, что с "Познай себя" начиналась вся греческая философия. И я тут же делаю из этого вывод, что, наверное, и вся европейская философия считает это требование своим корнем и источником. Значит, чтобы двигаться дальше по этому пути, мне нужно будет полистать книги по философии.

Далее, психология, наука о душе или психике, то есть проявлениях Психе, той же души. Моей души. Эта наука не может не быть подспорьем в самопознании. И там я определенно что-то найду для себя.

Кроме того, Восток. Восток и современные западные учения, вытекающие из восточной мудрости, называемые эзотерикой. Вокруг просто моря различных эзотерических школ, которые говорят о самопознании на своих афишах и обложках книг.

Уж не знаю, есть ли какое-то самопознание в христианстве и других религиях, но и того, что перечислено, более чем достаточно для начала.

Вот примерно с такого образа начинал свое самопознание я сам и считаю его исходным для нашего разговора. По большому счету, он очень точно отражает действительность и в то же время почти ей не соответствует.

Начнем с философии. Европейская философия начинается вроде как бы не с этой дельфийской надписи "Познай самого себя". Первые полтора-два века ее существования посвящены натурфилософии, то есть попыткам мудрецов понять устройство мира или природы. По-настоящему эти слова мудреца Хилона (а может быть, и кого-то другого) стали содержанием философии только у Сократа. Но дело в том, что все предыдущие философские размышления греков до нас не дошли или дошли в таком рваном виде, что из этих фрагментов можно придумать любую философию, кроме той, что действительно была у ее создателя.

И только сократическая философия, благодаря записям учеников — Платона и Ксенофонта, — дошла до нас в таком виде, что мы можем ее по-настоящему понимать и использовать. Поскольку она целиком посвящена самопознанию, то можно уверенно сказать, что Европейская философия выросла из самопознания, как его видели Сократ и Платон. Во всяком случае, ничто в ней не свободно от этого корня, и вся философия в самом широком смысле есть наука самопознания. Если не считать той философии, которая есть наука познания мира без человека!

И как это ни странно, но та ветвь философии, назову ее древним именем натурфилософии, на протяжении тысячелетий пытается уничтожить философию самопознания, как когда-то афинские демократы уничтожили ее создателя Сократа.

Как это ни дико прозвучит, но убийство Сократа каким-то образом легло неизбывным проклятием на души демократов всех веков и народов. Демократы, революционные демократы и просто революционеры, провозглашающие своей целью счастье народа, на протяжении тысячелетий оказывались врагами самопознания.

Психологически это, безусловно, объясняется тем, что демократия — власть народа — есть власть объединенной в стаю толпы. Самопознание же есть движение из толпы к себе. Философски такое направление мысли, — а точнее, тока внимания, — называется Субъективизмом. С точки зрения борьбы за власть, разницы никакой — хоть самопознание, хоть Субъективизм. Иными словами, демократ, как борец за власть, должен уничтожать все препятствия, мешающие этой власти стать абсолютной, то есть захватывающей всех, до последнего человека. Самопознание же ведет к тому, что человек оказывается в собственной власти, имеет свое мнение и разумно выбирает, подчиняться другим или идти своим путем. Чем оно лучше Субъективизма, направленного из общего в субъект, в личность?!

Исторически же политическая борьба афинской демократии с Сократом, можно сказать, совпала и наложилась на философскую борьбу отца науки Аристотеля со своим учителем Платоном, благодаря которому мы и знаем, что такое самопознание у Сократа.

Слава Платона настолько не давала Аристотелю покоя, что все его творчество превратилось в борьбу с учителем. И он всюду постарался его превзойти и поставить свою метку выше. Платон мне друг, но истина дороже! Истины Аристотель не нашел, но идеализм — тогда еще просто учение Платона об идеях — превратил в объект для преследования на тысячелетия. Из этой травли родилась вся объективная наука, разговора о которой в такой «субъективной» книге, как "Самопознание и Субъективная психология", нам не избежать.

Почему? Потому, что Объективная Наука — это сложное явление, состоящее частично из правил и договоров, а частично из людей и сообществ демократического толка, которое не признает права человека говорить о том, что истинно для него, и требует "объективной истины" — то есть истины, могущей быть объектом преследования для других. Это внешне.

А внутренне, если исследовать психологические мотивы поведения, задача объективной науки, а значит, "объективного ученого", — спрятать за «объектом» лично себя, того, кого могут затравить и убить. Объект же — это мираж, иллюзия, которую ученый подсовывает ИМ, чтобы отвлечь внимание от СЕБЯ и хоть как-то выжить в мире, где высунувшегося, иначе говоря, не такого, как все, — принято убивать. Или съедать…

Ведь вам наверняка приходилось слыхивать, как возвратившийся с очередного "производственного совещания" ученый или управленец вздыхал, ковыряя спичкой в зубах: Вот еще одного хорошего человека съели… Не приходилось? Не слыхивали? А съедать?..

Наука, особенно Объективная Наука после Аристотеля, сроднилась с Демократией и стала историческим врагом Самопознания, потому что приравнивает его к Идеализму и Субъективизму. В общем, все, что связано с Платоном как врагом Аристотеля, знать какую-то истину для себя, а не для других! И это выбор вроде партийного.

Наука — это вообще сообщество. Сообщество людей, живущих за счет своего дела, которое уже давно перестало быть просто поиском истины и стало средством зарабатывания на жизнь, кормушкой. Человек, приходящий в науку ради истины, — это идеалист! Над ним посмеиваются.

Наука как сообщество жестко и очень болезненно регулирует поведение своих членов и даже их мысли. И ты все время стоишь перед выбором: хорошо и спокойно жить или искать истину. И ты отводишь людям глаза, обманываешь тех, кто может начать тебя травить, и притворяешься таким же как все — объективным ученым. Это обман. Но это не самое страшное. Страшнее то, что с годами это становится привычным самообманом. И ты перестаешь его замечать.

Самообман или самопознание? Вот это противостояние гораздо глубже противостояния Идеализма и Материализма или объективной науки. Это противостояние подлинное. Потому что оно не придумано, как политический лозунг, а отражает человеческую природу, самую суть человеческой психологии. И делит мир не на лагеря или сообщества, а на направления. Направления движения и направления жизни.

Когда "Слово о полку Игореве" говорит о том, что времена обратились наничь, оно как раз и говорит о том, что ток жизни русского народа потек от жизни к смерти, и мы имеем медленное умирание. И это в точности соответствует направлению к себе или от себя, направлению в ад или в рай…

Как бы там ни было, но надежды на помощь у начинающего будут распределены между академической наукой (философией и психологией) и самостийными учителями из числа эзотерических мастеров. Ничего другого в современном мире нет.

Конечно, есть еще Религии. Они очень много занимались самопознанием, но от них остались лишь церкви.

А церкви самопознание тоже не поощряют, потому что они, как любые сообщества и учреждения, заинтересованы в том, чтобы их стада не разбредались и плодоносили в церковном загоне. Так что даже изучение религиозного самопознания окажется сугубо вашим личным делом, которое, скорее всего, не будет одобрено церковью. Идя религиозным путем, вы все равно будете, скорее, заниматься наукой о религиозном самопознании, чем какой-то церковной дисциплиной.

Итак, остается наука. Как это ни дико прозвучит, но ни в философии, ни в психологии, точнее, в доступных для новичка книгах, самопознания не будет. Его, кстати, нет и в библиографических каталогах основных библиотек России. Я нисколько не преувеличиваю, говоря о научной травле объекта самопознания. Даже в словарях и энциклопедиях чаще всего отсутствует такой раздел как «самопознание». И в русских, и в зарубежных тоже. Посмотрите, к примеру, Американское Пингвиновское издание "Большой толковый словарь" Ребера по психологии или новейшую нашу четырехтомную "Новую философскую энциклопедию", изданную Российской Академией наук. Соответственно, нет таких разделов и в современных учебниках психологии и философии.

Как это получилось? Я уже говорил. И повторю: это итог многовековой политической борьбы Древних Богов в обществе вообще и внутри научного сообщества в частности. А чтобы не быть голословным, я приведу выдержку из "Краткого философского словаря" той поры, когда еще никто не сомневался, что философия — это политика. Этот словарь писался при жизни Сталина, а издан в 1954 году, то есть уже после его смерти.

Как вы понимаете, это означает, что его подход к философии, как инерция, на долгие годы и даже десятилетия определил мировоззрение всех ученых-общественников Советского Союза.

Этот Философский словарь не содержит ни раздела «самопознание», ни раздела «самонаблюдение» или «интроспекция». Зато некоторые другие разделы чрезвычайно красноречивы. Например, раздел "Сократ":

"Сократ (469–399 до н. э.) — древнегреческий философ-идеалист, выступивший против материализма, естественно-научного знания и безбожия с проповедью религиозно-нравственного учения.

Группировавшийся вокруг Сократа кружок был центром политической и идеологической борьбы против афинской демократии. В кружок входили представители аристократии: Платон, Критий, ставший после поражения демократии во главе 30 олигархов в Афинах, и антипатриоты, изменники родины- Алкивиад и Ксенофонт. Спустя некоторое время после победы реакции демократическое правление было восстановлено, и Сократ за свою враждебную народу деятельность был присужден к смерти.

Сократ не оставил после себя письменных трудов, он всегда выступал устно, но его учение стало широко известно и дошло до наших дней благодаря сочинениям Платона, Ксенофонта и Аристофана, воспроизводивших сократовские высказывания. Цель филосо-фии, по Сократу, — научить людей добродетельной жизни. Осуществлению этой практической задачи должно предшествовать познание всеобщих этических норм, всеобщего блага, так как, по мнению Сократа, добродетель и знание- одно и то же.

Источником этого познания является самопознание, начинающееся с сомнения в своих знаниях.

Сократ отвергал познание природы, считал, что человеку не дано ее постигнуть. Он проповедовал грубый телеологизм".

(Краткий философский словарь)

Так и хочется добавить: и вообще был плохим человеком. Расстреляйте его еще раз, пожалуйста, если не трудно!..

Вот это и есть корень отношения к самопознанию всей советской гуманитарной науки второй половины двадцатого века. Психологические и философские труды, которые высказывают собственное мнение о самопознании, начинают появляться лишь к концу века.

Кстати, выражение "Сократ за свою враждебную народу деятельность был присужден к смерти" — ничего не напоминает? Например, сфальсифицированные судебные процессы 1937–1939 годов? Я приведу несколько строчек из книги государственного обвинителя и прокурора СССР А. Вышинского "Некоторые методы вредительско-диверсионной работы троцкистско-фашист-ских разведчиков", 1937 года издания. Приведу затем, чтобы вы почувствовали, насколько тон и язык этих двух идеологических документов схож и насколько оправданно употреблять выражение "политические споры в науке".

"Одним из средств ликвидации политической беспечности является правильное и ясное представление о задачах и целях троцкис-тских, правых и иных преступных организаций, групп и группок, о тех методах, способах и приемах, при помощи которых троцкистские и им подобные бандиты пытаются осуществить свои преступные замыслы.

Поэтому товарищ Сталин указал на необходимость "разъяснять нашим партийным товарищам, что никакие хозяйственные успехи, как бы они ни были велики, не могут аннулировать факта капиталистического окружения и вытекающих из этого факта результатов.

Принять необходимые меры для того, чтобы наши товарищи, партийные и беспартийные большевики, имели возможность знакомиться с целями и задачами, с практикой и техникой вредительско-диверсионной и шпионской работы иностранных разведывательных органов".

Это указание имеет исключительно важное значение в деле правильной и успешной организации борьбы с кознями врагов народа — вредителей и диверсантов, каким бы флагом они ни маскировались-троцкистским или бухаринским".

(Вышинский, с. 15)

Или сократовским? И уж не дай бог платоновским, что означает одновременно аристократическим и идеалистическим! Идеализм при победившем Коммунизме преследовался и изгонялся из науки насмерть, потому что было заявлено, что марксистская наука — самая материалистическая наука в мире. Старшее поколение еще помнит это.

К примеру, про умудрившихся попасть под перо лично Ленину Эрнста Маха и Рихарда Авенариуса все большевики, партийные и беспартийные, наизусть знали, что они плохие люди, потому что это кратко, но жестко пропечатали в знаменитом сталинском "Кратком курсе истории ВКП(б)". И сказано у Ленина, а потом в "Кратком курсе" предельно понятно даже для особо тупого ученого, если он хочет жить и работать в одном из научных сообществ Советского Союза:

"Вся школа Маха и Авенариуса идет к идеализму.

Наши махисты все увязли в идеализме.

За гносеологической схоластикой эмпириокритицизма нельзя не видеть борьбы партий в философии, борьбы, которая в последнем счете выражает тенденции и идеологию враждебных классов современного общества".

(История ВКП(б). Краткий курс, с. 99)

Ленин написал эти слова в 1909 году, но «современность» длилась для них до конца коммунистического общества. А это значит, что вся современная русская философская и психологическая мысль вышла из той среды, где прекрасно понимали, что занимаются политической борьбой и являются идеологическим оружием государства. Так что не верьте, что самопознание изгнано из философии и психологии случайно.

Оно изгонялось продуманно и должно быть восстановлено в своих правах вместе с Идеализмом, как жертвы сталинских и ленинских репрессий. Даже если Идеализм — это плохой Бог, справедливость требует сначала вернуть невинно осужденному его права, в первую очередь, право голоса, а потом выяснить, совершал ли он те деяния, в которых его обвиняют.

Моя шутка была бы просто шуткой, если бы я говорил о коммунистическом обществе и о его науке. Но я, и это страшно, говорю не об истории. Я говорю об устройстве самого Научного сообщества безотносительно к странам или эпохам. Как это ни неожиданно прозвучит, но мировое научное сообщество все устроено по образцу политических партий. И ни в одной стране мира оно не позволяет искателям истины забывать о политических интересах той среды, которая их приняла в себя. И это не просто слова.

У современного научного сообщества, Науки, есть своя история, начинающаяся с Галилея и Декарта. Но ярче всего его сущность видна в Великой французской революции, ну а потом в Великой Октябрьской, когда научное сообщество откровенно стремилось к захвату государственной власти и устраняло своих конкурентов — особенно такую опору государства, как религия. Кстати, всегда опираясь на люмпенов, то есть воров и бандитов. Так что Соловки и весь Гулаг, о котором так много вопили борцы за демократию и интеллигенты, был естественным завершением мировой научной революции. Так сказать, родным домом, где братья единились вновь возле отцовского стола. Знать бы еще, что за отец породил эти общественные явления…

Но эта тема уводит нас в сторону от собственно науки самопознания, и поэтому я не буду сейчас останавливаться на ней подробно. Об этом немало сказано, да и я уже писал во "Введении в общую культурно-историческую психологию". Сейчас мне важно донести лишь ту мысль, что, обращаясь за знаниями и помощью в своих личных поисках к науке, человек, ищущий себя, должен понимать, что он идет не туда, где ищут истину. Это лишь вывеска, часть идеологического имиджа. На самом деле Наука как сообщество — это часть государственной машины, отрабатывающая свой хлеб вполне определенным служением. Иначе говоря, официальная наука заинтересована в том, что выгодно государству, и никак не заинтересована в том, что выгодно лично тебе.

Правда, при этом Наука как сообщество состоит из отдельных людей, ученых. И многие из них время от времени оказываются неуправляемыми и, закусив удила, летят, куда позвала истина. Их, конечно, быстренько отлавливают, порют и ставят в стойло, к кормушке, но их бунтарские творения сохраняются.

Пусть осуждаемые общественным научным мнением, но зато полезные для мечущейся и ищущей человеческой души. И это значит, что среди книг, написанных людьми науки, могут быть и полезные в самопознании.

Да, это определенно так, но тут тоже есть свои «но». Эта условно "подпольная наука" в Науке, наука, написанная для души, на самом деле — иная, теневая наука, наука, которой официально нет. И в этом ее сложности. Во-первых, такие сочинения еще надо уметь найти в море официозных изданий. Во-вторых, — и это хоть и печально, но соответствует действительности, — наука для души не имеет той методологической школы, что официальная наука. Инач'й говоря, сочинения, написанные «подпольно», слабее официальных.

Почему? Потому что наука для души, как и любая научная дисциплина, должна иметь свою школу с отточенными инструментами исследования. Однако, не имея возможности заявиться как самостоятельная наука, не имея возможности вести обсуждение своих целей, задач и методов, она и не могла полноценно взрастить себя.

Поэтому, налетая на работы людей от науки, посвященные самопознанию, поражаешься их слабости и невнятности. Первое время я даже подозревал их авторов в шарлатанстве и откровенном использовании рыночно выгодных тем для легкой наживы — самопознание сейчас явно имеет большой и растущий рынок.

Причем, иногда такие книги пишут академики, иногда рядовые ученые.

Я не стал упоминать эти сочинения в моей книге, потому что им должно быть посвящено отдельное исследование. У меня даже были написаны главы с разбором таких работ, но я их убрал. Упоминать их — значит, критиковать, и критиковать убийственно. Но этого я как раз и не хочу, потому что в целом именно эти люди составляют ту научную среду, которая становится телом нового сообщества — рождающейся науки самопознания. Они сделали очень важное дело: они заявили новую науку. Пусть еще не очень научно заявили, порой просто слабо и уязвимо. Но они не молчали, не шли на поводу и не удовлетворялись пойлом из общей кормушки. И второе «за» этих людей. Их, на мой взгляд, очень слабые сочинения на тему самопознания соседствовали с другими их работами. Иногда даже в одной книге. И эти другие работы — вполне научные в обычном смысле слова — были хорошего научного уровня. Это значит, что вопрос не в дееспособности, а в неумении говорить на темы новой науки с прежним качеством. И значит, если наука самопознания состоится, эти ученые однажды напишут настоящие научные исследования самопознания.

Так что они вполне заслуживают и уважения и благодарности.

Но начинающему самопознание от этого не легче. Он должен отчетливо видеть, что большинство тех работ о самопознании, что он сумеет разыскать среди научных сочинений, способны будут зажечь его интерес к самопознанию, но никак не помогут в нем. Что же делать?

Остается еще прикладное самопознание, которое ведется в различных группах и школах эзотерики. Но и здесь не легче. Берешь, к примеру, книгу представителя Всемирного Белого Братства Микаэля Айванхова "Познай себя. Джнана-йога" и не обнаруживаешь там ничего, что можно было бы считать прямым разговором о самопознании и уж тем более школой самопознания. Хватаешься ли за книги "Четвертого пути" гюрджиевца Бер-тона или за различные йоги Рамачараки или Шивананды — и опять ничего, кроме самых общих, хотя и путаных, рассуждений. Но при этом, если ты действительно настроен познать себя, у Айванхова ли, Гюрджиева, Раджниша, Ауробиндо и прочих, прочих и прочих учителей человечества нет ничего, кроме самопознания. Только его еще надо уметь оттуда извлекать.

Как этому научиться? Желающий заглянуть за корку такой книги ищет соответствующую группу или школу и пытается познать привлекшее его учение в живой передаче через людей. Вначале это его захватывает и покоряет, потому что во всех таких эзотерических школах и группах царит любовно-духовное очарование.

Но проходят месяцы или годы, и ты вдруг замечаешь, что за лакированным фасадом творятся какие-то делишки, которые "продвинутые учителя" почему-то скрывают от простых учеников. Замечаешь и то, что эзотерики сдержанны, а сквозь сдержанность прорывается раздражение и ненависть. А действия их выказывают не совсем те цели, которые заявлены.

Я не склонен осуждать учителей эзотерического толка за то, что они яростны, невнятны или зарабатывают деньги. Это естественно, потому что соответствует нашему миру. Но если я пришел к ним за истиной, то единственный путь не туда — это ложь. А они врут. Во всех эзотерических школах, где мне довелось побывать, так или иначе меня пытались обмануть, подсунуть что-то более красивое, чем действительность.

Я, честно признаться, все еще ищу, я не сдался… и может быть, вам повезет больше, и вы сразу попадете в правильную школу. Но мой жизненный опыт показывает, что большинство читающих мою книгу вынуждено будет изрядно попутешествовать по эзотерическому миру, пока найдет что-то настоящее. Если вообще найдет…

Для действительно решившего познать себя вообще в жизни нет ничего, кроме самопознания. И поэтому для такого человека самопознание идет и в хатха-йоге, и кастанедовских тенсегрити, в ушу, цигун, искусстве, литературе, просто общении с любым живым существом или природой… Я, честно говоря, попробовал все это и знаю, что это действительно так, на собственной шкуре. Но именно потому, что я это знаю, я исключаю большую часть подобных дисциплин из рассмотрения в этой книге. Познавать себя можно как угодно, лишь бы были умения и действительное желание.

Так вот, в этом смысле найти эзотерическую школу самопознания почти невозможно, хотя слов о самопознании написано очень много. Так много, что человеку, медленно прорабатывающему новое, можно в них утонуть. В этом тоже есть свой смысл, причем немалый: пока не дозреешь, к следующей ступени своего развития все равно не перейдешь. Так что каждому свое. Но для тех, кто определенно пришел к самопознанию, это свое тоже должно быть.

Вот с этими тремя мирами — науки, религии и эзотерики — неизбежно сталкивается человек в поисках себя как с современной культурой самопознания. Эту культуру можно уподобить пене, которая скрывает нечто истинное. Но для того, чтобы скрывать, истинное должно быть. Рано или поздно ты устаешь фильтровать сквозь себя пену и начинаешь выбирать из нее крупицы истинного. И они там обязательно находятся. Чаще всего ими оказываются действительно глубокие сочинения, которые мы можем назвать философскими. И это вовсе не обязательно сочинения древних, хотя древность является определеннейшим показателем качества, хотя бы потому, что пена недолговечна.

Но гораздо важнее то, что количество труда однажды переходит в качество, и это качество оказывается неким «физиологическим» или «анатомическим» превращением, свершающимся в тебе самом. У тебя словно бы прорезаются жабры для дыхания в этой новой среде. И эти жабры и начинают извлекать крупицы полезного из тех самых текстов, которые ты только что бездарно процеживал сквозь себя. По сути, это признак рождения в твоем разуме нового слоя понятий. На другом языке это можно назвать обретением культуры самопознания, которое совпадает с рождением мудрости или любви к ней. Отсюда и поиск философских работ среди массы написанного.

Все, что написано мною дальше — это как раз пример более или менее удачной попытки обрести такую культуру и научиться слышать то, что кричали и шептали мне о самопознании те люди, которых я читал и слушал столько лет, наивно считая их всего лишь психологами…

Но сначала о той задаче, которую вынужден будет поставить любой избравший заняться познанием себя, а также о той задаче, которую я ставлю перед этой книгой.

Глава 2. Задача этой книги

Повторю еще раз: моя задача — познать себя. Но почему я пишу книгу? Я задаюсь этим вопросом и чувствую, что это не каприз, не прихоть. Книгу мне написать нужно. И именно для самопознания. Почему?

С одной стороны, само написание книги, необходимая для нее проработка материалов, продумывание их и сравнивание между собой позволяют не пропустить чего-то уже найденного другими и облегчают работу. К тому же явно увеличивается глубина работы над собой. Описав ту или иную школу самопознания, ты уже не можешь изобразить дурака, который чего-то не знал, а потому и не делал. Или делал плохо. Иными словами, написанием такой книги я задаю сам себе предельные требования, ниже которых будет не самопознание, а обман. Кстати, как задаю эти требования и тем, кто попытается прочитать ее предельно искренне.

С другой стороны, если моя книга оказывается понята и принята людьми, вокруг нее родится сообщество.

Причем сообщество не просто единомышленников, а моих помощников. Помощников не в том смысле этого слова, который используется обычно. Не в смысле подчинения или управления. Я надеюсь, что появятся те, кто сможет мне помочь, когда я в этой помощи буду нуждаться. Иначе говоря, эта книга поможет мне найти людей с нужными способностями, желательно, более высокими, чем у меня.

Вот это и определяет требования к книге. С одной стороны, она должна вывести меня за предел доступного мне до ее написания.

С другой, она должна позволить желающим лучше освоить то же самое искусство и сделать их профессионалами, чьей помощью смогу воспользоваться и я.

Кроме того, она сделает меня заметным и позволит встретиться с теми, у кого я смогу учиться дальше.

Если же и другие люди будут ощущать, что и книга, и родившееся вокруг нее сообщество им полезны, я буду рад, потому что так мне будет легче жить.

Именно последнее рассуждение определяет, какой должна быть эта книга. Иначе говоря, лично для меня было бы достаточно написать исповедь или дневник, в котором я записал бы свои раздумья по поводу самопознания вообще и самопознания другими людьми. Но если я рассчитываю на помощь тех, кто прочтет эту книгу, мне придется написать ее каким-то особым образом. Каким?

Ясно, что не таким, как если бы я писал только для себя. Это исходная мысль. Следующая тоже очевидна: написать надо так, чтобы это лучшим образом решило поставленную мною задачу — подготовило мне помощников и соратников. А из числа кого?

В сущности, на ту роль могут подойти только два вида людей: те, кто уже имеет опыт самопознания, и те, кто начинает его с моей книги. Значит, для новичков она должна стать полноценным учебником, а для имеющих опыт — возможностью договориться о мировоззрении. Иными словами, она должна стать договором или согласием единомышленников по насущным вопросам теории и практики самопознания.

Следовательно, моя книга (или книги) должна одновременно и обучать и вести самый искренний душевный разговор на волнующие меня темы.

Вопрос мировоззрения я решаю исповедальностью моего литературного подхода к тому, что пишу. Я искренен в том, что пишу, настолько, насколько я вообще естественно способен на этом отрезке моей жизни, где я считаю себя психологом и исследователем. И если я чего-то и недосказываю, то только потому, что оно должно быть сказано в соответствующем месте. Благодаря этому все мои рассуждения стремятся обрести силу беспристрастного описания действительности.

Беспристрастное не значит точное. Я могу ошибаться в своих рассуждениях, но это будет искажением действительности, а не ложью. Для исследования это будет означать, что любой, чье видение в этом вопросе чище моего, может исправить мою ошибку. Я же, благодаря такой подсказке, смогу задать себе вопрос: что исказило мое восприятие? И, отвечая на него, приду к поиску психологических корней моей ошибки, затем к их устранению и с тем к очищению сознания. А через все это к еще большему познанию себя. Вот за этим мне и нужны те, кого я называю помощниками.

Как видите, с той частью, которая адресована имеющим опыт самопознания, все просто. Достаточно быть искренним. По-настоящему искренним.

Что касается учебника для начинающих, то тут сложностей гораздо больше. Разговор о самопознании на примере такой узкой темы, как Субъективная психология, вообще не прост. Во-первых, потому, что к нашему времени сложилась вполне определенная культура познания и обучения вообще. И это не просто культура преподавания. Это необходимость учитывать ту культуру восприятия, которая свойственна современному человеку. Вкратце эту культуру можно назвать научной. Современный человек готов обучаться только тому, что обещает принести ему плоды образования, и связывает эти свои ожидания с наукой. Следовательно, моя книга должна быть наукообразной в лучшем смысле этого слова.

Однако, и это во-вторых, она должна быть прикладной, хотя бы потому, что моя цель — не создание науки. А вот прикладной характер может оказаться сильной помехой научности. Странно? Попробую объяснить на примере психологии.

12 лет с 1991 года я преподавал этнопсихологию в Училище русской народной культуры. Мой учебный курс начинался с вопроса как работать, с инструментов и орудий психологического исследования. И лишь потом говорил о том, с чем работать, что за материал мы изучаем и как он устроен. Говоря на научном языке, он начинался с практики и лишь потом давал теорию.

Вообще-то такой подход выглядит методологически поставленным с ног на голову. Принято начинать как раз с описания материала. И как, не изучив его, переходить к прикладной работе?

Тем не менее, именно второй подход — сначала теория, потом практика, — который, кстати, свойственен академической психологии, и является принципиально неверным с точки зрения прикладника. А ведь все знают, что прикладной психолог сначала долго изучает общую психологию, а уж потом, если у него хватило сил остаться психологом, начинает переспециализацию на какой-то вид прикладной психологии.

Попробую доказать свою точку зрения. Почему, на мой взгляд, академический подход не верен? Во-первых, потому, что в итоге мы так и не имеем никаких действительно работающих прикладных психологии, выросших из академической. Это, так сказать, бытовой ответ от лица потребителя. Тысячи и тысячи людей изучают психологию, а пойти посоветоваться не к кому. А если и есть кто-то, кто говорит: приходите, я вам помогу, так тот или шарлатан или же работает не в ключе академической психологии.

Далее. Более серьезное сомнение в академическом подходе. По большому счету, если действительно обсуждать методологию прикладной работы, я совершенно согласен с тем, что прежде, чем что-то делать с материалом, его сначала надо изучить. Но вот то же самое отсутствие прикладных психологов, выросших из академической психологии, заставляет меня задаться вопросом: а является ли предмет академической психологии тем же самым, что и предмет психологии прикладной?

Иначе говоря, возможна ли вообще хоть какая-то прикладная работа, в которой нуждаются люди, на основе того материала, который изучает академическая психология? Я профессиональный психолог и поэтому, конечно же, слежу за всем новым в психологии. Естественно, я знаю, что в рамках академической психологии за последние годы немало сделано и в прикладном направлении. Иначе говоря, я вполне осознанно сгустил краски. Но это не случайно. И не ради красного словца.

Когда читаешь прикладные исследования академических исследователей, то ощущаешь, что простой человек их не поймет. Эта наука, как и полагается академической, делается для ученых. И это первое сомнение. Второе сомнение вызывает отсутствие серьезных методологических и мировоззренческих обоснований прикладных исследований в рамках академической психологии.

Психологи, авторы статей о прикладной психологии, как бы урезают себя и стараются вообще не говорить о методологии и истоках их методов. А если же вдруг кто-то и делает такое рассуждение, то оно или слабо и притянуто к академическим основаниям, или, что важно, начинается с критики этого основания.

Иными словами, на мой взгляд, — а я могу ошибаться и выдавать желаемое мне за действительность, — сами прикладные психологи, выросшие в рамках академической психологии, ощущают, что между этими двумя направлениями назрел разрыв и необходимо создание полноценной теоретической базы, обосновывающей работу прикладного психолога. И если эта база родится, она будет отличаться от того, что я условно называю академической психологией.

Я могу сказать о том, как мне видится это расхождение. То, что я называю академической психологией, — а этим выражением я пытаюсь передать тот образ психологии, который имеют в своих умах не профессионалы от психологии, не ученые психологии, а простые люди, интересующиеся психологией, — так вот, то, что я называю академической психологией, через нейропсихологию и физиопсихологию вполне может стать общетеоретическим основанием для физиологических и медицинских исследований. То есть исследований, которые могут вести только профессионалы с помощью приборов.

Прикладная же психология — это то, что на деле оказывается бытовой мудростью. Это то, что позволяет людям без академического психообразования быть прекрасными хозяйственниками, руководителями, политиками или семьянинами и не нуждаться ни в каких приборах.

И если исходить из такого подхода, то у Академической психологии, как ее понимает простой человек, есть прекрасно разработанный предмет науки, который, к сожалению, пока никому, кроме самих ученых, ничего не дает.

У прикладной же психологии есть набор приемов, и до сих пор еще не существует настоящего описания предмета. Если бы я создавал науку, я доказал бы это методологически и по всем требованиям науковедения. Но у меня другая задача, и поэтому я докажу это проще. Если вы знакомы с психологическим консультированием или любыми другими направлениями прикладной психологии, вспомните, какими книгами пользуется прикладной психолог. Да просто загляните в список литературы какого-нибудь прикладного исследования, и вы найдете там все, что угодно, кроме общей психологии. А если там и есть ссылки, которые считаются академическими, так только затем, чтобы придать вес своему исследованию.

Лично от себя скажу, я начинал обучение прикладников, давая им в самом начале инструменты для работы. И делал это затем, чтобы, начав исследование, они сами этими инструментами создали описания той материи, которую исследуют. Назовем ее сознанием. Как увидеть свой предмет, как его понять, если его нечем, условно говоря, «пощупать». И пощупать так же просто и верно, как мы щупаем руками. Почему руками? А потому что именно для управления руками у нас существуют наиболее утонченные и разнообразные образы сознания. Так что инструменты прикладника обязательно должны опираться на эти «ручные» ощущения.

А вот когда они, так сказать, пощупают сознание собственными руками, им можно о нем рассказывать, показывать свой — ства и устройство и вообще давать теорию. Тогда они начинают тебя понимать и учиться, а не запоминать и сдавать экзамены. И тогда у них идет резкий скачок в качестве прикладной работы. Это мой опыт, и я не могу его не учитывать.

Весь этот пример я привел, чтобы показать всю сложность создания учебника для начинающих. Несмотря на жесткое требование выглядеть наукообразным, он должен в действительности быть написан в противоречии с требованиями современного наукоучения. Сложная задача.

Я обошел ее так. Я все же решил в этой книге дать пощупать материю сознания, хотя и не так, как на семинарах. На деле мои очерки Субъективной психологии будут похожи на статьи из Хрестоматии, так много в них выдержек из источников. Именно эти выдержки, насколько они отражают живую мысль пишущего, и есть материя сознания. Сознания очень разного, но живого и доступного живому наблюдателю даже сквозь века. По крайней мере, я очень старался брать только те куски текстов, где сознание авторов было живым, а значит, ощутимым. И я надеюсь, что мне удалось подобрать удачные примеры и высветить в них то, что сделает чтение моей книги своего рода непосредственным исследованием сознания.

Итак, подводя итоги, я могу сказать, что задачи, которые я ставлю перед этой книгой, достаточно просты:

во-первых, это мое собственное самопознание, которое непроизвольно происходит во время любой исповеди;

во-вторых, это создание учебника или учебного курса самопознания для начинающих, чтобы они тоже стали опытными и помогли мне;

в-третьих, я хотел бы найти людей, готовых помочь мне в моих исследованиях;

ну и, в-четвертых, это рассказ о прекрасных исследователях, философах от психологии, чьи научные подвиги были недооценены и незаслуженно забыты. Все-таки я пишу исторические очерки, а истории свойственно расставлять все по своим местам, в том числе и оценки.

Поэтому начнем с истории. Но с особого ее раздела — с истории Науки. Вначале я позволил себе немало нападок на это святое существо. Было бы несправедливо оставить вас лишь с моим мнением. Поэтому первый прикладной курс, который я хочу дать, — это вхождение в сознание члена научного сообщества, ученого. Естественно, я делаю это не для войны с Наукой и не для критики ради критики.

Я хочу познать себя и как ученого и помочь в этом своим собратьям по науке. Поэтому я выбираю тех ученых и ту науку, которые ближе всего к самопознанию. Это так называемая Субъективная психология или психология самонаблюдения. У людей, создававших ее, порыв к истине был гораздо сильнее, чем у большинства других ученых, поэтому общение с ними будет очень полезным.

И тем не менее, я должен оговориться еще раз. Для меня такой подход к самопознанию не случаен. Я постоянно ощущаю, что меня затягивает в наукообразность, и это делает меня ученым, но отделяет от самопознания. Соблазн Науки очень велик! Этот сотворенный кумир искушает и обещает блага и кары. Да и почему бы не сдаться и не создать еще одну науку — Науку самопознания? Сколько пользы принесла бы она человечеству!

Этот вопрос обязательно надо поставить и решить прежде, чем приступать к исследованию. От цели зависит все, потому что от нее зависит направление движения. Если я, говоря о самопознании, поставлю себе скрытой целью создать Науку самопознания, я и создам Науку самопознания, но не достигну себя.

Поэтому я предваряю основное содержание книги еще одним исследованием.

Глава 3. Искушение наукой

Начну с вопроса: возможна ли наука самопознания? Конечно, возможна. Можно состряпать любую науку. Вопрос в другом: нужна ли такая наука? Нужна ли она тем, кто занимается самопознанием? Может ли она быть им полезной?

Ответ, как кажется, очевиден: конечно, если будет наука самопознания, самопознанием заниматься будет легче. А почему в таком случае в мире нет ни науки, ни психологии или философии самопознания? Почему есть самопознание и множество людей, познающих себя, но нет такой науки?

Наука как наше представление о ней и наука в действительности — разные вещи. Когда я говорю о науке как одном из видов человеческой деятельности, направленном на учение и познание, я пишу слово «наука» с маленькой буквы, потому что это всего лишь название. Когда же я говорю о Науке как о сообществе, я пишу это слово с большой буквы, чтобы показать, что это имя собственное. Имя то ли общественного существа, то ли Бога. Понятие «наука» объединяет в себе очень разные значения.

И это нельзя не учитывать, когда читаешь какие-то научные работы, хотя бы прямо посвященные самопознанию. Наука с большой буквы, как хорошо приспособившийся к этому миру хищник, пользуется покровительственной окраской и старается раствориться в окружающей среде, подкарауливая свою жертву. Глядя на нее, можно даже подумать, что Наука — вовсе не хищник, а жертва. Ведь она такая интеллигентная, узкоплечая и очковая…

Не обманывайтесь. Просто вспомните все, что о ней знаете. Так сказать, опишите явление. Начните с ядерной бомбы, химического и бактериологического оружия, военно-научного комплекса и постоянной темы современного искусства — ученый-маньяк пытается захватить власть над миром. Затем вспомните личные столкновения с учеными, переполненными завистью и ненавистью, сочащимися ядом. Вспомните и то, что сами они называют свои институты банками с пауками. Вспомните карьеризм, кражи идей, подсиживания, примазывание в соавторство… Затем вспомните, что Наука — это сообщество, которое действительно сражается последние 300 лет за власть в государстве. В России она даже победила однажды. Советский Союз так и называли — Страной победившей науки.

А что такое сообщество? Это общественное существо. Левиафан, словами Гоббса. Существо, чье тело состоит из человеческих тел, но поведение определяется собственным духом и собственной нравственностью. Нравственность эта гораздо грубее и примитивнее, чем нравственность отдельных входящих в сообщество людей. По большому счету, сообщества — это монстры, которые могут только жрать и расширяться, сражаясь за власть в мире. В этом они подобны первобытным богам, а возможно, ими и являются.

В любом случае, читая научные сочинения, нужно уметь видеть, когда ученый говорит лично свое, настоящее, а когда вещает от имени сообщества или просто вставляет обязательные куски, соответствующие "требованиям научности". Проще всего научиться этому различению на примере наук идеологических. Я уже приводил примеры самого грубого вмешательства сообщества в научное творчество. Даже тысячелетия не преграда для зарвавшегося монстра. Он преследует своих противников и после смерти, пытаясь стереть саму память о них. Или хотя бы исказить ее, как это происходит с Идеализмом.

Но есть и не такое грубое вмешательство. Порой ученый и сам почти не замечает, что служит не истине, а Науке, то есть одному из научных сообществ. Кстати, иногда еще не родившемуся. Например, когда хочет его создать.

Вот и передо мной постоянно маячит угроза создать собственное научное сообщество…

Чем это плохо? А тем, что сообщество впускает в себя только своих. А свойство приходится завоевывать, за него надо платить, как за билеты. И ты платишь или открыто искажая истину, или забывая о ней на время служения… Думаю, это понятно. Умение различать, где в научном исследовании происходит наукотвор-чество, а где поиск истины, совершенно необходимо при изучении науки самопознания. В разделе "Субъективная психология" я показываю примеры такой науки, в которой действительно было самопознание, но которая пожертвовала им ради научности.

Однако служение людей Науки своему Богу по имени Научное сообщество — не единственная опасность для начинающего. Это, так сказать, страшные зубы, которые перемалывают вступившего за опасную черту и заставляют его ради благ членства в сообществе забыть о себе, о своих мечтах и целях, о том, зачем пришел. Когда об этом задумываешься, это очевидно и настолько страшно, что позволяет освободиться.

Осознавшие это люди становятся антисциентистами и ведут борьбу за новые парадигмы мышления. Наука же травит их от имени Разума, привешивая ярлык мракобесов и рекламируя себя этим еще больше. Это политика, продолженная войной. А у попавшего на войну быстро раскрываются глаза.

Но это люди по ту сторону науки. А ведь есть и эта сторона. А какая?

А та, где Наука выставила свой самый привлекательный бок. А еще точнее, множество светящихся маячков, заманчиво покачивающихся над доброжелательной и улыбчивой ненасытной пастью бога. Я пропускаю сейчас первые ряды научных завлека-лок, начиная с престижности имиджа ученого. Лично меня больше всего пугает то, что привлекательно в науке для самого меня. А это действенность научного метода. Научный метод, бесспорно, действенен. И это так привлекательно! Но приглядитесь, и тут не обошлось без обмана и ловушки!

Наука исхитрилась присвоить себе саму основу нашего разума — простое и очевидное рассуждение, опирающееся на достоверное и проверенное наблюдение действительности. Присвоить его было гениальным коммерческим ходом, подобным тому, как патентуют самые обычные и распространенные вещи. Мне это кажется подобным патенту на форму дыхания: вдох-выдох.

Каким-то образом нас всех убедили, что разумное рассуждение, лежащее в основе исследования, есть собственность Науки, хотя Наука сделала лишь одно — она его описала и дала имена частям этого рассуждения: предмет, метод, язык и тому подобное. Однако все это было до Науки и будет после нее.

Рассуждение и исследование, открывающее истину или действительность, — вовсе не собственность Науки, а всего лишь свойство разума. Разум же отнюдь не рождается Наукой, как гомункулус.

Разум — это разум. Он есть свойство сознания, и я его имею. И ты имеешь, и ученые имеют. И мы можем уважать друг друга, но быть независимыми.

Можем, но как это непросто. Все обладают разумом, но Наука, назвав составные части разумного исследования действительности, сделала их обязательными требованиями для любого исследователя. И в итоге почти любое научное исследование обладает чертами разумности, а исследования не ученых чаше всего жалки или посредственны. И я снимаю шляпу перед Наукой за то, что она задала тот уровень требований к исследованию действительности, ниже которого опускаться нельзя, потому что там не истина, а искажения.

Таким образом, читая мою книгу и наталкиваясь на наукообразные куски, не воспринимайте их как Науку в привычном смысле слова. В том смысле, что я работал на Научное сообщество и в соответствии с его требованиями. Нет, это обман внутреннего зрения. Я просто поставил самому себе фильтр на качество исследования. И не нашел для этой цели ничего лучше научных требований к исследованию действительности.

Наука не как сообщество, а как поиск истины, все-таки одно из величайших достижений современного человечества. И если однажды из Научного сообщества вьщелится сообщество искателей истины, оно вынуждено будет отбросить то, что делает науку партией, но не сможет обойтись без того, что уже найдено в искусстве познания действительности.

Во всяком случае, я не смог обойтись. И когда вы будете читать мои наукообразные рассуждения, не воспринимайте их как попытку построить еще одну Науку. Это всего лишь проверка качества исследования, которую я устраиваю самому себе.

И вам.

И даже если в результате трудов людей, идущих путем самопознания, все же однажды родится полноценная наука, наука не как сообщество, а именно как познание той части действительности, которою являюсь я сам, я лично все же хотел бы быть вне ее. Конечно, такая наука будет очень полезна людям. Но самопознание — не наука, а очень личное дело. Наука вполне может быть вначале, когда ты изучаешь КАК познавать себя, но как только ты переходишь к делу, ты из науки выходишь, потому что познать себя в сообществе не удастся. Это придется делать наедине с собой.

И это столь очевидное для меня рассуждение ставит передо мной вопрос о названии моей книги.

Глава 4. Психология и самопознание

Вначале я хотел дать своей книге название "Введение в психологию самопознания". И тем я или ошибся бы, или поставил бы перед собой слишком сложную задачу. Вполне возможно — неразрешимую. Сейчас, после многих лет работы над этой темой, я понимаю, что корректным, с точки зрения строгого рассуждения о самопознании, было бы выкинуть из названия слово «психология». Почему? Потому что это слово вносит неопределенность. И делает предмет моего исследования изначально противоречивым.

Так сложилось, что понятие «психология» двойственно. Читатель видит в нем название инструмента, которым познают душу. Говоря иначе, инструмента, которым ученые познают человека, а значит, и мне можно познать себя. Так воспринимает название книги простой читатель. Не психолог.

Но любой ученый, то есть член Научного сообщества психологов, а им являются все люди с психологическим образованием, воспринимает слово «психология» в названии книги как имя науки. А это значит, и как имя Научного сообщества со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Конечно, никто из психологов не делает прямого отождествления: наука-психология — это только Сообщество психологов. Но все они отчетливо осознают, что Наука психология — это и психология, и Сообщество со всей его демократией и собственностью или материальной базой, вплоть до академий.

Здания, люди, средства, оборудование, издания, встречи, обсуждения, защиты, зависть, подсиживания, заграничные поездки, взяточничество, протаскивание своих, открытия и прозрения, мечты о лауреатстве, особенно нобелевском, — это все тоже Наука.

Иными словами, когда мы говорим о психологии в названии книги, мы говорим самым неопределенным образом. И тогда одни могут понять, что речь идет о той психологии, что есть Сообщество ученых, другие — о психологии, которую имеют люди, то есть о бытовой, личной психологии. Ведь у каждого человека есть «психология». Другие могут понять, что речь идет о написанной психологии, то есть о том, что уже удалось изучить и записать в виде учения. Это то, что содержится в книгах. А можно понять и так, что речь пойдет и о психологии психолога, то есть о психологии того, кто изучает психологию. То есть о самопознании психологом собственной психологии.

Кстати, читая психологические исследования маститых мастеров от психологии и их начинающих учеников, вы когда-нибудь задумывались, что у них тоже есть «психология»? Иначе говоря, они тоже не только хранилища и вещалища абсолютных истин, а живые и не такие уж безупречные люди, вполне способные ошибаться.

И еще раз кстати. А задумываются ли когда-нибудь об этом сами психологи? Думают ли они, что их «психология» видна сквозь написанное ими? И она или мешает их читать и отталкивает, или обманывает и завлекает на покровительственную окраску наивные жертвы. Мой немалый опыт общения с психологами показывает, что они стараются об этом не думать, не замечать, и что не всё чисто с их творениями. Им, очевидно, выгодно иметь возможность стоять над остальными людьми и учить их жизни.

Следующий вопрос, который возникает, как только ты первый раз замечаешь, что книги психологов вовсе не такая уж однозначная наука и полны личной «психологией», — это вопрос о том, что это за психология и имеет ли она что-то общее у всех психологов?

После этого вопроса ты уже не можешь читать психологические работы иначе, как приглядываясь к тому, что скрывается за текстами и рассуждениями. И очень быстро ты начинаешь замечать рассыпанные по книге следы личной психологии авторов. Да и как от нее спрятаться бедному ученому, который, к тому же, никогда по-настоящему не задумывался ни о собственной психологии, ни о собственной личности! Да и вообще к самопознанию относится с презрением.

И при этом ты видишь три составные части, присутствующие в любом психологе. Вот он исследует и ищет истину. Вот тут появилось что-то очень личное. Что называется, ну не удержался и, к примеру, вставил шпильку обидчику. А вот здесь нечто, повторяющееся у всех ученых. А значит, уже не просто личное личное, а общественное личное. Научная парадигма, к примеру.

И такого повторяющегося очень много. Например, напряженное стремление убрать из научного текста все личное и писать «объективно». Ох уж эта странная мода! Как быть объективным, если ты совсем не понимаешь, что это такое, но очень хочешь не отличаться от собратьев по племени. И вот рождаются простенькие приемчики. Совершенно бессмысленные, даже потешные, но вполне достаточные по научным понятиям.

Например, языковые игры. В старой России половые, то есть официанты, любили добавлять к своим словам довесочек «-с». Вроде: Чего изволите-с? Слушаю-с. За это им давали больше чаевых, потому что все ощущали, что этим половой выказывает тебе дополнительное уважение. И в этом была доля истины, потому что исторически это «-с» произошло от слова «сударь», которое сократили до первой буквы и сделали знаком отличия половых. Это была их родовая мета, по ней все половые узнавали своих.

В науке такой родовой метой является словечко «мы», которым ученые заменяют «я», чтобы выглядеть объективными. В науке как-то даже стыдно говорить лично от себя. Но зато ты можешь даже не иметь представления о том, что такое «объективность», — ставь только «мы» вместо «я», и тебя признают своим.

Как видите, эта «объективность» науки есть по своей сути лишь глубоко личное желание ученого соответствовать какому-то образцу, своего рода моде.

А зачем? — задаюсь я вопросом. Да мало кто из ученых может на это определенно ответить. Это как бы должно быть само собой понятно.

И это настораживает. Как только в умах отдельных людей появляется это «само-собой-разумение», — мы столкнулись с чем-то, что само разумеет, без человека. И разумеет то ли в головах психологов, то ли за их спинами, так, что они, не задумываясь, просто делают все, как надо. Кстати, кому надо?

В быту такое явление называют культурой. Человек определенной культуры, как говорится, с молоком матери впитывает правильные способы поведения, принятые в его обществе.

Но культура слово иностранное, а поэтому лишь замутняю-щее понимание. На русский слово «культура» можно было бы перевести словом «взращивание», потому что оно происходит от понятия "культивировать".

Другое слово, которое тоже подходит для перевода, — это «образование». Но в смысле придания или обретения определенного образа. Обучение в университете — это тоже обретение образа. Правда, слово это только выглядит полностью русским. В той части, где оно относится к высшему образованию, оно было искусственно создано по образцу немецких слов, обозначавших образование в восемнадцатом — начале девятнадцатого века. На Руси для обозначения того, что родители делают с ребенком, использовалось другое слово — воспитание, то есть питание до повзросления.

Приглядитесь, все эти слова — "с молоком матери", «воспитание», «образование» сходятся для человека науки к одному понятию, правда, заимствованному из латыни, — Альма Матер.

Кормящая мать ученых, та, что их питает, взращивает, культивирует и придает образ, — это Университет. Или, как непроизвольно хочется сказать, университетская культура.

Эта непроизвольность меня тоже настораживает. Точно кто-то прямо в моей голове делает усилие, чтобы подсунуть эту маску и скрыть ее хозяина. У меня прямо само собой отвечается: да не пугайтесь вы, это же всего лишь культура! Культура — это красиво, это безопасно, это вообще самое ценное, что есть у культурного человека. Да за нее не жаль и жизнь отдать, уж если на то пошло! Да, действительно, уж если и отдавать жизнь, так за самое святое. А для человека интеллигентного нет святее культуры!

Что-то мне нехорошо. Я точно знаю, что люди посвящают свою жизнь служению культуре, садятся в тюрьмы за культурные ценности, а иногда и отдают за нее свои жизни. А при этом я уже вижу, что за этой маской кто-то стоит! И он требует служения себе вплоть до жертвенности…

Вообще-то жертв, жертвоприношений всегда требовали Боги. Кстати, и служение — тоже их требование. Кто стоит за культурой?

Не буду уходить в мистику, нам хватит и психологии. Культура мертва без духа, а дух, который оживляет ее, — это человеческий дух. Точнее, духи множества людей, объединенных в сообщество.

Именно сообщество людей, именуемое Научной психологией, стоит за тем, что в работах психологов узнается как повторяющиеся личные черты. Сообщество навязывает и предписывает своим членам проявляться, то есть проявлять себя для других, строго определенным образом. А именно таким, чтобы все чужие сразу узнавали: эта боевая раскраска мне знакома! Здесь были из племени психологов…

Мы, конечно, цивилизованные люди (знать бы еще, что это такое!), но наши боги, то есть сообщества, тела которых мы составляем своей плотью, по-прежнему живут в первобытном мире. Они грубы, жестоки и прожорливы. Они ведут себя, как герои первобытных мифов, трикстеры, к которым вовсе не относятся требования морали, правящей отдельными людьми. И самое важное, — у этих сверхличностей есть своя вполне определенная психология, которая неукоснительно принимается всеми членами сообщества как обязательные нормы поведения. В этом психологи ничуть не свободнее, чем физики, бандиты, политические партии или стаи рыб и птиц, которые дружно выполняют сложнейшие развороты точно в единой воле.

Пишу, а сам думаю: если сейчас хозяин обидится, то все психологи дружно встанут в оппозицию и скажут: он про нас плохо сказал! А любопытно, найдутся ли среди психологов те, кто задумается: а есть ли лично во мне проявления моего сообщества? А если есть, как к этому относиться и что с этим делать?

Ну, не могут не найтись и такие! Я ведь тоже психолог, но задумался. И сразу началось чистой воды психологическое исследование моего собственного общественного мышления, которое должно бы быть основой всей социальной психологии. Которая, кстати, — со всем нашим удовольствием! — изучает любую общественную психологию, кроме своей собственной!

Надо честно признать, пока все психологические исследования "социальных организмов" ни к чему не повели! Еще точнее, они не повели к изменению самих психологов. Но зато они увеличили, сделали значимее и жирнее тело Науки. И вывод таков: служение продолжается, Бог превыше всего, а человек есть пушечное, — нет! божественное мясо, — и рассматривается только в массах и как объект для изучения или оболванивания.

Опять перебарщиваю? Возможно. Просто я очень много об этом говорил и никогда не замечал, что братья-психологи это слышат. Не слышать то, что не укладывается в основную парадигму Науки, — тоже родовая черта членов Научного сообщества. А зачем нам это слышать? Все, что нам нужно, уже сказано основоположниками, и все направления для поиска уже определены! Наше племя специализируется на скотоводстве, по вопросам подсечного земледелия обратитесь на кафедру земледелия, по вопросам воздухоплавания обратитесь с вашими рудиментарными крыльями на кафедру аэронавтики!..

Академические университетские психологи тоже, конечно, разные люди. Но их ядро составляют омертвевшие служители культа, чья задача — не пропускать к кормушке чужих. Они изоврались настолько, что выглядят машинами или ходячими оболочками от бывших людей. Там, в университетских коридорах, словно еще живет коммунизм, при котором можно было снять вопрос о нехватке пищевых продуктов простым, но авторитарным заявлением с высокой трибуны: в этом году положение в стране с пищевыми продуктами заметно улучшилось. Советские люди питаются хорошо!

Что-то очень похожее происходит на большинстве кафедр психологии в России. Если кто-то говорит: психологию надо менять, надо делать ее нужной современному производству! — ему показывают на горы книг, где говорится: психология должна стать практической наукой! Иначе говоря, не кричите, мы все знаем.

Если он продолжает настаивать: Это не то! Такие практические психологи, каких готовим мы, никому не нужны! Для психологов нет работы. На всех предприятиях они первые кандидаты на увольнение! — его подводят к факультетской доске объявлений и говорят: Вы ошибаетесь. Вы не знаете жизни. Мы нужны.

Посмотрите, доска переполнена заявками на психологов. Наши выпускники требуются, требуются, требуются…

И действительно, на доске приколоты пыльные заявки: Есть место психолога в детском саду. Работа два раза в неделю по одному часу. Есть место психолога в школе. Оплата 240 рублей в месяц.

240 рублей — это, самое большее, десятая часть того, что нужно, чтобы выжить. В провинции. Но университетский психолог точно не видит этого. Он видит только единицы заявок. И эта слепота тоже родовая черта членов любого сообщества: не видеть ничего, что не выгодно нашему Богу, и не слышать ничего, что может его обеспокоить.

Не ладно что-то в Датском королевстве. Что-то здесь протухло… Впрочем, мы не слышим, не видим и запахов не чуем!

Кстати, пытающиеся шуметь становятся нежелательными, и их убирают из университетов. Не мешай, спугнешь добычу!

А какую добычу? Да учащихся, конечно. Нельзя их отпугивать раньше времени. Сначала надо заманить. Пусть сбегут потом, тогда — сами не справились. Но если студенты начнут уходить сразу, то виноваты мы.

И вот во многих университетах на факультетах психологии весь первый семестр со студентами беседуют о том, что такое психология и зачем они пришли. И беседуют примерно так: Ну, ребятки, скажите, почему вы избрали психологию и чего вы хотите?

Студенты в большинстве своем простосердечно отвечают: Я хочу познать себя, а потом помогать другим.

— М-да, — отвечает преподаватель, — Ну, вы пришли по адресу. Все это будет, обязательно будет. Чуть позже…

Попозже, однако, не наступает. Психология, ни как Сообщество, ни как наука, самопознанием не занимается. Как говорится, фирма веников не вяжет, по поводу познать себя обратитесь на кафедру самопознания.

Начиная со второго курса, студенты начинают бежать с факультета психологии. К пятому потери составляют порой до трети личного состава. Многие, у кого ослаблено чувство самосбережения, сходят с ума. На кафедрах это объясняют убийственно: Психология — такая наука, которая изначально привлекает к себе много людей с неустойчивой психикой.

Я думаю, что это верно. Но почему психология не укрепляет эту психику, а наоборот, доводит ее до срыва? Думается мне, из-за того, что она, пообещав приходящим одно, вкладывает в их головы совсем иное.

Причем, это иное вовсе не пустяк — это мировоззрение сообщества. Именно то, что и штампует членов стаи, прайда, племени под один вид. Геном психолога.

Вкладывает, воспользовавшись открытостью психики доверчивого студента, готового принять все из рук добрых дяденек и тетенек. Происходит не просто подмена. Ведь студентам не просто дают что-то иное вместо ожидаемого. Предыдущее состояние подавляется этим «геномом». Можно сказать, что личность, какой она пришла на психфак, стирается и на освободившемся месте наращивается новая по имени "Профессиональный психолог". Или свой. Невинный пример генной инженерии.

Конечно, психология не изобретала этого приема. Она его приняла готовым из первобытной культуры. И использовала она его не по злому умыслу, а потому что иначе нельзя выжить как сообществу. Это не просто можно понять и оправдать, это закон общественной биологии, так сказать. Иначе говоря, это настолько сущностно для "социальных организмов", что это не обойти, если мы хотим жить в спокойном и здоровом обществе. Так или иначе это должно делаться.

Но почему же тайно? Почему исподволь и против воли самих вновь обращенных? И зачем ложь? Ладно, я вижу, это риторические вопросы. Так само складывается, и как общественное явление это не победишь. И самое главное, что те, кто это проделывает в университетах, меня не услышат. У них уже отключена эта способность. А те, кто услышат, и так не врут, не зомбируют, не служат и не добавляют «с» в конце слова «мы». Я ведь понимаю, что все зависит от человека, и все люди разные, в том числе психологи… Все я понимаю! Вот потому и считаю, что слово «психология» надо бы из названия книги о самопознании убрать.

Но я все еще не решил для себя, возможно ли вообще существование Психологии самопознания. Посмотрите: ребята идут на психфаки, твердо зная, что если где возможно самопознание, так это именно здесь. Значит, такая дисциплина нужна, и кафедра самопознания должна быть в числе основных кафедр психологических факультетов.

А что есть? За годы поисков мне попались всего несколько психологических книг, в названиях которых присутствовало понятие самопознания. Я не буду их даже называть. Самопознанием они не занимались. А если и занимались, то на манер американских патентованных сборников с тестами:

"Познакомьтесь с собой.

Психологические тесты с подробными комментариями".

"Тест для мужчин: знаете ли вы женщин? Ревнивы ли вы? Каков ваш потенциал лидера?

Тест для женщин: знаете ли вы мужчин? Хорошая ли вы жена? Кто вы своему ребенку: мать или друг?"

С припиской: "Психологический бестселлер" (М.: ЭКСМО-Пресс, 2000).

Вполне можно почитать на ночь вместо астрологического прогноза.

Меня довольно долгое время поражало это отсутствие психологических работ о самопознании. Ведь есть же явный запрос. Сами когда-то в самом начале приходили в психологию с тем же желанием. Так почему не пишут, и какова должна быть сила обработки мозгов сообществом, чтобы все психологи поголовно забывали о собственной цели?! Пишут моря книг, множат горы макулатуры, и о категориальном я, и о Я-образе и Я-концепции. А уж о самосознании сколько деревьев рыдает! Бумаги в стране не хватает. Но ничего о самопознании!

Почему нет мостика, подсказки, помощника, который связал бы для пришедшего в Психологию новичка его надежды с современной наукой? Почему совсем нет какой-то психологической теории, которая бы сказала: "А те, кто хочет познать себя, пройдите в аудиторию номер…"? Почему в университетах курс "Кто я?" не читается хотя бы факультативно?

Известный психолог И. С. Кон, утонченный созидатель психологии как точной науки, в работе "Загадка человеческого "Я"" отвечает на этот вопрос с определенностью, заслуживающей уважения:

"Вопрос "Кто я?" интроспективен, субъективен, обращен внутрь личности: это не столько познание, сколько самовыражение, автокоммуникация, путь от себя к другому; он не отливается в четкие понятийные и вообще языковые формы и апеллирует не столько к разуму, сколько к непосредственному переживанию, интуитивному опыту. <…>

Наука, ориентированная на получение объективного знания, содержательно отвечает лишь на первый вопрос (что такое "самость"?) предоставляя второй ("Кто я?") индивидуальному усмотрению" (Кон. Загадка человеческого Я, с. 371–372).

Вот и ответ, почему пришедшие на психфаки ради самопознания студенты ничего не пишут о нем, став учеными. Это ловушка, логическая игра в если… то… И эта игра решается только на уровне методологии науки. Если задача психологии изучать человека, то себя изучай сам! «Себя» не есть «человек» в строго формальном смысле. Если предмет психологии "психические процессы", то изучай психические процессы.

Почему же нельзя начать научно изучать самопознание? А потому, что в таком случае будет изменен предмет рассуждения. Условно говоря, кирпичик, из которого ты кладешь кладку. И это будет уже совсем другое здание, совсем другая наука. Здесь, в методологических глубинах, нет просто слов. Все они здесь — знаки, символы, числа. И как бы ты ни убеждал себя, что 999 это почти 1000, но разница в значении всего в одну тысячную означает, что ты говоришь не о том. Свежесть бывает только одна — первая, она же и последняя. Как у рыбы, так и у науки. И если мы говорим о психологии не в бытовом смысле, а как о строгой науке, первое, что мы должны сделать, это точно определить исходные понятия и предмет.

Самопознание не может быть частью "объективного знания". Это не запрещается наукой, но "предоставляется индивидуальному изучению".

Получается, что название этой книги имело право содержать в себе слово «психология» только потому, что в ней содержится материал для методологического размежевания психологии с наукой самопознания. К тому же, благодаря этому названию стало возможным поставить вопрос о необходимости и возможности прочтения курсов самопознания в рамках университетского психологического образования. Но использование этого названия дальше повело бы к подмене цели того исследования, которое хочу осуществить лично я.

Поэтому я оставляю слово «психология» в заглавии этой первой книги. Но все последующие исследования собственно самопознания будут мною издаваться под шапкой "Школа самопознания".

Вот теперь, размежевавшись с тем, что очевидно не ведет к самопознанию, можно перейти к освобождению от более утонченных соблазнов. Например, от соблазна воспользоваться для самопознания той частью психологии, которая говорила о познании Я как о своем истинном корне. Я имею в виду Субъективную психологию.

По сути, это будет экскурс в историю психологии как Науки и науки. Возможно, Субъективная психология была самой красивой ее страницей.

Но сначала небольшое отступление, в котором я хочу поставить дополнительную исследовательскую задачу самому себе. А значит, задачу, которую заставляет меня решать мое самопознание.

Глава 5. Очарование Психологии и разочарованные психологи

Как я и сказал, я уже готов рассказать о Субъективной психологии и о науке самопознания, скрывавшейся внутри нее. Но мне мало просто написать исторический очерк науки. Я хочу совместить его с исследованием самого себя. И постараюсь использовать материал истории для разговора о том, что занимает нас с вами и сегодня и будет еще долго жить в наших потомках. Это вопрос о том, что нас влечет в психологию, в науку и вообще влечет и заставляет действовать в этой жизни.

Огромный вопрос, неподъемный. Поэтому я сузил его до одного частного проявления этого психологического явления: что нас влечет в психологию? Думаю, я могу ответить на него безошибочно: мечта!

Какая? Это уже гораздо более сложный вопрос. Да и вообще, далее ответы кончаются, а видятся все вопросы и вопросы: что такое мечта? Что заставляет нас мечтать? И что заставляет нас мечтать стать чем-то, например, психологом? Как соотносится мечта с целью? И вообще, что такое Мечта как движитель человечества, если на нее взглянуть психологически? А еще меня занимает вопрос: за что она там, в моем сознании, цепляется, чтобы заставить действовать? Почему вообще Мечта может мною править?

На некоторые из них, как кажется, ответить относительно просто. Например, что такое мечта и что такое цель. По крайней мере, пока речь идет об объяснении слов.

По сути, мечта и цель означают одно и тоже, хотя мы подозреваем, что это разные вещи.

На самом деле, такое русское слово «цель» заимствовано из германского языка и, как считается, довольно поздно. Возможно, в петровские времена. Хотя, гораздо вероятнее мнение Этимологического словаря Черныха, что это "одно из ранних славянских заимствований" (Черных, с. 365). Уж очень оно привычно и естественно для нас. Тем не менее, "в словарях русского языка слово цель отмечено с 1731 года" (Там же).

Иными словами, определенно было время, когда слова «цель» в русском языке не было, но трудно представить себе, что не было и понятия, которое оно именует. Как объясняет словарь: "цель — место в которое метят и стремятся попасть". Следовательно, ближайшим соответствием цели является мета, метка.

Это если мы говорим о внешней цели.

Но цель может быть и психологическим понятием, определяющим действия и поведение человека. Нам всегда очень важно знать цель, которая ведет человека, заставляет его действовать. И мы можем спросить его: куда наметился? Или: что наметил?

Но это реже. Человеку гораздо больше подходят слова: охота и желание. Что ты хочешь? — как раз и определяет цель человеческих действий. И охота, желание, особенно страстное, гораздо ближе к понятию «мечты», чем мета. По крайней мере, так кажется. Но так ли это?

Словари в один голос показывают, что очень близкие по звучанию слова — мечтать, мечтаю, метить, мечу, и метать, меч, — не имеют никакого этимологического родства. Это если подходить научно. Но народ научно подходить не умел и очень часто видел связи между словами там, где их в действительности и не было. Это называется "народная этимология", то есть установление родства между словами по внешним признакам.

Наука не принимает народную этимологию, когда дело касается истории слов. Но вот в отношении будущего все не так однозначно. Как бы мы там ни хотели, но творцом языка является именно народ. И сколько бы мы ни упирались, доказывая, что нет слова «кушать», народ решил иначе, и это слово теперь есть. А когда-то из-за него бушевали споры. Точно так же ученые могут долго доказывать, что кофе — мужского рода, но кончится эта борьба, судя по всему, тем, что кофе будет "оно".

Вот так и с мечтой, метой и метанием. Мне доводилось во время этнографических экспедиций слышать любопытные рассуждения деревенских языковедов. Суть их сводилась примерно к следующему.

Метиться, то есть выцеливать что-то приходится при метании. А что мечут? Мечут стрелы, копья, камни. Но и бисер, а также и карты и, самое главное, — жребий.

А когда мечут карты или жребий, то гадают о судьбе, мечтают о ней и метят ее жребием. Гадают всегда с определенной целью — избежать плохого и поспособствовать хорошему. Иначе говоря, меча жребий или карты, мечтают улучшить свои возможности попасть в хорошее. В этом смысле мечта определенно есть цель или мета, к которой стремятся или устремляют себя, как стрелу.

И как бы ни ненаучно было объединение всех этих понятий — метать, метить и мечтать, — по смыслу они объединяются идеально, когда речь заходит о цели человеческой жизни.

И все-таки мета как цель — явно отличается от мечты. Мета — это лишь значок, обозначающий место. А что такое мечта?

Даль дает такое определение:

"Мечтать — что, или о чем, — играть воображением, предаваться игре мыслей, воображать, думать, представлять себе то, чего нет в настоящем; задумываться приятно, думать о несбыточном. <…>

Мечта вообще всякая картина воображения и игра мысли; пустая, несбыточная выдумка; призрак, видение, мара".

И очень важный пример:

"Так вмечтался в эту мысль, что не может с нею расстаться. Домечтаюсь ли до были".

Но мы пока просто объясняем слова. Психологически все эти понятия гораздо сложнее. Намекну. Обратите внимание на связь мечты и воображения. Мечта — это картина воображения или Образ. Даль как-то очень резко подчеркивает несбыточность мечты. Но именно это понятие «несбыточности» показывает на желательность. Если бы это было не так, то речь шла бы о несоответствии действительности, ложности этих воображаемых картин. Но мечтателя отучают мечтать, показывая ему, что мечты приятны, но несбыточны.

Мечты, мечты, где ваша сладость?

Для нас с вами это означает, что если мы начинаем рассматривать мечту как цель человеческой жизни, то сразу должны понять, что работает такая цель совсем не как мета. Хотя, пожалуй, мы можем найти и сходство.

Мета и мечта очень похожи, пока мечта очень отдалена. Тогда она тоже выглядит лишь значком. К примеру, знаком или метой мечты о высшем образовании может быть Знак высшего учебного заведения, который получают выпускники вузов.

Но если мы приглядимся к мечте вблизи, то она оказывается огромным живым образом, воображаемой картиной. Причем — это и картина какого-то мира, в котором хотел бы жить мечтатель, и образ жизни, который он хотел бы вести.

Соответственно, такой образ нужно воплотить, и сделать это можно лишь огромным трудом и преодолев сопротивление окружающего мира. Этот образ сам каким-то образом заставляет нас действовать и воплощать себя. Каким? Еще один вопрос пока без ответа.

Большинство людей, как кажется, предпочитают ничего не менять в своей жизни и остаются мечтателями.

Чаще всего скрытыми. И лишь отдельные титаны затевают борьбу за воплощение своей мечты и либо добиваются победы, либо гибнут в неравной схватке с действительностью. Но победителями восхищаются и делают образцами для подражания. Чаще всего такие титаны-воплотители мечты встречаются среди ученых, художников, вождей и полководцев.

На самом деле все люди живут мечтами и воплощают их каждым своим шагом и движением пальца. Только мечты у них оказываются мелкими, хотя и съедают всю жизнь. Кто-то строит садовый домик, кто-то осваивает гитару или компьютер, кто-то вьет гнездышко, обустраивает свое жилище, таща туда в клювике все лучшее, что смог добыть. Молодежь мечтает сбежать от родителей, родители мечтают воплотить все, что не смогли сами, в детях. Даже бомж, бездомный беспризорник, мечтает о теплом канализационном люке прямо возле богатой помойки…

Мечтают и ученые. И мечтают точно так же, создавая картины желанных миров, называемых Образами мира, и воплощая их в жизнь. И один их таких Образов мира лежит и в основе психологии, заставляя воплощать себя. Как это обычно называют — делать Науку. Хотя в психологии как раз, скорее всего, действуют несколько образов, судя по тому, сколько в ней течений.

Но это научные образы психологии, соответствующие школам. А ведь есть и общая для всех психологов основа. Она сейчас считается утерянной, но не потому, что ее действительно нет, а потому, что психологи разных направлений делят мир и не хотят между собой договариваться.

Мне кажется, что все, кто сегодня зовет себя психологом, а также все, кто хотели стать психологами, но не смогли, пошли когда-то в психологию вовсе не за той наукой, о которой мечтали. Всех их сюда привела какая-то очень сходная мечта, которая лежит в основе всех психологии прямо за словом «психология». Она не сбылась, и большая часть приходивших разочаровались.

Собственно говоря, я сам отношусь к числу разочарованных своей наукой. Точнее, относился, потому что однажды мне пришла мысль: если мне хочется заниматься психологией, но не хочется больше читать то, что пишут о психологии в научных книгах, то почему мне не пойти в психологии своим путем?

А действительно, что мешает разочарованным психологам бросить нелюбимое дело и пойти своим путем? Попробую поразмышлять.

В русском языке есть понятия, которые могут иметь несколько способов выражения, но при этом сохраняют одно и тоже значение. Например, истовый- неистовый. Отрицательное выражение нисколько не отличается от положительного. Истовый художник — неистовый художник. Можно сказать, это одно и тоже. Это понятие проистекает из каких-то глубин нашего сознания, где, на мой взгляд, все едино и где хранится магия. И оно, безусловно, имеет к магии отношение.

Очень сходно и выражение «разочарованный». Очарован-разочарован… Во многом оно продолжает сохранять значение очарованности несмотря на отрицание. Разочарованный, как слышит мое ухо, — это расколдованный, то есть освобожденный, но не от чар, а всего лишь от их действия. Потерявший некое состояние сознания, в котором ощущал себя в чуде или сказке, но остающийся в ожидании его, в надежде, что что-то это чудо еще принесет ему. Иначе говоря, разочарованный больше не пребывает в том состоянии или в том мире, куда перенесли его чары. Но сами чары, как некая зависимость, вовсе не пропали в нем. Об этом свидетельствует присутствующий смысловой оттенок некой обиды, как будто недополучил то, что обещали. Раз обижаешься, значит, что-то хранишь, не хочешь отпустить из себя до конца.

Разочарованный психолог — это психолог, обиженный на ту науку, которая заманила его в сказку, а потом подменила ему мир, в который он шел, летел когда-то, как мотылек на пламя свечи, но это психолог, который все еще надеется и не может поверить, что жизнь прошла зря. Это значит, что для бытового ума, в котором мы приходим в Психологию, это слово — психология — обладает чудесной притягательностью, тем самым очарованием, которое настолько действенно, что заставляет нас охотиться за собой, меняя жизнь и избирая вполне определенные пути. И даже если посреди жизни или позже ты обнаруживаешь себя опустошенным и обманутым, ты все равно продолжаешь бежать по той колее, в которую тебя вставили в самом начале. Ты бежишь и делаешь науку, все надеясь, что рубеж, за которым ждет тебя чудо, все-таки будет… Психологи наивные, но преданные мечтатели. Даже полная несостоятельность их науки не в состоянии разрушить для них очарования самого слова Психология.

Если я и не могу понять, что за мечта ведет людей в психологию, я определенно вижу, что Мечта способна очаровывать. Любая Мечта, если определить ее действенность на народном языке, обладает волшебной силой очаровывать человека. Но что такое чары? И что такое есть в человеке, что способно очаровываться? Без ответа…

Тогда, может быть, мы можем дать определение волшебному содержанию слова «психология» и той тяге, которая нами движет?

Это тоже непросто. Почему? Да хотя бы потому, что никто до сих пор этого не сделал. Одни бросили психологию и считают, что раз они не стали психологами, то и не имеют права на подобные исследования.

Это дело психологов, а не тех, кто предал психологию. Другие же стали психологами и теперь лихорадочно делают Науку, занимают места в сообществе ученых и стараются этой работой заглушить болезненную память о том, что предали себя и позволили Науке подменить им цели и мечты. Этим, как вы понимаете, не до того.

Как происходит эта подмена? А так. Сначала ты приходишь за Психологией! И тут тебе говорят: с этим придется подождать, а пока давай изучай то, что является Наукой. Ты наступаешь себе на горло и принимаешь решение: взрослые дяди и тети наверняка знают, что надо делать для того, чтобы стать психологом. Хорошо, я вооружусь этими знаниями, раз без них в Психологию не пропускают. Мечта подождет.

И ты душишь и душишь себя ради необходимости прорваться сквозь эти "линии Маннергейма" Психологического сообщества: сдаешь зачеты, экзамены, пишешь работы, взламываешь ворота, пробиваешь бреши в стенах… А потом вдруг обнаруживаешь себя уже внутри крепости Психологии защищающим ее. И вот первая защита — кандидатская, которую надо сделать как полагается и про которую ты думаешь: это обязательно надо сделать, чтобы получить право работать в психологии. И вот вторая защита, про которую ты знаешь, что после нее ты сможешь говорить все, что хочешь! А что хочет доктор психологических наук? И вообще, хочет ли он хоть что-то, кроме того, чем его заполнили и к чему приучили? Студенту, наверное, трудно поверить, что именно доктор наук и является самым несвободным из всех, кто пришел в науку… Вчера мне свободу дали, что я с ней делать буду?..

Однажды бывает слишком поздно. Зачем тебе свобода слова, если умерла твоя муза?! Советские диссидентствующие писатели были вождями дум, пока им не давали говорить. Тогда любой их выкрик был заряжен страстным требованием свободы слова. Но вот пришла новая пора. История сказала: говорите! Вы свободны! И тишина… Потому что ничего, кроме мечты о "свободе слова!", не осталось в их душах…

Это увидели все, и это было болью для думающей России. А вот как продают свои души ученые, почему-то почти никто не видит, а если и видят, то лишь на отдельных, близких людях. А ученые продаются каждый день, теряя и теряя то, о чем мечтали.

Я не хочу затевать исследование психологии Научного сообщества. Это его собственное дело, если оно заинтересовано в самопознании. Мне важнее сама Мечта о психологии, которая живет в душе любого читающего эту книгу. Именно мечта и заставляет нас в юности читать книги по психологии. Мечта эта и кусочек души, который ее хранит, никогда не исчезают. Они просто уходят далеко в сторону от непосредственных жизненных интересов. Или не уходят. Но это реже.

Так можно ли дать определение этой Мечте? По крайней мере, можно попробовать. И я подошел бы к этому в ключе культурно-исторической психологии. Иначе говоря, дав описание явлению не так, как это делает академическая объективная психология, а прямо так, как видит его наш бытовой ум.

Собственно говоря, именно это я и делал, когда говорил о движущем нами очаровании, живущем в наших душах. И хоть это и не научные термины, зато подобные бытовые выражения позволяют предельно точно описать то, что думает сам человек, представитель определенной культуры и определенной эпохи, о том или ином явлении. В частности, что думает современный русский или русскоязычный человек о таком явлении, как психология.

Для такого исследования мне вовсе не нужна оборудованная приборами лаборатория. Я вполне мог бы начать его, просто описывая свои собственные представления, потому что я современный русский человек, думающий о психологии. И я нисколько не сомневаюсь, что мой рассказ содержал бы некое ядро соответствия, которое в точности совпадет с представлениями о психологии большинства читающих.

Ну и, конечно, что-то в нем было бы только мое, а чего-то не хватало бы в этом портрете Психологии как культурно-исторического явления. Что произошло бы дальше? А дальше те, кто увидел бы совпадения и несовпадения с собственными представлениями, написали бы мне и сказали: вот в этой части все очень и очень точно. А вот это — лично твое, потому что у меня этого нет. Зато есть вот такие представления.

И тогда, получив достаточно представительные отклики, я дописал бы это ядро, убрав свои личные черты и добавив то всеобщее, что не учел, потому что не увидел из-за своей психологической слепоты. И так родилось бы полноценное КИ (культурно-историческое) психологическое исследование. Примерно такое:

Так что же я вижу как черты такого явления, как наше очарование психологией? Начну с вопроса: что, на мой взгляд, влечет людей в психологию? Если просто называть то, что приходит на ум, и тем самым как бы щепать лучинку за лучинкой от этого большого, тяжелого и неуютного чурбана, то первыми выскакивают всяческие предположения о том, что знание душевных механизмов дает власть над людьми, которую можно обрести, изучая душевное устройство. Власть над другими- это, по сути, возможность управлять ими. И это сила. Затем идет собственная независимость… Слава, почет, деньги… И многое, многое другое…

Мне даже скучно. И я не стану делать такие исследования.

Но среди всего этого или, точнее, под слоями всего этого я ощущаю что-то особенное, что-то очень большое, что делает людей одержимыми и неистовыми. Вот оно мне гораздо интереснее. И по всем признакам это и есть Мечта. У всех настоящих, больших ученых была Мечта, которая двигала ими в их поисках, заставляя совершать подвиги.

Что такое эта Мечта, как ее обретают и как освобождаются, если вообще освобождаются? В каком она отношении к Идеям, а значит, и к Образам вообще? И нельзя ли, убирая другие слои сознания, произвести археологию Души и вскрыть Мечту в чистом виде?

Я попробовал наметить вопросы для начального исследования понятия «Мечта» на примере Мечты о Науке психологии, которой были одержимы многие прекрасные люди, ставшие Субъективными психологами. Я знаю, что мне не решить этой задачи полноценно. Она еще слишком велика для меня. Но я хотя бы ставлю вопрос.

А он мне важен, потому что я сам принадлежу к той же категории психически больных людей. Я тоже одержим Мечтой и хочу понять, как она захватила мое сознание, почему она правит мной и заставляет посвящать себе всю жизнь. И почему заставляет верить, что быть человеком, одержимым Мечтой или Идеей, — это хорошо, это само по себе уже плата за все страдания, которые ты вынужден будешь испытывать?! Вопросы, вопросы…

Раздел II

ОЧЕРКИ СУБЪЕКТИВНОЙ ПСИХОЛОГИИ

Часть 1. ЗАПАДНАЯ ПСИХОЛОГИЯ

Глава 1. Мечта о Науке

Итак, моя задача — рассказать о Науке моей мечты, наиболее приблизившейся к самопознанию. Это была Субъективная психология самонаблюдения, она же называлась Интроспекцио-низмом.

Уже из одного названия можно понять, что в Субъективной психологии не было настоящего самопознания. Наука самопознания возможна лишь там, где, кроме самопознания, нет ничего другого, даже науки.

Субъективная психология единственная из всех видов психологии говорила о самопознании, но самопознанием не занималась.

Почему? Смею предположить, что то, что ей помешало, тоже было мечтой. Мечтой о Науке, или Научной мечтой, или, иными словами, Научной картиной мира. Чтобы понять Субъективную психологию с точки зрения психологической, необходимо изначально понять, что она — одна из наук. И значит, все, что свойственно Науке, присуще и Субъективной психологии, в том числе и мечта о Порыве.

Что такое мечта о Порыве? Это самая основа науки и искусства. Это то, что движет нами, увлекая за границы человеческого мира в Неведомое. Мечта о Порыве, по своей сути, наверное, есть мечта о прорыве в какой-то иной мир, куда стремится человечество. О прорыве силой, штурмом. Это очень молодая мечта, хотя она существует столько времени, сколько существует человек…

Противоположная ей мечта обычно называется Мифом о вечном возвращении. Но я предпочитаю называть ее Самопознанием, потому что самопознание есть возвращение себя и к себе, а значит, туда, откуда мы все вышли. Это мечта не для юности, а Для тех, кто научился сомневаться в собственных силах. Возможно, она приводит в то же самое место, куда устремлен и Порыв молодых, но в начале пути она выглядит полной противоположностью Порыва…

Субъективная психология мечтала и о Самопознании и о Порыве, но о Порыве сильнее. Можно сказать, что у нее, как и у всей Науки, были свои плюсы и минусы. И это плюсы и минусы движущей ее мечты. Но это лишь слова. Они ничего не дадут нам, кроме ощущения себя человеком, глядящим широко, пока мы не увидим, что потребность оценивать свои мечты прямо заложена в самое устройство этого явления. Более того, оценка необходима, чтобы направлять и перераспределять силу, необходимую для воплощения мечты. Попробую объяснить свою мысль.

Плюсы и минусы — это хорошие и плохие стороны. Но что такое хорошо, а что такое плохо? Иными словами, какие черты явления мы посчитаем хорошими, и наоборот? Если вдуматься, то это один из важнейших философских вопросов нашей жизни.

Пожалуй, нам пока не найти другого способа оценить хорошее или плохое, кроме как с точки зрения его полезности для достижения наших целей. Кстати, ученые, объясняя, почему они занимаются наукой, все время поминают пользу. Но тогда оце-ночность пропадает вовсе. То, что я только что считал хорошим, при внимательном рассмотрении вдруг становится всего лишь ведущим к моей цели. А «хорошесть» отодвигается туда, вдаль, вперед, где скрывается еще большая цель, ради которой я и начал действовать.

Но стоит мне точно так же разобрать и понять и эту большую цель, как в ней пропадает хорошее и плохое, а появляется лишь ведущее и не ведущее к цели, работающее и не работающее на ее достижение, полезное или не полезное, в конечном итоге. А «хорошее» отодвигается теперь, как оценка, к тому, что определяет все мои действия, к «Сверхцели», условно говоря.

В общем, если Бог или Мечта, которым мы служим, хороши, все наши действия будут либо вести к этому Богу, а значит будут хорошими, либо не вести к нему, и это делает их плохими.

Человеческие действия обретают качество «хорошести» лишь тогда, когда предписывающая их цель хороша. Или, иными словами, когда они ведут к хорошей цели, к Добру. Сами же по себе они лишь действия, и их можно оценивать лишь с точки зрения их соответствия заявленной цели. Соответствуют — значит, подходят.

В отношении Науки мы точно так же не можем говорить о хорошем или плохом, не зная ее цели. Это первое. Второе, это то, что мы должны при этом рассмотрении учитывать две цели.

Первая — это собственная цель Науки. Вторая — это то, что лично ты хочешь от нее получить, или то, для чего хочешь ее использовать.

Вопрос о личной пользе пока оставим в стороне, а вот что касается собственных целей Науки, то их у тоже две.

Первая — это заявленная цель науки как учения. К примеру, наука химия должна изучать химическую составляющую мира, химию. Наука психология — психе, душу.

Вторая цель — скрытая — это цель того сообщества людей, которое собралось вокруг этого учения. И оно в точности соответствует целям любого другого сообщества в Обществе: используя свою вотчину, выживать и извлекать выгоду из своих угодий. Это ничуть не изменилось со времен феодализма.

Естественно, что использование учения как угодий, обеспечивающих выживание сообщества, неизбежно — людям надо жить, но снижает качество учения, потому что заставляет извлекать из него выгоду, то есть, попросту говоря, заставляет торговать плодами своей земли, своих угодий. А значит, что-то придерживать, а что-то эксплуатировать до истощения. К тому же, вынуждает постоянно подстраиваться под спрос потребителей, к примеру, властей.

Все это лично для нас значит, что мы, как одни из покупателей, должны повнимательнее рассматривать то, что пытается продать нам Наука. И торговаться, условно говоря. Иначе, брать то, что нужно нам, и не брать то, что хотят всучить в нагрузку.

А что нам нужно от науки Субъективной психологии? Действительные знания о себе и о способах изучения себя. И вовсе неинтересно дополнительно к этому читать сотни страниц маловразумительных рассуждений о том, что такое естественнонаучный подход, к примеру. Это мы прочитаем в естественнонаучной психологии. Как и рассказы об успехах физиологии нервной деятельности, которые почему-то любили помещать в свои сочинения субъективные психологи.

Но, определившись с товарным подходом к Науке, неплохо понять и то, что хочешь ты сам. Ради чего ты вообще собрался брать хоть что-то из Науки.

Итак, если вспомнить, что привносит «хорошесть», то именно твоя цель и определит хорошее и плохое, плюсы и минусы того источника, из которого ты берешь. Если твоя цель хорошая, а то, что ты берешь из психологии, к ней ведет, значит, ты берешь из нее хорошее. Если же взятое тобой не работает, ты либо взял плохое, либо, заявив, что у тебя хорошая цель, ошибся в самооценке.

И вот тут мы выходим на важный разговор: как определить, на хорошую ли цель ты работаешь.

Соответственно, и на какую цель работает та или иная Наука.

Это так же просто, как понять, что есть добро и зло.

Народная культура понимала под добром то, что способствовало жизни, а под злом то, что ей мешало, убивая или причиняя боль и раны. И это очень похоже на истину, если только закрыть глаза на то, что когда один человек причинят боль другому, они оба правы.

Иначе говоря, мы очень легко можем определить, что такое добро, пока учитываем только себя, то есть упрощаем задачу, ограничивая ее условия одной собственной жизнью. Но стоит только нам попытаться решить уравнение со многими неизвестными, как мы теряем уверенность и предпочитаем перевалить ответственность на Бога или философов.

И знаете, что самое интересное в этом? Мы оказываемся настолько неспособны разумно выстроить «хорошие» взаимодействия с другими людьми, что вообще отказываемся от разума и полагаемся на некую высшую силу, даже если считаем себя атеистами, материалистами или истинными учеными.

Я, конечно, имею в виду тех, кто задумывался о том, чтобы его цели были хорошими. Кому до этого есть хоть какое-то дело. Так вот, происходит это так.

Сначала мы выбираем себе ту или иную «хорошую» цель. Например: я буду хорошим человеком или космонавтом. Ну, действительно, не выбирать же себе цели стать плохим человеком! Во-первых, глупо — забьют. Во-вторых, какая же это цель. Просто ничего не делай, живи, как хочется, думай только о себе — и ты плохой. Это тебе довольно быстро объяснят окружающие. Ведь это всегда право других людей — определять, что такое хорошо или плохо. Иными словами, это право общественного мнения.

Решив быть хорошим человеком, ты понимаешь, что не понимаешь, что это такое. И решаешь уточнить: я буду делать людям добро и не делать зла. Или: я всегда буду делать людям только то, что хотел бы, чтобы делали мне. Или уж совсем определенно: я буду переводить бабушек через улицы, кормить бродячих кошек и птиц, любить людей и не любить деньги.

В общем, способов много, но если только ты не сумасшедший, способный десятилетиями не вылезать из своего кокона, однажды ты вдруг замечаешь симптомы неблагополучия. Вот ты такой добренький, кошечек кормишь, а соседи почему-то тебя ненавидят: весь подъезд кошачьей мочой провонял из-за него! И самое интересное, ты, оказывается, тоже их ненавидишь там, в глубине, под слоем хорошести…

И так со всеми выбранными стратегиями добра.

Итогом этого поиска становится сначала отчаяние, а потом решение: дай-ка я просто и неопределенно заявлю себе: я иду к добру, моя цель — хорошая. И не буду ее определять. И тогда в каждом жизненном случае мне придется сличать свои действия с моими самыми общими представлениями о добре и в чем-то себя подправлять. Это, конечно, лишний труд. Но зато я никогда не ошибусь в главном.

И вот само понятие «хорошее» или «добро» и становится той высшей или мистической силой, которая правит жизнью даже хороших атеистов. Оно тем более мистично, что любые попытки понять его отодвигают ответ куда-то дальше и еще дальше… В подсознание или к Богу. И мы живем в неопределенности относительно того, что правит нашими жизнями, зато хорошими и добрыми людьми. И чем дальше ты отодвигаешь то, что оценивает для тебя добро и зло, тем масштабнее ты становишься в глазах людей. Мечты титанов — это такие большие и отдаленные цели, что ум человеческий их не охватывает и оценить не может. И единственное, что может в таком случае позволить человеку воплощать такую мечту в жизнь, да порой еще и жертвуя ради нее жизнями людей, это глубинно-мистическая уверенность, что все это делается ради хорошей цели.

Можешь ли ты хоть в чем-то быть уверенным, если не знаешь господина своего?

Как это ни печально, но вся Наука живет именно таким образом. Их мечты, как мечты титанов, нам не ясны, но оправданно хороши. Вы не найдете ни одного научного сообщества, которое бы считало своей целью зло. Если отдельные люди еще могут считать себя злыми, то сообщества — ни-ко-гда! Но если отдельные люди могут быть добрыми, то сообщества не могут и этого.

Сообщества живут за счет тех образов, которые собирают или вбирают в себя сознание людей. Им все равно, как они соберут этих людей — ложью или правдой. Главное — собрать. И они не говорят ни правды, ни лжи — сообщества говорят то, что нужно людям.

Истина доступна только человеку. Истина не как действительность, а как понятие и устремление. Сообщества, как и машины, могут стопроцентно точно описывать действительность, но это не будет истиной, как ее понимает человек.

Сообщества все время изобретают новые, все более действенные образы, способные увлечь людей.

Последние три сотни лет одно из самых изобретательных и дееспособных сообществ человечества трудится над образом, который зовется Научной картиной мира. И большая часть человечества живет этим образом настолько, что выражение "это ненаучно" — стало синонимом "это неистинно".

Вспомните начало нашего размышления. Любой торговец продает товар наивыгоднейшим для себя способом. Разделите товар и нагрузку к нему. Просто попробуйте расслоить ваше представление о Научной картине мира на две части. Пусть в первой остается, что это действительное описание устройства мира. Это не так, потому что Научная картина мира за 300 лет многократно устаревала и менялась и еще будет меняться. Но пусть будет так. Одна часть научной картины мира действительно соответствует действительности, пусть с небольшими неточностями, которые со временем будут устранены.

Но есть и второй слой: Научная картина мира, безусловно, образ, с помощью которого Научное сообщество управляет людьми. Ведь все мы действуем и перестраиваем окружающий мир строго в соответствии с Научной картиной. Значит, она не только описание, но и предписание, то есть инструмент управления, и в этом смысле власти охотно используют Науку для своих целей. А Наука оказывается второй властью.

Можно этого не видеть. Но я сейчас пишу для психологов, для тех, у кого нет задачи поддерживать или отстаивать какие-то партийные интересы. Я пишу для тех, кто хочет видеть истину. А истина такова: нашим миром правит Наука, и ей это лично очень нравится! И когда ее лишают власти, она обижается и злится.

Даже надувает академические губы, точно избалованный бутуз.

Кстати, если мало людей задумывалось о связи Науки с Властью, то еще меньше о связи ее с политикой и политическими партиями. Как-то так Науке удалось вложить в наши умы мнение, что она вне политики.

Как было проделано это чудо, я до сих пор не понимаю. Но вся современная партийная политика детище, в первую очередь, именно Науки.

Более того, весь новый мир после множества революций есть творение Науки. Начиная с Просвещения в XVIII веке именно Наука рвалась к власти и даже изобрела для этого понятие революции. Великая французская революция — детище просвещения, а значит, группы ученых, собравшихся вокруг «Энциклопедии» Дидро. Энциклопедистов. Все революционеры всех стран мира были учеными, а все, кто из них не был ученым, — или приписывали себе это, или были "революционной массой" — пушечным мясом революционеров. Если ты не ученый, то ты быдло, толпа!

Наука той поры была страшным и кровожадным чудовищем. К ней совершенно определенно относились слова: революция, как языческий идол, пожирает своих детей. Кровожадность Науки была кровожадностью ученых, рвавшихся к власти. На самом деле, если мы вспомним, этим кровожадным идолом был один из старших богов — титан Кронос, он же Сатурн, пожиравший собственных детей, пока его не оскопил и не сверг с престола Зевс. Наука, как Кронос или Революция, постоянно пожирает саму себя, своих лучших и выдающихся детей.

У меня нет сил и желания подробно рассказывать о битве за власть, которую вела в Новом мире Наука. Я ограничусь считанными примерами, а желающие могут по этим подсказкам разыскать все нужные свидетельства.

Одним из главных творцов французской революции был знаменитый ученый-естествоиспытатель Поль Гольбах, автор катехизиса материализма "Система природы". Как писали о нем благодарные потомки времен военного коммунизма в России:

"Гольбах <… > призывает революцию, повторяя вслед за Вольтером: "Молодое поколение будет очень счастливое, — оно увидит величественные события".

Самому Гольбаху не удалось дожить до прекрасных дней. Он умер в 1789 году, на пороге великой революции. Но для подготовки революции он сделал, быть может, больше, чем кто-либо другой" (Деборин, с. XXXV).

Чем же была эта "Система природы"? Если это была Наука, то почему она призывала свергать существующий порядок? А призыв этот был так определенен, что книгу сожгли, а автора боялся даже прокурор Франции!"

"Система природы" вышла в 1770 году, за границей, в Амстердаме, и немедленно же по получении в Париже была осуждена. Парижский парламент имел суждение о книге уже в заседании от 18 августа того же года и приговорил книгу, наряду с "Разоблаченным христианством " и другими произведениями автора, к сожжению. Государственный обвинитель произнес замечательную речь, которую Гольбах счел нужным сохранить для потомства, приобщив ее вместе со своей краткой «репликой» к последующим изданиям "Системы природы". Мы позволим себе привести здесь наиболее характерные места из речи прокурора.

Восстала, — сказал он, — новая секта свободных мыслителей. Голос их раздается от одного края света до другого. Одной рукой они стремятся низвергнуть трон, другой- сокрушить алтари. Самые одаренные люди являются вождями этого мятежа. Все эти мнимые философы нашего времени- открытые враги религии.

Выступать против них опасно. Но служитель государства обязан вступить в союз с духовенством против этой банды. Вопреки высоким ценам их книги читаются всеми. <…>

Эти люди не успокоятся до тех пор, — пророчески предсказывает прокурор, — пока законодательная власть не перейдет в руки толпы, пока они не разрушат необходимого неравенства сословий, не разделят королевскую власть и не подчинят ее капризам слепой толпы" (Там же, с. XXXIII–XXXIV).

На это Гольбах ответил репликами, которые до двадцатого века оставались символом веры всей Науки.

Первая:

"Я хотел бы, чтобы все тираны были удушены внутренностями священников и судей, слуг деспотизма" (Там же, с. XXXIV).

Эти пожелания Гольбаха сбылись в год его смерти. Кровь разлилась по Франции морями.

Вторая — самая суть "Системы природы":

"В силу той же лени духа и за недостатком опыта, медицина, физика, агрикультура, одним словом, все полезные науки двигаются вперед так незаметно, оставаясь так долго под ярмом авторитета. Те, кто занимаются этими науками, предпочитают идти начертанными заранее путями, чем пролагать себе новые дороги; они предпочитают бредни своего воображения и свои вздорные гипотезы требующим труда опытам, которые одни могли бы вырвать у природы ее тайны" (Гольбах, с. 14).

С того же года смерти Гольбаха дорвавшиеся до власти ученые вовсю начали вырывать тайны с помощью и опытов, и пыток. Сначала у своих врагов, потом друг у друга. А потом опять обратили свой безумный взор Сатурна на Природу. В мире они породнили Восток и Запад Хиросимой. В России это завершилось не с Гулагом или Беломорканалом, а с поворотом рек с Севера на Юг. Нам нечего ждать милостей от природы, — говорила советская сельхознаука. После того, что мы с ней сделали… — добавлял народ.

После того, как переполнявшая французскую Науку ненависть выплеснулась на саму же Францию, — французам вообще свойственно делать себе массовые кровопускания, вроде вырезания гугенотов, — они помогли всей остальной Европе немножко разрядиться, пустив кровь и у нее. И уснули на сотню лет.

Но дело революции не погасло. Пример Гольбаха, энциклопедистов и Науки, так легко захвативших Францию, не давал покоя людям. По Европе загулял призрак революции. Множество различных ученых развивало успех Науки. Особенно бурно расцветают новые «философии», обращенные к молодежи в трид-цатые-сороковые годы XIX века. Фридрих Шеллинг, Огюст Конт, Людвиг Фейербах, Карл Маркс и многие другие наперегонки хотят возглавить бунт детей против отцов. Выливается это в революцию 1848 года. А с помощью марксизма — в парижскую коммуну 1870 и русские революции 1905–1917 годов.

Неужели эти люди хотели лишь плохого: уничтожения, разрушения, крови?

Нет, все не так однозначно. Материалисты, объективисты и субъективисты — все они служили делу победы одного Образа, который угадывали за естественными и прочими Научными картинами мира. За всеми ними стоял один и тот же образ — грядущего Бога, который воплощался на земле в виде Науки.

Людвиг Фейербах уловил его отблеск и зарисовал его коротеньким штрихом в "Основоположениях философии будущего".

"§ 60. Одиночество, это- конечность и ограниченность, общественность есть свобода и бесконечность. Человек для с е б я- человек лишь в обычном смысле; человек вместе с человеком, единство я и ты, есть Бог" (Фейербах, с. 207).

Единство я и ты есть Бог?..

Стать Богом, пусть и растворившись как Я в каком-то сообществе, — вот истинная цель ученого, когда он забывает об истине. А часто и когда ищет ее…

Может показаться, что я излишне литературен, что применяю к Науке неподходящие к ней способы оценки.

Я приведу свидетельства, оправдывающие такой подход. Когда разразилась первая русская революция 1905–1906 годов, многие русские люди пытались разобраться в этом явлении. Особенно интересно для меня сейчас, как это делала партия Науки, партия профессуры — Кадеты, или Конституционные демократы.

В пятом номере их партийного издания "Полярной звезды" за 1905 год помещена статья Котляревского с многозначительным названием "Партия и наука". В ней Котляревский размышляет об истоках нашей русской партийности. Вслушайтесь в его слова, они многое объясняют в том, как Наука творила революции во Франции, Европе, России:

"Психологически в России был налицо целый ряд условий, которые взрастили… преувеличение партийного духа. Долгое время у нас не существовало практических партий, созданных для определенных целей;

вместо них господствовали известные направления мысли, ценившиеся не по их объективному достоинству, а по открывающимся из них перспективам.

Партии были не политические, а литературные в широком смысле слова, и их сочлены могли отрицательно относиться ко всякому компромиссу, ибо действительно в компромиссе нет никакой надобности, пока вся деятельность ограничивается устным и печатным словом, чисто теоретической защитой партийных учений, охраняющих их от всякого заражения чуждыми элементами.

Так создались два условия, быть может, в равной степени неблагоприятные для нашего духовного развития; наши партии получили привычку мыслить и брать вещи слишком теоретически; наша теоретическая мысль слишком легко принимала партийный характер. Первое постепенно изгладится в суровой школе политической борьбы, которая самого непримиримого догматика научит законному и неизбежному «оппортунизму»; второе, быть может, мы мало замечаем, но если достаточно вдумаемся, то увидим, какая здесь заключается угроза свободному развитию нации".

(Котляревский, с. 354)

Если мы достаточно вдумаемся, то действительно увидим, что мысли, жаждущей играть в политику, все равно на чем строить партию, хоть на естественнонаучной картине мира, хоть на физиологии. Это первое.

Второе — то, что, застоявшись в литературном трепе, ты однажды захочешь перейти от слов к делу. Вот так Россия родила терроризм и политические убийства. Рождала из интеллигентов — бесов, как называл их Достоевский.

Но это не все полезное, что мы можем извлечь из статьи Котляревского. Тут есть одно поразительное свидетельство эпохи, которое Котляревский, вероятно, и сам не разглядел в полной мере. Для него, как для человека Науки, борьба Русского государства с Наукой воспринимается только как мракобесие, отсталость России. Попробуйте посмотреть на это с точки зрения государства.

Вот оно жило, жило, и вдруг появляется некто и начинает гнать с насиженного места. И неважно для нас с вами сейчас, плохо было это государство или нет. Главное, что боролось оно с кем-то, кто пытался отобрать у него власть, кто бился за власть совершенно все равно под какими теоретическими знаменами.

А билась Наука.

"Старый порядок относился к Науке с недоверчивой недоброжелательностью, как бы инстинктивно сознавая, что не от нее он получит санкцию своим притязаниям. Глубоко укоренилась традиция мерить все проявления Научной мысли ее согласием с существующим строем; этот полицейский критерий был с цинической откровенностью положен в основу устава, регулирующего университетское преподавание; классическая система держалась в средней школе, пока верили в ее чудодейственную способность предохранять от неблагонадежности; разочаровавшись в этом, ее разрушили с быстротой, непривычной в русской государственной практике" (Там же, с. 355).

Думаю, что большинство русских ученых, так или иначе способствовавших разрушению государства, даже не подозревали, что Наука — это политическое образование, рвущееся к власти. И им, думается мне, искренне было непонятно, за что же может это плохое государство преследовать их — их, великих борцов за великую объективную научную истину! Точно так же и современным русским ученым непонятно, почему они стали не нужны в современном государстве. Порой мне кажется, что никто из русских ученых не видит связи между ненужностью науки в Новой России и падением коммунистической партии. Но партия, захватывая власть в царской России, расшатывала ее устои, подрубая основную опору прежней Власти — Церковь. А когда захватила правление, то вставила вместо прежней опоры новую — Науку. Именно тогда она объявила себя страной победившей науки.

Теперь же новая Власть, скидывая Компартию, естественно выкинула и ее опору, взамен которой снова привлекла Церковь. И выживает в России теперь только та Наука, которая смирилась с потерей Власти и стала опорой экономики. Старой же закваски ученые все еще надеются и верят, крича про объективную истину.

Государству же и дела не было до объективной истины. Этот зверь, машина по выжимке жизненных соков из людей, чуял опасность и бился за свою жизнь. И в этом скрыт ответ на вопрос: так чем же в действительности была Наука, которой Европейские государства так боялись еще с XVIII века.

Да, государства видели Науку диким кровожадным монстром, рвущимся к власти и не гнушающимся любыми средствами. Это один образ Науки. Скрытый.

Другой же, явный, она рисовала для своих членов, для той плоти, которая составляла ее тело, и рисовала их же руками. Вот один из портретов, сделанный русским философом Николаем Лосским. Какая потрясающая мечта о халяве, то есть о Прорыве в детский Рай, куда можно сбежать от взрослых и где ученые дети всего мира объединятся! Начинается она, если задуматься, как и должна мечта о Порыве, с отрицания Самопознания. Вглядитесь.

"Ученый в момент исследования истины и ученик в момент усвоения ее должны обладать редкою способностью обособлять свою познавательную деятельность от всех других функций своего духа и превращаться на время только в воспринимающий и умозаключающий разум. Чтобы овладеть истиною, необходимо забыть о своем «я» и, отдавшись созерцанию объективно необходимой связи самих вещей, передать действительность так, как она сама свидетельствует о себе, а не так, как этого хочется нам или нашим близким, или людям, от которых мы зависим.

Не узость и черствость, а, наоборот, чрезвычайная сложность интересов и чуткость натуры необходимы для того, чтобы человек умел покидать пределы своего Я и в чистом бескорыстном созерцании сливаться с жизнью минерала, растения, животного, человеческого общества или даже вселенной в ее целом. Такая натура всегда бывает пропитана высшими практическими интересами — социальными, этическими, эстетическими и религиозными.

Но горе ученому, если какая-нибудь определенная практическая цель, вытекающая из этих интересов, станет руководить его исследованием: тогда он рискует выбрать из возможных представляющихся ему учений не то, в котором выражается содержание самой действительности, а то, которое кажется желательным с точки зрения намеченной практической цели" (Лосский, с. 408).

Далее Лосский в своем полунаучном-полуполитическом рассуждении незаметно для себя совершает подмену: ценность истины он приписывает мнению ученого об истине. Как это становится для ученого одним и тем же, не знаю. Но становится определенно. Первый шаг — это приписывание истине каких-то особых прав. Соответственно, и владение истиной дает, по мнению ученого, особые права лично ему.

Второй шаг рассуждения — это доказательство того, что только Наука обладает истиной. И третий, следствие из предыдущих, — Наука обладает исключительными правами, человечество должно ей служить, а государство нужно, чтобы обеспечивать Науку средствами. Естественно, это все распространяется и на ученых.

Особенно обратите внимание на слова о том, как, созерцая нечто, ученый захватывается созерцаемым, которое заставляет его не просто проповедовать себя, но и подменяет его собственное я. К этому образу, который есть не что иное, как одержимость, я еще буду возвращаться.

В уме ученого природа познаваемой вещи как бы достигает самосознания и, завладев личностью ученого, заставляет его проповедовать о себе, становясь для него столь же непреложно наличною, как и его собственное я. Бороться против такой проповеди открытой истины — это все равно, что заставлять человека отрицать свое существование. <…>

Есть только одно средство стереть с лица земли научную теорию; это- показать, что она содержит в себе ложь.

Но ложь научной теории не может быть удостоверена клеймом какого-либо цензора — полицейского из министерства внутренних дел или даже из министерства народного просвещения. Она может быть вскрыта только другим, более глубоким научным исследованием" (Там же, с. 409).

Наука, а с ней и ученый мечтают и добиваются неподсудности никому, кроме самих себя. Ученый — жрец и собственник истины. К тому же одержимый ею, или чем он там одержим. Поскольку заранее оговорено, что обладание истиной — особое состояние, сходное с одержимостью и недоступное другим людям, то мы и не можем судить о том, говорит этот ученый истину, сошел с ума или обманывает. И если он хорошо обманывает, то и другие ученые долго не в состоянии этого определить. Первая часть мечты о научной халяве оказывается связанной с неподсудностью:

Так как ложь эта "может быть вскрыта только другим, более глубоким научным исследованием, и так как ясно, что немыслимо учредить департамент научных исследований для опровержения заблуждающихся ученых, то волею-неволею приходится предоставить контроль над деятельностью ученых только другим ученым, да и то не иначе как в форме свободного соревнования их в искании истины и проповеди ее.

Эта мысль давно уже усвоена во всех культурных странах; из нее давно уже сделан совершенно правильный вывод, что не только труд отдельных лиц, но и деятельность целых учреждений, посвященных научному исследованию и распространению научных знаний, именно деятельность университетов должна быть освобождена от руководства со стороны государства. <…>

В самом деле, даже и самый бессовестный администратор, привыкший в своем служении временным целям государства попирать истину, добро, красоту и религию, не будет настолько циничен, чтобы открыто отрицать, что ученый должен служить только истине и что положение его в университете должно определяться только научными заслугами и поведением, соответствующим достоинству корпорации ученых" (Там же, с. 409–410).

Какая демагогия! Философ точно ослеп и не видит, что корпорация ученых ничуть не лучше корпорации государственных чиновников. И что корпорациями ученых творилось не меньше подлостей и лжи, чем любыми другими корпорациями или сообществами. Уж нам ли в России этого не знать!

Ну и далее: а что есть истина?! Со времен Христа этот вопрос остается нерешенным для человечества, однако не для ученых. Думаю, что ученые просто считают, что истина — это то, что добывается в научных исследованиях. А значит, главное — не истина, а исследования! Проводи исследования и будешь неподсуден!

Кстати, а почему корпорация ученых так взъелась на государство? Да очень просто: для содержания себя и своего мира нужны средства. Деньги давай! В России сейчас государство дало свободу Науке, но перестало давать деньги — и Наука в обиде на государство. Плати, я тебе разрешаю, но не лезь в мою песочницу! Потому что я — "единая, вечная система знаний, которая называется просто наукою без всяких ограничивающих ее кругозор определений. Кто искренно хочет, чтобы университеты были прибежищем такой науки, тот должен требовать полной свободы университета и допускать связь между государством и университетом только в следующей форме: университет получает средства от государства, а государство взамен этого пользуется правом контроля над деятельностью университета, однако исключительно в форме надзора за выполнением университетского устава, нарушение которого может преследоваться судом" (с. 410).

Если выразиться попроще, то за свои деньги Государство имеет право дополнительно поработать на Науку, отслеживая, выполняют ли Университеты собственные уставы. Слава богу, здравый смысл не совсем оставляет Лосского, и он оговаривается:

"Само собою разумеется, предоставление такой полной свободы каждому университету в отдельности было бы опасным. Корпорация, состоящая всего из 50–60 человек и помещающаяся в каком-нибудь провинциальном городке, широко пользуясь правом самоопределения и, в особенности, правом самопополнения, легко может выродиться и сделаться воплощением не всемирных интересов науки, а какого-нибудь частного течения ее или, еще хуже, каких-нибудь личных целей членов корпорации" (с. 410).

Какая прозорливость! Если бы такого не бывало, с чего бы все искусство было переполнено образами маньяков-ученых, стремящихся овладеть миром. Кстати, лучшее средство от этого, очевидно, быть не провинциальной, а столичной корпорацией и служить исключительно "всемирным интересам науки". Заявление еще то! Как раз разворачивание мечты о всемирной халяве.

Служение всемирным интересам науки, как мечтают ученые, позволило бы объединить все научные заведения в отдельное государство ученых, что-то вроде страны Оз, где весь год каникулы. А все страны мира оплачивали бы этот рай.

"Такая организация университетов превратила бы их в обширную, богато расчлененную республику, подвергающуюся сложным жизненным влияниям и, благодаря живому обмену, застрахованную от вымирания. Она была бы воплощением научного духа всей страны" (с. 411).

А дальше — больше: международный интернационал ученых и пролетариев:

"Самостоятельная корпорация ученых могла бы быть полезною не только в национальной, но и в международной жизни. Наука отличается еще более интернациональным характером, чем мораль, религия и даже искусство. Поэтому свободные корпорации ученых различных государств не могут не испытывать сильнейшего притяжения друг к другу, которое при отсутствии препятствий со стороны государства в короткое время должно привести к возникновению всемирной федерации ученых. <… >

Быть может, к существующим связям между государствами достаточно прибавить еще только две силы, объединяющую мощь науки и единство интересов пролетариата, — чтобы перевести планы мировой федерации государств из области идей в сферу конкретной жизни" (с. 411–412).

Ничего, господин Лосский, недолго вам осталось ждать. Уже идет 1905 год. А скоро вы получите конкретный жизненный пинок и от пролетариата, и от новой правящей Науки. Пролетариат, или, как называл его в том же 1905 году Мережковский, Грядущий Хам, с философами, субъективными психологами, вообще учеными не церемонился.

Мы же с вами, приступая к изучению Субъективной психологии, вынуждены будем постоянно учитывать, что Наука — это сообщество, а значит, дикий и жадный Бог, рвущийся к власти над миром, но прикрывающийся чарующими словами об истине. И каждое сообщество, входящее в Науку, тоже огромное существо, сражающееся с другими собратьями за место у кормушки или за кусок добычи, который, чтобы выжить, надо отобрать если не у своих братьев-ученых, так у тех же Государства или Религии.

Оправдано ли видеть сообщества огромными живыми существами? Вполне. Впервые это предложил Гоббс в «Левиафане». Точно так же видел их сильно уважавшийся учеными и революционерами всех мастей творец позитивизма и лютый враг Субъективной психологии Огюст Конт, о котором нам еще придется поговорить. И в России это знали.

К примеру, Д. Столыпин в работе "Две философии. Единство науки" 1889 года, учреждая премию по философии при Московском психологическом обществе, пишет, излагая учение Конта: "Общество рассматривается как живой организм" (Столыпин, с. 8).

Организм же этот понимается Столыпиным вслед за Контом как то, что мы творим сами, то есть не как извечная данность, а как сообщество, которое мы можем создать: "…общество есть дело рук человеческих, в сущности, контракт (договор — А.Ш.), основанный на разуме" (Там же, с. 6).

Наука полностью подпадает под такое определение. Снаружи сообщества — огромные живые и первобытные по своему духу существа.

А внутри них несколько одержимых исследователей ищут истину. Но это им позволяют только в целях агитации и пропаганды. Это показательные выступления, чтобы оставаться монополистом определенного вида деятельности, определенного удела или угодий. В целом же Науке нет дела до истины, она занята своими делами и исследованиями. Гораздо более простыми и гораздо более важными. Наука — это песнь о Боге. И песнь эта — Мечта. Мечта же — это обман, игра образов.

То, что мы, люди со стороны, попадаемся на этот обман — не удивительно. За 300 лет можно научиться обманывать. Но вот когда видишь, что точно так же на приманки Науки попадаются и сами ученые, это впечатляет. А то, что они попадаются, вы увидите на примере психологов-субъективистов, которые все мечутся между тем, познавать ли себя или же делать науку.

Но прежде вопрос: почему же мы так однозначно уверены, что мечта — это хорошо, что мечту надо иметь и чем больше, тем лучше? Ведь мечта — это один из способов не жить настоящим…

Повторю: каким-то странным образом ответ на этот вопрос заключается для меня в уверенности, что на самом деле для человека существуют только две Мечты: Мечта о Порыве и Мечта о Возвращении. И больше человеку недоступно. Все, что бы мы ни делали, укладывается в одну из них. И мечты о Силе, и о Творчестве, и о Науке или Власти — все это воплощения Мечты о Порыве. Это как бы Прорыв Души в Материю, а значит, праздник жизни.

Даже когда Наука, увязнув, заплутавшись в материальном разнообразии, начинает отказывать Духу в праве на жизнь, она есть всего лишь Дух, познающий и одухотворяющий материю. И до тех пор, пока мечты о Порыве преобладают, мы все еще очень молодой мир, мы еще растем и развиваемся.

Мечты же о Возвращении, мечты о Самопознании — это попытка вырваться из материального мира, как из необъятной ловушки, к собственной духовности. Это, как ни странно, гораздо сложнее и старше. Истинное самопознание не скоро становится доступным человеку. И поэтому всегда можно задать дополнительный вопрос к его намерению познать себя: зачем? И ответ возможен только такой: чтобы вернуться. Мы мечтаем о возвращении к себе и мы познаем себя, чтобы понять, откуда мы пришли. Только ответ на вопрос: кто я? — позволяет понять, откуда ты и где твой дом.

Мечта — это то, что уводит от настоящего. Но Мечты — это лучшее, что у меня есть. Думаю, потому, что они ведут меня туда, где я становлюсь настоящим. Ведь в чем нет сомнений, так это в том, что такой, каков я сейчас, я еще далеко не Я, я еще далеко не раскрыл себя…

Как мне обуздать Мечту? Пока я могу рассказать лишь о том, как Мечты обуздывали человечество.

Глава 2. Самонаблюдение и психология

Веками основным и чуть ли не единственным орудием психологии считалось самонаблюдение, оно же — интроспекция. Как я уже говорил, наблюдение того рода, что разработал Сократ, психологи то ли забыли, то ли не смогли освоить, считая сократическую беседу каким-то сложным философским приемом.

Философы, кстати, тоже не овладели ею, видимо, чувствуя, что это прием не философский.

С появлением естественных наук начинает быстро развиваться метод наблюдения, но его определенно относят к физиологии, которая изначально осознавалась исследователями дисциплиной родственной психологии, но вполне самостоятельной. В отношении же психологии даже в начале двадцатого века, когда уже были разработаны и экспериментальный метод, и сравнительно-психологический, он же объективный метод психологии, и психопатологический, все равно бытует мнение, высказанное русским психиатром В. П. Осиповым:

"Психология пользуется для своих целей различными методами. Самый старый метод есть метод непосредственного наблюдения протекающих психических процессов, или точнее, самонаблюдения; метод индивидуальный, известный еще под названием психологического" (Осипов, с. 98).

Я намеренно разыскал свидетельство психиатра, чтобы показать вам, что уничтожение Объективной психологией самонаблюдения было надуманным и вовсе не итогом научного изучения этого вопроса. Это был своего рода заговор внутри Научного сообщества. Люди же, делавшие с помощью психологии свои дела, вроде психиатров, знать ничего не знали об этой склоке. Им нужны были инструменты. И вот в 1917 году, когда любому психологу само собой ясно, что использовать самонаблюдение неприлично, а последнему субъективному психологу России Челпанову осталось работать всего 7 лет, психиатр продолжает тупо заявлять:

"Из сказанного вытекает, что изучение душевной деятельности происходит посредством применения целого ряда методов; все эти методы ценны, все они необходимы, они взаимно дополняют друг друга. Если объективная методика и дает в результате объективно достоверный факт, она не может входить во внутреннюю, субъективную сторону душевной жизни, процессы которой без применения субъективного метода останутся темными и даже неизвестными" (Там же, с. 100).

Это пишет клиницист, так сказать, заказчик, который просит Психологию изготовить ему орудия для работы. Но Психологии редко когда было дело до заказчиков. Она хотела быть Наукой, а Наука, как Бог, не работает, она кормится подношениями.

Веками самонаблюдение было главным орудием психологии — это если считать началом психологии труды Декарта и Локка. Но и настоящий отец науки психологии Аристотель тоже не применял ничего, кроме наблюдения и самонаблюдения. Кстати, не задумывались, почему психологи предпочитают считать отцом своей науки Декарта, а не Аристотеля, жертвуя из-за этого аж двумя тысячелетиями собственной истории?

Да потому, что Декарт первый заговорил о рефлексах, что позволило психологии заявить, что она — объективная Наука вроде физики! А значит это то, что Психология, которая сейчас существует в мире, это вовсе не та наука, которую создавал Аристотель. И в ней совсем не нужно владеть самонаблюдением.

Более того, его стоит исключить из числа научных методов этой науки совсем, чтобы простой человек не обманывал себя надеждой, что и он может познать в себе что-то психологическое!

Самонаблюдение по инерции какое-то время жило в Психологии наравне с новыми методами исследования человека, но с конца девятнадцатого века ему был объявлен бой, и самонаблюдение, или интроспекционизм, как пишется в самом уважаемом среди психологов Словаре Ребера, "как подход к изучению психики более не существует".

Есть смысл сказать о том, что за тысячелетия своего существования Психология, к стыду своему, не развила приемы самонаблюдения. Иначе говоря, попросту не овладела собственным орудием. А ведь если вдуматься, то подлинным отцом первой психологии был не Аристотель, а Сократ. Я писал об этом во "Введении в общую культурно-историческую психологию". И он уже применял не только самонаблюдение и наблюдение за движением сознания другого, но и сложнейший для современного психолога прием отраженного наблюдения себя через сопереживание с другим.

Однако после Сократа искусство самонаблюдения слабело, затемненное изобретенной Аристотелем логикой, которая на тысячелетия захватила умы мыслителей. Ни такие приемы, как буддийская «Випассана», то есть самонаблюдение, опирающееся на дыхание, или использование помощника, отслеживающего, когда ты теряешь самоосознавание, и возвращающего тебя к себе, которое применялось у русских мазыков, не стали известны науке.

Не было даже сделано попытки понять и объяснить взаимосвязь таких близких, но все же качественно различных понятий, как самонаблюдение и созерцание.

Все усилия Вундта, а за ним Вюрцбургской школы совместить самонаблюдение с экспериментом и сделать его научным фактом с помощью обучения испытуемых давать точнейшие отчеты, были просто осмеяны. Осмеяние хорошо, когда не хочется доказывать или объясняться, оно позволяет просто отмахнуться…

Все эти попытки сделать из самонаблюдения действенное орудие психологии были совершены, как вы понимаете, Субъективной психологией. И все же она проиграла. Почему? У меня есть свое мнение, пусть и не очень научное.

Я его уже высказывал, но повторю еще раз. Самопознание — это Мечта о Возвращении. Наука — Мечта о Порыве. Субъективная психология умудрилась стремиться в обе стороны. Она хотела быть наукой, то есть прорывом к Силе, но при этом использовала самонаблюдение — важнейший инструмент самопознания. У Субъективной психологии не было будущего, потому что она разорвала себя между двумя сильнейшими целями и тем ослабила. А в борьбе за выживание ослабевшие особи просто-напросто пожираются. Это закон естественнонаучный. Так сказать, применение дарвиновского естественного отбора к происхождению видов живых сообществ.

Что же касается современной Науки психологии, у нее очень непростое отношение к самонаблюдению. Самонаблюдение — это что-то такое, что заставляет академического психолога непроизвольно морщиться и кривиться. Затеявший с психологом разговор о самонаблюдении сразу же распознается как непрофессионал, то есть чужак, для общения с которым надо одевать спецкостюм, этакую поведенческую защиту, которую научное сообщество выдает всем своим членам для общения с внешними людьми. На психологическом языке называется профессиональным обликом.

И не то чтобы психологи не признавали самонаблюдения. Или ничего о нем не знали. Вовсе нет. В университетах до сих пор делаются какие-то лабораторные работы с элементами самонаблюдения. Тут другое.

Просто у непсихолога нет иных орудий для изучения психологии, кроме самонаблюдения, чтения общедоступных книг по психологии и редкого общения со случайно отловленным психологом. При этом психология кажется непосвященному чем-то таким простым и доступным — ведь он же обладает психологией! — что он считает себя не только ею владеющим, но еще и способным иметь о ней собственное мнение и высказывать суждения в присутствии профессионала. Непсихолог — это человек, который знает, что кое-что знает о психологии, и хочет это показать психологу.

Психолог же знает, что все гораздо сложнее. Психолог — это человек, который уже знает, что почти ничего не знает о психологии, и поэтому он старается молчать с непосвященным. Ну не говорить же тому, что он дурак?! Психолог отличается от непсихолога тем, что не читает общедоступных книг по психологии, беседует только с психологами и не говорит с непсихологами (с ними он лишь обменивается междометиями, вроде: Передайте кусочек хлеба, пожалуйста!), и не уважает самонаблюдение. По большому счету, о самонаблюдении современный профессиональный психолог знает лишь одно: если кто-то о нем заговорил, закрывайся: на тебя напал непрофессионал и сейчас будет мучить разговорами о психологии.

Что же не так с самонаблюдением? Да, в общем-то, ничего. Один из методов познания и исследования. Но его стараются избегать в Науке по двум причинам. Первая, хотя и вторичная, — существует множество других современных и очень передовых методов, которые надо успеть изучить и опробовать за краткую научную жизнь. Указание в работе на то, что ты владеешь каким-то из современных методов, выводит тебя в число передовых исследователей, дает уважение и тем самым переводит внутри большого научного общества в сообщество тех, кто объединяется вокруг этого метода как знака отличия для своих. Или стяга.

Вторая причина, и она исходная, — это то, что за самонаблюдением тянется сомнительный шлейф чего-то этакого. Можно сказать, позорного для настоящего ученого. Правда, странное сочетание слов: если познавать истину станет позорным, то я и не буду!.. А что не так-то?

Я попробую кратко рассказать историю самонаблюдения в науке.

Требование "Познай себя!", как мы с вами знаем, было высказано в самом начале греческого, а значит, и европейского философствования. Кем высказано, сейчас уже определить невозможно, хотя приписывается разным мудрецам. Но самонаблюдение впервые появляется в трудах Платона. И появляется как полноценный прием, применяемый Сократом. Это тоже общеизвестно, но как это ни странно, психологи этого не помнят. К примеру, последние русские учебники психологии под редакцией В. Н. Дружинина, соответствующие государственному стандарту на психологическое образование, относят платоническую философию к периоду учений о душе. Был, по мнению психологов, такой период в истории их науки.

Сократа наша стандартная психология не поминает вовсе, естественно, нет упоминаний и о его методе. Основателем же психологии объявлен Аристотель, написавший трактат "О душе".

Оно, вроде бы, и верно. Как гласит академический учебник, "Аристотель дал одну из наиболее ранних формулировок объяснительных принципов психологии- развития, детерминизма, целостности, активности" (Психология. Учебник…, с. 30).

Дал Аристотель эту формулировку. Но как он ее давал?! Читал ли писавший эти строки Аристотеля? Думаю, хотя бы листал. А раз так, то не мог не видеть, что Аристотель всем своим трактатом спорит с Платоном, воюет и переживает его. Он завидовал своему учителю, подозревал его в осознанной или неосознанной лжи, и главной задачей его жизни было — преодолеть влюбленность в великого мастера, рядом с которым никто не мог идти на равных. Поэтому психология Аристотеля — наука дополнительная к психологии или науке о душе Платона. Дополнительная настолько, что о самостоятельном психологическом учении Аристотеля просто не может быть и речи. Психология Платона, а точнее, Сократа — это корни психологии Аристотеля.

Не видеть этого нельзя. И я думаю, создатели стандартного русского учебника психологии видели это. Все-таки в такой авторский коллектив отбирают лучших. Так почему же они молчат? Что замалчивают? Зачем искажают историю собственной науки? Единственный ответ — это действительно не та наука, о которой знаем мы с вами, интересующиеся психологией из общедоступных источников! Они слуги совсем иной Науки психологии, которая совпадает с нашей Психологией только по имени. А где же тогда истинный хозяин трона? Подменили?

Как бы там ни было, самонаблюдение живет после этого в трудах философов и теологов. К их числу можно отнести римских стоиков, и неоплатонизм, и христианских мистиков. Время самонаблюдения в изучении души человека длилось, пока не пришла пора рождаться современной науке.

Это случилось в самом начале семнадцатого века. Скорее всего, отцом современной науки был еще Галилей, но история решила присудить отцовство Декарту. Декарт был своего рода Аристотель нового времени. Он тоже был тщедушным, болезненным, завистливым и страстно хотел прославиться. И поэтому он жизнь положил на то, чтобы заставить общество заговорить о себе. И заставил. Это был первый пример того, как мода сделала научное имя. Почти все, что было создано Декартом, начиная с самого метода, так или иначе уже было открыто и придумано до него. Но он стал кумиром, и о других забыли. Это подобно действию нобелевской премии в наше время. Оспаривать приоритет у нобелевского лауреата неприлично, потому что это означает, что ты усомнился в компетентности нобелевского комитета, а с ним и в элите или аристократии всего научного сообщества. Раньше надо было спорить и доказывать, сударь!

Как бы там ни было в отношении открытий, но после Декарта у Науки появилось некое согласие: этакий общественный договор — считать, что Декарт описал исходные условия для психологических исследований.

Он как бы создал некую площадочку, которую теперь можно было принимать целиком и идти дальше, отталкиваясь от нее, или же отвергать, но тоже целиком. Как вы понимаете, никакой такой «площадочки» не было в действительности. Это была лишь условность, договор о способе говорить, но благодаря ему появилась возможность определять направление. Естественно, направление развития Науки.

Вот это и было главной заслугой Декарта перед Научным сообществом. Если до него ученые высказывали лишь мнения, и эти мнения, разрастаясь количественно, превращали всю Науку в неуправляемое месиво, то теперь это месиво стало возможным делить на гораздо большие и более удобные куски — своего рода лучи. У лучей было два преимущества перед мнениями: во-первых, они содержали в себе направление, а значит, даже уже не возможность, а необходимость движения к какой-то цели. Эта цель оказывалась точкой отсчета, и когда исследователи этого направления достигали ее, становилось ясно, решена ли задача. И если она была не решена, срабатывало второе преимущество луча: он был большой и включал в себя множество отдельных мнений. Поэтому отбрасывание целиком луча или направления, как не дающего решения, позволяло освободиться сразу от множества мнений и не оспаривать, как неверное, каждое по отдельности.

Именно эта возможность позволила Науке нового времени развиваться с той поразительной скоростью, которая в ней держится до сих пор. Поэтому этот подход и стоило бы назвать истинным научным методом.

Конечно, у всего есть свои оборотные стороны. Если речь идет лишь о наукотворчестве, о создании сильного сообщества, то метод перебора и отбрасывания недейственных направлений, безусловно, хорош.

Как быстрая смена игроков, потерявших форму, на полных честолюбия новичков в профессиональных командах. Но вот что касается поиска истины, тут все сложнее. Далеко не всегда она на стороне того, кто захватил трон…

Площадка для научного строительства психологической Науки, которую предложил Декарт, описывается нашим стандартным учебником так:

"Декарт предложил свое решение психофизической проблемы (проблемы соотнесения души и тела); по Декарту, существует психофизическое взаимодействие: душа приводит тело в движение, а тело поставляет душе чувственные впечатления. Проблему целостности организма Декарт решал с позиций элементаризма.

Представления Декарта о взаимодействии души и тела через движения шишковидной железы и о рефлексе были полностью умозрительны и находились в русле его дуалистической системы.

Учение Декарта составило основу нового психологического знания, поскольку оно ввело представления:

— о доступности внутреннего мира через интроспекцию;

— о рефлексе как механизме поведения;

— о ведущей роли внешнего мира в детерминации поведения, а также ее механистическую интерпретацию;

— о психофизической проблеме и ее дуалистическом решении" (Психология. Учебник…, с. 31).

Вот с этого допущения интроспекции в качестве метода изучения внутреннего мира человека и начинается существование первого направления в истории научной психологии — Психологии субъективной, которое целиком было отброшено Наукой к началу двадцатого века как неверное. Естественно, из этого направления, как стволы и ветви из корня, вырастали и другие направления той начальной Психологии, которую современный стандарт именует допарадигмальной. И так же естественно, что они должны были зачахнуть вместе с корнем, когда он был вырван из Психологии.

К созданию этой первой Психологии приложили свои труды в семнадцатом-восемнадцатом веках Т. Гоббс, Дж. Локк, Д. Юм и Дж. Беркли в Англии, Г. В. Лейбниц, Христиан Вольф, И. Ф. Гербарт в Германии, Э. Кондильяк, Ж. Ламетри, К. Гельвеции во Франции. Кто-то из них развивал ассоциативную ветвь интроспекционистской психологии, кто-то эмпирическую.

Думаю, уместно будет хотя бы самым кратким образом показать, как Субъективная психология стала психологией самонаблюдения. По сути, нам пока будет достаточно иметь представление о мыслях о самонаблюдении Декарта и Локка. Все остальные мыслители так или иначе опирались на эти положения.

Декарт считал, что душа состоит из мыслей. Как кажется, то, что мыслит, должно называться мышлением.

Так и переводят на русский слова Декарта. Но похоже, что он имел в виду Разум. И относил к нему способности понимания, воображения, чувствования, а также желания, называя их содержанием мышления-разума. В общем, все, что осознается человеком, когда он наблюдает за собой, и составляло предмет декартовского основания для философии и исследования: я мыслю, значит, я существую. Таким образом, сознание оказывалось тем, что наблюдает происходящее в человеческом разуме.

При этом, надо отметить, Декарт признавал наличие у человека неких врожденных идей.

В отличие от него, Джон Локк считал, что человеческое сознание подобно "чистой доске", на которую опыт наносит свои письмена. Среди психологов считается, что понятие "чистой доски" принадлежит Аристотелю, а Локк, в каком-то смысле, продолжатель психологии Аристотеля. Однако понятие "чистой доски" явно восходит к Сократовской "вощеной дощечке", которая хранит отпечатки внешних впечатлений. Так что, как видите, Декарт и Локк, строили свои психологии вокруг исходных понятий платонизма, хотя и каждый со своей стороны.

Локковское учение о сознании не принимало понятия врожденных идей. Но, как считается, было очень близко к декартовскому. Дело в том, что оба они исходили из предположения, что "единственным предметом разума (понимания) служат находящиеся "внутри нас " идеи, а не внешние объекты. Вместе с тем, не может быть мыслей (образов, представлений и так далее), о которых сам человек не имел бы знания. <…>

От Декарта к Локку перешел постулат "Сознание есть восприятие того, что происходит у человека в его собственном уме", ставший символом веры интроспекционизма.

Опыт, согласно Локку, образуется из двух источников: ощущений и рефлексии. Термин «рефлексия» обозначал "внутреннее восприятие деятельности нашего ума, когда он занимается приобретенными им идеями"" (Ярошевский. История, с. 124).

Вот так были заложены основы психологии самонаблюдения, которые были непоколебимы двести лет.

Но с середины девятнадцатого века на сцену выходит новое направление — Объективная психология. По сути, это было всего лишь развитие второго из предложенных тем же Декартом направлений — о рефлексе как механизме поведения. Но развитие на основе новых приборов, созданных физиками и химиками.

Успехи этих естественных наук в современном обществе были столь очевидны, а достижения так легки с точки зрения доказательности, что они заворожили умы всех ученых. Бедные психологи! Им постоянно приходилось спорить, что-то доказывать. Их никто не принимал всерьез, потому что все мнили, что они сами что-то знают о душе, и любой неуч, прочитавший случайно попавшую в руки книжонку, мог позволить себе вступить в спор с настоящим ученым. Тогда все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь и любили блеснуть образованьем…

В философии и психологии это было нетрудно. Попробовали бы они блеснуть им в физике или химии. Тут все было определенно: построил паровоз — ты знаешь механику, не построил — помалкивай! Сделал электрическую машину — тебе и слово!

Иными словами, физика и химия создали в девятнадцатом веке уникальный способ доказательства собственной истинности, а с ней и непогрешимости — технологию. Иначе, производственное применение собственных исследований. С той поры для любой уважающей себя Науки появляется обязательное требование — внедримость ее исследований на производстве. Не можешь сделать так, чтобы материальное производство воспроизвело твое открытие как полезную вещь — сиди и помалкивай. Ты не Наука!

И в Психологии зарождается новое революционное направление: даешь естественную психологию! Как признает даже стандартный учебник: "Представители научных дисциплин, работающих над психологическими вопросами, предлагали строить психологию по образцу развитых наук — физики или химии — как "механику представлений"(Гербарт), "интеллектуальнуюфизику"(Дж. Милль), "ментальнуюхимию"(Дж. Ст. Милль)" (Психология. Учебник…, с. 35).

Естественно, из этого ничего не вышло, потому что психология — это не физика и не химия. Решение должно было быть каким-то другим. Опять же стандартное объяснение:

"Однако ни существенные успехи в исследованиях, ни использование развитых дисциплин в качестве образцов не могли придать психологии статус научной дисциплины до тех пор, пока не были решены вопросы принятия общенаучных ценностей, применения общенаучного метода, а также собственного метода и предмета исследования" (Там же, с. 35).

Сейчас стандартом психологии стал "экспериментально-реконструктивный метод". Но в середине прошлого века, когда развернулась борьба младшего поколения психологов за захват власти в Научном сообществе, они бились под стягом превращения психологии в физиологию или хотя бы психофизиологию. В России это делал Сеченов. И хочет того современная Психология или нет, но ее корнем является вот это утверждение стандартного учебника:

"И. М. Сеченов (1829–1905) на основе представления о рефлексе сформулировал одну из первых программ превращения психологии в научную дисциплину" (Там же, с. 34).

Вот так физиолог, ничего не понимавший в психологии, зашел в чужой храм и заявил: Слушайте-ка, вот вы тут столько времени психологию делаете, а мне, как физиологу, в вашей науке ничего не понятно! Я вам щас лучше сделаю, будет вам психология понятная, как физика! Я вам конкретно говорю, щас так модно.

Давайте идти в ногу со временем! Левой, левой, левой!

Впрочем, левой, левой, левой! — было в Психологии чуточку позже. Но было, было!

Современная Психология, которую мы можем назвать академической или объективной, победила своего предшественника — субъективную психологию в настоящей революционной борьбе. И настоящими революционными методами. Когда сейчас правящий класс современного Психологического сообщества говорит о науке, он делает все, чтобы ему не напоминали, как он пришел к власти. Этого как бы не было…

Но было. Было все, были перевороты, резня, травля. Достаточно вспомнить хотя бы как громили Институт прикладной психологии Челпанова в 1924 году, а потом, экспроприировав со всеми материальными ценностями, строили на его пепелище наш, новый мир Психологии.

Объективная естественнонаучная Психология, которая и стала теперь стандартом психологического образования, очевидно, сильно травмировала свою психику в борьбе с Психологией субъективной.

Обратите внимание, и здесь я пишу слово Психология с большой буквы, потому что использую его не как название науки, а как имя определенных научных сообществ. Так вот, травма, полученная в той схватке, чувствуется даже через сотню лет. Возьму тот же учебник психологии Дружинина, выпущенный в 2000 году как воплощение государственного стандарта 1994 года на психологическое образование. В общем и целом это действительно грамотно и четко написанное учебное пособие, предельно точно излагающее взгляды современной русской академической Психологии как сообщества психологов-профессионалов. Оно и писалось элитой этого сообщества.

Притом, это еще и достаточно честный учебник. Авторы не скрывают и собственных слабостей. Например, устами А. Н. Воронина, писавшего вторую главу, искренне заявлено, что в двадцатом веке Психологическое сообщество, победив, наконец, Субъективную психологию, обнаружило себя заплутавшимся и потерянным:

"Состояние психологии в 1910-1930-е годы представляло лишь стадию открытого кризиса, который продолжается до настоящего времени и характеризуется разнообразием и конкуренцией парадигм" (Там же, с. 42).

Парадигмы — это все те же «направления» или «лучи», если вспомнить разговор о Декарте.

Каковы же пути выхода из кризиса? А вот это любопытно, потому что, на первый поверхностный взгляд, это похоже на анекдот: расслабиться и получить удовольствие от сложившегося положения. Все как-нибудь само рассосется.

"Только все множество конкурирующих парадигм в целом соответствует наиболее полному представлению о предмете и методе в психологии, продуктивный выход из кризиса состоит не в доминировании какой-либо одной парадигмы, не в слиянии трудно совместимых логически парадигм, а в эволюционном процессе выработки психологическим сообществом согласованного мнения об основных научных ценностях, принципах, предмете и методе психологии" (Там же).

Но если приглядеться, то ни анекдотов, ни шуток: все очень и очень всерьез, как при любом дележе мира: Господа, мы же все свои, психологи, зачем же ссориться?! Как-нибудь договоримся в кругу семьи!

Думаете, я излишне резок? А почему, в таком случае, править в психологии будет мнение? Пусть даже и согласованное? Не истина, не действительность, а общественное мнение!

Отвечу, как я понимаю. Открытие истины, то есть познание действительности, возможно только в том случае, если решается какая-то жизненная задача. Иначе говоря, ты неизбежно вынужден опираться на действительность в том случае, если твоя цель лежит в действительной жизни. И тогда, двигаясь к этой цели, ты словно бы решаешь разумную задачу, которая сама заставляет тебя вглядываться в настоящий мир. Но эта цель должна быть действительно нужной людям, для которых ты работаешь. Хотя бы одному человеку. Хоть себе. Берешь и ставишь задачу: хочу жить преуспеваючи. Но решать ее буду как научную, и потому ставлю эту задачу открыто как цель моего научного исследования: как достичь личного преуспеяния (на материале моей личной жизни). А жизнь покажет, так ли ты богат, как умен!

Цели же психологии уже давно стали внутринаучными, то есть искусственными. Никакая жизнь не может проверить их истинность, потому что ничто из этой жизни к такой проверке не допускается. Конечно, можно сказать, что научная работа, которую делает ученый, нужна лично ему, и даже изредка ведет к личному преуспеянию. И если он преуспевает в жизни, значит, работа истинна. НО! Но ведь преуспеяние всегда скрытая цель научных исследований, а работы посвящаются чему угодно, только не исследованию достижения преуспеяния.

Иными словами, когда современная психология решает свои задачи, они или не имеют отношения к действительной жизни вообще, или же имеют, но прикрываются ложью! Нам продают билеты на концерт со знаменитостью. Знаменитость не приехала. Послушайте что есть!

Психологическое сообщество, как, впрочем, и любое другое, — это огромная кормушка вроде княжеского стола, за которым лучше кормятся занявшие лучшие места. Наука как поиск истины — это одно, Наука как способ получить место в обществе — другое. Это сообщество демократического типа. И здесь не остается ничего другого, как проверять свою деятельность с помощью согласованного мнения. Кстати, правильнее было бы сказать — правящего мнения. Почему?

А вот почитайте несколько мнений того же автора о Субъективной психологии как направлении и как методе, и вы поймете, что звучащая в приведенной выше цитате анекдотическая благодушность вовсе не свойственна Психологическому сообществу. Сообщества улыбаются только тем, кого не могут сожрать или хотя бы порвать. А с ослабевшими, даже ослабевшими вожаками, они отнюдь не так беззубы и ласковы.

Начну с довольно сомнительного заявления, призванного дать начинающему психологу представление о "первом периоде формирования психологического знания":

"Темп частоты смены доминирующих взглядов в допарадигмальный период низок, так, например, интроспекция как прием исследования в допарадигмалъный период использовалась в неизменной форме около 200 лет, а для выявления целого комплекса недостатков интроспекции и отказа от нее как психологического метода оказалось достаточным всего 30 лет" (Там же, с. 35).

Сомнительно это заявление, во-первых, потому, что сам же автор говорит о наступившей после разгрома интроспекционизма (то есть психологии самонаблюдения) чехарде парадигм как о признаке кризиса Психологии. У меня лично это вызывает вопрос: так не повел ли к затянувшемуся до сегодняшнего дня кризису как раз тот самый разгром Психологии самонаблюдения? Разгром, кстати, не научный, а, в первую очередь, политический.

И вот второе сомнение, так сказать, сомнение во внутренней логике утверждения: 200 лет стоял метод и исправно работал. Так исправно, что создал полноценную науку. И вдруг налетели, набросились и порушили! И так порушили, что следа не осталось. Революция!

Почему у автора не возникает даже позыва усомниться в научности той революции, поискать еще каких-то причин, к примеру, политических? А зачем научный поиск там, где ученый безусловно убежден правящим мнением, что метод самонаблюдения плох, неверен, не работает, не нужен и вообще даже и не метод:

"Таким образом, к концу XIX века было обнаружено, что метод интроспекции не раскрывает основных сторон психики хотя бы потому, что круг изучаемых в психологии явлений не исчерпывается феноменами сознания. Уже эти обстоятельства лишают интроспекцию статуса метода" (Там же, с. 35).

Почему ему здесь не хочется возмутиться против "доминирования какой-либо одной парадигмы" над другой и поратовать за свободную научную конкуренцию?! Почему даже в 2000 году психически травмированная академическая Психология продолжает добивать давно вроде бы стертого с лица Земли противника? Может, он еще жив?

Да и вообще, возможно ли уничтожить общественным мнением явление действительности? К примеру, человеческую способность к самонаблюдению: давайте дружно возьмемся за ручки и договоримся раз и навсегда, что самонаблюдение, конечно, существует в недоразвитых обществах, но обработать добываемые с его помощью материалы научно невозможно! Или трудно. А зачем нам работать трудно, когда можно легко и сытно?!

И кстати, каким образом к концу XIX века было обнаружено, что метод интроспекции стоит выкинуть из психологии? Тут мне придется привести довольно большую цитату из того же стандартного учебника Психологии, потому что ее автор, на мой взгляд, или заплутался, или подтасовал кое-что. Дело в том, что упоминаемые им Титченер и Кюльпе не только не обнаруживали, что метод самонаблюдения не работает, а как раз наоборот, четко определив границы применимости этого метода, сделали постановку научной школы самонаблюдения. На основе методик Титченера работали все институты экспериментальной психологии мира, а Вюрцбургскую школу Кюльпе называли школой психологии для психологов. Как из этого получилось то, что говорит автор цитаты, решайте сами.

"Важнейшее нововведение Титченера- метод аналитической интроспекции. В соответствии с парадигмальными требованиями он строго ограничивал возможное содержание отчета испытуемого о самонаблюдении. Так, требовалось, чтобы результаты самонаблюдения давались в терминах элементов структуры сознания, но не в понятиях предметов внешнего мира или стимулов.

Титченер доказывал, что интроспекция у опытных специалистов не отличается от внешнего наблюдения, характерного для любых других научных методов. Он полагал, что хотя интроспекции доступно только собственное сознание, результаты самонаблюдения могут быть по аналогии перенесены на других людей, детей, первобытных людей, животных, психически больных; исследователю следует лишь поставить себя на их место. Такой доведенный до абсурда интроспекционизм с очевидностью демонстрировал слабые стороны и даже неприемлемость инстроспективного метода в решении психологических задач.

Другой удар по методу инстроспекции был нанесен также последователем Вундта — О. Кюльпе (1862–1915), основателем и лидером вюрцбургской школы. Его взгляды на метод интроспекции отличались от взглядов Вундта. Интроспекция Вундта (как и аналитическая интроспекция Титченера) разворачивалась синхронно с наблюдаемым сознательным опытом. Систематическая интроспекция Кюльпе отделялась от переживания временным промежутком, была ретроспективной (от лат. retro — назад, spectare — смотреть). Испытуемый решал предложенную ему задачу, а потом в подробностях описывал ход психических процессов при ее решении. Эта модификация интроспекции, как полагал Кюльпе, не приводила к раздвоению на наблюдающую и наблюдаемую части субъекта, что давало возможность применения интроспекции к изучению не только простых психических процессов, как это происходило у Вундта, но и мышления.

Эти работы показали, что методом систематической интроспекции не удается получить сведения о том, как у субъекта происходит принятие решения, даже мастерам инстроспекции не удавалось отметить искомую динамику идей.

Таким образом, к концу XIX века было обнаружено, что метод интроспекции не раскрывает основных сторон психики хотя бы потому, что круг изучаемых в психологии явлений не исчерпывается феноменами сознания. Уже эти обстоятельства лишают инстрос-пекцию статуса метода" (Там же, с. 38).

Вот так простенько и без особого вкуса. Только пропустил небольшую вставку: Таким образом, к концу XIX века большинством голосов нашего Психологического сообщества было решено…

Я там выше выделил жирным курсивом кусочек текста о сложностях наблюдения за принятием решения.

Для самонаблюдения это действительно не простая задача. Зато как все доступно наблюдению, когда решение принимается Объективной психологией путем прямого и демократического правящего мнения!

Можно даже электронные средства учета и статистики подключить, чтобы психологи не думали и не наблюдали за тем, как думают, а жали себе кнопочки, как в парламенте!

Работы мастеров интроспекции действительно показали и силу и слабость метода самонаблюдения. И самое главное, что они показали, так это то, что даже "мастера интроспекции" той поры не умели наблюдать себя.

Это было начало, самое становление науки. Трудное становление, потому что замахнулись на сложнейшее дело в истории человечества. Лишь величайшим учителям удавалось добраться самонаблюдением до истинной природы своего Я, где пропадает двойственность наблюдающего и наблюдаемого. Но возможность достичь этой вершины не религиозным, а научным путем была и остается. И никуда не девались те находки, которые уже сделаны Субъективной психологией. Вот только познакомиться с ними становится все труднее. В России почти не переводилось книг Кюльпе. А зачем? Есть же мнение партии!

Ну и вопрос на засыпку: почему расправа над давно, казалось бы, растоптанным самонаблюдением в психологии все еще продолжается?

Это общая история психологии. Дела давно забытых дней. Но есть и история психологии русской. О ней надо сказать несколько слов отдельно. В общем, благодаря Октябрьской революции, русская Наука повторила Западный путь развития. Возможно, это прозвучит для кого-то странно, потому что принято считать, что именно во времена социализма в Советском Союзе старались идти «иным» путем, чем шел капитализм. Но если вы вдумаетесь, то увидите, что это не относится к Науке. Социализм изначально объявил войну капитализму. Как только схлынула он строго ограничивал возможное содержание отчета испытуемого о самонаблюдении. Так, требовалось, чтобы результаты самонаблюдения давались в терминах элементов структуры сознания, но не в понятиях предметов внешнего мира или стимулов.

Титченер доказывал, что интроспекция у опытных специалистов не отличается от внешнего наблюдения, характерного для любых других научных методов. Он полагал, что хотя интроспекции доступно только собственное сознание, результаты самонаблюдения могут быть по аналогии перенесены на других людей, детей, первобытных людей, животных, психически больных; исследователю следует лишь поставить себя на их место. Такой доведенный до абсурда интроспекционизм с очевидностью демонстрировал слабые стороны и даже неприемлемость инстроспективного метода в решении психологических задач.

Другой удар по методу инстроспекции был нанесен также последователем Вундта — О. Кюльпе (1862–1915), основателем и лидером вюрцбургской школы. Его взгляды на метод интроспекции отличались от взглядов Вундта. Интроспекция Вундта (как и аналитическая интроспекция Титченера) разворачивалась синхронно с наблюдаемым сознательным опытом. Систематическая интроспекция Кюльпе отделялась от переживания временным промежутком, была ретроспективной (от лат. retro — назад, spectare — смотреть). Испытуемый решал предложенную ему задачу, а потом в подробностях описывал ход психических процессов при ее решении. Эта модификация интроспекции, как полагал Кюльпе, не приводила к раздвоению на наблюдающую и наблюдаемую части субъекта, что давало возможность применения интроспекции к изучению не только простых психических процессов, как это происходило у Вундта, но и мышления.

Эти работы показали, что методом систематической интроспекции не удается получить сведения о том, как у субъекта происходит принятие решения, даже мастерам инстроспекции не удавалось отметить искомую динамику идей.

Таким образом, к концу XIX века было обнаружено, что метод интроспекции не раскрывает основных сторон психики хотя бы потому, что круг изучаемых в психологии явлений не исчерпывается феноменами сознания. Уже эти обстоятельства лишают инстрос-пекцию статуса метода" (Там же, с. 38).

Вот так простенько и без особого вкуса. Только пропустил небольшую вставку: Таким образом, к концу XIX века большинством голосов нашего Психологического сообщества было решено…

Я там выше выделил жирным курсивом кусочек текста о сложностях наблюдения за принятием решения.

Для самонаблюдения это действительно не простая задача. Зато как все доступно наблюдению, когда решение принимается Объективной психологией путем прямого и демократического правящего мнения!

Можно даже электронные средства учета и статистики подключить, чтобы психологи не думали и не наблюдали за тем, как думают, а жали себе кнопочки, как в парламенте!

Работы мастеров интроспекции действительно показали и силу и слабость метода самонаблюдения. И самое главное, что они показали, так это то, что даже "мастера интроспекции" той поры не умели наблюдать себя.

Это было начало, самое становление науки. Трудное становление, потому что замахнулись на сложнейшее дело в истории человечества. Лишь величайшим учителям удавалось добраться самонаблюдением до истинной природы своего Я, где пропадает двойственность наблюдающего и наблюдаемого. Но возможность достичь этой вершины не религиозным, а научным путем была и остается. И никуда не девались те находки, которые уже сделаны Субъективной психологией. Вот только познакомиться с ними становится все труднее. В России почти не переводилось книг Кюльпе. А зачем? Есть же мнение партии!

Ну и вопрос на засыпку: почему расправа над давно, казалось бы, растоптанным самонаблюдением в психологии все еще продолжается?

Это общая история психологии. Дела давно забытых дней. Но есть и история психологии русской. О ней надо сказать несколько слов отдельно. В общем, благодаря Октябрьской революции, русская Наука повторила Западный путь развития. Возможно, это прозвучит для кого-то странно, потому что принято считать, что именно во времена социализма в Советском Союзе старались идти «иным» путем, чем шел капитализм. Но если вы вдумаетесь, то увидите, что это не относится к Науке. Социализм изначально объявил войну капитализму. Как только схлынула А что, собственно, сказал этот немецкий физик и философ Эрнст Мах (1838–1916)? У него было много высказываний, которые шумно известны, а в силу этого воспринимаются искаженно. Слишком много на них навешано мнений. Я приведу отрывок, который не часто рассматривается исследователями, но в котором самая суть психологических воззрений Маха. Работа, из которой он взят, называется "Познание и заблуждение", и в ней Мах решает вопрос, откуда же мы берем свои знания.

"Попробуем проанализировать процесс исследования, не давая тем или другим названиям вводить нас в заблуждение. Логика не дает никаких новых познаний. Откуда же они получаются? Источником их всегда является наблюдение.

Это последнее может быть «внешним», чувственным, или «внутренним», относящимся к представлениям. То или другое направление внимания выдвигает то одну, то другую связь элементов. Эта найденная нами связь, фиксированная в понятии, представляет собой факт познания, когда она сохраняет свое значение при сопоставлении с другими умственными переживаниями, а в противном случае есть заблуждение.

Итак, в основе всякого познания лежит интуиция (от латинского intueri — пристально, внимательно смотреть.

То есть прямое познание наблюдением без осмысления — А.Ш.), которая может относиться как к чувственно-ощущаемому, так и наглядно-представляемому и потенциально-наглядному, то есть к абстрактному.

Логическое познание есть лишь частный случай указанного познания, именно познание, которое занято лишь установлением согласий или противоречий, но которое без данных, почерпнутых ранее из восприятия или представления, не могло бы иметь приложения. Приходим ли мы к новому фактическому переживанию в нашей чувственной или умственной жизни благодаря исключительно физической или психической случайности или через планомерное расширение опыта умственным экспериментом, — всегда и везде только на основе этого фактического, данного переживания и может вырасти познание".

(Мах, с. 318–319)

Что же здесь сказано, если извлечь суть с точки зрения нашего предмета? А то, что знания в этой жизни добываются только наблюдением, добываются случайно или путем умственных экспериментов, но только так, и только через наблюдение за теми переживаниями, которые вызывает в нас новое впечатление. По сути, именно наблюдение и только наблюдение за переживанием превращает вновь воспринятое впечатление в знание. А значит, психология, с одной стороны, есть наука наук, а с другой, она может строиться только на самонаблюдении. Все же остальные методы, приемы и способы должны быть дополнительны к нему.

Не буду пока высказывать своего мнения, но, думаю, вам очевидно, где должна быть современная академическая психология, если Мах прав. Справедливости ради, надо сказать, что Маха не принимали в русской психологии не только из политических соображений. До сих пор очень уважаемый Академической психологией Николай Ланге (1858–1921), издавший в 1909 году "Познание и заблуждение" Маха в России, не принимал его исключительно из соображений объективности физического типа. Я уже говорил, что психологи очень хотели выглядеть не хуже физиков:

"Такой субъективный идеализм Маха не удовлетворяет требованиям физических наук" (Ланге, с. 61).

Ланге был неплохим психологом, но не более того. За что же его уважала коммунистическая Психология?

Он принял ее идеологию и попытался заняться экспериментами в психологии. Это тут же использовали, чтобы объявить его отцом экспериментальной психологии в России и тем самым уничтожить основателя Института экспериментальной психологии, философа и действительно хорошего психолога Г. И. Челпанова. Когда забывается истина, когда наука становится идеологической, всякое лыко в строку…

Эрнст Мах писал свои работы в конце XIX века. Но уже в середине шестидесятых годов того же века, то есть на тридцать лет раньше, Вильгельм Вундт заявил о создании своей экспериментальной психологии, основывающейся на методе самонаблюдения. Школу Вундта называли интроспекционизмом, и одно время его подход был очень популярен. Пока не победили объективисты.

Советская психология интроспекционизм не уважала и отчетливо давала понять своему стаду, что этим путем ходить не желательно. Идеологический рупор марксизма в психологии — историк психологии Ярошевский (а история при марксизме была одним из полей идеологической битвы, поскольку судила и давала оценки) писал:

"Психология, по Вундту, имеет уникальный предмет — непосредственный опыт субъекта, постигаемый путем самонаблюдения, интроспекции. Все остальные науки изучают результаты переработки этого опыта" (Ярошевский. История, с. 222).

Как видите, это чрезвычайно близко к взглядам Маха, а значит к тому, что осуждал Ленин. Приговор Ярошевского вы можете предугадать:

"Интроспекционизм — древняя концепция и, как говорил исторический опыт, совершенно бесперспективная для научного исследования психологических фактов" (Там же).

Это чрезвычайно ответственное заявление, потому что считается, что психология как наука в строгом смысле этого слова возникла только после создания Вундтом его экспериментальной школы. Чтобы не быть голословным, приведу подтверждение из авторитетнейшего на Западе издания "Теории Личности" Хьелла и Зиглера:

"Истоки психологии можно проследить уже у древних греков и римлян. <…>

Однако формально рождение психологии как самостоятельной дисциплины датируется 1879 годом. В этом году в Лейпциге (Германия) Вильгельм Вундт основал первую лабораторию для экспериментального исследования психических явлений".

(Хьелл, Зиглер, с. 20)

В словаре «Психология», выпущенном под редакцией Ярошевского, в статье "Интроспективная психология" об этом написано:

"В период формирования психологии как самостоятельной науки этот метод стал руководящим для немецкого психолога В. Вун-дта и его школы, соединивших интроспекцию (самонаблюдение), под которой имелось в виду внутреннее восприятие субъектом осознаваемых им психических процессов, с экспериментальным методом".

Вместе это означает, что современная Психология рождалась из нескольких, хотя и немногих направлений. Но корнем был метод самонаблюдения. Именно он-то и был изгнан из Науки. И это вовсе не означает, что он не применим или не работает.

К сожалению, изгнание самонаблюдения из научного обихода не имело отношения к поиску истины. Это была исключительно внутринаучная политика. «Наука» же в данном случае означает сообщество людей, кормящихся "научной деятельностью".

Для того, чтобы действительно отказаться от самонаблюдения, нужно доказать, что оно не ведет к познанию истины. Это невозможно. Другое дело, что мало кому удавалось достичь с помощью самонаблюдения чего-то такого, что бы оценили как истинное другие. Но, возможно, это говорит только о двух вещах:

1) очень мало среди нас тех, кто действительно ищет истину;

2) и к тому же у нас отсутствует культура самонаблюдения.

У нас — это, пожалуй, у всего Западного общества.

В общем, я хочу сказать, что за самонаблюдение как за один из равноправных методов еще стоит побороться. Именно это я и попытаюсь сделать в последующих очерках, посвященных истории Субъективной психологии. Я не историк психологии, и мои очерки далеко не полны. Но возможно, они послужат толчком для создания полноценного исследования этого направления психологической мысли.

А это явно будет полезно для работающих над самопознанием.

Глава 3. Конт — враг самонаблюдения. Рождение через убийство

Хотя вся психология когда-то была субъективной и использовала самонаблюдение, название Субъективная или Интроспективная психология появляется лишь в последней четверти девятнадцатого века. И появляется лишь затем, чтобы подчеркнуть, что кто-то из психологов придерживается устаревших взглядов в то время, как единственно верной является совсем юная Наука, созданная, в первую очередь, физиологами от психологии по образцу физики.

Как ни странно, но эта новая Наука не только сумела отобрать себе древнее имя психологии, хотя полностью выкинула из употребления само понятие «психе», или души, но и удавила в научно-революционной борьбе собственную родительницу. К двадцатым годам следующего века из истории вытравливаются последние следы Субъективной психологии. Как велось это вытравливание?

Рене Декарт (1596–1650) считал, что душа состоит из мыслей. При этом Декарт признавал у человека наличие неких врожденных идей.

В отличие от него, Джон Локк (1632–1704), как вы помните, считал, что человеческое сознание подобно "чистой доске", на которую опыт наносит свои письмена.

Локковское учение о сознании, хоть и не принимало понятие врожденных идей, но, как считается, было очень близко к декартовскому.

Дело в том, что оба они исходили из предположения, что "единственным предметом разума (понимания) служат находящиеся "внутри нас"" идеи, а не внешние объекты".

Так все начиналось в XVII веке. Вслед за Декартом и Локком множество мыслителей использовали самонаблюдение как основное орудие изучения психологии. Однако, упомянуть стоит, пожалуй, еще только двоих.

Христиан Вольф (1679–1754) в конце XVIII века стал использовать слово психология в современном смысле.

А на рубеже XVIII и XIX веков Иммануил Кант (1724–1804) написал что-то вроде теории относительности психологии — огромный и непомерно сложный образ работы человеческого Разума. До сих пор этот образ по-настоящему не понят и, предположительно, не верен. Впрочем, его прочно присвоила себе философия, и современные психологи не считают себя вправе пастись на этих полях. Последние из психологов, кто мог побаловать себя Кантом, были как раз субъективисты. Они еще не очень отделяли психологию от философии.

История современной, да и Субъективной психологии начинается значительно позже — во второй половине XIX века. И начинается, как это ни парадоксально, с рассказа о человеке, который объявил самонаблюдению войну.

Начал ее Опост Конт (1798–1857) в "Курсе положительной философии" (1830–1842). Именно там он создал новую Мечту о Науке, в сравнении с которой мечта о Субъективной психологии потеряла свою привлекательность и умерла. Новая мечта звалась Позитивизмом, или Положительной наукой.

Сила ее была столь высока, что позволяла людям по всему миру громогласно заявлять, что они отрекаются от души. Звучало это, конечно, несколько иначе. Люди не говорили слов отречения, они просто заявляли, что никакой души нет вообще. Все это религиозные бредни. И психология теперь будет изучать не душу, а психику! Психика же, в отличие от непонятной и неуловимой души, — это то, что в человеке не является телом, но может быть исследуемо методами физических наук, к примеру, физиологии. В общем, что исследуют современные психологи, то и психика!

Родившись во времена великих политических катаклизмов и авантюристов вроде Наполеона, Конт решил сделать нечто подобное наполеоновскому прорыву в науке с помощью общества, а в обществе с помощью науки. Потрясенный успехом естественных и точных наук, этот малоизвестный французский философ, разглядев, что такой успех естествознания потрясает не его одного, вывел "формулу успеха" естественнонаучного знания, назвав ее «положительностью», и принялся собирать недовольных субъективизмом под свои революционные знамена.

Формула, как вы понимаете, вещь строгая и излишеств не терпит, но зато, если легко запоминается, — хорошо проникает в умы и начинает использоваться без проверки. Поэтому, выводя формулу "положительной науки", Конт просто-напросто отказал всем лишним наукам в праве на существование, чтобы они не мешали действенности и красоте замысла. А оставил лишь Математику, Астрономию, Физику, Химию, Биологию и Социологию. Впрочем, на самом деле даже не социологию, а "социальную физику", как он говорил. Этих шести наук вполне было достаточно, чтобы в мире наступило счастье. В целом эти науки складывались в "Натуральную философию", то есть являлись своего рода пирамидой из шести граней и вершиной в ней была астрономия. Почему? Чуть позже это станет понятно.

У него была еще теория смены эпох мышления — теологического, или фиктивного, метафизического, или абстрактного и научного, или положительного. Но на этом я подробно останавливаться не буду. Замечу только, что в этом системотворчестве были, очевидно, какие-то требования времени.

Всего за несколько лет до Конта баварский профессор Фридрих Шеллинг (1775–1854) проделал работу, точно предвосхищающую кое в чем позитивную философию Конта. Некоторые совпадения этих разных философий так поразительны, что хочется предположить, что сам их подход был продиктован временем.

Шеллинг, как и Конт, говорит о системе мировых эпох. Одна из важнейших частей философии Шеллинга называется позитивной философией. Совпадения эти исследователям кажутся очень внешними, хотя бы потому, что позитивная философия Шеллинга — это учение о Боге-творце. И вообще, Шеллинг выглядит почти полным антиподом Конта. Но почему же тогда так похожи способы обозначать свои образы у этих ученых? Нет ли в этом чего-то сущностного?

Во имя чего бился Шеллинг, во имя чего он поехал переделывать баварское юношество? Он объясняет это в первой же лекции:

"В естественной истории мы видим неопровержимые факты, недоступные материальному объяснению. История человечества предоставляет нам факты, которые до сих пор тщательно затушевывались и на которые достаточно просто взглянуть, чтобы увидеть в них нечто высшее.

На что бы мы ни направили взгляд, всюду мы видим знаки приближения того времени, которого во все века так страстно ожидали возвышенные умы, — когда станет отчетливо зримым тождество всех наук, когда все знания станут внутренним содержанием единого растущего организма, когда разрешатся недоразумения и живительный бальзам заживит раны, нанесенные науке ее же порывами и творениями.

Наше время называют великим, но грядет величайшее!".

(Шеллинг, с. 47)

Как это похоже на объединяющую все науки позитивную философию Конта! Так и хочется еще раз сказать, что призрак будущей Науки — единого неимоверно большого организма или существа — бродил по Европе. А пророки предсказывали его приход как второе пришествие Бога. Пророки эти были учеными настолько же разными, как, например, Шеллинг, Маркс и Конт, и, тем не менее, вещавшими одно и то же. Это значит, что крайний идеализм Шеллинга и его религиозность каким-то образом не противоречили объективизму Конта и материализму Маркса.

Точно все «измы» были родовым окончанием имен одной царственной фамилии, вроде — ичи и — овы, в России: Рюриковичи, Романовы.

Сами же игроки были жрецами грядущего Бога, а Научные собрания той поры радениями или храмовыми службами. Вот посмотрите, как обставлял свои философские выступления Шеллинг:

"Зимним вечером, в 6 часов, в аудитории собирается избранная публика, привлеченная лекциями Шеллинга. Возле обеих дверей зала стоят служащие, которые удерживают назойливых и любопытных и пропускают лишь тех, кто подтверждает свое право присутствовать в зале специальным билетом. Так слушатели входят в зал, освещенный двумя хрустальными светильниками. Публика долго ждет, беседуя о предыдущих лекциях; наконец подъезжает карета, створки двери распахиваются и в зал входит Шеллинг, сопровождаемый своими лучшими слушателями. Слуга несет перед ним два канделябра. Как только высокочтимый учитель вступает на кафедру, слуга почтительно удаляется, створки двери смыкаются и, предварительно осмотрев свое стадо, проверяя, не закрался ли среди овец волк, учитель начинает лекцию.

За дверьми служащие бдительно следят, чтобы какой-нибудь чужак или злодей неподобающим шумом не нарушил тишины и не отнял у слушателей ни одного слова мудрости" (Петц, с. 8).

С этим рассказом очевидца сильно перекликается образ, которым отец материалистической "Философии зоологии" Жан Ламарк (1744–1829) открывает свое сочинение:

"Наблюдать природу, изучать ее творения и отыскивать общие и частные отношения, запечатленные в их свойствах, наконец, стараться уловить насаждаемый ею повсюду порядок, а также ее ход, ее законы и бесконечно разнообразные средства, употребляемые ею для поддержания этого порядка, это значит, по моему мнению, приобретать единственно доступные нам положительные знания, единственные, которые могут быть действительно полезны нам; это значит в то же время доставлять себе самые приятные наслаждения, наиболее способные вознаградить нас за неизбежные невзгоды жизни" (Ламарк, с. 15).

Как видите, позитивный подход к знанию заявлен Ламарком раньше Шеллинга и на четверть века раньше Конта — в 1809 году. Но не на это я хотел обратить ваше внимание, а на цель, о которой он говорит: положительные знания, — то есть знания полезные, — добываются учеными потому, что доставляют ему наслаждение.

О наслаждении и удовольствии от научной работы говорит через полторы с лишним сотни лет после Ламарка и современный учёный Ганс Селье в книге с многозначительным названием "От мечты к открытию".

"Главная «польза» фундаментального исследования та же, что и у розы, песни или прекрасного пейзажа, — они доставляют нам удовольствие" (Селье, с. 19).

С поразительной точностью совпадает даже рассуждение о пользе науки. Это говорит, что сами учёные верят в это объяснение и живут с ним как с оправданием своему выбору.

Но не иллюзия ли это, хорошая только тем, что позволяет учёным закрывать глаза на истинные причины их занятия наукой?

Не обманывают ли Ламарк и Селье себя и нас? Всмотритесь в следующие строки, написанные биографом Ламарка:

"13 июня 1909 года произошло открытие памятника Ламарку. Памятник воздвигнут в Парижском Jardin des Plantes, учреждении, где Ламарк долгие годы был профессором, и изображает Ламарка, сидящего на скамье в задумчивости. На барельефе, внизу памятника, также изображен Ламарк, но уже старым и ослепшим; он сидит в саду, опустив обе руки на колени и подняв вверх страдальческое лицо. Рядом с ним стоит его верная помощница дочь Корнелия; положив руку на плечо отца, она произносит слова утешения, высеченные внизу барельефа: "Потомство будет восхищаться вами, оно отомстит за вас, мой отец "".

(Карпов Вл., с. V)

Как это странно звучит. Если цель естествоиспытателя — получать наслаждение от научных изысканий, то почему потомство должно мстить за Ламарка? За что и кому? В этих коротких строчках есть все для психологического исследования.

Потомство, то есть люди будущего, должны отомстить людям настоящего, современникам Ламарка. Но за что? Ответ очевиден: раз они там в будущем будут восхищаться, значит, современники лишили Ламарка восхищения. И это так важно для естествоиспытателя, что он расстроен и взывает к отмщению…

С психологической точки зрения это означает, что ученый работает не для себя, не для наслаждения, а для людей. Но не в привычном нам смысле. Тут и речи нет о беззаветной заботе о человечестве. Это вполне определенная и конкретная потребность в самой высокой плате, на какую только способны люди, — в восхищении, которое, если мы задумаемся, полагается богам. Восхищать кого-то — это похищать, подымая до себя. Восхищаться кем-то — это вос-хищать себя до него. Это понятия из культа Аполлона-мусагета.

И чем такой подход отцов науки к своему творчеству отличался по сути от выступлений политиков, к примеру, Троцкого, Ленина, Мао или Фиделя? Или от живых легенд Контовской юности — Робеспьера, Давида, Наполеона?..

За этими требованиями скрывается что-то, имеющее к науке весьма условное отношение. Что это, можно понять, лишь разглядев его образ. И образ этот, как некая смутная одежка, пока глядишь с точки зрения науки, напоминает Образ устройства мира, точнее, его Научную картину. А вот со стороны политиков — Научно-историческую картину мира…

И так, откуда бы мы ни посмотрели, образ этого существа неизменно иной и неизменно поражает умы.

Вот и в трудах Конта какая-то подобная картина была основанием, фундаментом для созидания нового миропорядка. И создать его предполагалось тем умом, который он развил в себе, подобно тому, как Декарт развил свой метод. Тот тип мышления, который исповедовал сам Конт, казался ему вершиной человеческих возможностей. Он-то и был положительнейшим из положительного. Иначе говоря, божественным, и поэтому его предполагалось положить в основу всех наук.

Конт кажется мне предшественником и даже конкурентом Маркса. Он был болезненно озабочен тем, как в этом научном перевороте привлечь на свою сторону революционные массы. В своих работах, например, в "Духе позитивной философии", он не раз использует дополнительные формулы, выглядящие как политические лозунги и хорошо западающие в нетребовательные мозги. Например:

"Условие торжества положительной школы. Союз пролетариев и философов" (Конт. Дух позитивной философии, с. 57).

Союз пролетариев и философов долгие десятилетия будет мечтой всей революционной интеллигенции, как мы уже читали это у Лосского, хотя свершится только на Соловках.

В той же работе Конт дает определение тому, что же такое положительная или позитивная наука. Это понятие так много использовали разные философы в различных значениях, что есть смысл посмотреть, что же понимал под ним сам Конт. Оно не слишком внятно, но я приведу его полностью, чтобы вы могли судить сами.

"Как все народные выражения, возвышенные таким образом постепенно до философского достоинства, слово положительное (positij) имеет в наших западных языках много различных значений, даже если отбросить грубый смысл, придаваемый ему сначала малопросвещенными умами. Но важно отметить здесь, что все эти различные значения соответствуют, равным образом, новой общей философии, различные характерные свойства которой они попеременно выражают: таким образом, эта кажущаяся двусмысленность отныне не создает никакого реального неудобства. <… >

Рассматриваемое сначала в его более старом и более общем смысле, слово положительное означает реальное в противоположность химерическому: в этом отношении оно вполне соответствует новому философскому мышлению, характеризуемому тем, что оно постоянно посвящает себя исследованиям, истинно доступным нашему уму, и неизменно исключает непроницаемые тайны, которыми он преимущественно занимался в период своего младенчества.

Во втором смысле, чрезвычайно близком к предыдущему, но, однако, от него отличном, это основное выражение указывает контраст между полезным и негодным: в этом случае оно напоминает в философии о необходимом назначении всех наших здоровых умозрений — беспрерывно улучшать условия нашего действительного индивидуального или коллективного существования, вместо напрасного удовлетворения бесплодного любопытства.

В своем третьем обычном значении это удачное выражение часто употребляется для определения противоположности между достоверным и сомнительным: оно указывает, таким образом, характерную способность этой философии самопроизвольно создавать между индивидуумом и духовной общностью целого рода логическую гармонию взамен тех бесконечных споров, которые должен был порождать прежний образ мышления.

Четвертое обыкновенное значение, очень часто смешиваемое с предыдущим, состоит в противопоставлении точного смутному. Этот смысл напоминает постоянную тенденцию истинного философского мышления добиваться всюду степени точности, совместимой с природой явлений и соответствует нашим истинным потребностям; между тем как старый философский метод неизбежно приводит к сбивчивым мнениям, признавая необходимую дисциплину только в силу постоянного давления, производимого на него сверхъестественным авторитетом.

Наконец, нужно отметить особо пятое применение, менее употребительное чем другие, хотя столь же всеобщее- когда слово положительное употребляется, как противоположное отрицательному.

В этом случае оно указывает одно из наиболее важных свойств истинной новой философии, представляя ее как назначенную по своей природе преимущественно не разрушать, но организовывать" (Там же, с. 34–35).

Немного смутно и невнятно. Так и хочется добавить: ну, в общем, вы же сами знаете, что значит положительный! И еще одно любопытное наблюдение. Если вы приглядитесь к этому описанию позитивной философии, то сможете заметить, что за ним незаметно, причем и для нас и для самого Конта, скрывается еще одна мечта — мечта первобытного человека о магическом языке, языке волшебства, чародейства и заклинаний. О том самом мёде поэзии германских Асов. Говоря современно — о строгом научном языке, позволяющем образам превращаться в технологию и так менять мир…

Вот такая шутка мышления. И в нее тем легче впасть, чем менее ты внимателен к самому себе и чем больше занят воздействием на других. Суть магического языка и есть способность оказывать воздействие. Но наличие воздействия в речи — это признак не ученого, а оратора, народного трибуна. Соответственно, его присутствие в якобы научном труде выдает истинную цель автора — стать властителем дум — и не научность, а политичность сочинения.

Иными словами, создавая свою «науку» — "натуральную философию", Конт, как и Маркс, не был в действительности ученым. Он был политиком и, как это ни неожиданно прозвучит, мистиком.

Соответственно, и все предложенное им лишь по видимости имеет отношение к научному методу, на самом же деле прикрывается наукообразностью, чтобы воспользоваться накопившейся у Науки силой в своих целях.

Исходя из этого естественно предположить, что и критика Контом метода самонаблюдения не имела отношения к научному методу. Он критиковал не метод. Судя по его трудам, он ничего не знал о методе самонаблюдения.

Родившись почти во время Великой Французской революции, так сказать, будучи дитем революции и современником Наполеона, он просто воплощает в жизнь заложившуюся в него культуру: скидывает с престолов тех, кто сидит на них по праву, но не слишком прочно, и пытается захватить их место одним быстрым натиском. А для натиска совершенно не важно, насколько продумана кампания, лишь бы за тобой пошли массы. А что для этого надо? Стать выразителем интересов тех, кто мечтает о революции. А это не те, кто лучше думает, а те, кто не у власти.

И Конт, и Шеллинг, и французские просветители четко вычислили своих читателей — это молодежь. Точнее, молодые интеллектуалы или интеллигенты, как их скоро начнут называть в России. Это дети, взбунтовавшиеся против отцов. И им нужно не действительное знание, а стяг, знамя, которым можно размахивать, собирая недовольных.

Перескажу собственный метод Конта, чтобы вы могли сами составить мнение о нем как об ученом. В первой лекции "Курса положительной философии" это звучит так:

"Теперь, после того, как я попытался определить общий дух курса положительной философии, насколько это было возможно при первом обзоре, чтобы сообщить картине действительный ее характер, считаю нужным бегло указать на главную пользу, которую подобная работа может принести прогрессу человечества, если все существенные условия будут надлежащим образом выполнены. Этот последний ряд соображений я ограничу указанием четырех основных свойств.

Во-первых, изучение положительной философии, рассматривающей результаты деятельности наших умственных способностей, дает нам единственное рациональное средство обнаружить логические законы человеческого ума, к отысканию которых до сих пор применялись средства, весьма мало для того пригодные" (Конт. Общие соображения… //А. Деборин. Книга для чтения по истории философии. Т. II, с. 491–492).

Почему нужно подняться именно до понимания логических законов? Чтобы понять, как работает наш ум? С какой стати именно это стало высшей целью положительной философии, когда всюду говорится, что главное — в социальном перевороте мира? В "Духе позитивной философии" об этом заявлено даже с устрашающей определенностью:

"Положительное мышление, напротив, постольку поскольку это возможно, является общественным и достигает этого без всякого усилия, благодаря одной только характеризующей его реальности. Для него человек в собственном смысле слова не существует, существовать может только человечество, так как всем нашим развитием, в каком бы отношении его ни рассматривать, мы обязаны обществу".

(Конт. Дух позитивной философии, с. 55)

С какой стати логические законы?!

А слово больно хорошее! Логические законы! Звучное слово! В русскую революцию рабоче-крестьянская масса очень любила такие слова. Проверено. Действенное слово: никто не понимает, все используют!

Хорошее слово для революционера, как товары для папуаса, должно обладать магией и привлекать внимание яркостью и непонятностью. Вот, к примеру, еще пара таких слов: статическое и динамическое отношение!

"Чтобы разъяснить вполне мое мнение по этому предмету, я должен сперва напомнить весьма важное философское понятие, высказанное г. де-Бленвиллем в прекрасном введении к его "Общим принципам сравнительной анатомии".

Он говорит, что всякое деятельное существо, и в особенности всякое живое существо, во всех своих проявлениях может быть изучаемо с двух точек зрения, в статическом и динамическом отношениях, то есть как существо способное действовать, и как действующее на самом деле. Ясно, что все соображения, которые можно представить, непременно войдут или в тот, или в другой разряд. Применим теперь это блестящее основное положение к изучению отправлений нашего ума.

При рассмотрении этих функций со статической точки зрения, их изучение может состоять только в определении органических условий, от которых они зависят и образуют, таким образом, существенную часть анатомии и физиологии.

Если же их рассматривать с динамической точки зрения, то вопрос приводится к изучению действительного хода работы человеческого ума путем исследования приемов, примененных в свое время к приобретению различных точных знаний, что по существу и составляет главный предмет положительной философии, как я ее определил в этой лекции. Одним словом, смотря на научные теории как на великие логические факты, мы только путем глубокого наблюдения этих фактов можем подняться до понимания логических законов.

Таковы, очевидно, два единственные общие приема, пополняющие друг друга, с помощью которых можно получить некоторые истинные рациональные познания относительно интеллектуальных явлений" (Конт. Общие соображения… //А. Деборин. Книга для чтения по истории философии. Т. II, с. 491–492).

Человека, человека, чего приходила? Может, чего сказать хотела? Не знаете этого анекдота? Я расскажу его.

Это анекдот про Чукчу. После революции в России, когда восторжествовали Научное общество и цивилизация, чукчи и все остальные естественные народы стали восприниматься людьми учеными как дураки. И заменили Ивана-дурака из сказок. Именно Ивана-дурака и означает имя «Чукча» в анекдотах.

Где-то над тундрой терпит крушение геолого-разведочный самолет. Выживший после крушения геолог добирается каким-то чудом до юрты Чукчи, входит внутрь и обнаруживает, что Чукча сидит и курит трубку.

Геолог торопливо объясняет ему, что их самолет упал, что он очень важный человек и что ему срочно нужно добраться до районного центра.

Чукча молча слушает и курит свою трубку.

В конце концов геологу надоедает тормошить Чукчу и он решает действовать сам. Сначала он сжирает все, что находит. Потом собирает себе мешок продуктов, забирает лыжи хозяина, его ружье, боеприпасы…

Чукча молча курит.

Немного подумав, обозленный геолог насилует жену Чукчи и, оставив юрту открытой, уходит в тундру.

Когда его фигурка теряется на горизонте, Чукча вынимает трубку изо рта и задумчиво спрашивает вслед:

— Человека, человека, зачем приходила? Однако, чего сказать хотела?..

На чем строится ощущение превосходства западного мышления над обычным? Исключительно на уверенности в том, что «наши» ценности самые ценные ценности в мире. Америка сейчас безнадежно болеет этой болезнью, а вслед за ней и все, кто надеется получить от нее фант или хотя бы объедок со стола. Почему мы считаем Чукчу дураком? Потому, что по нашим понятиям надо быть полным дураком, чтобы вот так спокойно принять, что кто-то отбирает твою собственность и спит с твоей женой. Это настолько само собой понятно, что понятно даже без меня! Меня даже не нужно, когда все само собой понимается. Иначе говоря, для нас тут все так прозрачно, что мы даже не пытаемся думать, мы просто хохочем над дураком. И надо признать, дурак тут точно где-то есть!

А попробуйте все-таки подумать. Иногда это бывает даже приятно. Просто попробуйте понять Чукчу, а с ним и все естественные народы. Вот он живет в этом снежном одиночестве постоянно один на один со смертью.

Тундра готова поглотить и пожрать его в любой миг. И это естественно, потому что на самом деле мы все с вами тоже живем на краю холодного одиночества, но так боимся этого, что не даем себе даже возможности впустить в себя эту мысль. Мы ее глушим вином, наркотиками, зрелищами, пустым и бесконечным трепом, единственная цель которого — не впустить в наши головы Мысль!

И вот наконец свершилось: твой самолет вместе со всей твоей цивилизацией и технологией разбился посреди Поля смерти. А ты смог остаться жив! Это значит, что у тебя есть Сила. Или же Сила избрала тебя для жизни. Это так много, за этим такое величие, что впору сесть и задуматься…

Но нет сил для молчания, из тебя рвется все тот же пустой треп. Попробуйте понять Чукчу, когда он курит и глядит на идиота, свалившегося с небес. Разбился самолет, люди погибли? Это естественно, люди должны гибнуть и когда-то мы все погибнем. Важные люди? А что это значит? Это значит, что эти люди обладали силой? Но почему тогда они не спаслись? Ты ничего не сказал…

Нужно срочно мчаться в райцентр? Срочность не поможет, туда несколько сотен километров. Туда надо срочно ехать или туда надо приехать? Если приехать, то спешка не нужна, как раз наоборот, нужно хорошенько подумать, потому что из такого путешествия можно не вернуться. Ты ничего не сказал…

Тебе нужны припасы, оружие, лыжи? Это так естественно, что об этом не стоит говорить. Здесь, за сотни верст от людей, встреча с другим человеком всегда праздник, и человек этот — самое родное, что есть вокруг. Жизнь человека так ценна, что обычай велит: человеку в беде отдай все, что только может помочь ему выжить. И еще предложи ему дочь или жену, чтобы согрела его и успокоила перед битвой с безжалостной природой. Мы люди и должны помогать друг другу в этой битве всеми силами, иначе нас скоро не останется. Ты ничего не сказал…

Увидьте Чукчу, который сидит и смотрит с удивлением на цивилизованного человека, который ворует то, что ему и так принадлежит. На это не стоило тратить столько душевных сил, сколько потратил ученый. Эти мелочи являются ценностями только его мира, но в истинном мире и даже на пограничье с истинным миром они все ничего не значат… А что же значит?

Увидьте и другую сторону жизни чукчей или любого другого народа, пытающегося сохранить естественный образ жизни. От тебя до соседнего становища, может быть, несколько сотен километров. И километров не только расстояния, но борьбы и битвы со стихиями. Ты не можешь забежать на огонек к соседу или потрепаться пару часиков по телефону. Тебе удается встретиться с другим человеком всего несколько раз в году. Возможно, всего три-четыре раза на главных праздниках племени! Только представьте себе, какая это ценность — общение с другим. С человеком!

И вот свершилось чудо, посреди безмолвия, к тебе с неба свалился Человек и принес праздник общения! Ты не можешь разменять такую редкую удачу на слова. Это все равно как на вручении Нобелевской премии начать болтать о том, что России ученым теперь мало платят, а начальство — сволочь, распродает матбазу науки…

При настоящем общении каждое слово должно быть настоящим, потому что есть всего несколько истинных ценностей: Человек, Жизнь, Слово…

Глядя на безжалостный снежный простор, Чукча видит Возвращение, потому что каждый шаг может стать последним. Он стар и мудр. А свалившийся с неба ученый молод, умен и полон Порыва… Он, как буревестник, все ищет бури, не замечая, что она уже здесь. Чукча созерцает Бурю, ученый летит туда, где Буря поможет ему стать видным или выдающимся…

Логика! Какое слово! Логично или нелогично — это же любимые слова любого цивилизованного идиота. А что значит нелогично? Вы можете объяснить? Кое-кто может попытаться сделать это с точки зрения науки Логики. Формальной, индуктивной или математической… Смешно. Никто в быту не использует слово «логично» в логическом смысле. Его используют только в смысле магическом. Чтобы остальные заткнулись!

Эти "логические законы" Конта, кажется мне, есть что-то иное, совсем не то, что мы с вами понимаем под логикой. Это опять та магия, которая может управлять обществом, превращая его из первобытного стада или, хуже того, стаи в отлаженную социальную машину. Вот при таком понимании "логических законов" можно хоть как-то понять, что такое для него "глубокое наблюдение" фактов, которыми являются научные теории для понимания "логических законов".

Приглядитесь, говоря о логических законах, Конт, как прирожденный оратор и демагог, просто-напросто отметает саму возможность сомнения в своем позитивном детище. Отметает, так сказать, в зародыше, делая их неприличными. Где же среди цивилизованных и, тем более, ученых людей найтись такому дураку, чукче, который посмеет усомниться в логике?! Еще хуже — в логических законах! Кто рискнет задать опасный вопрос?!

Соответственно, становится возможным понять и внезапный переход к уничтожению психологии, который Конт вдруг делает в следующем абзаце.

Не забывайте, что психология, на которую он обрушивается, — это как раз та психология, которая после нападения Конта и стала называться Субъективной. А еще точнее, это пока еще единственная психология, мучающаяся родами, которые ее и убьют. А рожает она Объективную психофизиологию. И эта дурацкая наука, так мешавшая Конту, единственная знает что-то глубже, чем логика. Для нее логика — лишь искусственный язык, придуманный Аристотелем и разработанный схоластами, описывающий желательное, подчеркиваю, лишь желательное устройство идеального разума. Она же изучает, как этот разум устроен в действительности. Такая наука опасна! По крайней мере, для умозрительных построений любого наукотворца.

"Отсюда видно, что здесь совсем нет места для той ложной психологии, представляющей последнее видоизменение теологии, которую так безуспешно пытаются теперь оживить и которая, не обращая внимания ни на физиологическое изучение наших мыслительных органов, ни на наблюдение рациональных процессов, действительно руководящих нашими научными исследованиями, стремится открыть основные законы человеческого духа, рассматривая их самих по себе, то есть превращая в полную абстракцию и причины и следствия.

Положительная философия приобрела свое превосходство понемногу, начиная со времени Бэкона; теперь она, хотя иногда и косвенно, получила такое влияние на умы, оставшиеся даже наиболее чуждыми ее колоссальному развитию, что метафизики, занимающиеся изучением нашего разума, могли надеяться замедлить падение своей мнимой науки, только пытаясь представить и свои доктрины основанными как бы на наблюдении фактов.

С этой целью они в последнее время, с помощью очень странного ухищрения, предложили отличать два равно важные рода наблюдения, внешнее и внутреннее, из которых последнее предназначено исключительно для изучения интеллектуальных явлений. Здесь не место вдаваться в подробный разбор этого основного софизма, и я ограничусь указанием на главное соображение, которое покажет ясно, что это прямое созерцание духа в самом себе есть чистейшая иллюзия.

Недавно еще считали, что для объяснения зрения достаточно указать, что световое действие тел рисует на ретине изображения, представляющие собой внешние формы и цвета. На это физиологи основательно возражали, что если бы световые впечатления действовали как картины, то нужно было бы иметь еще один глаз, чтобы видеть их. Не применимо ли то же возражение еще более в данном случае?

В самом деле, понятно, что в силу неизбежной необходимости человек может прямо наблюдать всякого рода явления, кроме происходящих в нем самом. Кто будет тут наблюдать? Относительно моральных явлений еще можно допустить, что человек в состоянии наблюдать в самом себе свои страсти, если исходить из основанного на анатомии соображения, что органы, через посредство коих наши страсти проявляются, отделены от органов, предназначенных для производства наблюдений. Но если бы даже каждый из нас имел случай сделать над собой подобные наблюдения, то они, очевидно, никогда не имели бы большой научной ценности, и лучшим средством изучения страстей все же останется наблюдение вне себя, ибо всякое очень ярко выраженное состояние страсти, то есть как раз то, которое всего важнее было бы исследовать, является, конечно, несовместимым с состоянием наблюдения.

Что же касается такого же наблюдения мыслительных явлений в самый момент их осуществления, то это, очевидно, невозможно. Мыслящий человек не может разделиться на две половины, из которых одна будет мыслить, а другая наблюдать за мышлением. Как может быть произведено наблюдение в случае, когда наблюдающий и наблюдаемый органы тождественны.

Итак, этот мнимый психологический метод по самому своему основанию не имеет никакого значения.

Обратим также внимание на то, к каким глубоко противоречащим друг другу процессам он нас сразу приводит. С одной стороны, вам советуют насколько возможно изолировать себя от всяких внешних ощущений и в особенности избегать умственной работы, ибо что станется с внутренним наблюдением, если вы будете заниматься хотя бы самым простым вычислением. С другой же стороны, после того как вы путем различных предосторожностей достигнете, наконец, этого совершенного состояния умственного сна, вы должны заняться созерцанием действий, совершающихся в вашем уме, когда там ничего не совершается.

Нет сомнения в том, что наши потомки когда-нибудь увидят такие претензии в комедии.

Результаты такого странного способа наблюдения вполне соответствуют его принципу. Уже две тысячи лет метафизики занимаются подобным образом психологией, и до сих нор они не согласились ни на одном понятном и твердо установленном положении. Даже теперь они разделены на множество школ, беспрерывно спорящих о первых элементах их доктрин.

Внутреннее наблюдение порождает почти столько же разноречивых мнений, сколько есть людей, верящих, что они им занимаются" (Конт. Общие соображения, с. 492–494).

Вот основные возражения Конта против самонаблюдения. Для психолога, да и просто для любого понимающего человека, они показывают, что он не владел методом самонаблюдения. Он, безусловно, прав, что в науке самонаблюдения было множество противоречий, споров, ошибок… Как, кстати, и в любой другой науке. Прав он и указывая на сложности самонаблюдения. А кто с этим спорит? Но главное его возражение все-таки в словах: "не обращая внимания ни на физиологическое изучение наших мыслительных органов, ни на наблюдение рациональных процессов… стремится открыть основные законы человеческого духа, рассматривая их самих по себе".

Иначе говоря, основная вина Субъективной психологии в том, что она посмела не войти в шестикнижие Конта, да еще и обнаружила свой самостоятельный предмет, отличный от предмета Физиологии и от предмета Логики. Само существование подобной науки разрушало "натуральную философию" Конта, потому что показывало ее недостаточность, а с тем и лишало качества выдающности.

Можно было принять эту науку как соответствующую действительности. А можно было уничтожить, чтобы не мозолила глаза и не раздражала. И Конт избрал уничтожить. Он уничтожал ее сам и завещал уничтожать своим последователям. Как Аристотель когда-то завещал уничтожать Идеализм. И вот по всему миру ученые несут тяжелую вахту, уничтожая Идеализм и Субъективизм, вряд ли при этом замечая, что всего лишь выполняют программу, завещанную им великими дедушками. Читая весь дальнейший рассказ о Субъективной психологии, стоит держать в уме, что вся она после Конта задыхалась в крайне враждебном окружении, точнее, окруженная враждебным общественным мнением сторонников положительной науки, которые рвались к власти. Попросту говоря, ученые естественники травили Субъективную психологию.

Но не это повело к ее гибели. Конт расколол души самих субъективистов. Создав образ Положительной науки, как вы видели, он настолько четко заявил исходное направление — в жизнь, что Наука вдруг отчетливо осознала: обратное направление надо оставить своему врагу — Религии. Дальнейшее движение сразу в двух направлениях больше недопустимо, потому что нелогично!

Слова, слова… Но ученые так же зачаровываются собственными словами, как и простые люди, которые их кормят. В каком-то смысле Конт был очень прав: если быть последовательным, то наука должна быть научной, а все, что пересекается с религией, должно быть изгнано из ее рядов и проклято словами «ненаучно» и «нелогично»! Как говорил Ленин: сначала надо как следует размежеваться!..

Наука ли развивалась по Ленину, Русская ли политика по Конту?..

Глава 4. Вильгельм Вундт. Образ, с которого началась Наука

Мечта, которая захватывает наши души и правит жизнями, не может быть простым явлением. Если попытаться объяснить, что такое мечта, с бытовой точки зрения, то получится что-то вроде: то, что манит, то, к чему стремишься… Но при этом, вспоминая свои мечты, мы понимаем, что мечта никогда не живет прямо здесь, где ты находишься сейчас. Она одновременно в будущем и в прошлом, а ты ее всегда сначала вспоминаешь, а потом мечтаешь. То есть переживаешь в будущем.

Иначе говоря, даже при самом обычном размышлении о мечте мы видим, что она всегда имеет некое историческое происхождение. Это значит, что мы можем вспомнить, как у нас появилась та или иная мечта. Не всегда помним, но вспомнить можем и иногда внезапно вспоминаем.

Кроме того, мы так же хорошо знаем, что мечта — это всегда некое воображаемое состояние в будущем. Состояние, которое невозможно прямо сейчас, но настолько желательно, что мы не можем сразу от него отказаться и сохраняем желание однажды его достичь.

Не менее важным является и то наблюдение, что мечты одного человека могут противоречить друг другу и даже быть взаимоисключающими. Почему такое возможно, думаю, особого исследования не требует. Мечта ощущается желанием, но желанием несбыточным. Именно тогда, когда мы чувствуем, что какое-то желание или вообще нельзя воплотить, или этому придется посвятить всю жизнь, мы и называем его мечтой. Соответственно, если мы точно знаем, что наши мечты недостижимы, мы можем позволить себе мечтать об очень разных вещах одновременно.

Ясно, что если две такие разнонаправленные мечты начать воплощать одновременно, тебя разорвет. И тем не менее, люди довольно часто стремятся к таким мечтам, и про таких людей можно услышать, что они не состоялись или потерпели поражение. Можем ли мы использовать образ разрывания на части и в этом случае? Что может порваться или поделиться в человеке, стремящемся к нескольким различным состояниям?

Разговорный язык знает выражение: душа рвется на части, душа разрывается. Совершенно очевидно, что это относится и к моему примеру. Но что такое душа, если о ней можно сказать такое? Это просто собрание желаний? Или же это распределитель жизненной силы между разными желаниями? Оставлю пока этот вопрос. Возможно, мне однажды удастся к нему вернуться.

А вот о чем еще стоит сказать для подготовки разговора о Вундте, так это о том, что, с психологической точки зрения, в основе мечты должен быть образ. Образ желанного. Но это выражение неопределенное. Как рождается мечта?

Ты вдруг захотел чего-то недостижимого для тебя сейчас. Будь оно достижимо, ты бы тут же создал Образ действия, и начал достигать его. Но ты знаешь, что достигнуть прямо сейчас невозможно. Поэтому перед тобой выбор: либо отказаться от своего желания, либо сохранить его в памяти до той поры, пока не появится возможность достигнуть.

Если ты по-настоящему отказываешься, желание исчезает, и твое сознание очищается. Память об этом желании, может, и сохранится, но мечты не образуется.

А вот если отказаться не удается, то сохраняется не только образ того, что ты хотел, но и некая сила, побуждающая к действию. Когда придет время достигать, эта сила создаст из образа-воспоминания о желанном Образ действия. И ты начнешь достигать свою мечту строго в соответствии с этим Образом действия. Пока же достигать невозможно, эта сила понуждает тебя время от времени вспоминать свою мечту и "мечтать ее" заново.

А что значит "мечтать мечту"? По сути, это означает переживать снова и снова то состояние, которое ты хочешь достичь, воплощая то желание.

Может показаться, что мы мечтаем не о состояниях, а, например, о вещах или пище. Но если задуматься и присмотреться, то можно разглядеть, что в любом случае мечта питается исключительно состояниями сознания, причем, даже не теми, в которых ты получаешь желанное, а как бы следующими за ними, вызываемыми достижением желанного.

Достаточно вглядеться в то, как мы строим свои мечты, чтобы увидеть, что устройство мечты таково: какое наслаждение я буду испытывать, когда получу эту вещь! Точнее, сколько радостей я получу с ее помощью!

Это значит, что воплощенное желание лишь открывает возможность для последующего наслаждения или удовольствия. А вот оно-то и есть истинная цель мечтания. В точности как об этом говорили Селье, Ламарк и многие другие. Следовательно, задача психологического механизма, который мы в быту называем мечтой, вовсе не в том, чтобы обеспечивать человеку возможность получать нечто желаемое из внешнего мира. Наоборот, он целиком направлен внутрь человека, в его сознание.

Мечта — это некая способность души, обеспечивающая изменения состояний сознания с помощью наслаждения от того, что может содержать в себе мир, в котором мы живем.

Мир этот по преимуществу является материальным. Но наслаждаться материальным мы, очевидно, не можем, раз переносим наслаждение на собственное сознание. Но если это так, то между наслаждением и изменением состояний сознания просматривается определенная и, я думаю, довольно жесткая связь.

Сделаю предположение: и удовольствие, и наслаждение, и радость есть разные степени осознавания того, как меняется состояние сознания. А меняется оно всего двумя способами — сужаясь и расширяясь.

О том, что это может значить, я пока говорить не буду, потому что это заставит меня дать определение самого сознания. Но это слишком отвлечет меня от основного исследования этой книги, и поэтому я займусь этим в другом исследовании. Пока же мне достаточно того, что выражения "широкое сознание", "широта сознания" и сопутствующие им "узко мыслишь", «узколобость» — хорошо вам знакомы. Это значит, что каким-то образом понятие "расширения сознания" вами все равно узнается, и мне этого пока достаточно.

Тем более, что Вундт в своих исследованиях не задумывался об этом глубже, чем мы с вами сейчас. А при этом именно его труды позволяют наглядно рассмотреть не просто охоту за наслаждением от научного труда, как это было у Ламарка, но и следующий уровень устройства мечты как одного из орудий или составных частей души.

Вундт сумел вычленить и записать тот величественный Образ, который двигал всеми учеными Нового времени. Описал он его в самом начале своего творчества как некую Картину. А потом всю жизнь сложно боролся — одновременно чтобы его воплотить и убежать от своего призвания.

И в том, как он боролся с судьбой, в том, как, став отцом всей естественнонаучной психологии, он постоянно пытался создавать психологию о душе и для души, я надеюсь, вы сможете рассмотреть действие силы, которая, как вы помните, должна присутствовать в Образе действия, творящем мечту. Даже самые метания Вундта от сочинения к сочинению — показатель того, что он жил и разрывался между двумя мечтами. Но не буду забегать вперед. Давайте начнем по порядку. Итак, великий Вильгельм Вундт (1832–1920).

В современной Психологии с Вундта начинается все. Собственно «Научная» психология начинается с Вундта. С него же начинается и психология самонаблюдения. Во всяком случае, советская история психологии однозначно объявляла его основоположником интроспекционизма.

Вундт принадлежал к числу тех ученых, у которых хватало силы не замыкаться в рамках одной узкой дисциплины. И то, что его называют отцом современной психологии, — это всего лишь попытка сделать управляемым вырвавшегося из бутылки джина. Вундт плохо понятен современному психологу, и поэтому его обклеили ярлыками, которые делают понятным и простым разговор о Вундте, но не его самого.

Уже одно то, что Вундт, как и большинство психологов девятнадцатого века, был философом, не нравится современным узкоспециализировавшимся ученым. А уж то, что, создав и Физиологическую психологию и Психологию экспериментальную, он нашел в себе силы отказаться от них и последние двадцать лет творил Психологию народов, вообще не было принято Научным сообществом. А ведь Вундт считал ее вершиной и психологии, и своего творчества.

Если мастеру доверяли на первых двух шагах, почему отказали в доверии на третьем? Потому что он утерял мастерство и скатился в ошибку? Но в России до сих пор даже нет ни одного перевода из его десятитомной "Психологии народов". Переводилось лишь крошечное введение к изучению этого труда, написанное Вундтом в 1911 году под названием "Проблемы психологии народов". Мы даже не знаем, что же он нашел, но при этом не принимаем. Я не читал, но осуждаю!.. И это не случайная оплошность сообщества профессиональных психологов.

Вундт не писал ни одной работы ради нее самой. Он что-то хотел найти, хотел сделать что-то очень важное и большое. Что — я не понимаю. Но он писал и «Этику», а ученый, который пишет «Этику», определенно хочет поменять общество и сделать и его, и людей лучше. В общем, все творцы «Этик» — это искатели Рая на Земле. Поэтому психологию Вундта можно изучать только во взаимосвязи со всем остальным его мировоззрением. Конечно, понять мировоззрение такого гиганта, да еще и изложить его в одном кратком очерке, — задача неподъемная. Но есть у раннего Вундта один Образ…

Вундт был классическим философом, как и многие другие психологи того времени. Поэтому он начал свое изучение психологии с определения: психология есть наука о душе. Только начал он его не заявлением, а исследованием. Он написал целый двухтомник с названием "Душа человека и животных", где постарался разобрать все существующие представления о душе, включая и самые современные естественнонаучные.

Именно этот труд и венчается тем Образом, который я хочу вам показать. Но для того, чтобы его понять, сделаю краткое отступление.

Вывод этой книги, написанной еще в 1863 году, был таков: "Душа делима и должна быть делимою, если только она состоит из ряда отдельных отправлений" (Вундт. Душа, с. 542), поскольку она равна сознанию, а местопребыванием сознания, как и всех психических отправлений, является нервная система.

Как видите, очень естественнонаучно! Это еще молодой Вундт, для которого все просто и ясно в этой жизни.

"До тех пор, пока душа признавалась за самостоятельное атомическое целое, ей можно было приписывать и самостоятельное существование наряду с телом. Но как только мы бросим эту метафизическую гипотезу и, опираясь на опыт, разложим душу — это сверхчувственное существо, возвышающееся над всяким наблюдением — на ряд функций, доступных наблюдению и всегда соединенных с известными физическими процессами, то и психического уже нельзя считать чем-то самостоятельным, существующим рядом с телом или внутри его, но необходимо представлять себе чем-то неизменно связанным с телесным бытием" (Там же, с. 543).

Это отступление необходимо, чтобы понять, на что замахнулся юный исследователь. Ведь если душа есть лишь функция нервной системы, а по сути, тела, значит, она развивается и усложняется по мере развития и усложнения живых существ. Вот направление, в котором действует одна сила, одна мечта, разрывавшая душу Вундта.

Итак, Образ (можно назвать его картиной) настолько важный и настолько впечатляющий, что он потряс не одного только Вундта. И Контом двигал он же. И Шеллингом. Здесь из него станет ясно, почему вершиной системы Конта является Астрономия. Почему из него же рождается философия Канта и многих других философов. Думаю, что вообще все современное общественное мировоззрение было зачато здесь. Из него же родилась и вся научно-техническая революция девятнадцатого века.

Эту Картину стоит привести целиком, потому что она — Первомиф нашей Науки, его Космогония и Теогония в одном Образе. Читать это надо так, как читают Илиаду или Рамаяну.

"Некоторые выводы относительно происхождения и прекращения всей духовной жизни возможны для нас и теперь. Они опираются на те всеобщие законы взаимодействия всех сил природы, которыми мы начали наше исследование ощущения и которыми мы хотим теперь заключить наши наблюдения.

Согласно с гипотезою, которую первый высказал Кант и которую впоследствии развил Лаплас в своей "небесной механике", можно думать, что наша планетная система первоначально была туманною массою, которая, под влиянием общей притягательной силы материи, мало-помалу сгустилась; потом, по механическим законам, она пришла во вращательное движение, которое становилось все быстрее и быстрее, и вследствие которого от целого отрывались отдельные массы, будущие планеты. Центральный остаток общей массы до сих пор сохранился в виде солнца.

Когда в первобытном хаосе явилось первое сгустительное движение, в этой первоначальной материи уже должен был содержаться весь тот запас силы, которым может располагать вся наша планетная система.

Можно думать, что тогда вся сила существовала в виде общего притяжения материи. Вся эта громадная сумма силы, до начала движения, находилась в состоянии покоя или напряжения. Но в тот момент, когда произошло первое движение частиц друг к другу, от сгущения явились теплота и свет; таким образом, часть мертвой силы перешла в живую силу колебаний эфира.

Потом, когда отделялись различные массы планетной системы, под влиянием теплоты и света происходили разнообразные химические процессы, а под влиянием изменений в агрегатном состоянии происходили сильные механические действия и перемены теплоты. Таким образом, мертвые силы постоянно переходили в живые, живые силы снова обращались в мертвые, и различные формы живых сил превращалась друг в друга. Мы сами стоим еще среди этого разнообразия процессов.

Но как ни неуловима эта игра сил, в общем можно верно определить ее законы. Начиная с первобытного хаоса, наполненного мертвою силою, сумма живых сил постоянно увеличивалась. При этом произведении живых сил участие высших духовных процессов было невелико. Но если последние, в отношении ко всей сумме существующих сил, и мало содействовали к тому превращению мертвой силы в живую, которая, по-видимому, составляет цель вселенной, то содействие их было тем интенсивнее.

Животное, в сравнении с пространством, которое оно занимает, есть чрезвычайно изобильный и почти неистощимый источник произведения живых сил. Животное усваивает мертвые химические силы растительного царства и отлагает в своей нервной системе большое количество мертвых сил, всегда готовых перейти в живые.

Есть простой эмпирический закон, из которого можно заключить о беспрестанном умножении живых и постоянном уменьшении мертвых сил в природе. Этот закон гласит: "Только тогда, когда теплота переходит от более теплого к более холодному телу, она может быть превращена в механическую работу, и то только отчасти". Гениальный английский физик, Уильям Томсон, показал, что этот простой закон, который на первый взгляд можно считать важным разве только для теории паровых машин, на самом деле скрывает в себе всю будущность вселенной.

Что работа происходит только там, где теплота передается от более теплого более холодному телу, это мы все знаем из ежедневного опыта. Так, например, мы совершаем работу, переводя теплоту из горящего дерева в воду или в воздух, и тем расширяя водяные пары или воздух. При этом то, что получается в виде рабочей силы, теряется в виде теплоты.

Но, кроме того, наблюдения всюду подтверждают тот факт, что здесь, даже при самых благоприятных условиях, только часть полученной теплоты может быть обращена в механическую силу. Если, например, колесо очень быстро вертится в воде, то от трения вода нагревается; но посредством полученной при этом теплоты уже нельзя с тою же скоростью приводить в движение колеса того же веса и той же силы сопротивления. Таким образом, часть теплоты уже не может быть снова обращена в механическую работу.

Теперь представим себе ряд подобных машин, стоящих одна позади другой; и пусть механическая сила определенной величины вертит одно колесо в воде, а теплота, происходящая от этого, приводит в движение другое колесо, и так далее. При этом мы должны будем брать колеса все меньшей и меньшей величины, и наконец механического движения уже совсем не будет.

То же самое происходит и с нашею солнечною системою, только в больших размерах. При всех превращениях сил всегда остается небольшое количество теплоты, которое уже не может быть снова обращено в рабочую силу, и этот дефицит в великой прихо-дорасходной книге природы должен наконец поглотить весь капитал. Этот процесс неизбежно ведет к тому, что со временем все тела вселенной должны принять одну и ту же температуру. Тогда в природе наступит вечный покой. Еще задолго до того исчезнет всякая органическая жизнь.

Единственное механическое движение, которое останется, будет вращение планет вокруг солнца. Оно делает возможными еще небольшие колебания температуры, так как планеты, при своем мировом движении, трутся об эфир и тем производят немного теплоты. Но это трение в то же время все более сокращает орбиты планет, пока они наконец не упадут на давно уже охладевшее солнце.

К этой катастрофе мы идем неизбежно. Всякая жизнь, всякое образование форм связаны с метаморфозами мертвых и живых сил; в этих метаморфозах и состоит вся история нашей солнечной системы. Но эта история должна иметь свое начало и свой конец. Вся сила, которую солнечная система развивает в продолжение своей неизмеримой жизни, существует с самого начала, только в состоянии напряжения, как сила мертвая и связанная. С первым движением в хаосе начинается освобождение этой силы, которое продолжается до тех пор, пока вся мертвая сила не перейдет в живую.

Таким образом, вселенная в двух точках находится в состоянии покоя: в начале — в покое неподвижности, в конце — в покое неизменности движения. Тогда как жизнь мира не мыслима без этого начала и этого конца, для самого начала и самого конца нельзя представить себе никаких пределов.

Этим предсказывается верный конец и всякой духовной жизни и деятельности. Как умирает индивидуум, как исчезнет все человечество, так и существование мира имеет свои пределы, хотя эти пределы для нас и необъятны. Отдаленные туманные пятна показывают, что многие места вселенной находятся еще в том первобытном хаотическом состоянии, из которого давно уже вышла наша система. Непрозрачные массы на небе, на которые некогда указывал Джон Гершель, но которые в новейшее время снова были подвергнуты сомнению, представляют, может быть, те части вселенной, которые уже совершили свое жизненное течение.

Этот окончательный результат наших исследований, предсказывающий верную погибель даже вселенной, многим может показаться неутешительным. Но он не дает никакого основания усваивать себе мрачное миросозерцание. Рождение и смерть и здесь точно так же относятся только к конечному бытию; они исчезают, как только мышление уничтожает пределы этого конечного бытия, которые оно и должно уничтожить.

Рассматривание вселенной только учит нас в отношении к целому миру тому смирению, которое каждый должен иметь относительно самого себя; но оно и здесь, как и везде, дает нам полную свободу противопоставить ограниченности конечного бытия идею беспредельной бесконечности. Научное исследование, вооружая наш духовный глаз и проникая в бесконечную даль времени и пространства, легко может вызвать тот оптический обман, будто мы открыли границы самого бесконечного. Но мышление, за бесконечным множеством годов и неизмеримым пространством нашего теперешнего мира, точно так же должно предполагать бесконечность, как это нужно было и тогда, когда еще небольшая часть обитаемой земли и коротенькая история одного народа назывались миром.

Успехи естествознания дали нам несравненно более величественное представление о мире. И потому было бы странным противоречием, если бы, несмотря на то, требования мысли сузились (Вундт. Душа, с. 546–531).

Я думаю, вы узнали. Нет, это не Эдда, не Гесиод, не Веды, не Голубиная книга. И не "В начале было слово"… Это астрономия Конта. А еще точнее, это Образ, потрясший воображение людей Науки и названный ими Научной картиной мира.

Картина, конечно, немножко устаревшая на современный взгляд, но она менялась от эпохи к эпохе. Многое в ней стало смешным. Планеты, трущиеся об эфир мне лично напоминают строчки из одной из культовых песен советской научной интеллигенции: Трутся спиной медведи о земную ось. Там еще, кажется, были слова: тихо скрипит планета… Шутка! Но после этого можно было двигаться только в обратном направлении, потому что этот путь был пройден мыслью Вундта до исчерпания и истощения.

Что же такого чарующего было в этом образе, если он перевернул все человечество, став основой величайшего Образа действия, исторгнувшего столько сил из бедной планеты? Взгляните в самое начало этого отрывка. Вундт определенно говорит там о гипотезе. Иначе говоря, эта картина предположительна.

Она так же далека от истины, как и те мировоззрения, которые сушествовали, когда история одного народа называлась миром. Да это и видно по Бундовскому образу, что он отстал от современной картины мира. Но как же Вундт ценит ее! И он нравится сам себе, когда ее творит!

Если в ней что и устарело, в этой Научной картине мира, так это как раз естественнонаучная часть.

Психологически она не устарела совсем. Она действует независимо от соответствия действительности. Ее задача — не описывать действительность, а воздействовать на умы. Повторю, вдумайтесь в это: Научная картина мира не является истинной уже потому только, что она сразу создавалась как предположение, хоть как-то объясняющее наблюдения. Она лишь кажется, ощущается или предполагается более достоверной, чем предшествовавшие ей картины мира. В чем-то она, безусловно, приблизилась к истине, а в чем-то, похоже, и удалилась от нее. Но вот что верно, так это то, что она не устоит вечно и однажды, а скорее, еще не однажды, будет сменена. Но почему не устаревает ее действенность? Ее очарование? И почему она так привлекательна для ученых?

И опять же обратите внимание — именно для ученых. Ведь кто-то ее не принимает совсем, а кто-то просто безразличен. И таких большинство. Но на ученых она действует завораживающе. Попробуйте понять или хотя бы допустить, что тут мы имеем пример действия не истинности чего-то, а чисто психологических механизмов. Психология определенного вида людей требует особого мировоззрения, которое позволит им ощущать себя как-то иначе. Иначе и по сравнению с другими людьми, но главное, иначе по сравнению с предыдущим собственным состоянием сознания. Вчитайтесь в последние строки Вундта и вы почувствуете, что "сузить мышление" было бы для него неуютом.

Но эти его слова еще выглядят всего лишь рассуждением. А вот если вчитаться в строки про творение мира, про движение сил, покой и бесконечность, то можно ощутить, что здесь прячется некое состояние, подобное наркотическому. Его-то и можно считать наслаждением от научного творчества.

Я назвал эту картину Космогонией и Теогонией одновременно, что на языке мифов означает рассказы о творении Миров и происхождении Богов. Но в ней есть рассказ о происхождении космоса и нет, как кажется, ничего о богах. Но вдумайтесь, кем должен ощущать себя тот скромник, который отказал всем остальным богам в праве на существование и теперь творит миры, ворочая массами и энергиями… Тот, который собирает слушателей, зажигает канделябры и ровно в шесть часов, скрипнув дверьми кареты, входит в зал навстречу зачарованным сияющим взглядам, чтобы похитить восхищение…

Мог ли человек, единожды обретший взгляд на мир с такой высоты, утерять его с годами? Он мог научиться прятать его, но только не утерял. И значит, все творчество Вундта есть смысл рассматривать или как заполнение красками и деталями вот этого наброска великой Космогонии, или как бегство от него. Космогонии, в которой нет места иным богам и иному Духу, кроме духа ее творца, который уже обрек все на смерть, но который готов разрешить временное существование жизни и даже развить у нее сознание. Если хотите, можете называть его душой. Но только не надейтесь на бессмертие! Я уже описал конец мира!..

Еще раз повторю, здесь вся Наука и вся современность. Все мы однажды были поражены величием Науки, не заметив, что это было лишь величие Образа, который нам предлагалось принять, чтобы изменить свое самоощущение в мире. Это чистой воды психология. Забегая вперед, могу подсказать: это болезнь, и от нее есть способы излечения. Но это преждевременный разговор, потому что человек может думать о лечении, только когда почувствовал, что действительно болеет. А как прийти к такому ощущению, если вся наша жизнь нас убеждает, что именно одержимость такими Образами, такими Мечтами и есть самое что ни на есть психическое здоровье…

Мы все однажды были поражены величием Науки, и многие хотят излечиться от этой болезни. Вопрос только: как это сделать?

Судьба Субъективной психологии, а точнее, психологов-субъективистов, была связана с Мечтой о науке, ею же, как жребием, были помечены их души. Эта Мечта была их проклятием. Их души хотели жить. Но рвались создавать Науку и гибли там, теряя человеческий вид. Какое странное выражение: человеческий вид души! Но за ним определенно есть некое наблюдение. Души наши точно могут выглядеть по-разному в зависимости от тех образов, на которых строятся наши мечты.

Если забыть о некой исходной основе души, то для внешнего наблюдателя души различаются лишь по виду, то есть по тем образам, что впитали в себя. Но это означает, что мы и судим о душах, содержащих в себе разные образы, как о разных душах! Будто образы, которые нами движут, и становятся нашими душами. Что ж, в каком-то смысле это действительно так. Ведь если твоя душа для других людей никак иначе, как в образе, не проявляется, то они и начинают считать ее этим образом. И по нему и судят о твоей душе.

Во сколько лет этот величественный Образ поразил сознание юного Вильгельма Вундта и занял место души? Не знаю. Но во сколько лет он, поняв весь ужас этой подмены, попытался убежать от ловушки судьбы, примерно понятно. Уже в 80-х годах девятнадцатого века в его работах начинают появляться приметы иного видения мира.

С космогонии начинались все мировые философии. Поэтому и искать изменения надо сначала в его философии психологии.

Во "Введении в философию" Вундт очень определенно опровергает Конта, обозначая место психологии по отношению к философии и другим наукам:

"В философии нет области, соответствующей феноменологическим дисциплинам (то есть частным наукам — А.Ш.): вследствие всеобщего характера философии такая дисциплина невозможна. Однако, ее место заступает частная эмпирическая наука, доставляющая теории познания (то есть философии — А.Ш.) материал для ее исследовании, — психология. Которая, конечно, поскольку она вступает в более прямые отношения к философскому учению о познании, чем каждая из других наук, постольку приобретает исключительное положение среди них.

Такое положение психологии по отношению к философии имеет свою причину в том, что каждый акт познания есть, прежде всего, эмпирически данный духовный процесс, который поэтому по своему фактическому характеру является перед судилищем психологии раньше, нежели он будет исследован самою теорией познания со стороны его значения для всеобщего процесса развития знания. Здесь поэтому мнение, рассматривающее психологию вообще как основу философии, находит свое, конечно, очень ограниченное, оправдание" (Вундт. Введение в философию, с. 74–75).

Все это означает, что с определенной точки зрения психология является основой философии. "Конечно, эта точка очень ограничейная", — делает Вундт реверанс философам. Что означает, что основа эта такая маленькая и удаленная, что на фоне величественного Вселенского здания философии ее можно и вообще не замечать. Как фундамент…

Почему я говорю, что это реверанс? Да потому что сам Вундт посвятил этому "очень ограниченному" основанию философии, то есть основам теории познания, всю вторую половину своей жизни.

Совершенно очевидно, что однажды он не только почуял, что попал в ловушку мечты о Вселенском образе Науки и себя в ней, но и начал искать выход в возвращении к душе. Именно поэтому он говорит здесь о психологии, а не о физиологии или физике. Он говорит о ней еще в старом смысле — как о науке о Душе. И сам он уже разрывается между двумя направлениями движения — вовне и внутрь своего сознания одновременно. С годами психология победит в нем окончательно, но братья психологи не признают его победы. Не признают того самого третьего шага, на котором Мастеру перестали доверять.

Место, которое отводил Вундт психологии, рассмотрела даже марксистская история психологии, которая вообще-то Вундта недолюбливала. М. Г. Ярошевский пишет о нем так:

"Психология, по Вундту, имеет уникальный предмет — непосредственный опыт субъекта, постигаемый путем самонаблюдения, интроспекции. Все остальные науки изучают результаты переработки этого опыта (тем самым выдвигался тезис о том, что психология лежит в основании всех других наук)" (Ярошевский. История психологии, с. 222).

Но что в действительности представлял из себя Вильгельм Вундт как психолог?

Уже в 1886 году в Предисловии к своей «Этике» Вундт вполне определенно заявляет:

Я считаю настоящим преддверием этики психологию народов" (Вундт. Этика, с. 3).

Уже одно то, что это сказано в «Этике», чрезвычайно показательно, как вы понимаете. Все большие мыслители считали этику вершиной своего творчества, потому что она прямо вела к той цели, ради которой они начинали свои исследования. Психология воздействует на поведение отдельного человека. Этика, нравственность — это орудие воздействия на целое общество, на мир, орудие его изменения и улучшения, ради которого и начиналась чаще всего вся исследовательская деятельность.

Это говорит о том, что и с интроспекцией у него не должно быть все так однозначно. Он потому и не очень понятен современной психологии, что всю жизнь хитрил, скрывался и прятал свою Мечту. Но какую?

Отнюдь не ту, что строилась на Научной картине мира. Нет, именно тут мы явно имеем дело с двумя противоположными мечтами, разрывающими душу. Очевидно, второй мечтой Вундта было уйти в себя, в чистое созерцание, которое открывает нам в собственных глубинах не меньшее расширение сознания, чем исследование внешнего мира. Ведь по своей сути нам доступны лишь те наслаждения, что связаны с состояниями сознания. А значит, самоуглубление не менее притягательно, чем изучение Природы. Да это и звучит, пусть еще смутно, в том его Великом образе.

Можно даже сказать, что Вундт всю жизнь разрывался между двумя способами получения наслаждения от своей научной деятельности. И второй был прямым — прямой уход в глубины собственного сознания через созерцание своей души. Вот только заявленные в юношеском запале требования естественной научности цеплялись за него и заставляли как-то оправдываться перед общественным мнением Научного сообщества за предательство.

И действительно, в "Очерках психологии" 1896 года Вундт четко и определенно показывает свои метания, когда обосновывает предмет и метод психологии, как он их видел.

Вся книга начинается разделом "Задача психологии":

"1. Два определения понятия психологии преобладают в истории этой науки. Согласно одному, психология есть "наука о душе": психические процессы трактуются как явления, из рассмотрения которых можно делать выводы о сущности лежащей в их основе метафизической душевной субстанции.

Согласно другому, психология есть "наука внутреннего опыта". Согласно этому определению, психические процессы принадлежат особого рода опыту, который отличается прежде всего тем, что его предметы даны «самонаблюдению» или, как называют это последнее, в противоположность восприятию через внешние чувства, "внутреннему чувству".

Однако ни одно из этих определений не удовлетворяет современной научной точке зрения" (Вундт. Очерки психологии, с. 3).

Тут Вундт слукавил слегка. Вернее было бы сказать, что не современная научная точка зрения, а лично он видит это иначе и готов доказать. И доказывает:

"Первое, метафизическое определение <…> отошло теперь окончательно в прошлое" (Там же).

Так и хочется добавить: ну, да и Бог с ним! Да только Вундт и здесь слукавил, потому что определением понятия «душа» он был занят всю оставшуюся жизнь в "Психологии народов". Приступил он к этой работе в 1900 году, но задумал ее еще в 1863! Во всяком случае, он определенно говорит о необходимости создания Психологии народов во втором томе своего первого труда "Душа человека и животных". А если вспомнить ту картину мира, которой он завершает эту книгу, то станет ясно, что развитие и усложнение сознания должно подниматься до сознания целых народов как до своей вершины, которую Классическая немецкая философия называла Народным Духом.

Но это понятие, очевидно, ощущалось Вундтом столь огромным, что увело бы его в сторону от задуманного в "Очерках психологии" рассуждения, и он его попросту опускает. Иными словами, определение, что психология есть наука о душе, отошло для Вундта не в прошлое, а в будущее, потому что было слишком серьезным, чтобы разбирать его походя. Он посвятит ему всю свою жизнь, но не сейчас, не здесь!..

А вот что его действительно интересует в этих очерках — это второе определение психологии как эмпирической, то есть опытной и основанной на самонаблюдении. Ей-то и посвящалась эта книга. И здесь, как может показаться, он не только не сторонник интроспекционизма, а наоборот, — вполне отрицательно относится к самонаблюдению: ни одно из этих определений не удовлетворяет современной научной точке зрения!

Однако принять отрицание самонаблюдения Вундтом было бы такой же ошибкой, как и объявить интроспекционистом. Все эти рамки для него просто узковаты:

"Второе, эмпирическое определение, видящее в психологии "науку внутреннего опыта", недостаточно потому, что оно может поддерживать то ошибочное мнение, будто бы этот внутренний опыт имеет дело с предметами, во всем отличными от предметов так называемого "внешнего опыта"" (Там же).

Вот это принципиально. В каком-то смысле, такой подход вообще-то должен означать отсутствие самонаблюдения как способа познания, потому что он предполагает единый метод, то есть наблюдение. Но предоставлю слово Вундту.

"Нет ни одного явления природы, которое с несколько измененной точки зрения не могло бы быть предметом психологического исследования. Камень, растение, тон, солнечный луч составляют, как явления природы, предмет минералогии, ботаники, физики и так далее.

Но поскольку эти явления природы суть в то же время представления в нас, они, кроме того, служат предметом психологии, которая стремится дать отчет в способе возникновения этих представлений и выяснить отношения их к другим представлениям, а также и к чувствам, движениям воли и другим процессам, которые не относятся нами к свойствам внешних предметов" (Там же, с. 3–4).

И далее Вывод. Вывод с большой буквы. Следовательно: ""Внутреннего чувства", которое можно было бы противопоставлять, как орган психического восприятия, внешним чувствам — как органам естествознания, вообще не существует"

(Там же).

Я сознательно разделяю этот вывод на отдельные мысли, чтобы ваше сознание задержалось на них, настолько важными они мне видятся.

"Представления, свойства которых стремится исследовать психология, совершенно те же самые, от которых отправляется естествознание. А субъективные движения, которые оставляются без внимания при естественнонаучном рассмотрении вещей, — чувства, аффекты, волевые акты, — даны нам не через посредство особых органов восприятия, а связываются для нас непосредственно и нерасторжимо с представлениями, относимыми нами к внешним предметам" (Там же).

И далее:

"Отсюда следует, что выражение внешний и внутренний опыт означает не различные предметы, а различные точки зрения, применяемые нами в рассмотрении и научной обработке единого самого по себе опыта. Эти точки зрения подсказываются нам тем, что каждый опыт расчленяется непосредственно на два фактора: на содержание, данное нам, и на способ нашего восприятия этого содержания. Первый из этих факторов мы называем объектами опыта, второй- испытующим субъектом.

Отсюда получаются два направления в обработке опыта. Первое- то, которому следует естествознание: естественные науки рассматривают объекты опыта в их свойствах, мыслимых независимо от субъекта.

Второму направлению следует психология: она рассматривает совокупное содержание опыта в его отношениях к субъекту и в тех свойствах, которые ему приписываются непосредственно субъектом" (Там же, с. 4).

Если отстраниться от предпочтений и взглянуть на научные методы как бы сверху, то станет ясно, что они ущербны и созданы, что называется, не от хорошей жизни. Хотя и не от плохой. Просто жизнь и ее явления, воспринимаемые целостно, настолько сложны, что у нас не хватает мозгов охватить их одним взглядом. Нам надо хоть как-то сузить предмет, отделить от него «лишнее» и так облегчить себе задачу.

Действительно, невозможно никакое естественнонаучное исследование без исследователя. А раз он — человек, значит, вся его человеческая составляющая будет в этом исследовании участвовать, начиная с цели, которую он себе ставит. И точно так же, сколько бы психолог ни кричал об исключительно внутреннем опыте, достигаемом самонаблюдением, этот опыт вошел в него, впитанный сознанием извне. И мир пролился в него впечатлениями и образами в полной мере.

Но если даже любой из полумиров, внешний и внутренний, непомерно сложны для нашего понимания, то что говорить о сложности целого мира! И вот, разные науки расчленяют целостный предмет, отсекая наибольшее возможное число «лишнего». Оно и не лишнее вовсе, но если его не отсечь, то вообще никакое исследование не состоится.

Следовательно, оба метода — естественнонаучный и психологический — есть лишь условности, приемы. А по сути, деля исследуемый мир, эти науки должны проводить одновременное исследование предмета с разных сторон, дополняя друг друга.

Иными словами, нет вообще никакого естественнонаучного и никакого психологического метода. Есть единый метод, который из практических соображений был разделен на две части или, как говорит Вундт, на две точки зрения. И это действительно места, с которых можно одновременно смотреть на предмет исследования двум исследователям, вместе решающим одну задачу.

И надо думать, что однажды это будет понято, и все исследования будут вестись, как это сейчас говорится, комплексно, командой из всех необходимых профессионалов, в которой психолог будет отвечать за чистоту восприятия и понимания опыта, философ — за постановку задачи, а логик — за точность и соответствие производимых действий законам разума. В любом случае, именно здесь кроется обоснование возможности прикладной психологии на производстве и в естественной науке.

"Поэтому естественнонаучная точка зрения, поскольку она возможна лишь благодаря отвлечению от субъективного фактора, содержащегося во всяком действительном опыте, может быть названа точкой зрения опосредствованного опыта, а психологическая точка зрения, которая снова устраняет это отвлечение и все проистекающие отсюда следствия, точкой зрения непосредственного опыта" (Там же).

Как видите, в этих строчках Вундта определяется место и задача прикладного психолога в естественнонаучном исследовании. Поскольку ни один ученый-естественник не свободен от собственного сознания, он, создавая самый «объективный» эксперимент, не застрахован от психологических ошибок ни в его постановке, ни в прочтении. Поэтому вся его работа должна быть выверена в дополнительном сопутствующем психологическом исследовании.

Конечно, пока еще в мире отсутствует школа подобных сопутствующих исследований, но это не значит, что психологическая наука не готова осуществить такую работу. Собственно говоря, у психологии не только хватает для этого инструментов, но даже уже проводятся время от времени подобные эксперименты.

Допускаю, что они не вылились в школу сопутствующей психологии только потому, что естественные науки, как это ни странно прозвучит, не берутся на сегодняшний день за достаточно большие исследования. Для того, чтобы ощутить потребность в помощи, нужно осознать, что тебе не хватает собственных сил. А для этого нужно взяться за действительно Большое дело.

Подождем — и когда-нибудь наука дорастет до понимания этого.

"Возникающая таким образом задача психологии, как общей, координированной естествознанию и восполняющей его эмпирической науки, находит свое подтверждение в способе рассмотрения всех наук о духе, основой которых служит психология" (Там же, с. 4).

А что же насчет самопознания? Оно, конечно, есть. Более того, для Вундта оно есть основа психологии, к которой и прибавляются дополнительные исследовательские задачи. К тому же, эти дополнительные задачи так важны, что самопознание, конечно, есть… точнее, будет, будет… потом… Все-таки он хотел переделать мир.

"Так как естествознание исследует содержание опыта в отвлечении от испытующего субъекта, то обыкновенно его задача определяется также как "познание внешнего мира", причем под внешним миром разумеется совокупность данных нам в опыте объектов.

Соответственно этому задача психологии определялась иногда как "самопознание субъекта".

Однако это определение недостаточно, потому что, кроме свойств отдельного субъекта, к предмету психологии относятся также различные взаимодействия между ним и внешним миром и другими подобными субъектами.

Кроме того, это выражение может быть легко истолковываемо в том смысле, как если бы внешний мир и субъект были отдельными составными частями опыта или, по крайней мере, могли бы быть разделяемы на независимые друг от друга содержания опыта; в действительности же внешний опыт всегда связан с функциями восприятия и познания субъекта, а внутренний опыт содержит в себе представление о внешнем мире, как свою неотъемлемую составную часть" (Там же, с. 5).

Время было такое. Время Начал, Титанов и Демиургов. Только ленивый не делал тогда собственную науку, а то и несколько.

Ну, а до себя руки как-то не доходили. Собой предполагалось заняться после революции… как закончится война, и мы победим…

Русские особенно болели этим, но, как видите, и Европу не миновала чаша сия.

Вот теперь я хочу прерваться с темой Мечты и просто выложить картину Субъективной психологии, собрав ее из рассказов о том, как использовали самонаблюдение психологи-субъективисты. А к Мечте мы снова вернемся, когда будем говорить о России. Россия — это вообще страна мечтателей.

Глава 5. С чего бы я начал построение науки. Гаральд Гефдинг

Итак, пора посмотреть, что представляла из себя наука самопознания внутри Субъективной психологии.

Наука XVII–XVIII веков делалась, в общем-то, одиночками. Начиная с XIX века наука переходит качественный рубеж и становится делом сообществ. С этого мига все меняется. Теперь дело создания Научной картины мира становится вопросом выживания целого сообщества. А сообщества относятся к своему выживанию трепетно и не любят тех, кто им в этом мешает.

Начиная с этого времени, идет речь о создании не просто единого и удобного для всех Наук Образа мира, а общего для всех Наук орудия выживания. И все Науки, как племена одного народа, должны внести в это дело свой вклад. Главное достоинство Образа мира — способность давать людям покой — достижимо лишь при его непротиворечивости. Противоречия сеют сомнения. Их надо устранить!

Думаю, это требование делает понятным многое. В частности, и судьбу Наук, которые не слишком точно соответствовали генеральной линии партии и правительства, простите! А точнее, объединенному мнению Научного сообщества.

Научная революция началась с астрономии. Коперник, Галилей, Бруно, Ньютон, Кеплер — все были астрономами. Теперь я понимаю, что это было не случайно. Лишь астрономия позволяет разрушить Церковную монополию на Образ мира. Если доказать, что неверен религиозный Образ мира, то можно занять место самой Церкви!

Математика и физика были служебными науками в начале этого спора. Но как только речь дошла до доказательств, математизированная физика заняла место астрономии. Почему? Потому что астрономия говорила об удаленном, но видимом устройстве мира. О Космогонии. Но религиозный Образ мира держался, главным образом, не за счет рассказа о том, как устроено мироздание, а за счет скрытых за Небесами могущественных и страшных Сил, управляющих им, — Богов.

Боги — это чрезвычайно действенный психологический механизм управления народом. Покой — покоем, а народ нужно держать в повиновении. Это делали Боги и Страх. Страх перед наказанием после смерти. Страх перед самими Богами и их представителями на Земле. И самое главное, страх перед всеведением и всевидением Богов, которые все про тебя знают и следят не только за каждым твоим действием, но и за каждой мыслью. Как вы понимаете, следит за нами общество, а глаз Божий — это глаз соседа. Люди тем и отличаются от Богов, что им есть дело до тебя.

Страх перед невидимыми, но вездесущими и могущественными Богами — очень действенное средство управления людьми. Кто-то должен был в Науке взять на себя роль творца Богов и создать новую Теогонию.

Ее взяла Физика и создала законы, которые теперь объясняли, что же там ворочается за занавесом…

Огромное, могущественное и ужасное. Как вы помните, в Иудаизме, а вслед за ним и в Христианстве, имелось представление, что ближайшие к Богу сообщества архангелов имеют родовые имена. Одни из них назывались Серафимы, другие Престолы, а были такие, которые носили имя Законов.

Совершенно не представляю, чем занимались эти Законы, но имя было на слуху. И когда Физика объявила новыми Богами нашего мира Вселенские или Космические Законы, это выражение естественно легло на соответствующее место в сознании религиозных людей и было принято без лишних раздумий и сопротивления.

В итоге Физика стала главным Богом научного Олимпа. Новым Зевсом или Юпитером, в имени которого — Ю- равно Зевсу, а — питер-патер означает Отца всех остальных Богов. Новых Богов, если вспомнить греческую мифологию. Зевс и его команда низвергли тех, кто дал им жизнь, и прокляли навечно, чтобы те не мешали им единолично наслаждаться властью над миром. В точности так поступали и ученые.

Сейчас для частной Науки противоречить Физиопитеру своей Картиной мира означало бы полный крах, все равно как противоречить неограниченному монарху. В общем-то, удовольствие возможное, но… Любое несоответствие физической Картине мира для современной Науки означает полное проклятие, выражаемое словом «ненаучно». Соответственно, ненаучная Наука — это не Наука, иначе говоря, не член Научного сообщества.

Ненаучная Наука мгновенно превращается в изгоя, вроде Астрологии, Экстрасенсорики или Биоэнергетики, несмотря на все потуги говорить физическим языком. А уж куда физичнее, чем рассматривать человека как электроподстанцию, заполненную «энергетикой»! Однако, язык может быть сколь угодно наукообразным, но доколе есть хоть малейшие несоответствия в Картинах мира, Олимп для тебя закрыт.

Субъективная психология имела именно такой Образ мира, который противоречил Физике. Он предполагал наличие души у человека, а значит и существование каких-то иных Богов этой Вселенной, кроме официально объявленных Законами Физики. Надо отдать ей должное, чего только она ни делала, чтобы выглядеть психологической физикой или хотя бы химией на худой конец.

Но она была обречена. Обречена потерять собственное лицо и стать как все. Книги психологов-субъективистов — это горькая летопись агонии Белой вороны в Научном сообществе. Но начну по порядку.

В предыдущих главах я уже говорил, что субъективизм как явление культуры имеет длинную историю, но понятие "Субъективная психология" офаничено определенными историческими рамками. Оно может использоваться только по отношению к определенному научному направлению второй половины XIX — начала XX века. Иначе говоря, это направление завершает тот этап в развитии Психологии, когда она еще не выделилась из философии, и открывает собой начало ее самостоятельного научного существования, а точнее, приспособления к общим требованиям. В этом смысле, мы с неизбежностью зависим от того, что сама Психология считает началом себя как самостоятельной науки, а именно от создания Вильгельмом Вундтом своей лаборатории в 1879 году.

Иными словами, хотим мы того или не хотим, но понятие "Субъективная психология" гораздо больше связано не с предыдущей историей субъективизма или психологии, а с борьбой за Научность, или с борьбой за то, кому быть единственным сообществом, говорящим от имени Психологии. Соответственно, и основные труды исследователей, считавших себя представителями Субъективной психологии, появляются не ранее середины девятнадцатого века и не позднее двадцатых годов двадцатого. Это первое уточнение, которое надо учитывать. Но есть и второе.

Время от времени я использую выражения Субъективная психология и Психология самонаблюдения как синонимы. В общем, это допустимо, потому что Субъективная психология считала основным методом психологии самонаблюдение. Но если подходить к этому строго, то это две разные науки. И писать их надо бы так: Субъективную психологию с большой буквы, а психологию самонаблюдения с маленькой. Психология самонаблюдения осталась лишь приемом или набором приемов внутри Субъективной психологии, бывшей всем — и сообществом и учением.

При этом заявить, что основной метод — это самонаблюдение, еще ничего не значит. От заявлений метод основным не становится. Мне вообще кажется, что основным методом Субъективной психологии было умозрение, с которым боролся и позитивизм, и экспериментальное, или опытное, направление внутри самой Субъективной психологии. Самонаблюдение же использовалось у большинства психологов случайно. Лишь считайные из психологов-субъективистов — Титченер, Кюльпе и Эббингауз в Германии, Челпанов в России — попытались построить свои экспериментальные школы на самонаблюдении.

Однако и с их школами что-то не совсем ладно. Во-первых, их работ, посвященных самонаблюдению, не достать. И то, что они не разошлись по миру после победы объективной психологии, можно понять.

Правящее сообщество могло препятствовать этому. Но почему эти работы не расходились при их жизни? Почему они не стали основой всей Субъективной психологии? Не пересказывались в трудах единомышленников?

Мой ответ таков: никто из субъективных психологов и не считал самонаблюдение действительно главным для себя. Главным было сделать Науку и победить противников. Объективная наука победила, и Субъективизм исчез, словно его и не было. Это говорит о том, что он сражался самой своей сущностью, и раз эта сущность исчезла вместе с поражением, значит, она была Бойцовским духом сообщества, а отнюдь не такими мелочами, как самонаблюдение или самопознание. Иными словами, двести лет работая с помощью самонаблюдения, Субъективная психология так к нему привыкла, что даже не дала себе труда осмыслить собственный метод, исследовать его и развить в нечто самоценное.

Эту слабость Субъективной психологии, я надеюсь, вы сможете заметить в моих очерках. Даже когда я буду приводить примеры поразительной глубины самонаблюдения, вы увидите, что это самонаблюдение как бы «сырое», необработанное, глубокое только в силу таланта, дарованного тому или иному исследователю от природы. И почти никаких попыток исследовать само самонаблюдение и закрепить те успешные находки и приемы, которые найдены предшественниками. Именно в этом была, на мой взгляд, причина гибели Субъективной психологии. Не причина поражения в борьбе с Объективной психологией, а именно причина гибели и исчезновения.

Вот это последнее положение заставляет меня по-особому подойти к задуманной работе. Я не историк психологии и не могу просто написать очерки истории Субъективной психологии. Моя задача — самопознание, и для него мне нужны инструменты. К примеру, самонаблюдение. Единственная наука, хоть как-то использовавшая этот инструмент, лопнула, оставив лишь осколки науки самонаблюдения, разбросанные по разным работам. Никто из субъективистов не озаботился тем, чтобы дать обобщающую картину этого метода, который они считали, а точнее, объявляли главным для себя.

Создать обобщающую картину психологии самонаблюдения или хотя бы метода самонаблюдения, как он являет себя, разбросанный по трудам психологов-субъективистов, — вот первая задача этой части моего исследования. Естественно, она дополняется следующей задачей — всюду, где это имело место, выявить заложенные внутрь психологии самонаблюдения зерна науки самопознания.

Начать рассказ о самонаблюдении в западной Субъективной психологии с Вундта, как вы уже поняли, было верно и исторически, и с точки зрения значимости тех образов, что рассматривались. Поскольку моя задача — составить из трудов самих психологов более или менее цельную картину того, что могло бы быть психологией самонаблюдения, мне придется выбрать кого-то из работавших одновременно в разных странах и множественных школах субъективных психологов, кто говорит о наиболее "начальном".

Иначе говоря, мне нужно выбрать такое утверждение кого-то из субъективистов, которое может методологически рассматриваться как исходное положение полноценного рассуждения о науке. Это значит, что далее я выступаю не совсем как историк науки. Я начинаю собирать из ее частей собственный образ, который, на мой взгляд, соответствовал бы науке Самопознания. Но это всего лишь мои о ней представления.

Итак, я начну составление образа психологии самонаблюдения с самого простого на мой взгляд. Это самое простое было высказано очень известным на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков датским философом и психологом Гаральдом Гефдингом (1843–1931).

В свое время он был очень любим в России — только его "Очерки психологии, основанной на опыте" с 1892 по 1923 годы издавались семь раз! А сейчас я даже не нашел упоминаний о нем ни в одном словаре. Так проходит слава научная!..

Я думаю, что Гефдинг был мечтателем и мечтал он, осознавая это или нет, о том, чтобы создать Психологию самопознания. Вот поэтому его перестают издавать после разгрома русской Субъективной психологии в 1924 году.

Эти его знаменитые "Очерки психологии, основанной на опыте" начинаются с главы "Предмет и метод психологии". И под первым же пунктом определяется предмет психологии. С точки зрения методологии науки, такое начало единственно допустимое, потому что только оно позволяет заложить подлинные основы науки:

"1. Психология — есть наука о душе, это самое краткое определение, которое мы можем дать предмету наших настоящих исследований" (Гефдинг. Очерки психологии, с. 5).

Действительно, самое краткое определение, которое можно считать как предельно исчерпывающим, так и предельно недостаточным. Оно предельно точно с точки зрения наукоучения и логики, потому что в нем слова соответствуют обозначаемым ими понятиям. В отличие от него, современная психология, изгнавшая душу из науки, но оставившая ее имя в своем названии, уже с названия заявляет, что будет говорить не то, что мы услышим или прочитаем. Не верь глазам своим, перетолковывай и старайся понять как-то иначе все, что сказано этой наукой, — вот что первым делом должно объявляться студентам после зачисления их на психфаки.

Естественно, в этом определении Гефдинга нет ничего нового, кроме того, что он заговорил об этом на рубеже двадцатого века, когда такое определение уже считалось неприемлемым. Что называется, хорошая шутка — это хорошо забытая старая шутка.

Но, надо признать, это определение крайне недостаточно и вызывает множество вопросов, которые и задавали сами себе психологи на протяжении всей истории своей науки. И первый из них — что такое душа?

Этот вопрос относится к числу таких очевидностей человеческой культуры, что на него проще всего не отвечать. Почему? Да потому что любой живой человек сам неоднократно употреблял множество выражений с этим словом, слышал их от других и, самое главное, естественно и однозначно их понимал. К примеру, такие, как: у меня душа болит. Или: ты мне в душу плюнул! С души воротит. Из души в душу. Душевно поговорили. И так далее, и тому подобное…

В общем, мы все знаем, что такое душа, и используем это слово всегда к месту и психологически точно. И даже, возможно, видим душу, причем так привычно, как воздух, то есть совершенно не осознавая. Поэтому мы все, включая объективных психологов, внимательно слушаем разговоры о душе и сразу же замечаем, когда говорящий сфальшивил. То есть исказил действительность и сказал что-то такое, что к душе относиться не может. Ну, к примеру, мы точно знаем, что у нас на душе может быть камень. Камень на душе — вещь хотя и условная, но естественная. И условна здесь как раз не душа, а камень. Он не настоящий, а символический. А символизирует он тяжесть, которая давит душу. А то, что некая, не совсем понятная тяжесть может душу давить, это мы все и знаем, и испытывали.

И совсем другое дело, когда кто-то скажет: У него черная душа, он в ней камни носит. Э, нет! — улыбнемся мы. — Вы, уважаемый, верно из другого мира. У нас в душе камни носить нельзя!

Но это все просто и ясно, пока мы не задаемся вопросом: а что же тогда такое эта самая всем известная душа? Именно попытки ответить на него и привели Психологию к отказу от понятия «психе» и замене его на «психику», что значит, к состоянию науки, потерявшей свой предмет. Все так просто и очевидно, что совершенно не поддается исследованию естественнонаучными методами. Проще выкинуть эту душу совсем или ограничить лишь теми проявлениями, которые я уверенно распознаю. Тогда, правда, надо и изменить название с "науки о душе" на "науку о части души". Не очень благозвучное название, поэтому его заменили на более удобное иностранное — "наука о психике".

Возможно, что такая замена как-то оправданна с точки зрения интересов момента, хотя и является своего рода убийством предыдущей науки. Но это уже другая история. Наука должна соответствовать своему имени, а если сменилось содержание, менять и имя. Так что все оправданно. Наука «психикелогия» имеет право на существование. Хотя истинной психологией будет лишь та, что пытается дать ответ на вопрос: что такое душа?

В строго методологическом смысле начать такую науку, как психология, можно только одним образом: Психология есть наука о душе!

И тут Гефдинг и прав, и предельно точен, начиная книгу с названием "Очерки психологии" с определения того, что есть психология. Но сумел ли он сам пойти дальше собственного определения?

Что такое душа, а точнее, что Гефдинг собирается понимать под «душой», он говорит в следующих строчках, вслед за исходным определением:

"Это только предварительное определение, вовсе не дающее ясного и точного понятия. Тут мы только противополагаем психологию как учение об ощущениях, представлениях, чувствах и проявлениях воли, физике как учению о движениях и пространственных предметах. Ощущения, восприятия, мысли, чувствования и проявления воли мы называем одинаково явлениями сознания; все, что имеет протяженность, заполняет пространство и движется в нем, мы называем материальными явлениями.

Явление — это то что может быть предметом опыта. Так как опыт состоит из ощущения, восприятия и мышления, то мы знаем материальные явления только при помощи явлений сознания. Само знание есть явление сознания" (Там же).

Иными словами, под душой Гефдинг понимает не душу и не «психику», а сознание.

В каком-то смысле это тоже бегство от сложности предмета. Явления — это не то, что может быть предметом опыта. Это вторично. Исходно же в явлении то, что является, делает себя явным, то есть доступным восприятию и наблюдению. Когда Гефдинг говорит: "ощущения, восприятия, мысли, чувствования и проявления воли мы называем одинаково явлениями сознания: все, что имеет протяженность, заполняет пространство и движется в нем, мы называем материальными явлениями", — язык требует задать вопрос: явлениями чего?

Иными словами, употребление слова явление без того имени, к которому оно относится, — это дурная привычка. Если есть явление, значит, есть нечто, что себя являет. Через материальные явления являет себя материя. Через явления сознания являет себя сознание. А через душевные явления являет душа!

Если мы вспомним, что ощущения, восприятия, мысли и тому подобное традиционно называют душевными явлениями, то станет ясно, что Гефдинг в приведенном рассуждении дает определение души: душа человека есть его сознание.

Слово «сознание», безусловно, лучше, чем психика, потому что за ним есть некое истинное явление, подмеченное народом и обозначенное соответствующим именем. За словом «психика» нет никакого содержания, кроме того искусственного, что произвольно вложили ученые, чтобы отделить то, что они собираются изучать, от того, что язык понимает под словом «душа». Тем не менее, оба понятия имеют право на существование. Правда, с той оговоркой, что они обозначают предметы разных наук.

Итак, получается, что второе рассуждение Гефдинга относится к вопросу о предмете науки. Не имея сил и возможности дать определение такого понятия, как «душа», Гефдинг заменяет его на понятие «сознания», которое ему кажется более доступным для исследования. Возможно, это было гениальным прозрением, и сознание действительно позволяет увидеть и изучить душу.

Если вспомнить историю, то то же самое делал в России лет за сорок до Гефдинга Константин Кавелин, обосновывая культурно-историческую психологию. И там это ощущалось естественно верным. Если предметом естественнонаучной психологии является то, что доступно естественнонаучному изучению, то мы вполне можем обозначить эту часть «душевных» явлений словом «психика». Но если мы при этом отчетливо видим разницу между психикой и сознанием, то есть такими проявлениями "человеческой души", которые естественнонаучному изучению не поддаются, но при этом обладают всеми свойствами научного предмета, мы можем сделать их основой для другой науки — например, для культурно-исторической психологии.

И делая так, мы видим, что явления, входящие в предмет этой науки, совпадают с нашим пониманием сознания. Следовательно, оно и становится предметом этой психологической дисциплины, дополнительной к естественнонаучной. Возможно, понять, что такое душа, удастся, лишь поглядев на нее сразу с двух или более точек зрения или направлений исследования.

В Америке же к пониманию души как "потока сознания" пришел Вильям Джемс. Так что Гефдинг вовсе не одинок.

Но вот вопрос: что он сделал, заменив понятие «душа» на понятие «сознание»? Дал определение души?

Пусть иное, через сознание, но все же полноценное определение? Или же всего лишь уменьшил исходное понятие еще на один кусочек? Ведь «сознание» Гефдинга, как и «психика» естественников, — это лишь попытка описать только одну грань того большого явления, которое не поддается изучению целиком. Иначе говоря, на мой взгляд, это прием, называемый издревле анализом, то есть разделением сложного на простые составные части для облегчения понимания. Прием совершенно верный и оправданный.

Но исчерпывается ли при этом разделении предмета психологии между несколькими науками все понятие «души»? Или же остается в самой глубине еще что-то непознанное? Иначе говоря, вопрос о том, сколько наук сделать из некогда единой психологии, еще не решен. И Гефдинг, очевидно, чувствовал это. Во всяком случае, дальше, слегка противореча предыдущим своим мыслям, он развивает не ту мысль, что явление есть предмет опыта, а ту, что явление есть предмет наблюдения. А поскольку он при этом, по сути, говорит о наблюдении тех же самых явлений сознания, что были им перечислены выше, то получается, что методом науки о сознании оказывается самонаблюдение, оно же — духовное зрение.

"2. С духовным зрением происходит то же, что и с телесным: на первых порах оно направлено на внешнее. Глаз воспринимает внешние предметы, их цвета и формы, и только искусственно, окольным путем, он знакомится с самим собой и тем, что находится внутри его. <…>

Наша непосредственная естественная жизнь протекает в деятельности чувственного восприятия и фантазии, а не в субъективном размышлении (то есть размышлении, направленном на самого себя — А.Ш.). Человек- практик прежде, чем делается теоретиком. Его наслаждение и страдание связаны с тем условием, что он из-за внешнего мира может забывать себя. Наблюдения над жизнью животных и людей, над внешним видом растений и плодов, над движением небесных тел и так далее гораздо важнее в первичной борьбе за существование, чем наблюдения над самим собой.

Только на более высокой ступени культуры ощущается потребность в самопознании, так что может быть поставлена заповедь: познай самого себя! — и этим откроется прямая дорога к психологическому исследованию" (Гефдинг. Очерки психологии, с. 6).

Итак, истинная психология — это та наука, которая позволяет ответить на вопрос: кто я?

С этого рассуждения Гаральда Гефдинга в рамках Субъективной психологии могла родиться наука самопознания. Но она не родилась. Почему?

Потому что это рассуждение Гефдинга неверно. Я уже говорил об этой исходной ошибке. Если мы вслушаемся в сам вопрос, то заметим противоречие: психология — это не наука о Я. Психология — это наука о душе, даже если под душой понимать сознание.

Истинной психологией являются и естественнонаучная, и культурно-историческая психологии. А самопознание к ним лишь примыкает, психологией не являясь. Потому и Сократ никогда не называл свою майевтику наукой о душе, и Платон не претендовал на то, чтобы быть отцом психологии. Гаральд Гефдинг мечтал, но был обречен. Он мог уйти в самопознание, но он не мог создать науку самопознания из психологии. Это было как бороться с роком.

Науки — предельно точные способы рассуждения об избранных ими предметах. Если чистота рассуждения нарушена, наука не рождается. Особенно если нарушена чистота и строгость рассуждения о началах или основах. Смешать познание себя и психологию, то есть познание души, только кажется пустяком. Это не просто одно и то же, названное разными словами. Слова — всегда знаки понятий. И если слова разнятся, значит, разнятся и обозначаемые ими понятия. И даже если они чрезвычайно схожи, крошечное различие однажды вдалеке накопится и разорвет любые цепи, которыми мы пытаемся притянуть их друг к другу.

Можно ли в данном случае с уверенностью убедиться, что мечта Гефдинга о психологии самопознания тянула в единое целое два разных предмета? Конечно. Способ прост: нужно всего лишь спросить себя: а что я хочу? Если ты хочешь стать ученым и знать, как устроен мир, нужно заниматься естественнонаучной психологией. Если ты хочешь знать, как устроено общество и как вести себя с другими людьми, то это предмет культурно-исторической психологии. А вот если ты хочешь познать себя, раскрыть свои способности, стать собой, вернуть то, что подозреваешь в себе… В общем, если внимательно поглядеть на слова «психология» и «самопознание» и спросить себя, что же ты хочешь, то появится возможность выбора между этими двумя жизненными путями. Эта возможность и есть неопровержимое свидетельство, что твое сознание различает эти два предмета.

Однако, сколько бы я ни утверждал, что самопознание не может быть ни психологией, ни даже наукой, ничто не мешает кому-то создать науку с наименованием Психология самопознания. И она, безусловно, была бы на целый шаг ближе к самопознанию, чем Субъективная психология, на два, чем культурно-историческая, и на три, чем естественнонаучная. И если бы Субъективная психология не растворилась в естественнонаучной, из нее вполне могла бы родиться Психология самопознания и уж совершенно определенно Психология самонаблюдения. Каков был бы тогда первый шаг или первый вопрос, с которого начиналась бы эта наука или ее изучение?

"Итак, если первоначальная область представлений, с которой сталкивается человек, получает свои элементы из внешней природы, то спрашивается, каким образом вообще мы приходим к различению своего я от внешних вещей?" (Там же, с. 7).

Гефдинг абсолютно методологически точен в постановке исходного вопроса психологии самонаблюдения, как и с исходным определением психологии. Эта его кристальная точность настолько важна для построения науки, что я жертвую всем остальным рассказом о его психологических воззрениях. Он писал позже Вундта, но писал, как бы отступая к самым истокам психологии как чистой науки. Сам по себе этот исходный вопрос настолько очевиден и узнаваем, что его, безусловно, задавали многие мыслители. Но в рамках Субъективной психологии Гефдинг поставил его в такой чистоте первым. Поэтому я беру его как первый штрих обобщающей картины науки Самопознания на основе Психологии самонаблюдения.

А то и просто исследования своего Я.

Глава 6. Психология самонаблюдения в Германии. Эббингауз и Липпс

Я продолжу картину психологии самонаблюдения образом, который создает другой психолог-субъективист XIX века — Герман Эббингауз (1850–1909). Эббингауз был широко известен своими работами по экспериментальной психологии. О них можно было бы много рассказывать. Что же касается собственно самонаблюдения, я ограничусь всего одной, хотя и очень большой выдержкой из его столь знаменитых в России "Очерков психологии".

Это рассуждение Эббингауза, по сути, есть продолжение той мысли, на которой мы расстались с Гефдингом.

В ней Эббингауз, как и Гефдинг, говорит об очевидных вещах, настолько очевидных, что современная научная психология опускает их, как детство науки, как нечто настолько само собой разумеющееся, что оно и не стоит внимания, поскольку наука ушла значительно дальше. В итоге не только простой читатель, но даже большинство современных психологов, если они всего лишь прослушали университетский курс, не знают этой страницы в истории психологии и вынуждены догадываться о ней лишь по случайным намекам в трудах психологов старшего поколения. А между тем, это настолько неизбежная часть рассуждения о том, с чего начинается психология и человеческое самопознание, что его никак не обойти. И вместо того, чтобы писать его заново и по-своему, я просто восстановлю утраченное:

"Я и внешний мир. У ребенка уже довольно рано должна выделиться из общей суммы впечатлений и стать в противоположность ко всем им определенная группа впечатлений, отличающаяся своими общими, резко выраженными особенностями. Когда ребенка переносят из комнаты в комнату или из дому на улицу, или когда он сам ползком передвигается и падает, то огромное множество впечатлений, которые он воспринимает, превращаются у него в другие: вместо стены с картинами он видит окна с занавесками, вместо стола и стульев- дома, деревья и незнакомых людей. Но некоторые впечатления остаются неизменными.

Куда бы он ни смотрел, он почти всегда видит части своих рук или своего тела; где бы и в каком положении он ни находился, его всегда сопровождают ощущения, воспринимаемые им от одежды, от движения его членов, от процессов дыхания, пищеварения, кровообращения.

Сюда присоединяется еще ряд других замечательных наблюдений. Очень часто видимые нами предметы движутся; тогда ребенок переживает своеобразные сдвиги и изменения зрительных образов. Но когда движутся те предметы, которые всюду сопровождают его, то есть его руки и ноги, то он воспринимает не только такие же видимые изменения, как при движении внешних предметов и других людей, но одновременно еще и другие: изменение его кинэс-тетических, а в большинстве случаев и осязательных ощущений; таким образом, у него накопляются ощущения двоякого характера.

Точно такое явление наблюдается и в другом отношении. Когда руки или ноги ребенка соприкасаются с меняющимися при каждом передвижении тела предметами, то к зрительному впечатлению присоединяется еще ощущение прикосновения. Когда же руки или ноги его соприкасаются друг с другом или с остальными частями тела, то от этого получается, независимо от зрительных ощущений, опять-таки двойное ощущение, которое, очевидно, испытывает-ся ребенком, как нечто весьма достойное внимания. Вспомните ребенка, играющего большим пальцем своей ноги, или котенка, кусающего свой собственный хвост.

Одним словом, в силу различных оснований, зрительные, осязательные, органические и другие ощущения, исходящие из собственного тела ребенка, должны мало-помалу занять исключительное положение в его сознании. В силу некоторых особенностей они выделяются из всех других впечатлений, вызываемых внешним миром, в качестве чего-то своеобразного. Благодаря их постоянному существованию, эти ощущения образуют в высшей степени прочное соединение, а благодаря тому, что они постоянно сопутствуют другим впечатлениям, это соединение необычайно легко воспроизводится любым из последних. Во избежание распространенных недоразумений и неправильных толкований следует особенно подчеркнуть, что это соединение не есть агрегат, внешнее сочетание первоначально разделенных, единичных переживаний, но по самому существу своему несомненно представляет единство. <…>

У ребенка первоначально совсем не существует такой разделен-ности и обособленности ощущений, какая свойственна взрослому; как уже было указано, она вырабатывается лишь постепенно, благодаря наблюдениям над постоянно существующим и часто меняющимся. Таким образом, кожные, органические и кинэстетические ощущения, которые даже развитым сознанием часто еще не вполне различаются, для ребенка, несомненно, образуют, хотя смутное и неопределенное, но все же ощущаемое в качестве единства целое, в котором выдвигаются резче, не отделяясь, однако, от других частей, то те, то другие составные части. Только зрительный образ тела, составляющий сам по себе некоторое единство, мы вправе рассматривать как нечто извне присоединяющееся к указанному соединению.

Но одновременно со своим образованием эта группа телесных ощущений расширяется еще в другом направлении. Представления и мысли, равно как и сопровождающие их или перенесенные на них чувства, часто продолжают существовать и остаются неизменными, в то время как внешние предметы, вследствие их собственных движений тела, изменяются. Благодаря этому, они являются, хотя и связанными зачастую в своем возникновении с внешними впечатлениями, но в своем дальнейшем существовании оказываются независимыми от последних и скорее принадлежащими нашему телу. Сюда относятся, главным образом, воспроизведения особенно частых или особенно сильных по впечатлению переживаний, которые очень часто повторяются при самых различных внешних условиях, но всегда в сопровождении одинаковых телесных ощущений.

Поэтому мысли и чувства должны всегда связываться гораздо теснее с впечатлениями, исходящими из тела, чем с впечатлениями, вызываемыми внешними предметами; они локализуются в телесных впечатлениях. Но благодаря большому сходству нашего тела с телами других людей, с вещами внешнего мира вообще, все же остается всегда как бы пропасть между видимой, материальной частью всего сочетания и этим невидимым, непространственным комплексом мыслей; целое развивается, следовательно, как такое образование, части которого хотя тесно и связаны, но которое, однако, распадается на две половины: телесную и бестелесную.

Это целое, крайне богатое содержанием и все более и более расширяющееся сростом интересов и отношений индивидуума, ребенок научается обозначать одним простым словом: сначала каким-нибудь собственным именем, предназначенным только для этого соединения: Павел, Грета и так далее, а позднее, когда он уже понимает смысл и употребление понятий отношения, — одним словом, предметное значение меняется вместе с говорящим лицом, именно, словом я.

Это обстоятельство необычайно увеличивает прочность связи между всеми членами сочетания, легкость, с которой оно мыслится в качестве заместителя, несмотря на неисчерпаемое богатство его содержания, в особенности же легкость, с какою оно по всякому поводу сознается. Так как это сочетание часто сопровождает все впечатления, то оно так же легко воспроизводится другими впечатлениями, как на это только что было указано. Это возрастание объединенности и удобство оперирования над ним делает его чем-то почти вездесущим. «Я» постепенно становится господствующим представлением душевной жизни.

Я ничего не слышу, ничего не вижу, ничего не думаю, не мысля, хотя бы мимолетно, что это я тот, кто читает или отвечает, или строит планы и так далее. Точно так же едва ли возможно говорить о содержании моей душевной жизни, не употребляя слова «я» или "мое".

Только в случаях сильного обременения души большим количеством или подавляющей силой впечатлений она бывает лишена возможности уделить место еще и мысли о я. В таких случаях мы говорим о самозабвении, о поглощении души чем-нибудь, об экстазе, между тем как ее деятельность, сопровождаемую более отчетливым представлением о «я» называют самосознанием". (Эббингауз, с. 155–157).

Герман Эббингауз не создал психологии самопознания. Он хотел быть настоящим ученым, и поэтому он вслед за Вундтом создавал экспериментальную психологию по образцу точных естественных наук. Но он подвел нас к понятию «самосознания». Это — следующий шаг, сделанный Субъективной психологией, сохранившийся и в академической науке. Впрочем, если приглядеться, то сейчас психологи говорят о самосознании совсем иначе.

Что еще обязательно надо отметить — это то, что Эббингауз определенно сторонник Локковского подхода в психологии самонаблюдения. Наша душа изначально чиста, как восковая дощечка, и все, что есть в нас, лишь воспринятые извне впечатления. Даже Я.

Это «извне» условно. Мы можем воспринимать или осознавать и нечто внутреннее, но оно не станет содержанием нашей души, пока не будет воспринято. С одной стороны, это означает, что нет никаких врожденных идей. Мы все получаем лишь из опыта. В том числе и Я. И тогда Я оказывается «идеей», то есть, по сути, образом, если перевести на русский язык. Например, таким, как мечта.

Как вы знаете, такое понимание Я является основным в современной психологии. Чуть не вся современная психология самосознания строится на понятиях «образ-Я» и «Я-концепция». Это возможно.

Но в таком случае, если взглянуть с другой стороны, это означает, что имеется врожденная основа для образов. Эта самая "чистая доска", она же сознание или душа. В общем, то, что может позволить родиться Я, осознающему себя деятелем и наблюдателем внутри каждого из нас.

Вопрос о самоощущении себя, как вы понимаете, вовсе не однозначный. Я, то есть самоощущение себя собой, или изначально для живого существа, или творится в нас по мере освоения мира. По крайней мере, значительная часть современной психологии избрала считать, что Я человека есть нечто сотворенное. Но в таком случае возникает множество вопросов, которые могут быть чрезвычайно интересны для исследования. К примеру, кто или что творит наше Я?

Просто способность восприятия? Как пишет Эббингауз, мы воспринимаем, воспринимаем, а потом вдруг начинаем замечать, что все восприятия делятся на два вида. И один из них связан с твоим собственным телом и мыслями. И мы научаемся обозначать это сначала каким-нибудь собственным именем, а потом словом Я. Вот и все. А как же быть с ощущением собственного Я, которое живет в каждом из нас? Поясню.

Если нет естественного самоощущения себя собой, то можно приучить себя или привыкнуть называть себя как угодно. Например, это тело. Я уж не говорю о том, что ни один народ в мире не избежал понятия «Я», словно оно и в самом деле есть действительно существующая вещь. Но попробуйте для проверки поиграть в такую игру: приучите себя говорить вместо я — мое тело. Не я хочу, а мое тело хочет. Не мне больно, а моему телу больно. Не я пошел, а тело пошло… Это очень полезное упражнение, оно позволяет слегка разотождествиться с телом, потому что вы начинаете все отчетливее ощущать не только неестественность такого видения себя, но и во многих случаях ощущаете откровенное внутреннее сопротивление замене Я на "мое тело" или что угодно другое.

В общем, Я может быть сотворено, но не просто способностью восприятия. Потому что в таком случае все, что сейчас мы ощущаем как Я, было бы совершенно случайным собранием наблюдений, относящихся к моему телу. Я бы, конечно, имел привычку называть это собрание каким-то именем, например, тем же Я, но имел бы лишь память о том, что это все называется Я. Я же имею не память, а ощущение себя собой. Даже если Я было сотворено во мне, это не могло сделать просто восприятие. Тогда что же?

Можно сказать, что либо наша душа имеет некий, условно говоря, механизм, который способен менять качество воспринятого до самоощущения Я. И тогда это важнейшая тема для психологии. Либо Я изначально, но способно входить во все новые образы воспринимаемого мира и присваивать их, буквально, сращивать себя с ними до уровня приобретения новых черт.

Эти вопросы, которые помогали мне понять рассуждения Эббингауза, я оставляю пока вопросами. Даже если на них есть ответы, время для них еще не пришло.

Итак, какая же складывается картина, если попробовать обобщить. Как вы помните, Гефдинг дал самые начальные положения психологии самонаблюдения:

1. Психология — это наука о душе.

2. Но, обращаясь к понятию души, психолог не волен не сделать несколько сужений этой необъятной темы.

И на этом пути от бытового понимания души он отделяет все лишнее, сначала оставляя, в одном случае, лишь то, что сейчас назвали бы психическими процессами, в другом — сознание.

3. Затем, хочет он того или не хочет, он вынужден поставить вопрос: если психические процессы и сознание являются моими, то кто же Я? И как вообще я прихожу к различению Я от внешних вещей?

Субъективная психология в лице Германа Эббингауза дала первый ответ на этот вопрос.

4. По сути, он сводился к описанию ощущения себя неким Я, а также к попытке реконструировать историю рождения этого осознавания у ребенка. Вывод был таким: Я есть господствующее представление душевной жизни.

На этом я прощаюсь с Эббингаузом и продолжу свою картину рассказом о другом немецком психологе — Теодоре Липпсе (1851–1914).

Его книга "Самосознание и чувство" начинается с рассуждения о том, что же мы обнаруживаем с помощью самонаблюдения, заглянув за слово "Я".

Все предыдущее выглядело простым, совершенно очевидным и даже неизбежным для любого начинающего самопознание самостоятельно. Это как бы разворачивание естественного размышления о себе самом.

Теперь я перехожу к более сложным вещам, которые вполне могут считаться наукой. Теодор Липпс углубляет самонаблюдение и описывает более тонкие составные части наблюдаемого предмета, тем самым подводя науку самонаблюдения к тому уровню ее развития, когда можно говорить о рождении понятий и приемов самопознания.

Я постараюсь проследить его мысли с предельно допустимой подробностью, потому что многие из них являются неизбежными шагами самопознания.

Его "Самосознание и чувство" начинается с внешне неброского методологического замечания, которое есть исходное условие аналитического исследования понятия "Я":

"Что разумею я под словом «я»? На этот вопрос можно дать прежде всего один вполне определенный ответ: под этим словом я не всегда разумею одно и то же. Понятие о «я» многозначащее" (Липпс, с. 5).

Как видите, если предыдущие работы содержали лишь описание исследуемого явления, то, начиная с этого вопроса Лип-пса, мы можем говорить о начале собственно научного исследования, потому что далее исследуемое сложное понятие начинает разлагаться на составляющие его более простые части, подобно тому, как разлагалось в психологии на простые части понятие «душа». А это создает возможность для углубленного изучения и полноценного описания предмета.

Правда, сами составляющие понятия «я», с которых начинает Липпс, настолько очевидны, что редкий человек, обращавшийся мыслью к самому себе, не видел их. В этом есть определенная слабость рассуждений Липпса — мы редко ценим простые и очевидные рассуждения, в которых не ощущаем открытия лично для себя. Но не будем забывать, что сейчас я выкладываю самое начальное полотно науки самонаблюдения и не имею возможности просто перескакивать к сложным вещам, не показав простых.

Ну и нельзя не видеть достоинств рассуждений Липпса именно в том, что они узнаваемы и очевидны для любого. Это говорит о том, что, несмотря на «субъективный» подход, он описывает действительность, существующую для всех, а вовсе не фантазирует.

Итак:

1. " "Я покрыт пылью", говорю я даже в том случае, если пылью покрыты только мое платье и обувь. Следовательно, в этом смысле «я» относится к одежде" (Там же).

При более внимательном подходе мы можем увидеть, что это «я» относится все-таки не к одежде, а к образу себя, который, как нечто само собой разумеющееся, то есть бездумно, включает в себя и одежду. Может быть, правильнее сказать, считает верхний слой меня "одежным".

Из рассуждения, подобного рассуждению Липпса об одежде, многие делали вывод о том, что одежду можно сразу исключить из понятия «Я». Одежда — это ты или твое? — Мое. — Значит, это не ты, — вот пример подобного сужения понятия «Я» в прикладной работе. Липпс не делает такого вывода, потому что у него нет сейчас задачи прийти к самому узкому пониманию Я. У него пока задача чисто методическая: дать описание всех составных частей того, что мы ощущаем собой.

Следующая часть:

2. "В другом случае я говорю, что я чувствую «себя» огорченным, или веселым, или же, наконец, уверенным в чем-нибудь. Без сомнения, под этим «я», относящимся к моему настроению, отнюдь не разумеется первое «я», относящееся к одежде. Последнее (одежду) я воспринимаю органами чувств. Не так, однако, обстоит дело с «я» моего настроения: я чувствую его, оно заключено у меня в чувстве" (Там же).

И непосредственно связанное с ней рассуждение: 3. "Другой раз я снова говорю, мне хочется есть, мне тепло, я вымылся, я запачкался, я устал. В данном случае выражение «я» также не относится к одежде. Я хочу этим словом сказать, что мое тело вымыто, или запачкано, или устало и так далее. Таким образом, слово «я» в настоящем случае относится к телу; и смысл его здесь близок к смыслу слова «я», относящегося к одежде; или вернее: последний близок к первому, близок так же, как одежда к телу. И все-таки, между тем и другим есть различие" (Там же, с. 5–6).

Как видите, Липпс усиленно подвигает читающего к внимательному вглядыванию в смысл каждого высказывания, точнее, языкового выражения, которым язык рисует проявления нашего Я.

При этом из предыдущего рассуждения прикладники самопознания обычно делают вывод: тело подобно одежде, покрывающей наше Я. Поэтому его точно так же можно отбросить из рассмотрения и сразу пойти к более глубинным, а значит, предположительно, более истинным составляющим нашего Я. Наделе это ведет лишь к тому, что брошенное в начале пути тело однажды «догоняет» торопливого «самопознанца» и обрушивается на него со всеми своими неисследованными сложностями.

Так что во внимательном исследовании той составляющей меня, которая зовется телом, как и такой же составляющий образа меня, есть немаловажный смысл. И самое главное тут то, что решив умом, что мое тело, являясь моим, не может быть мной, ты упускаешь то ощущение, которое стоит за словами Липпса: при этом ты продолжаешь не только говорить: я устал, я голоден, — но и ощущать это как свою усталость, свой голод. Тело не мое, но я телесно устал?

Одним решением проскочить уровень тела от этого ощущения избавиться не удается.

4. "Еще далее, однако, смысл слова «я», относящегося к телу, от смысла того «я», которое чувствуется в состоянии веселья, огорчения или уверенности. Другими словами, от «я», заключающегося в чувстве.

Конечно, я могу также чувствовать себя «усталым» и притом иметь в виду то же самое «я», которое разумею, говоря, что я нахожусь в веселом настроении. Но в таком случае под усталостью уже понимается нечто иное: я «устал» от чего-либо значит тогда, что мне что-либо надоело. <…>

Я усматриваю усталость во втором смысле слова не в мускулах. Она мною не ощущается в том или другом месте, а лишь «чувствуется». Для всякого ясно, что бессмысленно разыскивать усталость, понимаемую в значении скуки, где-либо в теле" (Там же, с. 6).

А вот это наблюдение, хоть и очевидное, но вовсе не такое уж простое. Более того, оно приходило на ум далеко не всем занимающимся самопознанием. А между тем, если мы в него вглядимся, то увидим, что оно позволяет задать очень глубокие вопросы. Особенно если вспомнить из собственной жизни, что не всегда, говоря "я устал" в душевном смысле, мы говорим о скуке. Вспомните те случаи, когда это говорит человек, опустошенный долгой и бессмысленной борьбой. Человек, полный телесных сил, после отдыха, сидит уставившись в точку, а точнее, обратив взор куда-то вглубь себя, и на вопрос: Что с тобой? — отвечает: Я устал…

Причем, в русском языке он не скажет просто: Устал! Тогда это точно поймут как телесную усталость. Но вот если он добавит Я — Я устал, — то это будет понято как некая иная, не телесная усталость.

И вот первый вопрос: а какая? И только вдумайтесь в него, как вы почувствуете за ним громадные поля для исследования: ведь что-то же устает во мне и чувствует эту усталость — точнее, я чувствую ее. Но я ли устаю? Ведь когда устает тело, я это тоже чувствую как мою усталость. Так что, если в таком случае устало какое-то следующее тело, например, душа, то я все равно буду чувствовать это как мою усталость. И это чувство не поможет мне понять, что же в действительности устало.

А что поможет? Изучение проявлений этой усталости, а потом и того, что может быть носителем эти проявлений.

И еще один вопрос: что такое скука? Есть ли это как раз усталость того следующего тела, или же это нечто иное? А ведь ощущается, что нечто иное, потому что та усталость ощущается как отсутствие душевных сил, если только не как истощение духа, его потеря.

Но в любом случае, ответ можно найти лишь путем самонаблюдения и вот таких поисков и рассуждений, описывающих все тонкости исследуемых явлений.

Липпс дает обоснование такого способа самопознания в следующем примере.

5. "Наконец, я говорю также, что я смертен или бессмертен; или же, что я глуп, что забывчив и тому подобное. Веселье я чувствую, пыль на моей одежде я вижу, телесную усталость я непосредственно ощущаю в мускулах. Что же касается до глупости или до музыкальной одаренности, то я их не чувствую, не вижу, не ощущаю, таким образом, я не чувствую не вижу и не ощущаю того «я», к которому относятся эти свойства.

Одаренность или глупость, а соответственно этому, одаренное или глупое «я», не переживаются непосредственно и не могут непосредственно переживаться, а представляют собой нечто полученное путем логического заключения, прибавляемое к непосредственному переживанию" (Там же, с. 7–8).

Этот вывод прост и понятен. Но вот вытекающее из него рассуждение стоит прочитать со вниманием, потому что Липпсу не удалось сделать его слишком понятным, а между тем, оно очень важно. Поэтому я разобью его на несколько частей, чтобы ваше внимание успевало задержаться на каждом шаге.

Начинается оно так:

"Музыкальное дарование прирождено ребенку. Оно, следовательно, находится в ребенке раньше, чем дойдет до его сознания" (Там же, с. 8).

Иначе говоря, одаренному человеку потребуется немалое количество наблюдений над собой и другими, чтобы через эти сравнения сделать вывод о том, что он отличается исходно, некой заложенностью, заданностью, которая позволяет ему решать определенные задачи, которые другие люди решать почему-то не могут.

Это «почему-то» выражает человеческое непонимание природы врожденных отличий, которое отразилось в понятиях «дар» и «дарование», являющихся всего лишь сокращением от выражения "божий дар". Иначе говоря, природа врожденных отличий настолько непонятна для обычного человека, что выгодные отличия он не может считать ничем иным, кроме как особым вниманием кого-то из богов к своему избраннику, которому бог старается этим даром создать более выгодные условия жизни по сравнению с другими людьми.

Однако если речь идет о науке, то мы не можем ограничиться таким бытовым объяснением. Или покажите нам этого «бога», который раздает дары, или давайте посмотрим, нет ли естественных причин для возникновения таких отличий. А что может входить в такие "естественные причины"?

Нечто находящееся в избраннике, какая-то принимающая среда и нечто оказывающее на нее воздействие, скорее всего, внешнее по отношению к этой среде. Что это может быть? Вот какой психологический вопрос стоит за продолжением этого рассуждения Липпса:

"Конечно, я знаю о глупости или о даровании только на основании явлений сознания; а именно: человек, одаренный в музыкальном отношении, иначе относится к звукам, иначе обращается с ними, чувствует себя относительно звуков иным образом, чем человек, который лишен музыкального дарования. Однако последнее еще н е состоит, благодаря такому обстоятельству, из подобных случайных переживаний сознания, а является тем всегда находящимся в наличности элементом, который делает возможными такие переживания сознания или который лежит в их основе. Дарование, рассматриваемое само по себе, является тем «психическим» устройством, той «психической» структурой или организацией, на которой основываются упомянутые переживания сознания" (Там же, с. 8).

В этом непростом рассуждении собралось такое количество возможностей для вопросов, что я просто опускаю их все, чтобы не увести рассказ в сторону от Субъективной психологии. Тем более, что делаемый Липпсом вывод оправдывает некоторую облегченность исследования:

"Это вместе с тем указывает, в чем состоит то понятие о «я» о котором идет здесь речь. Оно является душой, причем остается совершенно открытым вопрос о том, есть ли душа нечто иное, чем мозг, или то же самое" (Там же, с. 8–9).

Иными словами, Липпс говорит, что дальнейшее исследование может идти как путем физиологической психологии, исследуя устройство и проявления мозга как субстрата психических процессов, так и полностью самостоятельным путем, где «душа» не определяется, а просто предполагается как та основа или среда, в которой содержатся такие свойства, как одаренности, к примеру.

Это выглядит несколько легковесно, но какая нам, в общем-то, разница в начале исследования, когда мы описываем проявления, что есть их источник — мозг или черный ящик? Вот в конце исследования, когда описание будет полным и надежным, мы зададимся этим вопросом и ответим на него, найдя действительный носитель этих свойств. Изначальная же установка нейро- и прочих физиопсихологий на то, что "психика может быть только свойством высокоорганизованной материи" в виде мозга и нервной системы, по сути, является ненаучной, потому что заставляет не исследовать, а подгонять результаты под уже готовый ответ.

Однако это всего лишь один вывод из приведенного положения Липпса. Второй вывод таков: нельзя ограничивать понятие «души» или "предмета психологии" лишь дарованиями или врожденными отличиями людей, хотя это и заманчиво. Ведь врожденные отличия вещь «объективная» и удобно разлагаемая по естественнонаучной схеме исследования, и обещающая яркие и определенные результаты. А из-за этого могущая увлечь и заставить забыть обо всем остальном. В том числе и о Я, с которого все начиналось.

И Липпс однозначно показывает направление, в котором должна развиваться наука самопознания: вперед, за психофизиологию работы нашего мозга!

"Сколь ни различны между собою указанные виды понятия «я», тем не менее, признак, который делает их видами одного и того же родового понятия «я» и тем самым обосновывает их право на общее наименование «я», должен у всех них быть один и тот же. Говоря обо «мне», я именно и разумею не несколько вещей, а одну и в конечном счете всегда одну и ту же вещь. Следовательно, с необходимостью должно существовать единственное и первоначальное «я», такое, которое ближайшим образом составляет смысл слова «я». И это-то единственное первоначальное «я» должно неизбежно заключаться каким-нибудь образом во всех других видах «я» и состоять с ними в такой мысленной связи, чтобы эти видовые понятия могли в силу одной такой связи носить название "я "" (Там же, с. 9–10).

Иными словами, очевидно, что для Липпса существует некое глубинное самоощущение себя, растворенное во всем, что мы ощущаем собою. И тем самым он представляет в рамках Субъективной психологии направление, исходящее из того, что Я _ это не набор восприятий, а некое исконное первоначало.

Такой подход сталкивается со своими трудностями. Например, стоит только обратить внимание на то, в чем оно растворено, это глубинное самоощущение, как оно уходит из этой части себя, оставляя ощущение собственной неуловимости. Правда, всегда есть надежда, что если однажды ты отсечешь все, в чем Я живет и прячется, то Я останется в чистом виде, и ты станешь самим собой. Хотя бы в самоощущении.

При этом очевидно и то, что способ, каким Я присутствует в "своих составляющих частях", — это создание собственного двойника — образа Я. Среда обитания образов — сознание. В силу своей образной природы, образ Я естественно живет в сознании и может «входить» во все, что имеет образную природу. Собственно говоря, в образной среде и могут жить только образы. Так что, очень возможно, все попытки связывать Я с восприятиями, то есть образами, создаваемыми сознанием для воспринятых извне впечатлений, глубоко ошибочны. Мы видим образы, в том числе и образы Я, а Я при этом скрывается где-то за образами, восприятиями и прочим. Именно эта образная природа исследуемого явления позволяет Липпсу говорить о видах «я» как о чем-то, что носит название «я», но не является Я.

Соответственно и вывод:

"Это приводит нас к плану нашего исследования. Мы теперь спрашиваем уже не о том, что такое «я», так как этот вопрос имеет несколько значений, а, напротив, о том, что представляет собою первоначальное «я» или первоначальное содержание сознания "я"?" (Там же, с. 10).

Вот с этого места можно было бы говорить не только о психологии самонаблюдения, но и о рождении самостоятельной научной психологии самопознания, потому что в этом вопросе Липпс выходит за уровень, доступный бытовому размышлению. Если бы только такая наука вообще была возможна!..

Далее Липпс исследует понятия «переживания» и «осознавания», а также повторяет все пересказанное уже мною исследование на более глубоком уровне, описывая "внешние пояса «я», расположенные вокруг срединного "зерна Я"".

Мое ощущение таково, что он все-таки запутался в собственной наукообразности и не нашел ответа. Иначе говоря, две одновременно живущие в нем мечты — о Возвращении и о Порыве, о самопознании и о Науке, — порвали его. Тем не менее, я оставляю его психологию лишь потому, что уже высказанное составляет отчетливое дополнение обобщающей картины науки самопознания в рамках Психологии самонаблюдения.

Глава 7. Освальд Кюльпе. Школа психологии для психологов

Освальд Кюльпе (1862–1915) был классическим ученым XIX века и последователем Вундта. Естественно, что он совмещал психологию с философией. Кюльпе был основателем Вюрцбург-ской психологической школы. Ее считали школой психологии для психологов, потому что Кюльпе и его соратники (К. Марбе, Н. Ах, К. Бюлер) учили профессиональных психологов, как пользоваться самонаблюдением. На русский язык Кюльпе переводился мало. Мне известны только три его работы: "Введение в философию" (1901), "Современная немецкая философия" в 12-м номере "Вестника знания" за 1904 год и "Современная психология мышления", изданная Лосским и Радловым в 16-м сборнике "Новых идей философии" в 1914 году.

Его главный труд — "Основания психологии" (Grundriss der Psychologie) 1893 года — в России не издавался.

За исключением крошечного куска, переведенного Чел Пановым в 1894 году для 22-й книги "Вопросов философии и психологии". А именно в нем Кюльпе обосновал возможность метода интроспекции в психологии вообще и в экспериментальной психологии в частности. Мне эта работа была доступна лишь в ее английском переводе 1895 года (Outlines of Psychology), выполненном Титчинером. В общем, как раз тогда, когда, как это утверждает стандартный учебник психологии Дружинина, именно эти двое доказали всю бесперспективность метода интроспекции. Поэтому я постараюсь рассуждения Кюльпе о собственно методе интроспекции перевести как можно полнее, чтобы читатели могли составить собственное мнение.

Сразу хочу предупредить — легенда о том, что немецких философов русскому человеку читать не по силам, вероятно, рождалась во многом благодаря Кюльпе. Ох, он не прост!

Итак, школа Самонаблюдения Освальда Кюльпе.

Но сначала несколько рассуждений общего характера. Кюльпе начинает свои «Основания» с большого Введения, в котором дает определение многим исходным понятиям. Соответственно, благодаря этим определениям, мы можем понять и самого Кюльпе: чего он хотел, зачем трудился и, вообще, что из себя представлял.

Первый параграф Введения называется "Значение и проблема психологии". Особенно важна для понимания Кюльпе первая строка этого параграфа:

"7. Дело всех наук — описание фактов" (Kulpe. Outlines of Psychology, с. 1).

Эта, казалось бы, бесспорная с точки зрения общего науко-учения фраза весьма красноречива в свете затеянного мною психологического исследования о целях ученого и науки, потому что это прямое продолжение дела Вундта.

Что такое описание фактов? Точнее, явлений действительности, потому что факты являются не чем иным, как наблюдением за действительностью. Описание явлений действительности — это создание описания или картины мира. Научное их описание — это создание Научной картины мира.

Следовательно, задача всех наук и делающих их ученых, как представляет Кюльпе, — создание этой самой картины. И это и есть его Цель! Ничего, казалось бы, личного: ни получения прибыли, ни наслаждения, ни, тем более, самопознания. Только верное служение Науке! Только творения образа Тому, Кого ученые ведут в этот мир. Какого образа? Такого, который позволит Ему воплотиться.

Но как может жить человек без личных целей? Я не могу себе такого представить. Это не в человеческой природе. Следовательно, Кюльпе скрывает свою истинную цель. Она осталась где-то до этого первого предложения. И я смею предположить — в предыдущей книге. Ведь Кюльпе посвящает этот труд своему "почитаемому учителю Вильгельму Вундту".

И действительно, саму эту книгу Кюльпе почти невозможно читать, так она переполнена сложнейшими математическими формулами, графиками, физикой и законами мироздания. Этой полной «нечитабельностью» отличались все сочинения мастеров экспериментальной психологии вплоть до Челпанова. Их цель была одна — сделать из этой невнятной субъективной размазни психологии строгую науку по образцу физики. Иначе говоря, из метафизики физику.

Выбор психологии, как видите, осуществлялся сначала вместе с Аристотелем против Платона, потом внутри Аристотеля против метафизики. И не только у Кюльпе, но и у всей Науки конца девятнадцатого и всего двадцатого века. В подтверждение этого Кюльпе со всей определенностью завершает второй раздел первого параграфа словами:

"…психология принадлежит не к философским дисциплинам, а к специальными наукам" (Там же).

Иначе говоря, психология — это не метафизика, а почти естественная наука.

Итак, Освальд Кюльпе служит Науке и делает Науку. Как он ее делает?

"7. Дело всех наук — описание фактов. В любом описании мы применяем определенный набор символов, которые служат нам средствами выражения тех фактов, которые мы хотим представить.

Таким образом, каждая наука создает систему символов для своих нужд; и космическая весомость (universal validity) научной картины частично зависит от точности и последовательности применения этой системы. <…>

2. Факты, с которыми имеют дело все науки, кроме философии, мы называем фактами опыта. Они последние и исходные данные нашего опыта: они составляют субъективную материю созерцания (reflection), хотя сами при этом не являются созерцанием. Философия же, с другой стороны, должна исследовать описания этих фактов; наше созерцание опыта сделалось объектом отдельного исследования" (Там же, с. 1).

Далее Кюльпе вводит понятия «описательных» и "объяснительных наук" и размышляет, куда отнести психологию. По сравнению с «точными» науками, приходит он к выводу, психология все-таки наука описательная.

Но "поскольку взаимоотношения психологии с естественными науками не могут быть отнесены ни к одной из них в особенности, ясно, что мы должны искать определяющие черты психологической субъективной материи не в особенной природе определенного класса опытных фактов, а скорее в каком-то качестве, имеющемся у всех них. Это качество есть зависимость фактов опыта от испытывающих их личностей.

4. Мы часто выражаем это, говоря, что психология есть наука «психических» фактов, фактов «сознания», или что факты психологии «субъективны». Однако все эти выражения обманчивы.

Таким образом, мы можем начать не включать в понятие «субъективное» зрительный образ нашего тела: в таком случае все, что видимо в пространстве, объективно. Или, идя дальше, мы можем применять этот термин исключительно к состояниям, которые никоем образом не могут быть объективированы, и которые составляют неотъемлемый раздел психологии, как, например, мысли, чувства удовольствия и боли и тому подобное. В любом случае объект психологического исследования определен неверно или неточно" (Там же, с. 2).

Точно такие же сомнения с точки зрения психологии как точной науки вызывает у Кюльпе и использование слова сознание, как, впрочем, и собственное определение психологии, как науки, изучающей факты опыта.

Не буду переводить эти куски текста. Суть их сводится к тому, что психология как наука не позаботилась дать точные определения собственным понятиям.

Зато его вывод позволяет многое понять:

"Если психология должна стать научной, ее утверждения должны обладать космической весомостью (universal validity)" (Там же, с. 3).

Эта всеобщая, или космическая, весомость — очень важное понятие. Иначе его можно было бы перевести как Вселенскую значимость. Ее упоминание — это прямое разворачивание Образа великой Космогонии.

Наука заимствовала его у Церкви, чье место стремилась отобрать. Но чтобы занять "свято место", нужно было соответствовать определенным требованиям, которые признавала церковь, завоевывая умы последователей. Требованиям, кстати, вполне психологическим. Людям был нужен определенный товар, и Церковь его предоставляла в обмен на приношения и послушание. Товар этот был спокойствием. Иными словами, Церковь обещала людям, что если они будут ее слушаться, она сделает так, что они будут жить спокойно. И сделала!

Сколько бы Наука ни объявляла Религию ложью, Церковь свое слово держала. Не видеть того, что у Церкви получается управлять сознанием людей, было нельзя. Это был факт действительности, а если бы Наука его приняла, то и научный факт.

Наука этот факт приняла, но не признала. Она признавала только то, что могло улучшить в глазах людей ее облик и ухудшить облик врага. Поэтому все, что было действенным у Церкви, Наука замалчивала, но старалась присвоить себе, как делала когда-то и Церковь по отношению к Язычеству. А что это было, что позволяло Церкви править умами и телами своей паствы? Вопрос, требующий изучения.

Однако даже при самом беглом исследовании можно было уверенно сказать: это было какое-то орудие.

Великолепное управленческое орудие. Какое? Если исходить из тех условий, которые уже заданы, то это орудие заставляло людей слушаться или обеспечивало их послушание. Оба понятия как-то подозрительно навязчиво связаны со слухом. В отношении же церкви мы знаем, что основным средством ее общения с паствой является не сила и не власть, а проповедь.

Так что орудие управления, которое я ищу, должно быть чем-то, что воздействует через слово. Иначе, это какой-то образ, обеспечивающий Церкви возможность управления, а людям возможность быть спокойными. Но что значит "быть спокойными"?

Это значит спокойно жить. То есть разойтись по домам после проповеди и не волноваться по поводу отвлекающих от обычного быта вещей. Просто делать то, что от тебя ожидается и не ломать в волнениях установившийся порядок. А когда появляются сомнения или страхи, то бежать в Церковь за дополнительным успокоением, а не поднимать панику или волнение.

Жить можно только в мире. Спокойно жить — только в мире, который ты знаешь. А точнее, про который ты знаешь, что в нем не может произойти ничего непредсказуемого. Мы не знаем настоящего мира.

Прекрасного и яростного мира, как сказал Андрей Платонов. Не знаем, потому что между ним и мной стоит Образ Мира, который создает у меня ощущение, что я могу спокойно жить в этом мире.

До Науки таким Образом мира был тот, который предоставляла людям Церковь. Если верить Науке, он был насквозь ложным, как сказал Маркс, опиумом. Иначе говоря, эта ложь действовала не слабее наркотика.

Похоже, тут Маркс подметил какое-то проявление магической действительности, показывающее, что сознание людей испытывает «наркотическую» потребность в Образе мира. Это первое. А второе, что Религиозный образ мира справлялся со своими задачами. И, следовательно, был истинным, даже если не во всем соответствовал действительности.

Одной из важнейших составных частей этого Образа было объявление Христианских Церквей Вселенскими. Слово Католическая у западной церкви и Кафолическая у православной как раз означают Вселенская. Уже первые соборы, то есть собрания или съезды Христианской церкви, назывались Вселенскими. Это очень важно. Почему?

Да потому, что люди должны были чувствовать в этом неземное величие той силы, которая стояла за Церковью. Точнее, божественное величие. За нами стоит Бог, да и не простой божок из мелких, а Бог богов, творец и владыка всей Вселенной. А значит, все, что мы говорим вам от имени его, имеет значение для всей Вселенной, законы, которые описаны в нашем Образе мира, — универсальны, как сказала бы Наука. Можете жить спокойно.

Кстати, Наука именно так и сказала, только заявив это про себя, про свою картину мира. Очень рано распознав, где скрывается основная сила Церкви, она бросила лучшие свои умы на создание собственного Образа мира, способного заменить Религиозный. И главное требование, которое предъявлялось ко всем творениям, — наши утверждения должны иметь Вселенское значение.

Это требование к научным творениям кажется сейчас настолько привычным, что мы даже считаем его обоснованным. Вряд ли кто-то всерьез задумывался, что это самое «ненаучное» из научных требований. Я уж не говорю про то, что оно рождалось как политическое. Но даже если просто исходить из требований собственного метода Науки, которым был признан опытный метод, то задача описания действительности должна решаться как описание того, что доступно тебе в опыте. Точнее, что становится доступным в результате расширения опыта.

Это всегда расширение от Я и описание окружения Я. Попытки присвоить таким утверждениям значение Вселенских — это перескакивание через огромное количество неведомого. Сама по себе задача познать устройство мироздания встала перед Наукой так болезненно лишь как задача опровергнуть религиозную Картину мира. И вся ее суть сводится лишь к утверждению: религия — обман. Претензия же Науки на знание истины есть только претензия.

Но как удачно была проведена эта идеологическая акция! Как ловко были обработаны мозги! Мы ведь до сих пор не сомневаемся, что задача Науки — познавать мироздание! Нет, не познавать, скажем, наш мир и улучшать нашу жизнь, а именно познавать Вселенную. И это почему-то так важно для нас, что мы безропотно оплачиваем эти научные игры.

В общем, нам отводится завидная роль: восхищаться и платить, подтягивая собственные пояса. И, кстати, не лезть со свиным рылом в калашный ряд и даже не рыпаться познавать истину самим. На это есть и поумнее нас!

Наука не просто создала Образ мира, конкурентоспособный с религиозным. Она еще и сделала его таким, что он без божественного авторитета держит нас коленопреклоненными. И делает служителей науки жрецами. Каким образом? Неимоверной сложностью построений. Сложность Науки и всего излагаемого ею так велика, что мозги простого человека схлопываются, и ему остается лишь предать себя в руци твоя…

Сложность эта искусственно поддерживается, чтобы создать непроницаемость между паствой и жрецами.

Многочисленные учебные заведения, созданные Наукой, как кажется, для обучения народа, на самом деле созданы для того, чтобы не пропускать в научное сообщество чужих. Они пропускают в мир Науки не тех, кто действительно может открыть истину, а тех, кто принимает правящий Образ мира и язык, доступный лишь своим. Наука — это тайное жреческое сообщество, захватившее власть на земле.

Хорошо это или плохо — другой вопрос. Это данность, это есть. И значит, оно соответствует действительности. Иначе говоря, божественно. И мы не можем ни осудить, ни одобрить Науку, если не поймем ту цель, ради которой это все делается.

Если цель — дать человечеству покой, то Наука хороша, когда его дает. Как и Религия.

Но вот вопрос: покой ли нужен мне? И если лично мне нужен не покой, то что? И как я могу этого достичь?

Прежде, чем отвергать Науку или Церковь, я должен понять себя. Но я их детище. Во мне просто нет других образов, кроме созданных ими. Наука и Религия — части меня, и познавая их, я познаю себя.

Я могу отвергать их Вселенские притязания, пока вижу их как битву за Власть. Но когда я понимаю, что за этим скрыта моя собственная потребность в покое, я теряю свое возмущение. Я начинаю прислушиваться к себе и к Науке. Ответ, похоже, может дать лишь самопознание.

Возвращаясь к Кюльпе, я теперь иначе гляжу на его поиски "универсальной весомости" научных утверждений. За ними, безусловно, скрываются те же механизмы психологического воздействия на человеческое сознание, что и за этикой Вундта. За ними задача построения какого-то иного общества. Я не знаю, какого и зачем, но я вижу, что Кюльпе последователен. И из задачи создать Вселенский Образ мира он выводит и "Проблему психологии". Поскольку психология есть наука о фактах опыта, который испытывает человек, то как сделать такой материал весомым?

"Из сказанного ясно, что у психологии очень определенная проблема: это создание верного описания качественно зависящих от наблюдателя опытных данных" (Там же, с. 5).

Вероятно, чтобы создать в рамках научного мира мирок для психологов. Отсюда вытекает исследование методов психологии, которому посвящен второй параграф книги "Методы и Цели психологии". Здесь Кюльпе во многом вторит Вундту. И это самая интересная для меня часть психологии Кюльпе.

Методов, которым психология следует при изучении своего предмета (субъективной материи), два вида: прямой и непрямой.

Прямые методы применимы тогда, когда возможно немедленное понимание и описание фактов. Если мы исследуем наше собственное восприятие цвета, например, мы применяем прямой метод путем вчувствования и прямого наблюдения деталей этого восприятия.

Со своей стороны, непрямые методы используются, когда о каких-то фактах необходимо сделать заключение на основании каких-то символов, представляющих эти факты. Так, мы следуем непрямому методу, когда пытаемся получить знания об определенном опыте с помощью памяти или языкового общения.

Это очевидно, что прямой метод предпочтительнее непрямого. В то же время, психология не может отбросить непрямой метод, не уменьшая себя до «ничто» чисто индивидуальной науки. Как только мы пытаемся изучить умственные процессы других людей, мы вынуждены пользоваться непрямыми методами" (Там же, с. 8).

Итак, Кюльпе, как человек чисто научный, хотел бы, чтобы психология была столь же успешна, как и естественные науки, применяющие непрямые и в силу этого «объективные» методы исследования.

Уже из этого можно вывести, что в отношении прямого метода он постарается сделать все, чтобы этот метод воспринимался вполне научным. Иначе говоря, задачей Кюльпе и его школы была именно постановка научного наблюдения как метода психологии. Зачем? Смею предположить: чтобы психология стала самостоятельным миром, в котором спокойно жить. И ему это не удалось. Почему? Опять же предположение: да потому, что предложенные им методы не вели к покою и не соответствовали задачам правящего научного Образа мира! Не задаваясь вопросом, куда ведут и что открывают такие методы, просто опишу их. Точнее, приведу описания Кюльпе.

"2. Каждый вид методов может применяться как объективно, так и чисто субъективно, поскольку каждый может использоваться как внешними исследователями, так и лично в отношении собственного опыта. Если мы назовем прямое понимание и описание ментальных процессов "внутренним восприятием" или «интроспекцией», то субъективная форма прямого метода может быть названа интроспективным методом.

Его объективной формой будет экспериментальный метод, поскольку его объективность зависит от применения экспериментов.

Непрямой метод может быть точно так же разделен на метод воспоминаний, который субъективен, и лингвистический метод, который объективен.

Два объективных метода не могут никогда применяться отдельно от соответствующих им субъективных методов, хотя обратное вполне возможно. Эксперимент без интроспекции не более чем игрушка, заимствованная у физики, а язык без памяти лишь бессмысленный звук. Язык проверяет, усиливает и закрепляет память, как и эксперимент, который усиливает достоверность и обобщает значение интроспекции" (Там же, с. 8).

Далее идет раздел, целиком посвященный Прямому методу. Начинается он с разговора о самонаблюдении.

Думаю, что именно этот метод и не ведет к покою. Ведь все остальные выжили, а этот исчез из Научного обихода.

"З. а) Интроспективный метод самый простой и очевидный из всех. Это общий метод как для науки, так и для обычного самонаблюдения в быту. Но в психологии интроспекция может стать полезным методом лишь если применяется в особых и благоприятных условиях.

(1). Первое из них- это состояние внимания.

Мы понимаем здесь под этим термином то состояние умственных процессов, при котором они обладают особой живостью, отчетливостью, связанностью и воспроизводимостью. Его значение в изучении умственных феноменов интроспективным методом не нуждается в доказательствах. Мы только должны тщательно удерживать направление внимания на эти феномены, а не на их созерцание (not upon their introspection), иначе цель метода будет утеряна или, самое малое, серьезно отклонится.

Намеренное самонаблюдение, рекомендуемое различными психо-логиями, опасно подошло к такому искажению метода.

В действительности это просто вопрос о "внимательном проживании " умственного процесса. Мы можем отметить, что преимущества метода увеличиваются, благодаря исключительной или хотя бы преимущественной концентрации на определенных сторонах и аспектах опыта.

(2). Другим условием методически верно проводимой интроспекции является беспристрастие при рассмотрении фактов.

Даже в естественных науках исследователь склонен видеть то, что он хочет увидеть. И эта тенденция значительно больше и значительно более опасна, когда рассматривается субъективный процесс. Если мы подходим к исследованию сознания с более или менее определенными ожиданиями того, что найдем, являются ли эти ожидания теоретическими или же основанными на предварительных логических рассуждениях, мы можем удалиться очень далеко от действительного факта.

Единственная защита, если не считать экспериментальной проверки интроспекции, это крайне тщательное слежение за собой.

4. Интроспекция или опыт внимания становится научно цельным лишь когда его содержанию дается описание.

Поэтому необходимо, — мы обсудим это детальнее, когда дойдем до лингвистического метода, — чтобы была создана система понятных и точных символов, способных соответствовать требованиям описания насколько только возможно" (Там же, с. 8–9).

После этого Кюльпе переходит к описанию экспериментального метода, который должен заполнять провалы в самонаблюдении "проверяя ее записи и делая самонаблюдение более достоверным" (Там же, с. 10).

Вот, пожалуй, и все, что я хотел бы взять из этого сочинения Освальда Кюльпе. Думаю, что приведенные отрывки достаточно хорошо показывают, на какой методологической основе развивалась далее Психология самонаблюдения.

Но не менее важными для использования в самопознании опыта Психологии самонаблюдения являются и методологические сомнения Кюльпе, высказанные им в 1901 году в лекциях, называвшихся "Современная немецкая философия".

"Очевидно <… >, что дело обстоит плохо и с притязаниями внутреннего восприятия на очевидность и истинность. Прежде всего, простая наличность сама по себе ни достоверна, ни недостоверна, ни надежна, ни ненадежна. Если же производить суждения на основании пережитого, сообщать, что находилось в сознании, то подобные суждения могут только путем исследования показать, что мы должны из них брать.

Конечно, психология, как эмпирическая наука, должна всюду опираться на эти показания; однако, если только она поступает осмотрительно, она нигде не принимает их без проверки, как чистое и безусловно обязательное познание.

Экспериментальный метод показал, между прочим, что существуют большие различия в пригодности лиц, подвергающихся наблюдению, даже при не подлежащей сомнению субъективной надежности, честности их.

При одних и тех же условиях опыта показания одного недостаточны и отрывочны, сбивчивы и противоречивы, показания же другого богаты и полны, тверды и согласны. Производить такие различия и поступать согласно с ними, то есть предпочитать последние показания первым, поскольку не имеется в виду именно изучить их индивидуальную природу, — конечно, означает не что иное, как сомневаться в очевидности внутреннего восприятия как такового.

Однако и у лучших, наиболее пригодных к наблюдению лиц не всегда бывают достоверные показания. Они меняются в зависимости от настроения, привычки, утомления, интереса, подготовки" (Кюльпе. Современная немецкая философия, с. 114).

Сам Кюльпе, как классический философ (ох уж эти непростые немецкие классические философы!) и верный слуга Науки, уходит от этого к мечте о психологии как строгой науке:

"Было бы поэтому желательно на почве современной психологической науки снова отчасти воскресить в его исторической форме, конечно, устаревшее и недостаточное учение Канта о внутреннем чувстве, которое знакомит нас лишь с явлениями, а не с я в себе самом" (Там же, с. 115).

Иными словами, ни о каком самопознании у Кюльпе и речи идти не может, а его самонаблюдение — это наблюдение того, что чувствую я без Я.

Из этих рассуждений Кюльпе 1901 года можно даже сделать вывод, что он действительно начинал развивать метод самонаблюдения, а потом разочаровался в нем как в научном методе. Это не так.

В докладе, прочитанном на V конгрессе Немецкого общества экспериментальных психологов в 1912 году, то есть совсем незадолго до смерти, он по-прежнему рассказывает о своей работе как об экспериментальном исследовании самонаблюдения.

Этот доклад был опубликован в России в 1914 году под названием "Современная психология мышления" в переводе С. Попи-ча. Кюльпе очень трудно переводить. Он очень четко отрабатывал научное требование сложности изложения. Поэтому я допускаю, что этот перевод тоже был не очень хорошим, потому что понимать Кюльпе в этой работе еще сложнее, чем в других работах. Некоторая невнятность изложения затемняет и без того непростой рассказ Кюльпе.

А рассказывает он как раз о тех сложных психологических экспериментах, за которые Вюрцбургскую школу и называли психологией для психологов. Я приведу одну выдержку из этой работы. Можно сказать, что в ней дано общеметодологическое обоснование такого психологического исследования, какое я в этой книге совершаю по отношению к Науке. Еще раз повторяю, перевод не упростил слова Кюльпе, так что постарайтесь вчитаться:

"Никакие психологические эксперименты не мыслимы без некоторых заданий и, следовательно, они должны иметь, по крайней мере, такое же значение, как и другие условия при постановке опытов, как аппараты и применяемые с их помощью раздражители" (Кюльпе. Современная психология мышления, с. 65).

Это исходное методологическое утверждение. Разберем его. На самом деле Кюльпе здесь говорит не совсем о том, что звучит в тексте. Это будет ясно из его последующих рассуждений. По сути, речь здесь идет не о заданиях вовсе, а о постановке Задачи исследования и даже о Задаче, которую ставит перед собой исследователь, приступая к экспериментам.

Естественно, из этой Задачи вытекут и все задания испытуемым, и подбор аппаратов и способов исследования. Так что я бы записал вторую часть утверждения Кюльпе так: следовательно, постановка Задачи исследования должна иметь, по крайней мере, такое же значение как все остальные необходимые для эксперимента условия. А может, и большее.

Здесь у Кюльпе вроде бы не звучит, что речь идет о собственной Задаче ученого, но при внимательном чтении всего рассуждения вы разглядите, что речь, в сущности, идет о цели исследования. И даже всей жизни ученого.

"Нашему исследованию подверглось влияние задач в простейших случаях. Испытуемому, например, предлагается отыскать по части целое или назвать род по видовому признаку" (Там же).

Это пошло описание непосредственных опытов, проводившихся Кюльпе. И опытов, которые, на мой взгляд, и должны бы составлять самую суть психологии. Более того, опытов, которые надо сделать классическим основанием для подготовки всех академических психологов, потому что они позволяют не только почувствовать, как устроен наш разум и наше сознание, но к тому же заставляют психолога определиться с тем, что он понимает под психологией и своим местом и в ней, и в мире.

"Только благодаря этим опытам достигнуто было то правило, при котором задачи получили гораздо большее значение для продуктивного исследования, нежели отдельные предлагаемые раздражители. Задача является неподвижной точкой в потоке явлений. Слова меняются от опыта к опыту, задача остается неизменной, по крайней мере, в течение одного ряда, в продолжении одного и того же опыта. Она служит тем, что придает определенное направление поведению испытуемого" (Там же, с. 65–66).

В этом отрывке еще может казаться, что речь идет действительно о задании испытуемому. И это действительно так, если смотреть из положения самого испытуемого. Но если попробовать взглянуть на это глазами ученого, то уже выражение "Задача служит тем, что придает определенное направление поведению испытуемого", есть переход на другой уровень рассуждения. В рамках диалектического перехода единичного в общее это выражение означает философское утверждение: цель определяет поведение человека.

И значит, весь разговор, который ведет сейчас Кюльпе, есть рассказ о методике постановки психологических опытов исследования человеческого целеполагания, или, на языке философии, исследования возможности использования психологии для действительного изучения телеологии.

Последующие строки оправдывают такой философский подход к прочтению Кюльпе:

"На слово «химия» (а я бы добавил: и «психология» — А.Ш.) можно реагировать в самых разнообразных направлениях. Химию можно мыслить как науку, или же выдвинуть практическое ее применение, можно вспомнить элементы и их отношения в химической системе и т. д.

Только при условии, когда дают определение химии, выясняется, что собственно должно быть воспринято: химия, как часть; или подчинение понятия «химии» целому.

Вместе с определениями понятий образуются особенные методы для разрешения задач. Можно, например, достигнуть целого, потому что воспоминают сопровождающие его признаки, где постоянно встречается некоторая его часть. Или находят любую свою часть и отсюда стремятся дойти до обобщающего целого" (с. 66).

Я постоянно вынужден вмешиваться в текст Кюльпе и разбивать его на образы, чтобы сделать более понятным. Но надеюсь, что мое понимание его рассуждений становится, благодаря этому, очевиднее. А чтобы усилить ощущение понятности, я и предлагаю перевести рассуждение с произвольно выбранной химии на такую живую и болезненно близкую психологию. Ведь с химией — это всего лишь не очень внятный пример, с психологией — это вопрос о том самом кризисе академической Психологии, о котором так много пишут методологи науки.

Каких только направлений нет в психологии! Нет только обобщающего. А почему? Да потому, что даже Общая психология говорит о психологии в общем, а не с точки зрения цели, общей всем психологиям. Родовой цели, которую можно найти во всех видах этой науки.

Я не хотел приводить последующую часть рассуждений Кюльпе, посвященную беспомощности испытуемых в отношении общих понятий, пока не понял, что эта беспомощность — общая черта всех людей. Очевидно, человечество еще совсем недавно начало осваивать общие понятия и не владеет этим инструментом разума.

И среди прочих людей им не владеют и психологи. У психологов задача перехода от частных видовых проявлений к родовым или обобщающим понятиям, оказывается, тоже вызывает затруднение!.. Когда я это понял, я даже испытал легкую растерянность: неужели психологи такие же люди?! Но если это не так, зачем им "приходится производить целый ряд исследований", чтобы убедиться, что "один метод может быть целесообразнее другого, приводит легче, скорее и вернее к цели""? Разве это не очевидно? И далее:

"Останавливаясь после того на одном из приемов, упорядочивают его и приобретают навык в его применении. Как мало при этом помогает механика представлений, как таковая, можно часто совершенно ясно наблюдать при некоторых затруднениях испытуемого.

Показывается, например, слово — доска. Испытуемый имеет оптическое представление его, однако может пройти значительное время, пока он назовет подходящее целое, даже при значительном напряжении умственной деятельности, хотя бы теснилась целая масса всяких представлений. Наконец он произносит: шкаф, — спустя немногим более, чем 4 секунды.

Течение и выполнение начатого акта теснят различные представления, не соответствующие данной задаче. Если все же, в конце концов, приходит нужное слово, испытуемый чувствует себя как бы освобожденным от чего-то" (Там же, с. 66).

Подставьте вместо «испытуемого» «психолога», а вместо Доски — Науку, и вы поймете, что же так не ладно-то в Психологии и наших мозгах. Это первый урок, за который я кланяюсь Освальду Кюльпе. Он определенно должен смущать и тревожить. А значит, разрушать главную задачу, которую ставила Наука перед своим Образом мира. Если задача Научной картины мира такова же, как религиозного Образа мира, то психология Кюльпе обречена. Она лишает покоя. И если я ошибаюсь в оценке Научной картины мира, то почему жизнь подтверждает мои подозрения?

Второй же и важнейший урок заключен в последнем из приведенных мною абзацев. В нем возможность освобождения, в нем на уровне телесных ощущений показано, куда двигаться и как не ошибиться при самопознании.

"Течение и выполнение начатого акта теснят различные представления, не соответствующие данной задаче. Если все же, в конце концов, приходит нужное слово, испытуемый чувствует себя как бы освобожденным от чего-то".

Как у испытуемого, прорвавшегося сквозь суету и давку собственных представлений, спадает внутреннее давление и приходит облегчение, так и у заглядывающего в себя ощущение внутреннего давления и желание от него освободиться должны стать постоянными спутниками.

Если честно, то они и есть наши постоянные спутники. И надо всего лишь научиться их ощущать в себе. Ощущать буквально телесным неуютом. Тогда всегда будет ясно, куда идти.

Вам может показаться, что идти нужно будет в сторону облегчения? Нет, вы ошибаетесь! В сторону облегчения ведут психотерапия и прикладные психологии. А мы договорились задуматься о Самопознании.

Самопознание же ведет туда, где есть ощущение внутренней плотности. Именно эта плотность и есть ты, ее-то и требуется познать.

Глава 8. Американская психология. Джемс

Уильям Джемс (1842–1910) был создателем первой американской психологической лаборатории в1875 году. Раньше Вундта, как видите. Как ни странно, это не сделало его отцом современной психологии даже в глазах американцев.

Очевидно, это связано с тем, что до сих пор Джемс рассматривается профессиональными психологами не совсем своим и не совсем профессионалом. В методологических исследованиях теоретиков психологии существует такое мнение о Джемсе:

"Если автор делает выбор между психологическим знанием и психической реальностью в пользу последней и именно ее стремится отображать в учебном тексте, то он придерживается эмпи-ристской стратегии, так как предполагает, что у так называемого наивного субъекта, приступающего к изучению психологии, уже имеется приобретенный в процессе взаимодействия с миром и другими людьми опыт анализа психических явлений и психологических фактов. К этому опыту обращается автор, на него опирается в своем тексте, его стремится развить.

Для такой стратегии характерна критика академических образцов учебных текстов, неспособности ученых-психологов решать практические задачи и отвечать на запросы повседневности, а также вера в то, что наивному субъекту изучения психологии для целей анализа психологических фактов и психических явлений не нужны громоздкие теоретические построения и знание во всех подробностях абстрактной психологической терминологии.

Автор стремится оставить своего читателя один на один с психической реальностью, минимизируя роль такого посредника, как психологическая наука и полученное ею знание. Результатом следования такой стратегии является учебник-самоучитель. Он характеризуется оригинальной структурой, логикой, нетрадиционным расположением глав, не соответствующим традиционным научным классификациям психических явлений.

Примером может служить учебник психологии У. Джемса (1892)" (Левченко, с. 2).

И как завершает свое суждение тот же автор:

"Приверженцы эмпиристской стратегии переживают актуальную ситуацию в науке как затяжной кризис" (Там же).

Проще говоря, Джемс считал, что в научной Психологии дела идут плохо — Научное сообщество есть, а науки нет.

Рассуждения о стратегиях отношения к своей науке — это мода, которую создал Кун своей нашумевшей книгой "Структура научных революций". Не думаю, что эта теория так уж хороша, хотя и облегчает возможность ученым говорить о науке. Мне лично она напоминает астрологию с ее прогнозами и зодиакальными стратегиями поведения. Когда я читаю подобные раскладки, то обнаруживаю, что у меня есть все заболевания и особенно то, о котором читаю прямо сейчас.

Вот и в данном случае мы вполне можем у самого Джемса найти подтверждения тому, что он "переживает актуальную ситуацию в психологии как затяжной кризис".

"Оценивая состояние современной ему психологии, Джемс полагал, что научной психологии пока не существует. Эта область пребывает в ожидании своего Галилея, который преобразует ее в науку. Свою задачу сам Джемс видел в том, чтобы, следуя в основном аналитическому методу непосредственного самонаблюдения, изучать "первичные данные" — душевные состояния в их целостности и связи с обуславливающими их физиологическими процессами" (Петровская, с. 6).

Так пишут о нем последователи. И можно сделать вывод, что психология Джемса — психология самонаблюдения. Однако сам он твердо заявлял, "психологию должно излагать как естественную науку" (Джемс. Психология, с. 17). И действительно, как правоверный сторонник других стратегий, уделял чрезвычайно большое внимание физиологии нервной деятельности. Собственно говоря, к самонаблюдению у него имеют отношение только места, связанные с его теорией "Потока сознания".

"Поток сознания" — это нечто безусловно данное нам и постигаемое в самонаблюдении. Понятие это введено Джемсом. Но оно, как и многие другие понятия субъективной психологии, которые я показывал раньше, вобрало в себя труд многих мыслителей, так что разговор о джемсовском "Потоке сознания" покрывает еще один значительный участок истории развития психологии самонаблюдения. Пропустить его было бы потерей, потому что Джемс делает несколько методологических наблюдений, которые нельзя не учитывать при попытке нарисовать образ психологии самонаблюдения и науки самопознания.

Начну с исходного определения, которым Джемс открывает свой двухтомный труд "Принципы психологии" 1890 года:

"Определение психологии лучше всего дал Ладд- как науки, занимающейся описанием и истолкованием состояний сознания.

Под состояниями сознания здесь разумеются такие явления, как ощущения, желания, эмоции, познавательные процессы, решения, хотения и тому подобное" (Там же).

Как видите, это определение нам уже знакомо. Кстати, за него Джемса ужасно не любил Бехтерев и даже начал с отповеди по его поводу свою "Объективную психологию". Как он говорил: "В объективной психологии <…>не должно быть места вопросам о субъективных процессах или процессах сознания" (Бехтерев, с. 3).

Но это требует уточнения. Бехтерев понимал под "объективной психологией" не совсем то же самое, что понимается сейчас. Психологические термины — это такая хитрая штука, которую человеку простому, то есть использующему обычный язык, понять непросто. Иногда в этом помогает история науки. В частности, в данном случае достаточно заглянуть в саму работу Бехтерева, и станет ясно, что Бехтерев не считал, что вся психология должна быть объективной. Иными словами, он еще не приравнивал «объективность» к «научности», как это делают после него. Он вполне определенно считает, что раз самонаблюдение как научный метод имеет ограничения, должен быть создан и такой раздел психологии, который совершенно не трогает субъективную сторону и изучает только биологическую составляющую психики. Точнее это звучит так:

"С нашей точки зрения, совершенно ошибочно распространенное определение психологии как науки только о фактах или явлениях сознания. На самом деле психология не должна ограничиваться изучением явлений сознания, но должна изучать и бессознательные психические явления и вместе с тем она должна изучать также внешние проявления в деятельности организма, поскольку они являются выражением его психической жизни. Наконец, она должна изучать также и биологические основы психической деятельности".

(Бехтерев, с. 5)

И чуть дальше:

"Ясно, что психические процессы протекают в среде, обуславливающей известное сопротивление, а это само по себе доказывает, что все психические процессы суть не только субъективные переживания, но одновременно и материальные процессы. <…>

Мы должны твердо держаться той точки зрения, что дело идет в этом случае не о двух параллельно протекающих процессах, а об одном и том же процессе, который выражается одновременно материальными или объективными изменениями мозга и субъективными проявлениями. <…>

…если мы будем пользоваться словом «психический», мы будем придавать этому значению необычный смысл и не будем понимать под ним только субъективное, но всегда и те объективные или материальные процессы в мозгу, которым всегда и везде сопутствуют психические процессы, иначе говоря, невропсихику.

Не подлежит сомнению, что проявления невропсихики доступны и объективному наблюдению и контролю, поскольку дело касается соотношения внешних воздействий с внешними же проявлениями психической деятельности. Этот род знания мы и выделяем под именем объективных проявлений невропсихики, научную же дисциплину, которая имеет своим предметом изучение соотношения внешних воздействий с внешними же проявлениями невропсихики, мы называем объективной психологией.

Объективная психология в нашем смысле совершенно оставляет в стороне явления сознания" (Там же, с. 8).

Это определение Бехтерева, как вы видите, внутренне противоречиво. Заявляя, что предмет психологии един, он все-таки избирает изучать лишь его материальную составляющую, "совершенно оставляя в стороне явления сознания". В этом смысле он ощущается противоположностью Джемсу, который в своем определении психологии точно так же забывает психофизиологическую составляющую ради изучения сознания. По крайней мере, так видел его Бехтерев, почему и избрал в качестве той опоры, от которой отталкивался, создавая свою науку.

Но меня сейчас гораздо больше занимает получившийся разговор о неточности или невнятности используемых психологами понятий. Ведь если придирчиво приглядеться, то определение психологии Джемса и Георга Трумбула Ладда в русском переводе тоже внутренне противоречиво, а значит, и не точно. Думаю, оно противоречиво и в оригинале. Что я имею в виду?

Язык, говоря «состояние», английское state, state of mind, подразумевает нечто неподвижное в противоположность движению. А все, что Джемс перечисляет под именем состояний сознания, есть движения или, как говорят психологи, процессы.

Это не значит, что определение "психология есть наука о состояниях сознания" — невозможно. Но явно требуется дать определение всем входящим в него понятиям, начиная с понятия "состояния".

По большому счету, я не имею права на свои замечания. Их можно отбросить, как придирки. Так принято говорить, и психология просто не знает другого способа выразить это понятие. Самое главное, что все понимают, что имеется в виду. Так что это вовсе не придирки к Джемсу, а скорее, сетования на бедность нашего психологического языка. Наука невозможна без точного языка, а то, что выражение "состояние сознания" неточно или не совсем понятно, можно убедительно доказать, к примеру, показав, как сами психологи его объясняют.

Предполагается, что язык науки хранится в ее словарях. Это значит, что, встретив неясное выражение, ты можешь заглянуть в соответствующий словарь, и тебе станет легче. Я заглядываю в основной советский психологический словарь «Психология» под редакцией А. Петровского и М. Ярошевского и читаю:

"Внутренне наблюдаемое состояние — это зафиксированное сознанием субъекта на определенный момент времени интегральное ощущение благополучия (неблагополучия), комфорта (дискомфорта) в тех или иных подсистемах организма или всего организма в целом".

Это определение не вызывает чувства облегчения, хотя и может как-то быть принято. Но вот послушайте, как определяет понятие «состояние» более "Современный словарь по психологии" Юрчука. На мой взгляд, его определение вполне естественно вырастает из предыдущего:

"Состояние — это модальность-характеристика любой системы-модели, которая отображает ее различные ракурсы-положения-конфигурации относительно тех или иных координатных объектов экстеросредысоциума".

Так что, как видите, мои придирки к терминам не так уж и беспочвенны. Как это ни обидно, но большая часть специальных психологических понятий все еще используется учеными в бытовом состоянии сознания.

Этой шуткой я хочу сказать, что современный психолог, приступая к исследованию, не может держать в голове такие определения, какие я привел из словарей. Но он должен чем-то пользоваться, где-то брать понятия для работы. И он их берет из живого разговорного языка.

Брать-то берет, но вот значения часто придает новые, как говорится, специальные. И вот общепонятное слово, попав в науку, теряет то значение, которое мы знаем с детства, и обретает близкое, но иное. А нам это не объясняется, или объясняется, как в приведенных примерах. В итоге, читая психологическое исследование, мы понимаем совсем не то, что имел в виду автор. Мысль изреченная становится ложью. Вот поэтому я и придираюсь к словам.

Это вряд ли полностью справедливо было бы отнести к Джемсу. Это общая болезнь Науки психологии и до него, и через сотню лет после. Но и не упомянуть об этом было нельзя, потому что именно после Джемса в европейской культуре появилось множество романов "потока сознания", которые строились на потребности сделать свое или чужое сознание предельно понятным другому.

Не знаю, осознал ли сам Джемс все значение этого своего открытия. Похоже, нет. Иначе он бы бросил все остальное и занялся только им и как следует. Да и американские историки науки мгновенно оценили бы его как нечто выдающееся в своем деле, а они вовсе не причисляли его к лику Великих творцов и открывателей психологии. Все его попытки идти в ногу с современной естественной наукой только мешали ему стать настоящим психологом. Ведь в его определении психологии явно ощущается попытка совместить два различных направления: психологию сознания и "психологию психических процессов". Теория психических процессов хороша сама по себе, как и сама по себе хороша психология сознания. Но начинкой одно для другого служить не должно. Поэтому я отбрасываю все, что ощущается у Джемса реверансом естествознанию, и перехожу к тому, в чем он хорош и что никогда не устареет, потому что является очевидным. Это теория потока сознания.

Самое простое изложение этого понятия было сделано Джемсом не в его главном труде — "Принципах психологии", а в гораздо более популярном издании — "Беседах с учителями о психологии", — это были лекции для учителей, отчитанные Джемсом в Гарвардском университете в 1892 году. Естественно, читая лекции непрофессионалам, он постарался быть простым и особенно доходчивым. Я приведу это его описание "Потока сознания" целиком.

"…в каждом из нас во время бодрствования (а часто также во время сна) происходят некоторые сознательные процессы.

В нас бежит поток различных состояний сознания — чувствований, хотений, размышлений и так далее, которые следуют друг за другом, как волны или поля, назовите это как угодно. Из этих явлений, которые происходят в нас беспрерывною чередой, состоит наша внутренняя жизнь. Существование этого потока — вот главный факт, на который указывает наша наука; его природа и его происхождение- вот ее главнейшие вопросы".

(Джемс. Беседы, с. 13)

Далее Джемс откровенно признается, что не может ни объяснить всего этого, ни увязать его с работой мозга, хотя такая связь и ощущается для него очевидной. Но какова она, современная ему психология (кстати, как и современная нам с вами) объяснить не может. Поэтому он просто отбрасывает все эти нейропсихологические туманности и говорит лишь о том, что видно каждому.

"Итак, у нас есть поля сознания — таков первый общий факт.

Второй заключается в том, что эти конкретные поля всегда бывают сложны. Они содержат восприятия, получаемые от нашего собственного тела и от окружающих предметов, воспоминания о раньше пережитом, представления об отделенных вещах, чувства удовлетворения и неудовлетворения, желания, антипатии и другие настроения, а также волевые решения, — и все это в самом разнообразном составе и расположении.

В большей части наших конкретных состояний сознания все эти разнообразные виды элементов встречаются в известной степени одновременно, хотя отношение в котором они стоят друг к другу, подвергается большим колебаниям. Одно состояние как будто слагается почти исключительно из чувственных восприятий, другое — почти из одних только воспоминаний и т. д.

Но при внимательном наблюдении мы всегда найдем, что восприятие со всех сторон окружено какою-то бахромой из мыслей или волевых решений, а воспоминание заключено в кольцо полутени, составленной из эмоций и ощущений" (Там же, с. 14–15).

Это понятие "мыслительной бахромы" я бы хотел особо выделить, потому что на него неизбежно налетает любой человек, исследующий свое сознание путем самонаблюдения. Далее Джемс, опираясь на выражение Л. Моргана, пытается выяснить устройство этой «бахромы». В итоге объяснения подменяют понятие «бахромы» понятиями "фокусного и краевого объектов". Это, безусловно, углубление самонаблюдения, но при этом теряется исходное понятие «бахромы». Так вот, на мой взгляд, его надо обязательно сохранить как более общее понятие хотя бы потому, что оно работает и не исчерпывается терминами Моргана.

"В большинстве наших полей сознания находится какое-нибудь особенно отчетливое ядро, составленное из восприятий. Так, например, хотя вы в настоящую минуту думаете и чувствуете, вы все же получаете при посредстве своих глаз впечатления от моего лица и моей фигуры, и при посредстве ушей — от моего голоса. Эти ощущения образуют центр или фокус вашего поля сознания в настоящую минуту, между тем как ваши мысли и чувства составляют его край.

С другой стороны, возможно, что в настоящую минуту, когда я с вами говорю, в фокус вашего поля сознания проник какой-нибудь другой предмет. Например, представление о чем-то далеком, — словом, что вы в уме удалились от нашей беседы. В этом случае впечатления от моего лица и голоса, хотя и не вполне исчезнут из вашего поля сознания, но могут быть очень ослаблены и займут положение на краю.

Или, чтобы привести пример другого рода, возможно, что какое-нибудь чувствование, связанное с вашим собственным телом, выйдет в то время, когда я с вами говорю, из краевого положения и займет место в фокусе.

Выражения "фокусный объект" и "краевой объект", которыми мы обязаны Л. Моргану, мне кажется, не требуют дальнейших объяснений. Но различать заключенные в них понятия в высшей степени важно, и я прошу вас запомнить эти первые технические выражения" (Там же, с. 15).

Это простое описание понятия "поток сознания" дополненное начальным исследованием его составных частей, как вы понимаете, закладывает основы культуры самонаблюдения, без которой не может быть и речи о действительном самопознании.

Однако это не единственная заслуга Джемса. Кроме этого он сделал несколько важнейших наблюдений, которые относятся к постановке науки. То есть являются методологическими. Сделаны они были еще в "Принципах психологии".

Первое из них прямо отделяет психологию самонаблюдения от всей остальной психологии.

"Теперь мы можем приступить к изучению сознания взрослого человека по методу самонаблюдения.

Большинство психологов придерживаются так называемого синтетического способа изложения. Исходя от простейших идей, ощущений и рассматривая их в качестве атомов душевной жизни, психологи слагают из последних высшие состояния сознания — ассоциации, интеграции или смещения, как дома составляют из отдельных кирпичей. Такой способ изложения обладает всеми педагогическими преимуществами, какими вообще обладает синтетический метод, но в основание его кладется весьма сомнительная теория, будто высшие состояния сознания суть сложные единицы".

(Джемс. Психология, с. 56–57)

Это положение не устарело до сих пор, потому что только кажется, что оно направлено против ассоциативной психологии. Оно направлено против любой психологии, которая изучает человеческое сознание по его частям, предполагая, что узнав все части, поймет и целое. Такой подход вообще не рассчитан на понимание. Он рассчитан на запоминание: запомните как можно больше, и однажды количество перейдет в качество!..

Обозначив эту сложность в науке психологии, Джемс продолжает ее неприметной мыслью, на которой я осознанно остановлюсь, потому что в ней скрывается обоснование иного подхода к построению психологии:

"И вместо того, чтобы отправляться от фактов душевной жизни, непосредственно известных читателю, именно от его целых конкретных состояний сознания, сторонник синтетического метода берет исходным пунктом ряд гипотетических простейших идей, которые непосредственным путем совершенно недоступны читателю. И последний, знакомясь с описанием их взаимодействия, лишен возможности проверить справедливость этих описаний и ориентироваться в наборе фраз по тому вопросу.

Как бы там ни было, но постепенный переход в описании от простейшего к сложному в данном случае вводит нас в заблуждение" (Там же, с. 57).

Это второе наблюдение Джемса настолько важно, что я сделаю его завершением своего рассказа.

Наука самопознания, как своего рода психология не для ученых, а для простых людей, "наивных субъектов" может начинаться только с того, что нам самим о себе известно, что мы можем наблюдать в себе непосредственным самонаблюдением. И пусть это кажется современной психологии чрезвычайно сложным для объяснения, главное — не подпускать ее, не позволять ей помочь нам разложить наши наблюдения на такие части, которые, на взгляд психолога, облегчат их понимание.

Это они ему облегчат.

Часть 2. РУССКАЯ ПСИХОЛОГИЯ

Глава 1. Начало психологии в России

В Российских университетах историю психологии изучают по учебнику "История психологии" М. Г. Ярошевского. Если читающие этот предмет преподаватели и добавляют что-то из собственных разысканий, то уж студенты, а значит, и выпускники психологических отделений знают историю своей науки строго по Ярошевскому. А между тем Ярошевский вполне определенно и даже осознанно исказил историю русской психологии.

Он даже объясняет суть своего искажения в первом же разделе, посвященном русской психологии, который называется "Зарождение материалистического направления в русской психологии". Уже название должно дать подсказку: Ярошевский будет говорить лишь об одной части русской психологии — о материалистической, опуская все остальное.

Далее он быстро упоминает несколько имен: Ломоносова, Козельского, Новикова и Каспара Вольфа, о которых ничего не рассказывает.

А начинается его рассказ о собственно русской психологии с Радищева, где и дается объяснение всего подхода Ярошевского к истории русской психологии:

"В Сибири, куда он был сослан как автор "Путешествия из Петербурга в Москву" (1790), он (Радищев — Л.Ш.) пишет трактат "О человеке, его смертности и бессмертии" (1792–1796), в котором излагает систему материалистических по своей сути взглядов на психическую деятельность.

Трактат состоял из двух частей. В двух первых книгах развивалось учение о том, что все душевные явления "суть поистине свойства вещества чувствующего и мыслящего". В двух других книгах приводились доводы в пользу бессмертия души.

Столь разительное несоответствие между двумя частями трактата породило его различные оценки и интерпретации. Мы в данной связи подчеркиваем лишь те положения трактата, которые дают основание считать его продуктом передовой материалистической мысли XVIII века".

(Ярошевский. История, с. 161)

Если уж начинать рассказ о русской психологии с Александра Николаевича Радищева (1749–1802), то надо прямо сказать, что Ярошевский обошелся с Радищевым по-хамски. Так, словно ни на миг не сомневался, что после его приговора самого Радищева никто из психологов читать не будет. К счастью, меняются и времена и психологи, и Радищева переиздали в серии "Психология-классика".

Для меня это очень важное событие, которое вызывает немало вопросов. Например, если психологи издают Радищева как свою классику, то они это делают потому, что с него начинал русскую психологию Ярошевский, или же они согласны с самим Радищевым в понимании психологии?

Нет, ничто по-настоящему не меняется в Психологическом сообществе. Издание снабжено прекрасными историческими «Примечаниями», в которых анонимный психолог пишет:

"Радищев разделил основную часть своего трактата на два раздела: сначала он приводит доказательства в пользу смертности души, в пользу материализма, потом — в пользу бессмертия.

Некоторые буржуазные ученые пытались доказать, что именно в последнем разделе перед нами «настоящий» Радищев. <…>

В самом деле, Радищев в основах своего мышления — материалист. Его гносеология материалистична по существу. <…>

Радищев как бы утверждает две истины: одну — логически доказуемую и объективную, убеждающую в истине материализма; другую — логически до конца не доказуемую, субъективную и существующую лишь в качестве переживания и чувства человека. Научное значение имеет, конечно, первая из них, но, по Радищеву, и вторая может иметь практическое значение" (Прим. к Радищев, с. 179–180).

Это издание 2001 года. Друг и соратник Ярошевского Артур Петровский уже однозначно заявил в своих знаменитых "Записках психолога": в психологии идут крутые перемены аж с 1985 года. Но уж с девяностых точно. Но особенно с конца девяностых, очевидно, с того самого мига, когда Ярошевский окончательно уехал лечиться в Штаты. Как выразился Петровский: "Парадиг-мальные изменения, которые произошли в психологии на рубеже 80-90-х годов…"

Парадигмальные — это мировоззренческие, потому что требуют смены исходных точек зрения. Без этого невозможно сменить цели и задачи, которые и определяют подходы к науке, то есть составляющие парадигм. Старейшины истории психологии могут спать спокойно. Психология не изменилась — она занята лишь тем, что стало ее кошмаром во времена коммунизма. Она все еще бьется за Материализм против Идеализма.

Поймите верно: я не за Идеализм и не против Материализма. Я говорю лишь о двух вещах: во-первых, что битва Материализма против Идеализма, что наоборот — это одна и та же Парадигма, прочитанная с противоположным знаком. А во-вторых, можно ли понять мыслителя иной эпохи, к примеру, Радищева, если читать не то, что он говорит, а то, что он сказал о материализме? Иначе говоря, если изначально выискивать лишь подтверждения того, что наша история глубже еще на одного мыслителя?

Вот Ярошевский заявляет, что наша психология начинается с Радищева. Давайте отбросим весь этот бредовый и навязанный психологии спор о материализме и посмотрим, что занимало самого Радищева. Иными словами, какую задачу решал он. Знаете, с чего в таком случае начинается русская психология?

Судите сами, подписались ли бы под этим Ярошевский и современные издатели Радищева.

Уже во втором абзаце своего исследования, сразу после приветов из ссылки родным и друзьям, с которыми разлучен, Александр Николаевич пишет:

"Обратим взор наш на человека; рассмотрим самих себя; проникнем оком любопытным во внутренность нашу и потщимся из того, что мы есть, определить или, по крайней мере, угадать, что мы будем или быть можем; а если найдем, что бытие наше, или, лучше сказать, наша единственность, сие столь чувствуемое Я продлится за предел дней наших на мгновение хотя едино, то воскликнем в радовании сердечном: мы будем паки совокупны; мы можем быть блаженны; мы будем! — Будем?..".

(Радищев, с. 5–6)

Это же постановка предмета и цели исследования, которую можно не рассмотреть, только если иметь злой умысел или очень большой банан в органе восприятия. Как не избит этот анекдот, я его повторю, потому что мало кто из психологов понял, что в нем скрывается корень психологической ошибки их восприятия — патологическая избирательность, она же тупость.

— У вас в ухе банан!

— Что-что?! Говорите громче, у меня в ухе банан!

Тупость — это не глупость. Это искусственное притупление чувств или сообразительности. То есть способности творить образы и соотносить их между собой. Парадигма — это всего лишь образ действия определенного сообщества, наложенный на избранный им Образ мира. Как только кто-то предлагает видеть мир иначе, члены сообщества теряют сообразительность и тупеют. Но означает это, что они не поглупели, а сопротивляются. Но если взглянуть дальше, за личности, то означает эта тупость то, что прежняя парадигма с озверением борется за выживание. А прозвище это — Парадигма — всего лишь кличка того монстра, в кого сложились тела людей.

У наших психологов определенно торчит из какого-то места банан, когда они читают Радищева. А нужен он затем, чтобы не заметить простую и разрушительную для академической Психологии вещь: Радищев надеется, что ему удастся снова быть вместе с близкими когда-нибудь, хоть после смерти, для чего нужно обратить взор на себя, проникнуть им сквозь все те слои, что мешают, до познания самой сердцевины своего Я, и тогда возможно бессмертие, тогда мы будем, будем!..

Это значит, что если бы психология развивалась по Радищеву, то действительно развивалась бы в рамках совсем иной парадигмы, а попросту, решала бы совсем другую задачу. Не материализма искал Радищев, а бессмертия. А русская психология, если она хоть сколько-то думает о людях, должна бы сражаться не за идеологические абстракции, а за очень важное и нужное. Она должна быть наукой, которая от лица всех нас и для всех нас ищет, со всей силой своей научности, ищет, как достичь бессмертия. Она же занята одним: с помощью глубочайшей убежденности в исходных установках заставить всех поверить, что смерть неизбежна.

Во всяком случае, если бы психологи действительно уважали и развивали идеи Радищева, русская психология была бы наукой самопознания и искала возможность бессмертия. Как бы трудна ни была эта задача…

Что же касается того, что Радищев в одной части своего труда идеалист, а в другой материалист — это всего лишь прием исследования. Он последовательно движется к цели, проходя насквозь и телесность, и духовность. И в телесности он бессмертия действительно не находит.

Иван Лапшин, хороший русский философ, высланный из России в 1922 году, писал о Радищеве прямо накануне собственной ссылки:

"Первая книга трактата — философское введение, во второй выдвигаются доводы против нематериальности и бессмертия души, две остальные представляют опровержение этих доводов с точек зрения метафизической, психологической и моральной" (Лапшин, с. 148).

Иными словами, сначала Радищев ставит задачу поиска бессмертия, хотя бы для души, затем выдвигает возражения от лица материализма, а потом опровергает эти возражения. Так увидел то же самое сочинение философ, не разделявший мировоззрение нашего Психологического сообщества.

И я думаю, он ближе к истине, или, по крайней мере, к Радищеву, потому что Радищев завершает свое исследование таким выводом:

"Повторим все сказанное краткими словами: человек по смерти своей пребудет жив: тело его разрушится, но душа разрушиться не может: ибо несложная есть (то есть простая настолько, что дальше ей не на что разлагаться, как единице — А.Ш.); цель его на земле есть совершенствование, она же пребудет целью и по смерти" (Радищев, с. 144).

Как из этого можно было вычитать то, что вычитывала академическая Психология, для меня остается тайной их психологии. Но психология психологов есть вещь настолько сложная, что ей стоило бы умереть.

А между тем она борется за жизнь, даже убивая другие Идеи, Мечты и людей. А когда убить не может, то замалчивает, тем самым обрекая на смерть в Науке. В следующих главах я буду рассказывать о русских психологах, кого так или иначе замолчали. И многих настолько, что их просто нет в русской психологии. Нет насмерть.

Но Радищев надеялся и мечтал встретиться с нами после смерти, поэтому я и рассказываю о его психологии. Я опускаю подробный пересказ его небольшого трактата, потому что надеюсь, что у вас появится желание прочитать его самим. К тому же я намерен рассказать о его науке самопознания в следующей книге.

А пока я приведу лишь прощальную строчку, которой Радищев завершил свое послание из прошлого в настоящее:

"Ты будущее твое определяешь настоящим; и верь, скажу паки, вечность не есть мечта".

После вивисекции Радищева М. Г. Ярошевский, выделявший, как вы помните, курсивом "свойства вещества" в трактате Радищева, «выделил» их во всей русской психологии девятнадцатого века, поэтому следующий рассказ из русской истории называется у него "Материалистическое учение русских революционных демократов" и относится, как вы понимаете, к середине и второй половине девятнадцатого века. Соответственно, можно предположить, что в первой половине вообще ничего стоящего внимания историка в русской психологии не было. Банан в ухе — очень удобное приспособление для избирательности восприятия.

Как историк по исходному образованию, могу сказать: по понятиям чести исторического сообщества это — преступление! Ярошевский все-таки не был историком по своей сути и даже призванию, он всего лишь общественник, которого партия направила на подъем университетов. А мог оказаться и в колхозе. Какая, в общем-то, разница, что поднимать или разваливать большевику!

Что же касается истории психологии девятнадцатого века, то, к счастью, в русской культуре имеется несколько работ, восстанавливающих этот пробел. Поскольку психология долгое время считалась частью философии, писали о ней философы. Разделы, посвященные психологии, имеются в легко доступных сейчас очерках по истории философии Э. Радлова, Г. Шпета и В. Зень-ковского. Будет справедливо кратко рассказать о том, как же начиналась русская психология.

Эрнест Леопольдович Радлов, долгие годы бывший директором Петербургской Публичной библиотеки, начинает свой рассказ о психологии в "Очерке истории русской философии" 1912 года, очевидно, глядя на книжную коллекцию Публички:

"Литература по психологии относительно весьма богата, особенно много переводов, но имеется и изрядное количество оригинальных сочинений, как общих курсов, так равно и монографий. Объясняется это, конечно, тем, что психология была предметом преподавания как гимназического, так и университетского и духовно-академического, поэтому по русской психологической литературе легко проследить и все изменения, которые произошли в недрах самой психологии, то есть легко заметить, как из чисто умозрительного знания она постепенно стала психологией наблюдательной и, наконец, опытной или экспериментальной.

Вместе с изменением содержания и методов психологии менялось и ее отношение к философии. В Лейбнице-Вольфовой философии психология занимала место равноправное с другими науками и распалась на умозрительную и эмпирическую, причем, рациональная или умозрительная трактовалась в связи с общими метафизическими проблемами.

В немецкой идеалистической философии психология играла лишь второстепенную роль, будучи заслонена гносеологией; психология понималась как история души. К учению о душе применялся принцип развития и устранялась теория способностей.

В позитивизме и материализме первой половины XIX столетия психология совершенно исчезает; она становится главой общей физиологии; следовательно, теряет свою самостоятельность и превращается в физиологическую психологию.

С возрождением метафизики психология, как самостоятельная наука, восстановляется, более того, психология, сыгравшая важную роль в возрождении метафизики, становится на некоторое (недолгое, правда) время основной философской наукой, даже основной наукой вообще, — так, например, смотрел на психологию П. Лавров, — но это увлечение психологией — в юриспруденции, например, Петражицкий является его выразителем — вскоре проходит, а остается самостоятельная наблюдательная наука, в которой развиваются два главных направления — немецкое и английское и, наконец, появляются господство эксперимента и лабораторное исследование психических явлений" (Радлов, с. 155–156).

Вот самый общий очерк того, как развивалась психология вообще и вслед за ней русская психология в девятнадцатом веке. Далее Радлов рассказывает только о том, что знали о психологии русские. Может быть, точнее было бы сказать, о том, как психология из бытовых знаний о поведении человека и свойствах его души образовывалась в сознании русского человека в науку:

"Первые сведения по психологии, встречаемые в литературе, заимствованы у Дамаскина в переводе Иоанна, экзарха Болгарского. Платоновская психология Дамаскина была заменена аристотелевской в Киевской коллегии и в академии, затем в XVIII веке господствует в академиях Лейбнице-Вольфова философия, представленная в руководствах Баумейстера, Винклера и других" (Там же, с. 156).

Здесь сразу же встречается мысль, которую стоит отметить. Это упоминание Платоновской психологии и Иоанна экзарха Болгарского. Иоанн экзарх Болгарский — это огромное сочинение с названием «Шестоднев», написанное приблизительно в начале десятого века и очень быстро оказавшееся одной из самых читаемых книг на Руси.

Шестодневы, возможно, самые важные книги Христианства после Евангелий. Шестодневы — это толкования шести дней творения, а значит, это записи христианского Образа мира. Иначе говоря, той самой картины, с которой и воевала Наука лучшими своими умами.

Шестодневы начали писаться буквально в первые же века христианства и были, что называется, популярнейшим чтивом на протяжении тысячелетий. Христианство, точнее, христианская философия, было детищем двух родителей — Иудаизма и античной философии. Библия была признана истоком христианства, и здесь христианская мысль была не вольна искать хоть какой-то свободы. А вот от античного наследия многие отцы церкви рады были бы избавиться, как от чумы или проказы, и ненавидели его всеми силами своей души.

Но многие, наоборот, были приверженцами античного мировоззрения, античного почитания разума и античного представления о том, как устроен мир. «Шестоднев» Иоанна экзарха Болгарского являлся своего рода собранием представлений разных отцов церкви, но более всего Василия Великого и Севериана Габальс-кого. Упомянутый Радловым Иоанн Дамаскин имел для Иоанна экзарха меньшее значение, хотя и упоминается множество раз.

При этом, Василий Великий, глава так называемой каппадо-кийской школы христианских философов, и Дамаскин были сторонниками античной философии, а Севериан Габальский вслед за Иоанном Златоустом ее решительнейшим противником. Тем не менее, Иоанн экзарх творчески уварил все эти взгляды в одном произведении. Впрочем, с точки зрения того, что могли почерпнуть из его Шестоднева русские люди, не надо забывать, что все-таки Шестодневы были своего рода хрестоматиями, содержащими выдержки из авторов, а подчас и прямое цитирование. Так что читающий мог выбирать то, что ему больше ложилось на душу.

Сергей Аверинцев так писал об Образе мира Василия Великого, который могли почерпнуть читатели из "Шестоднева":

"…практические нужды «назидания» широкого круга образованных и полуобразованных верующих влекли его от неоплатонизма к стоическому платонизму, от диалектики Плотина к энциклопедизму Посидония.

Не без аристократической снисходительности он позаботился предложить своей пастве наглядный образ мира, который находился бы в согласии с популярными итогами позднеантичной науки, но ни в коем случае не вступал бы в противоречие и с Библией, который был бы в меру философским и в меру занимательно-конкретным, который давал бы уму определенное интеллектуальное удовлетворение, не требуя от ума слишком больших усилий, а притом оказывался бы пригоден как орудие самой житейской «басенной» поучительности. Вот цель его толкований на "Шестоднев"".

(Аверинцев, с. 71)

Просматривая «Шестоднев», можно уверенно сказать, что человек средневековой Руси знал, что думали об устройстве мира античные мыслители, пожалуй, получше, чем современные русские люди. По крайней мере, советские, не изучавшие философию специально.

И тем более, возвращаясь к понятию "Образа мира", стоит отметить, что, воюя с религиозным Образом мира, Наука, во-первых, перестраивала его в умах всей народной массы, воспитанной на чтении, подобном «Шестодневу». Во-вторых же, воюя с Христианством, она тем самым воевала и с античной философией, которую при этом очень почитала. Вопрос об источниках и союзниках в революционной борьбе, то есть в деле переворачивания Мира, вещь хитрая и запутанная.

Однако Радлов, поминая Иоанна экзарха, говорил не об Образе мира, а о психологии, называя ее платонической. Само употребление такого понятия кажется мне очень важным. В присущем нашему психологическому Сообществу мировоззрении оно отсутствует. Хотя образованные психологи и могут себе позволить поговорить о психологии Платона, это не значит, что наша Психология допускает возможность существования двух линий психологии — линии платонической и линии аристотелевской.

Недавно "Шестоднев Иоанна экзарха Болгарского" был издан Академией наук в серии "Памятники древнерусской мысли". Изданию предшествует великолепное исследование Г. Баранко-вой и В. Милькова.

Вот что они пишут по поводу антропологии Иоанна экзарха на основе тщательнейшего изучения текста:

"Если в объяснении плотских составов человеческого естества составитель трактата полностью опирался на Аристотеля, то в трактовке духовной природы он использует преимущественно идеи Платона. Строение тела и функции органов детально характеризуются выдержками из трактата "История животных" Аристотеля, сведенными в компактную подборку.

При описании же душевных качеств использованы материалы платоновских диалогов «Кратки», «Федр», "Федон"" (Баранкова, Мильков, с. 131–132).

Я опущу пока предположение Радлова, что Иоанн Дамаскин был продолжателем психологии Платона. Этот вопрос отнюдь не прост и вовсе не однозначен. Кстати, как и то, что Иоанн экзарх стоит целиком на позициях Платона и против Аристотеля.

В этой книге мне достаточно того, что удалось поставить сам вопрос о том, что история психологии искажена, и искажена она от самых истоков. Ведь нас определенно учили, что психология начинается в девятнадцатом веке, ну, в крайнем случае, с Декарта. Конечно, можно помянуть и трактат Аристотеля "О душе", но это еще никак не психология! И при этом сам способ рассуждать о психологии почти полностью заимствуется у Аристотеля.

В истории западного человечества было два способа рассуждать о психологии и вообще душе человека. И первым был способ, предложенный Сократом. Он же — сократическая беседа в изложении Платона и Ксенофонта. И он же — первый метод психологического исследования, разработанный в таких подробностях, что Наука психология, ощущая собственную неспособность продолжить исследования на таком уровне, предпочла его вовсе не заметить и развивать собственные методы, выглядящие порой детскими игрушками в сравнении с тем, что уже было.

Вот теперь можно снова вернуться к рассказу о русской психологии, тем более, что скоро нам снова придется столкнуться с платонической психологией.

Радлов продолжает последовательно рассказывать о том, какие книги по психологии появлялись в первой половине девятнадцатого века, тем самым обозначая основные направления русской мысли.

"Еще в начале XIX века появляются курсы психологии, написанные в духе Вольфа, как, например, лекции Голубинского. Примером Вольфовой психологии может служить "Пневматоло-гия, или О существах чувствующих и мыслящих", составляющая вторую часть «Метафизики» И. Юрьевича. <…>

В духе Кантовой философии написаны учебники Якоба, в том числе и учебник психологии; но гораздо значительнее было влияние Шеллинга на изложение психологии.

Проф. Снегирев в своей психологии указывает на два руководства, на которых отразилось влияние Шеллинга, а именно, на руководство копытной психологии О. Новицкого. (Киев, 1840) и на курс психологии Ивана Кедрова (Ярославль, 1844). <…>

Д. Велланский издал в 1812 году в Петербурге "Биологическое исследование природы в творящем и творимом ее качестве, содержащее основные начертания всеобщей физиологии". Это антропология в связи с главнейшими явлениями природы. Человеку в психической стороне отведено подобающее место. Все сочинение написано в духе философии природы Шеллинга. Велланский читал и специальные курсы по психологии, в которых главнейшее содержание заимствовано из биологического исследования. <…>

В том же духе составлено и сочинение Галича "Картина человека" (СПБ, 1834)" (Радлов, с. 156–158).

Как видите, уже в самом начале своего существования, русская психология может быть разделена на несколько вполне определенных направлений. Я бы назвал основными метафизическое и физиологическое. Но это то, что разглядел Радлов. Однако, кроме них было и то, что ранее было названо платоновским. Вот о нем я бы хотел поговорить особо.

Глава 2. Платоническая психология. Философ Карпов

Начало XIX века было для русской психологии временем мифологическим, когда, как в первые дни творения, заложились Основы и Начала всего, что мы имеем сейчас. В том числе и платоническое направление, оно же — психология самопознания.

Честно признаюсь, я даже не знаю, было ли нечто подобное на Западе. Мне известно, что там писали о самопознании религиозные мыслители и философы, — например, Джон Месон в Англии и Фихте в Германии, — но было ли что-то подобное в психологии, неизвестно. Возможно, в таком виде, как это сделал в своих работах русский философ Карпов, психология самопознания состоялась только в России.

Василий Николаевич Карпов (1798–1867), как описывает его жизнь В. Зеньковский, "родился в семье священника в Воронежской губернии. По окончании Воронежской семинарии Карпов поступил в Киевскую Духовную Академию, окончив которую (в 1825 году) стал преподавателем сначала семинарии, а потом Академии. В1833 году он был приглашен в Петербургскую духовную академию, где занял кафедру Философии" (Зеньковский, т. 1, ч. 2, с. 112).

Главной и неоценимой заслугой Карпова был первый полный перевод сочинений Платона. Он перевел все диалоги, кроме «Государства», переведенного уже В. Оболенским.

Главным же трудом было "Введение в философию", изданное в 1840 году.

Эту книгу много хвалили, кривя рты, историки философии и много ругали. И еще больше Карпова, подобно Радищеву, замалчивали и искажали собратья по науке. Чем-то она сильно не устраивала и литературных критиков, начиная с Белинского, и философов. Чем?

Ну, революционного демократа и всеобщего оплевывателя Белинского, который умудрился обгадить все, даже то, в чем не разбирался, не устраивала она, я думаю, в первую очередь, тем, что сам Карпов был преподавателем Духовной Академии. Белинский религию не любил и, если помните, так высказывался о Христе, что Достоевский его за это ненавидел лютой ненавистью до конца жизни. И тем не менее, если вчитаться в отзыв Белинского о Карпове, видно, что он вынужден его и похвалить. Эта скупая, можно сказать, насильно вырванная у врага похвала, значит больше, чем восторженные восклицания. Вот как пересказывает мнение Белинского Шпет:

"Белинский был прав, давая пренебрежительный отзыв о Надеждине, но снисходительный о книге Карпова. Прав он был и в своем недоумении насчет ценности психологизма Карпова: Карпов, действительно, "стеснил философию" и "вместо живого духа ее, получил мертвую психологию". Отгадал Белинский и тайный источник этого психологизма: "метафизическое (в смысле автора), — констатирует он, — снова приводит нас к психологии и снова разлучает нас с истинною философиею "".

(Шпет. Очерк, с. 168)

Как вы заметили, и сам Густав Шпет, который посвящает Карпову довольно много внимания в "Очерках развития русской философии", согласен с пренебрежением Белинского. Он тоже «снисходит» к Карпову и его тяге к психологии, при этом изрядно ругая. Чтобы облегчить понимание Шпета, когда вы будете читать у него о Карпове, я, пожалуй, выскажу одно предположение.

Ученик Челпанова, Густав Густавович Шпет, поляк по происхождению, считался одним из сильнейших русских философов и, главное, методологов науки начала XX века. При этом вполне оправдано мнение, что он начал развивать идеи, близкие к Феноменологии Эдмунда Гуссерля, вполне независимо от того и чуть ли не раньше. Точно я этого не знаю, но на основной его феноменологической книге "Явление и смысл" 1914 года издания стоит сердечное посвящение господину профессору Гуссерлю.

Значит, он точно гордился своими феноменологическими успехами и, возможно, гордился тем, что был открывателем этого направления в русской философии.

Однако у Зеньковского, который вообще-то в своей "Истории русской философии" следует во многом за Шпетом, есть один намек:

"Карпов свободен от крайностей эмпирического метода. "Психология должна начинать свое поприще исследованием человеческого бытия, а не деятельности", утверждает Карпов. Он в несколько наивном энтузиазме уверен, что "беспристрастное исследование человеческой природы " достаточно, чтобы освободить наш ум от заблуждений, связать мысль с положениями веры, — так как человек находит в себе живое отношение не только к миру внешнему, но и к миру высшему.

Эту часть психологии Карпов называет феноменологией — и здесь он устанавливает ряд интересных различений, иногда напоминающих анализы Гуссерля".

(Зеньковский, т. 1, ч. 2, с. 113–114)

Шпет почему-то не заметил феноменологии Карпова. И вовсе не потому, что она была скрыта в его психологии, недоступной пониманию философа. Сам Шпет писал о психологии и вполне может считаться психологом. К примеру, его "Введение в этническую психологию" писалось им, чтобы дать образец строгости методологических обоснований науки. А в "Один путь психологии и куда он ведет" Шпет вообще пытался выстроить нау-коучение психологии. Он даже начинает ее с рассуждений, близких рассуждениям Карпова, когда тот рассуждает о том, какой должна быть психология.

Тем не менее, Шпет как-то криво, однобоко видит всего Карпова. И я даже подозреваю, что он недобросовестен или ревнует.

Впрочем, надо это честно признать, Шпет в основном ратует за чистоту философии, возмущаясь тем, что Карпову было дело до государства, правления, народа. Основные претензии к Карпову скрываются у Шпета вот за этими словами:

"Говоря строго, у нас не было православной философской школы, а есть только свой стиль- плохой стиль, но стиль и свой- духовно-академического философствования: при всем добросовестном, почти физическом, можно сказать, воловьем трудолюбии, стиль ленивой туго дающейся мысли, сопровождающейся какою-то недоговоренностью, каким-то "себе на уме", которое как будто ждет доверия к своей глубине и тонкости, но не внушает, однако, его — нет его, и откуда ему взяться, из чего зародиться, на что опереться?.." (Шпет. Очерк, с. 175).

Вердикт, иначе не скажешь. Приговор. И не только суровый, но и обоюдоострый. Ведь закончить такими словами рассказ о другом философе, — это значит присвоить лично себе все черты описанного философского великолепия. Не слабо себя ценил Густав Шпет!

Кстати, и Александр Введенский умудрился походя подписаться под коллективным прошением сообщества философов умертвить Карпова и не открывать его трудов.

Без указания источника, очевидно, словца лишь красного ради, он помещает в своей речи "Судьбы философии в России", произнесенной на первом публичном заседании философского общества при Петербургском Университете в 1898 году вот такой анекдот про прежнее житье:

"А как отзывались все эти неблагоприятные условия на учащихся в духовных академиях? Трудно поверить, что академические студенты были доведены до того, что предпочитали профессоров, которые неясно излагают свой предмет.

"Что это за наставник! — говорили они, — у него все так ясно, не на чем и головы поломать, то ли дело Карпов: у него в классе ничего не поймешь, да и потом думаешь, думаешь и все-таки часто не поймешь. Вот это так профессор!"

Естественное стремление молодежи к умственной самодеятельности приходилось удовлетворять исключительно путем разгадывания туманных выражений профессора!".

(Введенский. Судьбы философии в России, с. 36)

Как вы сами ощущаете, хотелось ли кому-нибудь читать Карпова после такой рекламы ведущих светил философии?

А ведь при этом Введенский, похоже, Карпова вообще не открывал. Думаю, дальше это станет очевидным. А Шпет определенно видит у Карпова не Карпова, а что-то свое, то, на что настроен его строгий и чистый философский глаз. И все, что он поминает из Карпова, выдернуто откуда угодно, но только не из начала его рассуждений и не последовательно. Великий методолог Шпет точно слепнет, читая Карпова, и не видит того, как Карпов обосновывает свою науку.

У меня нет задачи отстаивать Карпова-философа. Я склонен считать, что те слабости, что нашел у него Шпет, действительно существуют, но это одна из составляющих. Другая — это психология и философия самопознания. Меня привлекает именно она, Шпета и других именно она почему-то отталкивала.

В 1922 году, когда писался очерк Шпета, цитатой из Белинского, почти как цитатой из Ленина, можно было заткнуть любой рот, даже давно умершего мыслителя. Сказать про кого-то словами Белинского, что он "действительно "стеснил философию" и "вместо живого духа ее получил мертвую психологию "", — это убийство. Подумайте сами, мог ли после этого хоть кто-то из имеющих власть в науке, разрешить поминать Карпова в психологии? Шпет делает подлость, хотя его и оправдывает то, что он еще об этом не знает. Репрессии на ученых еще только грядут. А какой же чистый ученый может допустить мысль, что то, что творится в политике государства и управлении, может иметь отношение к науке? Трудолюбие воловье, а мысль ленивая, дается туго…

Использует он Белинского и для того, чтобы оправдаться в том, почему не хочет действительно понимать рассуждения Карпова:

"Отгадал Белинский и тайный источник этого психологизма: "Метафизическое (в смысле автора), — констатирует он, — снова приводит нас к психологии и снова разлучает нас с истинною философиею".

Спиритуализм в такой же мере всегда психологистичен, как материализм — механистичен".

(Шпет. Очерк, с. 168)

Как, однако, хорошо спелись строгий философ и революционный демократ! Прямо как один памфлет вместе пишут. А о чем это они?

Да о той же самой травле, которую устроил Белинский в «Современнике» всем противникам Сеченова и физиологического триумфа. И начиналась она, как вы видите, с Карпова.

Что означают в действительности использованные здесь Шпетом и Белинским ученые слова? Что такое «метафизическое» у Карпова, сам Шпет объяснит чуть дальше: "Мыслимое есть вторая характеристика метафизического" (Там же, с. 169).

И что такое спиритуализм? Это в философии направление, признававшее дух, а в психологии — душу.

Вот получается, что Белинский со Шпетом словно ведут задушевную беседу:

— Исследование мышления снова приводит нас к психологии и снова разлучает нас с истинною, то есть строгою философиею.

— Да-да! Спиритуализм всегда психологичен, потому что если признать, что у человека есть душа, то приходится допустить, что должен быть и ее источник!

— А это недопустимо, потому что тогда физиология не сможет победить и революционерам не на что будет опереться, чтобы скинуть отцов с трона!

— Конечно! Да ведь и строгой науке придется всю себя переделать и пересмотреть, исходя из нового видения мира, а мы уже так хорошо все описали…

Возможно, я жестковат по отношению к Шпету, он был замечательным мыслителем и очень мне нравится. Как, впрочем, и Александр Иванович Введенский. Но мне не нравится, что они сделали с Карповым. Так что считайте, что я сражаюсь не против Шпета, а за Карпова.

А с Карповым так. Весь рассказ Шпета о Карпове строится на том, как он определяет поставленную Карповым перед собой цель.

"Карпов понимает философию как науку, рассматривающую "все бытие как одно гармоническое целое в сверхчувственном или мыслимом, сколько оно может быть развито из сознания и выражено в системе".

Ее цель- найти закон гармонического бытия вселенной и указание в ней места, значения и отношения человека" (Там же, с. 168).

Мысль эта, действительно присутствующая у Карпова, является лишь одним из промежуточных выводов его "Введения в философию". Выделить ее в качестве определяющей и Карпова и его философию, мягко говоря, натяжка или столь любимая сгноившими Шпета в лагерях марксистами игра в цитаты.

Сочинение это — "Введение в философию" — далеко не однозначное. Оно писалось в 30-х годах XIX века.

Незадолго до этого, переводя Платона, Карпов сетует на то, что в России до сих пор даже нет хорошего, то есть простого и понятного языка, для философствования. Говоря о переводивших Платона до него Павлове и Сидоровском, он восклицает: "С тогдашним русским языком можно ли было сделать что-нибудь удачнее?" (Цит. по: Шпет. Очерк, с. 23).

При этом, с одной стороны, беда с безобразием в научном языке до сих пор жива, а с другой, мы сейчас почитаем Карпова, и вы оцените сами, как же он прост и понятен по сравнению с тем, что ожидается.

Кстати, и по сравнению со Шпетом, по крайней мере, со Шпетовской статьей о том, какой должна быть психология — "Один путь психологии и куда он ведет". Ведь, в сущности, в этой статье Шпет пытается еще раз сделать то, что за много лет до него уже сделал Карпов. Но как разнится их язык! Как трудно понять, что хочет сказать Шпет, и как понятен Карпов!

Я не уверен, но подозреваю, что Василий Николаевич Карпов немало способствовал тому, что сделал Пушкин с русским языком, превращая его в великий, могучий и прекрасный.

Итак, цель, которую приписывает Шпет Карпову, выдернута им из середины рассуждения. Она, вероятно, верно выделена, если считать, что Карпов писал сообщение о феноменологии, в которой Шпет был силен. Но что в действительности писал Карпов?

Карпов, в отличие от большинства ученых, представляется мне человеком удивительно простым и понятным. С ним всегда ясно, что он хочет сказать. Его рассуждения уводят его порой в какие-то тупики или в сторону от намеченного пути, но это всегда видно и всегда отчетливо видно место, где он разбежался в разные стороны с самим собою. Почему?

Да потому что он строит свои рассуждения так, чтобы быть предельно понятным себе самому и читателю. Именно поэтому он был так любим своими студентами. А то, что студенты любили Карпова, это бесспорно чувствуется даже в рассказанном Введенским анекдоте. Ну, а не понимали порой, — так он говорил о непростых вещах, к тому же и не добираясь до окончательных решений.

Карпов — это пропедевтика, то есть начала, как науки, так и научного способа рассуждать. Вот как он начинает "Введение":

"При первом взгляде на всякое введение, невольно рождается вопрос: для чего оно?" (Карпов. Введение, с. 1).

Это значит, что Шпету не требовалось поигрывать методологической мышцей и демонстрировать нам проницательность в отыскивании целей сочинения. Карпов сам в первом предложении задает вопрос: какова моя цель? Причем, и лично его, пишущего Введение, и цель Введения в философию.

И объясняет: наука, как мы ее застаем, переполнена спорными мнениями, потому исследователь вынужден "идти назад, к началам, и наконец определить вам, как он понимает главные условия своей науки или основные задачи ее" (Там же, с. 3).

Так Карпов объяснил, зачем ему не «Философия», а «Введение» в нее. Цель Введения для Карпова — как определить цели самой науки, так и понять, зачем она лично ему. А для того, чтобы понять, что привлекает лично тебя в определенную науку, надо понять ее начала и «условия», то есть изначальные договора — то, о чем условились ученые как о способе рассуждения и видении мира.

Карпов отдает себе отчет, какую большую задачу взваливает на себя:

"Один человек и с умом гениальным не в состоянии развить свою идею в надлежащей полноте ее. Он даст новое направление философии, сообщит ей особенный характер, обрадует душу надеждою открытия многих тайн ее, заставит полюбить ее под другими условиями развития, посвятит ей все лучшие часы жизни- и только; а объяснить ее начала, разработать ее рудники, вывести на свет ее богатства- дело школы, совокупных усилий и долгого времени" (Там же, с. 5–6).

Вот для этого и пишутся Введения, как орудия удержания ясности видения пути, которым договорились идти, создавая школу:

"Определяя значение главных моментов науки, оно (Введение — А.Ш.) ясно показывает, с чем ум должен иметь дело, какое принять направление, к чему стремиться и каких ожидать результатов. Через это устраняется всякая возможность потерять из виду общий путь движения к цели" (Там же, с. 7).

Иными словами, задача, которую ставит Карпов перед своим Введением — договориться, как и какую философию разрабатывать. А именно:

"Мы чрезвычайно боимся… злоупотреблений в изложении и плане и, направляя всю свою заботливость к тому, чтобы наше введение было ясно, отчетливо и в порядке, не пренебрегаем на этот раз приемами схоластическими и будем говорить: 1) о предмете философии, 2) о ее методе и 3) начале, из которого должна быть развита наша система;

потом 4) этими элементами определим свою науку, — 5) укажем ее цель и 6) пользу, а наконец 7) изложим чертеж системы философских наук" (Там же, с. 9–10).

Как видите, цель стоит лишь на пятом месте, и говорить о ней, значит, пропустить большую половину сущностных для Карпова рассуждений и хуже того — саму цельность рассуждения. Сам правящий Карповым образ.

И что же мы имеем, если вглядимся в проступающий сквозь эти пункты образ? Да очень редкую в философии вещь — один из немногих примеров, когда ученый не рассказывает читателям о своей науке, не вещает свысока, а у них на глазах исследует сам, чем же она должна быть, чтобы оказаться нам полезною.

По сути, все эти пункты складываются в следующее рассуждение. Если мы определим предмет, метод и качала и основания интересующей нас науки, то, приглядевшись к ним, мы можем задаться вопросом: а какова может быть цель такого явления? Иначе говоря, для чего мы можем его использовать, чтобы получить жизненную выгоду?

А как только мы поймем, какую пользу предназначена добывать эта наука, мы можем и заняться ее устроением, чтобы она действительно эту пользу приносила, а не обманывала обещаниями и иностранными терминами. Причем, приносила легко и обильно, точнее, как можно легче и обильнее. Для чего создадим "чертеж системы", то есть план построения, точнее, устроения философии.

И действительно, если перелистнуть промежуточные рассуждения и заглянуть прямо в раздел "Цель философии", а такой у Карпова тоже есть, то можно обнаружить красивейшую последовательность шагов мысли, дающую методологию определения цели любого научного исследования. Рассуждение это настолько хорошо, что его есть смысл привести просто затем, чтобы оно не было утеряно для русской науки. И обратите внимание, Карпов, даже говоря о философии, всегда исходит из цели человека, а не чистой науки.

"Когда говорят о цели Философии, то решают два вопроса: 1) какая цель философских исследований? и 2) достигается ли она?

Постараемся дать удовлетворительный ответ на предложенные вопросы.

1). Всякая цель человеческой деятельности, присуща ли она или не присуща сознанию человека, имеет необходимую связь с требованием его природы.

Случается, что природа, ослабленная в своих силах, или еще не развившая их, не выражает своих требований с надлежащею определенностью; и тогда человек колеблется в избрании цели, даже бессознательно влечется к тому, к чему природа вовсе не направляла его: но во всяком случае целью предполагается если не истинное, то мнимое требование нашего существа.

Надобно также заметить, что требование человеческой природы неотделимо от внутренней ее жизни и всегда имеет значение субъективное; напротив, цель необходимо вне ее бытия и представляется чем-то объективным; если же она утверждается и в нас, то мы сами себя в таком случае разумеем как объект. Отсюда видно, что между требованием и целью такое же отношение, какое между природою субъективною и объективною; так что по определении одного из них определится и другое.

Далее, потребность есть выявление недостатка: в нашей природе не пробуждалось бы никакого требования, если бы в ней было все, относящееся к ее существу и назначению; по сему требование есть отрицательное выражение человеческой жизни. Напротив цель, соответствующая потребности, показывает, что человек видит в ней восполнение того, чего недостает в его природе; посему цель есть положительное представление человеческого бытия.

Отсюда ясно, что требование и цель суть полюсы одного и того же процесса: требование — полюс отрицательный, а цель — положительный. Если же требование и цель относятся между собой как полюсы, то уже не трудно составить общее понятие цели. В таком случае под именем цели должно разуметь восполнение недостатка человеческой природы, или удовлетворение ее потребности из неисчерпаемых сокровищниц мира объективного.

Это определение столь обширно, что в нем найдутся цели и для действий, называемых бесцельными, следовательно, тем несомненнее содержится под ним всякая цель, действительно присущая сознанию человека. Но каким образом из общего понятия цели вывести частное — о цели философии? Из него следует только то, что цель философии есть удовлетворение потребности человеческой природы; а в чем именно состоит эта потребность и, следовательно, в чем должно состоять ее удовлетворение, — еще не видно. <…>

Итак, спрашивается: в чем состоит процесс деятельности, образующий исключительное поприще философии? Какие требования обнаруживает в нем наша природа и чем желала бы она в этом отношении быть удовлетворенною?" (Там же, с. 74–78).

Как вы понимаете, далее начинается исследование того, чем может быть полезна мне философия.

Вот именно с этого места и начал читать Карпова чистый философ Шпет, опуская все, что относилось к личным потребностям человека, и выуживая феноменологические неточности. Но вчувствуйтесь, разве ощущаемый за этими строками человек, даже если он философ, не шире философии? Разве он не достаточно четко обозначил то, что намерен лишь использовать философию для своих задач, своих целей?

Значит, в этой книге говорится не о целях философии, а о гораздо большем. Это большее осталось в промежутке, между началом и разговором о философии. Это разговор о человеке и о себе — та самая "мертвая психология", до которой Карпов, по мнению Шпета и Белинского, и сузил философию. Вот ради нее я и рассказываю вам о Карпове.

Рассуждая о предмете философии, Карпов задает вопрос: что понималось под мудростью, которую любили философы в самом начале? И отвечает: судя по истории науки — ученость, в современном понимании — знание наук, потому что мы видим в истории, как, накапливая знания, современные науки одна за другой выходили из философии, унося с собой куски ее предмета. И это ставит вопрос о собственном предмете философии, независимом от предметов других наук.

"Когда в Греции различные науки приходили в сознание и, быстро обособляясь, отступали от всеобщих законов умственной жизни и облекались в мертвые и произвольные формы топики; то Платон старался внушать их преподавателям, что дети, действуя самосоз-нательно, тем не менее, должны оживляться духом своей матери, что истинная наука должна основываться на Философии, а истинная Философия — состоять в самопознании" (Там же, с. 21).

Высказана эта мысль слегка витиевато. Но если вспомнить исходное рассуждение Карпова о поиске цели, как пользы, то все это означает, что, начиная с преподавания науки ученикам, преподаватель должен задумываться, зачем она им, что даст лично каждому? И ответ разрушителен и для естественных и для «строгих» наук — они все должны вести к самопознанию! Понятно, почему Карпова постарались не заметить и позабыли?

Все собственные цели наук работают лишь в рамках вопроса: а что это дает мне для моего самопознания? И лишь после того, как будет получен этот ответ, приходит время той цели, что обнаружил у Карпова Шпет. Лишь избрав познать себя, ты спрашиваешь: зачем?

И ответ Карпова: чтобы жить в гармонии с природой и мирозданием. Я бы уточнил: чтобы вернуть ее, утраченную вместе со знанием себя.

Но это, пожалуй, действительно начинается философия, в которую я бы не хотел углубляться в этой книге, где моя задача — извлечь полезное для самопознания из Субъективной психологии. Поэтому я оставлю философское философам, а сам лучше расскажу о том, как из этого утверждения Карпова рождается его субъективная психология.

А у Карпова была и психология. Перед смертью он очень жалел, что не написал самостоятельного учебника психологии, точнее, не издал того, что уже было почти готово. Но его психологические воззрения сохранились в различных статьях. Почему-то русская история психологии предпочла вообще ничего не знать об этом психологе. А между тем, в своих психологических работах он сделал не меньше для психологии, чем сделано им для философии.

Но начала Карповской психологии были заложены здесь, во "Введении в философию" 1840 года. В этой очень ранней работе, по сути, уже есть почти все.

А о психологии Карпова поговорим отдельно.

Глава 3. Платоническая психология. Психолог Карпов

Василий Николаевич Карпов написал мало собственно психологических работ, но при этом он писал о психологии в каждом из своих сочинений. В сущности, он обосновал свой психологический подход во "Введении в философию" 1840 года и завершил в большой статье, вышедшей уже после его смерти в 1868 году в журнале "Христианское чтение". На психологии строил он и свою «Логику», изданную в 1856 году. Возможно, это было еще одним поводом для нападок на него Шпета, которого очень возмущала психология в логике, как, впрочем, и логика в психологии.

Я расскажу о его психологии по порядку, начиная с "Введения в философию". Как вы помните, выход на психологию во «Введении» таков: когда в Древней Греции отдельные науки выходили из философии, унося с собой куски ее предмета, встал вопрос: так что же, собственно говоря, остается философии. И тогда Платон дал ответ: истинная философия должна состоять в самопознании.

"Этот новый предмет философских исследований, указываемый Платоном, это славное гноси театон (познай себя — А.Ш.), после долговременного и малоуспешного рассматривания природы объективной в школах Ионийской, Элейской и Дорийской, зародилось, как неизвестное дотоле семя мудрости, первоначально в уме Сократа, пало на плодоносную почву греческой мыслительности, развивалось многие века, глубоко пустило свои корни в основаниях всех наук и наконец со времен Вольфа образовалось в особенное философское учение, известное у нас под именем Психологии, или, общее, — Антропологии".

(Карпов, Введение, с. 21–22)

Рассуждение это очень определенно показывает ход мысли Карпова, хотя при этом его трудно признать очень чистым. Во-первых, не может быть точным выражение "новый предмет", если до этого показано, что это всего лишь ядро, оставшееся после выхода остальных частей. Впрочем, если сделать поправку, что со времени Сократа познание себя было осознано как новый и основной предмет философии, чистота рассуждения восстанавливается.

Действительно, от самых истоков греческого философствования, которое нам известно как натурфилософия или физика, то есть изучение природы, фюзиса, у философов присутствует личный вопрос: а зачем это мне? У кого-то, как у Гераклита и многих других, он осознается и тогда существует прямо, как требование познать самого себя. У кого-то живет как скрытая личная цель. Но объективные ученые, которым до себя совсем нет дела, появляются лишь в наше время, да и то лишь в пропаганде научного сообщества.

Второе сомнение в чистоте рассуждения Карпова возникает, когда он говорит, что предмет философии есть самопознание, которое превратилось в психологию или антропологию. Вот тут, пожалуй, Карпов не прав, а Шпет и другие сторонники чистой науки оправданно обвиняют его в "психологизме".

Я плохо понимаю, что такое «психологизм», о котором так много кричали философы. Но если это заявление: предметом философии является психология, — тогда «психологизм» — это очень плохо. Хотя бы потому, что позволяет спросить, а каков предмет психологии? В общем, это убийство философии.

Но это если так захотеть понять Карпова. Однако, он не предлагает заменить философию психологией. Нет, тут другое. Карпов хочет сказать, что философия всех видов и направлений оправданна, если она в конечном итоге ведет к самопознанию. И этого она может достигать с помощью присущих ей инструментов, одним из которых со времен Вольфа можно считать Психологию.

Тогда утверждение Карпова может обрести такой вид: философ, видящий своей целью самопознание, будет использовать для ее достижения и психологию, и антропологию, как науки о человеке вообще и о человеческой душе в частности.

Как видите, при таком подходе у философии сократического направления всегда остается свой предмет. Причем, что соответствует природе философии, предмет, который требует окончательного ответа по сравнению со всеми другими науками, дающими лишь промежуточные ответы.

Возможно, очень возможно, что я приписываю часть своих мыслей Карпову. Но я его не искажаю, я просто читаю его доброжелательнее, чем это было принято. Я достраиваю творимую им картину не до ее внутренней логики, а до логики жизни, как она мне открывается через полтораста лет. К тому же у Карпова все, о чем я говорю, есть. И самое главное, что он действительно считает психологию наукой, поставляющей философии знания о ее предмете.

Это, конечно, мнение, с которым можно спорить. И спорили. Но это тот случай, когда спор ничего не доказывает, а лишь приводит к необходимости сделать выбор. Иными словами, философ либо признает, что должен основываться на материале психологических наблюдений и опыта, либо считает, что философия должна исходить исключительно из собственных, чистых, хотя и искусственных построений.

Так что Карпова всегда будут опровергать и всегда будут поддерживать, потому что философия — это все-таки наука о действительном мире.

А то, что, назвав основанием Философии Психологию, Карпов лишь использовал привычное и узнаваемое читателями имя, подразумевая в качестве основания философии науку самопознания, видно уже в следующем предложении:

"Замечательно, что между тем, как прочие науки, составлявшие в древности курс философии, мало-помалу выступали и развивались самостоятельно, наука самопознания постоянно действовала в сфере философских изысканий и почти всегда служила для них основанием" (Там же, с. 22).

Так что, как видите, все-таки не к психологизму и уж тем более мертвому сводит Карпов философию, а к науке самопознания! А вот почему Белинский со Шпетом посчитали это убийством любви к мудрости и мертвечиной, можно понять, лишь вспомнив "Слово о полку Игореве", где древнерусский мудрец говорит: ныне времена себя наничь обратили…

Вот и самопознание, как движение к собственной сущности, для чистого ученого стало мертвечиной. О чем это говорит? Лишь о строгой науке и революционной демократии, точнее, о том, куда они направлены, куда ведут живую душу.

Далее Карпов рассуждает о том, как должна строиться философия на науке самопознания. Это разговор философский. Я его оставлю. Пока меня интересует только психология Карпова.

В 1866 году, за год до смерти, он издал статью "Душа и действующие в природе силы". Статья эта прошла, можно сказать, незамеченной, потому что выглядела как попытка преподавателя Духовной Академии поспорить с физиологами, доказывая, что душа все-таки есть. Иными словами, после "Рефлексов головного мозга" способ Карпова рассуждать о мозге и нервной системе, наверное, выглядел совсем неубедительным.

Однако я бы не стал отмахиваться от наблюдений Карпова лишь потому, что его язык проигрывал языку, созданному физиологами. И даже не потому, что его статья действительно была доказательна для непредвзятого читателя. Нет, мне думается, статья, в общем, была слабой и даже в чем-то поверхностной, точнее, умозрительной. А о физиологии после того, как она стала экспериментальной наукой, недопустимо говорить, не основываясь на материалах исследований. А Карпов, хотя и использует выводы из чужих исследований, то есть на какие-то исследования все-таки опирается, не в состоянии подкрепить ими свои главные предположения.

И все же именно эти главные и неподкрепленные исследованиями предположения Карпова я и намерен снова вернуть в научный оборот. Почему? Да потому, что, во-первых, все остальные гипотезы нейропсихологии привели науку о человеческой душе в тупик. И уже несколько десятилетий ощущается потребность в новых или в хорошо забытых старых гипотезах о том, как же устроено существо по имени человек.

А во-вторых, большая часть предположений Карпова является своего рода этнопсихологическими наблюдениями. Почти материалами сборов, потому что это наблюдения преподавателя Духовной Академии, можно сказать, попа, который много лет жил в той среде, где сама работа требовала постоянного исследования тех состояний, в которых человеческая душа становится если не зримой, то ощущаемой.

Мне даже непонятно, почему до сих пор не существует какого-то собрания рассказов попов о их личных переживаниях с душами людей. А я точно знаю, что многие подобные переживания и ощущения являются не только подлинными, но и подлинным материалом для исследования в ключе КИ (культурно-исторической) психологии. Более того, я бы сам с охотой взялся обобщить подобные

материалы и издать их в соответствии с требованиями к этнографическим и фольклорным сборам, если бы кто-то из наших батюшек или служителей любых других конфессий захотел ими поделиться.

Но вернусь к главной теме — психологии Карпова. Я опущу все его исходные рассуждения и выпишу всего несколько мыслей, составляющих костяк его статьи, и оставлю их так — как предположения, которые стоит исследовать нейропсихологически, чтобы понять действительное устройство предмета Платонической психологии.

Исходное предположение его исследования:

"Нервная сила, стало быть, есть узел, связывающий между собой душу и тело" (Карпов. Душа, с. 233–234).

Под нервной силой Карпов понимал то, что, собственно, переносит сигналы по нервным путям. Что-то вроде биоэлектричества, в современном понимании. Но он делает одно любопытное предположение:

"При этом нервная сила повинуется другим законам, чем каким следуют электричество и гальванизм" (Там же, с. 234).

Чем оно интересно? Да тем, что Карпов мог говорить вовсе не о том, что мы понимаем. Все-таки он очень плохо разбирался в физиологии нервной деятельности, да и физиологи, на чьих исследованиях он основывается, тогда в ней тоже очень плохо разбирались. Но он был наблюдателен и всего лишь использовал наиболее подходящий из языков для описания своих наблюдений.

Лично для меня он, быть может, говорит вообще не о нервной деятельности, то есть не о том, что связывает мозг и тело, а о том, что связывает тело с душой. Это, конечно, тоже всего лишь предположение, к тому же двойное. Но если я неверно читаю Карпова, тогда я выдвигаю собственное предположение или просто задаюсь вопросом: а все ли уровни управления, совершающегося в нас, описала нейрофизиология, создав теорию высшей нервной деятельности? Можем ли мы уверенно утверждать, что решаем задачу, полноценно описав ее условия? Что-то уж больно много тупиков и неудач повстречалось на этом пути.

Карпов отчетливо проводит различие:

"Но так как нервная сила столь тесно соединена с материею и восходит до такой изумительной утонченности, а мозг у человека вообще гораздо больше, чем у животного, то возникает важный вопрос: душа наша не то же ли с нервною силою?" (Там же, с. 234).

Это, самое малое, означает, что Карпов отличает душу от мозга, но при этом ее вряд ли можно приравнять к нервной системе. Я не буду приводить все рассуждения Карпова, они не важны. Важно другое:

доказывая самостоятельное существование души, Карпов выдвигает предположение о том, что над мозгом и нервной системой стоит еще один уровень управления, собственно, Я, или Душа, который и использует их как свои орудия управления телом.

"Мозговые органы суть только приборы, посредством которых нашему духу может быть сообщено какое-нибудь впечатление. <…>

Все впечатления и обнаружения мозговых органов берут свое начало из тела и доводятся до души, не будучи сами душою. Нашей воле, нашему рассудку, нашему Я оставляется полная свобода — следовать или противиться им" (Там же, с. 243–244).

Эти мысли Карпова наверняка воспринимали как попытку защитить оплот религиозного мировоззрения — представление о бессмертной душе, дающее надежду на посмертную жизнь. Но вчитайтесь сами в слова Карпова. Возможно, он продолжает начатое Радищевым, но даже если он и был религиозным мыслителем, здесь он делает что угодно, но только не отстаивает основы христианской веры. И даже если он неудачно выражает свою мысль, он вовсе не воюет с физиологами.

Вглядитесь: он пишет это за год до смерти, ему не до того, чтобы спорить. Это, быть может, самый крупный из его опытов самопознания, выполненный в виде гипотезы о том, что удалось заметить самой периферией видения. Поэтому он свободно меняет имена — дух, душа, мышление, рассудок, — в конце концов, дайте имя сами, но мое Я ощущает, что теория нервной деятельности упустила целое звено в описании моего устройства!

И второе, Карпов не только не воюет с физиологией, он, наоборот, вовсю использует ее. Что это значит? Этой статьей он предлагает нейрофизиологии расширить предмет своих исследований, потому что сам хочет понять, как устроен в действительности.

Ему это очень нужно. Он, видимо, предчувствует скорый уход и думает о нем. Поэтому он доказывает свои гипотезы примером каких-то, возможно, и своих личных наблюдений над тем, как люди, многие годы выглядевшие идиотами, менялись, когда перед смертью связь с телом становится не так нужна:

"В этих несчастных мы усматриваем весьма замечательное явление.

Незадолго перед смертью они иногда опять приходят в смысл. При быстром упадке жизненных сил, патологическою деятельностью которых мышление было стесняемо, прекращается вредное влияние их, и потому душа из разрушенного своего жилища нередко выступает с необыкновенною ясностью и спокойствием" (Там же, с. 246).

"Такое просветление всех сил души перед смертью иногда возвышается даже до предчувствия, до определенного указания на день и час приближающейся кончины, до ясновидения и прозрения в будущее" (Там же, с. 248).

"И это поразительное проявление души в предсмертные минуты не ограничивается тем или другим возрастом человека, но замечается и в глубокой старости, и на первых годах младенчества, доказывая, что душа, сама по себе в своем собственном существе, не только всегда самостоятельна, но и никогда не стареет" (Там же).

Вдумайтесь, это наблюдение, точнее даже, напоминание о всем известном явлении, настолько важно, что Карпова стоило бы не оспаривать, а сохранить во всех психологических хрестоматиях, как первого, кто дал имя психологической очевидности. Какой только дряни не помнят психологические словари. К примеру, эффект Зейгарник сделал маленькую русскую еврейку Блюму Вульфовну Зейгарник мировой психологической знаменитостью. А всего-то и потребовалось заметить, что невыполненная задача у официантов помнится лучше, чем выполненная. Всего-то, но ведь в ресторане вместе с Куртом Левиным! Почти как Клара Цеткин и Роза Люксембург с Владимиром Лениным.

Мифология сообщества, которое всеми кукушечьими силами хвалит своих петухов, дуря головы простофилям, оплачивающим эти рестораны!

Карпов говорит: перед смертью что-то происходит с душой человека, она точно выходит из телесности и культуры и делает человека способным на провидение… И его постарались забыть! Зато помнят эффект Зейгарник.

Что такого важного я не понимаю в устройстве мира? И как смогли смышленые ребятишки так хорошо это понять и ловко приспособиться?

Завершается эта статья Карпова выводом о том, что стоит "хоть изредка входить в себя и подмечать", иными словами, познавать себя.

Я допускаю, что эта мысль была очень важна для Карпова в последние годы его жизни, потому что вслед за этой статьей он пишет "Вступительную лекцию в психологию", которую начинает прямо со слов: "Способ самопознания".

Но не менее важны и вопросы, которые Карпов ставит перед психологией и нейропсихологией. Вдумайтесь сами — мы все время ожидаем, что психология поможет нам в жизни и облегчит понимание того, что происходит. Но почему-то нас постоянно занимают вопросы, которые вызывают у психологов лишь пренебрежение, если не презрение.

Как мне интересно, почему человек может предсказать время своей смерти, как бы я хотел это понять и даже научиться! Но это не тот вопрос, за которым можно прогуляться к психологу. Психолога интересует деятельность, психика, межличностные интеракции, тесты и статистический метод изучения социальной репрезентации… В общем, его интересует то, о чем его никто не спросит, и очень не интересует то, о чем спросят, а он не понимает. Поэтому все, что психолог объяснить не может, он не видит, не слышит и не замечает.

А Карпов был дурак и задавал дурацкие вопросы. Он был очень неудобным человеком, не интеллигентом и не психологом…

Но вернемся к Психологии самопознания, как строит ее Василий Николаевич Карпов в статье "Вступительная лекция в психологию".

Как я уже говорил, Карпов удивительно прост и последователен. Раз заявив, что основой философии является наука самопознания, которая использует в качестве основного инструмента психологию, он так и начинает рассказ о том, чем должна быть такая психология, со способа самопознания. Я последовательно прослежу шаги его мысли.

"В неизмеримой цепи существ, населяющих землю, главное и начальное звено, бесспорно, есть человек" (Карпов. Вступительная лекция, с. 188).

"Но человек по органической своей природе, предмет естествознания, сам же и чувствует все видимое, сам и стремится к тому, что чувствует, сам и познает то, к чему стремится; и это начало чувствующее, стремящееся и познающее отнюдь не входит в круг предметов, постигаемых внешним чувством, следовательно, не подлежит и внешнему опыту, а не подлежа внешнему опыту, не может быть доступно естествознанию" (Там же, с. 189–190).

Под "началом чувствующим и познающим" Карпов подразумевает человеческую душу. Чуть позже это станет ясно. Это значит, что он сразу начинает с упрощения задачи, деля человека, как предмет познания, на тело и душу. Тело он оставляет естествознанию, забирая науке о душе — лишь душу.

"Но каким образом эта непостигаемая чувствами и недоступная внешнему опыту сторона человека может быть изучаема?

Чтобы подробным объяснением требуемого способа не опередить методического развития науки, мы укажем только на факт самоустроения, или на способность чувствующего, стремящегося и познающего начала — обращаться к самому себе и наблюдать над самим собою, и это самонаблюдение, не входя преждевременно в его основания, назовем опытом внутренним" (Там же, с. 190).

Вот так, вероятно, первый раз русский психолог самостоятельно обосновал самонаблюдение как метод психологии. Самостоятельно в том смысле, что оно естественно вырастает из развития его мысли, а не как заимствование.

"Опыт внутренний (то есть самонаблюдение — А.Ш.) есть исключительный способ, при посредстве которого исследуется самодеятельное начало человеческой жизни: только этим способом может быть непосредственно познаваемо то начало, и только к этому началу может быть непосредственно приложен этот способ.

Как перед внешним опытом постепенно раскрывается многообразное богатство мира физического; так перед внутренним мало-помалу обозначаются и оттеняются, выступают и просветляются бесчисленные явления мира нравственного, — и человек с изумлением видит перед собою неизмеримое поприще самопознания" (Там же, с. 190–191).

Далее Карпов переходит к разработке науки, позволившей бы извлечь пользу из самопознания.

"Опираясь на внутренний опыт, самопознание знакомит человека с разнообразными фактами внутренней его жизни" (с. 191).

Однако, "самопознание видит факты, слышит вопросы- и ничего не отвечает" (Там же).

Это рассуждение выглядит слегка противоречивым. Самопознание должно давать знания. И вдруг оно видит, слышит, но ничего не отвечает.

Эта странность объясняется просто. Карпов пишет этот кусок не как теоретик, а как прикладник. Он попробовал. Что он попробовал?

Он попробовал самонаблюдение. И как только он обратил свой внутренний взор на самого себя, пошло самопознание. Кто пробовал, тот знает: стоит только начать самонаблюдение, как обвалом идет самопознание. И ты накапливаешь материалы наблюдения, и ты узнаешь себя все лучше и лучше, но вдруг понимаешь, что это не то знание, что тебе нужно. Ты не знаешь, что с таким знанием делать, как его использовать, как не переутомиться, не перенасытиться и не бросить все.

Вот тогда ты понимаешь, что с этими фактами самонаблюдения надо что-то делать:

"Отыскать действительную между ними связь, показать, как они относительно ограничиваются и каким образом составляют одно гармоническое целое, должна и может только наука" (с. 192).

Если уж подходить как прикладнику не только к самопознанию, но и к тому, как думает о нем другой прикладник, то наука оказывается не самопознанием, и даже не инструментом самопознания. Вглядитесь — уже заявлено: самопознание достигается только самонаблюдением. Точнее, неким особым видом самонаблюдения, который Карпов тогда называет внутренним опытом, а я бы сегодня назвал созерцанием.

И действительно, если ты увидел, то ты узнал. Собственно говоря, наше знание и есть некое видение. Узнал — еще не значит понял. Это дело разума. Но для познания нужно не думание, а видение.

Наука же, получается, нужна затем, чтобы обеспечить видение, создать для него условия. Тема видения слишком сложна, чтобы развивать ее походя, но зато, я надеюсь, понятна из нашего повседневного опыта. Ты не можешь узнать даже знакомое тебе, пока оно скрыто под покрывалом тайны или тьмы, как говорят. Но убери тень или муть — и ты узнаешь его.

Так же мы познаем и неведомое — все, что может быть схвачено внутренним взором — познано. И все, что нужно для действительного познания — это обеспечение возможности видеть. Вот так и наука.

"Рассматривая приобретаемые внутренним опытом факты, пользуясь материальными плодами самопознания и определяя относительное значение и достоинство их, она сообразно со своими исследованиями, каждому из них дает приличное место в гармоническом развитии чувствующего, желающего и познающего начала, и называя это начало душою, сама, применительно к сему названию, получает имя науки о душе, или психологии" (Там же, с. 192).

Ты ведешь самонаблюдение, и у тебя накапливается материал, который, будучи фактами самопознания, не дает познать себя. От него как-то надо освободиться, как-то преодолеть. Но как?

Тогда ты берешь инструмент, называемый наукою, а это значит, в действительности ты берешь научный метод. А что это за инструмент? Что ты делаешь с помощью научного метода? Если вдуматься, то ты делаешь им науку.

Действительно, если ты направлен вовне, в мир, то, получив какой-то новый, неведомый другим людям материал, ты можешь создать из него собственную кормушку или даже сообщество. Ну, а если ты направлен внутрь, в себя?

Тогда, вглядитесь в слова Карпова, — научный метод позволяет найти одну из величайших вещей, точнее, орудий магического творения нашего мира — Имя неведомого. Неведомое неведомо и в силу этого неуправляемо и недоступно для использования, пока у него нет имени. В Библии задача дать имена живым существам была доверена Богом Адаму. И в других мифологиях это дело первопредков. Лишь обретя имена главных своих составляющих, мир превращается из первобытного хаоса в Поселенную, то есть в среду обитания человеческого племени.

Наука, которую мы призываем, начав самонаблюдение, должна дать имя тем фактам, которые мы в себе наблюдаем. Это не простое называние, потому что Имя в том смысле, в смысле первых дней творения, не есть знак, оно есть полное описание явления. Даже если это первые дни творения новой науки.

Поэтому, глядя на бессвязность обильных фактов, мы не можем просто сказать: это душа. Это будет звук, не имеющий силы.

Но стоит описать и объяснить это обилие в связях и единстве, как, предположительно, должна делать наука, — и мы получаем истинное имя. А это значит не только назвать душу, но и овладеть ею. Как овладевали Духами, Джиннами и Ифритами в различных мифологиях. В самопознании же это означает вернуть ее себе, если это моя душа. В самопознании овладеть своей душой означает освободить себе дорогу дальше, туда, где я могу увидеть Я…

Это исходное условие и понимание действительного самопознания. Психология, как наука освобождения от запутанности в противоречивом клубке наблюдений по имени Душа, действительно оказывается главным инструментом самопознания на том его отрезке, где, освободившись от тела, ты еще не можешь перейти к прямому созерцанию Себя.

Никакого противоречия с точки зрения действительного самопознания у Карпова нет.

На этом я хотел бы прекратить свой рассказ о психологических воззрениях В. Н. Карпова и оставить остальное для самостоятельного чтения. Но необходимо сказать, что "разрабатывая далее план своей науки", он наметил и пути ее развития в сторону педагогики и в сторону культурно-исторической психологии.

Я не могу утверждать, что эти его мысли подействовали на Ушинского и Кавелина, но они действительно, точно следуя плану Карпова, разрабатывали почти в те же годы то, как построить педагогическую и культурно-историческую школу психологии.

Честно признаюсь, я с сожалением расстаюсь с этой статьей Карпова, потому что в ней намечено еще множество интереснейших возможностей для психологических исследований. Однако, для моих целей будет достаточно сказать лишь еще одну вещь: русская Субъективная психология, осознавая то или нет, до самого своего конца несла идею самопознания, как ее предложил психологии Карпов.

Очень вероятно, что это было даже не прямым продолжением его школы, а общей культурной школой русского общества, созданной духовно-академическим образованием, которое несло призыв к самопознанию, как одну из заповедей христианского учения. Но об этом я собираюсь рассказать в следующей книге.

Рассказ же о Василии Николаевиче Карпове я хочу завершить словами Некролога, написанного кем-то из любивших и ценивших его:

"Еще остались неизданными многие, стоившие ему больших трудов сочинения. Особенно он жалел перед смертию, что не докончил несколько перевода сочинений Платона и не издал своей Психологии, о чем много просили его.

Но он умер с надеждою, что найдутся продолжатели или, лучше, завершители его дела, на которое положил все свои средства, оставив семье в утешение только уверенность, что от 42-летнего труда должно же ожидать какого-нибудь плода".

Глава 4. Начало Субъективной психологии в России. К. Д. Ушинский

Раздумывая над тем, какой следует быть психологии, Василий Николаевич Карпов обосновывает необходимость психологических оснований для педагогики:

"В психологии-то и лежит обязанность- положить твердые и притом материальные основания для самоусовершенствования как цели человеческой жизни.

Ее можно назвать почти психическою диагностикою нормального состояния души, или лучше рефрактором, который тотчас показывает, согласны ли с ее требованиями наши мысли, чувствования и желания, и если не согласны, то в чем именно и какое произошло уклонение, чтобы потом восстановить направление силы уклонившейся и устремить ее к истинному совершенству человека.

Отсюда явствует, что достижение этой цели для нашей науки не безусловно; потому что ее дело только показать содержание высшей, так сказать, посылки психического силлогизма (Заменим это умное выражение на: задачу, которой является человек сам для себя — А.Ш.); а практическое самопознание, или низшая посылка, и подведение ее под высшую, непосредственно от нее не зависит. К попришу практического самопознания человек приготовляется настроенным нравственно воспитанием.

Тогда как психология решает вопрос, — что такое человеческая душа вообще, в чем и каким образом она должна быть усовершенствована, — педагогия спрашивает, какова она в тебе и ища ответа на свой вопрос, поставляет воспитанника перед зеркалом психологических исследований" (Карпов. Вступит, лекция, с. 216–217).

Я не могу сказать ничего определенного о том, оказали ли мысли Карпова хоть какое-то воздействие на педагогов или педагогическую психологию. Скорее всего, нет. Во всяком случае, когда в Советской России психология числилась по ведомству педагогики, Карпов среди источников не упоминался. Я это помню, потому что первую попытку стать психологом сделал как раз тогда, когда эра педагогической психологии завершалась в середине семидесятых годов.

Впрочем, вернее было бы сказать, что я никакого Карпова из той поры не помню, его не упоминали, хотя упоминали другого психолога, которого почему-то отнесли к ведомству педагогики и даже стали считать великим педагогом. Хотя труды печатали тоже не слишком охотно.

Я говорю о Константине Дмитриевиче Ушинском (1824–1870).

Созданный им первый русский учебник педагогики — "Человек как предмет воспитания", изданный в 1868 году, — снабжен основательным учебником психологии. Причем, психологии в собственном смысле слова, хотя Ушинский рассказывает и о том, как устроена нервная система человека.

Скорее всего, Ушинский не опирался на идеи Карпова, но мне принципиально важно, чтобы вы увидели, что русская психология развивалась целостно, как некое древо, растущее из единого корня. И если в трудах Карпова этот корень очевиден, а ветви теряются в последующих мыслителях, в том числе и разрабатывавших педагогику, то в трудах Ушинского привыкли видеть педагогику, у нее есть и корни. И корни эти теряются в глубине психологии.

Это значит, что, кроме той науки, которую нам выдали за единственную, существовали не отдельные ее противники-ретрограды, а такая же полноценная наука, многократно проработанная и подтвержденная независимыми усилиями многих исследователей. И это была русская Субъективная психология.

Она была гораздо шире того, чем ограничившая себя современная психология, совмещая свои исследования с многими другими науками, и главное, с постоянным вопросом: а зачем все это нужно? Кому и какую пользу должна приносить наша деятельность?

В этом совмещении в одном исследовании материала нескольких наук ощущается некая основательность и цельность. Я уже пытался говорить об этом явлении раньше. Это определенно иная культура по сравнению с современной научной культурой. Но что это означает с психологической точки зрения?

То, что эти люди не делали науку, а хотели изменить мир. Иными словами, совмещение психологии с какой-то наукой и добавление к ним этики или педагогики, то есть воспитания, есть очевиднейший признак, что книгу писал не ученый, а мыслитель.

Одним из ярчайших примеров подобной работы была "Система логики" Джона Стюарта Милля, написанная в 1843 г. Начинаясь с языкознания, его сочинение переводило логику в этику, то есть в искусство перестройки общества с помощью нравственности. У нас, особенно со времен Достоевского, принято считать, что это дело писателей. Но наука начиналась с этого же. И как бы мы ни старались скрывать от себя истину, но все научно-технические революции все-таки были революциями общественными. И некоторые весьма кровавыми.

Ушинский, как и многие другие русские мыслители, шел именно таким путем, хотя, конечно, и в мыслях не держал ничего страшного. История шутит шутки. Лев Толстой, с его проповедью непротивления злу, оказался "рупором русской революции", по словам Ленина.

Хорошо или нет это стремление менять мир вместо того, чтобы естественно принимать его, я судить не могу. Это личный выбор, причем лежащий вне науки. Так сказать донаучный, потому что наука есть лишь орудие достижения таких личных целей, средство. Но вот повторяемость этого подхода, причем, в каком-то смысле, успешная повторяемость, заставляет меня задуматься.

Мы действительно видим в истории науки, что ощутимых результатов достигали лишь те люди, кто умел использовать науку как орудие, а не те, кто ей служил. Почему? Совершенно очевидно, что при использовании науки цель, заставляющая двигаться, лежит вне, за ее пределами. И уже одно это должно увеличивать масштаб исследования. Как впрочем, и масштаб оценок. Ведь цель, лежащая внутри Научного сообщества, уже в силу этого не имеет общечеловеческого значения, она внутренняя цель. Это очевидно, но это все внешнее.

А вот если заглянуть внутрь этих повторяющихся фактов, то выявляется чрезвычайно важный методологический принцип, позволяющий состояться психологии как прикладной науке. Впрочем, не психологии даже, а некой единой общественной науке, объединяющей в себя все те дисциплины, которые обычно соединялись с психологией и этикой. Давайте вглядимся.

Все начинается с психологии, потому что именно из нее берутся идеи. Идеи в значении движущих человеком образов. Однажды некто, чувствуя, что мир устроен неверно, задумывается и решает, что надо все перестроить "по уму". На деле это означает, что, решив создать нечто новое, человек творит образ этого нового и выверяет его на соответствие разуму. Разуму как той части сознания, что хранит в себе соответствия действительности нашего мира. И ведь мысль проста: если разум — это знание о действительности, то разумное построение тоже должно бы соответствовать действительности мира и, следовательно, будет жить.

И вот, в какой бы общественной науке, и даже шире, в какой бы науке ты ни хотел сделать что-то действительное, ты вынужден обратиться к разуму и выверить все твои построения на соответствие этой самой действительности. Все очевидно. А что после этого, если мы говорим о методологии науки?

После этого требуется экспериментальная проверка. Откуда ей взяться в общественных науках? А этика?!

Этика — это есть способ внедрения нового в общество. А значит, и есть та самая экспериментальная проверка умозрительных построений. Среди наук о духе этика — одна из немногих по-настоящему прикладных и экспериментальных наук. Вот почему ею старались завершать свои исследования действительно большие умы.

Вопрос о возможности экспериментов в общественных науках до сих пор по-настоящему не решен.

Социологи считают экспериментирование с обществом не только трудным, но и почти невозможным делом.

Век Разума, то есть эпоха Рационализма, как называло научное сообщество семнадцатый и восемнадцатый века, создал орудия переделки мира природы. Это были естественнонаучный метод и технология. Но перед миром-обществом Рационализм спасовал. Однако его достойный преемник — девятнадцатый век — пошел дальше и создал идею полноценной экспериментальной общественной науки, можно сказать, научного орудия переделки и этого второго, или общественного, мира. Он даже опробовал ее в широчайших масштабах, к примеру, в виде марксизма. Марксизм, кстати, был завершен созданием "Нравственного кодекса строителя коммунизма".

Главное тут было не ограничивать себя рамками одной научной дисциплины. И вот мы имеем трехчленное строение прикладной общественной науки: дающая исходные образы психология — какая-то частная наука, поставляющая материал, например, экономика — и позволяющая взглянуть на все с точки зрения общества этика. Иными словами: основание — творение — опытная проверка.

В жизни этот метод, я думаю, никем, кроме революционеров, не осознавался. Теоретики никогда не доходили до создания сообществ на основе своих философствований. А те, кто создавал сообщества, основывались на врожденном знании психологии и нравственности, а не на теориях. Но при этом мы имеем, кроме политических, еще множество научных, культурных, религиозных и общественных сообществ, рожденных за прошлые века какими-то вождями и имевших собственную нравственность, отличную от окружающего мира.

Естественность такого подхода — через психологию создание сообщества, а потом закрепление его с помощью измененной нравственности, то есть этики, — настолько высока, что мыслители не могли этого не видеть, а ловцы силы не использовать. И он, подход этот, присутствует целиком или частями, пожалуй, что у всех больших ученых и мыслителей той эпохи, которую мы сейчас изучаем. Поэтому его надо иметь в виду как неназываемую, но обязательную составляющую их творчества.

Точно такой же подход лежит в основании и любого научного сообщества. Наука далеко не едина, в ней боролись и борются различные силы. И все они возглавляются своими вождями — обязательно знатоками психологии. Пусть бытовой. И все скрепляется этикой, точнее, отличительными и узнаваемо отличными чертами нравственности, которые присущи всем «нашим». Правильнее сказать, которые принимаются всеми своими как знаки нашего отличия от «них», то есть от чужих.

Во времена, к которым относится сочинение Ушинского, идет борьба поверивших в идеи Конта физиологов за захват власти во всех науках о духе, то есть общественных науках. Ко времени появления этой книги Ушинского Сеченов уже затребовал отдать престол психологической науки физиологу. Ясно, что в лице Сеченова в Психологии одно сообщество — молодых естественников — билось с другим сообществом — философов-идеалистов. И, кстати, победило, если судить по тому, что современная академическая психология до сих пор превозносит Сеченова как своего отца-основателя, а значит, творца научной этики. Ведь не устарела у Сеченова только она.

Благодаря этой битве сложилось понятие «интеллигенция». До этого, начиная с Петровских времен, интеллигенция была чем-то вроде заемных мозгов: своего ума в России нету, завезем из Европы intellectus! Соответственно, задачей этих заемных мозгов было следить за всем полезным, что появлялось в Европе, и дотягивать Россию до этого уровня, чтобы она не проигрывала своим врагам. Такова была суть этого Петровского нововведения. Кстати, вполне разумная.

Однако, история России не была прямым развитием идей Петра. На протяжении XVIII и половины XIX века эта государственная или правительственная интеллигенция постоянно оказывалась ненужной государству. В такие периоды ее удаляли от власти и от дел. Затем, почувствовав собственную отсталость, возвращали и опять удаляли…

Итогом этой перекачки мозгов из государства в общество стало то, что в России появилось достаточное количество людей, могущих считаться интеллигенцией в том первом смысле заемных европейских мозгов, но не имеющих отношения к государственной службе. Более того, не любящих государство, как отца, отвергшего собственных детей, обиженных на него.

Это проявляется уже в XVIII веке. Николай Болдырев, один из затравленных интеллигентами русских аристократов, оставшихся после революции в аду большевистской России, писал в 1928 или 1929 году, глядя на современную ему советскую интеллигенцию:

"Петр создал ее Кадры, век Елизаветы и Екатерины наполнил их духом времени, духом просвещения и революции. Да и какое же иное содержание могла воспринять эта абстракция от абстракции? Радищев, Новиков — первые уже сложившиеся интеллигенты, и как характерно, что младенец (интеллигенция) был сразу же повит масонством.

Отрицательная антигосударственная оппозиция и стала делом интеллигенции".

(Болдырев, с. 55)

Но в XVIII веке это противостояние было еще неярким. Интеллигенция постоянно питала надежду, что будет призвана на службу, что время от времени и случалось. Поэтому она лишь невнятно попискивает от лица то ли просвещения, то ли гуманизма. В это время ее еще очень сильно заботит, что она инородна в России и не имеет здесь корней. И интеллигенция начинает изучать народ, чтобы стать его представителем и, благодаря этому, заручиться его силой в борьбе с государством. Из этого со временем родится народничество, а потом революция. Но это со временем.

А сразу рождается тот «гуманизм» интеллигенции, который мы знаем до сих пор. Николай Болдырев пишет о нем так:

"Под крылом государства и вне его какая-то квинтэссенция отвлеченного и потому самого злостного гуманизма скопилась в головах государственно-безработной интеллигенции. Россия стала второй родиной революции. Интеллигенция воплотила в себе атомистический гуманизм.

Специфическая черта интеллигенции — это противостояние не простому народу, а государству: она, другими словами, за массу против организованного в государстве народа" (Там же).

Про этот «гуманизм» заемных мозгов интеллигенции, выразившейся в идее «народности» Густав Шпет сказал в своей "Истории Русской философии" слова, наполненные болью:

"Новая интеллигенция сама претендовала на то, чтобы в лозунге «народности» выразить свою идею лишь до тех пор и постольку, пока и поскольку она видела в ней заимствованную идею" (Шпет. Очерки русской философии, с. 308).

Так и до сих пор русский интеллигент считает своим долгом быть в курсе всего, что появляется новенького на Западе, а народ видит, как массы, на которые можно воздействовать словом, чтобы давить на правительство. Ярче всего это видно в прессе и на телевидении.

Начало же этому было положено в середине XIX века, когда Русское правительство объявило «народность» своим делом и тем выбило почву из-под ног интеллигенции. Государство само стало народным! Больше не нужны самозванные посредники!

Это был крах, и интеллигенция по-настоящему озлобилась на государство. Началась война, и с ней на ненависти и крови зародилась новая, неправительственная интеллигенция. Психологическим стержнем этого общественного движения стала ненависть, упрятанная за модными способами подачи мысли. Ведь интеллигент — это человек, могущий и обязанный говорить о том же самом иными, иностранными словами. А что прятала интеллигенция, начиная с Белинского? Ненависть. Неистовую ненависть. Оттого основным оружием интеллигенции и стала травля. Травят ядом. А яд, в отличие от мечей или ружей, не виден. Его не разглядеть ни в вине, ни в печатной статье, пока не почувствуешь его действие. Яд интеллигенции — это ее глубокая скрытая обида на государство и сильно сдержанная приличиями ненависть ко всем, кто ее не ценит.

Прекрасный русский философ Г. П. Федотов в 1926 году, говоря об интеллигенции, начинает ее с Белинского:

"Есть в истории русской интеллигенции основное русло — от Белинского, через народников к революционерам наших дней. Думаю, не ошибемся, если в нем народничеству отведем главное место.

Никто, в самом деле, столько не философствовал о призвании интеллигенции, как именно народники".

(Федотов, с. 407)

Те самые народники, про которых Ленин говорил: "Страшно далеки были они от народа". Что означает, что народ им, как и коммунистам, был нужен лишь для политических целей, как масса, которой можно угрожать правительству.

Именно об этом периоде в жизни русской интеллигенции Шпет, не сдерживаясь, пишет как о зарождении нового сообщества, замешанного пока еще не на крови, но уже на чувстве ненависти.

"Теперь (в 30-50-е годы XIX века- А.Ш.) это было рождением нового духа умственной культуры. Можно говорить о большей или меньшей любви нового поколения к старшему, но еще не было большей или меньшей степени слепой ненависти, не было характеризующей следующее поколение (60-х годов. Время Белинского и "Современника "- А.Ш.) самодовольной насмешки трезвых детей над охмелевшими от идей отцами. Новое честно шло на смену старому, и только когда последнее силою не уступало своего места, началась борьба. Взаимная ненависть выросла лишь когда стало ясно, что победит не убеждение, а физическая сила".

(Шпет. Очерки русской философии, с. 511)

Что же такое интеллигенция XIX века и что такое та борьба, которую она вела? Воспользуюсь размышлениями Федотова. Образы, которые он создает, очень сильно перекликаются с моими собственными.

"Прежде всего, ясно, что интеллигенция — категория не профессиональная. Это не "люди умственного труда" (intellectuels). Иначе была бы непонятна ненависть к ней, непонятно и ее высокое самосознание.

Приходится исключить из интеллигенции всю огромную массу учителей, телеграфистов, ветеринаров (хотя они с гордостью притязают на это имя) и даже профессоров (которые, пожалуй, на него не притязают).

Сознание интеллигенции ощущает себя почти как некий орден, хотя и не знающий внешних форм, но имеющий свой неписанный кодекс чести, нравственности, — свое призвание, свои обеты. Нечто вроде средневекового рыцарства, тоже не сводимого к классовой, феодально-военной группе, хотя и связанное с ней, как интеллигенция связана с классом работников умственного труда. <…>

Может быть… интеллигенцию следует определить, как идейный штаб русской революции? Враги, по крайней мере, единодушно это утверждают, за то ее и ненавидят, потому и считают возможным ее уничтожение — не мысли же русской вообще, в самом деле? Да и сама интеллигенция в массе своей была готова смотреть на себя именно таким образом. <…>

У всех этих людей есть идеал, которому они служат и которому стремятся подчинить всю жизнь: идеал достаточно широкий, включающий и личную этику и общественное поведение; идеал, практически заменяющий религию…. но по происхождению отличный от нее. Идеал коренится в «идее», в теоретическом мировоззрении, построенном рассудочно и властно прилагаемом к жизни, как ее норма и канон.

Эта «идея» не вырастает из самой жизни, из ее иррациональных глубин, как высшее ее рациональное выражение. Она как бы спускается с неба, рождаясь из головы Зевса, во всеоружии, с копьем, направленным против чудовищ, порождаемых матерью-землей. Афина против Геи- в этом мифе (отрывок гигантомахии) смысл русской трагедии, то есть трагедии русской интеллигенции" (Федотов, с. 406–408).

Вот битва, в которой, или ради которой, была рождена Русская интеллигенция. И как вы понимаете, сейчас она сильно изменилась. Учителя и врачи все-таки прорвались в ряды интеллигенции, а профессора с удивлением примут сомнения в собственной интеллигентности. Но до этого состояния еще долгий путь.

Моей же задачей было обрисовать условия, в которых развивалась русская Субъективная психология.

А развивалась она в условиях Великой битвы, где тот, кто не с нами, — против нас! И что самое для меня в ней поразительное — это то, что русская интеллигенция XIX века сделала своим личным врагом само понятие «Души». Они точно задались целью искоренить и Душу и даже ее имя. Искоренить даже самое память о Душе. Зачем? Как это вообще возможно? Разве сами они не чувствовали движений собственных душ? Или есть люди, у которых нет души?

Но что тогда есть? Огнь горящий или пламенный мотор? Или же некий образ, идея, способная заменить собой то, чем у обычного человека является душа? Та самая Мечта, что одержала творцов науки?

Не знаю, но с середины Х1Хвека интеллигенция считает своим охотничьим заповедником именно душевную жизнь людей. Интеллигент не может бить по лицу, тело вообще унизительно для него. Зато он великий знаток до всего душевного. Я бы назвал интеллигентов егерями или горними стрелками. Охота за душами, которую ведут они, — часть какой-то Великой и древней битвы. Очень древней… Из тех, что разворачиваются в мифах.

Отголоски этой битвы явственно звучат в книге Ушинского. Но это лишь дополнительный слой, который, как и позитивизм, нужно уметь различать внутри научного текста, чтобы понимать, что же было собственной мыслью автора. Меня в данном случае интересует возможность самопознания с помощью русской Субъективной психологии. Соответственно, я заранее стараюсь сделать явными все политические напластования, чтобы они не мешали понять психологию самонаблюдения.

Я приведу мнение Ушинского о самонаблюдении полностью, потому что оно дает представление о самых общих взглядах русского общества той поры на этот предмет. Это то, что может считаться началом, первым мазком картины русской Науки самопознания.

Итак:

"Наблюдение есть метод естественных наук; самонаблюдение — метод психологии" (Ушинский, с. 188).

Определение настолько же чеканное, как и исходное определение Гефдинга: психология есть наука о душе.

И означает оно то, что задача Ушинского — не допустить Физиологию в психологию, а тем самым отстоять свой предмет психологии, который доступен только психологическому исследованию просто потому, что совсем не поддается никаким другим способам исследования.

Позволю себе крошечное отступление, чтобы привести пример того, насколько не была надуманной эта задача Ушинского. Как образованный человек он не мог не знать своих русских предшественников. К примеру, книгу профессора Медико-Хирургической Академии Д. М. Велланского "Биологическое исследование Природы в творящем и творимом ее качестве", изданную еще в 1812 году.

Велланский был последователем Шеллинговской натурфилософии. А Шеллинг, как вы помните, заговорил о положительной науке еще раньше Конта. По сути, Велланский создал символ веры русской интеллигенции середины девятнадцатого века. В пересказе Шпета он звучит так:

"Анатомия, Химия, Механика и другие эмпирические науки не могут составить философии, так как сами требуют одушевления высшим философским понятием единой жизни. Физиология есть настоящая основа философии, лишь она может быть в строго смысле умозрительной, она сама философия живой органической природы".

(Шпет. Очерки, с. 128)

Вот откуда произрастала непоколебимая уверенность Сеченова и других естествоиспытателей, что они могут отменить все лишние, то есть мешающие им жить уютно, науки.

Не допустить Физиологию в философию и психологию было действительной задачей многих мыслителей. В том числе и Ушинский хотел этого.

И это была мечта. Желание понятное, но неосуществимое, как показала жизнь. Я сознательно привел возражения современной Психологии против метода самонаблюдения. Самонаблюдением действительно не покрывается весь предмет психологии и не решаются все задачи, которые эта наука перед собой ставит.

Возможно, действительно верным подходом была бы примерно такая постановка задачи: Я хочу познать, что такое душа, и буду применять те методы, которые продиктует действительность.

Но в таком случае физиологи победили бы, использовав такой подход как уступку. Политика требует жертв.

И если их не делать, то однажды все завершается большой резней. Ушинский определенно сражается в этом определении, потому что его собственный "Курс психологии" предельно физиологичен в начале. Он начинает с рассказа не о душевных проявлениях, а об устройстве нервной системы. А ее трудно изучать самонаблюдением. Это значит, что он противоречит в этом определении самому себе и противоречит исключительно из желания выглядеть настоящим ученым. Вот поэтому я и считаю, что в этом чеканном и жестком определении отразилась борьба научных сообществ, а не действительность.

Зато в описании самонаблюдения Ушинский разумен и научен в лучшем смысле этого слова. Я даже не буду комментировать его мысли. Отстраняюсь и оставляю вас наедине с умным человеком.

"Что самонаблюдение, основывающееся на врожденной человеку способности сознавать и помнить свои душевные состояния, есть основной способ психологических исследований, в этом не трудно убедиться.

Всякое психологическое наблюдение, которое мы делаем над другими людьми или извлекаем из сочинений, рисующих душевную природу человека, возможно только под условием предварительного самонаблюдения.

Как бы ярко ни выражалась какая-нибудь страсть в лице, в движениях или в голосе человека, мы не поймем этой страсти, если не испытывали в самих себе чего-нибудь подобного. Поэт, метко и ярко выразивший какое-нибудь человеческое чувство, остается непонятным для того, кто не испытал этого чувства, хотя бы в слабейшей степени. Дитя, читающее лирические или драматические произведения, в которых выражены чувства, доступные только взрослому, или изучающее басни, проповеди и вообще такие произведения, в которых рисуется нравственная природа взрослого человека, читает и изучает только слова и ничего более, кроме слов. Напрасно мы старались бы толковать слепому, что такое цвета, и глухому, что такое звуки.

Чтобы обозначить еще яснее отношение психологии к наблюдению и самонаблюдению, позволим себе построить небольшую гипотезу. Предположим, что явно выразившееся стремление современной физиологии увенчалось успехом и что этой науке удалось доказать, что все явления в жизни животных и людей, которые приписывались прежде сознанию и воле, суть ни что иное, как неизбежные «роковые» рефлексы, по меткому выражению профессора Сеченова.

Положим, что я, приняв этот вывод науки с полною верою, введу его в свое миросозерцание: чем же должен показаться мне тогда весь живой, внешний для меня мир, вся деятельность животных и людей?

Одною рефлектирующею машиною, вовсе не имеющею нужды в сознании, чувстве и воле, чтобы делать то, что она делает. Спрашивается, разуверюсь ли я тогда в существовании сознания, чувства и воли? Конечно, нет: я буду ощущать их в самом себе. И только потому, что они во мне совершаются, буду убежден, что они действительно существуют.

В таком скептическом отношении к внешнему миру, конечно, не стоит ни один человек. Но именно в таком отношении ко всем наблюдениям должна стоять психологическая наука. Она должна начинаться с самонаблюдений и к ним же возвращаться.

Если же она говорит о психических явлениях у других людей, то не иначе, как по аналогии, заключая по сходству в проявлениях о сходстве причин: путь всегда неверный, если нет для поверки его другого, более прочного критериума. Таким же критериумом для психических аналогий является опять самонаблюдение, опять- самосознание человека.

Если есть что-нибудь, в чем я не могу сомневаться, то это только в том, что я ощущаю то, что ощущаю.

Я могу сомневаться в том, чувствуют ли другие люди подобно мне, соответствуют ли мои ощущения действительному миру, их вызывающему, могу даже сомневаться в существовании самого внешнего мира, как сомневался, например, Беркли; могу все принимать за сон моей души, как принимал Декарт, приготовляясь к своим философским исследованиям. Но замечая сходство или различие в моих собственных ощущениях, я не могу сомневаться в том, что эти различие или сходство действительно существуют, ибо эти ощущения совершаются во мне самом, мною самим и для меня самого. В этом отношении психология самая несомненная из наук" (Ушинский, с. 189–190).

Это полноценный первый мазок в русской картине психологии самонаблюдения. Конечно, он не исчерпывает психологических воззрений Ушинского, но для моих целей он достаточен. Поэтому рассказ о психологии Ушинского можно завершить и перейти к самому неоцененному психологу России — Константину Кавелину.

Глава 5. Зрячему в пещере слепых хуже слепого. Кавелин

Константин Дмитриевич Кавелин (1818–1885) был самым большим русским психологом. Он был гением, но с судьбой быть не понятым и не принятым веками. По крайней мере, современная русская Психология до сих пор ничего о нем не знает и не понимает его. Историки Психологии, конечно, поминают его изредка в своих работах, но сами психологи, мне кажется, вообще не читали Кавелина и даже не считали нужным его читать просто потому, что про него было однажды сказано, что он не прав. На самом деле они знали о Кавелине чуть больше, они с институтской скамьи знают, что Кавелин был противником того направления в Психологии, к которому принадлежат они. Точнее, в которое они хотят прийти.

Иными словами, вопрос о том, читать или не читать Кавелина, скрыто встает перед молодым психологом в самом начале его карьеры, а это значит, тогда, когда он только пытается стать своим в определенном сообществе — Сообществе академических психологов. А это сообщество родилось на фундаменте, в который для крепости был живьем заложен человек. В древности это называлось строительной жертвой. И жертвой этой был Константин Дмитриевич Кавелин.

Именно с ним воевали Сеченов, «Современник» и все последующие психофизиологи вплоть до нашего времени как с главой русских «субъективистов». Но по большому счету Кавелин не был сторонником Субъективной психологии, и мне до сих пор непонятно, почему именно его избрали тогда для травли.

Жизнь вообще постоянно играла с Кавелиным какие-то дикие шутки. Одной из них было то, что Кавелин считал себя позитивистом и старательно создавал у читателей впечатление, что делает "положительную науку". Мне кажется, это была лишь попытка спрятаться от преследований общественного мнения. И попытка неудачная, хотя внешне Кавелин выглядит совершенным позитивистом. И все дореволюционные историки философии так и числили его среди русских позитивистов.

Почему же спрятаться не удалось, несмотря на все старания? Слишком велика была та махина, которую он пытался спрятать. Слишком она не вмещалась в те одежки, которыми пытался ее прикрыть Константин Дмитриевич.

Его позитивизм был чисто русским. Этакий здравый смысл в науке, именуемый "положительным знанием".

После Кавелина большинство русских ученых именно так и относилось к позитивизму, — используя его язык, они отмахивались от положений собственно контовской философии. Отмахивались, как от абсурда, от недалекой французской зауми. Но Кавелин был гением, и его мозги, может, даже против его воли, пытались ухватить суть любого явления. Он, я думаю, совершенно искренне делал "положительную науку".

Но при этом, может быть, даже невольно и незаметно для самого себя, извлекал смысл даже из абсурда.

Большинство ученых субъективного направления, как вы заметили по предыдущим статьям, просто пропустили контовские нападки мимо, словно не стоящие внимания. Кавелин же походя решил их, как задачу. Это было настолько впереди возможностей понимания Науки того времени, что его никто и не понял. Ни философы-субъективисты конца девятнадцатого века, ни психологи начала коммунизма, ни современные русские наследники коммунистической психологии. Хотя я не прав. Это поняли враги, то есть русские позитивисты, во главе с физиологами. Вот они сразу почуяли, что именно Кавелина надо уничтожить.

В шестидесятые годы девятнадцатого века в России позитивизм развернул битву за захват власти в Психологии. Ее отголоски вы видели в статье Ушинского. Понаблюдав за этой возней, Кавелин пишет исследование предмета и метода психологии, а также определяет шаги, которые надо сделать, чтобы эта наука стала самостоятельной. Он издал свои размышления под заглавием "Задачи психологии" в 1872 году.

По сути, в этой работе он вел спор с позитивизмом, хотя и не поминал Конта. Какой спор?

Во-первых, надо сразу сказать, что он отвергает контовское утверждение, что самонаблюдение невозможно:

"…Путем реальных исследований мы можем знать только один ряд явлений, именно материальные факты; другой же ряд- соответствующие им явления психические- остается недоступным для реального исследования, вследствие чего, как бы мы глубоко ни изучили физиологию и патологию мозговой и нервной системы, мы бы не только не узнали, но и не подозревали бы происходящих в ней психических явлений, если б они не были для нас доступны другим путем, — посредством психического наблюдения".

(Кавелин, с. 433)

В этом небольшом рассуждении Кавелин нашел понятие, за которое можно многое отдать. Для любого здравомыслящего человека очевидно, что самонаблюдение, несмотря на все доказательства его невозможности, все-таки есть. Я обладаю такой способностью, и сколько бы мне не доказывали ее невозможность, я же себя наблюдаю!.. Из-за этой очевидности самонаблюдения большинство психологов-субъективистов просто пропускали нападки Конта на самонаблюдение как явную глупость. Но Кавелин нашел то, что позволяет доказать ошибочность этих нападок. А именно.

Конт, вроде бы, прав, утверждая, что когда мы совершаем самонаблюдение, пытаясь наблюдать некое Я в себе, наблюдатель и наблюдаемое раздваиваются и начинают ускользать от нас. Мы как бы оказываемся внутри парадокса вроде апорий Зенона, доказывавшего, что движение невозможно. И действительно, если следовать его, как сейчас говорят, дискретной логике, то все так запутывается, что проще махнуть на спор рукой и сказать: пусть будет по-твоему! Нет никакого движения. Но это же очевидная глупость. Мы все знаем, что движение есть, но не в состоянии отстоять свое знание. И остается сделать только одно, как и сделал слушавший Зенона мудрец: признать, что слова не справляются, замолчать и начать ходить перед спорщиком.

Конт умудрился создать такую же апорию, но только в отношении самонаблюдения. Предложенный им способ говорить о самонаблюдении создает иллюзию доказательности и логичности. Но это только в рамках философской логики рассуждений. Чтобы решить апорию Конта, надо или замолчать и начать самонаблюдение, или выйти из того языка, в котором он строит свои доказательства. Первое ничего не доказывает философу, потому что он занят не самонаблюдением, а философией, то есть способами вести рассуждения о самонаблюдении. Второе же очень трудно и редко кому доступно. Но Кавелин сумел найти этот иной язык.

Всмотритесь в это его простое и даже не остающееся в памяти: "мы бы не только не узнали, но и не подозревали бы происходящих в ней психических явлений".

Все, что касается в этой формуле «узнать», — это философия, точнее, гносеология или наука познания. Иначе, именно то место, где рождаются апории или непонимание. Но вот «подозрения» эти — это не наука, это вообще из другого мира. Это вещь бытовая. «Подозрения» — это донаучное знание, то есть то, с чем ученый приходит в науку или начинает новое исследование. По сути, это подозрение совсем не подозрение, а знание, которое не проверено научно.

Вот я начинаю разговор о самопознании и, без тени сомнения, заявляю, что самопознание делается с помощью самонаблюдения. Почему я в этом не сомневаюсь? Да потому, что я это уже делал. И можно сказать, всю жизнь. Сомнения же появляются только после того, как на сцену выходит философ, весь в белых перчатках, и говорит: а позвольте-ка вам, батенька, запятую поставить! Гносеологически ваше самонаблюдение несостоятельно, потому что оно вообще невозможно!

Но как он пришел к такому утверждению? Как он вообще мог начать говорить на эту тему? Для этого в самом начале у него должно было быть некое подозрение, что самонаблюдение существует и о нем можно говорить. А где жило это «подозрение»! И где он нашел доказательства его отсутствия или невозможности?

Да заглянул в себя туда, где у него имеется его собственная способность к самонаблюдению, пригляделся к ней, так сказать, понаблюдал за собой и пришел к выводу, что такой способности у него нет!..

Но без изначального знания о том, как наблюдать себя, хуже того, без изначального умения, без имеющейся действующей способности наблюдать себя философ не смог бы даже поставить вопрос о самонаблюдении. Просто потому, что он не пришел бы ему в голову… А если бы его ему в голову принесли другие, он бы не понял, о чем идет речь, и пропустил бы эти "пустые разговоры" мимо, как мы и пропускаем мимо множество вещей, не имеющих к нам отношения. Раз Конт затеял возню с самонаблюдением, значит, оно к нему отношение имело, и имело очень сильно.

Но чтобы это стало очевидно, нужно было иметь достаточную широту ума для перехода с научного сленга на язык действительности. Иными словами, нужно было перестать болтать о науке и начать просто жить. Просто жить наукой.

Не думаю, что Кавелина травили за эту находку. Ее, скорее всего, никто из позитивистов и революционных демократов не заметил. Их такие мелочи, как действительное познание мира, не интересовали. Травили его примерно за такие мысли:

"Все психологические исследования нашего времени, имеющие научное достоинство, ограничиваются разъяснением физиологических условий психической жизни. Устройство и отправления органов внешних чувств, физические ощущения тела, доходящие до сознания помимо органов внешних чувств, устройство и отправления нервной и мозговой систем — вот что в наше время исключительно занимает исследователей.

Ученые заслуги их бесспорны. Они подготовляют богатый материал для психологии, но назвать их исследователями психической жизни нельзя.

Мозг и нервы составляют только ее физическое условие; внешние впечатления и внутренние ощущения тела только возбуждают психическую деятельность; но в чем состоит эта жизнь, какие законы этой деятельности- вот чем современная наука мало интересуется, тогда как для психологии имеет величайшую важность не физиологическая сторона психических отправлений сама по себе, а соответствие между физиологическими и психическими явлениями. Такое соответствие, несомненно, существует, и со временем наука, конечно, его откроет и объяснит.

Но для этого необходимо изучение не одних физиологических, а также и психических фактов; к сожалению, на последние теперь мало обращают внимания. Как мы уже заметили, обыкновенная тема и предпосылка всех психологических работ нашего времени состоит в объяснении психических явлений из деятельности нервов и мозга. Такое направление отрицает психологию в принципе" (Там же, т. 3, с. 382).

Сегодня то, что я использую подобные мысли Кавелина, для профессионала выглядит странно: зачем говорить очевидное и всем понятное! И я даже допускаю, что кто-то из его сегодняшних противников незаметно для себя пробурчал: Ну и что? Ничего нового он мне не сказал… Ну, была такая психофизиологическая крайность в психологии в конце девятнадцатого века, сколько можно тыкать этим в глаза?! Современная психология давно ее преодолела!

Вы только вслушайтесь в это! Позвольте себе услышать, что стоит за таким возражением. Ведь оно означает, что современная Психологическая наука, преодолевшая крайности психофизиологии, стоит на позициях очень близких к тому, что говорит Кавелин. Позиции эти за последнее столетие стали гораздо умереннее, чем во времена первоначального накопления научного капитала, и все больше в современной Психологии появляется работ, которые можно считать собственно психологическими. Собственно психологическими в Кавелинском, а не в Сеченовском смысле. Более того, Кавелин даже как бы уже отстает от современного понимания психологии. Все-таки сто тридцать лет прошло, срок не малый! И это хорошо. Наука должна развиваться и идти все дальше.

Беда вот только в том, что современные стандартные учебники психологии по-прежнему называют своим отцом Сеченова, а Кавелина поминают лишь как его неудачного противника. И это после того, как сама эта современная Психология, скрипя зубами и упираясь всеми своими ложноножками, все-таки целый век развивалась именно по тому пути, который наметил для нее в "Задачах психологии" Константин Кавелин. И наметил чуть не за десятилетие до той даты, которую современная Психология считает официальным годом своего рождения как науки. Я имею в виду создание Вундтом первой психологической лаборатории.

Вспомните, вспомните историю психологии. Эта наука рождалась как основа философии, призванная снабжать ее фактами действительных наблюдений над духовной природой человека. К середине девятнадцатого века она сложилась как полностью самостоятельная наука. Но тут, как запоздалая инерция Великой французской революции, на Психологию начинается нападение революционно-демократического Позитивизма, по времени совпадающее с последней французской революцией — болезненно поразившей умы современников Парижской коммуной. Франция после этого кровопускания успокаивается в буржуазной идиллии. Но его призрак остается бродить по Европе и Науке еще на целый век. А уж первые полвека коммунары творят в Науке просто коммунистический террор, пока Коммунизм не побеждает в России и не обращает свой безумный взор одержимого на самих ученых.

Террор однажды исчерпывает себя, и ослабленное им, как кровопусканием, общество переходит от лихорадочного перевозбуждения в анемичную спячку. В этом смысле коммунары и революционные демократы в обществе и позитивисты и марксисты в науке действуют подобно пиявкам при лихорадке. Так и произошло с Россией, Европой и Наукой. Мы точно знаем, что Коммунизм был временем застоя в России и русской Науке, по крайней мере, в русской Психологии. Несколько первых десятилетий двадцатого века очумелые от победы Коммунизма марксисты и материалисты пытались насаждать в Психологии физиологические методы. Создавали всевозможные рефлектологии и рефлексологии. Но уже очень скоро больной начал засыпать, и бормотанье стало не более внятным, чем у правящего страной Брежнева, который был идеальным выразителем психического состояния русского общества.

Конечно, внутри этого все время жило какое-то стремление очнуться от дурмана. И мысль искала выход для творчества. Уже в двадцатых годах начинается поиск чего-то нового, в частности, рождается культурно-историческая теория. Ну а вторая половина прошлого века просто вся целиком занята поиском собственного предмета психологии, в результате чего рождается множество специальных психологических дисциплин. Все было за этот долгий срок спячки.

Не было только одного — открытого пересмотра основ, пересмотра того самого принципа, который был заложен в основу научной психологии, и который, по словам Кавелина, "отрицает психологию" в психологии. Современная русская Психология — это наука без оснований, без корня, которая к тому же делает вид, что не замечает этого. Наверное, наша Психология все еще "со сна"…

В "Задачах психологии" Кавелин в действительности не создавал программы для построения Психологии.

По сути, он просто описал то, как, на его взгляд, должна и будет развиваться эта наука. И она развивалась и развивается по его плану, частично его уже выполнив. Но это не все, потому что среди задач психологии, которые можно назвать общими, Кавелин рассмотрел еще одну, только еще встающую перед современной психологией. Это создание культурно-исторической психологии.

Конечно, попытки создать ее делались и в тридцатые годы в школе Выготского, Лурии и Леонтьева, и в последние десятилетия с появлением работ американского ученика Лурии Майкла Коула. Однако это направление до сих пор не завоевало даже действительно уважаемого места среди прочих направлений в современной Психологии. Оно пока побирается на задворках большой Науки. Почему?

Потому что оно тоже не имеет собственных психологических оснований. Как культурно-историческая теория эта психология рождалась из Марксизма, а не из собственного предмета психологии. Собственный же предмет эти «великие» советские ученые исследовать избегали, потому что он был заявлен их общим врагом — Константином Кавелиным.

Не слишком ли я резок к этим почти культовым фигурам современной русской психологии? Все-таки они были лучшее, что имела советская Психология. Лучшее, но не потому, что так уж хороши, а потому, быть может, что на их фоне было отчетливо видно, какие же подлецы вокруг…

Да, этими учеными немало сделано для развития психологии как учения, но еще больше для Психологии как сообщества. И то, что они были людьми Сообщества, коммунарами, можно увидеть множеством способов. Например, почитав их биографии, рассказывающие, как они восторженно служили режиму. Тот же Лурия, к примеру, с середины двадцатых годов сотрудничал с прокуратурой — той прокуратурой, которая вырезала русские мозги и русские души. И создавал не что-нибудь, а первый в мире детектор лжи.

Наверное, чтобы врагам не удалось избежать революционного возмездия.

Но это история, которую ученый может и не знать. Ее же где-то искать надо! Ну а такой простой прием, доступный любому ученому: просто поглядеть, есть ли в работах «отцов» культурно-исторической теории — Выготского, Лурии или Леонтьева хоть одна ссылка на Кавелина вообще?! Я уж не говорю хоть о едином знаке признания его заслуг перед психологией! Эх, да что говорить! Только душу травить!

Если вы приглядитесь к работам Выготского, то со всей очевидностью заметите страстное желание подсадить новую русскую психологию на корни европейской психологии и философии и тщательное избегание собственно русских корней. Кроме физиологических, конечно. Вся эта команда Корниловских птенцов, захватившая в 1924 году Институт экспериментальной психологии Челпанова, пришла делать революцию в Психологии. Они безжалостно выкидывали собственно русское и делали из него марксистское до конца своих жизней.

Естественно, в их построениях не могло быть места ни одному из русских философов и уж тем более Кавелину.

Но вот беда и шутка истории: Кавелин-то не строил своей школы и не собирал единомышленников. Он просто описывал то, что видел, а видел он очень ясно. А когда ты ясно видишь какой-то предмет, то ты описываешь действительность. И если так сложилось, что ты при этом пытался описать основания какой-то науки, то ты и описал действительные основания!

И теперь все те, кто сделает вид, что тебя не было, вместе с тобой выкинут и действительные основания твоей науки. В данном же случае — своей науки. Культурно-исторической психологии. Чего же удивляться, что эта наука до сих пор болтается на задворках и побирается объедками с чужого стола!

О культурно-исторической психологии Кавелина я довольно подробно писал во "Введении в общую культурно-историческую психологию". Поэтому я не буду останавливаться на ней сейчас. Я лишь хочу показать, как она родилась.

Кавелин был утонченным мыслителем. Там, где большинство других ученых видели лишь нонсенс и явную глупость, как в возражении Конта против самонаблюдения, и предпочитали сделать вид, что не заметили неприличной выходки плохо воспитанного наглеца, Кавелин с наслаждением искал опору для мысли:

Конт говорит, что мы не можем наблюдать собственный дух, движения и действия собственной души.

Глупость, мы можем. Можем прямым самонаблюдением. Но если допустить, что Конт прав, неужели, кроме естественных наук и логики, у нас действительно нет иных средств для изучения своей души? Неужели Психология как наука действительно невозможна?

Читая те рассуждения Кавелина, которые я привожу ниже, обратите осознанное внимание на то, что уже полтора века назад исследователи, развивавшие Субъективную психологию, знали все те возражения против самонаблюдения, которые приводят современные психологи. Знали и шли за них, видя там возможности для исследования. В то время как современная психология, видя те же самые слабости метода самонаблюдения, предпочитает их использовать как оправдание для отказа от этих исследований и всего метода.

"Психология как положительная, точная наука невозможна!

Эту мысль разделяет огромное большинство образованных людей, даже не принадлежащих, по своим взглядам, к числу материалистов. Психические явления, думают они, не имея реального характера, доступны только для самонаблюдения. Что происходит в нашей душе, закрыто для внешних чувств и открывается только нашему сознанию, внутреннему, психическому зрению.

Если бы это было так, если бы одно только сознание установля-ло и определяло психические факты, то нечего было бы и думать о положительном, точном их исследовании. Каждый производит внутренние наблюдения над собою по-своему; допустив, что для поверки их нет всеобщего, объективного мерила, надо согласиться, что психология как наука действительно невозможна.

Но такой взгляд вдвойне ошибочен. Психические и реальные явления стоят на одной почве, и нетрудно доказать, что первые так же доступны для внешних чувств, как последние, а последние столько же зависят от самонаблюдения, сколько и первые" (Кавелин, т. 3, с. 400–401).

Мысль о том, что естественнонаучное наблюдение зависит от наблюдателя, как вы знаете, стала понятна современной науке только в середине прошлого века с развитием современной физики. Заявить это на век раньше Кавелин мог только в том случае, если действительно в этот миг созерцал действительность. И тем внимательнее нужно отнестись ко второй части его рассуждения: Психические явления так же доступны внешнему наблюдению, как ему доступны явления «реальные». Слово «реальные» тут использовано Кавелиным в исходном латинском значении этого слова — вещественные. Иначе говоря, "реальное знание" — это знание вещей. Как же возможно такое наблюдение?

"На чем основано наше непоколебимое доверие к реальному знанию, которое мы только и признаем за положительное, точное?

Мы знаем только впечатления, получаемые от внешнего мира, а эти впечатления, как мы видели, вполне психического свойства, то есть доступны только для внутреннего наблюдения. Было время, когда люди, по тем же самым причинам, по которым мы теперь считаем невозможным положительное изучение психических явлений, отрицали возможность положительного исследования реальных фактов и усомнились в самом существовании внешнего мира.

Мы не знаем внешнего мира помимо впечатлений, которые он производит в нас через внешние наши чувства, но эти впечатления упорным трудом поколений очищены от посторонних примесей и получили ту степень объективности, какая составляет непременное условие и основание положительного знания. Кто думает, что мы изучаем и исследуем реальный, внешний мир, каков он сам по себе, тот очень ошибается. Наше знание этого мира есть только знание получаемых от него впечатлений.

Это знание не есть мечта или призрак потому только, что один и тот же предмет или явление постоянно производят в нас одни и те же впечатления. <…>

Стало быть, положительное изучение так называемых реальных предметов и явлений улетучивается при ближайшей поверке в психические действия над психическими фактами" (Там же, с. 401–402).

В сущности, здесь Кавелин говорит о том, что уверенность естественных наук, что они открыли и присвоили себе какой-то особенно достоверный метод познания действительности, является лишь самоуверенностью.

Все одинаково шатко и зыбко во всех науках, когда мы задумываемся об их инструментах познания. Из этого следует, что всем наукам, начиная с психологии, следует пересмотреть свое отношение к познанию как к психической способности тех, кто познает.

Охамелые от сытости Науки — я пишу здесь это слово с большой буквы, чтобы показать, что говорю о Научных сообществах, — конечно, могут отмахнуться от такого требования. Но они и раньше отмахивались.

Зачем им думать о познании, да и вообще, зачем им думать?! У них все решено, они прекрасно кормятся от общественной кормушки, и знают, что нужно не думать, а бороться и делить добычу.

Но сейчас в России, когда Наука выкинута из числа правящих сообществ, а ее место снова заняла Религия, голодный ученый может и позволить себе задуматься, что же он делает и ради чего живет. И сколько можно врать самому себе и другим, продавая гнилой товар под видом научных открытий. Сейчас в России может родиться настоящая наука, потому что настоящими учеными были только те, кто посвящал себя поиску истины, а не зарабатыванию на жизнь "интеллектуальным трудом".

И если найдется такой человек, который действительно хочет создать научную психологию (или любую другую науку), он не волен будет не задаться вопросом: а зачем это ему? И если ответ будет: чтобы познать мир, — или: чтобы открыть истину, то есть понять, каков в действительности этот мир, — он вынужден будет задуматься о том, как он познает. А как только он поймет, что главным инструментом познания является не научный метод, а его собственная познающая способность, то станет возможен и следующий вопрос: если у меня есть врожденная способность к познанию, то совершенна ли она? А если несовершенна, то нельзя ли ее улучшить?

И тогда это его подготовительное исследование самого себя позволит ему расслышать и то, что говорит Константин Кавелин, потому что он дает самое исходное описание этой нашей познавательной способности.

И первая мысль этого описания такова: наша познающая способность всегда одинакова, в какой бы метод исследования мы ее не вкладывали — естественнонаучный или психологический. И это исходит из того, что действительные инструменты познания лежат глубже того места, где работают методы. Они лежат "за слоем впечатлений", методы же лишь доставляют сюда материал для познания.

Следующая же мысль, которая рождается из такого допущения, требует приравнять качество познания, совершаемого естественнонаучным методом, к качеству познания методом психическим. Материал, безусловно, разный, но качество, — качество! — познания одинаково, и зависит только от твоей способности, дара, таланта…

Следующее движение, которое совершает мысль Кавелина, так просто и естественно, что невольно хочется издеваться над Наукой, по крайней мере той, что отбирала психологию у психологов в девятнадцатом веке.

Так и выскакивает: дальше не для простых физиологических умов, не для продольно-поперечно-поступательных конкретных ученых. Тут, мол, начинаются философские сложности, которые конкретный ученый должен пропустить, отработанно поморщась. Ему-то зачем, у него же и так все хорошо и сытно!

В общем, дальше для тех, кто действительно хочет быть ученым, а не занимать место в одном из научных сообществ. Дальше Кавелин говорит о том, что мысль материальна и в силу этого воплотима в вещи и доступна такому же прямому наблюдению, как все остальные «реальности». Но «философичность» этого утверждения — в содержащейся в нем возможности философского допущения. А именно, в возможности допустить, что раз мысль может воплощаться в вещь, то у нее есть какая-то «реальность» в смысле вещественности. А то, что мы этого не понимаем, означает лишь повседневную привычку к подобным превращениям.

Оно ведь и действительно так: каждый день мы своими руками помогаем собственным мыслям стать вещами да еще и едим собственные задумки на завтрак, обед и ужин. И при этом привычная инерция ума не позволяет даже задать себе вопрос: как это вообще возможно, что задуманное стадо вещью? И нет ли посередине — между мной и ею — чего-то, что имело переходный уровень материальности. Иначе говоря, что было еще достаточно идеально, чтобы я мог это создать, но уже настолько материально, чтобы мои руки могли заполнить его веществом и так сделать вещью.

Природа современного естественника имеет два полюса: совершенной вещественности и совершенной идеальности. При этом то, что он исследует, совершенно вещественно, а вот в голове у него полный идеализм. Но ведь это не ученый, это технолог, техник, исполнитель, не способный думать. А если задуматься, как полагается настоящему ученому? Если хотя бы задаться вопросом о возможности того, что природа едина и между идеализмом и материализмом не политическая война или классовые различия, а целая лестница все утончающихся ступеней духовного единства. И человек, его душа и сознание одна из этих ступеней, соединяющих Дух и Материю в единый Мир…

Итак, что касается "психических действий над психическими фактами", "мы видели, что они не только совершаются в душе, но принимают также деятельное участие в реальных предметах и явлениях, выражаются в них, приурочиваются к ним, приводят их в тысячи новых сочетаний. Это более или менее заметно на всех созданиях человеческих рук — этой второй природе, воздвигаемой человеком над той, которая живет помимо его действия и вмешательства, а также и на тех изменениях, которым подвергается человеческое тело под влиянием психической жизни.

В обоих случаях мысль, чувства, деятельность человека обнаруживаются и становятся доступными для внешних чувств. Только благодаря такому обнаружению психической жизни во внешних предметах и явлениях становится возможным, наряду со знанием природы, и положительное знание духовной стороны человека. Только на основании внешних проявлений психической жизни мы можем говорить о праве, об искусстве, о философии, о науке, о религии, о политике, об истории и так далее.

Будь мы ограничены одним самонаблюдением, мы бы ничего не знали о психическом мире, кроме тех его явлений, которые происходят в нашей душе и открываются нашему сознанию; но человек рано стал замечать обнаружение души, внешние следы ее жизни и деятельности; над ними ему пришлось точно так же упорно и долго работать, прежде чем они могли послужить прочным основанием науки.

Подобно внешним впечатлениям материального мира, и их пришлось сперва установить и определить точным образом в их объективной действительности, очистить от посторонних примесей, от произвольных толкований, от искажений времени, от умышленных и неумышленных ошибок тех, которые их передавали или толковали.

Как в науках о природе большое и видное место занимают способы точного наблюдения предметов и явлений, точно так же и в науках о человеке критика источников, то есть психических следов во внешних предметах и явлениях, играет первостепенную роль и составляет основание, без которого наука о духовной стороне человека невозможна.

Из сказанного видно, что психические факты совсем не так шатки и недоступны для положительного изучения, как многие думают, и что так называемые положительные, точные науки не имеют в этом отношении никакого преимущества перед науками о психической стороне человека" (Там же, с. 402–403).

Далее начинается собственно культурно-историческая психология Кавелина. Я не хочу ее пересказывать, тем более, что я писал о ней в другой книге. Смысл ее сводится к тому, что мы можем изучать душу человека по тем вещам и явлениям, которые можно назвать творениями человеческого духа. Иначе говоря, изучая культуру разных народов в разные времена, мы изучаем не что иное, как психологию народов, а через нее и психологию вообще. Заметьте, идея Психологии народов заявлена Вундтом всего за несколько лет до этого, но на деле до нее еще тридцать лет!

Все сказанное о Константине Дмитриевиче Кавелине чрезвычайно важно для русской психологической науки. По большому счету именно он был ее создателем, и когда-нибудь блудное дитя отдаст дань уважения своему отцу. Однако лично меня гораздо больше занимает еще одно прозрение Кавелина, которое, пожалуй, адресовано не психологам, хотя оно, в философском смысле, является оправданием психологии:

"Эпохи, подобные теперешней, не раз уже бывали в истории и каждый раз обращали мысль на внутренний, психический мир. Оно и понятно. Из этого мира вытекают, расходясь в разные стороны, и положительное знание с его методом, и неотразимые требования индивидуального начала и нравственной личности. Без психической жизни нет науки, нет и личности.

Знание возникает из человека, в нем и для него существует. Внешний мир и его явления, пройдя через психическую среду, получают для нас другой вид, и только в этом виде делаются нашим достоянием. Итак, если из нас выходят два различные направления, то в нас же должна заключаться и причина их различия, которая может быть разъяснена только изучением нас самих, нашей психической жизни. Оттого, что мы ее плохо знаем и представляем себе иначе, чем она есть в действительности, разошлись так далеко современные воззрения с требованиями и условиями нравственной личности.

Уже Сократ искал истины в духе, в самосознании. Позднее стоики видели в духе точку опоры против печальнейшей действительности. Они как будто предчувствовали искупление и обновление мира, которое совершилось учением о тщете сокровищ сердца.

В XVII-м веке, когда выжившая из ума схоластика завела ум в омут нелепостей, выход был найден психологическими исследованиями Локка. В XVIII-м веке видим то же самое: критическими исследованиями психических процессов Кант вывел на новую дорогу мысль, запутавшуюся в философской догматике.

Так, сбившись с пути и потеряв руководящую нить, человек всегда обращался к самому себе и в изучении психической жизни искал разгадки задач, по-видимому неразрешимых, которые тревожили его ум и совесть и делали дальнейшее развитие невозможным. Теперь, когда мысль снова попала в какой-то заколдованный круг, из которого как будто нет выхода, вывести из него на свет божий может опять-таки только психология" (Там же, с 388).

Глава 6. Душа, ошибшаяся миром. Лев Лопатин

Русское общество рубежа XIX и XX веков было расколото по линии науки на два военных лагеря. С одной стороны были революционеры, они же интеллигенты-демократы, материалисты и естествоиспытатели, с другой всяческий идеалистический и философствующий научный сброд. Посередине стояла власть, а вокруг колыхалось народное море. Сброд был мягкотел и нерешителен и умел только мыслить и сострадать.

Революционеры были преследуемы властями, озлоблены и презирали тех, у кого не хватало решимости проливать кровь. Хотя бы лягушачью или собачью…

Но если язык легко и естественно принимает такое выражение: русское общество было расколото по линии науки, — то, как психолог, я вынужден задать вопрос: ощущали ли русские люди эту линию раздела? И определенно отвечаю: конечно, и очень отчетливо! Тогда где могла лежать эта линия? Где и чем люди ощущают подобные водоразделы?

Первый и очень очевидный ответ, который приходит, — эта линия лежала в умах. Но это только первый ответ, потому что мы с вами точно знаем, что многие русские люди умом принимали и необходимость что-то менять в обществе, и даже принимали революцию, но не смогли принять ее на деле, были объявлены врагами и уничтожены. Что помешало им принять и на деле то, что они приняли умом? Ответ очевиден, хотя и не научен, — душа! И линия, разделявшая Россию, пролегала в душах русских людей. Даже если эта «душа» есть часть ума, то что за часть ума может называться душой?

Вот это вопрос! Как такое исследовать и как это можно доказать?! Даже не представляю. Уже хотя бы потому, что ни в психологии нет определения понятия «души», ни я сам его не дал. Но я бы предпочел заниматься исследованием как раз души. А для этого надо сделать ее описание. Или, точнее, описание того понятия «души», которое живет в нашем мышлении. Вот этому и послужит разговор о русском идеалисте Льве Лопатине и о том, что ему противостояло. А противостояла ему Большая Идея, она же Мечта другого научного лагеря.

Так вот, что меня захватывает и пугает одновременно, так это то, что война между учеными, шедшая в России накануне революции, была войной душ. Или войной между душами. А как еще можно понять выражение: линия разлома, пролегавшая в душах русских людей? Не значит же это, что просто разломились души. Означает это, что одни люди всей душой приняли одну сторону, а другие всей душой — противоположную. Революция, безусловно, была душевным выбором русской интеллигенции.

И значит, если даже стреляли и убивали тела, двигали ими души и охотились тоже за душами. Но как такое вообще возможно, чтобы души воевали? Я спрашиваю не как моралист, я спрашиваю это как психолог.

Иными словами, я хочу знать, что же такое та «душа», которая может быть противоположна другой «душе». И что именно может быть и должно быть сделано, чтобы одна душа обрела направление, противоположное другой душе?

Это еще один из тех вопросов, которые я не надеюсь решить в этом исследовании, но буду доволен уже тем, что их поставил.

Итак, Лев Михайлович Лопатин (1855–1920).

Как вы помните, русская интеллигенция рождалась как класс или сообщество людей, занимающихся естественнонаучным трудом. Однако, по мере того, как само понятие «интеллигентности» прививается и становится престижным, сообщество это расширяется. И в него все больше начинает входить людей аристократических или желающих выглядеть аристократами духа.

Благодаря этому идет постепенная смена значения понятия, и в двадцатом веке слово «интеллигентность» уже вовсю используется для обозначения осужденного революцией аристократизма в поведении человека.

Я думаю, начиналось это именно с таких людей, как Лев Лопатин. Вот послушайте, как он воспринимался в свое время лучшими людьми тогдашней России.

Философ Эрнест Радлов как-то сказал: "Простая и бесхитростная душа Лопатина". (Цит. по: Борисова, с. 14). Владимир Соловьев называл его "Левушка, Левон, Тиф, Евфрат, Дракон Михайлович, а Лопатин считал, что душа "у Володи Соловьева" сделана из драгоценного камня" (Там же, с. 12).

Какие все странные слова! Как писал один из современников: "Как личность, Лев Михайлович представлялся человеком исключительного обаяния, которое невольно чувствовалось всеми. Основной чертой его духовного склада является безграничное благоволение ко всему живому. Полное любви, благожелательности и снисхождения созерцание бытия — вот основное, наиболее характерное для Льва Михайловича состояние его духа… Философия Лопатина немыслима без живого, полного любви и участия общения с людьми" (Там же, с. 17).

Или вот еще у Евгения Трубецкого: "Иногда же вечер кончался страшными рассказами Льва Михайловича Лопатина, на которые он был великий мастер" (Там же, с. 457). Об этих его рассказах М. К. Морозова писала: "Кроме самих рассказов, привлекала всегда удивительная русская речь Л. М. и игра его выразительных глаз при передаче всех «ужасов». Ужасы всегда заключались в явленьях души умершего, причем душа всегда являлась в самой будничной домашней обстановке, являлась она близким и родным и говорила крикливым, резким, пронзительным голосом" (Морозова М. К. Мои воспоминания… // Цит. по: Борисова. Примечания, с. 544).

Я привел эти свидетельства, может быть, и недостаточные по объему, но яркие и почему-то для меня вполне убедительные, чтобы заявить одну странную даже для меня самого вещь: у Льва Лопатина была душа…

Просто душа, без всяких степеней и качеств. Этакий исходный или самый обычный уровень того, что мы обычно считаем Душой. Чистейшее воплощение русского понимания истинного христианского духа в противовес тем, кто своим бездушием превращал в это время Россию в ад. И она-то и была причиной всех бед, которые выпали на его долю в этой земной жизни.

Как вы понимаете, заявив это, я тем самым делаю возможным вопрос: а что такое бездушность? Иначе говоря, что есть у тех, про кого мы говорим: это были люди без души. А мы определенно говорим это про многих революционных деятелей.

Если быть последовательным, то надо сразу оговориться: все разговоры про душевность Лопатина есть лишь признак того, каким русское общество хотело видеть своих членов. Иначе говоря, Душа Льва Лопатина была точно таким же воплощением его Мечты, как и Души тех, кто ему противопоставлялся.

Однако, тут наше мышление играет с нами странную штуку. В некоторых случаях мы сразу видим, что с душой человека что-то неладно. А в других, когда человек ведет себя «правильно», то есть так, как ожидается, мы перестаем воспринимать наличие у него души.

Это дает возможность понять, что одно из понятий души является воплощением в нашем общественном мышлении ожидания от человека определенного способа поведения, в первую очередь, связанного с непричинением боли другим живым существам, то есть всему, что имеет душу. Если человек ведет себя так, значит, он душевный человек, то есть у него есть душа. Лопатин определенно был душевным человеком, а приведенных мною свидетельствах определенно присутствует нечто, что позволяет ощутить, что весь мирок, окружавший Лопатина, был наполнен атмосферой душевности.

Но означает ли такая «невидимая» благодаря общественным ожиданиям душа отсутствие Образа, который предписывал ей как действовать? И означало ли это, что эта душа не действовала? И тем более, никому не мешала?

Лопатин был из числа тех русских людей, на чью душу охотились горние стрелки, люди из враждебного лагеря, называвшие себя интеллигентами, те самые революционные демократы, естествоиспытатели, положительные и объективные ученые, которых я уже упоминал раньше. Охотники за душами и охотники до крови. Конечно, у них тоже были души, пусть черные или горящие. Но поскольку они определенно заявляли, что понятие «души» ложно и никаких душ не существует, можно считать, что они не только отрекались от собственной души, но и вычищали свой мир от этого сорняка.

Пусть они не доходили до убийств, но боли душам других людей доставили немало даже до революции.

Впрочем, что значит, не доходили до убийств, когда именно они были творцами революций?! Но сейчас мне важнее другое. Если горние стрелки говорили, что душ нет, значит, они охотились не прямо за душами. А что же такое они видели в таком случае? Что-то же они видели в том же Левоне Тигрыче, Драконе Михалыче Лопатине, что вызывало у них охотничий рефлекс?

Ну, а насчет кровожадности интеллигентов — почитайте их самих, если вам кажется, что я сгущаю краски, рисуя кровожадность революционеров, почитайте Ленина. Это нам очень поможет понять и душу Лопатина.

Ленин тем хорош, что он, с одной стороны, прекрасно эрудирован, а с другой, так страстен, так увлечен какой-то идеей, что, подобно ребенку, совсем не может сдерживаться и говорит то, что думает. А что он думает? Что мы вообще можем думать?

Вспомните фразу из анекдота: У меня есть мысль и я ее думаю… Мы можем думать только мысли. Или думы. Но что это такое? Это некие образы или действия с образами, их сочетание, создание новых образов. Иными словами, в самом обобщенном виде можно сказать, что думаем мы образы.

А значит, когда я говорю, что Ленин что думает, то и говорит, я предполагаю, что Ленин рассказывает те образы, которые живут в его сознании. Причем, не какие-то поверхностные фальшивки, созданные для других людей, а именно те глубинные образы, которые движут им самим. И которые, в сущности, имеют отношение к его самым большим жизненным целям. То есть правят всей его жизнью. Я бы даже позволил себе сказать, что они-то, эти образы, а точнее, Образ, и есть главная жизненная Цель Ленина, его Мечта, потому что он его и воплощал всю жизнь. Что это за образ?

Смею предположить, что вы его уже видели. Этот тот самый образ новой естественнонаучной Космогонии, который вы читали у Вундта. Иначе говоря, это образ Нового Космоса, творцы которого оказывались его Богами. Почитайте самое начало ленинского "Материализма и эмпириокритицизма", почитайте его борьбу с Беркли и прочей "идеалистической сворой", и вы почувствуете огонь ярости, вы почувствуете неземное возмущение, точно он бьется не просто против ошибок в чьих-то рассуждениях… Ну не во всем был точен Беркли, но ведь и Маркс кое в чем ошибался…

Что же огня-то так много, что же молнии и каменные глыбы заполняют пространство?! Чем же увлекаются тут народные массы? И как вообще могли увлекаться массы? Если они видели именно то, что написано, а не то, что видел, точнее, прозревал сам Ленин за строчками собственных сочинений?

В истории этого мира были события, которые потом многократно повторялись, точно множились в коридоре из зеркал. Повторялись людьми, как мам кажется, но кто такие люди? Кто скрывается под этой оболочкой, способной быть одержимой как моим собственным, так и любым другим Духом?

Среди этих повторяющихся до сих пор, а значит, и до сих пор продолжающихся событий, была БИТВА. Битва Богов. Почти все Большие войны людей есть ее продолжение. Она называлась Титаномахией. Титаны — свергнутые старые Боги, когда-то правившие миром, восстали против захвативших Олимп племянников — восстали и сражались за возвращение в этот мир, и как считают мифы, проиграли и были свергнуты в Тартар…

Тартар — это ад. Это не Аид, место обитания душ, это глубже Аида и гораздо дальше от Олимпа. Но что такое Олимп? Это Небеса Платона. Это самое божественное место, как мы его себе представляем. А значит, самое идеалистическое и… нематериальное. Тартар же — это полюс материальности, противоположный Небесам и тому, что мы привыкли понимать под Духом.

История человечества имеет различные эпохи. Некоторые из них, как средневековье, принято считать "темными веками". Другие же, как Новое время, — веком света и разума. Но я ощущаю, что за этой сменой эпох есть какая-то космическая хитрость. Мне кажется, что иногда сочетание космических сил становится таким, что на отдельных планетах, или в отдельных солнечных системах, или даже во всей Вселенной возникают зеркала. Я не знаю, что это такое, эти космические зеркала, возможно, они есть всего лишь особое состояние человеческого сознания, вызванное изменением какого-нибудь космического излучения.

Но очевидно одно — в такое время в человеческом сознании снова отражается та древняя Битва. И отражается в виде Образа, который поражает человеческое сознание и заставляет себя воплощать.

Собственно говоря, сознание наше такая среда, которая ничего другого, кроме образов, и не может в себе содержать. Способов принятия образов у сознания только два — это впечатление и поражение.

Впечатление, как ясно видно в этом русском слове, сходно с впечатыванием. С тем самым впечатыванием в вощеную табличку, о котором говорил Сократ. Это естественный и здоровый способ обретения образов. Он рождает легкую или светлую память.

Второй же способ — поражение, — и это тоже видно в самом слове, — происходит от слова разить, то есть наносить рану. Это болезненный способ обретения образов. Люди почему-то очень ценят состояние пораженности образами. Наверное потому, что это вызывает восхищение у других людей, не имеющих силы на борьбу такого масштаба. Но состояние сознания, пораженного каким-то образом, есть болезнь или боль.

Что делает живое существо, ощутив боль? Оно пытается от нее избавиться. И как же избавиться от поразившего тебя образа? Способ давно известен: воплотить его.

Вот я, к примеру, прямо сейчас пытаюсь вылечиться от болезни самопознания… А книга моя будет нужна и полезна многим потому, что у них то же самое заболевание.

Разновидностью поражения является одержание или одержимость, когда в сознание живого существа вторгается не просто образ, а Образ действия или Дух. Естественно, потребность избавиться от этого вида поражения так же сильна. Но такой образ нельзя воплотить. Он уже воплотился в тебя, в твою плоть. И заставляет тебя действовать. Это похоже на сумасшествие. Что делать?

Или подчиниться, или сопротивляться. Но представьте себе жизнь человека, сопротивляющегося какому-то Образу действия. Образ действия понуждает его что-то сделать. Осознав это понуждение как чужеродное, противоречащее моим собственным желаниям, убеждениям, намерениям, я останавливаю начавшееся действие и собираюсь сделать что-то свое. Но образ действия снова вмешивается и понуждает меня. Я опять останавливаю свое тело, начавшее двигаться или говорить… И так до бесконечности. Это можно считать жизнью? А если все это еще и сопровождается по каким-то причинам болью?

Остается только подчиниться и постараться преодолеть кризис как можно быстрее. Иначе говоря, однажды к тебе приходит мысль, что если ты сдашься и сделаешь то, что требует от тебя этот Образ или Дух, то он исчерпается и оставит тебя в покое… Если я правильно понимаю, Владимиру Ильичу не повезло. Добившись своего, Дух разрушил его тело и ум настолько, что конец Ленина был печален…

Но до этого еще полтора десятка лет. А пока поразивший Володю Ульянова образ Титаномахии, образ бури, вызванной выплеском, прорывом из Тартара струи материализма, еще бушует во всей своей яростной красоте. Мы наш, мы новый Мир построим… Я покажу лишь крошечный осколок этого образа, но мифы редко доходят до нас целиком!

Вспомните, как Ленин, с картавой неистовостью рубя воображаемых врагов напряженной ладошкой, выкрикивает:

"Буря, которую вызвали во всех цивилизованных странах "Мировые загадки" Э. Геккеля, замечательно рельефно обнаружила партийность философии в современном обществе, с одной стороны, и настоящее общественное значение борьбы материализма с идеализмом и агностицизмом, с другой. Сотни тысяч экземпляров книги, переведенной тотчас же на все языки, выходившей в специально дешевых изданиях, показали воочию, что книга эта "пошла в народ", что имеются массы читателей, которых сразу привлек на свою сторону Э. Геккель. Популярная книжечка сделалась орудием классовой борьбы. Профессора философии и теологии всех стран света принялись на тысячи ладов разносить и уничтожать Геккеля.

Знаменитый английский физик Лодж пустился защищать бога от Геккеля. Русский физик, г. Хвольсон, отправился в Германию, чтобы издать там подлую черносотенную брошюрку против Геккеля и заверить почтеннейших господ филистеров в том, что не все естествознание стоит теперь на точке зрения "наивного реализма". Нет числа тем теологам, которые ополчились на Геккеля. Нет такой бешеной брани, которой бы не осыпали его казенные профессора философии.

Весело смотреть, как у этих высохших на мертвой схоластике мумий — может быть, первый раз в жизни — загораются глаза и розовеют щеки от тех пощечин, которых надавал им Эрнст Геккель. Жрецы чистой науки и самой отвлеченной, казалось бы, теории прямо стонут от бешенства, и во всем этом реве философских зубров (идеалиста Паульсена, имманента Ремке, кантианца Адикеса и прочих, их же имена ты, господи, веси) явственно слышен один основной мотив: против «метафизики» естествознания, против «догматизма», против "преувеличения и ценности естествознания", против "естественно-исторического материализма". Он — материалист, ату его, ату материалиста, он обманывает публику, не называя себя прямо материалистом — вот что в особенности доводит почтеннейших господ профессоров до неистовства".

(Ленин, т. 14, с. 334–335)

Как вы видите, в 1908 году, когда был написан Лениным "Материализм и эмпириокритицизм", вопрос идет еще только о захвате научного Олимпа. До борьбы за всю планету еще десять лет.

Почему я предпослал этот образ рассказу о русском профессоре философии Льве Лопатине? Потому что, я надеюсь, вы заметили упоминание какой-то «метафизики», в которой упрекали естествознание его противники. Лопатин, в сущности, был метафизиком и идеалистом, и для многих это звучит как приговор.

Иначе говоря, когда в России уничтожали таких, как Лопатин, многие смогли это принять, оправдать и поэтому промолчать. Все-таки это крайняя глупость, оставаться идеалистом и метафизиком в наше время!

Но только представьте себе, было время, когда сам Материализм обвинили в метафизичности! Вот откуда яростное возмущение Ленина. Он сам рассказывает об этом в предисловии к первому изданию "Материализма и эмпириокритицизма":

"Целый ряд писателей, желающих быть марксистами, предприняли у нас в текущем году настоящий поход против философии марксизма. <…>

Энгельсовская диалектика есть «мистика», — говорит Берман".

О чем это он? О внезапной измене и ударе в спину неверного брата Марксизма знакомого нам Позитивизма, прикрывающегося в этом случае третьим братцем-титаном — Эмпириокритицизмом Маха.

Братишки были вздорными и, как французские принцы, всегда охочи всадить ножичек или подсыпать яду. Как говорится, Париж стоит и мессы, и родства…

"Материалисты, говорят нам, признают нечто немыслимое и непознаваемое — "вещи в себе", материю "вне опыта", вне нашего познания. Они впадают в настоящий мистицизм, допуская нечто потустороннее, за пределами «опыта» и познания стоящее. Толкуя, будто материя, действуя на наши органы чувств, производит ощущения, материалисты берут за основу «неизвестное», ничто, ибо-де сами же они единственным источником познания объявляют наши чувства. Материалисты впадают в «кантианство» <…>, они «удвояют» мир, проповедуют «дуализм», ибо за явлениями у них есть еще вещь в себе, за непосредственными данными чувств — нечто другое, какой-то фетиш, «идол», абсолют, источник «метафизики», двойник религии ("святая материя", как говорит Базаров)" (Там же, с. 11).

Честно говоря, я даже не очень понимаю, о чем базар, извините… Этой шуткой я хочу сказать, что это один из многих философских споров, задачей которого должна была быть большая ясность в понимании того, как устроен мир. И сегодня этот спор уже настолько устарел, что большинству современных людей просто непонятен. Сегодня спорят о другом. Но почему тогда из-за него пролилось столько крови и столько душ было загублено?!

Присмотритесь, это вовсе не философский спор. Когда я читаю эти строчки Ленина, во мне просыпается психолог. О материализме ли спор? Нет, тут идет спор не о материализме и не об истине. Тут спор между Материализмом и Идеализмом. Между Титанами и Богами. И в этом споре нет задачи найти истину, а есть лишь задача победить. Любыми средствами. И если для этого нужно обмануть «массы», их нужно обмануть.

Как это и было в Октябрьскую революцию. В борьбе за престол все средства хороши, в том числе и материализм и идеализм.

Как вы понимаете, обвинение в создании под видом материализма двойника религии было ударом ниже пояса, потому что с психологической точки зрения это действительно так. Но между братьями так не поступают. Сами вы метафизики!

Но давайте как психологи вглядимся в обвинение, что "материалисты берут за основу «неизвестное», ничто". Повторяю: не как философы, а как психологи. Вспомните гимн, который врезался в сознание революционных масс и заставлял себя петь: "Мы наш, мы новый мир построим. Кто был ничем, тот станет всем!" О чем здесь говорится, иначе говоря, какое содержание нес врезавшийся в революционные умы образ?

В мире, который мы захватим, мы разрушим и уничтожим до основания все то, что было его наполнением, и заменим на то, что сейчас имеет имя «ничто». Кто был ничем, тот станет всем. Поразительное совпадение!

Но ведь психологически материалом или материей Марксизма были именно те самые людские массы, которые сами себя называли «ничем». Психологически именно это «ничто» и было содержанием, наполнявшим все формы Марксистского мира. Социальные формы, конечно. Но вспомните Конта — социология есть социальная физика для братьев-титанов.

Еще раз уточню: я не воюю с материализмом. Для меня это один из полюсов мироздания, без которого мир невозможен. Я пытаюсь показать, что и материализм, и идеализм могут быть превращены в образы и использоваться людьми для вполне земных целей, вроде политической борьбы и захвата власти. И пока ты споришь с материализмом или идеализмом, это всего лишь философский спор, и ты в безопасности. Но стоит тебе стать Идеалистом, когда кто-то бьется за передел мира под знаменем Материализма, и твоя жизнь становится разменной монеткой. И то, что я называю эти политические движения титанами и гигантами, психологически оправдано — в умах людей это было так.

Приведу еще один психологический пример. Незадолго до переворота 1964 года, когда был смещен и убран с партийного Олимпа Никита Сергеевич Хрущев, по стране был распространен анекдот. Думаю, он был заказным и должен был подготовить сознание советского народа к отставке Никиты.

Хрущев, если вы не помните, побывал в Америке и связал ее процветание с изобилием сельхозпродуктов, в частности, с так любимым американцами маисом. То есть кукурузой. Вернувшись, он дал распоряжение увеличить посадки кукурузы в России. Мысль была разумная, но выполнили ее так, что народ невзлюбил кукурузу вместе с Никитой. И как только это случилось, по стране поползли анекдоты.

Итак, умирает Никита и попадает в Рай. На входе архангел вешает ему табличку с надписью "ТК".

Идет Никита по раю и встречает знакомые лица: тут и Маркс, и Ленин, и Сталин. И у всех такая табличка «ТК» на груди.

Обрадованный Никита мчится к архангелу:

— Это что же?! Я удостоился такой же чести?!

— Полно, дурак, — отвечает архангел. — Маркс — это Творец Коммунизма, Ленин — Титан Коммунизма, Сталин — Тиран Коммунизма. А ты- Тля Кукурузная!..

Забудем о политике. Вглядимся в то, как психологически легко и естественно присваивалось деятелям революции имя Титана. Это означает, что и сами революционеры, и шедшие за ними массы именно этот образ, образ той Битвы прозревали сквозь слова и пыль революционных речей. Именно им они увлекали массы, о чем бы ни говорили с трибуны.

И что я еще хочу показать в связи с этим, так это то, что понятие «души» в отношении Ленина совершенно отличается от души Лопатина. И если Лопатинская душа — это действительно просто душа, то у Ленина и других революционеров мы имеем вместо нее пораженное величественным образом сознание, которое живет, болит, горит и борется, воплощая поразивший его Образ. И ведь это тоже душа, но насколько другая!..

Но Ленин — Титан Коммунизма для всех революционных масс. Этот образ тоже врезался в наше сознание.

Я думаю, что если в отношении Ленина сказать, что он был бездушен, такие слова прозвучат вполне естественно. Человек, ради идеи загубивший столько жизней и душ, ощущается именно бездушным. Но ведь на самом деле Ленин не был бездушен, просто он жил ради идеи, и ею же заменил то, что обычно называются душевностью. В итоге мы видим, что Мечта действительно может заменять Душу!

Это ставит вопрос: какова же в таком случае природа души? Я даже не буду пока пытаться ответить, мне достаточно его поставить. Но вывод такой, во времена революций люди мечты объединяются и устраивают охоту за душами тех, кто должен стать их пушечным мясом. Ну и на те души, которые мешают делу революции, иначе говоря, каким-то странным образом могут помешать воплощению Великого образа нисходящего на землю бога…

А отсюда вытекает следующий вопрос, гораздо более важный: а что делают люди Мечты в перерывах между войнами? И ответ страшен: они делают Науку! Это та же война, та же охота на души, только ради Науки.

Вот в таких условиях жили и творили русские философы накануне революции. Льву Лопатину повезло, — да простятся мне эти страшные слова, — он умер своей смертью раньше, чем его уничтожили новые боги. Что называется, чудом проскочил…

Я расскажу немного о психологии Лопатина и о его отношении к самонаблюдению. Но сначала, чтобы легче было понять, что за всеми сложностями, слабостями и метаниями этого человека скрываются проявления его души, кое-что лично о нем. Точнее, Образ того мира, в который пришел Лев Лопатин и который хотел сберечь. Это рассказ философа Евгения Трубецкого, но я рискну дать ему свое название: Образ мира русской души.

Мне кажется, что души определенного вида воплощаются только в России и только в те эпохи, когда возможен этот Образ мира. Как только Россия меняется, они уходят и ждут, ждут… Но именно то, что они приносят с собой этот Образ мира и делает их дичью. Подумайте сами, если какой-то Бог задумал воплотить на Земле свой образ, то есть создать мир для себя, потерпит ли он, что кто-то из людей мешает ему и пытается здесь же строить совсем иной мир?!

"…мой друг Лев Михайлович, в момент моего знакомства с ним совсем молодой, тридцатидвухлетний философ, человек совершенно единственный в своем роде, чудак и оригинал, каких свет не производил. В особенности поражало в нем сочетание тонкого, ясного ума и почти детской беспомощности. Упомянутая уже выше крошечная комната Льва Михайловича в мезонине лопатинского дома носила название "детской"(что, впрочем, он всегда упорно отрицал), потому что он жил в ней с детства. Из этой «детской» Лев Михайлович не переезжал никогда и никуда. Умерли отец и мать, сестра Льва Михайловича продала самый дом, где он жил. А он все-таки не переехал и выхлопотал у новых хозяев — общины сестер милосердия- разрешение оставаться в «детской», не представляя себе, как и куда можно их нее переехать.

И разрешение было дано. Когда я уехал, в Москве заканчивался уже год владычества большевиков, но Лев Михайлович продолжал упорно оставаться, как покинутый птенец, в родном гнезде; увы, гнездо давно уже утратило свою теплоту.

Его и в самом деле нельзя себе представить отдельно от этого гнезда, которое органически с ним срослось. Гагаринский переулок, где живет философ, — один из тех очаровательных уголков старой Москвы, которые долее всего противились разрушающему и обезличивающему действию времени. К сожалению, и в этой богоспасаемой московской глуши стали расти огромные, безвкусные небоскребы. И вдруг среди них — живое напоминание о первой половине прошлого столетия, — маленький, уютный барский особняк с изящными колоннами empire, с мраморной облицовкой внутри и с благородными бронзовыми украшениями empire на камине.

Трудно себе представить более яркое, чем этот дом, олицетворение духовного склада самого Льва Михайловича. Он — так же, как и эта изящная постройка, представляет собой явление другого столетия среди безвкусной современности.

Картина современной философии во многом напоминает безотрадный вид современного большого города.

Тут рушится индивидуальность домов, а там — индивидуальность философских систем. Господствующие философские направления чрезвычайно похожи на огромные небоскребы с великим множеством квартир и обитателей. Вот, например, "неокантианство"- многоэтажное казенное здание, где помещается неисчислимое количество почтенных, скучных и ненавидящих друг друга немцев. — Вот, с другой стороны, эм-пириокритицизм — тоже казарменное здание, где живут под одним кровом, но в разных квартирах Авенариус, Мах, Оствальд и многие другие, тоже не особенно друг друга долюбливающие сожители. Было немало попыток завести эти немецкие казармы в Москве. — И вдруг среди всех этих авенариевцев, когенианцев, риккертианцев- своеобразный философский стиль барского особняка, миросозерцание, упорно отстаивающее свою индивидуальность и всеми своими корнями принадлежащее к другому, давно минувшему столетию" (Е. Н. Трубецкой, с. 457–458).

Лев Михайлович Лопатин был одним из глубочайших русских психологов. Но это было то время, когда философы думали о создании науки психологии. Профессор Зеньковский пишет в своей "Истории русской философии": "Надо иметь в виду, что Лопатина можно назвать — без преувеличения — самым выдающимся русским психологом".

(Зеньковский, с. 192–193)

Однако, иметь в виду надо, скорее, то, что Лопатин был, по сути, философом, психологией он интересовался лишь потому, что искал в ней обоснование для своей нравственной философии. Поэтому вряд ли можно говорить о том, что после Лопатина осталась или могла остаться психологическая школа.

Разве что школа философии психологии. Но только не при Коммунизме.

У Лопатина большое количество работ так или иначе посвящено обращению в себя, а основным содержанием его философии считали антропологию. Так что рассказать о Лопатине-психологе полноценно можно лишь в большой работе. Поэтому я себя осознанно ограничу лишь одним его сочинением 1902 года — "Метод самонаблюдения в психологии". Однако, как я уже говорил, психология для Лопатина лишь неизбежный инструмент на пути достижения главной цели. Поэтому вначале несколько слов о ней.

Это исследование тоже могло бы быть весьма обширным — к счастью, В. Зеньковский уже проделал его за меня. И проделал настолько блестяще, что я просто приведу ступени развития Лопатинской мысли, как их выделяет Зеньковский.

"Что можно было бы назвать творческим ядром в воззрениях Лопатина? На наш взгляд, в основе всех построений его лежит антропология, понимание человека" (Зеньковский, с. 194).

На психологическим языке я бы задал этот вопрос так: Что двигало Лопатиным? Какова была цель его жизни?

"Центральная идея метафизики Лопатина — творческая сила духа, и основное его этическое убеждение, вдохновенно им не раз выражаемое, — возможность "нравственного перелома",то есть нравственного творчества <…> надо начинать изучение философии Лопатина с его этики" (Там же).

Что это может значить для нас? То, что целью Лопатина было создание какого-то иного сообщества, поскольку этика, то есть нравственность, есть орудие, которым общество управляет своими членами. Меняем нравственность, меняются люди, меняется общество.

Правда, идеалист XIX века мог и не видеть этой связи так прямо. Он вполне мог считать, что достаточно поменять нравственность лично у себя. Особенно идеалист-философ, знающий Канта и верящий, что нравственность вещь врожденная. Но даже если Лопатин говорит лишь о смене личной нравственности, он меняет ее в соответствии с представлениями о каком-то мире, которому она подходит. Например, о Платоновских Небесах, куда так хочется вернуться случайно затерявшемуся на этой земле небожителю.

Я не хочу подробно останавливаться на этом и отсылаю желающих к "Теоретическим основам сознательной нравственной жизни", которые недавно были переизданы в России. Важно лишь то, что эту нравственную задачу Лопатин отчетливо осознавал как вершину своего целеустроения, а Зеньковский это отмечает как исходные положения его философии.

"Мы стоим перед трудной задачей — осмыслить творческую вдохновляющую силу этических движений при наличии торжествующего на земле зла" (Цит. по: Зеньковский, с. 195).

Это явно не та Картина мира, что двигала творцами Науки. Вот по этому рубежу и была расколота и поделена Россия. Поделена между двумя разными Образами мира, а значит, между двумя разными Богами, делившими этот Мир между собой. Один из них вдохновлял своей силой этические или нравственные движения, другой — естественнонаучное покорение Вселенной.

А как осмыслить эту силу? Джон Стюарт Милль относил этику к «искусствам» в английском смысле этого слова. «Arts» — это, скорее, ремесла, и этика — это не наука, это ремесло, это учение о том, как делать что-то прекрасное из материала, имя которому общество. Если Лопатин последователен, а он последователен, то следующий шаг — это от осмысления перейти к созданию действенного орудия. И этот переход чувствуется в его вопросах:

"Можно ли найти какие-нибудь основания <…> для мысли, что постепенное торжество добра в природе и человеческой истории не есть явление мнимое и обманчивое, а коренное и телеологическое, что основа мира не относится равнодушно к осуществлению нравственного идеала?" (Там же, с. 195–196).

Иными словами, можем ли мы считать, что цель мира и человечества — добро? Ведь цель и есть наиглавнейшее из доступных нам Орудий. Стоит только поставить цель, как разум создает средства ее достижения.

Как вообще мог возникнуть такой вопрос? Только как сомнение христианина в Христианстве: если Бог — это любовь, то как может быть столько зла вокруг? Этот вопрос занимал умы множества людей с первых веков христианства. И именно верующих людей, истинных христиан, принявших за данность, что мир таков, каким его рисуют христианские мыслители. Иными словами, коренное сомнение Лопатина — в том, соответствует ли христианский образ мира действительности, потому что разговор о Добре и Зле — это исходная установка Христианства.

Конечно, такое деление мира было известно и другим религиям, тому же Маздеизму, к примеру. И даже, скорее всего, именно из него во многом и было заимствовано Христианством. Но это сейчас неважно, потому что Лопатин бьется в путах своего Образа мира, своей личной культуры, а она христианская. А могла быть какая угодно иная. К примеру, вырастающая из установки: Равнодушная природа. Или: Все есть страдание. И тогда эти «установки» были бы основаниями совсем иных Образов Мира. Но Образ мира Русской души строится на вопросе о Добре и Зле.

Еще раз подчеркну: с психологической точки зрения, личная философская битва Лопатина происходит внутри его Образа мира, а значит, она психологическая. Основой его мировоззрения, а значит, корнем, из которого развивался его взрослый Образ мира, было понятие Нравственного идеала, ради которого он и жил. Но есть ли он, этот идеал, хоть где-то еще помимо его сознания? Может ли быть идеал — то есть верховный эйдос, правящая Мечта — где-то еще, помимо сознания человека?

"Ответ на этот вопрос и дает вся система Лопатина, вырастающая из его антропологии, из его понимания человека, — ибо через разумность и нравственное творчество "человек получает верховное значение в природе", — и ему… "ставится задача сознательной реализации его назначения в мире"" (Зеньковский, с. 196).

Вот такой итог подводит протоиерей Зеньковский. Что это значит? А значит это, что Лопатину поставлен приговор, который и объясняет, почему после него не осталось школы психологии. Целью или мечтой Лопатина было не создание науки психологии, а воплощение, то есть "сознательная реализация" назначенного ему Образа или Идеала. И он его и воплощал всей своей жизнью. Он тоже был человеком идеи, как и Ленин. Но идеей этой была Душа! Русская Душа. И за нее он готов был отдать душу!

Историк Лопатина Н. В. Борисова пишет: "в последние годы жизни философ был занят религиозно-философскими исследованиями. В ноябре 1919 года Лопатин пишет Н. П. Корелиной:

"Устали мы бесконечно, замучены страшно, и просвета нигде не видно. Это не значит, что его и в самом деле нигде нет. Опыт жизни научил меня, что в исторических событиях обыкновенно происходит не то, что кажется наиболее вероятным и чего все ждут, а наступает нечто совсем неожиданное, о чем никто не думал. — Вера моя меня не покинула, хотя опирается она не на исторические, наглядные основания, а имеет религиозный характер"" (Борисова, с. 17–18).

Если вы вспомните его поиски добра в человеческой истории, то станет очевидно, что в последние годы жизни в своих письмах он расписался в полном поражении своей философии. И самое страшное, если вы вспомните тон письма, — это то, что он не сдается! Вера моя меня не покинула!

Многие, читая эти строки, воспринимают их с гордостью: вот он, настоящий русский интеллигент, умница, мыслитель, затравленный в голодной и переполненной злом послереволюционной России, сидит в своем кабинете и не сдается злу! Как красиво!

Но именно на это налетаешь в прикладной работе с самопознанием. Люди не сдаются, даже если сами отчетливо видят: все их установки неверны. Ведь все, из чего исходил Лопатин, описывая человеческую нравственность, было опровергнуто жизнью. Эта жизнь клокотала и бурлила вокруг него, стучась в двери его кабинета и крича: посмотри! Ты ошибаешься! Задумайся и поменяйся! А он: в исторических событиях происходит не то, что мне казалось, но я не сдамся! Я буду стоять на своем, на том, во что верю, а не на том, что вижу!

Что же такое эта самая Мечта, если она стоит даже жизни и истины? Или же все-таки не истины, а всего лишь действительности? И была ли свободна душа Лопатина от поражения Образом? Даже если Образы отличаются, отличается ли его вид поражения от поражения Ленина и других с психологической точки зрения? Ответа у меня нет, но явно есть возможность для настоящего исследования.

Лев Лопатин — великий человек и духовный борец. Но он совсем не психолог, да простит меня отец Зеньковский. Психология как наука начинается там, где кончается вера и начинается исследование действительности. Это значит, что рассуждение Лопатина о методе самонаблюдения в психологии не может быть действительно работающим инструментом. Где-то по ходу своего рассуждения он должен был допустить ошибку или солгать себе. Иначе его психология состоялась бы.

И тем не менее, этот подвиг во имя иного прекрасного мира стоит рассмотреть подробнее. Тем более, что тогда, в 1902 году, мне кажется, он видел своей задачей найти нечто подлинное, из чего и вырастает наша душевная жизнь. Рассуждения же его могут считаться школой философствования для психологов, которые в наше время эту способность сильно утеряли.

"Метод самонаблюдения в психологии" Лопатина

Исходным положением этой статьи, а точнее, условием исследования можно считать несколько выделенных самим Лопатиным строк:

"Представляется совершенно несомненным следующее общее утверждение: мы никаких объектов не знаем прямо, мы все познаем через психологические символы или значки" (Лопатин. Метод, с. 1032).

Из этого условия делается следующий несомненный вывод: "Но раз это так, то уразумение природы и законов наших психических процессов получает принципиальное значение для оценки всякого другого нашего познания" (Там же).

Конечно, надо отдавать себе отчет, что под "психическими процессами" Лопатин имеет в виду не совсем то же самое, что психофизиологи. Говоря бытовым языком, это примерно можно перевести как "то, что происходит у нас в голове", или в «психике», или "в душе". Почему я так вольно обращаюсь с Лопатинскими "психическими процессами"? Да потому, что здесь начинается его первая слабость, ведущая к общему поражению. Когда психофизиологи или нейропсихологи употребляют выражение "психические процессы", они его употребляют строго научно, потому что однажды озаботились тем, чтобы описать ряд явлений, которые договорились называть этим именем.

Психологизирующий философ-субъективист использует подобные выражения затем, чтобы выглядеть "положительным ученым". Они для него всего лишь отделка для того «настоящего», что он хочет сказать. В общем, он создает иллюзию того, что владеет этими понятиями, а на самом деле показывает лишь то, что хорошо образован и психологию тоже знает. И не хуже тех, кто присвоил себе на нее право!

Но повторю еще раз, у "тех, кто присвоил себе право на психологию", то есть чистых психологов, каждое слово является частью продуманной и выверенной картины их науки. В точности как у идеалиста-философа выверена и продумана дополнительная к психологии философская часть. Каждый силен в своем деле. Попытки же использовать заимствованные слова размывают кристальную четкость построений каждого из них и делают их теории невнятными.

Когда Лопатин говорит о "законах наших психических процессов", он должен дать определение этого понятия. Но он этого не делает и сам чувствует свою слабость — тут же начинает давать примеры: что такое пространство, вещество, энергия, сила… В общем, совсем не психологические, а философские примеры.

Так что забудем, что Лопатин говорил о "психических процессах", чтобы наши познания в современной психологии не исказили его мысль. А что он имеет в виду, поймем из его следующего положения:

"Мы все познаем сквозь призму нашего духа, но то, что совершается в самом духе, мы познаем без всякой посредствующей призмы" (Там же, с. 1034).

Итак, предмет исследования — не психические процессы психологии, а то, что совершается в нашем духе. А что такое этот дух? Отнюдь не то же самое, что и для христианина, например. И даже бытовое понимание здесь не подходит. Тут, скорее, Декартовское "я мыслю, значит, я существую". Иначе говоря, дух — это все то, во что я могу заглянуть, когда гляжу в самого себя. Лопатин тут же поясняет:

"В противоположность явлениям физической природы, то, что составляет, по крайней мере, нашу сознательную душевную жизнь (а только оно является прямым предметом психологического изучения), сознается нами как оно есть" (Там же).

Итак, предмет сужен. Не просто все, что ты видишь, заглядывая в себя, и уж тем более не все вообще, что там может быть, а то. что составляет сознательную душевную жизнь, — является предметом нашей науки.

Современная Психология с ее пристрастием к исследованию подсознания могла бы возмутиться. Но не так все просто.

Во-первых, то, что является несознательным в нас, не может быть наблюдаемо, а значит, и не является предметом для наблюдения. Но если нам удастся направить на него внимание, оно тут же становится осознанным, и получается, что для психологии самопознания действительно предметом является лишь то, что осознается. Бессознательное же ты можешь изучать только в другом.

Но при этом, если ты понимаешь, что в тебе могут быть участки, которые ты не осознаешь в данный миг, то встает вопрос: как сделать их осознаваемыми. И если в ходе работы над собой ты осваиваешь инструменты продвижения вглубь своего сознания, то определение Лопатина оказывается верным. Предмет психологии самопознания составляет сознательная душевная жизнь, которая понимается как доступная тебе вершина айсберга по имени Я.

Далее следует поразительное рассуждение, настолько метафизическое, что способно показать лучшие достоинства метафизики как способа рассуждать об основополагающих понятиях:

"Если мы где-нибудь имеем такой опыт, содержание которого не искажается никакими субъективными изменениями и добавлениями или в котором непосредственно раскрыта некоторая совсем подлинная реальность, то это только в психологии. И, наоборот, в психологии такая реальность дана самым несомненным образом. По отношению к фактам нашего сознания потому уже не может быть речи о субъективных искажениях и прибавлениях, что в них мы имеем дело именно с субъективным, как таковым: в чисто субъективных вещах ложное их восприятие представляет нечто по существу немыслимое" (Там же, с. 1035).

Это очень важная мысль, являющаяся оправданием всей нашей науки самонаблюдения. Возможно несколько уровней ее понимания, но меня интересует сейчас прикладной. И я попробую объяснить это утверждение Лопатина, как прикладник.

Что более всего отталкивало Объективную науку от субъективного подхода и, в частности, от метода самонаблюдения? Необъективность, то есть присутствие личностных искажений в отчетах о самонаблюдениях.

Но вслушайтесь в эти слова. Откуда взялись отчеты? Отчеты — это то, что объективный ученый может получить от другого человека, когда его исследует. И самое страшное в этом то, что другой не только непроизвольно искажает, но и сознательно врет объективному ученому! Но еще возмутительней то, что, когда объективный ученый берется наблюдать себя, он вдруг замечает, что и сам врет себе и не может не врать!.. Вот казус…

Как быть? Да выкинуть это самонаблюдение — и весь вам гордиев узел! И вдруг: в чисто субъективных вещах ложное их восприятие — нечто немыслимое! Как так?! Все врут, да я сам пробовал!

Вот тут и лежит росстань — камень, от которого расходятся дороги двух наук. Науки для других и науки для себя.

Когда ты знаешь, что тебе могут соврать, рождается недоверие ко всему исследованию. Когда ты заранее нацелен не на поиск истины, а на получение подтверждения определенной гипотезе, то ты и сам можешь соврать хотя бы чуть-чуть. Потому что от этого кое-что зависит. И эта установка на кое-что оказывает воздействие.

Но когда ты ведешь исследование для самого себя, ты можешь исследовать в чистом виде. Для себя ведь!

Но не это главное в мысли Лопатина. Главное, что восприятие не может врать. Ты можешь. Потому что для тебя есть зачем. Но не восприятие, оно абсолютно точно. Иначе ты бы не выжил.

Правда, ты можешь его не распознать, потому что воспринятое еще надо понять, а для этого узнать его с помощью "банка данных" о сходных вещах, то есть с помощью памяти. И память может подвести. Или же ты можешь приврать. То есть сказать другим, что ты воспринял не так. Но это вовне. А внутри, там, где было восприятие, ты точно знаешь, каково оно на самом деле. Кстати, и там, где ты солгал, ты тоже точно знаешь, где действительность, как некая основа, где твои мысли о том, что нужно, то есть осмысление восприятия, а где слой искажений или лжи. Мы всегда знаем, когда приврали! Знаем и когда недостаточно точны, но искренни…

Мы — все живущие на Земле — профессионалы и даже мастера в науке самонаблюдения и самоосознавания уже только потому, что живем внутри этого никому не понятного и мучающего психологов сознания, которое все перепутано, сложно и лживо. И выживаем! Иначе говоря, мы можем ошибаться в понимании собственного сознания, но тогда жизнь или окружающий мир бьют нас. И так мы учимся. Мы можем запутываться в собственных сложностях. Но если нам не удается их распутать, мы гибнем. А раз мы еще живы, значит, нам удалось распутать все головоломки, которые до сегодняшнего дня подсунуло нам наше же сознание. Можем ли мы утверждать, что не знаем, как оно устроено?!

Очень близкий к Лопатину русский философ А. Козлов, размышляя над философской антропологией Лопатина, сделал некоторые замечания психологического характера. Они как раз относятся к этому случаю.

"Конечно, в основании <…> наших вопросов о бытии лежит предположение, что мы знакомы с чем-то таким, что могло бы служить источником для знания о бытии, если бы мы могли знать это знакомое нечто, понять его, если бы умели описать, назвать его и тому подобное.

(Да не подумает читатель, что тут явное противоречие. Нет! Это самая обыкновенная вещь в мире.

Маленькие дети и животные, да очень часто и взрослые, служат лучшим примером, как можно быть знакомым с чем-то или, говоря языком философии, сознавать что-то, но не знать или не иметь никакого о нем понятия. Поэтому-то смешение знания с сознанием было одно из самых зловредных заблуждений во всей истории философской мысли.)

[Я называю] это знакомое, но не знаемое первоначальным сознанием, составляющим общее достояние и взрослых, и детей, и, по крайней мере, высших животных. Оно состоит из трех элементов: сознания о себе, сознания о своих деятельностях и сознания о содержании отдельных актов.

Обладая этими элементами сознания, животные руководятся ими практически, инстинктивно, никогда не понимая и не зная, что они обладают этим сознанием, что на нем строится важнейшее понятие бытия, и как оно строится.

Дети, подобно животным, также сперва инстинктивно руководятся этим сознанием, не зная и не понимая того; но потом понемногу начинают мыслить и все отчетливее и отчетливее приводить элементы этого сознания в связь и образуют понятие бытия" (Свое слово, № 4, 1892, с. 162).

В общем, вопрос в наличии у исследователя культуры самонаблюдения. Если ее нет, искажения неизбежны. А если мы вспомним то бесспорное утверждение, что даже "самые объективные ученые" описывают не свои опыты, а то, как их воспринимают, то появляется возможность найти подлинное основание для всех естественных наук и развить в себе эту культуру. Лев Лопатин видел это основание таким:

"Если в самих себе мы познаем нечто бесспорно действительное, то этим устанавливается весьма большая вероятность того, что правильно и осмотрительно исходя от непосредственно известного в себе, мы можем понять, хотя бы в самых общих очертаниях и признаках, внутреннюю действительность и всяких других вещей <…> но если только мировая жизнь обладает каким-нибудь единством, если существует хоть какая-нибудь однородность и внутреннее подобие в элементах действительности, мы с полным логическим правом можем надеяться, отправляясь от самих себя, постигнуть внутреннюю суть того, что кажется нам внешним <…> в таком случае "познанию достаточно иметь хотя одну твердую точку, ему довольно в ней одной встретиться с истинною действительностью, чтобы оно уже не было сплошною иллюзией и обманом, — чтобы оно оказалось в состоянии постигнуть всю реальность в ее основных очертаниях".

(Лопатин. Метод, с. 1035–1036)

И вот передо мной стоит выбор: либо пойти вслед за Лопатиным-психологом и рассказать о том, как он представлял себе самонаблюдение, либо вернуться к Лопатину-метафизику, Лопатину, исследующему основания науки. И я выбираю второе, потому что как метафизик Лопатин по-настоящему силен, и его главная заслуга не в чем ином как в философском обосновании психологии, в этой находке единственного доступного человеку ядра действительности именно внутри себя.

"Из этого вытекает огромное метафизическое значение психологии: метафизика или онтология есть та область философии, которая стремится понять существующее в его настоящих, истинных признаках, как оно есть само по себе, помимо тех искажающих добавлений, которые вносятся в него для нас ограниченностью и условностью форм нашего чувственного восприятия и опытного знания" (Там же, с. 1035).

Исходя из этого, я считаю, что наука самопознания стала действительно возможной лишь после ее философского или, да не обидится на меня Ленин, метафизического обоснования Львом Михайловичем Лопатиным. Но это обоснование никому не было нужно в этом молодом и яростном мире, где не ценили еще ни жизнь, ни смерть.

Лопатин ошибся дверью и попал не в тот Мир. Лопатин надеялся и жил надеждой. В 1920 году революция победила окончательно. Надежд больше не осталось, и Лопатин открыл дверь своей детской и ушел дожидаться своего Мира…

Глава 7. Наблюдение себя и самоосознавание. А. И. Введенский

Если продолжить составление картины психологии самонаблюдения, то надо сказать, что одна из лучших попыток вернуть гражданские права в психологии незаконно репрессированному Контом и позитивистами самонаблюдению была сделана в 1914 году известным и одновременно малоизвестным русским философом и психологом Александром Ивановичем Введенским (1856–1925).

Введенский был профессором, основателем Петербургского философского общества, читал психологию и даже создавал приборы для психологических опытов. Так что название его учебника "Психология без всякой метафизики" выглядит вполне естественнонаучной и показывает автора как определенного сторонника экспериментального и положительного метода. Тем показательнее для судьбы позитивизма, что при этом как раз Введенский именно в этой книге показывает, что позитивизм не применим в психологии. Его наблюдения не утратили методологической значимости и сейчас.

"Конечно, проще всего и естественнее всего вести собирание и описание явлений душевной жизни путем наблюдения этих явлений в самом себе. Такое наблюдение душевных явлений (то есть наблюдение над ними в самом себе) называется самонаблюдением, или внутренним наблюдением, или интроспекцией.

Систематическое же употребление самонаблюдения для научных целей называется субъективным или интроспективным методом. <…>

Так как употребление самонаблюдения для изучения душевной жизни естественнее всего приходит в голову, то понятно, что психология со времени Аристотеля, то есть с того времени, как стали ею заниматься не мимоходом, а систематически, всегда пользовалась, главным образом, самонаблюдением, лишь изредка употребляя в виде добавочного средства объективное наблюдение. Но до второй половины XIX в. она не отдавала себе ясного отчета, следует ли так поступать, а если следует, то почему именно.

Такой отчет стал необходим для нее в XIX веке, когда, по почину основателя позитивизма- Огюста Конто, возник вопрос о самой возможности самонаблюдения. А именно- в 30-х годах прошлого столетия Конт напечатал свое сочинение: "Курс позитивной философии", в котором, анализируя методы различных наук, пришел к отрицанию самой возможности самонаблюдения над мышлением. Эту невозможность он доказывает двумя следующими соображениями:

1. — Орган не может наблюдать над своей собственной деятельностью, например, глаз не может видеть сам в себе свою деятельность. Органом же мышления служит головной мозг. А это значит, что при самонаблюдении над мышлением головной мозг должен наблюдать над своей собственной деятельностью; но это так же невозможно, как и наблюдение глаза над своей собственной деятельностью.

2. — Второй аргумент Конта сводится к тому, что наше Я не может раздваиваться, ибо оно единично. При самонаблюдении же оно должно раздвоиться, ибо оно должно быть сразу наблюдаемым и наблюдающим; а значит- мышление путем самонаблюдения изучать нельзя.

Мысли, высказанные Контом, нашли много последователей, и распространилось пренебрежение уже ко всякому употреблению субъективного метода. Стали отрицать возможность употребления самонаблюдения при изучении не одного лишь мышления, но и вообще душевных явлений. Один из аргументов Конта усилили и придали ему такую форму: разве, спрашивали, возможно, чтобы наше Я при каком бы то ни было самонаблюдении, а не только при самонаблюдении над мышлением, раздваивалось на наблюдающее и наблюдаемое? Очевидно, в силу единства нашего Я это невозможно. Но это неизбежно при самонаблюдении; следовательно, оно неосуществимо вообще, а не только в применении к мышлению.

А из этого делали тот вывод, что душевные явления надо изучать, как физиологические, путем внешнего наблюдения, то есть через наблюдение их не в самом себе, а в другом лице. И так как при этом мы прежде всего будем сталкиваться с деятельностью нервной системы, то даже заключали отсюда, будто бы психологию надо считать частью физиологии нервной системы.

Впрочем, пренебрежение субъективным методом в психологии продолжалось недолго. Скоро раздались голоса, доказывавшие невозможность ограничиваться в психологии одним лишь объективным методом и выставлявшие на вид не только необходимость самонаблюдения, но и его главенство в психологии перед объективным наблюдением. И действительно: легко убедиться, что Конт сильно заблуждался со всеми своими последователями.

Ведь самонаблюдение, даже над мышлением, очевидным и неоспоримым образом существует: иначе мне нельзя было бы самому узнать и рассказать другим, что я чувствую, думаю и тому подобное, а надо было бы всякий раз спрашивать об этом у других.

Конт же, не обращая на это внимания, хотел, так сказать, отфилософствовать этот факт. Несомненное же существование самонаблюдения доказывает, что оно возможно, и что в доводах Кон-та непременно скрываются какие-то ошибки. Надо только вскрыть их. Они таковы:

1 — Первое его возражение (что орган мышления, головной мозг, не может наблюдать над своей деятельностью, подобно тому, как глаз- орган зрения, не может следить за своей) построено им на аналогии глаза и головного мозга, на перенесении на головной мозг того, что подмечено в глазу.

Не будем распространяться, что вообще-то к выводам по аналогии следует относиться осторожно: они не могут служить доказательством. Но этого мало: в данном случае аналогия, если бы даже она вообще была способна служить доказательством, здесь оказалась бы непригодной к этому, ибо здесь она неправильно проведена.

Действительно, Конт говорит: глаз не может наблюдать над своей деятельностью. Но над какой деятельностью? Над телесной, то есть над теми физиологическими процессами, которые в нем происходят.

Отсюда надо бы заключить по аналогии, что и головной мозг также не может наблюдать над своей физиологической деятельностью (над питанием мозга, над переменами в его волокнах и т. д.). А Конт говорит: над деятельностью мышления, то есть над деятельностью психической, а вовсе не физиологической.

2 — Ошибка же второго возражения Конта, гласящего, что наше Яне может раздваиваться на наблюдающее и наблюдаемое, и обобщенного последователями Конта на все случаи самонаблюдения (не только над мышлением), заключается в перенесении без всяких доказательств на душевную деятельность закона внешних наблюдений.

При внешних наблюдениях, действительно, необходима двойственность, существование двух вещей сразу- наблюдающего органа и наблюдаемого предмета (например, нельзя осязать чего-либо, если нет сразу и осязаемой вещи, и осязающего органа).

Но явления внешнего мира совершенно не похожи на душевные; поэтому законов, управляющих внешними наблюдениями, нельзя без всяких доказательств, как бы самоочевидную истину, переносить на внутренний мир — на самонаблюдение. Последнее надо брать таким, как о нем свидетельствуют факты.

А факты показывают, что наше Я при самонаблюдении вовсе не раздваивается. Да и нет надобности в таком раздвоении; ибо душевные явления обладают одной особенностью, которая называется сознательностью и которая устраняет необходимость такого раздвоения. Она состоит в том, что, переживая душевное явление, мы в то же время через это самое уже знаем о том, что оно переживается нами. <…>

Сознательность душевных явлений и делает возможным употребление самонаблюдения без всякого раздвоения нашего Я". (Введенский. Психология, с. 14–16).

Вывод о том, что наше Я при самонаблюдении вовсе не раздваивается, можно назвать революционным. Вот этого не поняли ни враги самонаблюдения, ни даже его сторонники, которые вслед за врагами спешили скромно признать: да, самонаблюдение, по сути, есть вспоминание. Не придумывать доказательства невозможности самонаблюдения надо было психологам, а исследовать это странное явление — осознанность, позволяющее нам не раздваиваться при познании себя. Вот это было бы достойной задачей для настоящего исследователя, но, наверное, трудной…

Из чего исходили те, кто считал, что Я может лишь вспоминать то, что только что делало или чувствовало?

Вовсе не из самонаблюдения, как это ни печально. Складывается такое впечатление, что большинство сторонников психологии самонаблюдения даже и не пыталось по-настоящему опробовать самонаблюдение.

Большая их часть лишь философствовала о самонаблюдении.

И это общепринятое ими утверждение, что самонаблюдение по сути есть лишь припоминание, является всего лишь схоластической апорией, то есть тупиком мысли, вроде той знаменитой апории Зенона про стрелу, которая доказывает, что стрела в полете стоит. Если помните, то суть ее в том, что в любой миг своего полета стрела находится в определенной точке той дуги, по которой летит. Следовательно, она постоянно находится в какой-то точке. А в точке двигаться нельзя. Значит, она постоянно стоит.

Вот так же видели полет самонаблюдения и те, кто принял возражение Конта о том, что самонаблюдение есть вспоминание. Мы все можем делать только то, что делаем. Если мы думаем, то мы не можем еще и наблюдать самого себя думающим, для этого надо разделиться на деятеля и наблюдателя.

Пока смотришь на эти слова написанными на бумаге, ощущаешь внутреннее согласие с ними. Но стоит уйти в самонаблюдение, и они теряют значение. Почему? Потому что, и Введенский тут совершенно прав, наше сознание не есть наша способность к логическим рассуждениям. Оно гораздо шире и одним рассудком не исчерпывается и не покрывается. Более того, рассудочность есть всего лишь одна способность сознания.

Способность осознавать себя, осознавать то, что делаешь — другая его способность. Язык вполне естественно принимает выражения: осознанно и неосознанно. Это значит, что мы прекрасно видим, когда способность к осознаванию включена или выключена. И значит, мы вполне способны ее включать и присоединять к любому своему действию.

К примеру, к самонаблюдению. Не надо разбивать себя при самонаблюдении на Я наблюдаемое и Я наблюдающее. Это формальный, неестественный подход, родившийся еще в рамках средневековой схоластики и по наследству доставшийся естественнонаучному методу как требование объективности.

Точнее, как требование соответствовать тому, что заявил как условие собственного рассуждения.

А в данном случае как требование объективного ученого всегда быть вне того, что делаешь, и описывать внешний по отношению к наблюдателю объект наблюдения. Да, наблюдение может быть внешним, но это вовсе не обязательно. Ты можешь быть и внутренним наблюдателем. Другое дело, что записать свои наблюдения ты сможешь только после того, как у тебя происходило созерцание.

Но и объективный наблюдатель делает свои записи только после наблюдения. Попробуйте успевать за наблюдением и у вас мгновенно изменится состояние сознания и почти сразу вы перейдете в самонаблюдение, забыв о внешнем объекте. Почему?

А попробуйте сами, попробуйте прямо сейчас понаблюдать хотя бы за тем, что я пишу, и тут же, мгновенно, описывать наблюдаемое. И вам придется заняться отслеживанием, не отстаете ли вы от того, что наблюдаете, не описываете ли вы это с опозданием. Попробуйте, просто почитайте вслух мои строки. Это то же самое, что описывать наблюдаемое: наблюдаю строки и их тут же описываю, к примеру, на диктофон. Но не механически, а внимательнейше наблюдая то, что избрал объектом.

И старайтесь не отвлекаться, соберите все свое внимание и следите, чтобы оно ни на миг не рассеивалось…

Возможно, что в первый раз вы спокойно отбарабаните то, что написано и будете уверены, что у вас все получилось. Ну вот с таким качеством и наблюдают обычные ученые в своих экспериментах. Язык что-то описывает, а сам при этом где-то далеко в воспоминаниях, переживаниях, обидах и мечтах…

И лишь когда эксперимент очень увлек, ученый в состоянии весь на какие-то мгновения превратиться в созерцание. Но если ему в этот момент приходится делать описание наблюдаемого, то он может проделать еще один качественный скачок в обучении себя: он может научиться отслеживать и качество своего наблюдения.

Это всего лишь второй-третий шаг в науке самонаблюдения, но и он может показаться чрезвычайно сложным. Нужно научиться чувствовать или осознавать, что ты не отвлекаешься от того, что созерцаешь. Это совсем не лишнее для любого исследователя, использующего наблюдение. Это просто культура наблюдения. Но как только он это попробует, осознавание того, не отвлекается ли он при наблюдении, возобладает и утащит его из внешнего наблюдения в самонаблюдение.

Ничего страшного в этом нет. Как только самоосознавание будет освоено, вернется способность и к внешнему наблюдению. Но уже никогда не вернется способность к формальной игре словами вроде так популярного в прошлом веке наблюдения за наблюдателем, наблюдающим за наблюдателем, обыгранном Фридрихом Дюрренматтом в небольшой, но потрясшей умы повести "Поручение, или О наблюдении за наблюдающим за наблюдателями".

У нас есть врожденная, а точнее, естественная способность сознания осознавать самое себя. Если бы Психология задумалась над нею, то вынуждена была бы усомниться в своем понимании природы такого явления, как сознание. Я не хочу сейчас походя задевать такую большую тему и намерен посвятить ей отдельное исследование. Но хочу обратить внимание, что «сознание» и «осознавание» — это очень разные вещи. Именно через понимание того, что есть осознавание, на мой взгляд, лежит путь к пониманию сознания вообще.

Как бы ни было сложно современному психологу говорить о сознании, Александр Иванович Введенский чувствовал, что такое осознавание, и, благодаря этому, сумел внести еще одно очень важное дополнение в картину науки самонаблюдения. Как это ему удалось?

Честно признаюсь, я плохо знаю и еще меньше понимаю Введенского. Он почти не издан. А того, что мне удалось добыть из его работ, слишком мало, чтобы его понять, но достаточно, чтобы увидеть, что Введенский очень хорошо спрятался.

К примеру, когда читаешь его речь на открытии Петербургского философского общества в 1898 году, которая теперь публикуется как очерк по истории русской философии, складывается впечатление, что с тобой говорит человек века осьмнадцатого, ну, самого начала века нынешнего, но никак не современник.

Про Льва Лопатина, о котором речь впереди, много писали, что он, скорее, был человеком предыдущей эпохи, но я этого не почувствовал в его сочинениях. А вот у Введенского почувствовал.

А при этом Введенский, в отличие от Лопатина, ведет одну из современнейших лабораторий экспериментальной психологии. Несоответствие.

После революции Введенский ушел из университета, отошел от дел, но постоянно участвовал в диспутах с материалистами и атеистами. У него был большой опыт подобных споров, точнее, рассуждений, в которых приходится рассматривать все возможные возражения против собственных утверждений. Большая часть его философских публикаций построена именно как глубоко рассудочный спор с действительными или воображаемыми оппонентами.

Введенский был неокантианцем. Вот, кстати, показатель качества того, как он спрятался. Более сложного покрова для души придумать трудно. Я, честно говоря, почти не понимаю Канта и уже тем более неокантианцев. И когда я читаю ранние работы Введенского, где он доказывает, что если только мы признаем необходимость нравственности, мы с неизбежностью вынуждены будем признать существование Бога, я перестаю понимать, верующий человек Введенский или же только использующий символы культуры.

Рассуждение как таковое и его критика оказываются у него так сильны, что начинаешь подозревать, что они то и были его Богом. Думаю, что когда он вел споры на диспутах, он очень сильно отличался от выступавших там попов и революционных догматиков. За ним не было веры, идеи, чего-то, что способно зажигать массы, толпу. Когда читаешь отзывы о нем других философов, то складывается ощущение, что они точно проскакивают мимо него, в легком недоумении пожевав губами. Проиллюстрирую это словами Лосева из очерка "Русская философия" (1919). Он там вдохновенно рассуждает о самобытности русского пути в философии и вдруг в самом конце, точно вспомнив, что неудобно как-то получится, если совсем не помянуть, а в то же время непонятно как и помянуть, пишет:

"Видный представитель русского неокантианства — профессор Петроградского университета Александр Введенский, труд которого "Опыт построения теории материи на принципах критической философии" известен и за рубежом. В своей работе "Новое и легкое доказательство философского критицизма" профессор Введенский на основе анализа законов логического мышления выводит невозможность доказательства приложимости форм нашего мышления к вещам-в-себе, что отличает его от других неокантианцев. В работе "О пределах и признаках одушевления" он выступает представителем оригинальной разновидности русского неокантианства — теоретического солипсизма.

Здесь он доказывает, что возможно отрицать существование душевной жизни везде, за исключением самого себя, а все «духовное» в других рассматривать как результат чисто материальных процессов.

Такого скептика невозможно опровергнуть в области эмпирии".

(Лосев, с. 91–92)

Какие слова! Такого скептика невозможно опровергнуть в области эмпирии!

Что это — издевка? Попытка выразить хоть какое-то отношение? Просто недоумение?

Эрнест Радлов в довольно горячем сочинении "Очерки истории русской философии" обходится с Введенским еще жестче. Если не считать, что он не согласен с его периодизацией истории русской философии, то собственно Введенскому Радлов уделил лишь одно предложение:

"Если Критицизм Канта сначала выразился главным образом в опровержениях его опровержений доказательств бытия Божия <…>, то впоследствии он нашел себе защитника в лице А. И. Введенского, который старался разграничить веру и знание и построить религиозную веру на нравственном начале" (Радлов, с. 196).

Вот спрятался человек так спрятался! Даже составители примечаний к современному изданию Очерков Радлова поясняют эти его слова так: "Имеется в виду Алексей Введенский и его работа "Вера в бога, ее происхождение и основание"".

Нет. Имеется ввиду Александр Иванович Введенский и его работа "О видах веры в ее отношении к знанию", а не его однофамилец, с которым Александр Иванович тоже умудрился провести диспут еще в 1894 году (Вопросы философии № 25 за 1894 г). И о котором, кстати, Радлов говорит отдельно через пару страниц.

Но для меня это лишь еще одно доказательство того, что Введенский хорошо спрятался, так спрятался, что философы и историки его просто не видят.

И все же однажды, именно в этой работе "О видах веры…" он проговорился. Он дал намек, который, как мне кажется, и это всего лишь мое личное мнение, указывает на то, что грело его душу. Я предполагаю, что эта мысль, которую я сейчас приведу, пришла к нему очень рано, и он всю жизнь делал себя, исходя из нее. А она требовала научиться рассуждать, потому что отменяла надобность во всякой вере. Эта мысль была допущением, после которого земная жизнь теряет свою абсолютную ценность, и ты начинаешь приуготовляться к смерти и становишься философом.

"Видеть свое назначение в счастии других- глупо (потому что эта цель недостижима), если наши помыслы ограничиваются одной лишь земной жизнью; а потому и обязательность нравственного долга при таких условиях немыслима.

Чтобы служение чужому счастью не было бессмыслицей, надо, чтобы счастье людей слагалось не только из того, что есть на земле, но также еще и из чего-нибудь другого; а для этого надо, чтобы их жизнь продолжалась за пределами земли, и притом так продолжалась, чтобы при этом было искуплено все то зло, которое они неизбежно испытывают здесь" (Введенский. О видах веры, с. 64).

Как вы помните, после допущения, что жизнь не прекратится со смертью, Сократ пришел к познанию того, что же он сможет унести с собой за ту черту. Думаю, именно это же самое допущение однажды заставило и Введенского перейти от рассуждений к действию. И этим действием было действительное самонаблюдение. Этот переход чувствуется в трудах Введенского, но сочинения Введенского, посвященные действительному самонаблюдению, мне незнакомы.

Как жаль, если ему удалось окончательно спрятать эту часть своего опыта!

Глава 8. Экспериментальная психология. Челпанов

Георгий Иванович Челпанов (1862–1936) был всеобъемлющим ученым. Совершенно очевидно, что им двигала какая-то большая жизненная цель, далеко выходившая за рамки науки. И он явно искал средства для ее воплощения. А воплощение ее как-то было связано для него с воспитанием и образованием новых людей. Но вот орудием ее достижения он видел Науку и только Науку. И это стало трагедией его жизни.

Образование — это не воспитание, не просто взращивание, это — придание образа. Мыслители, посвятившие себя образованию или педагогике, осознавая это или нет, хотят, чтобы их окружали люди "определенного образа". Но как может быть человек "определенного образа"? Ведь внешность задана от рождения! Значит, речь идет не о телесном виде, а о чем-то ином. О чем?

Например, об образе поведения. Или об "образе мысли". Ясно видно, что оба эти образа связаны, причем образ поведения вытекает из "образа мысли", который я беру в кавычки, потому что это выражение не соответствует собственному содержанию. Очевидно, что речь идет не о какой-то одной мысли, а о том, как вообще мыслит человек. То есть или о мировоззрении, или о том виде, какой придается каждой отдельной мысли. В чем разница?

Мировоззрение — это некий подход к жизни, позволяющий как выбирать в ней нужное, так и управлять своим поведением, оценивая его как правильное или неправильное. По сути, такая оценка-выбор возможна, лишь если твой разум поставил себе цель и достигает ее, решая как задачу. В рамках подобной жизненной задачи ты имеешь возможность смотреть на все, что тебя окружает, как на имеющее отношение к твоей задаче или не имеющее. Таким образом и создается точка зрения, то есть некая условная вершина, с которой ты и смотришь на весь мир.

Что же касается образа, который придается отдельным мыслям, то яснее всего такое явление можно видеть на примере молодежных субкультур, как это называется. К примеру, спортивные Фаны «культивируют» у себя очень определенные способы выражения своих мыслей как в слове, так и в действии. Очевидно, что действие не может обрести такой вид, если изначально сама мысль о том, что надо сделать, не обретет дополнительный образ, который сделает ее узнаваемой для всех «своих», то есть членов сообщества, которое пользуется подобным языком. Тайным, как было бы правильно его назвать.

Понятно, что это относится отнюдь не только к сообществам спортивных болельщиков. Там это всего лишь ярче проявляется, но любое сообщество, даже такое маленькое, как семья, нарабатывает свои способы придавать мыслям образ, который наполнит их дополнительными смыслами и оттенками, остающимися непонятными для чужих людей.

Какой бы из двух смыслов "придания мысли образа" мы ни избрали, оба есть плоды «образования». И оба есть наследие очень древнего психологического механизма, обеспечивавшего выживание еще в первобытном обществе. Этот механизм русская народная психология называла свойством. В мире, который враждебен и безжалостен, племя может рассчитывать выжить лишь в том случае, если мы все едины и очень хорошо различаем своих и чужих.

Интеллигентность — это, к примеру, как раз такой способ выживания и одновременно имя одного из племен, которое борется за жизнь в современном мире. И при этом оно творится как раз с помощью того инструмента, за который бился Челпанов, — с помощью образования в значении обучения.

Интеллигентность — при всех ее сложностях и слабостях — это очень хороший и надежный способ выживания в современном мире, то есть в мире без войн. Собственно говоря, этот мир и есть детище интеллигентности, которая перенесла бои из телесной части мира в умственную. Как вы понимаете, такое образование означает битву за воплощение определенного Образа мира, определенной Мечты о том, каким должен быть Мир. Это своего рода подготовка к каким-то будущим битвам в мирах, где не будет телесности. К сожалению, интеллигентность очень мало полезна, когда идет уничтожение тел…

Челпанов постоянно писал учебники и старался сделать их как можно проще и доходчивее. А во всех них звучит потребность в качественном образовании, которое должны иметь русские люди.

"Можно прямо сказать, что "философская культура " стоит у нас очень низко. В 90-х годах среди университетской молодежи господствовало убеждение о безусловной истинности материализма, но затем материализм с такой быстротой уступил место вере в идеализм, что является основательное опасение, как бы в ближайшем не наступило увлечение каким-либо видом позитивизма.

Единственным верным средством для устранения быстроты в смене философских симпатий является философское образование, которое дало бы возможность более сознательно относиться к философским вопросам".

(Челпанов. Введение в философию, с. VII–VIII)

В итоге он пишет введения в философию, простые учебники логики и учебники психологии для самообразования. Это значит, что его не устраивало просто сообщество ученых. Он хотел, чтобы изменилось все общество.

Официальная советская Наука считала его интроспекционистом и противником Сеченова и за это травила до самой смерти и даже после нее.

Сам Челпанов считал важнейшим делом своей жизни создание русской школы экспериментальной психологии. Думаю, эта идея его поразила в самом начале его творческого пути. В 1893 году выходят "Основания психологии" Освальда Кюльпе, где тот и обосновывает экспериментальный метод. Уже в начале 1894 года Челпанов публикует в "Вопросах психологии" восторженный отзыв на эту книгу (Челпанов. Kulpe, с. 261–264).

Это не прошло незамеченным. Официальная советская оценка всей его психологической деятельности была такова:

"Основной метод экспериментальной психологии — интроспекция (или простое самонаблюдение) в 20-е годы утрачивает свое значение и подвергается резкой критике в работах Корнилова, Блонского, Выготского и других. Эти авторы, в основном, повторяя известные возражения, выдвинутые еще Кантом, Гербартом и Контом против интроспекции как метода исследования душевных процессов (искажение наблюдаемого процесса, непреодолимый субъективизм, затруднительность и даже невозможность исследования этим методом психики детей, животных и душевнобольных, подчеркивание, что самонаблюдение не столько интроспекция, сколько ретроспекция и т. п.), пока еще не способны были подняться до понимания интроспективного метода как реализации общей позиции идеалистической психологии, согласно которой психика превращалась в замкнутый в себе внутренний мир, доступный только интроспективному изучению.

Они не могли дать в связи с этим подлинную научную критику самонаблюдения.

Почти такое же отрицательное отношение вызывало экспериментальное самонаблюдение, принятое в вюрцбургской школе (Ах, Кюльпе, Марбе, Мессер и др.) и активно пропагандировавшееся в России представителями эмпирической психологии (главным образом, Челпановым).

Несмотря на все старания придать экспериментальному наблюдению вид научного исследования, вюрцбургская школа, по мнению большинства советских авторов, не устранила ни одного дефекта, свойственного самонаблюдению вообще, и усугубляла их, обставляя акт самонаблюдения такими сложными требованиями, которые были выполнимы только для людей, обладающих серьезным психологическим образованием".

(Петровский. История советской психологии, с. 144–145)

Поднялись до этой "подлинно научной критики самонаблюдения" уже значительно позже — во второй половине двадцатого века. И докатывались в своей идеологической старательности угодить правящему мнению до вещей удивительных. Одни «политические» ученые делали "киллерские заказы", другие их выполняли, а третьи громогласно объявляли эти убийства научным подвигом.

"Отношение к проблеме самонаблюдения, которое сложилось в психологии на рубеже 20-х и 30-х годов в целом определялось такими факторами, как полемика с субъективной психологией, критика бихевиоризма и рефлексологии, стремление отодвинуть субъективные методы исследования на второй план, утвердив на их месте методы объективные. Ученые тогда еще не настолько владели марксистским анализом, чтобы теоретически правильно решить проблему самонаблюдения.

Уже много позже в 1952 году Б. М. Теплов показал, что сама постановка вопроса о самонаблюдении, которая сложилась в психологии (признание самонаблюдения хотя бы и не единственным, и даже не основным, но все же одним из необходимых и важных методов психологии), в самой основе неверна: самонаблюдение не может рассматриваться как один из методов научной психологии, хотя показания самонаблюдения, то есть материалы словесного отчета испытуемых, и являются важным объектом изучения в психологии" (Там же, с. 146).

Научное сообщество есть все то же общество, но в миниатюре. Модель государства в государстве. И в Советской психологии было все — и свои Ленин со Сталиным, и свои репрессированные. Уже по одному этому короткому опусу вы можете себе представить, каково жилось Георгию Ивановичу Челпанову в Советской России и почему он не прожил дольше 1936 года.

Думаю, что и весь его уход в экспериментальную психологию был уступкой общественному мнению, попросту, затравливанию со стороны Научного сообщества, которое стало главной частью научного метода со времени Кавелина. Челпанов — один из немногих русских психологов, который уважительно отзывается о Константине Дмитриевиче. Допускаю, что, создавая свой Институт экспериментальной психологии в Московском университете, он надеялся спрятать за приборами и машинами свое истинное лицо, лицо человека, который считал, что у него есть душа, но предпочитал ее не выпячивать.

Душа дело тонкое. Она болит и мечется, она влечет и требует, душа заставляет вспоминать и себя и былые миры. Душа вообще не дает успокоится даже возле самой сытной кормушки, которую подсовывает земная жизнь.

Но душа слаба, ранима и считается деликатесом. На нее постоянно идет охота. Я уже говорил об особом подразделении охотников на души, горних стрелках, элите бойцовского класса.

На душу Челпанова определенно охотились, и он прятался в экспериментальной психологии. Его "Введение в экспериментальную психологию" является самой дикой и дурной из всех его книг. Ее вообще невозможно понять. Чего стоит одно начало. И это не выборка, это именно так и начинается книга по психологии:

"Глава I. Понятие функции и геометрическое изображение функций.

Задача всякой науки, в том числе и психологии, состоит, между прочим, в установлении зависимости между явлениями. Последняя предполагает связь такого рода, что изменение опорного явления влечет за собою определенное изменение другого. Подобная зависимость между явлениями называется функциональной".

(Челпанов. Введение в экспериментальную психологию, с. 1)

Затем идут 277 страниц такого же текста, которые абсолютно органично завершаются словами:

"В следующем приложении мы даем таблицы, перепечатанные нами из сочинения Леонтовича (Элементарное пособие к применению методов Гаусса и Персона) квадратов чисел от 10 до 99 и корней чисел от 0,1 до 100. Они могут быть полезны практиканту при вычислении суммы квадратов ошибок и квадратической ошибки.

В таблице IV представлены численные значения дроби для вычисления вероятной ошибки. Мы в главе V для вероятной ошибки получили дробь, но при малом числе измерений следует употреблять дробь, и потому при вычислении вероятной ошибки практикант может пользоваться таблицей IV" (Там же, с. 277).

Все, что посередине, совершенно соответствует этим рамкам, а в предисловии Челпанов сетует, что надо бы подробнее рассказывать о том, как устроены физические приборы.

Челпанов спрятался, но не предал себя, точнее, своей мечты о том, что образование спасет Россию. Достаточно прочитать кратенькое «Предисловие» к "Введению в экспериментальную психологию", чтобы это стало очевидным:

"Как нужно пользоваться книгой?

Чтобы ответить на этот вопрос, я вкратце изложу, как я веду занятия в просеминарии по экспериментальной психологии при Московском Психологическом Институте вот уже семь лет (это было издано в 1918 году — А.Ш.).

В семинарий принимаются только те студенты, которые имеют в виду избрать своей специальностью научную разработку психологии. Поэтому студент, предполагающий поступить в семинарий, должен подвергнуться некоторому испытанию в его действительном интересе к научным занятиям по психологии.

На первом году пребывания в университете студент только слушает курсы психологии и других философских дисциплин. В конце года он сдает colloquium no этим предметам и, в случае удовлетворительной сдачи, принимается в члены просеминария по экспериментальной психологии.

На втором году проходит практически экспериментальную психологию в объеме предлагаемого руководства и в то же время продолжает слушать теоретические курсы по психологии и другим философским дисциплинам.

На третьем году он принимается в члены психологического семинария, участвует в семинарах по общей и экспериментальной психологии и, кроме того, непременно участвует в качестве испытуемого в самостоятельных исследованиях, которые ведут старшие члены семинария.

Такое участие является прекрасной школой для развития самонаблюдения и для ознакомления с тем, как ведутся самостоятельные занятия.

И только на четвертом году пребывания в университете ему предоставляется тема для самостоятельной разработки" (Там же, с. XII–XIII).

Такую постановку психологического образования можно саму по себе считать немалым вкладом Г. И. Челпанова в психологию самонаблюдения. Сам он нигде не заявляет, что относит себя к последователям Вюрцбургской школы экспериментальной психологии, но если вспомнить, что эту школу считали школой психологии для психологов, то тут Челпанов действительно сторонник ее методов.

Он не только создает учебное заведение, где обучают не психологии, а тому, как делать науку, но при этом он еще и очень определенно показывает: самонаблюдение — это не просто метод, это искусство, которое дается не каждому. Самонаблюдение — это вершина среди инструментов психолога, и ему нужно методично и систематично обучать.

Все остальные методы психологии — объективные методы — победили и привились как раз потому, что они проще. Но самое страшное, что они не требуют от исследователя такой ответственности и уже тем более работы над собой. А что греха скрывать, большинство исследований, проводящихся психологами по естественнонаучным методикам, проводятся просто безответственно и вызывают усмешку у естественников.

А потуги психологов применять математику выглядят именно потугами. К тому же они говорят лишь о том, что психология хочет перестать быть собой и стремится выглядеть как все. Не хуже людей, как говорится…

На самом же деле психолог обладает инструментом недоступной для естественников точности и силы — самим собой. Но этот инструмент требует углубленного изучения, отладки и приспособления. А вот этого делать и не хочется. Это же труд! Куда проще сляпать диссертацию, померив что-то приборами и приложив несколько таблиц с графиками и многоэтажными числами. Думается мне, что развивая искусство марксистской критики, Психологическое сообщество убило не самонаблюдение, а саму возможность стать наукой, нужной не только самой себе.

Что же касается экспериментальной психологии Челпанова, то я, поскольку испытываю от нее скуку, воспользуюсь рассказом о ней другого марксиста, хотя и неимоверно более талантливого, чем большинство гонителей Челпанова, — Михаила Бахтина.

Бахтин, конечно, тоже воюет против всяких субъективистов и воюет, как это принято у марксистов, по велению души, а не по приказу. Поэтому он совершенно без понуждений, даже под псевдонимом Волошинова, издает в 1927 году работу, громящую фрейдизм и русских сторонников фрейдизма. Однако, как человек действительно научного склада ума, чтобы разобраться в психологии, он дает очерк тех направлений психологии, которые могли бы позволить понять фрейдизм. Естественно, одним из направлений оказывается Субъективная психология.

Последнее замечание, которое я считаю необходимым предпослать рассказу Бахтина, это то, что лично я, когда читаю у любого марксиста, что "сторонников какого-нибудь учения в настоящее время больше нет", непроизвольно думаю: что это значит? Значит ли это, что это направление исчерпало себя или же сторонников вырезали, а выжившие молчат и клянутся в верности?

"Нужно сказать, что серьезных защитников чистого субъективного опыта, как единственной основы психологии без всякой примеси данных опыта внешнего, теперь уже нет. Представители современной разновидности субъективной психологии утверждают следующее: в основу психологии может быть положено только непосредственное наблюдение душевной жизни, то есть самонаблюдение, но данные его должны восполняться и контролироваться внешним объективным наблюдением. Этой цели и служит эксперимент, то есть произвольное вызывание психических явлений (переживаний) при определенных, создаваемых самим экспериментатором, внешних условиях.

Состав такого психологического эксперимента при этом неизбежно окажется двояким:

1) одна часть его, именно вся внешняя физическая ситуация, при которой происходит данное исследуемое переживание, — обстановка, раздражитель, внешнее — телесное проявление раздражения и реакции испытуемого, — находится в поле внешнего объективного опыта экспериментатора. Вся эта часть эксперимента поддается методам точного, естественнонаучного констатирования, анализа и измерения с помощью специальных приборов;

2) вторая часть эксперимента — самое психическое переживание — не дана во внешнем опыте экспериментатора, более того, она принципиально выходит за пределы всякого внешнего опыта. Эта часть дана только во внутреннем опыте самого испытуемого, который и сообщает результаты своего самонаблюдения экспериментатору. Уже экспериментатор приводит эти непосредственные внутренние данные испытуемого в связь с данными своего внешнего объективного опыта.

Ясно, что центр тяжести всего эксперимента лежит во второй — субъективной части его, то есть во внутреннем переживании испытуемого; на него и направлена установка экспериментирующего. Это внутреннее переживание и является, собственно, предметом психологии.

Таким образом, последнее слово в экспериментальной психологии принадлежит самонаблюдению. Все же остальное, все те точные измерительные приборы, которыми так гордятся представители этого направления, являются только внешней оправой для самонаблюдения, только объективно-научной рамкой для субъективно-внутренней картины, — не более" (Бахтин-Волошинов. Фрейдизм и современные…, с. 15–16).

Бахтин не прав. И по существу и методологически. Все еще хуже!

Он прав только в том, что "экспериментальная психология", как то направление, которое заложили Вундт и Джемс и развивал Челпанов, было ложью. Не ложным, а именно ложью. Эти великие люди частично заблуждались, а частично и привирали ради какой-то личной цели. И цели, в общем-то, не ведущей к истине. Целью так или иначе было общество. Да и ложь возможна только в обществе. В природе ее нет.

Если бы "экспериментальная школа" Челпанова возникла после революции как способ сохранить свою жизнь, это еще было бы понятно. Но она возникает в 1910 году, когда враждебным могло быть только мнение Научного сообщества. Мнения не убивают тела! Но они заставляют кривить душой.

Бахтин делает одно наблюдение, которое является подсказкой. Он говорит: "Ясно, что центр тяжести всего эксперимента лежит во второй, субъективной части его, то есть во внутреннем переживании испытуемого".

Именно про это замечание я сказал, что Бахтин не прав методологически. Если мы заглянем в исследования любой лаборатории экспериментальной психологии, начиная с Вундта и Кюльпе, то увидим, что там исследуются те же вещи, что в школах объективной психологии называются психическими процессами. Да и что еще можно исследовать естественнонаучными способами, как не то, что является предметом естественно-научной психологии!

А это означает, что "Субъективная психология" Челпанова, став «экспериментальной», попросту утеряла свой предмет и стала биться за предмет другой, вполне оформившейся и устоявшейся уже школы Объективной психологии. И проиграла. Да и не могла не проиграть, потому что школа Объективной психологии очень гармонична и хорошо соответствует своему предмету. Думаю, конечно, в первую очередь, благодаря многочисленным битвам за свой предмет и метод с той же самой Субъективной психологией девятнадцатого века.

Кстати, если к школе Объективной психологии как к науке и могут быть какие-нибудь нарекания, так это только в тех случаях, когда она выходит за собственные рамки и начинает, к примеру, идеологизироваться и преследовать инакомыслящих. То есть становится Сообществом.

Таким образом, Бахтин не прав методологически, поскольку считает, что эксперименты эти были направлены на "субъективную часть" человека. Если бы это было так, то они были бы направлены на действительный предмет Субъективной психологии, то есть субъект, а не психические процессы. Но именно этого-то и не было.

И он не прав по существу, утверждая, что "последнее слово в экспериментальной психологии принадлежит самонаблюдению". По существу, экспериментальная психология была нацелена не на самонаблюдение, а на то, чтобы выглядеть полноценной, настоящей наукой в ряду других наук. Иначе говоря, Бахтин в полемическом запале не разглядел, что как раз существо-то и было подменено. И доказательством этого является то, что все учебники психологии, написанные Челпановым, говорят о самонаблюдении как об инструменте, которым должен владеть психолог, но направляют его все на те же явления, которые объявила своим предметом Объективная психология. И нигде Челпанов не рискнул порвать с тем, что в глазах общественного мнения было верным. Слыть субъективистом, а тем более идеалистом для интеллигентного человека той поры было неприлично. Жизнь ученого той великой эпохи — это политика!

И все же, как бы ни политизирована была жизнь Челпанова, какую бы страшную осаду он ни выдерживал, какая-то особая Мечта жила в нем, и он так до конца жизни и не сдался. И не стал таким как все. Поэтому я предполагаю, что его жизнь была нисхождением в ад, по расширяющимся кругам. Но если это так, то можно сделать предположение, что настоящий Челпанов где-то там в самом начале. А где?

Когда я пытаюсь восстановить ступени его нисхождения как философа, то истоками оказываются его ранние работы о предмете и задачах философии и о душе.

Истоки лежат в философии, а философия — это любовь к мудрости. Мудрость же в мире богов… куда и возвращаются наши души.

Это шаткое с научной точки зрения предположение. Но оно хоть как-то позволяет мне понимать Челпанова. Поэтому от работ зрелого периода я обращусь к более раннему Челпанову и посмотрю, как он видел дело своей жизни тогда, когда еще не испытывал давления и не был вынужден к нему приспосабливаться.

Например, к его "Учебнику психологии (для гимназий и самообразования)", который был написан в 1905–1906 годах.

Здесь уже состоявшийся философ Челпанов впервые полноценно обобщает свои знания психологии в таком виде, в каком они могут служить делу образования русского народа. Иными словами, в таком виде, в каком образование становится не только обучением, но и творением. Как, к примеру, в выражениях: образовать свою партию, образовать сообщество. В таком случае книга, осуществляющая образование, становится стягом, символом веры для людей определенного склада ума, которые собираются вокруг нее, как вокруг идеи.

Именно это и осуществил Челпанов через несколько лет, в 1910 году, когда Сергей Иванович Щукин пожертвовал 100 тысяч рублей Московскому Университету "с тем, чтобы они были переданы в единоличное распоряжение профессора Георгия Ивановича Челпанова под условием израсходовать их на постройку и оборудование института, который должен называться "Психологический Институт имени Лидии Григорьевны Щукиной" и состоять при кафедре философии" (Введенский. Психологический институт имени Л. Г. Щукиной, с. 347). Впоследствии, когда строительство отдельного здания было закончено, Щукин добавил еще 20 тысяч на оборудование. 120 тысяч царских рублей была такая огромная сумма, что институт этот стал лучшим в мире. А то, как любовно Челпанов собирал туда людей, я уже показывал.

Но вернемся еще раз к психологии: он собирал не просто людей, он собирал в лучший в мире институт людей, которые могли бы гордиться своим институтом, преподаванием и тем образованием, которое там получали. И тем не менее, сообщество либо не родилось, либо родилось, но слабым, и не защитило Челпанова от травли других научных сообществ. Возможно, это было выражением слабости идеи, то есть того образа, который поразил душу Георгия Ивановича еще в самом начале. Каким-то образом Мечты могут быть сравнимы по силе. Как сравнимы и по какой силе?

Исследовать это я не буду, потому что это дело другого исследования. Но меня интересует то, на чем Челпанов строил ту идею, тот образ, который должен был образовать сообщество психологов. И если в этом образе были противоречия, то выявить их, чтобы понять, какова же была основа психологии самонаблюдения.

Итак, Челпанов начинает свой учебник, как полагается творцу науки, с определения того предмета, который он собирается исследовать.

"Определение психологам.

Термин «психология» происходит от греческих слов «психе» и «логос» и значит "учение о душе "" (Челпанов. Учебник психологии, с. 1).

Как видите, уже в этих первых строчках, в этом зерне видна его цель. Он хочет создать учение, науку — психологию, а отнюдь не понять, к примеру, что такое душа. И на самом деле он даже не людей хочет учить, он хочет их именно образовывать, наполнять образами или встраивать в некий образ, под стягом творения науки. Соответственно, предполагается, что и читать это должны не те, кто хочет изучить себя, к примеру, или даже других, а те, что хочет знать, что же это за наука такая есть в мире — психологией зовут! Вот поэтому Челпанов так много рассказывает в своих книгах о том, что делают другие психологи по всему миру.

Ну, а что насчет собственного изучения души?

"Но так как существование души совсем не очевидно, то и определение психологии как учения о душе для многих представляется неправильным" (Там же).

Слукавил. Возможно, сам того не замечая, покривил душой. Точнее, покривил душу уже к этому времени, образовал ее себе тем образом, каким это было принято в науке, частью которой он хотел стать. Припрятал от ищущих взглядов. Так удается выжить, когда ищут охотники, но как быть, если ищут те, кто поверил в тебя?

Для меня этот вопрос очень важен, потому что, когда Институт Психологии Челпанова разгромили в двадцать четвертом году, все его сообщество как-то очень беззвучно исчезло. И никто не встал рядом с избиваемым учителем. Почему? Ведь за душу русский человек готов отдать жизнь. Так что же это значило — Челпанов не нашел ни одного стоящего человека или весь его подход к созданию психологии был настолько неверен, что ни психология эта, ни сам учитель не показались ученикам стоящими настолько, чтобы начать за них сражение? Кстати, а хоть кто-то из современных профессиональных душеведов в состоянии рассчитывать, что если на него обрушатся репрессии, его сообщество поднимется на его защиту? Более того, кто из деятелей науки вообще может на такое рассчитывать?

Ладно, оставлю этот странный вопрос: какое он может иметь отношение к науке о душе? Точнее, какое может иметь отношение наука о душе к душам ученых и учащихся? Но вдумайтесь сами: может ли ученый так уверенно заявить: существование души совсем не очевидно? Тем более ученый, прекрасно знающий о психологии культурно-исторической или психологии народов?

Я хочу сказать, что для кого-то существование души очевидность, для кого-то нет. А для кого? Разве он мог быть уверен, что это не очевидно для читателей? Для кого-то могло быть совершеннейшей очевидностью. А значит, с точки зрения чистого научного рассуждения, Челпанов не имел права навязывать своим читателям мнение, а должен был сделать уточнение к своим словам: существование души совсем не очевидно для членов того сообщества, которое мы называем Психологией, и там определение психологии как учения о душе представляется неправильным. Слукавил.

"Поэтому последнее время предлагают (Кто предлагает? Я бы добавил: многие их наших ученых — А.Ш.) другое определение психологии, именно говорят, что психология есть наука о душевных явлениях или о законах душевной жизни" (Там же).

На самом деле это не одно, а два возможных определения психологии. И Челпанов, которого считали главой субъективистов в русской психологии, сейчас будет делать между ними выбор. При этом, чтобы было яснее, какой выбор он делает, надо понять, что под "законами душевной жизни" он понимает собственно изучение души. А вот под "душевными явлениями" — "психические явления" или "психические процессы" в ключе современной ему эмпирической и естественнонаучной психологии. Вот его собственное уточнение:

"По одному определению, психология занимается исследованием психических явлений; по другому определению, психология занимается исследованием природы души, которая сама по себе не доступна для нашего непосредственного познания, то есть в существовании души мы не можем убедиться с такой очевидностью, с какой мы убеждаемся в том, что существуют чувства, представления и т. п." (Там же, с. 2).

Челпанов делает выбор. Это, конечно, не выбор между душой и психическими процессами. Это выбор предмета своей науки, выбор, что изучать и под какой стяг собирать людей для образования своего сообщества. Но почему он избирает все-таки путь науки? Может быть, чтобы хоть как-то сгладить ее разрушительность, хоть как-то сохранить для современного человека мостик к прежнему, к душе? Раньше, в начале своего научного пути, он писал исследования о душе. Кстати, и позже тоже. Это его не отпускало, наверное, душа болела…

Но пока — выбор:

"Под душевными явлениями нужно понимать наши чувства, представления, мысли, желания и т. п." (Там же, с. 1).

Кому нужно? Почему нужно? Ох уж этот язык науки! Он, конечно, искусственный, созданный намеренно, чтобы отличать своих — то есть ученых, от чужих — то есть всех остальных, обычных людей, обывателей. И чтобы было легче прятаться среди людей с одинаковой окраской. Но он все равно выдает скрытое. Для меня эти слова Челпанова звучат так: Под душевными явлениями тому, кто хочет стать ученым-психологом, нужно понимать психологические явления…

"Что мы называем чувствами, мыслями, желаниями, всякий хорошо знает. Всякий, кто произносит эти слова, уже знает, что они обозначают. Ясно, что так называемые душевные явления нам непосредственно известны, каждый может воспринять их с полной определенностью…" (Там же).

В этом коротком рассуждении скрыта одна из основ всей психологии и ее слабость. Она распознается через слово «ясно». Оно же — «очевидно». В основе психологии и всех остальных наук лежит допущение, что мы изначально понимаем то, о чем говорим. Но ведь понимание это — то самое бытовое. А значит нечеткое и неопределенное. Вот это и есть слабость, как считает наука. Бытовым определением нельзя пользоваться!

Если вы вспомните, как устроены учебники психологии, то вы увидите, что они разбиты на разделы, соответственно именам этих самых "душевных явлений". И там, внутри разделов, обычным словам придается "строгое научное значение", порой совсем не совпадающее с бытовым.

Так что же являлось слабостью этого рассуждения Челпанова? Как кажется на первый взгляд, то, что дойдя до самых простых, так сказать, фундаментальных понятий своей науки, он теряет свою наукообразность и признается: дальше уж я вам научно сказать не могу, скажу попросту, по-русски. А вы у меня умные, сами догадайтесь, о чем я.

Нет, слабость была не в этом. Возможно, в этом открылась бы сила. А слабость была в том, что он не продолжил свое обращение к читателю, как к равному, а предпочел поучать и образовывать, давая серой народной массе то, чего она явно не знала.

А давайте задумаемся: владеет ли простой, обычный человек, обыватель, то есть вы и я, психологией? Я уже проделывал подобные рассуждения. Раз мы читаем эти строки Челпанова, значит мы живы и умудряемся выжить в этом страшном мире. И значит, мы профессионалы ничуть не слабее его и других психологов. На каком же основании они берут себе право поучать нас?

А ни на каком. Это вообще строится не на основании и не на праве, а на нашей потребности знать о мире больше, то есть узнавать то, чего мы еще не знаем.

И вот выходит человек и говорит: а спорим, ты не знаешь, что такое наука психология!

Нет, он ведь не говорит: спорим, ты не знаешь себя! И даже: ты не знаешь психологии! Так ведь и проспорить можно.

Он говорит неоспоримые вещи: ты не знаешь науку психологию.

Неоспоримые? Это как сказать. Необразованный человек, может, и не знает, но тут же откуда-то вылезает следующий знаток науки и врезает первому по интеллекту: мол, есть и не глупее тебя! Ты тут не один такой желающий поговорить, людей поучить!

И начинается научная критика в жанре театра Петрушки, а мы ее наблюдаем, водя глазами с одного на другого. Наблюдаем, пока не крикнут с кухни: У тебя молоко убежало! Соседей заливает!

Ну, тут и кончается наше образование: когда-то надо и к жизни возвращаться, к настоящей психологии…

А если на мою шутку взглянуть без смеха, то есть попытаться понять, какова ее основа? Думаю, что для большинства людей она совершенно узнаваема и жизненна. Это очевидно. Но в таком случае, продолжите это ощущение жизненности в рассуждении о том, что живущий в мире человек — профессионал в прикладной психологии, и на слова Челпанова о том, что мы сами знаем значение слов.

И знаете, какая картина увидится? Народ тысячелетия жил в этом мире и, умудряясь выжить, тщательно описывал устройство мира, рассматривая и давая всему имена. Рассмотреть он старался то, что обеспечивало выживание. Жизнь была слишком тяжела, чтобы отвлекаться от настоящего. А описания эти хранились в живом обычном языке.

И это значит, что под каждым словом нашего народного языка, скрываются понятия и образы действительного мира. Жизнь идет, мир меняется, слова, конечно, тоже меняют свои значения. Иногда потому, что исчезает явление, которое они обозначают, — как мамонты, к примеру. Иногда потому, что меняется видение или появляются новые явления, которые тоже надо как-то назвать. Как слово «благородный» после уничтожения благородных. Но язык народа оттачивался тысячелетиями и оттачивался с одной целью — обеспечить выживание в действительности.

Но вот приходит достаток и сытость. И с ними появляется возможность содержать тех, кто не хочет работать или кто нашел способ жить за счет других. И среди них те, кто паразитирует на потребности человека к познанию неведомого. Например, ученые. Часть из них, конечно, действительно занята поиском истины. Но есть и такие, кто осознает, что всего лишь хочет жить за счет других. И тут мысль человеческая совершает чудо изворотливости, которое сравнимо разве что с изобретением колеса или способностью к речи. Это какое-то магическое действие, которое в меня лично вселяет божественную надежду. Вы только вслушайтесь: для того, чтобы жить за счет других, нужно лишь иметь кусочек Неведомого! Вот такой пустяк! И за Неведомое, за Тайну люди будут тебя и кормить и уважать. Вот просто встал посреди толпы, поднял руку и крикнул: Неведомое, кому неведомого! И сбегутся…

Я пока не пытаюсь понять природу этого «неведомого». Ясно, что она хранится в какой-то из наиважнейших потребностей души. Пока меня занимает: а где же взять это Неведомое для пропитания? И где берут? У кого-то его много. Это у тех, кто путешествует за границы ведомого. Но это труд и опасность. Гораздо проще его придумать. Например, каждый сам знает, что такое душа. До какого-то предела язык очень четко описывает это явление. Можно пройти его насквозь и заглянуть туда, где еще никто не бывал. А потом рассказать об этом людям. Или не рассказывать. Может быть, когда ты это познаешь, рассказывать станет не нужно. Сократ ходил и рассказывал, а больше расспрашивал, Платон заставлял вспоминать.

А можно придумать новую науку, о душе, например. И совершенно не важно, что эта наука знает о душе.

Главное, что никто не знает самой науки. И не узнает, потому что она рассказана новыми словами на неведомом научном языке. Язык, кстати, обязательно должен быть необычным, тайным, чтобы за ним чувствовалось обещание чуда или хотя бы сказки! А такую придуманную науку и изучать проще, и рассказывать. Правда, желающих много. Приходится проталкиваться к краю сцены. Ну, ничего, интеллигент — это боец с крепкими локтями. А в науке принято быть интеллигентным.

Так что, на мой взгляд, слабостью Г. И. Челпанова и всех тех людей, которые делали Субъективную психологию, было то, что они не поверили в народные знания о душе, а предпочли делать науку и рассказывать о ней. Но не все так безнадежно.

На самом деле Челпанов всегда шагал как бы по двум рельсам сразу. Он-то не забывал о душе, хотя хотел не упустить и науку.

"Но существует ли душа, и что мы понимаем под душой?

Для признания существования души, между прочим, имеется следующее основание. Мы не можем мыслить о том или о другом чувстве, о том или другом представлении, вообще о том или ином душевном явлении без того, чтобы в то же самое время не мыслить о чем-то таком, что «имеет» чувства, представления. Мы не можем представить себе душевные явления, как не принадлежащие ничему; мы не можем представить себе ни чувств, ни мыслей, ни желаний, которые бы были ничьими.

Сделайте попытку представить чувство радости, которое не принадлежало бы ничему; такая попытка вам не удастся. Мы, думая о мыслях, чувствах, желаниях и тому подобном, всегда представляем себе нечто, что «мыслит», «чувствует», "имеет желания " и тому подобное. Это «нечто» философы называют субъектом, «я», душой. Душа, по их мнению, есть причина душевных явлений…" (Там же, с. 1).

Далее Челпанов говорит и о методе самонаблюдения и об осознавании себя, но все же эта оговорка в конце: это философы, это не я, а я лишь рассказываю вам о науке, — убивает во мне желание изучать "главу русской субъективной психологии".

И если бы я не знал другого Челпанова, все было бы очень-очень грустно…

Глава 9. Другой Челпанов

Другой Челпанов был раньше того, который спрятался в экспериментальной психологии. Чтобы показать его, я воспользуюсь малоизвестной работой Георгия Ивановича Челпанова "Очерк современных учений о душе", написанной еще в 1899 году. Как видите, я все продолжаю отступать к самым истокам его творчества, туда, где лежал, как мне кажется, исходный образ, заставивший его действовать. Его Мечта.

Челпанов собрал в этой работе мысли лучших психологов и философов XIX века. Но я опущу ту часть статьи Челпанова, где он рассказывает историю развития представлений о душе. Мы их так или иначе уже видели в предыдущих очерках. Я начну с того места, где начинаются собственные раздумья Челпанова, и надеюсь, что они позволят мне выявить мои собственные представления. Эти его раздумья начинаются с вопроса:

"Что же такое душа?" (Челпанов. Очерк совр. учений о душе, с. 317).

Это еще не тот вопрос. Это лишь затравка. Готовясь на него ответить, Челпанов говорит, что на него не так просто ответить.

"Какого же рода суть те данные, на которых философ строит свое предположение относительно существования души?" (Там же).

Этих оснований оказывается два:

"Во-первых, так называемое единство сознания, а во-вторых, тожество личности" (Там же).

"Под единством сознания мы должны понимать следующее. Если мы, например, сравниваем два представления, Ли В, то мы должны одновременно держать в сознании оба эти представления, следовательно, должно быть нечто такое, что соединяет эти представления в одно целое. Это нечто, соединяющее в одно целое, и есть душа" (Там же).

Весьма уязвимое рассуждение, совсем не очевидное. Но оставим его пока так, как есть.

"Другой аргумент, который приводится в пользу существования души, это тожество нашего «Я», нашей личности" (Там же).

А вот дальше начинается именно то, из-за чего я и выбрал Челпанова для завершения своего рассказа. Дальше появляется главный вопрос:

"Но что такое «я» и что нужно понимать под тожеством личности?" (Там же).

Ответ Челпанова на этот вопрос я считаю возможным использовать в качестве завершения всего моего исследования психологии самонаблюдения. От него же можно было бы строить и начала этой науки, задумай она возродиться.

Итак, что же такое я?

"Чтобы ответить на это, нам следует только спросить себя, что мы думаем, когда мы употребляем слово "я".

Когда я употребляю слово «я», то я при этом думаю о том, что я занимаю такое общественное положение,

что я родился там-то,

что мне столько-то лет,

что я имею такую-то наружность,

что у меня такая-то одежда,

что я тот самый, который неделю назад говорил на этом самом месте" (Там же, с. 318).

Я слегка видоизменил слитный текст Челпанова и разбил его на отдельные строчки. На самом деле это не просто строчки, а отдельные образы. Этим я хочу заставить вас понять, что при самопознании у нас не бывает ни одного случайного слова, если мы действительно стали внимательны к себе. Все они имена каких-то образов. Это очевидность. Пусть это будет первый урок или вывод школы самопознания.

А второй урок-вывод таков: не бывает и случайного порядка, в котором наше сознание выбрасывает образы, когда мы задаем вопрос: кто я?

В случае с Челпановым, как вы видите, первым для него уже с той поры, стоял вопрос о его месте в обществе. Именно об этом я говорил, разбирая его творчество в предыдущей главе. Он был занят не психологией, а созданием Науки и битвой за место в Научном сообществе. Он собирал свою Команду. В итоге пришла другая Команда, чья идея была сильнее. Команда Корнилова, и от института Челпанова не осталось даже памяти. Когда вопрос стоит о Сообществе, поражение Сообщества уничтожает все, что создал ученый… Вот с истиной ничего не делается даже после смерти философа.

От такого подхода Челпанов, наверное, не стал хуже как ученый, пытался показать я, но этот выбор вел его прочь от души и от самопознания. Его жизнь в коммунистической России была адом. И в первую очередь потому, что он потерял себя, пожертвовав Обществу. И Общество пожрало его. Но это нам сейчас уже не важно. Важны те уроки, которые мы можем извлечь из его жизни и творчества.

И урок таков: если ты всего лишь задаешься вопросом: кто я? — сознание начинает выбрасывать на поверхность образы-ответы, в порядке их насущности для твоей сегодняшней личности. И это прямая лестница погружения в себя.

Но при этом мы можем подозревать Челпанова, что он соврал и скрыл то, что было действительно первым, поставив вместо него "общественное положение". И это подозрение вполне оправданное, но не существенное, потому что такая ложь постоянна и не имеет значения при самопознании. Объясню.

Челпанов действительно мог успеть что-то спрятать и подменить его на нечто другое. Но, во-первых, это значит, что другое было где-то рядом. И эта ложь вовсе не ложь. Просто занимайся он действительно самопознанием, он начал бы с чего-то второго или третьего в ряду своих насущных забот, вместо первого. Ведь назвать свои составные части по именам — это даже не полдела. Затем с ними еще немало надо сделать. Так что тут никакой лжи. Самопознание истинно.

Ложь только в том, что он спутал очередность, спрятал первое. Но ведь пока речь идет об общественной исповеди. И здесь это может быть вполне оправданно и разумно. Гораздо менее разумна такая ложь, когда ты начинаешь прятать что-то от самого себя. Но и это придется принять.

Это следующий урок. Мы так привыкаем врать другим, что постоянно врем и себе, обходя болезненные темы. Это надо принять как данность нашей личности. Такова природа предмета, который мы исследуем. Это раз.

Два — то, что мы при этом всегда знаем, что что-то спрятали. Иначе говоря, обманывая самого себя, мы всегда знаем и что обманываем, и в чем обманываем. Ложь самому себе невозможна. Вот таков парадокс!

Разрешается он лишь значительно позже, когда ты доходишь внутри самого себя до понимания, что мы не врем себе, а непроизвольно стремимся избежать какой-то боли. Иначе говоря, все, что мы прячем от себя, очень болезненно. И мы не просто не хотим этого в себе видеть. Нет, наша природа вовсе не лжива. На деле мы отчетливо понимаем, что не имеем сил, чтобы справиться с этой болью. А силы наши как раз и уходят на то, чтобы сдерживать такие болезненные воспоминания и не впускать их в бодрствующую часть сознания.

При этом очень важно понять, что боль всегда инородна нашей природе и должна быть удалена. И мы всегда готовы вступить в схватку с любой болью в себе, если чувствуем, что нам хватит сил. Но уходим от этой схватки, если сил не хватает. Это значит, что ты должен доверять себе при самопознании. Если ты во что-то в себе не лезешь, прими это как знак неверного пути и жди, пока желание не появится само. Если появилось желание разобраться с чем-то очень болезненным, чего ты избегал раньше, значит твоя душа почувствовала, что набрала достаточно силы для победы. Вот тогда и задавай себе этот страшный вопрос.

Но как душа набирает силу? Очень важно понять и это. Она высвобождает ее из самой себя, из тех препон и застав, что ставила раньше перед болезненными воспоминаниями. Каждая маленькая победа самоосознавания приводит к тому, что ты высвобождаешь немножко собственной же силы. И вот так, вычищая мелочи, ты накапливаешь силы для битвы с тем, чего избегал раньше.

Я сейчас рассказываю лишь принцип, самый общий подход. О том, как это все должно делаться, мне еще придется подробно рассказывать в следующих книгах. Пока самое главное, чтобы вы поняли: по мере самопознания ты высвобождаешь достаточно сил, чтобы познавать все более глубокие и сложные вещи. Не торопись, но и не бойся.

Но вернемся к Челпанову:

"Если бы я захотел дальше поразмышлять на ту же тему, то я вспомнил бы о своем детстве и заметил бы, что я тот самый, который столько-то лет назад учился там-то, провел свое детство там-то и т. п.

Это есть мое «я», моя "личность"" (Там же).

Это рассуждение Челпанова кажется очевидным. Когда мы впервые понимаем, что для того, чтобы решить какую-то задачу, ее надо вначале описать, мы приходим к выводу, что и себя при самопознании вначале придется описать. Но первые же попытки убивают нас своей необъятностью и бессмысленностью. Попробуйте сами представить себе, что вы бы пошли вот этим путем, что показал сейчас Челпанов. Вы быстро поймете, что не Лев Толстой. И сдадитесь.

Значит, этот путь бессмысленен. И это не я говорю, это я как психолог оцениваю то состояние, в которое вы непроизвольно пришли, если попытались мысленно представить себя за работой описывания всей своей жизни. Это ваша душа чувствует бессмысленность и неполезность, а она никогда не будет делать бессмысленное дело. И, пойдя этим путем, вы разочаруетесь в самопознании и бросите его.

Следовательно, нет смысла вспоминать всю свою жизнь. А урок таков: нужно принять разделение самого себя на светлую и больную память. То, что не болит, не отзывается болью в твоей душе, русские старики называли «светлой» или «легкой» памятью. Тебе не надо ее вспоминать, да еще письменно. Она и так всегда с тобой и при этом никак не мешает. А случится это вспомнить, так ты и вспомнишь легко и с наслаждением. И ни к чему тут никакие записи.

Делать описание нужно лишь тому, что мешает жить, что само постоянно выскакивает в твоем сознании болезненным переживанием. И при этом, словно запутанная задача, никак не разрешается и не отпускает тебя.

Поскольку мы приучены к душевной боли всей нашей жизнью, порой мы даже не осознаем, что какое-то переживание болезненно. В таком случае следите за тем, что у вас возникает по отношению к нему. Если приходит вопрос: да чего это оно ко мне привязалось? — значит, перед тобой клиент. И этот клиент ты, который не живет, а переживает. То есть болеет памятью.

Об этом мы тоже однажды еще поговорим подробнее. Сейчас же достаточно понять, что при описании себя ты должен описывать только то в своей жизни, что действительно очень хочется описывать. Идти в себя можно только на самой большой охоте.

Но Челпанов говорил о личностных воспоминаниях из ранних возрастов, чтобы показать другую вещь.

"Тожеством личности мы (очевидно, ученые — А.Ш.) считаем то обстоятельство, что я отожествляю мое теперешнее «я» с тем «я», которое я имел много лет назад. Между ними в действительности есть огромная разница.

В самом деле, когда я был ребенком, то, употребляя слово «я», я мыслил совсем другое, чем когда я теперь употребляю это слово. Но мне кажется, что мое теперешнее «я» тожественно с моим прошлым "я".

Если бы я не чувствовал тожества моего сегодняшнего «я» с моим "я "месяц тому назад, то я не считал бы себя ответственным за свои поступки, совершенные месяц тому назад. Но так как я считаю себя ответственным, то это значит, что я признаю свое тожество в различные моменты моей жизни" (Там же).

Ох уж эта интеллигентность! Ни слова в простоте. Все это рассуждение Челпанова, по ядовитому определению А. И. Введенского, — желание "отфилософствовать вопрос". То есть подать его не проще, чем полагается у философов, чтобы "покопаться в силлогистических кишочках". Как, к примеру, делали софисты? Они брали сложные речевые выражения и показывали: глядите, человеческий способ рассуждения несовершенен настолько, что если ему доверять, так и движение невозможно… Вот и здесь у Челпанова идут скрытые возражения тем философам, которые утверждали, что поскольку жизнь постоянно меняется, то наше Я в каждый следующий миг иное. На всякий случай Георгий Иванович подстраховался и подстелил соломки, если вдруг кто-то выдвинет такое возражение против его построений.

Для тех, кто избрал самопознание, это ничего не дает. Избравшему самопознание нет смысла кому-то доказывать, что самопознание возможно. Мы его делаем для себя. А для себя я точно знаю, что мне до сих пор мучительно больно и за бесцельно прожитые годы, и за те подлости, что я совершил, и за ту слабость и трусость, и предательства, что были в моей жизни. Мое Я болит сейчас, и значит нет никакого времени, да и философии, кстати, тоже. Это не «я» мне кажется, это мне все философы привиделись!..

Подводя итог всему сказанному, Челпанов заключает:

"Вот факты, в реальности которых едва ли кто-нибудь станет сомневаться, — но как их объяснить? Пытаясь объяснить эти факты, некоторые философы и пришли к признанию необходимости допустить существование "души".

Они предполагали, что существует особая духовная субстанция, которую они считали простой и неделимой, нематериальной и неразрушимой. Эта духовная субстанция является носительницей всех духовных состояний; она соединяет в одно целое все отдельные состояния. Благодаря ей, наше "я "кажется тожественным и непрерывным. Эта духовная субстанция не есть что-нибудь тожественное с нашим духовным состоянием, с нашими чувствами, мыслями, желаниями и т. п. Она есть нечто отдельное, стоящее вне их и имеющее целью соединять духовные состояния в одно целое.

Она, другими словами, напоминает собой материалистический атом. Подобно тому, как атом, скрываясь позади материальных явлений, на самом деле есть носитель всех свойств этих последних, так и духовная субстанция, будучи непосредственно недоступна нашему восприятию, является носительницей сил, при помощи которых она вызывает явления сознания" (Там же, с. 319).

Непростое, но очень важное рассуждение. С ним стоит повозиться.

Во-первых, что такое субстанция? Слово, которое затуманило много умов. Словари дают однозначно: субстанция (от латинского substantia) — это сущность.

Не полегчало. А что такое сущность? Те же словари объясняют, что это некая неизменная основа вещей и явлений. Но философский словарь делает такую любопытную оговорку: "в обычном понимании синоним материи, вещества" (ФЭС).

Эта оговорка любопытна не только тем, что здесь материя приравнивается к веществу. И это точно соответствует переводу латинского слова materia — вещество. Эта оговорка любопытна тем, что она позволяет рассмотреть то, что скрывается за словами Челпанова.

Говоря про душу как про "духовный атом", Челпанов, как вы видели, говорит: "подобно тому, как атом, скрываясь позади материальных явлений <…> так и духовная субстанция является…". Если мы переведем это на иной язык, то получим, примерно, такое утверждение: Подобно тому, как атом является сущностью вещества, так и душа или духовный атом "будучи непосредственно недоступна нашему восприятию, является носительницей сил, при помощи которых она вызывает явления сознания".

Но это означает, что сознание приравнивается к некоему "веществу"!

Вряд ли Челпанов действительно хотел сказать именно это. В следующих строках он делает примечание, которое не позволяет так считать: "Философы, которые признавали существование такой духовной субстанции, называются спиритуалистами" (Челпанов. Очерк совр. учений о душе, с. 319). Спиритуализм — это синоним идеализма. Так что Челпанов вовсе не хотел сводить сознание к веществу, это так у него язык повернулся. И все же!

И все же не будем отмахиваться от этой оговорки. Это ведь оговорился язык философа, а точнее, так повернулся философский язык. И ведь не у одного Челпанова он так поворачивался.

Изначальная установка на то, что духовное духовно, а материальное материально и между ними пропасть, заставляла крутиться и выкручивать свой язык многих философов.

Но ведь можно исходить и из того, что мир един по своей природе и между самым верхом духовности и самым низом материальности нет принципиальной качественной разницы, а есть множество ступеней и переходов. Да и кто сказал, что Дух — это Дух? А материя — это материя? Все те же люди. Люди, которые ошибаются, мечтают и подгоняют действительность под свои мечты. То, что людям духовным нужно, чтобы дух был чем-то особенным, исключительным, не таким, как эта грязь вокруг, — разве это вызывает сомнения? И где доказательство, что действительность такова, как сказали духовные люди или философы?

Разве что в самой действительности. А какова она?

Вернемся еще раз к рассуждениям Челпанова, а заодно и вспомним все то, что было рассказано в этой книге. Челпанов, как ученый, пытается объяснить "факты реальности". Какие?

Первый — ощущение «тожественности» нашего Я. То есть ощущение себя все тем же собой на протяжении всей жизни и во всех воспоминаниях. Иначе говоря, постоянное нахождение где-то в Я, для которого все восприятия и воспоминания — своего рода внешние оболочки.

Второй факт — "эта духовная субстанция не есть что-нибудь тожественное с нашими духовными состояниями, с нашими чувствами, мыслями, эмоциями, деланиями и т. п. Она есть нечто отдельное, стоящее вне их и имеющее целью соединять духовные состояния в одно целое".

Но ведь и сам Челпанов и другие психологи называли эти духовные состояния душевными явлениями. Иначе говоря, душа, как ее обычно понимают, являет себя в чувствах, мыслях, желаниях.

Но при этом "духовная субстанция" скрывает себя за явлениями сознания, подобно атому, стоящему позади вещества?

Что же получается, если просто взглянуть на те "факты реальности", которые описывают психологи? Да которые мы и сами наблюдаем?

А получается, что есть некая «душа», состоящая из этих явлений. И Челпанов довольно определенно приравнивает ее к сознанию.

И есть некая душевная субстанция — духовный атом, объединяющий все эти душевные явления, как Мои явления, то есть самоощущением Я.

Так не имеем ли мы дело с двумя или больше явлениями действительности? Уже отсюда вполне определенно видно, что есть некое Я, которое ощущает душевные проявления — они же состояния сознания — как свои.

И есть сознание, в котором проявляется душа, придавая ему разные состояния.

И вполне возможно, где-то в глубине сознания есть нечто, что является моей душой. Нечто похожее на тонкоматериальное, духовное тело, благодаря которому «Я» может передавать управление грубоматериальному телу. Попросту говоря, жить в нем. Но в таком случае мы имеем дело с той самой лествицей (воспользуюсь этим древним словом) одухотворения материи, где между крайними полюсами Духа и Вещества должны быть промежуточные ступени, позволяющие миру быть единым. К примеру, сознание, и даже сам человек.

Во "Введении в культурно-историческую психологию" я уже выдвигал гипотезу, что сознание является тонкоматериальной средой, позволяющей осуществляться восприятию впечатлений и хранению образов памяти.

Повторю это еще раз. Современные представления нейропсихологии и нейрофизиологии зашли в тупик, пытаясь доказать, что субстратом, то есть материальным носителем памяти, является мозг или его электрохимическая деятельность. Это не секрет, что уже с семидесятых годов прошлого века разработка этого направления топчется на месте. Однако признать это как научный факт означает не только необходимость повиниться, что и делалось многими, но и заявить о необходимости полного пересмотра этой части научной картины мира. А вот на это никто из нейропсихологов пойти не рискнул. Ну и сколько же будем молчать, господа?

Я еще раз выдвигаю эту гипотезу: сознание есть тонкоматериальная среда, далеко выходящая за границы физического тела.

И память хранится в ней.

Мозг оке является всего лишь «биопроцессором», прибором, управляющим ее использованием.

Физические особенности этой среды нужно изучать, поскольку они совсем не изучены и даже почти полностью не известны, хотя время от времени и появляются публикации кого-нибудь из известных физиков, рассказывающие о чем-то подобном. Но они и не могли стать известны без изучения. А чтобы изучение началось, такую мысль нужно было хотя бы допустить.

Поэтому в последующих книгах я бы хотел проверить сначала эту гипотезу в качестве научной теории на предмет ее непротиворечивости наблюдениям действительности.

Затем, если теория сознания как среды сложится, я хочу снова вернуться к прикладным опытам и экспериментам, позволяющим сделать это исследование предельно чистым. Но!

Но все это нужно лишь затем, чтобы создать настоящее описание тех оболочек, которые окружают мое Я и мешают мне стать самим собой. Иначе говоря, если кто-то сможет в своем самопознании проскочить этот уровень работы над собой и сразу слиться со своим Я, наука самопознания никак не ощутит потери от того, что не выяснена истинная природа сознания, материи или что там еще отвлекает меня от себя!

В общем, дальнейшие философствования возможны, только если мы сделаем первые действительные шаги в своем самопознании и освободимся от верхнего слоя умного, но отвлекающего шума, который не позволяет говорить о более тонких вещах.

Поэтому я заканчиваю этот вводный разговор и с благодарностью прощаюсь с Субъективной психологией.

Конечно, мне не удалось подойти к полноценному очерку ее истории, как и истории психологии самонаблюдения. Тем не менее, я надеюсь, что мои этюды о Субъективной психологии помогут людям самопознания определить свое место в окружающем мире, где немалую роль играет научное мнение.

Ни психология самонаблюдения, ни наука самопознания не смогли ужиться с победившей Наукой. Я надеюсь, что видение Науки всего лишь как Сообщества, пытающегося править Миром с помощью своего мнения, снимет сомнения в самопознании у тех, кто верил научному мнению, считая его выражением истины. Наука не поощряет тех людей, которые отвлекаются от служения общественным целям. Не поощряет точно так же, как и Церковь. И если можно было усомниться в мнении Церкви, то почему нельзя усомниться в мнении Науки?!

Георгий Иванович Челпанов и все остальные субъективные психологи проиграли в битве за науку самопознания именно потому, что главной целью их жизни было желание занять достойное место в обществе. Почему бы и нет?! Нельзя только сидеть на двух стульях сразу, особенно если эти «стулья» есть жизненные цели. Они ведь и жизненные пути одновременно. А это значит, что если ты не сделаешь выбор, жизнь тебя порвет. Вот она и порвала Субъективную психологию в клочья. И в этом нельзя просто винить плохих людей.

Если ты не достиг своей цели, то могут ли в этом быть виноваты нехорошие люди? Людям редко есть до нас дело. Они и замечают-то нас только тогда, когда мы мешаем — нацеливаемся на их кусок! Это значит, что все эти прекрасные и утонченные ученые, о которых я рассказывал как о творцах Субъективной психологии, бились за что-то такое, что другие считали своим. И значит, они точно бились не за собственное Я! Да и кому оно нужно, кроме меня самого!..

Вот и все, что я хотел сказать о Субъективной психологии. Но осталось еще несколько слов о ее Разгроме.

Глава 10. Разгром психологии самонаблюдения

Георгий Иванович Челпанов дожил до 1936 года. Но это уже был не тот Челпанов. Рассказывают, что последние годы его жизни были страшными.

В 1924 году коммунары во главе с его собственным заместителем Корниловым пришли в его Институт экспериментальной психологии и устроили погром. Все было экспроприировано, Челпанов выгнан, а его слушатели разогнаны. Это, возможно, было одним из самых страшных грехов русской Психологии, в которой наша академическая наука до сих пор по-настоящему не покаялась.

Между тем, в Корниловской команде были люди, которых до сих пор считают основателями основных психологических школ советской эпохи и современной России — Выготский, Лурия, Леонтьев, Бернштейн и другие. Поэтому я делаю небольшое отступление, главу в память жертв научных репрессий.

Революция в психологии завершилась в России не на рубеже XIX и XX веков, а строго вслед за революцией политической. Причем, и это надо обязательно учитывать, завершилась она не сверху, а изнутри сообщества, по личной идейной инициативе самих психологов. Историк советской Психологии А.

Петровский четко и однозначно показывает, что в первое десятилетие после революции большевикам до Психологии дела не было:

"Развитие психологии в годы советской власти жестко определялось руководящей ролью коммунистической партии. Ее вмешательство в жизнь научного сообщества началось с конца двадцатых годов и приобрело характер абсолютного диктата к сороковым годам" (Петровский. Записки психолога, с. 106).

По большому счету, в двадцатые годы Психология вообще могла бы жить свободно, если бы психологи не травили друг друга, а занимались наукой. Им в этом не препятствовали до середины тридцатых годов:

"Если до начала тридцатых годов все еще сохранялись контакты российских психологов с их зарубежными коллегами, то сразу же после года "Великого перелома" (1929- А.Ш.) эти связи стали очень быстро истончаться. "Железный занавес" опустился в середине 30-х, наглухо закрыв возможность включения трудов психологов, физиологов, социологов в контекст развития мировой науки" (Там же, с. 105).

Это первое десятилетие после революции было особенным временем, и это были постыдные страницы в истории науки. Можно было оправдаться в подлости, когда вокруг шли репрессии, а ты очень боялся за собственную жизнь или жизнь близких и родных. Но в первое десятилетие подлости делали по идейным соображениям. Когда читаешь о событиях той поры, то чувствуешь за строчками пишущих очень много дополнительного в плюс к поиску истины. У идеологических психологов — ненависть к поверженному врагу.

У интеллигентов — стыдливость. Интеллигент — он вообще по природе стыдлив и совестлив. Даже когда делает революцию.

А. Н. Леонтьев в курсе Лекций по общей психологии, отчитанном в 1973–1975 годах в МГУ, рассказывал об этом неприятном событии в истории русской психологии. Я приведу его рассказ о том, как уничтожили всю прежнюю психологию и затоптали Георгия Ивановича Челпанова. Целиком.

"Появление марксизма в прошлом веке вызвало революционный поворот не только в философии, но и в подходе к изучению общественного и личного сознания и, шире, коренной поворот в понимании природы психических явлений. Первый прорыв к марксистским философским основаниям психологии произошел в нашей стране после Октябрьской революции, когда часть советских ученых, вставших на сторону Советской власти, стала искать опоры для дальнейшего развития своей науки в марксизме. В этот период, вскоре после того, как закончилась гражданская война, была провозглашена важная идея о том, что психология должна сознательно, а не стихийно (иначе говоря, не естественно волевым решением- А.Ш.) строиться на новой ди-алектико-материалистической философской основе. Эта идея, подготавливающаяся на протяжении некоторого времени, была явно провозглашена в начале 1923 года на первом научном (в каком смысле? — А.Ш.) съезде, где рассматривались вопросы о природе психического. Этот первый съезд после революции назывался съездом по психоневрологии. Он охватывал вопросы, которые сейчас бы назвали вопросами нейрофизиологии, вопросы патологических состояний мозга и психики и, наконец, прямо вопросы психологии. Требования начать перестройку психологии на марксистских основах были сформулированы профессором Константином Николаевичем Корниловым. С этого момента развернулась открытая и широкая дискуссия о том, нужно ли ориентировать психологию на совершенно другие философские основания и перейти от оснований, которые давала домарксистская и внемарксистская философия, на основания, которые дает философия марксизма.

На II съезде в 1924 году присутствовали представители разных областей науки, и после второго съезда в психологию стали вливаться совершенно новые люди, не принадлежащие к кругу профессиональных психологов того времени. Их работа концентрировалась вокруг Института психологии Московского университета. Директором Института психологии был в то время известный психолог, профессор философии Георгий Иванович Челпанов. Итак, две фигуры стали символизировать как бы два лагеря. Фигура Корнилова символизировала направление, требовавшее радикального пересмотра философских оснований психологии, отказа от старых философских основ и перехода на новые, которые они видели в марксизме.

Другой лагерь был наиболее ярко представлен Г. И. Челпановым. Он стоял на иных позициях и полагал, что марксизм есть существенная концепция для понимания явлений, происходящих в развитии общества, экономических отношений, классовой борьбы, но не имеющая и не могущая в принципе иметь отношение к конкретным знаниям о психических явлениях. Последняя точка зрения выражала крайне наивную попытку выйти из-под влияния марксистских идей и сохранить те, в общем-то, жалкие философские позиции {Леонтьев ведь и сам баловался с философией, а его последователи издают его наследие как Философию психологии. А что мешало, если философов вырезали? — А.Ш.), на которых стоял сам Челпанов и на которых строилась вся работа, в том числе и экспериментальные исследования в Институте психологии Московского университета.

Психология, которую представлял Челпанов, была психологией, опиравшейся на эклектическую философскую основу. Она нашла свое отражение в экспериментально-психологических исследованиях, в идее параллелизма явлений. Что касается самого содержания этих экспериментальных работ, то по духу они были репродуктивными психологическими работами. Челпанов открыто декларировал этот принцип работы для психолога-экспериментатора. Он говорил: "С чего должен начинать психолог? Психолог должен начинать с того, чтобы взять экспериментальные исследования, выполненные в одной из знаменитых зарубежных лабораторий, прежде всего в Лейпцигской лаборатории, и повторить их. И лишь после повторения этих исследований психолог имеет право их как-то модифицировать". Именно из-за того, что челпановская официальная психология постоянно ориентировалась на образцы западной, главным образом немецкой, психологии, ее прозвали "приват-доцентской психологией", то есть такой психологией, которая только следует за образцами зарубежной. Говоря о самом Г. И. Челпанове, следует отметить, что он был блестящим педагогом, а его лекции — образцом дидак-тичности. В своих лекциях Г. И. Челпанов искусно пользовался дидактическими приемами, содержательными образными сравнениями. Его учебник для гимназий выдержал четырнадцать изданий, так как был великолепно написан. Но, повторяю, как философ Челпанов представлял собой лагерь идеализма, а в психологии его идеалами были повторение, боязнь оригинальности и отхода от традиционной физиологической психологии.

Под давлением этой дискуссии в начале 1924 года было изменено руководство института. Профессор Челпанов возглавил другой коллектив (Вот так! — А.Ш.), а директором института, тогда важнейшего и единственного в Советском Союзе, Института психологии Московского университета стал профессор Корнилов. Произошла смена всего коллектива института (Как понимать это скромное и невнятное заявление? — А.Ш.). Это был настоящий поворот, потому что в институте появились совсем новые люди. Это были, во-первых, молодые люди, которые начали с работы в институте вообще свою деятельность в качестве психологов, придя из других областей науки.

В числе этих молодых людей приехал из Казани 22-летний Александр Романович Лурия, ставший старшим научным сотрудником института. Из другого города, Гомеля, появился еще один молодой человек, чуть постарше Лурии (впоследствии профессора нашего факультета), Лев Семенович Выготский. Он занял место младшего научного сотрудника, потому что А. Р. Лурия уже опубликовал некоторые небольшие психологические работы, он очень рано проявил активность, к тому времени кончив чуть не два факультета, а Л. С. Выготский имел публикации главным образом литературоведческие — о басне, о графике, словом, что-то еще не психологическое. Но приходили люди постарше, из других областей знания. Так появился в институте, например, профессор Рейснер, в то время уже довольно известный социолог, который решил развивать психологию в новом направлении. Появились врачи. Приехал из эмиграции сравнительно молодой профессор Шпильрейн, специалист в области психологии труда, который приступил к активной работе в институте и стал разрабатывать психологию труда, или, как говорили в то время, психотехнику. Состав института обновился. Лозунг — "строить марксистскую психологию", то есть психологию на марксистской философской основе, — нужно было реализовывать в конкретных работах. У классиков марксизма нет специально психологических трудов. Задача заключалась не в том, чтобы распространять готовые марксистские представления в психологии. Задача была гораздо труднее. Надо было переработать фактический и по-новому осмыслить теоретический материал, созданный усилиями как предшествующих поколений психологов, так и современными психологами, придерживающимися немарксистских позиций. Работа огромная и трудная". (Леонтьев. Лекции по общей психологии, с. 32–33).

Алексей Николаевич скромно умолчал о своей роли в становлении марксистской психологии на пепелище ее русской предшественницы. А ведь он пришел вместе с Лурией, Выготским, Рейснером, Шпильрейном и известным физиологом Бернштейном.

"Он пришел в психологическую науку как раз в те дни, когда в Институте экспериментальной психологии, которым тогда руководил известнейший русский психолог Г. И. Челпанов, по своим воззрениям дуалист и в то же время «отец» экспериментальной психологии в России, резко сменилась научная ориентация (Опять наука! — А.Ш.). Директором института стал К. Н. Корнилов, убежденный материалист, и вокруг него стали группироваться талантливые молодые (и не очень молодые) психологи, стремившиеся построить новую, марксистскую психологию" (Леонтьев А.А., Леонтьев Д. А. Предисловие, с. 7).

И отдадим ему должное: стоял он всегда на правильной стороне. Прежнюю русскую психологию он, как, впрочем, и его собратья по революции, громил исключительно по идейным соображениям:

"Да, Леонтьев в определенной мере был «удобен» власть имущим тем, что он был марксистом по своим убеждениям — марксистом искренним, не декларативным, а глубоко знавшим и понимавшим новаторские философские идеи Маркса наряду с остальной классической немецкой философией" (Там же, с. 5).

Это точно так. Достаточно однажды прочитать его восторженное и слегка инфантильное:

"Кстати, у Ленина чудно рассказано про психологию и социологию" (Там же, с. 257).

Можно сказать, что в советскую эпоху он был психологом номер один в глазах властей.

Кстати, надо отметить, что компания, громившая Челпано-ва, была не только марксистской, но и кошерной. Не в том смысле, что они были иудеями, хотя вопрос о том, почему в русской психологии той поры оказалось так много евреев, тоже вызывает удивление и ждет своего исследования. Нет, кошерной в психологическом смысле.

Кошерность — иудаистический, то есть религиозный подход к жизни, запрещающий употреблять в пищу все, что не разрешено верой, то есть не считается ритуально чистым. Для религиозного сознания это довольно общее явление. Но в психологическом смысле кошерность как-то странно слилась у молодых советских психологов с политикой и идеологией. Они полностью не принимали и не употребляли ничего из русской психологии, точно она могла их осквернить.

Почитайте работы тех, кто перечислен как помощники Корнилова, и вы найдете подробнейшие исследования всего, что есть на Западе. Ну и, конечно, своих — марксистов. Но предшествующей русской психологии не существует, точно молодые новаторы боятся оскверниться! И это отнюдь не из-за давления властей — это внутренняя, духовная позиция. Полистайте работы Выготского, просмотрите библиографию, это очень показательно.

А если учесть еще такую вещь — эти Корниловские птенцы в советское время оказались чуть-чуть замалчиваемыми, а в силу этого как бы противостоящими правящей парадигме — то станет ясно, что для многих психологов они выглядели как действительная оппозиция марксистской психологии. Я помню, как еще в восьмидесятые годы было трудно достать работы Выготского, и как из-за этого он казался чуть ли не вождем сопротивления в Психологии. Как видите, это игры для отвлечения взоров от действительного противостояния. Те же яйца, только в профиль.

Справедливости ради надо сказать, что в сообществе психологов ходили какие-то смутные слухи о попытках сопротивления коммунистам. Петровский, например, приводит один такой слух, вероятней всего, ложь, сочиненную, чтобы оправдаться. Уж очень он не соответствует тому, что делали:

"Как об этом писал я и другие историки психологии, в 1923 году директора Психологического института — профессора Георгия Ивановича Челпанова — сменил Константин Николаевич Корнилов. С именем Корнилова мы связываем переворот в нашей науке и перестройку ее на основе марксизма.

Создатель и первый директор института — Г. И. Челпанов, традиционно именовавшийся не иначе как «психолог-идеалист», был отправлен в отставку. Как все знали, читая историко-психологические сочинения (в том числе и мои), молодые сотрудники Психологического института А. Н. Леонтьев и другие активно поддержали "внедрение марксизма в психологию" и были опорой нового директора.

Между тем, по словам профессора Артемова, все обстояло иначе. В момент, когда решалась судьба института, скажем так, на "конспиративной квартире" одного из молодых сотрудников состоялось «сборище», на котором было принято решение — "не допустить, чтобы подпевалы большевистского режима узурпировали власть в науке".

Впрочем "либеральная интеллигенция" и на этот раз оказалась верна себе — дальше возмущения и громких слов в стенах частной квартиры дело не пошло. <…>

Однако, как это ни удивительно, "конспиративная сходка" почему-то начисто выпала из памяти ее участников" (Петровский. Записки психолога, с. 83–84).

В общем, стыдно и гадко!..

Хорошо хоть хватает сил у Леонтьева в том же 1975 году в книге "Деятельность. Сознание. Личность" косвенно попросить прощения за содеянное, так же косвенно признав, что висит у советской психологии нерешенная с тех самых времен научных погромов проблема:

"Познание себя начинается с выделения внешних, поверхностных свойств и является результатом сравнения, анализа и обобщения, выделения существенного. Но индивидуальное сознание не есть только знание, только система приобретенных значений, понятий. Ему свойственно внутреннее движение, отражающее движение самой реальной жизни субъекта, которую оно опосредствует: мы уже видели, что только в этом движении знания обретают свою отнесенность к объективному миру и свою действенность. Не иначе обстоит дело и в случае, когда объектом сознания являются свойства, особенности, действия или состояния самого субъекта; в этом случае следует различать знание о себе и осознание себя.

Знания, представления о себе накапливаются уже в детстве; в несознаваемых чувственных формах они, по-видимому, существуют и у высших животных. Другое дело — самосознание, осознание своего «я». Оно есть результат, продукт становления человека как личности. Представляя собой феноменологическое превращение форм действительных отношений личности, в своей непосредственности оно выступает как их причина и субъект.

Психологическая проблема «я» возникает, как только мы задаемся вопросом о том, к какой реальности относится все то, что мы знаем о себе, и все ли, что мы знаем о себе, относится к этой реальности. Как происходит, что в одном я открываю свое «я», а в другом — утрачиваю его (мы так и говорим: быть "вне себя…")? Несовпадение «я» и того, что представляет субъект как предмет его собственного знания о себе, психологически очевидно. Вместе с тем психология, исходящая из органистических позиций, не способна дать научное объяснение этого несовпадения. Если проблема «я» и ставится в ней, то лишь в форме констатации существования особой инстанции внутри личности — маленького человечка в сердце, который в нужную минуту "дергает за веревочки". Отказываясь, понятно, от того, чтобы приписывать этой особой инстанции субстанциональность, психология кончает тем, что вовсе обходит проблему, растворяя «я» в структуре личности, в ее интеракциях с окружающим миром. И все-таки она остается, обнаруживая себя теперь в виде заложенного в индивиде стремления проникнуть в мир, в потребность "актуализации себя".

Таким образом, проблема самосознания личности, осознания «я» остается в психологии нерешенной. Но это отнюдь не мнимая проблема, напротив, это проблема высокого жизненного значения, венчающая психологию личности…" (Леонтьев. Генетические…, с. 175–176).

Страшное, в общем-то, признание, если вдуматься. "Проблема, венчающая психологию", — это ведь голова.

Голова, которая то ли была отсечена молодыми энтузиастами тогда, в двадцатых вместе с Челпановым, то ли превратилась в ноги… Впрочем, вряд ли. Ноги у советской психологии были другие — те, что топтали инакомыслящих, идеологические у нее были ноги. Ноги — это вообще основание, а разве академических психологов можно заподозрить в том, что они исходили из познания себя?

Они пришли созидать новую психологию, но созидали ее на пепелище лучшего в мире института психологии и на растоптанной душе ее создателя. Челпанова эти люди ненавидели до самой своей смерти, Карпова или Кавелина не поминали вовсе, будто их и не было… Они прислуживали режиму и делали все, чтобы забыть то убийство, которое принесло им престол. Кстати, я так и не смог выяснить ни у кого из психологов, известно ли хоть кому-то из них, где и как был похоронен Георгий Иванович Челпанов.

С их легкой руки у современных профессиональных психологов до сих пор проскальзывает кривая усмешка, когда они встречаются с попыткой, к примеру, сказать, что Кавелин был выдающимся психологом. Все же знают, что это не так!

И такое заявление — это всего лишь способ заявить про себя, что ты не профессионал. А высказывать благодарность тем людям — не умно. Да и некогда. Есть дела поважнее! Одну американскую психологию запомнить — сколько труда!

Бог с ними. Я не хочу множить славу этих геростратов, пусть ими займется история психологии, если захочет. Честно говоря, у меня было написано несколько глав об этом периоде психологии, но я решил их выкинуть из книги, потому что, по сути, они всего лишь доказывали, что кое-кто из «великих» был подлецом. Зачем?! Они же уже умерли. Пусть для кого-то, кто хочет, они останутся сказкой. А для других не составит труда все раскопать самим. Все-таки тут встает вопрос о корнях того дела, которое до сих пор бездумно продолжают армии русских психологов. Дела, заложенного на подлости и крови невинно замученных и убиенных… Ну не могут же наши психологи быть уж совсем бездушными людьми!

В общем, я не хочу подробно освещать советский период в истории психологии самонаблюдения.

Достаточно будет добавить всего несколько черт официального отношения Психологического сообщества к этому врагу, чтобы восстановить справедливость и воздать по заслугам тем, чей подвиг не оценен и вообще украден.

Задача скрыть от людей то, что сделали с Челпановым, видимо, была тенью отца Гамлета Советской психологии. Аж в 1996 году, рассказывая о возникновении экспериментальной психологии в России, историк официальной психологии Ярошевский все еще доказывает, что Челпанова не убивали, а если и убивали, то он сам виноват!

"Именно Ланге по праву следует признать лидером экспериментальной психологии в России.

В развитии этого направления на русской почве складывалось несколько традиций. Одна из них отражала запросы на знание о психике со стороны нейрофизиологии и психиатрии. Здесь, откликаясь на эти запросы, психологический эксперимент играл служебную, вспомогательную роль.

Другая тенденция свелась к внедрению в русские университеты той версии психологического эксперимента, за которой стоял принцип интроспективного анализа сознания. Первая традиция восходит к В. М. Бехтереву, вторая — к Г. Н. Челпанову, сумевшему создать первый в нашей стране Институт экспериментальной психологии. Работа в этом институте, прекрасно оборудованном по образцу лучших западных лабораторий, велась, однако, по исследовательским программам, строившимся на субъективном, интроспективном методе.

Ланге отвергал как интроспекционизм, так и взгляд на психологический эксперимент как подсобное средство решения непсихологических задач".

(Ярошевский. Творческий путь Ланге, с. 27)

Врет Ярошевский. Плевать ему на Ланге, лишь бы отобрать у Челпанова все, вплоть до права считаться создателем экспериментальной психологии в России. Не восходит традиция экспериментальной психологии к Бехтереву. В июльском номере "Вопросов философии и психологии" за 1894 год другой почитаемый в советское время психофизиолог В. Ф. Чиж устроил Ланге скандал за то, что он в своих работах 1893–1894 годов, включая докторскую диссертацию, исказил положение дел с экспериментальной психологией в России. Начинается его письмо в редакцию так:

"М. Г.! Позвольте <…> рассказать, как некоторые наши ученые не умеют и не хотят ценить заслуг русских нейро-патологов.

Около 15 лет тому назад врач-философ Wundt основал в Leipzig'e лабораторию опытной психологии. Первым из Европы, помимо Германии, учеником в этой лаборатории был я, в 1884 году; затем в этой лаборатории работало немало русских врачей. С 1885 года в России врачами устроены были лаборатории опытной психологии — в Петербурге, Казани, Москве, Харькове и, кажется, в Киеве, в Дерпте профессор Kraepelin устроил такую же лабораторию, унаследованную в 1891 году мною" (Вопросы философии и психологии, № 2, 1894, с. 724).

Далее Чиж упоминает некое замечание, которое сделал на защите докторской диссертации Ланге С. С. Корсаков. Вот это замечание:

"…говоря о необходимости устройства кабинетов для экспериментальной психологии, по крайней мере, при некоторых русских университетах, вы высказываетесь так, будто бы этого до сих пор нет. А между тем, такие кабинеты есть. Есть, например, психофизиологическая лаборатория, устроенная профессором В. М. Бехтеревым в Казани" (Вопросы, № 24, 1894, с. 597).

Иными словами, если и были у нас традиции экспериментальной психологии, то множественные и никак не сводимые к Бехтереву. И уж тем более Ланге не являлся его продолжателем. В комментариях к "Объективной психологии" Бехтерева, его издатели В. Кольцова и Е. Спиркина, споря с нападками Бехтерева на самонаблюдение, приводят мысли Ланге о самонаблюдении.

"Не соглашаясь с категоричным утверждением В. М. Бехтерева о недопустимости использования самонаблюдения и самоотчета испытуемых в психологическом эксперименте, сошлемся на Н. Н. Ланге (Психология экспериментальная. // Энциклопедический словарь Бр. Гранат. С. 651), где психологический эксперимент определяется как "субъективно-объективный" по своему характеру. Оставаясь объективным в своих главных характеристиках (формы предъявления воздействия, показатели и способы регистрации внешних проявлений психики), он включает субъективный компонент.

В нем, по словам Н. Н. Ланге, "личность исследуемая всегда должна давать (себе или нам) отчет о своих переживаниях, и лишь соотношение между этими субъективными переживаниями и объективными причинами и следствиями их составляет предмет исследования. Если же мы ограничимся только внешними проявлениями психических процессов или изучением внешних воздействий над исследуемой личностью, то психологический эксперимент утрачивает свой смысл и обращается в простое физическое или физиологическое исследование.

Таким образом, вполне объективной психологии, то есть такой, в которой игнорируются переживания исследуемого субъекта и показания его самонаблюдения, быть не может. Она обращается в таком случае в чисто объективную физиологию"" (Кольцова, Спиркина, с. 448).

Ланге, как и Челпанов, был сторонником самонаблюдения. И ему тоже «повезло». Он умер в 1921 году. Неизвестно, как еще аукнулись бы ему подобные убеждения, доживи он до торжества Науки.

Пример, только что приведенный мною, мне очень дорог, потому что он отчетливо показывает, что наша русская наука далеко не едина. В ней есть «официоз» — правящее мнение Сообщества, старающееся угодить власть предержащим. И есть мнения отдельных ученых, которые позволяют себе не соглашаться с самыми «великими» и авторитетными из вождей собственного сообщества. Говоря, что именно это мне дорого, я хочу показать, что, говоря о тупике нашей Психологии, показывая ее страшные стороны, я имею в виду Сообщество и правящий им Дух.

Отдельные же русские ученые, должен признать, ничуть не слабее западных собратьев. Даже многие из тех, кто не гнушался время от времени вещать от имени официоза. Жизнь была такая! Приходилось приспосабливаться и выживать. Но об этом я намерен говорить тогда, когда этого потребует материал моих исследований.

Пока же я хочу сделать свой вывод предельно понятным: Официальная Советская психология долгие годы была уверена, что уничтожила самонаблюдение как метод. О самопознании же даже не вспоминали без ссылок на Энгельса, потому что это вообще не наука.

И как это ни горько, но она недалека от истины. Если самонаблюдение и жило в недрах русской психологии, то отнюдь не как метод. А так, на правах здравого смысла. Но все-таки жило, а не умерло! И поэтому я возвращаюсь еще раз к Челпанову, чтобы с его помощью обобщить те черты, штрихи и мазки картины психологии самонаблюдения, которые собирал в своих очерках о Субъективной психологии. С Челпановым завершается не только русская, но и мировая психология самонаблюдения.

А что же сообщество, которое так упорно образовывал Георгий Иванович? А ничего! Просто ничего неизвестно. Как писал Булгаков в "Театральном романе": "Мы против властей не бунтуем!" Челпанова уничтожали, уничтожали их Институт, а они молчали, будто их и не было.

Единственный известный мне его ученик, которого он вытащил в Москву, когда переехал сюда из Киева — это Густав Шпет. Его творческий путь очень показателен для всей школы Челпанова. Как считается, он очень быстро, уже к 1910 году перерос своего учителя и отошел от Субъективной психологии.

На самом деле, в 1910-м Шпет на три года уезжает в Европу, где блистает в разных университетах, но большей частью учится у Гуссерля. Именно после этого он отбрасывает психологию Челпанова, становится феноменологом и, подобно Гуссерлю, начинает изгонять психологизм из философии. Его работа 1910 года "Один путь психологии и куда он ведет", посвященная Лопатину, еще вся полна слов о необходимости самонаблюдения в психологии. А все последующие — бегство в чистую науку.

Его нападки на самопознание и психологизм у Карпова — показатель этого самого пути. До 1910 — субъективный психолог, затем — феноменолог, в 1922 году уже вовсю громит русскую субъективную психологию. В 1935 году сам арестован по надуманному обвинению, а в сороковом казнен в Сибири…

Шпет был очень большим ученым, и вероятно, действительно перерос психологию Челпанова. Но я рассказываю о нем лишь затем, чтобы показать, какова была судьба учеников Челпанова. Они либо замолчали навсегда сами, либо их заставили замолчать, подобно Шпету. Думаю, судьба Шпета предпочтительнее для ученого. Она подобна судьбе поэта, гибнущего на дуэли всегда раньше срока. Но почему молчали остальные ученики Челпанова, в чем была его ошибка при их отборе, в чем неверен его подход к образованию?

Но ведь в чем-то неверен, раз Субъективной психологии больше нет…

Заключение и выводы

Мечта, как образ, захватывающий душу, не позволяет человеку видеть настоящий, живой мир, подчиняет и заставляет служить себе. Любая мечта, даже мечта о Мечте. Это первое. Состояние души, захваченной мечтой, называется одержимостью. Сейчас это принято называть одержимостью идеей, а в старину называли просто одержанием и подозревали, что душу человека захватило некое духовное существо.

Вторым выводом можно считать то, что за это служение человек всегда получает плату, причем плату, которая ощущается очень большой. Наличие платы показывает и привычное языковое выражение, которое мы привычно употребляем, говоря про таких людей: человек одержимый оценивается другими людьми как человек исключительный. Оценивается! Значит, цена тут присутствует.

Другое выражение показывает нам и то, чем платят за то, что ты впустил в себя это странное явление по имени Мечта: человек, одержимый мечтой, воспринимается как вдохновенный художник или вождь.

Вдохновение — это то, что в тебя вдохнули. А то, что вдыхают в нас, называется Духом. Заполучить в себя Духа — это, конечно, означает, утрату части свободы и воли, но зато, то есть за то, что утрачено, дает две важнейшие вещи: силу, точнее, силу духа и видение, недоступное обычному человеку (можно назвать его духовным).

Понятия одержимости и вдохновения прямо подводят нас к боговдохновению, то есть к пониманию присутствия божественного вмешательства в наших жизнях, а то и прямого участия богов в судьбе человека.

Я сейчас не говорю о богах, я говорю о человеческой стороне этого общения с богами — о понимании человеком их присутствия. Мы можем пока не заступать ту черту, за которой все окажется бездоказательно. Но по эту сторону, здесь, в мире людей, как считалось, доказательствами существования богов являлись две вещи: во-первых, человеческая вера, а во-вторых, редкие случаи божественных проявлений, называемые чудесами.

Если мы приглядимся к понятию Мечты и сопутствующим ему понятиям одержимости и вдохновения, то поймем, что третьим доказательством того, что человечество знало богов, является способность человеческого сознания, во-первых, распознавать некие состояния как божественные. Причем, не давать имя божественности, а распознавать, не называя, тем слоем себя, где нет даже имен, а есть лишь состояния.

Во-вторых же, доказательством явно может служить тяга нашего сознания к этим состояниям, стремление обрести их как некое блаженство, доступное только людям, приобщенным к иным мирам или божественной жизни.

Одержимый мыслитель — политик, художник, ученый ли — ощущает себя и ощущается другими как бы живущим уже в том мире, из которого прозревает действительность и вещает истины, и лишь нисходящим до нас из своего Небесного высока. Это состояние так ценно и так желанно для нашего естества, что мы охотимся за ним, даже не осознавая того, вовсе не потому, что нас так воспитали или научили в детстве и школе.

Так же очевидно, что мы имеем какой-то опыт, связанный с этими божественными состояниями, который так просто не объясняется из человеческой культуры или этой нашей жизни. Когда наблюдаешь за толпой, которая вроде бы о божественном и духовном должна знать только слово «спирт», но при этом узнает, восхищается и увлекается вождем, который говорит вдохновенно, непроизвольно встает вопрос: что в их сознании, что в их психике, если хотите, узнало этот призыв?

Можно, конечно, применить несколько иностранных слов, вроде гипноза, зомбирования или манипулирования сознанием, но это облегчит жизнь лишь тем, кто должен дать действительное объяснение явления — братцам психологам. Прием этот отработан у нас до совершенства еще благодаря шарлатанству врачей — даешь незнакомой болезни имя на незнакомом же языке, например, на латыни, — и все довольны.

Причем, ты-то вроде как бы и не соврал даже, потому что для себя ты знаешь, что незнакомое слово в качестве имени незнакомого явления всем коллегам скажет, что ты всего лишь обозначил, пометил эту странную вещь. Ты вовсе не соврал! Если бы врал, так врал бы на понятном языке, а ты, как раз наоборот, честно поставил табличку: осторожно, мина!

Вот только простые люди оказались обмануты, — они-то думают, что иностранными словами психологи обозначают как раз то, что знают. Ну, а что простые люди! В конце концов, пусть учатся! Кто им мешает знать? Есть у нас такая форма работы — психологическое консультирование, будет — психологическое самообслуживание!

Думаю, если психология собирается оставаться востребованной, ей надо начинать полноценные исследования того, что интересно людям. И одним из таких исследований могло бы быть изучение одержимости хотя бы в виде "одержимости творческой". А может, тогда кто-то объяснит и что такое вдохновение?.. Я очень, очень хочу этому научиться!

Ну да ладно, с этим я еще готов подождать, но, возвращаясь к тому, с чего начинал свою работу, могу сказать, что лично для меня понимание природы "одержимости идеей", то есть Мечтой или Образом действия, углубляет самоосознавание и должно стать одной из основ самопознания, потому что в той или иной мере присутствует у каждого человека. Даже старик, давно вышедший на пенсию, но до сих пор переживающий, как его несправедливо лишили работы, скорее всего, одержим идеей государственной службы.

Иными словами, его душа, кажущаяся погрязшей в мелочах, в таком же рабстве, как у политического вождя, духовного философа или яростного художника. В таком же, потому что сил это рабство съело ровно столько же — все!

Даже идея самопознания не должна стать двигателем самопознания. Исследование себя должно делаться в чистом виде, для себя, а не как служение каким-то духам или даже богам, которые в тебя воплотились, то есть воспользовались твоей плотью для своих дел. Хотя бы до тех пор, пока ты на это служение осознанно не согласишься!..

Что же касается Науки Самопознания, то, я думаю, для того, чтобы пойти дальше, необходим полноценный очерк истории самопознания. Хотя, пожалуй, точнее, было бы сказать — истории учений о самопознании.

Поскольку Наука Самопознания не имеет своей определенной методологической основы, такой исторический очерк мог бы стать Введением в самопознание. Его я и постараюсь сделать в своей следующей книге.

Раздел III

ВЫВОДЫ И ИТОГИ

Глава 1. Субъективность и объективность

Пора подвести некоторые итоги. С разгромом Института экспериментальной психологии Челпанова заканчивается история Субъективной психологии во всем мире. Примерно к этому времени уходят все ее носители. Новое поколение психологов живет совсем другими интересами, хотя точнее было бы сказать, живет с совсем другим мировоззрением.

Справедливости ради надо отметить, что гибель Субъективной психологии, хотя подчас и выглядела убийством, на самом деле была естественной смертью, лишь подталкиваемой молодой порослью, которой эта старая развалина загораживала дорогу.

Та же справедливость требует сделать еще два замечания. Первое — в Субъективной психологии были внутренние пороки, которые делали ее смерть неизбежной. Второе — после того, как закончилась борьба, даже Советская психология заняла более мягкое отношение к тому, на чем стояли субъективисты. В частности, если отбросить крайне воинствующих материалистов, так сказать, мягкая школа психологии, созданная Рубинштейном, постаралась отрешиться от политического ослепления и включить в свой инструментарий наиболее бесспорные находки Субъективной психологии.

Обо всем этом стоит сказать несколько слов подробнее. Что я считаю пороками Субъективной психологии? Об одном я уже говорил. Это утеря собственного предмета исследования и гонка за чужим. Думаю, это понятно. Второй порок — это сам субъективизм в худшем смысле этого слова. Это надо пояснить, и я воспользуюсь размышлением профессионального философа, чьи взгляды на науку мне близки.

В. А. Лекторский в рамках международного исследовательского проекта "Научные и вненаучные формы мышления" писал про самую суть научного способа думать:

"Позиция недоверия ко всему естественно данному и соответственно доверия лишь к тому, что сознательно контролируется, доведенная до своего логического конца, приводит Декарта к радикальному сомнению в существовании всего, кроме самого сомневающегося и сознающего субъекта. Если мир природы существует не сам по себе, а как бы лишь постольку, поскольку им можно овладеть, поставить под контроль, сделать продолжением и частью самого человека, то естественно поставить человека в центр всех происходящих природных процессов и одновременно вне их. В свою очередь, в самом человеке лишь сознание (то есть мышление у Декарта — А.Ш.) может рассматриваться не как нечто данное, а как постоянно воспроизводимое собственной деятельностью (и лишь постольку существующее).

Так появляются две взаимно связанные идеи: с одной стороны, идея о несомненной данности человеку мира его сознания и неочевидности существования мира внешних предметов (таким образом впервые выделяется сфера субъективного как резко противостоящая всему остальному) и, с другой стороны, идея о возможности и необходимости со стороны сознания контролировать его окружение".

(Лекторский, с. 52–53)

Каким-то образом из такого понимания субъективности вырастает научная метафизика. Метафизика в аристотелевском смысле — как то, что стоит за физикой. А стояли за физикой у Аристотеля способы рассуждать о физике, то есть о природе или о науке, если переводить это на современность. И уж если продолжать это расширение, то и Логика Аристотеля есть часть и даже основа метафизики, потому что она-то и оказалась теми правилами, которые предписывали, как вести подлинное научное рассуждение.

Но мы знаем, что логика не есть ни наука, ни даже правила — это искусственный язык. Как сейчас принято говорить, формальный язык.

Язык, составленный из определенных знаков или символов, которыми обозначались способы работы Логоса, то есть Разума. Иначе говоря, логика, в отличие от психологии, не была просто наукой, описывающей работу разума, она была записью представлений Аристотеля, а за ним других людей о том, как должен, по их представлениям, работать идеальный разум.

Думаю, что при таком определении становятся очевидными, самое малое, две уязвимости логики. Первая — это ее ограниченность. Ограниченность рамками «Идеальности», пусть и меняющимися в соответствии с представлениями разных эпох. Во-вторых — это зависимость от психологии. Странная зависимость, надо отметить.

Если вспомнить историю, то отцом подлинной психологии, точнее, психологического исследования устройства человеческого мышления и разума, был Сократ. Платон пересказал и описал его подход и тем стал творцом этой науки.

Честолюбивый ученик Платона хотел превзойти мастера во всем. "Платон мне друг, но истина дороже" — понимается сейчас как подход к жизни, к поиску истины, но изначально Аристотеля гораздо больше заботило превосходство над Платоном и Сократом. Вырвавшись из Академии, Аристотель постоянно покорял те же вершины, что и его учитель, но по другому склону и наделяя их своими именами. Платон описывает Сократическую беседу, Аристотель пишет трактат о Душе. Платон развивает Пифагорейский язык символов — математику. Аристотель пишет свой символический язык — Логику.

Логика должна была или погибнуть, став дисциплиной, зависимой от психологии, точнее, от психологического исследования подлинного устройства разума, или уничтожить психологию, чтобы никто не мог усомниться в ее верности. И она ее уничтожила на тысячелетия.

В итоге именно логический способ отторгать некие идеальные представления о том, как должно думать, и стал, по сути, научным методом рассуждать, проводя любые исследования во всех науках. Именно его и показывает Лекторский как субъективный, то есть обособленный в субъекте, отграниченный от связи с природой или действительным разумом.

И когда Конт и прочие позитивисты превращают слово «метафизика» в синоним пустой болтовни, они воюют именно с таким воплощением метафизической логики Аристотеля. Собственно говоря, отсюда рождается и требование Конта понять действительные или настоящие логические законы. Очарование слова «логика» было к тому времени так велико, что борцы с логикой боролись против логики с помощью логических же законов. Ясно, что понималась эта логика в бытовом смысле.

Естественно добавить, что и сегодня не многие борцы за логичность понимают, что же они в действительности имеют в виду. Ученым не часто свойственно задумываться о тех выражениях, которые они используют. Особенно о действенных выражениях.

Что же касается субъективной психологии, то, я думаю, мое рассуждение дает возможность заметить, что в ней присутствовало понятие «субъективность» не в одном значении. Первое — это собственно психологическое использование — означало возможность для «субъекта», то есть живого человека, пройти в изучении себя за то, что описал Аристотель или признали верными естественные науки. Пройти глубже. Это есть психология самонаблюдения.

Ну а второе — это субъективно-метафизический способ рассуждать, принятый во всех науках и той поры и сейчас. Парадоксальный способ, выливавшийся подчас в философские анекдоты, подобные попытке Гуссерля окончательно обособить философию от психологии, создав из нее строгую науку на основе чистого психологического рассуждения о том, что Я осознает как Я.

Я приведу крошечный кусочек из лекций "Основные проблемы феноменологии" Гуссерля 1910-11 годов, и вы, я думаю, «узнаете» это рассуждение строжайшего из философов, так оно похоже на те куски психологии самонаблюдения, что я выбирал из трудов субъективистов.

"Теперь мы обратимся к телу, пространственности и временности, его окружающим. Каждое я находит себя в качестве обладающего органическим телом. В свою очередь [само] тело не есть я, но пространственно-временная «вещь», вокруг которой группируется вещное окружение, уходящее в бесконечность. Соответственно, [само] я имеет ограниченное пространственно-временное окружение, которое оно непосредственно воспринимает, а также вспоминает в [модусе] непосредственного, ретенциального воспоминания. Но всякое я «знает», уверено в том, что установленное в непосредственном созерцании наличное окружение является только частью более общего окружения и что вещи продолжаются в бесконечном пространстве".

(Гуссерль Э., с. 194)

Это анекдот о борьбе Гуссерля с самонаблюдением и психологизмом. Но анекдоты науки необходимо понять, чтобы двигаться дальше. Я приведу еще одно глубокое наблюдение В. Лекторского, которое, по-моему, многое объясняет:

"Последняя идея (о контроле над всем — А.Ш.) связывается с представлениями о достижении человеческой свободы. Если свобода- не просто свобода выбора из уже существующих возможностей, а снятие зависимости от того, что внешне принуждает человека к тем или иным действиям, что диктует ему эти действия или даже порабощает его, то как способ достижения свободы понимается овладение окружением, начиная от природы, включая социальный мир и кончая телом самого человека и его стихийными эмоциональными состояниями (недаром в это (Декартовское — А.Ш.) время философы пишут много трактатов о борьбе со "страстями души ").

Овладение окружением, в свою очередь, расшифровывается как контроль и господство, а средством его реализации считается разум, научная рациональность и созданные на этой основе разнообразные инструментальные техники. При таком понимании овладение, контроль и господство над внешними силами выступают как их «рационализация» и «гуманизация» на научной основе".

(Лекторский, с. 53)

Это полностью объясняет метания Гуссерля и многих других творцов философии как чистой или строгой науки. Пафос их усилий — не впустить из действительного мира ничего, что может помешать ученому рассуждать. Звучит как порча чистоты или строгости рассуждения. А на самом деле — вносит новые данные, меняющие содержание или мерность знаков, которые составляют «логику» или «математику» философских рассуждений.

А психология всегда все портит в чистых рассуждениях, потому что она все время выкапывает новые данные о том, чему уже приписано строгое, часто почти математическое значение. Вот откуда длительная борьба философов с психологизмом.

"Но идея овладения и контроля простирается еще далее, теперь уже на само сознание. Истинная свобода предполагает контроль со стороны «Я» над всем, что от него отлично. В свою очередь, научное мышление возможно только тогда, когда контролируются те только внешние факторы, влияющие на ход эксперимента, но и сами операции познающего субъекта — как материально-экспериментальные, так и идеально-мыслительные.

Если я могу контролировать внешнее окружение с помощью разнообразных техник, то я могу контролировать и мое собственное сознание с помощью разного рода рефлексивных процедур.

Представление о возможности достижения полного самоконтроля над мыслительными операциями ведет к идее метода, с помощью которого можно беспрепятственно получать новые знания и производить все необходимые нам результаты действия".

(Лекторский, с. 53)

Вот это и была та «субъективность», из-за которой жизнь порвала Субъективную психологию на части. Еще как-то можно существовать с неверным представлением о мире, если замкнуться в своем мировоззрении, как в пузыре, и не впускать в него ничего инородного. Но усидеть сразу и в пузыре собственного жестко определенного мировоззрения, и на струе живого исследования действительности невозможно. Но этот трюк как раз и пытались проделать с Субъективной психологией.

На этом главу можно было бы и завершить. Но у меня остается еще один вопрос: что полезного мы можем извлечь из Субъективной психологии?

Поэтому я постараюсь разобраться, как же устроена эта ловушка научного способа рассуждать. Для этого я воспользуюсь некоторыми утверждениями нетрадиционного американского психолога, создателя квантовой психологии Роберта А. Уилсона.

Уилсон много размышлял о слабостях научного метода, сопоставляя физику с психологией. Опираясь на так называемую "Копенгагенскую интерпретацию" квантовой механики Нильса Бора, он заявил:

"Копенгагенская интерпретация имеет в виду не то, что "не существует" никакой "глубокой реальности", но лишь то, что научный метод никогда не сможет экспериментально установить или продемонстрировать такую "глубокую реальность", которая объясняет все другие (инструментальные) "реальности "".

(Уилсон, с. 30)

О чем это? О том, что наука, в первую очередь, занята описанием мира, во вторую — объяснением, а в третью — применением или использованием полученных знаний. Собирая множество данных наблюдений за действительностью, она все чаще не может объяснить их с помощью научной Картины мира. В итоге ученый-физик, к примеру, если он оказывается на переднем крае науки, психологически ощущает себя точно в пузыре с названием Вселенная.

По научному определению или, наоборот, по умолчанию Вселенная — это весь мир, это вообще все, что есть, за исключением того, что уже ушло в прошлое. Но в русском языке слово Вселенная имеет другое значение. Иногда оно звучало как Поселенная. Иначе говоря, это место нашего вселения, а значит, за ее пределами что-то еще есть. И не просто что-то, а возможно, как раз самое главное, то, что правит нашим миром и нами, — именно там. И оттуда приходят в наш мир какие-то воздействия, которые только и есть единственное настоящее в нашем мире, потому что на них, как на основе, все и держится.

Так вот, если вглядеться в состояние ученого на пограничье, то эта картина начинает работать. Он знает, что Вселенная и есть единственный истинный мир. Знать это — первейшее условие, которое предписывается научным мировоззрением каждому своему члену, чтобы отличать своих, ученых, от членов религиозного сообщества.

Далее, он точно так же знает, что научное мировоззрение верно, а научная Картина мира описывает всю Вселенную. Он понимает, что Картина эта не полна, но принципиально она Образ всей Вселенной. Можно сказать, что она не полна количественно, но качественно все, что есть в обозримой человеческим умом Вселенной, названо, и его осталось только изучить, понять и использовать.

И вдруг среди полученных в исследованиях данных попадаются такие, которые никак не объясняются, исходя из тех законов, что составляют основу научной Картины мира. И такие данные поступают не однажды, они приходят с определенной периодичностью, так что не позволяют себя просто забыть в дальнем углу одного из ящиков рабочего стола.

И вот в сознании ученого начинаются изменения. Он по-прежнему убежден, что научный подход и научный метод верны, но при этом не может удержаться и не позволить своему сознанию расслаиваться. А сознание, против его воли или, точнее, совершенно независимо от его воли или желания, отражает все. И в этом отражении появляется ощущение, что ум ученого по-прежнему объемлет всю Вселенную, как некий пузырь, и внутри него все верно, но снаружи постоянно вплывают внутрь какие-то проблески неведомого, а точнее, того, что окружает пузырь.

При этом пузырь еще и ощущается темным. Ведь в научной Картине мира края Вселенной — это космическая тьма, в которой сверкают редкие звезды и галактики. А может и вообще ничего не сверкает, если Вселенная расширяется в куда-то, которого нет.

Соответственно, то, что врывается в тьму или прорывается сквозь тьму вселенной к нашему наблюдению, воспринимается как вспышки, то есть признаки какого-то света, который окружает наш темный мешок.

Это должно очень расстраивать правоверного ученого. Именно тогда он начинает понимать, что что-то не так с научным методом, и использует выражение "глубокая реальность". Как это увязывается с психологией?

"Этот отказ говорить о "глубокой реальности " чем-то напоминает "принцип неопределенности " Гейзенберга, который в одной из формулировок утверждает, что невозможно одновременно измерить инерцию и скорость одной и той же частицы.

Напоминает это и эйнштейновский "принцип относительности", который утверждает, что невозможно узнать «истинную» длину прута, но лишь различные длины (множественные), измеренные различными инструментами в различных инерционных системах наблюдателями, которые могут находиться в одной инерционной системе с прутом или измерить его из перспективы другой инерционной системы. <…>

Нечто подобное продемонстрировал Эймс в области психологии восприятия: мы не воспринимаем «реальность», но лишь принимаем сигналы из окружающей среды, которые мы организуем в форме предположений — причем так быстро, что даже не замечаем, что это предположения" (Там же, с. 31–32).

По сути, это психологическое наблюдение Эймса есть современное прочтение предположения Беркли, что мы настолько не в состоянии воспринимать окружающий мир, что можно считать, что его для нас нет совсем. А живем мы внутри некоего воображаемого мира, который с настоящим может не иметь ничего общего.

Как вы понимаете, все это ставит принципиальнейшие вопросы о том, что же такое восприятие и наблюдение.

Уилсон приводит прекрасный пример недееспособности научного метода, который я не могу не использовать:

"Вот простейший пример: я даю химику или физику книгу стихов. После исследования ученый сообщает, что книга весит X кг, и имеет Уем в толщину, текст напечатан краской, имеющей такую-то химическую формулу, а в переплете использован клей, имеющий другую химическую формулу. И так далее.

Но научное исследование не может ответить на вопрос: "Являются ли стихи хорошими?"" (Там же, с. 32).

Не думайте, что это пошлый пример, созданный, чтобы как-то уесть науку. Уилсон не договаривает одну из важнейших вещей: наука гордится своей способностью приносить пользу и извлекать выгоду из того, что исследует. Именно этим она победила человечество. Но при этом вопрос о том, будут ли люди покупать книгу, зависит как раз от вопроса, на который наука в принципе не знает, как отвечать. Заметьте, даже не «что», а именно «как», настолько это не укладывается в научный метод.

А между тем любой человек в состоянии сделать такую оценку книги и делает ее тем, что покупает или не покупает эти стихи.

Кстати, я мог бы еще усилить пример Уилсона тем, что взял бы не физика, а психолога, который, как кажется, единственный из ученых должен бы иметь ответ на такой вопрос. Но я даже не буду напрягать воображение, ища возможные ответы психолога. Поработайте сами, возьмите психологические словари и учебники и посмотрите, что психологи об этом думают.

Что же касается Уилсона, то он опускает все подобные усиления, потому что завершает свое рассуждение гораздо более важным и значимым наблюдением:

"Наука вообще не может отвечать ни на какие вопросы, содержащие в себе слово «является», но пока что еще не все ученые это осознают" (Там же, с. 32).

Это очень, очень важное наблюдение. Именно оно объясняет вывод Уилсона:

"Итак, утверждение "мы не можем найти (или показать другим) одну-единственную глубокую реальность, которая бы объяснила все многочисленные относительные реальности, измеряемые при помощи наших инструментов (и при помощи нашей нервной системы, того инструмента, который интерпретирует все остальные инструменты)", — это вовсе не то же самое, что утверждение "не существует никакой глубокой реальности".

Наша неспособность найти одну глубокую реальность — это зафиксированный факт научной методологии и человеческой нейро-логии, а вот утверждение "не существует никакой глубокой реальности " предлагает нам метафизическое мнение о чем-то таком, что мы не можем научно проверить или на опыте пережить" (Там же, с. 32–33).

Как вы видите, использование Уилсоном термина "метафизическое мнение" можно понять только исходя из того представления о метафизике как искусственном символическом языке научных рассуждений, что я постарался создать чуть раньше.

Метафизическая логика научного метода — это пузырь, висящий внутри какого-то психологического пространства, в котором скрыты истинные законы нашего разума. Но все попытки этого пространства прорваться внутрь способа рассуждать строго и чисто и сказать ученым, что в действительности и жизнь и даже их собственный разум могут совсем не соответствовать их представлениям, никак не проникают внутрь научной самоуверенности. Ну, разве что редкими вспышками света во Вселенской тьме.

Наблюдение же Уилсона, что наука вообще не переваривает вопросов, содержащих в себе слово «является», в сущности, есть лишь иной способ высказать мысль, что научный способ мыслить не впускает в себя "глубокую реальность" или действительность.

Чтобы это стало очевидно, просто вглядитесь в слово. «Является» в русском языке означает "являет себя". Являть себя может только нечто, что недоступно прямому восприятию, не явлено. Когда психолог, описывая свой предмет, говорит о явлениях сознания, он никогда не подразумевает, что это сознание являет себя. Это особенно заметно, когда он говорит о душевных явлениях, при этом однозначно утверждая, что души не существует. Мы с вами видели немало примеров такого неосознанного словоупотребления даже у психологов-субъективистов.

Уилсон, бесспорно, прав, что понятие «является» недоступно ученым, даже тем, кто его употребляет. Для того, чтобы оно стало доступно, нужно иметь иной Образ мира, чем Научная картина. Нужно иметь образ, в котором однозначно признается, что в нашем мире есть нечто, что недоступно приборам и нервной системе для прямого наблюдения, и что мы можем наблюдать только через его явления или проявления в материальном содержании Вселенной.

Я не говорю, что это Бог или Дух, или нечто подобное. Я говорю всего лишь о том, что научный метод, по крайней мере, в психологии, должен быть изменен за счет расширения лежащего в его основе Образа мира.

И я это говорю не потому, что знаю какой-то ответ или чтобы навязать свое мнение.

Я это говорю потому, что мой опыт, моя многолетняя прикладная работа с особыми состояниями сознания мне показывают: у психологии не хватает ни инструментов, ни понимания для того, чтобы мне помочь. А заодно и тем, кому пытался помогать я.

Единственная надежда, которая еще остается у меня, что у нее хватит желания для подобной работы над собой. Но это очень личный вопрос для психологов, а не для сообщества — что ты хочешь?

Мы рабы своих желаний и будем делать только то, что хотим. А дела покажут, что хотят психологи. Да и вообще, какое мне дело до психологов?! Жизнь так коротка! Главное, что хочу я!

Глава 2. Самонаблюдение есть наблюдение

А что я хочу? Я хочу познать себя и еще много-много красивых и приятных вещей, связанных с этим. Например, раскрыть свои способности и помочь в этом своим друзьям.

И что же я могу взять из Субъективной психологии, что поможет мне в этом?

Если бы я смог взять из нее искусство самонаблюдения, я был бы в высшей мере доволен. Ведь самонаблюдение и есть основное орудие самопознания. А что такое самонаблюдение?

Вообще-то дать определение самонаблюдению — самое простое дело. Самонаблюдение есть наблюдение себя.

Можно добавить — самим собою. Но это, пожалуй, ничего не добавляет пока.

Что можно сказать о такой простоте? Обнадеживает она или пугает? Вспомните рассуждения о связи психологии с физикой, которые я привел в предыдущей главе. Там было очень много упоминаний наблюдения, и это должно подсказать вам, что в этой простоте, скорее всего, кроется ловушка. Скорее всего, тут не все ладно.

Смотрите сами. Понятие «само» определено изначально быть не может, потому что именно оно-то и есть предмет и ответ всего исследования, то есть работы самонаблюдения. Так что исследовать "самим собой самого себя" придется не понимая ни одного из составляющих этого сложнейшего понятия. Единственное облегчение дает предположение, что, по мере продвижения исследования, ко мне будет приходить все большая ясность и в том, что это за "самим собою".

Остается вторая часть — это наблюдение. Вот с наблюдением все должно быть гораздо проще. Слово это ощущается таким простым и понятным, к тому же я точно его делал, так что остается удивляться тому, что Конт не объявил, что и наблюдение невозможно.

Однако не обольщайтесь. Вы, наверное, уже почувствовали, что я клоню все к тому же. В психологии с наблюдением не лучше, чем в физике с явлением. Не зря же я громоздил все эти сложности в предыдущих главах. Между тем мне очень хочется извлечь практическую пользу из собственного исследования, и я намерен хотя бы сделать попытку понять, что же такое наблюдение и как им пользоваться для познания себя.

Поэтому начну спокойно с продолжения того исторического очерка, что завершил на разгроме Субъективной психологии в Советской России.

КПСП — Коммунистическая партия советской психологии, как и ее эйдос или прототип — КПСС, была непримирима, в первую очередь, к врагам. А вот их достижения она вполне могла использовать, если это не угрожало ее власти или безопасности. Как только Субъективная психология умерла без надежды на воскресение, Советская психология начала отбивать у физиологии место у кормушки.

Начиная с "Исторического смысла психологического кризиса" Выготского, она доказывает, что у Психологии есть свой предмет, отличный от предмета физиологии. Как вы понимаете, Наука, имеющая предмет, непокрываемый другими Науками, имеет право жить. Будем считать, что Выготский отстоял предмет Психологии.

Теперь встал вопрос о собственном методе. Без этого еще со времен гегелевского наукоучения нельзя было считаться полнoценной Наукой. Отстоять свой метод для Психологии предстояло другому реформатору — Рубинштейну.

Если с предметом тянуть было нельзя и его отстояли еще в двадцатых годах, то с методом нельзя было спешить.

Недопустимо было объявить методом что-то такое, на что заявил бы свои права враг. Поэтому оправдать собственный метод Психологии, да и то очень осторожно и слега невнятно, удалось только в 1940 году, когда все враги уже были мертвы.

В знаменитом сочинении Рубинштейна "Основы общей психологии", которое уже до выхода было утверждено Комитетом по делам высшей школы при Совете народных комиссаров СССР в качестве учебного пособия для педагогических вузов и университетов, методам психологии отводилось вторая глава. Утверждение же это означало, по сути, высочайшее разрешение сказать все, что в ней и было сказано. Оно больше не вызывало опасений у партии.

После обязательных цитат из Ленина — его комментариев к "Науке логики" Гегеля, Рубинштейн пишет:

"Основными методами исследования в психологии, как и в ряде других наук, является наблюдение и эксперимент" (Рубинштейн, с. 21).

Это официальная позиция, как говорится. Членская отметка, удостоверяющая принадлежность психологии к Сообществу наук.

Наблюдение и эксперимент — это дозволенные научные методы. Правда, не лишним было бы исходно заявить, что эксперимент — это то же самое наблюдение, только в искусственных условиях. Но это уж слишком снизило бы в глазах паствы восхищение Наукой, которая обладает чем-то особенным, почти магическим по сравнению с тем, что есть у простых смертных. Здесь Рубинштейн проходит так, что ни один сомневающийся или враг Науки к Психологии не подкопается. А вот дальше начинается тонкое место.

"Каждый из этих общих методов научного исследования выступает в психологии в различных и более или менее специфических формах; существуют разные виды и наблюдения и эксперимента.

Наблюдение в психологии может быть самонаблюдением или внешним наблюдением, обычно в отличие от самонаблюдения именуемым объективным" (Там же).

Надо отдать Рубинштейну должное. Как бы он ни был выразителем партийных взглядов в психологии, при этом он создал, так сказать, мягкую школу. Или интеллигентную. Он как бы говорил психологам: Ну что делать? Мы все знаем, что не все ладно в Датском королевстве, мы все вынуждены лгать и приспосабливаться. Но мы все знаем и то, что можем погибнуть в любой миг, и поэтому не имеем права осуждать друг друга за недомолвки или за коммунистические довески у настоящей науке.

Главное, старайтесь сделать все, что удастся, для того, чтобы была чиста хотя бы ваша научная совесть…

В каком-то смысле психология Рубинштейна очень чистая психология для сорокового года. Я ничего не знаю о личности Рубинштейна, кроме того, что проступает в этом тексте. И поэтому мои замечания ему — это замечания тому, как он делает исследование. А как он его делает?

Сначала просто опишу то, что сделано, конечно, ограничившись только самонаблюдением и наблюдением.

Итак, Рубинштейн называет предмет своего исследования. Пусть он его утверждает, но для меня это звучит вопросом: одним из основных методов психологии является Наблюдение. Оно используется в двух видах — в виде самонаблюдения и в виде внешнего или объективного наблюдения. И что же это такое? Что такое самонаблюдение? И что такое внешнее наблюдение?

Правильно я задал вопрос? Согласны? Так вот, это ловушка, в которую попадались все последующие психологи. Вот прочитайте, какое определение дает словарь «Психология» 1990 года выпуска:

Наблюдение- один из основных эмпирических методов психологического исследования, состоящий в преднамеренном, систематическом и целенаправленном восприятии психических явлений с целью изучения их специфических изменений в определенных условиях и отыскания смысла этих явлений, который непосредственно не дан. Наблюдение включает элементы теоретического мышления (замысел, система теоретических приемов, осмысление и контроль результатов и количественные методы анализа…)

В чем ловушка, а с тем и порок всего подхода Психологии к наблюдению? А вот давайте посмотрим, что пишет Рубинштейн дальше.

В следующий раз понятие наблюдения используется, чтобы указать, что на него и эксперимент опирается генетический метод. Это упоминание ничего не дает для ответа на вопрос "Что такое наблюдение?" Я его опущу.

Зато ожидается, что с него начнется раздел с названием Наблюдение. Но начинается он с повтора:

"Наблюдение в психологии выступает в двух основных формах- как самонаблюдение, или интроспекция, и как внешнее, или, так называемое, объективное наблюдение" (Там же, с. 24).

Далее почти три страницы посвящены самонаблюдению. Ему даже отведен раздел Самонаблюдение, который начинается с определения:

"Самонаблюдение, или интроспекция, то есть наблюдение за собственными внутренними психическими процессами…" (Там же, с. 24).

Как видите, определение самонаблюдения у Рубинштейна получилось научнее, чем у меня. В нем больше красивых иностранных слов. Наверное, это гарантирует, что и смысла тоже больше.

Существенно же добавление, которое развивает определение.

"Самонаблюдение… то есть наблюдение за собственными внутренними психическими процессами неотрывно от наблюдения за их внешними проявлениями. Познание собственной психики самонаблюдением, или интроспекцией, всегда осуществляется в той или иной мере опосредованно через наблюдение внешней деятельности. Таким образом совершенно отпадает возможность превращать самонаблюдение — как того хочет радикальный идеализм — в самодовлеющий, в единственный или основной метод психологического познания" (Там же).

Без комментариев. Это не наука, а коммунистическая партия внутри научного исследования. Правда, отдадим справедливость Рубинштейну, сделав реверанс партийным требованиям, он тут же защищает самонаблюдение от нападок "поведенческой психологии" и Конта. Глубже он, как вы понимаете, не идет.

Я еще, возможно, вернусь к разговору о самонаблюдении у Рубинштейна, но сейчас чтобы покончить с ловушкой, поглядите, как начинается подраздел Объективное наблюдение:

"Новый специфический характер приобретает в нашей психологии и внешнее, так называемое объективное наблюдение. И оно должно исходить из единства внутреннего и внешнего, субъективного и объективного" (Там же, с. 26).

Приглядитесь: психологи, говоря о наблюдении, нигде не говорят о наблюдении! Вот суть ловушки. И Рубинштейн, и пятьдесят лет Советская психология после него развивают множество методов научного наблюдения, не дав определения, я уж и не говорю о том, что не исследовав и не поняв, что же такое наблюдение само по себе!

Даже если где-то и есть работы психологов, посвященные наблюдению, они не были признаны основой для определения этого явления. Иначе это отразилось бы в Психологических словарях. А в словарях, кстати, как психологических, так и философских, определения даются только какому-то особому, нам с вами недоступному, наблюдению. А что такое исходное для всех особых видов понимания явление наблюдения — ищите сами или понимайте сами. Наука тем, что являет себя, не занимается…

Конечно, какое-то понимание собственно самой способности человека, человеческого сознания или ума к наблюдению можно вычленить во всех работах психологов, где они говорят о наблюдении в психологии. Хоть у того же Рубинштейна. Но это бытовое понимание! Понимание, достигнутое в жизни, а отнюдь не в науке.

И вот вопрос: а почему Психология не дает определения такого явления, которое называет своим основным методом?

Кстати, не только советская. Ребер дает ничуть не лучшее определение. Или она считает, что это дело языковедов? Ну, или философов? Иными словами, является ли наблюдение психологическим понятием? Или же оно по ведомству какой-то иной науки? Тогда какой?

Самое краткое и чеканное определение дает энциклопедический словарь 1954 года:

"Наблюдение, один из способов познания объективного мира, основанный на непосредственном восприятии вещей и явлений при помощи органов чувств".

Сведу его к самому краткому звучанию:

Наблюдение — это непосредственное восприятие с помощью органов чувств.

Непосредственное — это, как я понимаю, без вмешательства приборов и ума. Последнее уже не так очевидно, но грамматическое прочтение, то есть непосредственное чтение определения говорит, что ничего не должно вставать между воспринимаемым и органом восприятия. Ничто — это ничто. И ум тоже.

Посмотрим философское определение "Философского словаря" 1986 года издания:

Наблюдение — есть целенаправленное и организованное восприятие внешнего мира, доставляющее первичный материал для научного исследования.

Как видите, тут опять болезнь наукообразности — построение теории "мы крутые и не для простых умов" прямо на бытовом понимании, а точнее, непонимании явления.

Более поздние философские словари немного уходят от этого определения. Во всяком случае, в них сохраняется вот такое понимание:

Наблюдение — это целенаправленное восприятие, то есть восприятие с какой-то целью.

Ну и собственно определение языковедов. Словарь Ожегова слово «наблюдение» не определяет, зато дает исходные — «наблюдать» и "наблюдательный".

Наблюдать- 1. Внимательно следить глазами за кем-чем-ни-будь, а также вообще внимательно следить за кем-чем-нибудь, не упускать из виду, из поля зрения. 2. Изучать, исследовать.

Наблюдательный — внимательный, умеющий хорошо наблюдать, подмечать.

Выведу суть:

Наблюдение — слежение за кем-нибудь или чем-нибудь со вниманием и умением подмечать.

Как вы считаете, будет ли допустимым соединить представления четырех разных наук в единое определение? Во всяком случае, я не ощущаю, что они очень противоречат друг — другу.

За основу я возьму определение Психологического словаря, все-таки, на мой взгляд, наблюдение — это вотчина психологии.

Наблюдение — это преднамеренное, систематическое и целенаправленное восприятие ради изучения.

Так звучит смысловая выжимка. Но я с ней не совсем согласен. Во-первых, стоит выкинуть понятие «систематическое». Оно явно из научного обихода. Когда кошка наблюдает за бабочкой, наблюдение есть, во всяком случае, язык такое выражение принимает, а систематического — нет.

Далее, я бы выкинул и цель "ради изучения". Это опять наука. Но это очевидные поправки.

А вот выражение «преднамеренное» — сложнее, потому что не так бросается в глаза. Однако, даже без особого исследования можно ощутить, что в нем есть какая-то нарочитость, я бы назвал ее излишностью. Почему, собственно, пред-намеренное?

Ясно, что пред-намеренное — это усложнение намеренного. И значит приставка пред- должна нести какой-то смысл. Но какой? Это нигде не объяснено, значит, является языковой грязью.

Поэтому я оставлю слово «намеренное». Но теперь оно приходит в некоторое противоречие со словом целенаправленное. В каком-то смысле намерение и определяет цель. Но возможно, автор этого определения исходил из того, что намерение означает решение наблюдать, то есть осознанно приступить к наблюдению. А под целенаправленностью он имел в виду то, что будем наблюдать, или то, ради чего наблюдать.

Как можно иметь намерение, не определив заранее что и зачем наблюдать, я не понимаю, но это я не понимаю как прикладник, который занимался осознанным наблюдением на деле. Для теоретика же, который никогда не задумывался, как рождается наблюдение, все, скорее всего, представляется строго в соответствии с описанием Уилсона работы научного ума.

елание держать все действия под контролем заставляет теоретика считать, что для того, чтобы начать наблюдение, он сначала решает что-нибудь отнаблюдать. Затем определяет цель и объект или наоборот — объект и цель. А потом приступает к наблюдению.

Что ж, это возможно. Но это не наблюдение, а научное наблюдение. Иными словами^ та же самая ловушка, что и отразилась в теории психологии.

Но как бы там ни было, я пока сохраню оба выражения, поставив себе заметку, что с ними еще надо разобраться.

Итак, исходная основа:

Наблюдение — это намеренное, целенаправленное восприятие.

Это психологическая основа. Что добавляет к ней энциклопедическое определение? Во всяком случае, отличия есть, и они не очень противоречат основе. Добавлю:

Наблюдение — это намеренное, целенаправленное непосредственное восприятие с помощью органов чувств.

И здесь есть легкая противоречивость. В чем я вижу возможность противоречия? Во-первых, целенаправленность может быть помехой непосредственности. Но это не так уж очевидно. Во-вторых, добавление "с помощью органов чувств" кажется ничего не добавляющим, потому что это выглядит и так понятным.

Но в этом уточнении есть одно достоинство, так сказать, из неевклидова мира. Благодаря ему, становится допустимым вопрос: а возможно ли восприятие помимо органов чувств?

Для естественной Науки ответ очевиден: конечно, нет! Ну, а как насчет "глубокой реальности" и тех множественных фактов о сверхчувственном восприятии? Опять отмахнуться, даже не исследовав? Да и зачем на солнце пятны, когда и без них можно обойтиться?!

Но даже если мы допускаем возможность сверхчувственного восприятия, все равно сохраняется искушение отмахнуться от этого дополнения, исходя из требований философских, точнее, строго научного рассуждения: даже если мы допустим, что сверхчувственное восприятие существует, это означает, что мы его осуществляем. Это же означает, что у нас есть нечто, с помощью чего мы его осуществляем. Значит, мы можем утверждать, что у нас есть орган для сверхчувственного восприятия и тогда упоминание об органах чувств излишни, а умолчание верно.

Но на это я предложу считать, что в энциклопедическом определении говорится об обычных органах чувств. Упоминание излишнее, но зато позволившее нам поставить вопрос о том, возможно ли наблюдение не только этого мира, но и иной реальности. А это вопрос не просто интересный, он принципиален, потому что с него и начиналось все методологическое сомнение в науке.

Ответить на этот вопрос я пока не в состоянии, но исследовать его считаю необходимым и обязательно это сделаю. Однажды.

Следующее определение — философское, как выясняется, ничего не добавляет к нашему полуфабрикату.

Наблюдение — это целенаправленное восприятие, то есть восприятие с какой-то целью.

Зато языковеды сумели сказать кое-что, что проглядели хозяева наблюдения.

Наблюдение — это слежение за кем-нибудь или чем-нибудь со вниманием и умением подмечать.

Другая наука, другой язык. Придется поломать голову, чтобы это как-то уварить. Начну с конца. Стоит ли сохранять выражение "умение подмечать"? Что такое вообще это "подмечание"?

Слова такого нет. Есть

Подметить — то есть заметить, увидеть (мало заметное).

Заметить — это 1. увидеть, обнаружить; 2. отметив в уме, запомнить, обратить внимание на кого-что-нибудь.

Далее:

Заметный — 2. очевидный, явный; 3. такой, который ощущается, чувствуется, видный.

Замечаться — проявляться, обнаруживаться.

Что я сейчас делаю? Я обращаюсь за помощью к самому наблюдательному и самому знающему существу, которое мне ведомо. К русскому народу. У меня не хватает ни своих мозгов, ни знаний, чтобы решить задачу, точнее, ответить на вопрос, что такое наблюдение.

Я знаю, что народ наблюдал миллионами глаз тысячи лет. И все свои наблюдения закрепил в языке. В том числе и наблюдения над наблюдением. Причем сохранилось в языке только то, что потом можно было использовать. А это значит, что оно соответствовало действительности. Правда, как историк и немножко языковед, я знаю, что значения слов текут и меняются в истории народа. И теперешнее значение часто вовсе не соответствует звучанию, сохранившемуся с древних времен. И наоборот. Но это поправимо, если провести сопоставительное исследование. По крайней мере, иногда исходное значение слова можно найти. Особенно в тех случаях, когда слово является общеупотребительным, а соответствующее ему понятие не исчезало из жизни. Наблюдение — это не название какого-нибудь древнего орудия или обычая. Оно живо. Так что его должен отражать и живой русский язык. Но я чуть позже обращусь к истории языка.

Пока же определенно видно, что слово «подмечать» позволяет выявить несколько понятий, которые, вероятно, еще помогут нам понять, что такое наблюдение. Я не буду их включать в определение, но исходное слово сохраню.

К тому же словарь связал его с понятием «умения». А оно явно имеет самостоятельную ценность, потому что ставит вопрос о том, чем является наблюдение, совсем в другом ключе.

И поскольку появилось слово «является», то я вправе предположить, что с Наблюдением в нашем мире являет себя нечто из совсем иных пространств. Нечто настолько непростое и неочевидное, что строить на нем научный метод, не дав себе даже труда приглядеться, очень похоже на преступление. Как строить город на спине чудо-юдо рыбы-кит, которая явила себя над поверхностью глубочайших вод удобным и уютным островом.

Так что же получается: наблюдение являет себя кому-то восприятием, кому-то слежением, а кому-то умением.

Можем ли мы уверенно сказать, что понятие «восприятие», столь уважаемое психологами и философами, определенно перекрывает своим значением понятие «слежения»? Вряд ли. «Слежение» определенно дает какое-то понимание того, что есть наблюдение. И если посчитать, что одного слова «восприятие» будет достаточно, мы что-то утеряем.

Что же касается «умения», тут слишком явственно видно, что это слово совсем не относится к «восприятию». Скорее, наоборот. Восприятие может считаться одним из умений. Во всяком случае, язык естественно принимает словосочетание: тебе надо улучшать умение воспринимать. Учись.

Но тогда возникает еще одно понятие, близкое к «умению». Способность. Тебе надо развивать способность восприятия. Так же как и способность к наблюдению.

И все-таки, что первично? Конечно, восприятие. Умение и способности в данном случае не определение, не имя восприятия, а его качество. Иными словами, восприятие дается изначально, и не как умение или способность, а как свойство нашего сознания или души, если говорить на языке психологии. Восприятие доставляет душе впечатления с помощью органов чувств, то есть органов восприятия. Душа же, хотя я бы предпочел пока говорить сознание, воспринимает впечатления. Вот эта восприимчивость сознания к впечатлениям и есть его свойство, называемое восприятием.

Когда ставишь вопрос так, возникает ощущение, что допустимо использовать и слово «способность», потому что душа способна принимать впечатления. Однако, если задаться вопросом, что такое способность, то станет ясно, что способности избирательны. Иначе говоря, способность может быть, а может и не быть. В то время как «свойство» является чем-то неотъемлемым.

Можем ли мы считать, что живое сознание может не обладать восприятием? Я таких наблюдений не знаю. Следовательно, пока они не обнаружатся, восприятие следует считать свойством сознания. Но это относится к сознанию вообще, к сознанию как к явлению действительности. А вот что касается отдельных людей, у них, и это явно видно из опыта, свойство это проявляется по-разному. И тут мы вполне можем говорить о разных способностях у различных людей.

За этим скрывается хитрая вещь. Способности к тем или иным видам восприятия говорят не о способности к восприятию — само такое выражение звучит по-русски странно, — а о способности преодолевать помехи восприятию. Условно говоря, исходно все наделены одинаковой силой восприятия, равной свойству сознания воспринимать. Но воплощение сознания в тело идет болезненно и с накоплением помех. Вот они-то и определяют способности, которыми люди отличаются друг от друга уже с рождения. В том числе и способность к наблюдению.

Поэтому я предложу такое промежуточное определение наблюдения:

Наблюдение — это намеренное, целенаправленное непосредственное восприятие, выражающееся во внимательном слежении и различающееся у разных людей качеством, зависящим от врожденных способностей.

В этом определении не разобрано только понятие «внимания». А оно ощущается чрезвычайно важным и чуть ли не основным, точнее, как раз тем, что превращает восприятие в наблюдение. Жаль, что психологи совсем не учли его в своем определении.

Впрочем, если поглядеть определение внимания Психологическим словарем, станет понятно, что и со вниманием Психологии пришлось не просто:

Внимание- сосредоточенность деятельности субъекта в данный момент времени на каком-либо реальном или идеальном объекте (предмете, событии, образе, рассуждении). Внимание характеризует также согласованность различных звеньев функциональной структуры действия…

Вообще-то в мире все связано и все присутствует во всем, А значит, и все в мире можно определить через действия. К примеру, Сознание — это то, что заставляет действовать и тут же отвлекает от деятельности. Ну, а внимание — это сосредоточенность деятельности.

Почему я считаю это определение бредовым? Да потому что определение должно использовать обязательные черты явления, иначе оно просто не определение. И если внимание — это качество деятельности, то значит, без деятельности внимание невозможно.

Пожалуй, это даже верно, если считать само внимание деятельностью. Это даже кажется очевидным: направил внимание — произвел действие, значит, деятельность. Собрал внимание, сосредоточился, произвел действие — деятельность! Такие очевидности признак того, что в Психологии как науке до сих пор конь не валялся и никто не занимался ее наукоучением. Деятельностью при сосредоточении внимания, является сосредоточение, а не внимание!

Ты что-то делаешь со вниманием, но внимание — не деятельность. И уж тем более не сосредоточение деятельности. И если даже внимание есть некое сосредоточение, без указания того, что сосредотачивается, выражение "внимание есть сосредоточение" — считаться определением не может.

Хотя язык и использует выражения «сосредоточься», «соберись» для обозначения чего-то связанного со вниманием, а проще — собирания, направления и удержания его, но сосредоточение есть способ управления вниманием, но никак не само внимание.

Внимание явно относится к сознанию. А выражения, вроде "сосредоточения внимания" показывают, что кроме самого внимания мы еще обладаем способностью им управлять. Да и само внимание ощущается, в отличие от восприятия, не свойством, а способностью.

Но это, скорее всего, ошибка. Просто мы переносим на само внимание то, что думаем относительно способности его использовать. Само же внимание встречается у слишком большого числа видов живых существ, чтобы можно было предположить, что кто-то им не обладает. Скорее всего, это свойство сознания. Причем, если вглядеться в его имя в русском языке, то в нем видны корневая основа «имать», «нимать», которая, как мне кажется, указывает на некое забирание, вбирание, которое делает сознание.

Иначе говоря, внимание, это что-то вроде усиленного восприятия. В этом смысле в-нимание — это почти калька вос-при-ятия. Но язык не создает разных слов для обозначения одного и того же явления. Раз имена разные, значит, и явления эти чем-то отличались в глазах народа.

И кстати, в самих словах эта разница ощущается. Приятие — это состояние без усилия. В приятии ты просто позволяешь чему-то прийти или случиться, не противодействуя, но и не способствуя. Имая, ты действуешь, ты прикладываешь усилие. Из-за этого психологическое определение внимания через деятельность может показаться не столь далеким от истины. Но если это и деятельность, то по усилению восприятия и только его.

Но и это неверно, если приглядеться. Внимание все-таки не деятельность — внимание — это усиленное восприятие, то есть восприятие по существу. Оно может считаться деятельностью лишь в том случае, если деятельностью является восприятие.

Восприятие можно сделать деятельностью, если захотеть. Но является ли восприятие деятельностью в сущности, исходно? Нет. Это свойство.

И значит, наблюдение тоже есть свойство, усиленное способностью. Свойство это проявляется подобно сужению зрачка в зависимости от внешних раздражителей. Это наглядно видно при непроизвольном внимании. Нечто, значительно отличающееся от привычного окружения, непроизвольно привлекает наше внимание, что, по сути, означает, что привлекает наше восприятие, делая его направленным.

Поскольку подобные случаи непроизвольного собирания внимания оказываются полезны для выживания, мы начинаем тренировать свою способность собирать восприятие в пучок, то есть собирать внимание и удерживать его. И доводим эту свою способность до того, что она становится произвольной и даже обученной.

Вот эта обученность внимания, я думаю, и становится основой наблюдения. Как видно из самого слова, оно содержит корневую основу блю- ту же, что и в блюду, блюсти, то есть нечто близкое к слежу. Получается, что наблюдение — это слежение, положенное на обученное сосредотачиваться внимание как способность сознания усиленно воспринимать.

Это определение оставляет вопрос о том, что воспринимается. Но в рабочем определении мы можем ограничиться очевидным ответом — впечатления. То есть отпечатки с предметов и явлений внешнего мира. По сути, они окажутся образами. И значит, если попытаться создать рабочее определение, то получится:

Наблюдение — есть намеренное слежение, использующее обученное сосредотачиваться внимание как способность сознания усиленно воспринимать, то есть создавать образы только избранного участка мира. Причем, любого мира из доступных нам — как настоящего, так и воображаемых.

Признаюсь честно, я совсем не доволен этим определением. Я его создал только затем, чтобы исследовать и понять, где оно не соответствует действительности, а тем самым уточнить.

Иными словами, это определение нужно не затем, чтобы успокоиться, потому что неведомое получило имя, а значит, усмирено магическими средствами, а как раз наоборот, чтобы начать движение к познанию наблюдения.

Глава 3. Наблюдение есть блюдение

Как вы заметили, я завершил определение наблюдения на основе, скорее, языковедческого определения Ожегова, чем определения психологов. Вкратце оно звучит так:

Наблюдение — есть внимательное слежение.

А почему не намеренное восприятие?

Во-первых, потому, что я изначально заявил, что хочу извлечь пользу из своего исследования. В данном случае это означает, что я хочу научиться наблюдению. Чтобы вести самонаблюдение.

Попробуйте преднамеренно и целенаправленно воспринимать себя. Вам понятно, что делать? А теперь попробуйте следить за собой, за тем, что делаете и думаете? Есть разница?

Она не только есть, но она с очевидностью показывает, что психологи, да и философы, давая свои определения, имели целью не наблюдение, а неуязвимость в глазах других ученых. Поэтому они делали то, что нужно Науке — наукообразность, — а не то, что нужно наблюдателям. Но это первое. А есть и второе.

Вглядитесь в само слово. Оно явно состоит из двух частей: на — и — блюдение. «Блюдение» — это несуществующее в современных словарях существительное от глагола блюсти. А что такое блюсти?

Академический "Словарь русского языка" (1985) дает такое определение:

Блюсти, блюду, блюдешь, охранять, беречь.

2. устаревшее. Следить, смотреть за кем-чем-либо; наблюдать.

И приводит пример из Гончарова: "И всех и все в доме она [бабушка] блюдет зорким оком и видит из одного окна- свою деревню, поля, из другого — сад, огород и людские".

В этом примере я выделил бы два образа, которые помогут понять самонаблюдение. Во-первых — "зоркое око". Мы вполне можем принять его как некое условное наименование для какого-то органа, которым производится наблюдение. Хотя в народе чаще применялось выражение "Око души". Впрочем, это пока можно опустить, потому что однажды народной психологии придется посвятить полноценное исследование.

Итак, возвращаясь к этимологическому исследованию, как видите, даже если сейчас значения слов несколько сместились, блюдение определенно понималось как слежение.

Кстати, у Срезневского и Даля, то есть в середине XIX века, слово «блюдение» указано как живое. Правда, блюсти у Даля понимается только как хранить, оберегать, стеречь, беречь. Но при этом приводятся примеры вроде блюсти посты, которые не соответствуют его определениям. А понимаются они, скорее, как: следить за тем, чтобы не нарушать посты, чтобы выполнять правила постов, — или близко к этому.

Кстати и блюсти порядок, блюсти достоинство, блюсти законы — это вовсе не охранять их от нападений, а следить за тем, чтобы они не нарушались. Следить.

Блюдение есть вид слежения. Это определенно. Вид особого, напряженного или внимательного слежения с заинтересованностью.

Значения "сторожить, охранять" я опускаю, как вторичные, потому что это виды деятельности, использующие внимательное слежение или приглядывание.

"Этимологический словарь" Преображенского связывает «блюсти» через корень буд перетасовывающийся в ojyd-блюд с бдеть, бодр, будить.

"Историко-этимологический словарь" Черныха развивает эту связь:

Старо-славянское блюсти. Индоевропейский корень «bheudh» (bhoudh, bhudh) — «бодрствовать», "наблюдать".

А также приводит соответствия из древнегреческого, авестийского и древнеиндийского языков, которые звучат как: «разузнаю», "получаю сведения", «расспрашиваю», «разузнает», «выясняет», «просыпается», «воспринимает», "наблюдает".

Среди этого перечня значений, есть два, которые ощущаются очень важными. Первое — это, конечно, пробужденность, бодрствование, которые ощущаются необходимым условием наблюдения даже без понимания того, что же это такое.

Второе — это «выяснение». Точнее, скрывающееся за ним понятие «ясности». Каким-то образом наблюдение то ли использует ясность, то ли создает ясность, то ли увеличивает ее. Оба эти понятия требуется понять прежде, чем давать окончательное определение наблюдения. Кстати, как и определения души и сознания.

Я этого сейчас сделать не смогу. Судите сами — бодрствование, оно же пробужденность, явно сродни буддовости или просветлению. Понять это, хотя бы на уровне достаточном для создания рабочего определения, будет вовсе не просто.

"Ясность" же явно, с одной стороны, имеет отношение к сознанию. С другой же, для меня, по крайней мере, прокидывает мостик к созерцанию. Еще одному сложнейшему орудию, которым должен владеть начинающий самопознание.

Созерцание же, как мной ощущается, родственно наблюдению, но в каком-то смысле превосходит его. Возможно, в смысле чистоты сознания, его свободы от личности и ее усилий. Созерцание указывается и одним из высших достижений всех школ, занимавшихся раскрытием скрытых человеческих возможностей и достижения приобщения к иным мирам. К той самой "глубокой реальности", о которой мы уже говорили ранее.

Глава 4. Наблюдение есть восприятие

Чтобы сделать свое исследование представительнее, отражающим представления всей Психологии, я было хотел начать этот разговор с того, что думает о восприятии современная американская психология, но сломался. Все, что у меня осталось — ощущение радостного возбуждения, которое испытывают американские психологи, говоря о своих теориях. Понимает ли их остальной мир — им дела нет: а куда они денутся? Мы чемпионы! Захотят публиковаться в Америке — будут говорить по-нашему.

Сопоставить с американцами можно разве что жутковатые попытки Бехтерева говорить о внимании как о рефлексе сосредоточения органов восприятия. Думаю, что вся официальная Американская психология обречена обогатиться и умереть, как умерла Советская психология. К науке как поиску истины они обе имели весьма отдаленное отношение.

Все это узнаваемое американское трескучее и шумное саморасхваливание совершенно не позволяет понять, что же такое восприятие. Зато ты довольно быстро понимаешь, кто умнее, и кто у кого должен учиться.

Однако, если объяснение нельзя понять, то это что-то да должно значить. Например то, что ответ скрывают. Или еще хуже — что ответа вообще нет. То ли король голый, то ли одежды без короля, но что-то не так с восприятием. А что?

Да то, что это понятие — одно из самых сложных в психологии, и до сих пор, несмотря на почти двести лет усилий, психология, что такое восприятие, не знает.

Еще в середине семидесятых ведущий советский специалист по общей психологии, которая начинается и вырастает из теории восприятия, А. Н. Леонтьев неоднократно заявлял, что проблема восприятия в психологии не решена и дальше представлений Гельмгольца продвинуться не удалось:

"В послегельмгольцевский период экспериментальное изучение процессов перцепции ознаменовалось огромными успехами, так что психология восприятия наводнена сейчас великим множеством разнообразных фактов и частных теорий. Но вот что удивительно: несмотря на эти успехи, теоретическая позиция Гельмгольца осталась непоколебимой" (Леонтьев А. Н. Личность, мышление, деятельность. — М.: Полит, лит., 1976, с. 134).

Гельмгольц свои основные работы писал в 60-70-х годах XIX века. Пересказывать его идеи о роли мышечных движений и ощущений в формировании пространственного образа или "доктрину о специфической энергии органов чувств" я не буду. Мне важнее пока сделать очевидным, что определять наблюдение через восприятие, которое само на деле не определено, — это не наука.

Кстати, если я правильно понял Леонтьева, то все огромные успехи, которыми ознаменовалась деятельность психологии восприятия после Гельмгольца, можно вывести вот из этой его фразы:

"Итак, какие же фундаментальные проблемы открыло это замечательное продвижение в психологии, которое состояло в том, что восприятие стало пониматься как процесс порождения образа мира?" (Там же, с. 109).

Иными словами, все продвижение состояло в том, что восприятие то ли создает, то ли осуществляется при помощи Образа мира. Последние годы это явление стало очень модным, и о нем много пишут. Но я, пожалуй, воздержусь от этого разговора…

А то, что восприятие по-прежнему не просто не понято, а похоже, представляет из себя некую сложнейшую ловушку для психологической мысли, подтверждают и гораздо более поздние работы, чем труды Леонтьева.

К примеру, в 1991 году А. Пашутин, посвятил целую книгу задаче обосновать саму возможность психологически исследовать восприятие.

Работа называлась "Восприятие и наблюдение". Она хороша уже тем, что она в первой же строке определяет цели исследования.

"Цель этой книги — дать научное обоснование методу наблюдения, а это, естественно, связано с интерпретацией восприятия, поскольку в этом способе приобретения знаний главным является применение восприятия в научных целях, то есть наблюдение" (Пашутин, с. 3).

На деле Пашутин так и не добирается до разговора о наблюдении как таковом, что, впрочем, может быть оправдано в рамках его понимания. Если наблюдение есть восприятие в научных целях, то никакое собственно наблюдение не имеет значения. Главное — понять восприятие. И он честно посвящает восприятию все исследование, довольно заумное, но отнюдь не пустое. Однако все не так просто:

"Сложность здесь в том, что сама проблема восприятия, которая входит в предмет психологии, до сих пор остается нерешенной" (с 3).

Далее Пашутин, по сути, обращается к возможности философского обоснования познания восприятия. Потребность в таком обосновании возможна лишь в том случае, если оно отсутствует в Научной психологии.

Именно это и доказывает исследование Пашутина — Научная психология до сих пор не создала исходных рассуждений, объясняющих, как может вестись исследование восприятия.

Рассуждения Пашутина слишком сложны, чтобы можно пересказать их кратко. Но для того, чтобы было понятно само исходное сомнение, я задам вопрос: видим ли мы то, что видим?

Начнем с физики. Если мы видим красную вещь, то является ли вещь "красной"?

Что такое красный цвет? Присущ ли он вещи? Ведь это всего лишь выражение качества вещи, позволяющего ей отражать одни лучи, и не отражать другие. Иными словами, цвет вещи, ее температура, вес и многое другое, что мы о ней знаем, на поверку оказывается чем-то совсем иным, а не тем, чем мы привычно считаем.

Тот же звук, например, вообще отсутствует во вселенной. Есть лишь колебания, возникающие при взаимодействии предметов, распространяемые средами и улавливаемые барабанными перепонками. Вселенная нема. Но мы ее слышим, и даже научились наслаждаться обилием звуков, называемых музыкой.

Человечество буквально охвачено болезнью меломании, тут и там ручейки поклонников музыки стекаются в бушующие озера, а то и моря концертов. Радио и телевидение вообще превратило человечество в единый музыкальный океан, наслаждающийся чем-то, но только не музыкой! А чем? Волнами! Волнами мы наслаждаемся, как и полагается океану. Это так естественно для океана созерцать себя через волны…

Это первый уровень сомнения в нашем представлении о восприятии.

На втором уровне мы можем задать вопрос: что мы видим? То ли, что отразилось на сетчатке глаза? Если то же, что видит глаз, то внутри нас должен быть некто, "маленький человечек", гомункулус, который рассматривает эти образы.

Но «рассматривает» их мозг. Это мы знаем точно. Понимать может и душа и ум, но рассматривает мозг, потому что эти зрительные образы, попавшие на сетчатку, затем перекодируются в нервные сигналы, и по нервным путям поступают в мозговую ткань.

И получается, что по-настоящему «видит» нечто, что рассматривает эти участки мозга. Но что? И как это происходит?

Пашутин приводит наблюдения над этим, сделанные еще Галилеем, Декартом и Ньютоном. К примеру, Галилей писал:

"Никогда я не стану от внешних тел требовать чего-либо иного, чем величина, фигура, количество и более или менее быстрые движения для того, чтобы объяснить возникновение ощущения вкуса, запаха и звука. Я не чувствую разумной необходимости, чтобы она (материя. — А.П.) была белой или красной, горькой или сладкой, звучащей или беззвучной, обладала приятным или неприятным запахом… Вкусы, запахи, цвета и т. д. являются по отношению к объектам не чем иным, как только пустыми именами и имеют своим источником только наши чувства. С устранением живого существа были бы одновременно устранены и уничтожены эти качества" (Цит. по: Пашутин, с. 33).

Вывод из всего этого делается грустный. К счастью, для Пашутина он оказывается лишь началом его собственного исследования:

"Хотя психологическое представление о восприятии делает невозможным научное обоснование метода наблюдения, тем не менее все воспринимаемые или наблюдаемые факты введены в науку.

Дело в том, что психологическая концепция восприятия, помещая этот вид образования знаний не туда, где он на самом деле происходит, естественно не влияет на ход реального восприятия, из-за этого человек не слепнет и не глохнет. Соответственно, если психологической концепцией восприятия нельзя обосновать метод наблюдения, он не исчезает из науки" (Там же, с. 15).

Я бы сказал так: понимает наука, что такое восприятие, или не понимает, понимает ли она, что такое наблюдение, или нет, это не только не помешает нам наблюдать, но не помешает и разобраться с тем, что же такое наблюдение.

И даже если разобраться до конца не удастся, полагаться на заведомо неверные определения официальной науки — ошибка. Лучше искать и ошибаться самому. На этом пути хотя бы есть надежда.

Глава 5. Раздумывая о восприятии

А. Н. Леонтьев, один из самых маститых русских психологов советского периода, в своей лебединой песне — "Лекциях по общей психологии" 1973-75 годов, — говоря о восприятии, изначально признает, что это проблема. И проблема, психологией не решенная. И там же он объясняет, что одна из главных сложностей этой проблемы — это понятие образа. В чем суть этой сложности?

А дело в том, что мы действуем, как бы имея перед собой воображаемую картинку того, что хотим получить, и того, как надо этого достигать. Мы весьма отчетливо видим внутренним зрением, как, к примеру, сейчас закроем с хлопком книгу, отложим ее в сторону, шлепнув по твердому столу, встанем и будем упруго махать руками, делая восстановительную гимнастику, пока не почувствуем утомления в мышцах и не запахнет потом. Тогда мы сбросим одежду и бросимся под контрастный душ, и будем попеременно наслаждаться жаром и холодом, задерживая дыхание…

Вот так мы представляем себе образы. В основе — зрительное представление самого себя, точнее, своего тела внутри пространства, соответствующего помещению или месту, где я сейчас нахожусь. Причем то, что мое представление о пространстве соответствует действительному пространству, а мой образ внутри воображаемого пространства действует так же хорошо, как и внутри настоящего, убеждает меня в том, что мой образ себя соответствует действительности, то есть моему телу. Вернее, что он точно отражает и тело, и его способность двигаться.

Соответственно, способность моего тела двигаться по действительному пространству после того, как я отработал эти движения в пространстве воображаемом, точнее, воображаемой копии окружающего меня пространства, делает очевидным, что я сумел воспринять окружающее пространство верно. Ну а поскольку я его вижу в тех самых по преимуществу зрительных образах, заставляет меня думать, что именно так я его и воспринял.

Вот так, приблизительно, мы представляем себе восприятие при первой попытке о нем подумать.

Психолог — это человек, который не остановился на первой попытке и сделал вторую. Эту вторую современный психолог, собственно говоря, сделал в Декартовской психологии, а еще вернее, в философии Беркли. Я уже приводил классическое рассуждение о том, что глаз не может передавать в мозг те зрительные образы, что отпечатываются на сетчатке. Мозг требует совсем другого языка. Это первое.

Второе — это то, что действительность совсем не такова, как мы ее видим, слышим и ощущаем.

И если довести этот подход до своего предела, то получится, что того мира, который мы видим и воспринимаем, нет совсем. Это все — всего лишь наше воображение. А что же есть?

Что-то все-таки определенно есть. Иными словами, даже если считать весь этот мир сном моего разума, что-то все равно есть. Хотя бы сон.

Далее. Мы можем исходить из того предположения, что все есть лишь наше воображение. Доказать, что мир не снится мне, невозможно. Но можем исходить из того, что мир вокруг настоящий. Это всего лишь выбор. Выбор очень важный, потому что если вокруг меня нет мира, а я сплю, то это стоило бы обдумать, потому что в таком случае я хотел бы знать, что мне делать.

Но для того, чтобы начать думать о себе и мире так, мне нужно быть уверенным в том, что все есть сон. А пока меня в этом ничто не убеждает, кроме игрушек в логические парадоксы, то есть в слова. В то время как отношения к миру как к действительности подтверждается всем моим разумом.

Эта уверенность в истинности мира может быть очень большой ошибкой. Настолько большой, что ее невозможно охватить взглядом меньшей широты, чем целая жизнь. Иными словами, возможно, мы спим и видим сны длиною в жизнь, но не можем этого осознать, потому что нам не хватает жизни. Возможно. Но тогда я хочу понять природу этого сна, потому что ощущаю его ловушкой и хочу вырваться.

Если же мир — действительность, тогда я оказываюсь перед другим выбором: считать ли мне себя смертным и одноразовым, простите, или же после смерти я могу рассчитывать еще на какое-то бытие?

И тут я снова могу избрать то, что мне больше по нраву. Материалисты почему-то избирали до пены у рта и крови из глоток доказывать всем, что они смертны и очень злились, когда им предлагали поискать бессмертия. При этом они так ничего и не доказали. Почему? Да просто потому, что всем очень жить хочется.

Я не идеалист и не спиритуалист, как, впрочем, и не материалист. Я просто очень хочу жить. И мне глубоко плевать на такие психологии, физиологии и философии, которые поставили себе целью описать устройство мира и человека. Я хочу иметь науку, которая в этом действительном мире сделает своей задачей поиск бессмертия для меня и других людей.

Это значит, что я исходно готов изучать все — действительность, сны, материю, дух, — лишь бы при этом они точно и понятно сказали мне, что надо делать, чтобы продолжить жить после смерти.

При таком подходе, как вы понимаете, можно изучать как душу, так и тело. Но исходно одно — я избираю считать, что я могу быть бессмертным. И вопрос распадается на две составляющие. Либо мы изначально обречены на бессмертие в наших душах, либо мы можем достичь его, сделав что-то с собой.

При этом, если моя душа в любом случае будет жить после смерти, то что надо сделать, чтобы жить душой лучше, и что лучше для души? А если возможность бессмертия надо заработать, то как? И если даосы считают возможным бессмертие в теле, то ясно, что для такого бессмертия нужно делать что-то иное, по сравнению с душевным бессмертием. Что?

Вот эти выборы относительно бессмертия позволяют, на мой взгляд, упростить и вопрос о действительности окружающего мира. Мне, собственно, все равно, настоящий он или воображаемый, — мне надо понять, возможно ли в этом окружающем мире бессмертие.

И если он сон, то я умираю в конце этого сна. Правда, мне могут сказать, что потом я буду видеть новый сон. Но это слова. Если в мой разум еще можно заронить сомнения в том, что я воспринимаю действительность, никто меня не убедит, что моя жизнь не кончится смертью, и никто не даст мне уверенности, что после этого наступит новая жизнь или новый сон. Следовательно, все сомнения в том, что этот мир настоящий, — ложны, даже если этот мир воображаемый. Для меня это единственная действительность, потому что она конечна против моего желания.

И поэтому я буду рассматривать ее как своего рода противника, который несет мне смерть. Я не называю действительность смертельным врагом, потому что я люблю его дар — жизнь, и еще потому, что я подозреваю, что он не враг, а учитель и воспитатель, который создал для меня учебную ловушку с задачей на выживание. Но он противник, а цена поединка — жизнь.

Смертельного противника надо изучить, понять и победить. Или, это будет вернее, преодолеть.

А как мне его изучить и понять, если единственными орудиями моего познания являются способность восприятия и разум? Я должен буду сначала понять, как же я воспринимаю свое окружение, а затем, если это потребуется, улучшить свою способность познавать, доведя ее до своего предела. Точно так же мне придется понять, как же я думаю, и вероятнее всего, поработать над совершенствованием своего разума.

Все разговоры об интуитивном или запредельном восприятии я пока опускаю, потому что они и возможны только после того, как ты добрался до предела своего разума. А я до него не только не добрался, я даже его не ощущаю. Следовательно, избрать, развивать в себе что-то сверхчувственное, было бы для меня в начале пути ложью. Хотя, возможно, моя работа над собой, то есть над способностями думать и воспринимать, — как раз и приведет меня к раскрытию каких-то особых способностей. Но пусть это случится как итог естественного развития, а не как способ перепрыгнуть через трудные места.

Способности думать, то есть Разуму, я намерен посвятить особое исследование. Пока продолжу разговор о восприятии. При этом я считаю, что это восприятие действительности, потому что ловушка, в которой я нахожусь, действительна и доступна мне лишь в восприятии и его осмыслении. Это моя единственная возможность из нее вырваться — считать ее действительной и пройти насквозь, как пленку или слои тумана.

И я пока не буду гадать о том, что же там, за туманом восприятия. Я намерен копать, а не скакать мыслью по предположениям. И я отбрасываю держащие меня в неопределенности и бездействии сомнения, и копаю.

Что же за сомнение позволило Леонтьеву признаться, что проблема восприятия не решена в психологии?

Это было сомнение в том, что данные нашего опыта самонаблюдения совместимы с данными современной нейропсихологии. Будем честными, даже изгоняя понятие самонаблюдения из психологии, Психология при этом постоянно исходила из представлений, полученных самонаблюдением.

А что такое само понятие «образ», так заинтересовавшее Леонтьева, как не описание самонаблюдения? Попытки рефлексологии и объективных психологии вообще обойтись без самонаблюдения и даже заменить свой язык на совершенно объективный, то есть не учитывающий самонаблюдения, приводили к таким жутким нагромождениям, что читать книги той поры вообще невозможно.

При этом разумная нейрофизиология, а за ней и нейропсихология, в своих описаниях работы нервной системы и мозга в двадцатом веке пришли к тому, что стали использовать язык кибернетики, тем самым уподобляя мозг и нервную систему компьютеру. Точнее, сейчас бы это было названо локальной сетью.

Частенько использовалось и введенное бихевиористами понятие "черного ящика", не знаю, кем и у кого заимствованное.

На фоне этих физико-подобных описаний основания, на котором развивается психика, психология выглядела беспомощной. Образ никак не совмещался с нервными импульсами и разрядами нейронов и их связями.

При этом нейрофизиологам, особенно после Павлова, все казалось очень просто: есть рефлекторная дуга, и ею объясняется все поведение. Стимул из внешнего мира — восприятие чувствительным нервным окончанием — сигнал, бегущий по центростремительному нерву к мозгу — обработка сигнала в соответствуюшем центре — сигнал, бегущий по центробежному нерву к соответствующей мышце — действие. Вот нейрологическая схема восприятия.

В ней психологи просто не нужны, и Павлов так прямо и говорил. За употребление психологических слов он даже штрафовал деньгами у себя в лаборатории. Для психолога в этой схеме нет места. И когда Сеченов требовал передать психологию физиологам, он в этом нисколько не сомневался. И когда Павлов резал собак, нарабатывая у них слюноотделение, тоже казалось, что до решения последних загадок души остались считанные минуты.

А потом немцы начали работать с обезьянами и поняли, что дальше слюноотделения у собак и центра удовольствия у американских последователей Павлова рефлекторная дуга не работает. Тогда они придумали слово «Гештальт», которое, как с восхищением объяснял студентам Леонтьев, так сложно, что на другие языки не переводится, а поэтому его лучше и не переводить, а наслаждаться им по памяти.

Это страшный порок психологии — заимствование множества непонятных и непонятых терминов, которые не переводятся. Не переводится, значит, не понимается, потому что перевод — это прежде всего понимание.

Гештальт — это всего лишь образ, но образ, понимаемый немецкими психологами чуть сложнее, чем понимался остальными психологами. Это была, так сказать, третья попытка понять, что такое образ. И она тоже не удалась, если верить Психологии. Но если задуматься, то она сказала одну очень определенную вещь: образ — это нечто, что надо понимать иначе, чем мы привыкли.

И вот это «привыкли» и надо было понять и даже исследовать. А как мы привыкли, и что во мне привыкло понимать, что такое образ? Ответ, как видите, лежит в самопознании, а это как раз то, что в Психологии оказалось недопустимо, как дурной тон.

Это я привык считать, что образы — это то, что я вижу в своем воображении, когда думаю о себе или о том, как я буду сейчас действовать в окружающем меня пространстве. И эти представления во многом зрительны. Почему?

Для дальнейшего разговора я использую материалы этнопсихологии, которой занимался много лет.

Глава 6. Этнопсихология восприятия

Это меня так увлекло, что я решил переспециализироваться на этнопсихолога и получил психологическое образование. То, что я делаю сейчас как психолог, в первую очередь, есть дань благодарности обучавшим меня мазыкам. Можно сказать, что и самопознание, и все попытки докопаться до действительных корней психологических явлений — это решение задачи, оставленной мне в наследство простыми учителями из народа.

Я пришел к психологии через историю, точнее, этнографию. Одно время я довольно много ездил в этнографические экспедиции, собирал ремесла и обычаи. Эти поездки привели меня в 1985 году к

людям, которые называли себя мазыками. Они жили на Владимирщине — это теперешние Владимирская и Ивановская области — и знали то, что местные жители считали чародейством, а я посчитал народной психологией.

На деле мои информаторы, как принято у этнографов называть тех, с кем беседуешь и от кого получаешь свои знания, утверждали, что они потомки особой группы внутри офеньского сообщества — мазыков. Офени же — это те самые коробейники, торговцы вразнос, о которых поется в народных песнях.

Но я расскажу о мазыках в другом месте. А сейчас просто воспользуюсь собранными тогда материалами.

Мне вспоминается образ, которым один из дедов объяснял мне, как происходит восприятие. Случилось это после рыбалки на Клязьме.

— Тебе раньше случалось ловить рыбу? — спросил он меня. — Или долго собирать грибы?

— Конечно, случалось.

— А помнишь, что стоит у тебя перед глазами, когда ты потом их закрываешь?

Я вспомнил. Долгое время после рыбалки меня мучил клюющий поплавок. А после грибов — листья, трава и мелькающие среди них грибы.

— Вот это у нас называется — грибки клюют, — засмеялся дед. — Так болеет твое сознание…

Сознание болеет после того, как я долго заставлял свое внимание усилием удерживаться на определенном образе или предмете. Поплавок — это предмет внешний по отношению ко мне. Наблюдение за поплавком — это чистой воды восприятие. Поиск грибов — это сличение внутреннего образа, точнее, нескольких, со всеми возможными образами внешних предметов с целью узнавания. И ты все время удерживаешь в сознании целую картотеку образов, которую пробегаешь внутренним взглядом раз за разом, когда восприятие подсовывает что-то похожее. При этом внимание раздвоено и направлено то на внешний мир, то внутрь.

Собственно говоря, и при наблюдении за поплавком происходит то же самое. Только вместо множественных предметов есть множественные состояния одного. Но и эти состояния удерживаются в сознании как набор картин или кадры.

Итогом такого перебора образов и одновременно напряженного удержания внимания оказывается перенасыщение сознания образами, и они словно бы выпихиваются или выдавливаются сознанием из себя во время отдыха.

При этом, как говорил тот же старик, происходит поражение сознания, то есть нанесение ему раны — от слова «разить». И слово «образ» происходит от того же корня. Единственное, что добавляется, это ограничивающая приставка об-, как в слове об-рез.

Означает она некий о-хват, о-граничение. Иными словами об-раз — это поток восприятия, имеющий предел. И предел этот узнается сознанием, как граница полученного впечатления, то есть отпечатка.

Как вы понимаете, это означает, что мазыки понимали сознание отнюдь не так, как современная психология. Не как некие мыслительные операции, грубо говоря, а как среду, вроде вощеной дощечки Сократа. Среду вполне материальную, но очень тонкую, наподобие физических сред, описанных в последних достижениях физики.

Оставлю пока без обсуждения, возможно ли такое, хотя я уже писал во "Введении в культурно-историческую психологию", что сложности нейропсихологии с поиском материального понятия энграммы, — то есть отпечатка, составляющего основу памяти, — не решаются без выдвижения новых гипотез. В частности гипотезы об иной природе памяти, не являющейся итогом межнейронных взаимодействий или химической активности внутримозговой жидкости, глии. Иная природа памяти — это и есть иная природа сознания.

Пока без всяких попыток что-то утверждать, просто посмотрим, как видели восприятие в одной из традиционных культур. Возможно, мазыки ошибались, но отбросить их представления труда не составит. Мы уже многое отбросили только потому, что этого нет и быть не может!

Так вот, каждый образ, который воспринимается человеком, на самом деле воспринимается его сознанием.

И воспринимается как отпечаток. При этом сознание очень бережно к самому себе. Оно не делает повторных отпечатков. Вернее было бы сказать, что за этим следит разум, как способность сознания творить и использовать образы, но это, пожалуй, будет слишком непонятно без дополнительных объяснений. Так что остановимся на том, что сознание имеет возможность проверять, есть ли уже в нем воспринимаемый образ. И проверяет оно это каждый раз, когда происходит восприятие. И если образа еще нет, оно делает с него отпечаток, а если он есть, то сознание его узнает. Это значит, что нового отпечатка делать не надо, этот образ уже есть.

Но вот я долго и напряженно слежу за поплавком. Что происходит с моим сознанием? Оно постоянно узнает образы поплавка и как бы отбрасывает их: уже есть! А я постоянно усилием заставляю узнавать их снова и снова. А потом мне страшно закрыть глаза, потому что перед внутренним взором плавает и клюет этот проклятый поплавок, а мне некуда от него деться! И это боль. Только я не привык так называть подобные ощущения и как бы ее не чувствую.

— А как, по-твоему, — спросил меня мой дед, — а когда у тебя глаза открыты, ты этот поплавок не видишь?

Честно признаюсь, меня даже испариной прошибло от стыда, когда я это услышал. Ну, конечно же, я вроде бы и знал, что образы эти идут как кино у меня перед глазами постоянно, — хоть с закрытыми глазами, хоть с открытыми. Просто я их вижу только в темноте. Но почему деревенский старик этим владеет, а я, такой умный и ученый, это упустил и не сообразил сам?!

— Конечно, вижу…

— Ну, как видишь? — улыбнулся он. — Если бы видел, так непременно сказал бы. Значит, не видишь. Знаешь, понимаешь, что они и сейчас у тебя перед глазами, но не видишь.

И опять он был прав, хотя теперь я принял свое маленькое поражение спокойнее, потому что его перекрывал появившийся вопрос: А какова механика того, что, даже насмотревшись на поплавок или грибы, я начинаю их видеть только когда закрою глаза?

— Не мучай себя. Начни просто: привычка!

Вот так я впервые столкнулся с тем, что за привычка мешает психологу видеть устройство своего сознания, ума или то же самое восприятие.

Тогда в разговоре моя мысль рванулась представить себе, как же так получилось, что я, зная, что образы, болезненно навязанные моему сознанию, продолжают мерещиться мне не только с закрытыми глазами, но и постоянно, тем не менее, совсем их не замечаю, пока глаза открыты? Я попробовал увидеть эти образы с открытыми глазами, благо, разговор происходил как раз после долгой рыбалки, и я действительно сумел почувствовать их присутствие словно бы в глубине моего видения.

Иными словами, вопрос заключался в направлении моего зрения. При открытых глазах зрение устремлялось во внешний мир, точно от этого зависела сама моя жизнь. Что, кстати, вероятно, близко к истине. А при закрытых его подменяли другие чувства. Зрение же углублялось в то, что подсовывало ему сознание. Вот только было ли это зрение глаз?

Как вы понимаете, это тот же самый вопрос о том, каков же настоящий мир. Если я вижу поплавок лишь с закрытыми глазами, значит, я вижу его не глазами! Значит, такой мир, к какому я привык, это точно не то, что видят глаза…

Но старик не дал мне особо углубиться в это исследование.

— Потом, потом сам докопаешься, — остановил он мое самоуглубление. — Ты, главное, пойми одну вещь. Вот ты сейчас согласен со мной, что когда грибки клюют — это болезнь?

Да, к этому времени я уже ощущал, что это состояние нездоровое и даже сам допустил мысль, что я ощущаю, как болит само сознание. Это было очень странное допущение, что я могу ощущать непонятно каким органом боль в таком странном и бесплотном явлении, как сознание, но я ее чувствовал.

— Так вот, главное, — заключил он, — эта боль еще не боль. Есть хуже.

Я подумал, что он ведет к каким-нибудь перегрузкам или хитрым воздействиям, но ответ опять выбил меня из себя:

— Главная боль — это обычное состояние сознания. Я был озадачен, а он помолчал и добавил:

— Ты ведь так к нему привык, что и мысли не допускаешь, что обычное состояние — это больно. А ведь это тоже образы, значит порезы в сознании. Вот погоди, ты еще начнешь чувствовать, что когда работает разум, тебе больно…

Мне потребовалось пятнадцать лет, чтобы понять, о чем он говорил…

Но это я опущу как вещь бездоказательную и трудно доступную. Зато мы теперь можем продолжить разговор о восприятии.

Итак, я гляжу на поплавок, он меняет свои состояния — то спокойно стоит в воде, то начинает шевелиться, то вдруг ныряет или скользит в сторону.

Я жду и сравниваю его движения со своим знанием о том, как должен себя вести поплавок.

Но в какой-то миг я дергаю удочку — подсекаю.

И на конце лески ощущается сопротивление. Или не ощущается.

И если оно не ощущается, я понимаю, что неправильно прочитал поведение поплавка.

Там, в глубине воды, — черный ящик, об устройстве которого я могу догадываться лишь по его поведению.

По эту сторону разделяющей нас поверхности, в глубине пространства, другой черный ящик, об устройстве которого я могу догадываться лишь по его взаимодействию с первым ящиком. Не хватает только Джуанцзы и бабочки, которой он снится…

Рыба… какое мне дело до рыбы?! Мне нужно от нее только одно — чтобы она поймалась. А для этого я должен перенести то ошибочное узнавание образа движений поплавка из разряда: Подсекай! — в разряд: Еще жди.

Заметьте, появилось уточнение: образ движений поплавка. Это значит, что у меня, кроме чисто зрительного образа поплавка, который, в общем-то, очень понятен, есть еще такое странное образование — образ движений поплавка. Что такое образ движений? И вообще, в состоянии ли мы видеть движения?

На самом деле, говоря о движении, мы чаще всего говорим о перемещении. Движение нам почти недоступно для наблюдения, как, например, энергия или душа. Мы судим о движении по его проявлениям.

Движущееся перемещается, и это мы видим, потому что предмет, перемещаясь, меняет положение относительно других предметов. Если, конечно, можно назвать предметом поверхность воды или волны.

Скорее, это явления. Явления воды. Так она себя являет наблюдателю.

Следовательно, взглянув на воду с поплавком в первый раз, я запоминаю ее поверхность и положение поплавка. Потом я запоминаю, как он может менять свое положение относительно поверхности воды. А потом я запоминаю, при каком его положении мне надо подсекать. И когда он оказывается в этом положении или положении близком к этому, я подсекаю.

Само это положение как бы спускает спусковой крючок. Восприятие — импульс — сигнал — ответный импульс — сокращение мышц — и я подсекаю.

Так что же спускает этот крючок? Картинка того, насколько погрузился поплавок в воду? Один из множества подобных кадров? Вроде бы так. Но какова подробность этого кадра, то есть картины, необходимой для того, чтобы заработала "рефлекторная дуга"?

Уточню вопрос. Насколько избыточной является для действия та картина водной поверхности с водорослями, волнами, живностью и отражениями, которую привычно нарисовало наше воображение?

Насколько избыточно и изображение поплавка — объемного, раскрашенного, потертого и поцарапанного, со спичкой торчащей сверху и даже с сидящей на ней стрекозой?

Спрошу иначе. Является ли это тем образом, который узнает сознание, чтобы подсечь? И как много лишних одежек мы можем снять с него, чтобы при этом узнавание подсечки все равно происходило?

Я знаю, вы уже раздели и поплавок и воду почти от всего, что я перечислил. Но я помогу вам еще. Я приведу еще один пример из числа тех, что приводил мой старый учитель народной психологии.

Скажите, вы можете видеть плотность? Это как с движением, которое скрыто в перемещении. Я говорю не о плотных вещах, а о плотности, скрытой в них.

Я знаю, сейчас вы в недоумении и не понимаете, как можно видеть плотность… Тогда сделайте упражнение. Я его уже давал в других книгах и знаю — оно работает. Прямо сейчас закройте мою книгу, поверните ее ребром к себе и резко ткните углом в глаз.

Не смейтесь и не думайте, что я дурак. Дурак — это всего лишь тот, кто задает такие вопросы, которые другие не задают. Просто попробуйте ткнуть.

Знаете, что у вас получилось? Я опишу. Вы сложили книгу и двинули ее уголок в сторону глаза. Но поскольку вы не дурак, ваша рука замерла так, что уголок книги оказался близко от глаза, но его не коснулся. Почему?

Да потому, что он плотный. А это означает боль. Вот первое наблюдение.

А теперь повторите упражнение, и понаблюдаем еще раз. Вот вы приготовили книгу. Вы ее узнаете — у нее все тот же образ, что вы помнили. Теперь вы быстро тыкаете книгой. Она замирает перед глазом, и вдруг вы замечаете, как в ее образ возвращаются черты, детали, и вообще полнота восприятия!

В миг, когда книга приблизилась к глазу на опасное расстояние, она начала раздеваться. И чем ближе она была к боли, тем бесцветнее и бесформеннее становилась, пока вы вдруг не почувствовали, что дальше будет действительно больно, и не нажали на спусковой крючок: подсекай! И ваша рука получила импульс:

мышцам стоп! Рефлекторная дуга замкнулась почти коротким замыканием. Еще немного и вы бы увидели искры. Но уже сейчас вы видели плотность в чистом виде.

Что же такое тот образ, который мы вылавливаем из огромной и перенасыщенной картины, которую видим как Образ мира?

Глава 7. Нейробиология восприятия

Итак, что же такое образ, который воспринимается нами, как часть Образа мира?

Приглядитесь, это нечто сходное с крошечным разрядом энергии, достаточное для управления микросхемой, состоящей из платы, сделанной даже не из силикона, а, возможно, из тончайшей среды, какая только существует в этой вселенной — сознания, если его понимать по-мазыкски, — и из нескольких связей, несравненно тоньше волосков. Связей, задачей которых является всего одно крошечное действие, как у диода — замкнуть цепь условного рефлекса: подсекай!

Для управления такой микросхемой не нужны громоздкие картины окружающего мира. Они ее просто перегрузят или сожгут. Это первое.

Второе. Ощущается разумным ожидать, что если на выходе был тончайший разряд энергии, точнее, биоэлектричества, насколько я это понимаю, то и на входе должно быть нечто однородное. Однородное, хотя бы не обязательно тождественное, потому что плата эта может служить как преобразователь.

Улавливая более тонкие воздействия, она превращает их в сигнал, достаточный для запуска биоэлектрических сервомеханизмов нашего тела.

Я прошу прощения за язык, которым я здесь пользуюсь. Я не люблю биоэнергетику и ее язык, но такой образ облегчает понимание. Он для меня не ответ, а скорее перст, указующий на луну, то есть на возможный ответ. Во всяком случае, он позволяет перейти к разговору о восприятии на материале современной нейропсихологии.

Для этого я все-таки воспользуюсь американской книгой, написанной в конце 80-х двумя крупнейшими чилийскими ней-робиологами Матураной и Варелой. Книга эта хороша только тем, что она писалась профессионалами для простых людей и потому читается легче. По содержанию она от русской нейрофизиологии ничем не отличается. Основное ее название "Древо познания", но подзаголовок передает ее суть вернее: "Биологические корни человеческого понимания".

Интересующую меня тему они начинают с описания той же рефлекторной дуги, правда, заменяя ее понятием "двигательного нейрона", который "активируясь, способен вызывать сокращение мышцы" (Матурана, Варела, с. 141).

Тут мы имеем общее в представлениях.

Далее идет определение восприятия, как его видит обычное мышление:

"Обычно принято думать, что зрительное восприятие — это некие действия с отражением, возникающим на сетчатой оболочке глаза, в процессе которых это изображение затем трансформируется внутри нервной системы" (Там же, с. 143).

И это, как видите, совпадает и не очень интересно. А вот дальше начинаются собственные взгляды этих нейробиологов.

"Однако он (этот подход — А.Ш.) совершенно непригоден при рассмотрении феномена зрения" (Там же, с. 143).

И далее следует длинное объяснение на таком языке, который призван, как я думаю, показать на собственном примере, что мозги при таком подходе просто перегрузятся.

Но зато после этого нейробиологи переходят к объяснению поведения, а, соответственно, и к управлению им через восприятие. Определение поведения, правда, из разряда нейробиологи-ческих.

"Поведение — это производимое наблюдателем описание изменений состояния системы относительно окружающей среды, с которой взаимодействует данная система" (с. 144).

Чтобы оно хоть как-то заработало, стоит заменить «систему» на «человека» и немножко подправить:

"Поведение — это изменение своих состояний относительно окружающей среды, производимое человеком благодаря «описанию» этой среды, которое он делает, наблюдая ее".

Вот так бы я это перевел с языка нейрофизиологии на человеческий, хотя понятно, что понятие «описания» стоило бы объяснить отдельно. Но авторы это сделают сами, хотя и на своем языке через понятие "сенсорная поверхность":

"Сенсорная поверхность включает в себя не только те клетки, которые мы видим извне как рецепторы, способные воспринять возбуждение, поступающее из внешней среды, но и клетки, которые может возбудить сам организм" (с. 144–145).

Первое, что требуется сделать после этого заявления, это дополнить определение поведения, добавив одно уточнение:

"Поведение — это изменение своих состояний относительно окружающей среды, производимое человеком благодаря «описанию» этой среды, которое он делает, наблюдая ее и себя".

Как вы понимаете, это крошечное дополнение является нейрофизиологическим обоснованием самонаблюдения. Это первое.

Во-вторых, если задуматься над этими словами нейробиологов, то станет ясно: описание, которое делает наблюдатель, пишется возбуждениями!

Если сейчас позволить специальному нейрологическиму языку, который знаком каждому психологу, утянуть нас внутрь нейрофизиологических понятийных построений, откровение потеряется. Кто же не знает, что рецепторы возбуждаются!

Забудьте на время этот язык. Посмотрите на их слова философски. Скорее всего, они и сами не поняли того, что сказали. Попробуйте понять слово «возбуждение» в том смысле, в каком оно используется в психологии, точнее, в науке о поведении. Как, например, в выражениях: животное возбудилось от запаха крови. Или: он вернулся с работы возбужденным. Опасность возбуждает меня.

Сенсорные поверхности, рецепторы, нейроны, электронные платы, бионические датчики — какой еще дребедени нужно насовать в простое наблюдение, чтобы оно выглядело неуязвимым и окончательно научным?!

Поведение определяется и даже диктуется возбуждениями, которые мы испытываем, воспринимая изменения, происходящие в окружающем мире.

Я гляжу на поплавок, а вижу движение, я гляжу на приближающийся острый угол, а вижу плотность, я гляжу на мечущегося по клетке медведя, а вижу опасность… Но это вижу я, а мое восприятие видит только возбуждение. И образ его оно всегда и передает в мозг, как в головной компьютер, управляющий телом. А дальше:

"нервная система функционирует как замкнутая сеть изменений в соотношениях активности между ее компонентами.

Таким образом, испытывая надавливание в какой-либо части тела, мы как наблюдатели можем сказать:

"Ага! Сокращение вот этой мышцы заставит меня поднять руку". Но с точки зрения функционирования самой нервной системы происходящее всецело сводится к постоянному поддерживанию определенных соотношений между сенсорными и моторными элементами, испытавшими временное возмущение в результате надавливания.

Поддерживаемые соотношения в рассматриваемом случае довольно просты: это баланс между сенсорной активностью и мышечным тонусом" (Там же, с. 145).

Если сказать это проще, то восприятие оказывается очень механической вещью — там, где-то на самых глубинных уровнях освобождения образов от красочной шелухи, оно воспринимает возбуждение из внешнего Мира и передает мышцам, телу. Сколько приняло — столько передало: главная задача восприятия — баланс, то есть равновесие. Своего рода поведенческий гомеостаз, если называть такое равновесие научно.

И здесь скрывается ответ на вопрос, что же такое образ по своей сути. Только этот ответ так прост, что его не скажешь словами. Это труднее, чем перевести слово гештальт. Его, скорее, надо не говорить, а показывать. Вот поэтому и не удавалось психологии дать определение образа. Но, тем не менее, понятие его создастся, если вглядитесь в то, как приходит возбуждение из внешнего мира через восприятие и как оно передается, лишь слегка изменившись, по нервным путям, а потом вспыхивает в мышцах. Но вспыхивает лишь затем, чтобы уступить место или, точнее, влиться уже в совсем другие образы. Какие?

Например, в Образ мира. А это значит, что и весь этот такой красочный образ, в котором мы узнаем окружающий мир, совсем не передает его действительной и яростной красоты. Ведь если вдуматься в то, что мы делаем каждый миг, то вся наша жизнь превращается в постоянное перерабатывание и использование энергий, складывающихся в стихии, как возбуждения — малые образы, — в большие образы, Образы миров! Включая Мечты и Картины мира наук.

Равновесие, как и возбуждение, звучит очень просто, а в жизни мы знаем, что ответное поведение может быть очень сложным и разнообразным. Как кажется, просто возбуждение не может обеспечить такого разнообразия.

Но это фокус все той же привычки видеть, а точнее, не видеть что-то очень важное.

Поведение только вызывается и прекращается возбуждением и равновесием. Разнообразие же его определяется образами. Образы, правда, теперь уже не восприятия, а поведения или, точнее, действия, — об-резают, о-пределяют действия. То есть создают их рисунок, в котором предел есть воплощенное равновесие, а возбуждение — движущая сила.

Возбуждение преобразуется в нашей плате из поведенческого в биоэлектрическое. В этом значении оно, как я думаю, приближается к тому пониманию, что используют нейрофизиологи. Но это означает, что и снаружи нас есть лишь нечто, похожее на биоэлектричество, по крайней мере, настолько ему единородное, что сознание может его преобразовывать в то, что обеспечивает жизнедеятельность тела.

Кстати, я ошибся, когда хвалил язык чилийских нейробио-логов. Он ничуть не лучше, чем у русских нейропсихологов. А чтобы не быть голословным, вот вам последнее определение восприятия. Восприятие — есть вид познания, но "любое познание есть не что иное, как создание сенсорно-эффекторных корреляций в области структурного сопряжения нервной системы" (Там же, с. 147).

Подводя итоги своему маленькому исследованию образа, я хочу сказать, что дальше его можно продолжить только в прикладной работе, позволяющей проверить выдвинутые предположения и гипотезу о материальности сознания как среды, творящей образы. Только это даст возможность по-настоящему понять, что же такое образ.

Что же касается наблюдения, то и о нем, в сущности, можно рассуждать дальше, только поняв, как может сосредоточиваться сознание, управляя потоком восприятия как потоком возбуждений.

Глава 8. Продолжая о восприятии

Тот образ восприятия, что я создал, является не только чрезвычайно обобщенным, но и не содержит в себе ничего нового, ничего такого, что не было бы известно нейрофизиологам уже сотню лет назад.

По сути, он сводится вот к такой схеме нашего общения с миром.

При таком видении работы восприятия, нервная среда должна быть подобием той физической среды, на восприятие которой настроен соответствующий рецептор, то есть орган восприятия. Ну а мозг, соответственно, должен в каком-то смысле соответствовать самому миру, который он отражает через две передающие среды. Конечно, это не прямое, а опосредованное соответствие, причем, опосредованное на 2-х уровнях.

При восприятии идет перекодировка "внешних сигналов", в механическое или химическое движение рецептора. Рецептор при этом оказывается, условно говоря, творением внешней среды, которую отражает. Конечно, на самом деле он есть итог приспособления тела именно к такой среде, но воспринимать он может лишь в том случае, если однороден с передающей средой.

При этом средой для слуха оказывается вроде как бы воздух, из которого барабанная перепонка вылавливает колебания, волны. Воздух как среда должен лишь обеспечивать достаточный уровень давления на перепонку.

Для обоняния средой вроде как бы снова оказывается воздух, но передающий химические соединения запахов. Следовательно, у этой среды должны быть какие-то другие показатели, в отличие от воздуха слуха.

Что является средой зрения? Опять воздух, передающий свет? Или пространство? Или же сам свет заполняющий пространство? Можно ли считать свет средой? Вообще-то, нейропсихологи и физиологи не слишком любят этот вопрос и обсуждают его в редких книгах. Чаще они относятся к свету как к некой данности, проходящей по ведомству физики, которая от них не зависит, но с очевидностью существует и обеспечивает зрительное восприятие.

В тех же редких книгах нейропсихологов, которые берутся рассуждать о природе света, психологическое исследование света как среды восприятия подменяется кусочком эрудиции. Проще говоря, в таких книгах нам подсовывается соответствующий кусочек из физики. Так, к примеру, поступает американский исследователь Р. Грегори, чья книга "Глаз и мозг. Психология зрительного восприятия", была одобрена Лурией и Зинченко.

Он посвящает свету целую главу, где рассказывает об истории понимания света физиками, начиная с Ньютона. Рассказ этот доведен до начала двадцатого века:

"Начало нынешнего столетия ознаменовалось важным доказательством того, что волновая теория света не объясняет всех световых явлений. Теперь считается, что свет — это и частицы и волны.

Свет состоит из единиц энергии — квантов. Они соединяют в себе свойства и частиц и волн".

(Грегори, с. 22–23)

Следовательно, свет вполне можно считать средой.

А вот что считать средой для осязания? Нашу кожу? Но тогда средой слуха окажется сама барабанная перепонка. Или же не окажется, потому что слух улавливает то, что происходит в отдалении, а кожа и сразу предназначена для восприятия лишь того, с чем соприкасается.

Как бы там ни было сложно дать понятие той среды, из которой органами восприятия получаются "внешние сигналы", они все имеют очень разную природу, но потом перекодируются в чрезвычайно однородные сигналы нервной системы. Перекодировка эта, кстати, тоже дело не простое. Другой одобренный в России американский нейрофизиолог Д. Хьюбел дает такое перечисление уровней перекодировки зрительного сигнала:

"При изучении сетчатки мы сталкиваемся с двумя главными проблемами. Во-первых, каким образом палочки и колбочки преобразуют поглощаемый ими свет в электрические и химические сигналы? Во-вторых, как последующие клетки двух других слоев — биполяры, горизонтальные, амакриновые и ганглиозные — интерпретируют эту информацию?".

(Хьюбел, с. 47)

В любом случае при разговоре о первом или внешнем уровне восприятия будет не лишним отменить понятие "внешний сигнал", потому что ясно, что снаружи нам никто не сигналит. Вместо него нам придется видеть внутренний отклик, выражающийся в движениях воспринимающей поверхности в ответ на движения, происходящие в соприкасающейся с нею среде.

Затем, как вы уже видели, физическое или химическое движение воспринимающей поверхности перекодируется в электрический сигнал, который и передается нервной системой в мозг. У меня есть соблазн предположить, что это электричество, которое используется нервами, отличается от используемого в электрических приборах не только количественно. Но я пока даже не представляю себе, как сделать подобное предположение. Да оно и не важно.

Важно то, что при подобном представлении восприятия мы имеем множественные перекодировки, что на русском языке означает перетолковывание происходящего снаружи.

В силу этого мы очень похожи на людей, сидящих в пещере, описанной Платоном, и судящих о настоящем мире лишь по теням.

Вот только настоящим оказывается даже не мир Богов, а обычный мир, в котором мы живем, и на который пытаемся глядеть то ли из глубины своего мозга, то ли из глубины телесности. Это первый уровень восприятия.

Но на этом перетолковывания не завершаются. На втором уровне опосредованного восприятия должна произойти проверка его верности. И проверяется оно телесным ответом. Представьте себе, что внутри той схемы, что я нарисовал, назову ее схемой равновесия или спокойного восприятия, появляется возбуждение. На самом деле возбуждения могут быть разных видов, например, отталкивающие и «сосущие», требующие.

Отталкивающее возбуждение — это опасность, а сосущее — голод. Опасность — снаружи тела, а голод внутри. Что надо сделать, чтобы устранить опасность? От нее надо оттолкнуться:

Если, к примеру, вас придавили боком к острому углу, то надо выставить вперед руки и отодвинуться от угла ровно настолько, чтобы он больше не чувствовался. И тогда снова наступает равновесие и покой.

Если же мы чувствуем голод, то ощущаем как бы сосущую пустоту, которая образовалась в нашем теле. Ее надо заполнить, и покой возвращается. То же самое с жаждой, дыханием, одеждой, вещами, общением, зрелищами… Я хочу сказать, что хоть приведенными примерами возбуждений все их виды не исчерпываются, тем не менее, они дают представление о том, как работает "рефлекторная дуга", пока на нее глядишь из научной Картины мира, построеной на Ньютоновской механике. А это именно так, как глядели физиологи во времена головокружений от успехов.

В чем выражалось это головокружение? Для нас с вами — в прекрасном в своей простоте представлении о том, что есть образ. Объясню.

Со времени френологии Галля, то есть с самого начала XIX века, физиологи были уверены, что мозг разбит на определенные «центры». Вернее было бы сказать, что разные участки мозга отвечают за определенный вид деятельности или, как назвал Галль, психические способности. С такой привязкой начинали спорить еще в XIX веке, но, тем не менее, она дожила как общее представление чуть ли не до нашего времени. И даже работы А. Лурии, жизнь положившего на борьбу с «локализационизмом», не до конца вытравили такое понимание из голов физиологов и психологов. Почему?

Потому что видеть жесткую связь между миром и его отражением в мозге человека было очень и очень удобно. Судите сами: во-первых, это полностью соответствует механической физике, а значит, ничего не надо менять в мировоззрении. Мы правильно себе представляем как устроен мир. Не надо думать, не надо ничего выдумывать, просто множь количество научных исследований, и однажды оно перерастет в качество и само объяснит то, что пока еще непонятно.

Во-вторых, такая жесткая связь: внешний раздражитель — рефлекторная дуга — мозговой центр — тело, — позволяла напрочь исключить из рассмотрения все лишние сложности, которые привносила с собой психология в строгие построения физиологов. Приглядитесь, где в этой схеме есть потребность в психологии? Бритва Оккама, принцип достаточности рассуждения, требует выкинуть все, без чего можно обойтись.

И единственное, чего физиологи не сказали, а может, и сказали, только я пропустил, — это то, что образом при таком подходе являются сочетания клеток головного мозга в определенной связи. Вот это и было материалистической основой всей нейрофизиологии! Если образ воплощен прямо в клеточную ткань — психологию должен делать физиолог. И это бесспорно.

Это было такое простое и красивое в своей технологичности решение того, что есть человеческая душа, а ведь именно она считалась носительницей образов, что физиология потратила не меньше столетия на перепроверку отрицательного результата. Не менее сотни лет целая наука и много тысяч, пожалуй, сотни тысяч ученых топтались по всему миру на месте, не желая расставаться с мечтой и двигаться дальше…

Задача восприятия — это обеспечение мозгу возможности ответить на изменения, происходящие во внешнем мире. Чтобы он мог ответить, ему нужно получить сигнал — опознать или узнать его. Узнать, значит, и знать, как отвечать. И если восприятие тоже "локализируется в определенном центре мозга", то есть его нейронах, значит, за узнавание отвечают нейроны. Они становятся субстратом, как говорили, то есть носителем памяти, а точнее, воспоминанием, или узнаванием — энграммой. И даже если эти нейроны обучаются помнить, перестраивая себя или свои связи, все равно именно они-то и становятся тем самым образом. Это точка зрения физиологии.

Вот этого никак не могли вынести психологи, потому что отчетливо ощущали, что образы — это что-то иное. Это что-то такое, что и не снилось вашим мудрецам.

Тогда родился наш ответ Чемберлену и Сеченову в виде новой науки — нейропсихологии, созданной Лурией.

Александр Романович Лурия (1902–1977) был очень уважаемой, почти культовой фигурой в Психологическом сообществе. Да он и до сих пор вне критики, как говорится. Лурия, в отличие от Леонтьева, нашел "честный путь" в Науке, и не пошел на сотрудничество с властями. Так считается.

А про его нейропсихологию многие думают, что она была создана, чтобы уйти от политических и общественных вопросов в чистую науку, где к ученому просто не за что придраться.

Думаю, уход в нейропсихологию был больше вызван потребностью двигаться дальше в своих исследованиях. И это было непростое решение.

Во всех своих работах Лурия зачем-то клялся заветам Ильича. То тут, то там заявлял: "В течение долгого времени решение вопроса о локализации функций в коре головного мозга оставалось в кругу мучительных попыток "систему беспространственных понятий современной психологии наложить на материальную конструкцию мозга". Только в последнее время в связи с успехами современной (особенно русской и советской) физиологии и материалистической психологии стал обозначаться перелом в подходе к этому вопросу…" (Лурия, Высшие корковые, с. 7).

Говоря о материализме, ссылаясь на Павлова и Сеченова, Лурия, тем не менее, воевал с Физиологией. С Физиологией не как наукой, а как сообществом. Если гора физиологического сообщества не хотела идти навстречу Психологии, Психология вынуждена была создавать науку, которая владела бы всем инструментарием физиологии, но при этом исходила из потребностей психологического исследования.

Лурия совершил великий переворот — он позволил Психологу больше не зависеть от Физиолога. И это был удар, потому что физиология мгновенно потеряла свою значимость. Теперь все хотят быть психологами, а о физиологах как-то и не слыхать. Физиология заняла полагающееся ей место — где-то среди медицинских наук, изучающих тело человека.

А все, что нужно для дальнейшего поиска психологу, он теперь может добыть сам, освоив нейропсихологию. И как сообщают научные отчеты, добывает и добывает. К сожалению, ни о каком продвижении далее того, что сделал сам Лурия, я не знаю. Возможно, это секретные разработки.

Нет, это не значит, что я не читал современных нейропсихо-логических исследований. Я не говорю, что нейропсихология не действует и не создает товар на гора, я говорю о том, что я не знаю, является ли это действительным движением дальше. Возможно, является. Но это стало так сложно, что почти ничего нельзя понять. Даже когда, к примеру, пишут о таких интереснейших вещах, как Биологическая обратная связь (БОС).

А что такое эта БОС? Да та же самая теория восприятия, только на совсем других уровнях образности и, как кажется, без теории восприятия. Я оставлю эту тему, потому что она требует особого разговора и много слез. А мне пока есть чем заняться. А чем?

Да тем самым вопросом, который заставил начать разговор о восприятии: почему психология не разработала тему наблюдение? Нужны ли какие-нибудь ответы? Просто вглядитесь в то, как исходно нейрофизиология видела восприятие, и вам станет ясно, что в этой схеме нет нужды в Психологии и нет возможности для разговора о наблюдении.

Где может возникнуть наблюдение, когда есть: раздражитель — нервный сигнал — мозговой центр — нервный сигнал — мышечная реакция? Какое наблюдение?

Мне это напоминает школьный анекдот.

Сын прибегает после занятий домой возбужденный:

— Папа, папа, мы сегодня на химии изучали пиротехнические вещества!

— Ладно, ладно, а что у тебя в школе-то?

— В какой школе, папа?!

Какое наблюдение, если Психология не нужна. Как вообще выживала наука, которая постоянно кричала и до сих пор еще кричит, что у нее было великое прошлое, нарисованное Сеченовым, когда физиология вообще лишь недоуменно пожимала плечами по поводу этой кучи невнятного хлама…

Отсутствие понимания многих психологических явлений, путаница, невнятность — все это наследие прошлой политизированной парадигмы, как это теперь принято говорить. Причем, парадигмы, которую сейчас психологи тайком пытаются пересмотреть, замалчивая и наличие последствий и сами эти попытки.

В общем, пора бы открыто заняться перетряхиванием всего чулана. И это я говорю не как теоретик науки, а как прикладник, который крайне нуждается в рабочей теории. Вот хотя бы в теории наблюдения.

Так что мне делать с наблюдением? И что вам с ним делать? Сами видите, чтобы ответить на этот вопрос научно, нужно писать еще одну большую книгу, а то и не одну. Так что наблюдайте, как знаете, как можете.

Наблюдение — это внимательное слежение за тем, что избрали, и никакого восприятия!

Заключение. Мечта, вера и научный метод

Ну, вот, наконец появилась хоть какая-то возможность завершить попытку исследовать Мечту. Попытку далеко не полную, да и не совершенную, но, я надеюсь, дающую возможность для движения дальше — в самопознание.

В самом начале книги я поставил вопрос, точнее три вопроса: что такое мечта, как она овладевает мною и как заставляет действовать?

Описывая это явление, я осознанно ограничил себя только теми видами мечты, которые можно было показать на примере людей науки. И что же оказалось?

Во-первых, Мечта — это образ. Поскольку я осознанно брал лишь те мечты, что было проще заметить, то есть мечты больших ученых, то получилось, что я описал мечты о Науке. И они на поверку оказались Образами мира — всегда желательного, то есть того, который ученый хотел бы воплотить или построить на Земле. Ну и в котором хотел бы жить, занимая достойное или хотя бы теплое место.

Тут выявилась одна хитрость — Миры создают Боги. По крайней мере, так считается, что творение Миров — дело божественное. Соответственно, Мечты о творении Мира, то есть о воплощении Образа мира, оказались то ли Мечтами о достижении собственной божественности, то ли Мечтой о служении какому-то Богу, воплощающемуся на Земле.

Это и есть ответ на второй вопрос: как мечта овладевает мною? Утраченная божественность проявляется в нас в виде потребности в возвращении то ли этой самой божественности, то ли Рая или Небес. И неважно, признает ли современная академическая Психология наличие такой потребности. В любом случае она еще ждет своего исследователя, а пока правит миром через Мечты.

А это означает, что научная, на первый взгляд, деятельность, если она не осознается как поиск истины и только как поиск истины, оказывается жреческим служением. А сама Наука — полнейшим подобием Религии, только с противоположным знаком. А Религии, как мы знаем, поиском истины не заняты, они возникают после того, как она найдена, открыта или провозглашена. Соответственно, появляется возможность предположить, что и Науки, несмотря на все заверения, заняты отнюдь не поиском истины.

Естественно, такое видение Науки ставит вопросы о том, а что же она делает и зачем нужна подобная деятельность людям? А ведь она определенно очень и очень нужна, как показывает жизнь. Значит, людям нужна и та деятельность Науки, которую я бы назвал храмовой составляющей. Но поскольку это постоянно скрывалось, то ответ негде получить готовым и можно только найти.

И тут, если отбросить все рассуждения о пользе научных исследований, в которых сами ученые сомневаются, предпочитая говорить о наслаждении, то психологически достаточным будет, пожалуй, разве что предположение, что задачей Науки в обществе является обеспечение покоя, в котором должны пребывать люди, чтобы не разрушить тот Мир, который устроился.

Это парадоксально: утверждая Образ нового мира на Земле, то есть творя Революции и перевороты, Наука тем самым успокаивает человечество. Вероятно, отвлекая людей кровью и зрелищами от более разрушительных вопросов. А может, даже удерживая их взор направленным и привязанным к чему угодно, лишь бы они не озирались и не смотрели себе за спину, то есть сквозь себя в ту бездну, которая разверзается тьмой и бесконечностью прямо за тонкими пленочками век, стоит только закрыть глаза.

Разверзлась бездна, звезд полна, звездам числам нет, бездне дна… Такое понимание сверхнаучных задач Науки позволяет ответить на третий вопрос: как Мечта заставляет меня действовать?

Покой этот оказывается все тем же равновесием, которое поддерживается в человеческом сознании между восприятием и деятельностью, только в масштабе не человеческих, а божественных тел, который сейчас принято называть планетарным. И поддерживается это равновесие с помощью все тех же образов, которые в самом простейшем виде являются всего лишь квантами или вспышками возбуждения, а доведенные до предела сложности превращаются в великие Мечты, перекраивающие планету и заливающие ее морями крови и счастья.

Тут уместно снова вернуться к вопросу о действенности образа как такового. Показав, что в основе того, что мы зовем образами, лежит возбуждение, я пытался сказать, что образы, понятые так, не могут не быть очень действенными. Они подобны парусам, которыми звездная птица по имени человек улавливает космический ветер, путешествуя по Мирам и Вселенным.

Посмотрите сами, если именно через образ возбуждение, возникшее во внешнем мире в виде разнообразнейших возмущений, улавливается мозгом как электрический сигнал, а потом, пройдя через ряд преобразователей, обретает новый образ, который воплощает эту энергию в телесные движения, значит, мы столкнулись с явлением, которое способно превращать физическое в духовное и наоборот. Причем с силой, которой впору удивляться.

Образ, понятый так, не может не быть действенным, как и не может быть чисто «идеальным» явлением. Либо он обладает некой материальностью, либо же мы неверно понимаем и идеальное, и материальное. Если быть последовательным материалистом, то давно бы уже пора признать, что идеального нет вообще. Есть воображаемое, то есть сотворенное в образах. Но идеальны ли сами образы? Или же они есть некие тонкоматериальные оболочки для того, что мы творим своим воображением из энергии возбуждений?

Думаю, что материалистическая мысль не шла в этом направлении потому, что не хотела. А не хотела исключительно из политических соображений: признать материальность образов — признать материальность той среды, которая их в себе содержит. Тут один шаг до признания души, которую психологи поклялись не допустить в психологию. Пусть души не совсем в религиозном значении, но все равно неприятно. Так обгадиться! Недолго и в служанках у Церкви оказаться.

Да может, и нет ее, души-то этой, чего заранее глаза закрывать?! Давайте, просто исследуем это предположение, как полагается ученым или искателям истины. Ведь не объясняются же теорией высшей нервной деятельности (ВНД) ни восприятие, ни память, ни вообще поведение человека. Казалось бы, такое очевидное предложение: если ты ученый и избрал исследовать действительность, чтобы познать истину, давай начнем с главных вопросов, которыми человечество болеет уже тысячелетия. Но я точно знаю, что в ответ на эти мои слова получу недоуменное пожимание плеч и кривые улыбки.

Кто-то из психологов не поймет, о чем я говорю и из-за чего кричу, потому что психология именно этим и занимается. Кто-то высокомерно объяснит, что Наука уже давно высказала мнение по этим вопросам. Кто-то просто сделает вид, что ничего, кроме программы, не читает… И помашут перед моим носом мощным и толстым бананом, который прижился в их органе восприятия… И я точно знаю, что к их душам не прорваться, потому что она прикрывается толстенной броней Мечты. Какой?

В "Записках психолога" Артура Петровского я нашел потрясающий образ Мечты, какой она жила в душах советских психологов и была унаследована новорусской психологией. Академик Петровский, который в жизни весьма преуспел, в этой книге очень часто выступает этаким наивным простецом. Это древний литературный прием с очень сильным воздействием. В рассказе о советско-психологической Мечте потрясает и сама Мечта, и действительность нашей психологии, то, чем она живет на самом деле в глубине своих нор и кабинетов.

"Задолго до принятия решения посвятить себя не очень перспективной в те годы науке — какой была тогда психология — я после лекции спросил у Григория Алексеевича Фортунатова:

"Бесспорно, очень интересно узнать о закономерностях памяти и мышления, особенностях темперамента и предпосылок развития способности детей, но так ли много мы узнаем о психологии людей, тех самых, с которыми мы каждый день встречаемся не только здесь, в институте, но и на улице, в метро, магазинах?

Есть ли отрасль научной психологии, которая, по возможности, могла бы нам рассказать о них?"

Мой учитель, помолчав некоторое время, сказал:

"Если у нас ее нет, то она должна быть!"

Я обратил внимание на то, что слова "у нас" он произнес явно их выделяя. Это было логическим ударением. Затем Фортунатов продолжил:

"Вы видели у нас на кафедре приборы для психологических исследований?"

Я, конечно, их видел — эти медные цилиндры, циферблаты и другое оборудование, которое применялось в часы практических занятий по темам «ощущение», «восприятие», «внимание», «память» и так далее. Не вспоминая более об этом реквизите, Григорий Алексеевич пояснил свою мысль:

"Знаете, где я нахожу наилучшую лабораторию для психологического изучения? На рынке! Именно там обнажается психология человека частенько во всей ее неприглядности. Вам известно, как играет «джаз» на базаре?"

Я растерялся. Трофейный аккордеон на базаре можно было услышать, а то и купить. Ну, а джаз? Это что-то другое… Последовали разъяснения:

"Джаз" — это группа мошенников, действующая по отработанному сценарию. Участники «джаза» — опытные физиономисты, фактически психологи — высматривают в толпе подходящую особу. Один из них предлагает купить у него часики: мол да, виноват, женины это часы, но душа горит — продам дешево. «Особа» колеблется — не за тем пришла на рынок, но и соблазн велик — за такие гроши и такие часы! В это время к нему бросается другой "джазист":

"Ты что делаешь? — кричит он на продавца. — Да я тебе за эти часы в два раза больше дам! Гони ее прочь! Пользуется тем, что тебя приперло".

Однако продавец демонстрирует честность и принципиальность:

"Ей первой обещал — ей и продам! Чего ты своими деньгами размахиваешь?"

"Особа" уходит с рынка со своим «выгодным» приобретением. Впрочем, в дальнейшем нередко оказывается, что часы без механизма…

— Ну какое это имеет отношение к научной психологии?

— Пока у нас, — опять это странное логическое ударение, — никакого. Однако когда-нибудь вы, быть может, будете участвовать в разработке того, что я назвал бы конкретной исторической психологией человека.

— Конкретная историческая психология? Как это понимать? Психология повседневной жизни людей?

— Да, скажем так: психология жизни, а не рассказ об отдельных психологических функциях. Уверен, вам это будет более интересно, чем то, что я читаю по утвержденной программе" (Петровский. Записки психолога, с. 131–132).

Жаль, что в ту пору прекрасную жить не придется ни мне, ни тебе… Так что же такое и чем в действительности занимается Наука психология, если внутри нее психологи мечтают о психологии?!

Что еще стоит сказать о понятии «Мечты», так это то, что ученые имеют настолько разные Образы миров, которые бы хотели воплотить на земле, что эти Образы приходят в противоборство, заставляя людей сражаться и класть жизни.

При этом происходит то самое парадоксальное ослепление, когда великолепный ученый, про которого говорят как про величайшего психолога, оказывается не в состоянии принять, что жизнь опровергает его психологические построения. Почему он не принимает действительность и "не сдается"? Да потому, что он каким-то хитрым психологическим образом обязан быть ей — Мечте этой — верным.

Как Мечта заставляет нас хранить верность себе? Является ли это следствием нашей привычки хранить договора? Или же за этим скрывается сила? Сила желания?

И тот, и другой вариант возможны. Привычка хранить договора подкрепляется понятием о чести. Не в этическом, а в психологическом смысле этого понятия. Честь — это сила, которой общество принуждает нас быть людьми, а не космическими странниками. Этимологически «честь» может быть приравнена к понятию «часть». Часть добычи, а потом часть общественного богатства, и вообще — часть мира, удел, — счастье, которым наделяет тебя общество.

Принуждение честью — это угроза позора, не потеря достоинства, а принуждение угрозой быть изгнанным тем обществом, которому ты пообещал нечто, с которым, стало быть, ты договорился, что сделаешь что-то, за что тебе будут благодарны или восхищены. И выделят долю, например, место за пиршественным столом или возле кормушки. Это очень действенно.

Про то же, как может понуждать страстное желание, и говорить нечего.

В любом случае, эти психологические механизмы работают. Но сквозь них постоянно проступает что-то еще, что-то будто из другого, горнего мира, то ли свет, то ли воспоминания. И ты рвешься туда, с одной стороны подгоняемый понятными психологическими движителями, но с другой тебя манит и влечет нечто, что только и можно назвать словом Мечта, в истинном его значении.

И вот вывод: чтобы понять, что такое действительная Мечта, нужно освободиться от всего, что ты понимаешь под мечтой по привычке. Все эти «мечты» — лишь помехи твоему видению или созерцанию. Но этого не сделать без умения очищаться и созерцать. Да, кстати, и наблюдать.

Хочу я того или не хочу, но эти условия — очищение и обучение себя приемам исследования самого себя — необходимые условия движения дальше. Без них никакая смена мировоззрения, установок, парадигм не позволит приблизиться к истине. Всего лишь сменится Мечта, иными словами, рабство останется, хотя и станет другим.

Я приведу пример. На рубеже XXI века Субъективная психология так далеко отошла в прошлое, что уже не вспоминалась. Но за ней была некая потребность, свойственная человеческой природе — потребность заглянуть в себя и смотреть на мир сквозь себя. Тот самый субъективизм, который был одновременно лучшей и худшей частью прежней науки. Этим она выигрышно отличалась от академической Психологии, которая была столь механистична, что человек с его вечными вопросами мешал ей делать науку.

Вполне естественно, что ищущая мысль, отрицая академическую Мечту, то есть академическое мировоззрение с его Образом мира, устремлялась к некой его противоположности и оказывалась, по сути, почти возрождением Субъективной психологии. Возрождением, конечно, весьма условным, так сказать, на новом витке научных знаний об устройстве мира. Тем не менее, это новое психологическое мировоззрение вполне можно считать Современной субъективной психологией. И его очень важно понять и рассмотреть, потому что оно теперь начинает править умами и, возможно, скоро будет вершить судьбы планеты, как недавно вершило мировоззрение объективно научное.

Я уже приводил размышления американского психолога Уил-сона. Он определенно субъективный психолог в современном смысле. Я приведу теперь мысли русского мыслителя — Василия Васильевича Налимова.

Он не психолог — доктор технических наук, но жизнь и научные интересы заставили заняться психологией.

Налимов прекрасный мыслитель, и я хочу посвятить отдельное исследование его пониманию сознания. Но пока я ограничусь лишь примером того, как Мечта мешает ясности мысли.

Я воспользуюсь лишь небольшим рассуждением В. Налимова, составляющим основу Введения в одну из самых ранних его книг "Реальность нереального". Сам автор писал, что "все последующие разработки философского характера базируются на материалах этой книги" (Налимов, с. 4). Иными словами, эта книга является философским фундаментом, определяющим качество всех последующих философских построений Налимова.

Читая слова Введения, вы, я думаю, легко увидите, во-первых, сходство Налимовского понятия «бессознательного» с "глубокой реальностью" Уилсона. А его критику ограниченного научного подхода соотнесете, соответственно, с той, что я позволил себе после разговора об Уилсоне.

Во-вторых, столь же отчетливо, мне кажется, будет замечено и то, что Налимов горит идеей «Бессознательного». Но идея эта — есть Образ, который выражает какую-то его горячую Мечту.

Почитайте:

"Наука прошлого была прежде всего проникнута глубокой верой в рационализм. Безусловно логичной считалась научная мысль, и несомненно логическим представлялось само мироустройство. Рационализм был доминантой научной парадигмы.

Конечно, подспудно в европейской мысли всегда в той или иной степени сохранялся критицизм по отношению к всеобъемлющему рационализму. Но в последние десятилетия этот критицизм стал приобретать неотвратимо грозное звучание. Мы со всей отчетливостью увидели, что за нашим сознанием стоит бездонность бессознательного, понимаемого теперь значительно более широко, чем подсознательное Фрейда. В бессознательном готовы теперь искать истоки как научной мысли, так и общественной жизни со всем многообразием ее конфликтов и со всей сложностью ее идеологического обрамления" (Налимов, с. 5–6).

Возникает вопрос: что же такое это широко понимаемое бессознательное?

"Бессознательным можно называть все то многообразие проявлений нашего сознания, которое находится вне его логической структурированности, или, иными словами, это то, что сохранится у нас после того, как мы мысленно отбросим из сознания все, что может быть передано ЭВМ. Изучение глубин нашего сознания заставляет нас обратить свой взор на то, что Тиллих назвал предельной реальностью Мира. Человек не может быть понят вне его сопричастности Целостности мира" (Там же, с. 6).

Яркое, но не очень внятное утверждение о передаче чего-то ЭВМ я опущу. Из остального же можно сделать вывод, что Я делюсь на Сознательное и Бессознательное. И Сознательное — это то, что логически структурировано, наверное, в моем сознании.

Обращение в себя, по сути, оказывается взглядом сквозь себя в Предельную реальность или глубины истинного Мира. И человек через свое бессознательное сопричастен каким-то образом этому Цельному миру.

Как видите, эта мысль стала общей мыслью новых субъективных психологов конца двадцатого века. Кстати, и последующая тоже:

"Возникает и совсем дерзкая мысль: почему мы должны видеть Мир, воспринимая его только через физические приборы, созданные человеческими руками? Не являются ли глубины нашего бессознательного тем особого рода приемником, который открывает возможность непосредственного взаимодействия с иной реальностью?" (Там же, с. 6).

Этот вопрос стоит запомнить. Он ощущается как исходный вопрос всего исследования, да, кстати, и той Мечты, что движет Налимовым. Вопрос этот явно психологический, и он перевернул всю жизнь доктора технических наук, заставив сказать: "Казалось, такая книга могла бы, скорее всего, быть написана профессионалами-психологами. Но так не получилось. Наша позиция оказалась слишком далеко отстоящей как от официальной психологии, так и от философии" (там же, с. 4).

Как вы понимаете, доктор технических наук не оставляет своего дела и не бросается в новое и неизведанное очертя голову, если его что-то действительно не захватит. Нет, автор явно одержим своим предположением и надеется в ходе исследований вскрыть у себя или других людей способность быть приемниками для взаимодействия с иной реальностью. По крайней мере, так понимаются мной все его горячие высказывания.

За "дерзкой мыслью" о возможности видеть мир не через приборы, а с помощью бессознательного приемника, следует еще один ярчайший образ:

"Наука признавала право на познание природы с помощью физических приборов — за ними стояла породившая их логическая мысль- но не давала права человеку выступать в качестве прибора.

Человек создается генитально — за этим стоит природа, а не логическая мысль" (Там же, с. 6).

Я бы для себя не видел иной возможности понять это заявление, как сомнение в построенном на логике научном способе рассуждать. Если это так, то теперь последовательная мысль должна усомниться в логике, как в своего рода приборе для рассуждений, уже встроенном в сознание ученого.

Но мысль Налимова движется иначе. Сначала он задается вопросом:

"Что знает современная наука о бессознательном?" (Там же, с. 16).

И отвечает:

"…можно утверждать, что науки о бессознательном нет, она не могла возникнуть хотя бы уже потому, что этому препятствовала парадигма (будем ее здесь понимать как научное мировоззрение — А.Ш.), которая, с одной стороны, позволяла считать реальностью только то, что может быть редуцированно к физическим или химическим явлениям, а с другой- требовала концептуального упорядочивания всего наблюдаемого в системе жестких логических построений" (Там же, с. 6–7).

Что я извлекаю из этого рассуждения? То, что наука о бессознательном нужна и желательна. И для меня это является естественным продолжением предыдущей мысли о том, что, если научиться видеть мир иначе, чем видят физические приборы, если научиться видеть через приемник бессознательного, то так можно стать сопричастным Целостному Миру. А для того, чтобы этому научиться, бессознательное нужно постичь и понять. Ну и не менее естественным кажется, что постижение это должно идти каким-то другим способом — не логикой. Однако, читайте:

"Здесь во всей своей остроте встает вопрос: как нечто, действующее вне логики, могло быть описано так, чтобы описание приобрело концептуальное звучание? Пытаясь ответить на этот вопрос, прежде всего заметим: ниоткуда не следует, что критицизм, направленный против всеохватывающего рационализма, должен обернуться иконоборчеством.

Речь может идти отнюдь не об отказе от логики — вряд ли, игнорируя ее, можно высказать что-либо серьезное, — а о том расширительном ее употреблении, которое позволило бы обсуждать внелогическое в форме понятной для нас, людей, воспитанных в культуре логики" (Там же, с. 7).

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Как говорится, за что боролись. Кстати, а за что боролись? Точнее, за что боролся этот борец с Наукой?

Помните, он все время упоминает парадигмы и какое-то концептуальное оформление? Что это такое? Оформление — это форма, то есть образ, который чему-то надо придать. Иными словами, речь снова идет об образе, который предлагается воплотить взамен Научной картины мира.

Это и есть Мечта, воплощающаяся сквозь Налимова. Если мое исследование верно, большая Мечта всегда настолько велика для человека, что он вынужден собирать все свои силы и все свое видение в узкий пучок, тем самым упуская то, что не оказалось в фокусе.

"Логическое противоречие", когда логика объявляется причиной всех бед, но тут же признается тем инструментом, который будет использовать сам автор, — на самом деле не признак его слабости. Это случайная оговорка, при желании Налимов легко выявил бы и показал слабости логики. Но он не может себе этого позволить по вполне определенной причине.

Логика — это основа науки, потому что на ней строится научное рассуждение. Следовательно, Наука — это то, что строится на логике. Убрать логику — уничтожить Науку. Налимов утверждает логику, ругая Науку. Значит, он строит другую Науку, и там ему без логики не высказать ничего серьезного.

Кстати, как вы воспринимаете последнее выражение? Что такое серьезность? Слово это не русское, привившееся у нас заимствование из английского. Никогда не пробовали понять, что оно значит? Я пробовал. И признаюсь, не смог найти ничего, кроме: без шуток, без смеха! Попробуйте, поищите.

А что получится, если мы переведем все выражение Налимова на русский? А получится следующее: создавая науку, нельзя отказываться от логики, чтобы не говорить вещей, за которые осмеют. Как дурака, добавляю я.

Почему как дурака? Да потому, что именно так решалась проблема открытия бессознательного и иных миров в народной культуре. И так же решается задача логики.

Налимову почему-то кажется, что он воспитан в логической культуре. Если вспомните начало его рассуждений, он там много использует слова «логично», «логический». Но как раз эти выражения и показывают, что человек говорит в народной культуре, а не в культуре логики.

Да, в нашей народной культуре принято использовать красивые, звучные слова, вовсе не вкладывая в них тот смысл, что вкладывали Аристотель, Фома Аквинский или "Логика Пор-Ро-яля". Эти слова заменили какие-то родные нам слова только потому, что были модными и позволяли побеждать в споре, опираясь на авторитет самой Логики! Это даже не слова, а словечки.

А означают они, например, — последовательно или не последовательно, противоречиво или не противоречиво.

Налимов пишет далее:

"Язык, основанный на логике, заставил признать бытие логики в самом Мире. Принцип логической непротиворечивости приобрел онтологический статус (то есть вошел в наш быт — А.Ш.). Неизбежная необходимость такого постулата была ясна уже Фоме Ак-винскому" (Там же, с. 14).

Вот завернул. А без Фомы Аквинского мы, конечно, были дикими, ходили в шкурах, жен себе умыкали и противоречий в сказанном не видели. Может быть, "логическая непротиворечивость" и стала известна кому-то из простых людей из книжек, но давайте ее отграничим от простой или разумной непротиворечивости высказываний. Они могут быть очень похожи. Они могут быть вообще одним и тем же.

Но в таком случае выражение "логическая непротиворечивость" есть всего лишь название для одного из приемов или способов работы разума. И привилось это выражение только потому, что его узнали в том, что уже использовали и применяли в быту.

Так сказать, не будь науки логики, мы бы никогда не узнали, что говорим прозой. А не узнай мы это, так и говорили бы, противореча себе на каждом шагу. Без логической-то культуры тяжело и вообще не жизнь простому интеллигентному крестьянину!

Почему простому крестьянину? Да потому что именно в крестьянской, или шире — народной культуре, тысячелетиями существовал способ выйти в бессознательное, даже отказавшись от законов разума.

Назывался этот способ — дурак. В научном звучании — трикстер. Трикстер — он же шут — дурак русских сказок — это существо, выходящее за рамки и логики и даже человеческого разума настолько, что часто оказывается животным — лисом, вороном, койотом. Но сквозь все эти формы или образы просматривается божественность, которую народ и пытался познать своим приемником бессознательного.

Вот почему мне бросилось в глаза заявление Налимова о том, что он боится быть осмеянным. Он, конечно, мог ничего не знать о культуре смеха, о понятии перевернутого мира, скомороше-нья и юродства, — всего не охватишь, — но если бы он искренне хотел решить задачу познания бессознательного и пойти далее, осмеяние его не остановило бы, как не останавливало искателей и мудрецов из народа. А то, что это были искатели и философы, причем, искатели именно приобщения к иной реальности, с очевидностью показывает хотя бы пример во Христе юродивых.

Люди уходили в юродство после многолетних философских поисков и попыток приобщения к иному через иночество. И, кстати, не только в Христианстве. Факиры, дервиши, дзенские монахи, йоги — все находятся на этой грани.

Налимов делает Науку. Свою. Новую и непохожую ни на кого. И это вполне приемлемо. Это хорошая и большая Мечта. Если ему это удастся, я пойду к нему учиться. Но его Мечта страдает не только противоречивостью, но и "логической противоречивостью". Налимова точно лихорадит по мере того, как одержавший его образ вылезает наружу и постоянно отменяет только что сказанное:

"Человек в этом видении Мира (научно-логическом, конечно — А.Ш.) — это лишь блок вещества, переосложнившийся до того, что овладел логикой, заложенной в основе самого бытия. Человек оказался в ранге микрочасов (макрокосм отражается в микрокосме- концепция, идущая еще из Египта, от герметизма).

Но микрочасы были испорчены той субъективностью поведения человека, которая не описывается языком логики. Представление о человеке как об испорченном механизме уходит своими корнями в традиции иудаизма. В Ветхом Завете дан Закон, по которому должен был бы жить человек, но реально существующие люди не подчиняются Закону полностью, поскольку на начальном этапе развития человечества произошло грехопадение, нарушившее автоматизм поведения человека. Миф о грехопадении всегда занимал центральное место в иудео-христианском мировоззрении западного мира.

На симпозиуме в Тбилиси (Международный симпозиум по бессознательному, 1979 г.) постоянно произносились заклинания, направленные против редукционизма в психологии, но далее говорилось о существовании объективных законов бессознательного. Последнее утверждение на самом деле есть проявление все того же редукционизма, но только теперь уже в скрытой форме.

Если объективные законы бессознательного действительно существуют и если рано или поздно мы их познаем или хотя бы приблизимся к их пониманию, то бессознательное утратит свой статус — оно будет описываться формальной логикой и управляться через познанные нами законы так же, как управляются ими устройства, созданные нами в физическом мире. Грехопадение, выраженное в незнании истинного Закона, будет преодолено через новое знание. Человек станет управляемым автоматом" (Там же, с. 14–15).

Автомат тут — это не приемник иных реальностей. Тут автомат — это плохо. А все высказывание — призыв: не отдайте бессознательное науке, дайте мне, а то она его изучит! Почему?

Да потому, что если мы познаем объективные законы бессознательного или поймем его — наука все себе присвоит, описав формальной логикой.

Логика Налимова — это подарок! Если вопрос стоит в том, чтобы стать приемником иных миров, какое мне дело, опишет Наука что-то формально или нет. Главное, что я пойму и познаю, как устроен этот приемник и как мне им стать! Это, конечно, если такова и есть моя цель.

Мечты, мечты, где ваша сладость?.. Что вы с нами делаете?

А Наука ошибается, и Налимов ошибается, и я ошибаюсь, — не тем языком пишу, не так лечу, и не так свищу… А потом придут другие люди, которым будет дело до чего-то настоящего, выберут из того, что мы все пишем, полезное, отбросят язык и пойдут дальше. Но это если цель — идти.

А если цель — Мечта о Науке? Мечта, ты — лучшее, что у меня есть. Как мне уберечься от тебя?

Список литературы

Kulpe О. Introduction to philosophy. - London: SWAN SONNENSCEIN & CO., Limited, New York: THE MACMILLIAN CO., 1897.

Kulpe O. Outlines of Psychology. - New York: ARNO PRESS, 1973.

Titchener E.B. Systematic Psychologie PROLEGOMENA. - Itacaand London: Cornell University Press, 1972.

Аверинцев С.С. Эволюция философской мысли // Культура Византии. IV-первая половина VII вв. — М., 1984.

Айванхов О.М. "Познай самого себя". Джнани-йога. — М.: Изд-во Просвета, 2000.

Баранкова Г. С, Мильков В.В. Шестоднев Иоанна экзарха Болгарского. — СПб.: Алетейя, 2001.

Бахтин-Волошинов. Фрейдизм // Фрейдизм. Формальный метод в литературоведении. Марксизм и философия языка: Статьи. — М.: Лабиринт, 2000.

Бахтин-Волошинов. Фрейдизм и современные направления философской и психологической мысли. — М.: Лабиринт, 1993.

Беркли Д. Трактат о началах человеческого знания. — СПб.: Изд-во О. Н. Поповой, 1905.

Берне Р. Что такое Я-концепция // Психология самосознания. Хрестоматия. — Самара: Изд. Дом «БАХРАХ-М», 2000.

Берне Р. Я-концепция и Я-образы // Самосознание и защитные механизмы личности. Хрестоматия. — Самара: Изд. Дом «БАХРАХ-М», 2000.

Бехтерев В.М. Объективная психология. — М.: Наука, 1991.

Биоуправление-2. Теория и практика. — Новосибирск: АО «Офсет», 1992.

Биоуправление-4. Теория и практика. — Новосибирск: ЦЭРИС, 2002.

Болдырев Н.В. Правда большивицкой России. Голос из гроба // Болдырев Н.В., Болдырев Д.В. Смысл истории и революция. — М.: Изд-во журнала «Москва», 2001.

Большой толковый энциклопедический словарь. В 2 томах. Ребер Артур. — ООО "Издательство ACT"; "Издательство «Вече», 2001.

Борисова Н.В. Примечания // Лопатин Л.М. Аксиомы философии: Избранные труды. — М.: РОССПЭН, 1996.

Борисова Н.В. Профессор философии //Лопатин Л. М. Аксиомы философии: Избранные труды. — М.: РОССПЭН, 1996.

Введенский А. И. О видах веры в ее отношении к знанию // Вопросы философии. — № 21 (1), январь. — М., 1894.

Введенский А.И. Психологический институт имени Л. Г. Щукиной // Введенский А.И. Психология без всякой метафизики. — Петроград, 1917.

Введенский А. И. Психология без всякой метафизики. — Петроград, 1917.

Введенский А. И. Судьбы философии в России // Введенский, Лосев, Радищев, Шпет. Очерки истории русской философии. — Свердловск: Изд-во Уральского ун-та, 1991.

Вопросы философии и психологии. — № 2, 1894.

Вопросы философии и психологии. — № 24, 1894.

Вопросы философии и психологии. — № 25, 1894.

Вундт В. Введение в философию. — М., 1998.

Вундт В. Душа человека и животных. — СПб., 1866.

Вундт В. Очерки психологии. — М., 1912.

Вундт В. Проблемы психологии народов. — СПб.: Питер, 2001.

Вундт В. Система философии. — СПб.: Издание Л.Ф. Пантелеева, 1902.

Вундт В. Этика. — СПб., 1887.

Выготский Л. С. Психология развития как феномен культуры. — М.: Изд-во "Институт практической психологии"; Воронеж: НПО «МОДЭК» 1996.

Вышинский А. Некоторые методы вредительско-диверсионной работы троцкистско-фашистских разведчиков. — Политиздат ЦК ВКП(б) 1937.

Гефдинг Г. Очерки психологии, основанной на опыте. — М., 1914.

Гефдинг Г. Современная философия, — М., 1907.

Гольбах П. Система природы. — М.: Госиздат, (без даты).

Грегори Р.Л. Глаз и мозг. Психология зрительного восприятия. — М.: Прогресс, 1970.

Деборин А. Предисловие редактора // Гольбах П. Система природы. — М.: Госиздат, (без даты).

Джемс В. Беседы с учителями о психологии. — М.: Мир, 1910.

Джемс В. Прагматизм. — СПб.: Изд-во «Шиповник», 1910.

Джемс В. Психология. — М.: Педагогика, 1991.

Дамаскин И. Точное изложение православной веры. — М: «ЛОДЬЯ» 2000.

Дормашев Ю.Б., Романов В.Я. Психология внимания. — М.: Тривола, 1995.

Дюрренматт Ф. Поручение, или О наблюдении за наблюдающим за наблюдателями. — М.: Мол. гвардия, 1990.

Запорожец А.В. Избранные психологические труды: в 2-х т. — Т. I. Психическое развитие ребенка. — М.: Педагогика, 1986.

Зелинский О. Вильгельм Вундт и психология языка // Вопросы философии и психологии. — № 62 (II), март-апрель. — М., 1902.

Зеньковский В.В. История русской философии. — Т. 2. — Ч. 1. — Л.: «ЭГО», 1991.

Зинченко В., Лурия А. Предисловие // Грегори Р.Л. Глаз и мозг. Психология зрительного восприятия. — М.: Прогресс, 1970.

История всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. — ОГИЗ, Госполитиздат, 1945.

Кавелин К.Д. Собрание сочинений. — Т. 3. Наука, философия и литература. — СПб., 1899.

Казначеев В. "Живые лучи и живое поле" // Литературно-художественный альманах приключений, путешествий, научных гипотез и фантастики газеты "Экономика и жизнь". "Чудеса и приключения". - № 5, 1996.

Карлейль Т. Теперь и прежде. — М.: Республика, 1994.

Карпов В.Н. Введение в философию. — СПб., 1840.

Карпов В.Н. Вступительная лекция в психологию // Журнал "Христианское чтение" СПб Духовной Академии. — № 1. — СПб.: 1868.

Карпов В.Н. Душа и действующие в природе силы // Журнал "Христианское чтение" СПб Духовной Академии. — № 1. -СПб.: 1866.

Карпов В.Н. О самопознании // Журнал «Странник». - № 1, 1860.

Карпов В.Н. Систематическое изложение логики. — СПб., 1856.

Карпов Вл. Жизнь и труды Ламарка // Ламарк. Философия зоологии. — М.: Кн. изд-во «Наука», 1911.

Козлов А.А. Понятия бытия и времени (по поводу книги Л. Лопатина: "Положительные задачи философии") // Свое слово. Философско-литературный сборник. — СПб., 1892.

Кольцова В.А., Спиркина Е.А. Комментарии и примечания // Бехтерев В.М. Объективная психология. — М.: Наука, 1991.

Кон И. С. Загадка человеческого Я // Психология личности в трудах отечественных психологов. Хрестоматия. — СПб.: Питер, 2001.

Конт О. Дух позитивной философии (Слово о положительном мышлении). — СПб.: "Вестник знания", 1910.

Конт О. Общие соображения о природе и значении положительной философии //А. Деборин. Книга для чтения по истории философии. — Т. И. — М.: "Новая Москва", 1925.

Котляревский С. Партия и наука // Полярная Звезда. — № 5. — Т. 1. — СПб., 1906.

Краткий философский словарь. — М.: Госполитиздат, 1954.

Кюльпе О. Современная немецкая философия // Энциклопедическая библиотека для самообразования. 2-е беспл. прил. к № 2 "Вестника Знания" за 1904 г. — СПб.: Издание Битнера, 1904.

Кюльпе О. Современная психология мышления // Новые идеи в философии. Сборник № 16. — СПб.: Изд-во «Образование», 1914.

Ламарк Ж. Философия зоологии. — М.: Кн. изд-во «Наука», 1911.

Ланге Н.Н. Психический мир. — М.: Изд-во "Институт практической психологии"; Воронеж: НПО «МОДЭК», 1996.

Лапшин И.И. Философские взгляды Радищева// Радищев А. Н. О человеке, его смертности и бессмертии. — СПб.: Питер, 2001.

Левченко Е.В. Стратегии порождения и типы психологического учебного текста (Тезисы) // Международная научная конференция "Изменяющийся языковой мир". — Пермь: Пермский госуниверситет, 2001, ноябрь.

Лекторский В.А. Научное и вненаучное мышление: скользящая граница // Разум и экзистенция: Анализ научных и вненаучных форм мышления. — СПб.: РХГИ, 1999.

Ленин В. И. Материализм и эмпириокритицизм // Ленин В. И. Сочинения. — Т. 14 — ОГИЗ; Гос. изд. полит, литературы, 1947.

Леонтьев А. А., Леонтьев Д. А. Предисловие//Леонтьев А. Н. Философия психологии: из научного наследия. — М.: Изд-во Московского Университета, 1994.

Леонтьев А. Н. Генетические и структурные взаимосвязи в развитии личности // Психология личности в трудах отечественных психологов: Хрестоматия. — СПб., 2001.

Леонтьев А.Н. Лекции по общей психологии. — М.: Смысл, 2000.

Леонтьев А.Н. Личность, мышление, деятельность. — М., 1976.

Леонтьев А.Н. Формирование личности // Психология личности в трудах отечественных психологов: Хрестоматия. — СПб., 2001.

Липпс Т. Самосознание, ощущение и чувство. — СПб., 1910.

Лопатин Л.М. Метод самонаблюдения в психологии // Вопросы философии и психологии. — № 62 (II), март-апрель. — М., 1902.

Лопатин Л.М. Понятие о душе по данным внутреннего опыта // Аксиомы философии: Избранные статьи. — М.: РОССПЭН, 1996.

Лопатин Л.М. Теоретические основы сознательной нравственной жизни //Аксиомы философии: Избранные статьи. — М.: РОССПЭН, 1996.

Лосев А.Ф. Русская Философия // Очерки истории русской философии. — Свердловск: Изд-во Урал, ун-та, 1991.

Лосский Н. Освобождение науки от опеки государства // Полярная Звезда. — № 5. — Т. 1. — СПб., 1906.

Лурия А.Р. Высшие корковые функции человека. — М.: Академический проект, 2000.

Лурия А.Р. Высшие психические функции и их мозговая организация // Лурия А.Р. Высшие корковые функции человека. — М.: Академический проект, 2000.

Лурия А.Р. Предисловие редактора к русскому изданию // Прибрам К. Языки мозга. — М.: Изд-во «Прогресс», 1975.

Матурана У., Варела Ф. Древо познания. — М.: Прогресс-Традиция, 2001.

Мах Э. Познание и заблуждение. Очерки по психологии исследования. — М.: Издание С. Скримунта, 1909.

Михеева И.Н. Я-концепция и конфликт в сфере нравственной жизни личности // Самосознание и защитные механизмы личности. Хрестоматия. — Самара: Изд. Дом «БАХРАХ-М», 2000.

Миюскович Б. Я-концепция и психология одиночества // Самосознание и защитные механизмы личности: Хрестоматия. — Самара: Изд. Дом «БАХРАХ-М», 2000.

Налимов В.В., Дрогалина Ж.А. Реальность нереального. Вероятностная модель бессознательного. — М.: Изд-во "МИР ИДЕЙ", АО АКРОН, 1995.

Налчаджян А.А. Я-концепция // Психология самосознания: Хрестоматия. — Самара: Изд. Дом «БАХРАХ-М», 2000.

Некролог. Василий Николаевич Карпов. // Журнал "Христианское чтение" СПБ Духовной Академии. — № 1. — СПб.: 1866.

Осипов В.П. Курс учения о душевных болезнях. — Ч. 1. — Общая психиатрия. _ Петроград: Издание К.Л. Риккера, 1917.

Павлов И. П. Двадцатилетний опыт объективного изучения высшей нервной деятельности (поведения) животных. Условные рефлексы. — Л.: Государственное изд-во, 1924.

Павлов И.П. Мозг и психика. — М.: Изд-во "Институт практической психологии"; Воронеж: НПО «МОДЭК», 1996.

Пашутин A.M. Восприятие и метод наблюдения. — М.: Прометей, 1991.

Петровская Л.А. К столетию "Принципов психологии" У. Джемса // Джемс. Психология. — М., 1991.

Петровский А.В. Записки психолога. — М.: Изд-во УРАО, 2001.

Петровский А.В. История советской психологии. — М.: Изд-во «Просвещение», 1967.

Петц 3. Введение // Шеллинг В.Ф. Система мировых эпох: Мюнхенские лекции 1827–1828 гг. в записи Эрнста Лассо. — Томск: Изд-во «Водолей», 1999.

Познакомьтесь с собой. Психологические тесты с подробными комментариями. — М.: ЭКСМО-Пресс, 2000.

Прибрам К. Языки мозга. — М.: Изд-во «Прогресс», 1975.

Психология. Словарь / Под общ. ред. А.В. Петровского, М.Г. Ярошевско-го. — М.: Политиздат, 1990.

Психология. Учебник для экономических вузов / Под. общ. ред. Дружинина В.Н. — СПб.: Питер, 2000.

Радищев А.Н. О человеке, его смертности и бессмертии. — СПб.: Питер, 2001.

Радлов Э.Л. Очерк истории русской философии // Очерки истории русской философии. — Свердловск: Изд-во Урал, ун-та, 1991.

Раусте фон Врихт М.Л. Образ «Я» как подструктура личности // Психология самосознания: Хрестоматия. — Самара: Изд. Дом «БАХРАХ-М», 2000.

Рубинштейн С.Л. Основы общей психологии. — М.: Государственное учебно-педагогическое изд-во Наркомпроса РСФСР, 1940.

Свое слово. — № 4. - 1892.

Селье Ганс. От мечты к открытию: как стать ученым. — М.: Прогресс, 1987.

Серебреников В. В. Н. Карпов — как психолог // Журнал "Христианское чтение" СПБ Духовной Академии. — № 1. — СПб.: 1866.

Сеченов И.М. Кому и как разрабатывать психологию // Сеченов И.М. Собр. соч. — Т. II. — М., 1908.

Сеченов И. М. Рефлексы головного мозга // Сеченов И.М. Собр. соч. — Т. II. — М., 1908.

Соколова Е. Т. Соотношение физического Я-образа и самооценки // Самосознание и защитные механизмы личности: Хрестоматия. — Самара: Изд. Дом «БАХРАХ-М», 2000.

Соколова Е. Т. Я-образ тела // Психология самосознания: Хрестоматия. — Самара: Изд. Дом «БАХРАХ-М», 2000.

Столыпин Д.А. Две философии. Единство науки. — М., 1889.

Трубецкой Е.Н. Москва в конце восьмидесятых и в начале девяностых годов. Лопатинский кружок // Лопатин Л.М. Аксиомы философии: Избранные статьи. — М.: РОССПЭН, 1996.

Уилсон Р. Квантовая психология. — Киев: «ЯНУС», 2000.

Ушинский К. Человек как предмет воспитания. — Т. 1. — СПб., 1868.

Федотов Г. П. Трагедия интеллигенции // О России и русской философской культуре. — М.: «Наука», 1990.

Фейербах Л. Основоположения философии будущего // Принципы материалистической теории познания. — М.: «Материалист», 1923.

Философский энциклопедический словарь. — М.: ИНФРА-М, 1997.

Хакен Г. Принципы работы головного мозга: Синергетический подход к активности мозга, поведению и когнитивной деятельности. — М.: ПЕР СЭ, 2001.

Хорни К. Я-идеальное // Психология самосознания: Хрестоматия. — Самара: Изд. Дом «БАХРАХ-М», 2000.

Хьелл Л., Зиглер Д. Теории личности (Основные положения, исследования и применение). — СПб.: Питер Пресс, 1997.

Хьюбел Д. Глаз, мозг, зрение. — М.: Мир, 1990.

Челпанов Г. Введение в философию. — М., 1918.

Челпанов Г. Введение в экспериментальную психологию. — М., 1918.

Челпанов Г. Мозг и душа. Критика материализма и очерк современных учений о душе. — М., 1918.

Челпанов Г. Очерк современных учений о душе // Вопросы философии и психологии. — Кн. № 52 (II), март-апрель 1900. — М., 1900.

Челпанов Г. Учебник логики. — М., 1915.

Челпанов Г. Учебник психологии. — М., 1912.

Челпанов Г. Об экспериментальном исследовании высших умственных процессов// Вопросы философии и психологии. — Кн. 1. - 1909.

Челпанов Е. И. Kulpe. Grundriss der Psychologie // Вопросы психологии. — № 22 (2), март. — М., 1894.

Челпанов Е. И. Циген. Физиологическая психология // Вопросы психологии № 21(1) — М., январь, 1894.

Черных П.Я. Историко-этимологический словарь русского языка. — М.: Русский язык, 1993.

Шевцов А.А. Введение в общую культурно-историческую психологию. — СПб.: Тропа Троянова, 2000.

Шевцов А.А. Введение в самопознание. — СПб.: Тропа Троянова, Издательское товарищество "Роща Академии", 2003.

Шеллинг В. Ф. Система мировых эпох: Мюнхенские лекции 1827–1828 гг. в записи Эрнста Лассо. — Томск: Изд-во «Водолей», 1999.

Шехтер М. С. Зрительное опознание: Закономерности и механизмы. — М.: Педагогика, 1981.

Шибутани Т. Я-концепция // Психология самосознания: Хрестоматия. — Самара: Изд. Дом «БАХРАХ-М», 2000.

Шибутани Т. Я-концепция и чувство собственного достоинства // Самосознание и защитные механизмы личности: Хрестоматия. — Самара: Изд. Дом «БАХРАХ-М», 2000.

Шпет Г. Введение в этническую психологию // Шпет Г. Г. Психология социального бытия: Избранные психологические труды. — М.-Воронеж: МОДЭК, 1996.

Шпет Г. Один путь психологии и куда он ведет // Шпет Г. Г. Психология социального бытия: Избранные психологические труды. — М.-Во-ронеж: МОДЭК, 1996.

Шпет Г. Очерк развития русской философии. — Петербург: Колос, 1922.

Шпет Г. Очерки русской философии // Введенский, Лосев, Радищев, Шпет. Очерки истории русской философии. — Свердловск: Изд-во Уральского ун-та, 1991.

Шпет Г. Явление и смысл. Феноменология как основная наука и ее проблемы. — М.: Гермес, 1914.

Штарк М., Шварц М. Некоторые аспекты биоуправления в интерпретации редакторов (вместо предисловия) // Биоуправление-4. Теория и практика. — Новосибирск: ЦЭРИС, 2002.

Штарк М.Б. В мире пластичности (вместо предисловия) // Биоуправле-ние-2. Теория и практика. — Новосибирск: АО «Офсет», 1992.

Эббингауз Г. Очерк психологии. — СПб.: Издание О. Богдановой, 1911.

Энциклопедический словарь: Психология труда, рекламы, управления, инженерная психология и эргономика / Под ред. Душкова Б.А. — Екатеринбург: Деловая книга, 2000.

Юрчук В.В. Современный словарь по психологии. — Минск: "Современное Слово", 1998.

Ярошевский М.Г. История психологии. — М.: Мысль, 1985.

Ярошевский М.Г. Творческий путь Ланге как психолога // Ланге. Психический мир. — Воронеж, 1996.

Ярошевский М.Г. Наука о поведении: русский путь. — М.: "Институт практический психологии"; Воронеж: НПО «МОДЭК», 1996.

Content

ШЕВЦОВ (Андреев, Саныч, Скоморох) Александр Александрович
"САМОПОЗНАНИЕ И СУБЪЕКТИВНАЯ ПСИХОЛОГИЯ"

Введение

Раздел I ПОСТАНОВКА ЗАДАЧИ, а точнее, Цель и Мечта исследования

Глава 1. С чем сталкивается человек, пришедший в самопознание

Глава 2. Задача этой книги

Глава 3. Искушение наукой

Глава 4. Психология и самопознание

Глава 5. Очарование Психологии и разочарованные психологи

Раздел II ОЧЕРКИ СУБЪЕКТИВНОЙ ПСИХОЛОГИИ

Часть 1. ЗАПАДНАЯ ПСИХОЛОГИЯ

Глава 1. Мечта о Науке

Глава 2. Самонаблюдение и психология

Глава 3. Конт — враг самонаблюдения. Рождение через убийство

Глава 4. Вильгельм Вундт. Образ, с которого началась Наука

Глава 5. С чего бы я начал построение науки. Гаральд Гефдинг

Глава 6. Психология самонаблюдения в Германии. Эббингауз и Липпс

Глава 7. Освальд Кюльпе. Школа психологии для психологов

Глава 8. Американская психология. Джемс

Часть 2. РУССКАЯ ПСИХОЛОГИЯ

Глава 1. Начало психологии в России

Глава 2. Платоническая психология. Философ Карпов

Глава 3. Платоническая психология. Психолог Карпов

Глава 4. Начало Субъективной психологии в России. К. Д. Ушинский

Глава 5. Зрячему в пещере слепых хуже слепого. Кавелин

Глава 6. Душа, ошибшаяся миром. Лев Лопатин

Глава 7. Наблюдение себя и самоосознавание. А. И. Введенский

Глава 8. Экспериментальная психология. Челпанов

Глава 9. Другой Челпанов

Глава 10. Разгром психологии самонаблюдения

Заключение и выводы

Раздел III ВЫВОДЫ И ИТОГИ

Глава 1. Субъективность и объективность

Глава 2. Самонаблюдение есть наблюдение

Глава 3. Наблюдение есть блюдение

Глава 4. Наблюдение есть восприятие

Глава 5. Раздумывая о восприятии

Глава 6. Этнопсихология восприятия

Глава 7. Нейробиология восприятия

Глава 8. Продолжая о восприятии

Заключение. Мечта, вера и научный метод

Список литературы