Ирина Волчок

Тихий омут

Глава 1

Вера неторопливо бежала по своей любимой дорожке под старыми липами и радовалась жизни. Кажется, жизнь с утра сложилась — ни одного прохожего, ни одного собачника, ни одного дворника, даже ни одного бомжа. Нет таких сумасшедших прохожих, собачников, дворников и даже бомжей, чтобы вставать в пять утра. Ух, здорово! Ни одна рожа не пялится, ни один рот не разевается, ни один идиот не свистит, не улюлюкает, не лыбится, не скалится, не хватается за сердце или — еще глупее — не пытается ее догнать. Конечно, ей давно уже наплевать на всякие такие разевания ртов, свисты и хватания за сердце. Она не практикующий врач, чтобы обращать внимание на каждого идиота. Вот она и не обращает. Но все-таки как хорошо, когда их вообще нет. Надо каждый раз бегать в пять утра, и тогда можно будет каждый раз радоваться жизни на законном основании.

Та-а-ак… Похоже, поспешила она радоваться. Нашлись сумасшедшие, которые встали сегодня в пять утра. Хотя эти — вряд ли. Эти, скорее всего, еще и не ложились. Наверное, из кабака какого-нибудь прутся. Из казино. С тусовки какой-нибудь идиотской. И вот почему-то — мимо именно этого парка, мимо именно ее любимой дорожки под старыми липами. И именно с ее любимой скоростью неторопливой утренней пробежки — не больше десяти километров в час. Прямо скажем, необыкновенная скорость для джипа.

Вера резко остановилась, наклонилась, делая вид, что завязывает шнурок на кроссовке, и из-за локтя быстро глянула в просвет между деревьями на улицу за железной решеткой ограды, окружающей парк. Громадный черный джип тоже резко остановился, черные стекла поползли вниз, в окна высунулись две — нет, даже три! — идиотские морды и с открытыми ртами уставились на нее. Морды были как минимум сутки не бриты. Одна небритая морда тихо присвистнула, другая захлопнула рот и впала в печальную задумчивость, а третья хриплым голосом задала оригинальный вопрос:

— Девушка, вы не подскажете, как проехать к площади Революции?

Вера выпрямилась, обернулась к джипу, серьезно посмотрела каждой морде в глаза, перевела взгляд на заднее колесо и с холодноватой вежливостью сказала:

— Доброе утро.

Глаза у морд были не красные, не похмельные и не наркоманьи. Немножко обалделые, но это ничего, это как раз понятно.

— А? — растерянно сказала одна морда.

— Ого! — растерянно сказала вторая морда.

— Доброе утро… — растерянно сказала третья морда.

Вера оторвала взгляд от колеса, на всякий случай опять серьезно посмотрела каждой морде в глаза и заговорила, ни к кому конкретно не обращаясь, размеренно и звучно, как с кафедры:

— Чтобы проехать к площади Революции, надо сначала доехать до перекрестка, свернуть направо, доехать до следующего перекрестка, свернуть налево, выехать на Московское шоссе, по нему доехать до объездной, на выезде из города есть указатель на Москву, до Москвы по трассе километров триста пятьдесят, от Москвы до Санкт-Петербурга несколько больше, кажется, в два раза, точно не помню, надо посмотреть в Большой Советской Энциклопедии, а в Санкт-Петербурге вам любой прохожий покажет, где находится площадь Революции. Кстати, разве ее до сих пор не переименовали?

Морды, зачарованные ее речью, молчали и таращились.

— Чего она говорит, а?

Четвертая морда. Ну да, там же еще водитель.

— Я говорю, что до площади Революции не очень далеко, — так же размеренно и звучно ответила она. — Но вы вряд ли доедете. У вас заднее колесо, кажется, спущено.

— Блин! — хором сказали морды, мгновенно выходя из ступора.

Дверцы джипа распахнулись, и из него полезли туловища. Туловища очень гармонировали с мордами, к тому же их было четыре штуки, поэтому Вера вежливо сказала «До свидания», повернулась и побежала в обратную сторону. И немножко быстрей, чем до этого, — раза в два примерно.

— Эй! — заорали морды за спиной. — Эй, ты куда? Стой! Погоди! Тебя как зовут?.. Познакомиться!.. Встретиться!..

И еще что-то, такое же оригинальное и неожиданное. А одно туловище затопало было вслед за ней, и даже довольно шустро, но Вера оглянулась на бегу — и туловище споткнулось, отстало, а потом и совсем остановилось. Наверное, сообразило, что через парковую ограду все равно не сумеет перелезть, а бежать по разные стороны железной решетки и беседовать на романтические темы — это все-таки несколько странно. Особенно в пять утра. Ну и что теперь делать? В четыре утра бегать, что ли? Так и в четыре какой-нибудь джип может по улицам рыскать. Джипов развелось — как бродячих собак. Хорошо хоть, что эти бродячие джипы не умеют через заборы прыгать и между прутьями ограды пролезать.

Низкая ветка цапнула ее за волосы — сильно, даже заколка расщелкнулась и улетела куда-то в сторону. Чтоб же ей… Всегда одно и то же. Вера затормозила, завертела головой, соображая, в какую сторону на этот раз улетела проклятая заколка, заколки не увидела, зато увидела этот бродячий джип. Бродячий джип с выключенным мотором совершенно бесшумно катил по липовой аллее, едва не задевая сверкающими боками шершавые стволы старых деревьев.

Это что же — бродячие джипы научились прыгать через заборы или пролезать между прутьями ограды? До чего дошел прогресс… Вот не зря она так не любит этот технологический путь развития цивилизации. Хотя нет, на этот раз на технологический путь она возводит напраслину. Там, дальше, в железной ограде огромная дыра, метра четыре, наверное. Раньше эту дыру ворота закрывали, но их давным-давно сняли и, скорее всего, сдали в металлолом. Одно время в металлолом сдавали все подряд, даже урны, крышки от канализационных люков и мемориальные доски с памятников архитектуры. Эту парковую ограду, наверное, тоже сдали бы, но она была намертво вмурована в бетонное основание, уходящее в землю на противоестественную глубину. Говорят, эту ограду зэки строили, дай им бог здоровья, они в железных оградах толк знали. А ворота наверняка вольнонаемные халтурщики навешивали, чтоб им век свободы не видать… Вот вам и результат — черный бродячий джип на липовой аллее, бесшумно, с выключенным мотором, катящийся под уклон с хорошей скоростью. Мог бы и догнать. Вот идиоты. Двери-то они открыть все равно не сумеют. Как раз на этом участке аллеи деревья растут почти без просветов между стволами, а эти вплотную к стволам идут, даже удивительно, как бока до сих пор не ободрали — или джиповые, или липовые. Очень хороший водитель. Но легкомысленный. Прямо перед носом джипа, буквально метрах в трех, из ровной шеренги мощных стволов, стоящих плечом к плечу по стойке «смирно», одно дерево шагнуло вперед почти на полметра. Добровольцы, шаг вперед! Ну, оно и шагнуло. Все-таки, что бы там ни писали мэтры мутной науки психологии, а жажда подвига — это великая загадка до сих пор. Грудью на амбразуру, с гранатой под танк, коня на скаку, в горящую избу… Или вот: из ровного строя, стоящего по стойке «смирно», — навстречу черному железному уроду, воняющему выхлопными газами экскременту цивилизации на ее технологическом пути развития. Так что крепче за баранку держись, шофер. Приехали.

Идиотские морды в джипе тоже догадались, что приехали. Высунулись в окна, пялились на подступившие вплотную деревья с таким изумлением, как будто не сами сюда влезли, а неведомая сила их, бедненьких, во сне телепортировала незнамо куда, и теперь того и гляди выкуп за освобождение потребует. Даже двери попытались открыть, идиоты.

Вера с горячим сочувствием посмотрела на водителя — все-таки очень хороший водитель, чего уж там, а она была неравнодушна ко всему хорошему, — виновато развела руками, пожала плечами, похлопала глазами, повернулась и скользнула между двух почти вплотную растущих стволов вбок от аллеи. Говорят, эту аллею в прошлом веке посадили юные пионеры на каком-то коммунистическом субботнике в честь какой-то годовщины Великого Октября. Вере казалось, что это досужий вымысел. Ну, кто ж деревья в октябре сажает? Деревья сажают весной. Так что липовую аллею юные пионеры, скорей всего, посадили в честь Первого Мая, Международного дня солидарности всех трудящихся. Или Дня международной солидарности?.. Впрочем, не важно. Все равно молодцы. И после этого кто-то еще поднимает язык на коммунистический режим вместе с его юными пионерами, субботниками и солидарностью! Не умеют люди ценить наследие славного прошлого. Правда, еще говорят, что эти липы выросли до таких почти баобабских размеров потому, что были посажены на месте нелегального кладбища жертв того самого коммунистического режима, на земле, хорошо удобренной прахом как действительных противников режима, так и подвернувшихся под руку режиму случайных прохожих на пути к светлому будущему. Может быть, может быть. Диалектика.

— Стой! Ну что ты хоть, а?.. Не убегай! Слушай, не бойся! Я же только познакомиться!

Это морда с хриплым голосом хочет с ней познакомиться. Как будто другие не хотят. Но другие сидят и помалкивают, а этот разорался на весь парк. В пять утра. Никакого самолюбия у человека. Сидит, можно сказать, как кот в мышеловке, и еще орет «стой!» Совершенно не закомплексованный идиот. С точки зрения мутной науки психологии случай довольно интересный. С точки зрения братской науки психиатрии — еще интересней, наверное. Но она не практикующий врач, так что пусть этот идиот знакомится с практикующим. Так о чем она сейчас думала-то? Ах, да, диалектика…

— Ну, подожди, а? Ну не убегай! Я ж все равно тебя догоню!

Нет, не дадут ей подумать о диалектике. Догонит он ее! Пусть сначала из своего катафалка вылезет. Люка на крыше у этого бродячего джипа, кажется, нет, а в окно ни одно из этих туловищ не пролезет. Теперь их хорошему водителю придется пятиться из этой ловушки задом наперед, и какой он ни будь хороший водитель, а багажником хоть разок да зацепится за какую-нибудь пионерскую липу, посаженную в прошлом веке на коммунистическом субботнике в честь…

Багажник! Как же она раньше об этом не подумала! Кажется, во всех джипах багажный отсек соединен с салоном, и этим идиотам ничего не стоит выбраться из машины через багажный отсек! Или она чего-то путает? Вера совсем не была знатоком машин, тем более — джипов, просто один раз видела, как из джипа, похожего на этот, выгружали что-то громоздкое, и один из выгружающих влез в салон, а вылез из багажного отсека… Может быть, этот бродячий джип устроен все-таки как-нибудь по-другому? Иначе эти идиоты вспомнили бы о багажнике раньше, чем она…

Ага, все-таки вспомнили. Хоть и не раньше, чем она. Чем и гордиться даже не хочется — идиоты же, с кем там равняться. Это как обогнать безногого на беговой дорожке. Даже стыдно.

Да, но эти туловища — с ногами. Опять, что ли, в догонялки играть? И это в пять утра! То есть уже в пятнадцать минут шестого, но все равно обидно. Можно было бы еще почти целый час неторопливо шлепать по липовой аллее туда-сюда, дышать утренней прохладой, думать о какой-нибудь диалектике и наслаждаться жизнью. А вместо этого приходится удирать от каких-то идиотов. Нет, от одного идиота. Остальные хоть и вылезли из мышеловки, но остались возле нее, стоят, в затылках чешут — ситуацию анализируют. Может быть, и не совсем идиоты. А вот этот, который за ней поперся, — тот совсем. Бегать по пересеченной местности в черном костюме, при галстуке, а главное — в лаковых штиблетах! По недавно подстриженной траве, мокрой и скользкой, будто маслом политой. По крутому склону, утыканному не видными в этой траве кочками и камнями, которые даже она не все изучила. Безумству храбрых поем мы песню.

Вера, прыгая по знакомым кочкам и камням, как по ступеням лестницы, быстро сбежала с крутого склона к набережной и оглянулась. Идиот пару секунд помедлил наверху, посмотрел на крутой склон, посмотрел на спокойно стоящую внизу Веру, что-то неразборчиво пробурчал и тоже стал спускаться. В лаковых штиблетах. И, конечно, тут же поехал по мокрой траве, как на лыжах, а по курсу как раз трамплинчик незаметненький торчал, а идиот никак не ждал такой подлости от природы, вот и навернулся с этого трамплинчика, ахнулся всем своим черным костюмом прямо посреди склона, и доехал вверх штиблетами почти до самого низа. Повозился, переворачиваясь вниз штиблетами, пошевелил руками-ногами, потряс головой и попытался встать.

— Ой, — озабоченно сказала Вера, внимательно наблюдая за его шевелением. — Вы осторожней, пожалуйста! А то там яма еще есть, прямо у вас под ногами, такая коварная… Я тоже все время здесь падаю. И иногда даже травмируюсь. А вы ничего не травмировали?

— Даже и не надейся, — сердито буркнул идиот и вдруг захохотал. Отсмеялся, вытер испачканные зеленью ладони о свой черный пиджак, полазил по карманам, наверное, проверяя, не выронил ли чего-нибудь ценного во время полета с трамплина, и церемонно представился:

— Константин Дмитриевич Сотников. Генеральный директор фирмы «Артдизайн».

Он, не вставая, сделал попытку слегка поклониться — очень смешно получилось, — и ожидающе уставился на нее.

— Вера Алексеевна Отаева, — так же церемонно представилась Вера и тоже слегка поклонилась. — Вы точно ничего не травмировали? Впрочем, я не практикующий врач, так что вряд ли могу быть полезна. Приятно было познакомиться.

Она повернулась и неторопливо потрусила по набережной, время от времени посматривая на вершину поросшего травой склона — не обнаружатся ли там остальные идиоты из бродячего джипа. Нет, не обнаруживались. Ну и правильно делали. У них у всех штиблеты, кажется, тоже лаковые. В пять утра! Что за народ?..

— Вера! — хрипло заорал за ее спиной идиот, который оказался генеральным директором какой-то там фирмы. — Подожди! Я ж познакомиться… Я ж ничего такого… Постой, Вера!

Она остановилась, оглянулась и строго уточнила:

— Вера Алексеевна, если вы забыли. И мы ведь уже познакомились, господин Сотников, разве вы и этого не помните? А вы уверены, что не стукнулись головой? При травмах черепа это бывает. Я хоть и не практикующий врач… ну да, я это уже говорила. На вашем месте я бы какое-то время не двигалась. Покой, покой и еще раз покой. Тогда полное выздоровление намного вероятней, хотя на сто процентов тоже не гарантируется. Будьте здоровы, господин Сотников.

Господин Сотников опять попытался встать, но опять не сумел и скатился до самого низа склона на своем черном костюме, слегка дрогнув туловищем на той коварной яме, о которой Вера его честно предупредила. Ну, почти честно — о существовании ямы она ничего не знала, но раз уж яма все-таки оказалась, значит предупредила она господина Сотникова все-таки честно. А он не прислушался к ее предупреждениям. Его черный костюм теперь ни одна химчистка не возьмет. Ну и правильно — нечего шастать в черных костюмах прямо посреди июня. Да еще в пять утра.

Господин Сотников потрогал подошвой лакового штиблета бетон набережной, как обычно трогают голой ступней воду, прежде чем войти в речку. Это тоже было смешно. Вера чуть не спросила, как бетон — не скользко? Но тут господин Сотников наконец встал, потопал ногами, похлопал руками, с недоумением оглядел свой черный костюм, старательно размазал по нему несколько особенно ярких пятен земли и зелени, после чего вытер ладони об относительно чистые места на пиджаке, вздохнул, поднял взгляд на Веру и торжественно заявил:

— Вера! У меня есть предложение, от которого ты не сможешь отказаться.

— Смогу, — успокоила его Вера. — Я от любого предложения смогу отказаться. Так что вы можете даже ничего и не предлагать. Считайте, что уже предложили, а я уже отказалась. — Она отвернулась и неспеша пошла прочь, на ходу оглянулась и укоризненно добавила: — Тем более, после такого… э-э-э… оригинального знакомства.

Как раз ничего оригинального в этом знакомстве не было, если не считать черного костюма и лаковых штиблет господина Сотникова. В июне. В пять утра. В сочетании с простуженным голосом и суточной небритостью. А так — все как всегда, до мелочей, просто как под копирку. Вплоть до падения очередного туловища с заросшего травой склона с последующим торжественным заявлением о том, что она, видите ли, не сможет отказаться от его предложения. Абсолютно все как всегда. Но господину Сотникову это знать не обязательно. Пусть господин Сотников думает, что это он один виноват в том, что его предложение даже выслушивать не хотят. Тем более, что он действительно виноват. А если бы на ее месте оказалась какая-нибудь впечатлительная барышня? В смысле — нервная? А тут — черный джип преследует! С целой толпой идиотов в лаковых штиблетах! В пять утра! Барышня просто умерла бы от разрыва сердца! Хотя нынче от разрыва сердца барышни не умирают… Ну, тогда от удивления — точно бы умерла. Жалко барышню. Может быть, со временем она стала бы полноценным членом общества. Научилась бы печь торт «Ленинградский» или создала бы новую политическую партию. Написала бы полное собрание сочинений в шестидесяти девяти томах и связала бы мужу свитер, пуловер, жилет, шарф и носки… Нет, сначала носки, а потом шарф. Носки мужьям нужнее. Или даже нарожала бы детей, любила бы их, воспитывала бы правильно, и выросли бы ее дети нормальными людьми, и никогда бы не носили черных костюмов и лаковых штиблет, по крайней мере — в пять утра… да и в двадцать пять минут шестого тоже. Но, встретив на своем жизненном пути бродячий джип, застрявший в узенькой липовой аллее, нервная барышня умрет от удивления, и поэтому никогда никем не станет, не научится, не создаст, не напишет, не свяжет и не нарожает детей. Да, кстати о детях. Ей ведь и самой пора вплотную заняться этим вопросом. Давно пора, если быть честной хотя бы с собой. С другой стороны — ребенок может пойти и в папу. А где в наше непростое время взять благонадежного — в смысле наследственности — папу? В смысле наследственности Вера знала только одного благонадежного, но во всех остальных смыслах на роль потенциального папы ее ребенка он не годился категорически. Судьба — злодейка. Или индейка? В общем, с ее везением папой ее будущего ребенка наверняка окажется какой-нибудь идиот.

— Вера! — хрипло заорал за ее спиной идиот… то есть господин Сотников. — Да что же это такое… Что ж ты убегаешь все время… Даже выслушать не хочешь! Ты что, боишься меня?

Вера не убегала, просто шла себе не спеша, воздухом дышала, думала о возвышенном… Она же не виновата, что он не успевает за ней хромать? Она же его с откоса не сталкивала? Ну, и какие у него к ней еще вопросы? А на его невысказанное предложение у нее есть контрпредложение: а шел бы господин Сотников к практикующему врачу, вот что. Случай-то клинический.

Она остановилась, оглянулась и сочувственно вздохнула — господин Сотников действительно хромал. Довольно сильно. Но все равно упрямо перся за ней, страдальчески морщась и держась грязной рукой за тазобедренный сустав. Утопить его, что ли? Чтоб не мучился.

— Конечно, я вас боюсь! — Вера серьезно посмотрела в глаза господину Сотникову, от чего тот сразу остановился. — А кто бы на моем месте не боялся, как вы думаете? Одинокая девушка — и вдруг черная машина какая-то! И люди все черные! И бегут за ней! Может быть, даже вооруженные! Вы понимаете, какая это серьезная психическая травма? На всю жизнь! А главное — и на детях отражается!

— Ты смеешься, что ли? — неуверенно спросил господин Сотников. — Какая травма, ты чего? Я просто познакомиться хотел… уже давно… Я сколько раз видел: ты бежишь, или просто идешь, или в магазине, или еще где — а рядом обязательно кто-нибудь… Ну, мужики всегда рядом. Я и не подходил. А тут мы с ребятами едем, смотрю — а ты одна… Я и подумал…

— Господин Сотников, у меня к вам два вопроса, — перебила его Вера. — Во-первых: вы что, следили за мной? Во-вторых: откуда и куда вы ехали с ребятами в пять утра?

— Из командировки возвращались…

Господин Сотников замолчал и ожидающе уставился на Веру. Она поощрительно покивала ему, как косноязычному троечнику на экзамене, и выразила лицом готовность слушать дальше. Господин Сотников вздохнул, отвел глаза и признался:

— Следил… То есть не следил, а видел часто… не очень. Иногда. Ну вот и…

— Достаточно, — остановила его Вера и опять благосклонно кивнула. — Удовлетворительно. Можете быть свободны.

Она опять внимательно оглядела косогор, ничего подозрительного не обнаружила и полезла вверх по склону, по знакомым камням и кочкам, как по ступенькам. Надоел ей этот господин Сотников, как горькая редька. Нет, правильно надо говорить «хуже горькой редьки». Хотя с ее точки зрения — это совершенно неправильно. Сейчас бы горькой редечки, солененькой, с подсолнечным маслицем. Что может быть лучше горькой редьки с подсолнечным маслом? Только такая же горькая редиска со сливочным маслом. Но о редечке с редисочкой сегодня приходится только мечтать, потому что ее любимые редечка и редисочка для большинства народа не благоухают божественно, а нестерпимо воняют. Странные люди. А ей сегодня целый день с этими людьми практически вплотную общаться. Ладно, редечку и редисочку придется отложить на вечер. Это даже и неплохо. Говорят, самые приятные занятия, самые положительные эмоции и самые вкусные блюда всегда надо откладывать на вечер, буквально на сон грядущий. Тогда они влияют на организм особенно благотворно. А после такого нервного дня ее организму обязательно понадобится особенно благотворное влияние. Значит, в перерыве надо сбегать на рынок за редечкой и редисочкой. Заодно купить кусочек хорошей свинины — небольшой, на пару отбивных, — баночку красной икры и, для усугубления благотворного влияния, Бабаевскую шоколадку «Аленка»…

— Вера!.. Вера Алексеевна! Да подожди же ты, пожалуйста! Ну, я тебя прошу!

… Нет, две шоколадки «Аленка». Говорят, шоколад — мощный антидепрессант. После такого нервного дня ей понадобится много мощного антидепрессанта. Вон что делается! Не хочет этот идиот господин Сотников оставить ее в покое. Лезет вверх по склону, держась одной рукой за свой травмированный тазобедренный сустав, а в другой несет свои лаковые штиблеты. Теоретически — остроумное решение. Но практически — бессмысленное. Опять диалектика. Единство и борьба противоположностей. Наверное, господин Сотников диалектику учил не по Гегелю. Может быть, он ее вообще никогда не учил. Иначе все-таки сумел бы сообразить: ну, допустим, долезет он до верха, а дальше что? Его же даже толкать не надо, достаточно будет серьезно посмотреть ему в глаза — и господин Сотников опять полетит вниз по склону, покатится по мокрой траве, окончательно перекрашивая свой черный костюм в зеленый цвет. И бережно прижимая к груди лаковые штиблеты. Говорят, в минуту опасности люди инстинктивно спасают то, что для них дороже всего. На месте господина Сотникова она все-таки пересмотрела бы систему ценностей — вряд ли тазобедренных суставов у него больше, чем лаковых штиблет. Впрочем, как учит нас мутная наука психология, собственную систему ценностей люди способны пересмотреть только под влиянием сильных потрясений. Надо полагать, падение с откоса — это не слишком сильное потрясение для господина Сотникова. Во всяком случае, не настолько сильное, чтобы господин Сотников забыл о своих лаковых штиблетах. Первое, что он сделал, добравшись наконец до верха, — сел на краю откоса, на самом краешке, прямо на мокрую, скользкую — как маслом политую — траву, и стал обуваться. А как он на ноги поднимется, на этих-то лыжах? Или решил повторить свой скоростной спуск? Очень интересный случай. Но безнадежный. Может быть, при падении господин Сотников все-таки получил травму черепа в дополнение к травме тазобедренного сустава? Но скорее всего — отягощенная наследственность. И такие люди становятся генеральными директорами каких-то фирм! Руководят коллективом! Определяют стратегию и тактику развития! И эту, как ее… маркетинговую политику! Теперь совершенно ясно, почему у нас все сферы деятельности в таком удручающем состоянии. А подчиненные?! Боже мой, что за кошмарная жизнь у подчиненных такого начальника! Такого генерального директора с отягощенной наследственностью, да еще и с травмой черепа!

— Господин Сотников, вы бы отодвинулись от края, а то вдруг опять поскользнетесь, — сочувственно подсказала Вера, наблюдая за возней этого идиота со своими любимыми лаковыми штиблетами.

Сочувствие ее вообще-то относилось к его несчастным подчиненным. Жизнь у них и так нелегкая, а если их начальник заработает еще одну травму черепа, то хоть караул кричи. Хоть увольняйся совсем и другую работу ищи. Говорят, потеря работы — это очень серьезный стресс. А ведь еще не известно, какой начальник окажется на новой работе. Может быть, такой же травмированный. Вот, например, на прошлой неделе с этого откоса свалился какой-то менеджер какой-то компании… Ничего удивительного, что все эти компании без конца разоряются, при таких-то менеджерах. И при таких-то генеральных директорах.

Генеральный директор наконец обулся, повозил подошвами по скользкой траве, сообразил, что встать все равно не сумеет, тяжело вздохнул, оглянулся и с горьким упреком сказал:

— Вот видишь, что ты наделала! Главное — даже выслушать не хочешь!

— Я что-то неправильно сделала? — испугалась Вера. — Ой, извините, пожалуйста… Но этот косогор не я камнями засыпала, честное слово… И яму там не я выкопала… И траву не я водой полила… И ботинки не я вам выбирала, по крайней мере, в этом я точно не виновата, и вы должны сами это знать, а если не знаете, кто покупает вам ботинки, так зачем же обвинять посторонних людей? Буквально первого встречного… первую встречную!

— При чем тут ботинки? — серьезно буркнул господин Сотников и, не вставая, попытался отодвинуться от края косогора.

Вера уже собралась подробно и в доступной форме рассказывать господину Сотникову о судьбоносной роли его лаковых штиблет, но тут заметила, что господин Сотников смотрит не на нее, а мимо, что с точки зрения мутной науки психологии объяснить было невозможно ничем, кроме травмы черепа или…

Она оглянулась. Все-таки «или». По дороге, идущей вдоль косогора над набережной, пылил бродячий джип. В окна высовывались небритые морды. Морды выражали тревогу и озабоченность. Это хорошо.

— Мужайтесь! — Вера изобразила насквозь фальшивую бодрость, как у постели умирающего. — Спасение уже близко! Верные друзья спешат на помощь! Сейчас я их потороплю.

Господин Сотников опять завозился, пытаясь встать, и опять что-то закричал, но она уже не слышала, что он там кричит, потому что сама кричала, сломя голову несясь навстречу джипу, размахивая руками, тараща глаза и вообще всеми доступными способами изображая неконтролируемые эмоции. В последний момент, когда джип резко затормозил перед ней и дверцы стали открываться, Вера сообразила, что кричит: «Ой-е-ей, ай-я-яй, в лаковых штиблетах!», — что в данной ситуации могло показаться крайне неуместным и даже подозрительным, поэтому сходу перестроилась и закричала прямо в небритые тревожные морды уже вполне уместное:

— Скорее! Не останавливайтесь! Вы что — с ума сошли?! Не задерживайтесь! Костя ногу повредил! Срочно в больницу!

При этом она прерывисто дышала, всхлипывала, хваталась за сердце и под шумок даже сумела втолкнуть обратно в машину одно наполовину вылезшее туловище и захлопнуть дверцу. И, не переставая заполошно верещать, что Косте плохо, уперлась обеими руками в багажник машины — с самого краешка, чтобы они видели — и затопталась на месте, делая вид, что изо всех сил толкает тяжелую машину, даже разок лбом ее боднула.

Они поверили — может быть, потому, что она назвала идиота господина Сотникова Костей, может быть, потому, что пыталась подтолкнуть громадный джип своими слабыми и нежными руками… Ведь это было так убедительно глупо, так самоотверженно, так по-женски! Коня на скаку остановит.

Водитель высунулся в окно, испуганно закричал:

— Девочка, не надо! Отойди, отойди, что ты, ей-богу…

Багажник мягко ушел от ее рук — это чтобы она случайно не упала, хороший водитель, — и джип тут же рванул на помощь господину Сотникову, который встал уже на четвереньки. Того и гляди, поднимется на задние лапы. Вера отряхнула ладони, еще немножко подержалась за сердце и повытирала сухие глаза — на случай, если эти идиоты оглядываются, — потом повернулась и побежала к мосту. И даже не слишком быстро. Торопиться было уже незачем. Мост лет десять назад объявили пешеходным, потому что для транспорта он был непригоден в силу преклонного возраста, собрались ремонтировать и делать пригодным, но с тех пор успели только снять перила, огородить середину моста низким заборчиком из легких переносных секций, да повесить на фонарных столбах несколько дорожных знаков: «въезд запрещен», «стоянка запрещена», «идут земляные работы», «внимание: сужение дороги», «впереди крутой поворот» и «ограничение скорости до двадцати километров». Вообще-то Вера в дорожных знаках ничего не понимала, просто ей когда-то в порядке анекдота объяснили их смысл, но она надеялась, что хороший водитель этого бродячего джипа в дорожных знаках разбираться должен, так что на мост не попрется.

Она добежала почти до середины моста, когда заметила, что джип на мост все-таки поперся. Может быть, водитель не такой хороший, как она о нем думала? Знаки на всех столбах — гроздьями, и ни одного он не заметил! Милиции на него нет! ГАИ и патрульно-постовой службы! ОМОНа и налоговой полиции! В центре города, средь бела дня, на глазах возмущенной общественности какой-то бродячий джип нагло нарушает все правовые и морально-этические нормы, а правоохранительных органов поблизости что-то не наблюдается! Правда, не наблюдается и белого дня, рано еще, и шести нет. Возмущенной общественности тоже не наблюдается. Кроме двух дядек с удочками, дремлющих на том берегу возле недостроенного, но уже заросшего ряской лягушатника. Нет, эти — не общественность. Да ладно, обойдемся без общественности. Говорят, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Она уже давно убедилась, что правильно говорят. А все-таки жаль, что нет восторженных зрителей. Хотя с точки зрения мутной науки психологии жажда славы — это свидетельство глубоко сидящих детских комплексов, непрощенных обид, нереализованных амбиций и всякого такого…

Вера на бегу перемахнула через низкое ограждение из легких переносных секций, в три шага добежала до края моста, взялась за одиноко торчащий столбик от бывших перил и заглянула вниз. Здесь, что ли? Нет, метра на два ближе к середине. Да и там такая грязь… Говорят, речку последний раз чистили в начале прошлого века, когда кто-то из идеологических предков нынешних «зеленых» пустил остроумный слух, что в начале позапрошлого века здесь затонул корабль с грузом золотых монет. Конечно, ничего не нашли, очень разочаровались, поэтому с тех пор больше уже не чистили. А у нее кроссовки новые, только во второй раз надела.

За спиной раздался визг тормозов и одновременно — хриплый испуганный голос:

— Стой! Вера, стой! С ума сошла… Ты что?! Не надо! Все, мы уезжаем, все!

Она с сомнением оглянулась, на всякий случай изобразив взгляд беззащитной лани, загнанной стаей волков на край обрыва, и попятилась вдоль моста поближе к середине. Как же, уезжают они. Господин Сотников пытается вылезти из машины, помогая своему травмированному тазобедренному суставу руками, а один из его братьев по разуму уже вылез, уже топает к ней, уже перешагивает низкое ограждение из переносных легких секций, даже, кажется, не заметив его, потому что не отрывает от Веры взгляда, полного героической решимости немедленно ее, Веру, спасти. И тянет к ней верхние конечности — по-видимому, с той же благородной целью. Вот ведь идиот.

— Сашка, стой! Не подходи к ней! Назад! — опять хрипло заорал господин Сотников и наконец вывалился из машины вместе со своим тазобедренным суставом. — Вера, пожалуйста… Вера, не надо, отойди от края, пожалуйста… Мы уезжаем, все, уже уехали, Сашка, иди сюда… Идиот, кому говорю!!!

Ага, диагноз по крайней мере одного из своих они знают. Но этот их Сашка со своим диагнозом, наверное, не согласен, во всяком случае, на него не отзывается, к машине не возвращается и даже не оглядывается. Правда, все-таки остановился, но это, скорей всего, не от вопля господина Сотникова, а от серьезного взгляда Веры прямо ему в глаза. А глаза-то у него аж побелели от напряжения. И протянутые вперед руки трясутся. Жалко идиота — столько переживаний выпало на его долю прямо с утра! Ничего, сейчас еще больше выпадет. Заодно — и на долю всех остальных идиотов. Чтобы впредь не шастали на джипах в пять утра мимо ее любимой липовой аллеи. И тем более — по мосту, который объявили пешеходным еще лет десять назад.

— Ах, господин Сотников! — сказала Вера с отчаянием и прижала руку к сердцу, проверяя, застегнут ли карман рубашки, где лежали ключи. — Боже мой, как вы могли?! В лаковых штиблетах!.. По косогору!.. И на джипе — по пешеходному мосту! Нет, этого пережить я уже не могу. Прощайте. Наша встреча ошибкой была.

Она еще немножко попятилась к краю и быстро глянула через плечо. Ага, вот в этом месте более-менее безопасно. Если, конечно, за последнюю неделю туда не успели сбросить чего-нибудь вроде недоразобранного на запчасти трактора. Ладно, будем надеяться, что недоразобранный трактор все-таки сдали в металлолом. Правда, говорят, что сейчас модно сдавать в металлолом провода с линий электропередачи высокого напряжения и детали приборов точных измерений, но Вера не была пессимисткой и считала, что у любого недоразобранного трактора тоже есть шанс…

— Сумасшедшая, — с ужасом прохрипел господин Сотников, выпустил из рук свой тазобедренный сустав и схватился за голову.

Ну да, Вера с самого начала подозревала, что голову он тоже ушиб.

А идиота Сашку бестактное заявление господина Сотникова вывело из комы и толкнуло на решительные действия. Он пошевелил пальцами протянутых к ней рук, подвигал бровями и проницательно заметил:

— Ты ведь упасть можешь… А там высоко. И глубоко.

— Да, — печально согласилась Вера, на всякий случай опять прижимая руку к карману с ключами и серьезно глядя ему в глаза. — Высота высока, глубина глубока, а жизнь коротка. Ну, что ж теперь… Все там будем.

Она еще немножко попятилась, сделала испуганное лицо, на вдохе сказала: «Ах!», сильно оттолкнулась от края моста и прыгнула вниз, очень надеясь, что это выглядело падением без признаков профессионализма. Уже возле самой воды услышала вопль нескольких глоток и немножко позлорадствовала: ну что, идиоты, нарвались на приключение? Будете еще устраивать сафари на джипах? То-то. Она удивится, если никто их них не поседеет за это утро.

Вода оказалась очень холодной. Ну да, шесть утра, чего и ожидать-то было… Но зато в ней не было никаких недоразобранных тракторов, и Вера без проблем прошла над самым дном, только слегка зацепив новыми кроссовками вязкую илистую муть, и вынырнула под мостом, между двумя опорами чрезвычайной толщины, местами слегка выщербленными. Говорят, этот мост в сорок третьем по очереди долбили две авиации и две артиллерии — и немецкие, и советские. Раздолбили в пыль несколько кварталов вокруг, а мост — вон, только опоры слегка выщерблены. И зачем его чинить собрались? Он бы еще пару тысяч лет простоял. Административная жажда псевдодеятельности. С точки зрения мутной науки психологии…

У-у-ух ты… Что это было-то? Похоже, в речку все-таки свалился какой-нибудь недоразобранный трактор. Или эти идиоты глубинные бомбы стали в нее кидать? Вера в пару гребков подплыла к опоре и осторожно выглянула из-за нее.

Никакого трактора там не было. И глубинных бомб, похоже, тоже не было. Вообще ничего не было, кроме мощных кругов по воде, — очень мощных, волны даже до берега доходили. Наверное, сейсмическое явление. Подземный толчок. Она покачалась на волнах, раздумывая, откуда бы в наших краях взяться сейсмическим явлениям. Говорят, лет тридцать назад здесь был зарегистрирован подземный толчок, но его, кроме ученых, никто не заметил.

— Сашка! — хрипло заорал господин Сотников с моста. — Идиот!

На зов господина Сотникова из воды показалась голова идиота Сашки, что-то неразборчиво квакнула и опять ушла под воду.

— Ребята, стойте! — орал на мосту господин Сотников. — Не прыгайте, здесь мелко! К берегу, скорее, утонет ведь, идиот чертов! Разбился ведь, чертов идиот!

На взгляд Веры, идиот Сашка уже должен был утонуть. Тем более, что в том месте, куда он свалился, действительно мелко, метра два, наверное. А в идиоте Сашке — килограммов сто живого веса… Будем надеяться, что пока живого. Вот ведь еще канитель на ее голову… Три шоколадки «Аленка», не меньше. После такого нервного дня потребуется ударная доза мощного антидепрессанта.

Вера оттолкнулась от опоры, нырнула, доплыла под водой до того места, куда предположительно ухнулся глубинный идиот, и наугад пошарила в жирном придонном иле, взбаламученном до самой поверхности воды сейсмическим явлением по имени Сашка. Никакого сейсмического явления в жирной мути не нашаривалось. Вера вынырнула, глотнула воздуха и опять собралась нырять, но тут за ее спиной сильно плеснуло, ухнуло, квакнуло и закашлялось. Она оглянулась — над водой торчала голова этого идиота и с ужасом таращила на нее белые глаза. С ужасом! Вы подумайте! Конечно, вид у нее сейчас не очень… в общем, не очень. Но чтобы — с ужасом?! На себя бы посмотрел.

По мосту к берегу топали два туловища, а господин Сотников стоял на краю моста, держась одной рукой за одинокий столбик, оставшийся от снятых перил, а другой — за свой тазобедренный сустав, и что-то хрипло орал.

— Эй, там, на палубе! — тоже заорала Вера, и почему-то тоже хрипло. — Отбой шлюпочной тревоги! Живой ваш утопленник!

Господин Сотников замолчал с открытым ртом, вытаращился на нее с таким же ужасом, как идиот Сашка, и даже оторвал руку от тазобедренного сустава и прижал ее к нагрудному карману своего бывшего черного пиджака. Два туловища резко затормозили и стали осторожно подбираться к краю моста, вытягивая шеи и пытаясь заглянуть вниз.

— Ты ведь живой? — на всякий случай уточнила Вера, подплывая поближе к этому идиоту и присматриваясь к выражению его небритой морды.

— Ага, — квакнул идиот и опять закашлялся. Откашлялся, отдышался и в свою очередь спросил с явным недоверием: — А ты чего, тоже живая, что ли?

— Да, — ответила она со сдержанным ликованием в голосе. — Тоже живая. Такое невероятное совпадение, правда?.. Ты чего к берегу не плывешь? Товарищи вон волнуются, переживают, нервные клетки жгут… А тебе до них и дела нет. Ты эгоист, Александр, вот что я тебе должна сказать. И не надо бледнеть лицом, на правду обижаться не следует, а следует делать выводы и вставать на путь исправления… ты чего покалечил-то? Руками двигать можешь?

— Могу, — неуверенно отозвался эгоист, едва шевеля синими губами и едва двигая раскинутыми в стороны руками. — Только без толку… Ногой зацепился. Там железка какая-то… Ногу разодрала, а потом — за штаны… не могу отцепить, уже пробовал…

— Стой смирно, ногами не дергай, — приказала Вера. — Сейчас посмотрю, что можно сделать.

Ничего там посмотреть было невозможно, конечно. В такой грязи вообще глаза не откроешь. А на ощупь удалось определить только то, что идиот Сашка стоит на каком-то железном крюке, намертво вросшем в дно, крюк насквозь проткнул штанину, и снять штанину с крюка нет никакой возможности, потому что конец у крюка не гладкий, а с двумя острыми отростками, под углом отходящими назад. А разорвать штанину тоже не удается — крепкая штанина, качественная. А вокруг ноги этого идиота в холодной воде расплывается теплое облако. Наверное, сильно нога разодрана. Не хватало только, чтобы на запах крови пиявки какие-нибудь толпой набежали… Хотя в такой грязи, наверное, и пиявок никаких не водится. Это хорошо. Однако и без пиявок этот идиот может потерять много крови. Это плохо. Придется штаны снимать.

Вера вынырнула, отдышалась и деловито поинтересовалась:

— У тебя в карманах штанов что-нибудь ценное есть?

— Кажется, мобильник, — неуверенно вспомнил идиот. — Платок… Сигареты, зажигалка. Мелочь какая-то. Ножик.

— Давай сюда.

— Чего давать? — Сашка, кажется, на самом деле ничего не понял.

Вера серьезно посмотрела в его ошалелые глаза, грустно вздохнула, насколько позволяли мелкие волны, все время лезущие в рот, и доверительно призналась:

— Курить страсть как хочется. А у тебя в карманах и сигареты, и зажигалка. Не поняла только, зачем ты ножик носишь.

Сашка наконец понял, обрадовался, глаза его заметно оживели, а слегка синие губы попытались изобразить одобрительную улыбку.

— Молодец, — похвалил он Веру. — Надо же, догадалась… Правда молодец.

И полез руками шарить по карманам. Сразу обеими. И, конечно, тут же ушел под воду с головой — течение здесь было хоть и пустяковое, но парусность у Сашкиного туловища была выдающаяся, так что ничего удивительного, что на своем якоре он отклонился от вертикального положения градусов на тридцать. Идиот. Вера ухватила его за шкирку, выдернула на поверхность, дождалась, пока он откашляется и отдышится, и жалобно сказала:

— Знаешь, я ужасно замерзла. И кушать хочу. Может, я поплыву потихоньку, а?

— Как это? — испугался Сашка и клацнул зубами. — А я?

— А ты еще поныряй, раз это тебе так понравилось, — предложила она. Понаблюдала, как из его глаз опять уходит всякое соображение, и сжалилась: — Ладно, работай плавниками и больше не ныряй. Я сама твой ножик найду.

Господи, сколько мусора у этих идиотов в карманах! Она три раза выныривала с тем, что могло быть складным ножом, и каждый раз это была какая-нибудь бесполезная дрянь — фонарик величиной с авторучку, авторучка величиной с отбойный молоток, зажигалка, конфигурацией и весом больше всего похожая на кирпич. А нож оказался вообще в кармане пиджака. Обыкновенный складной ножичек, практически перочинный, но открыть его она так и не сумела. Она держала Сашку за шкирку, Сашка долго и неловко открывал нож, отплевываясь от мелких волн и бормоча, что эта работа не для слабых женских рук, господин Сотников с моста хрипло интересовался, не пора ли вызвать спасателей, два туловища лежали на мосту, свесив вниз головы и время от времени спрашивая друг у друга, что делать, дядьки с удочками проснулись и стали махать руками, показывать пальцами и что-то неразборчиво кричать, и все это было уже скучно. Сколько можно здесь еще торчать? И часы у нее остановились. Совсем скучно.

Сашка наконец-то открыл этот почти перочинный ножик, при этом чуть его не утопив. Вера едва успела подхватить, для восстановления душевного равновесия располосовала лацкан Сашкиного пиджака, якобы проверяя, насколько нож хорошо заточен, и нырнула в жирную придонную муть. Одним взмахом откромсала кусок штанины, нанизанной на острый конец крюка, и осторожно толкнула Сашкины ноги в сторону — свободен, мол. Он понял, шарахнулся от своего якоря с неожиданной прытью, задев ее плечо ботинком, — не больно, но ведь наверняка тоже лаковые штиблеты, вот что возмутительно. Она вынырнула — и совсем расстроилась: этот идиот барахтался, безграмотно и практически безуспешно борясь с абсолютно пустяковым течением, и при этом кричал господину Сотникову со товарищи, что все в полном порядке, сейчас он доберется до берега, сейчас, сейчас, вот только девочке поможет доплыть…

— Эй, на палубе! — закричала Вера, заглушая кваканье этого идиота. — Идите на берег, вон к тому месту, где лестница! Аптечку обязательно захватите, Сашка серьезно ранен!

Два лежачих туловища испуганно переглянулись, спросили друг у друга, где аптечка, отползли от края моста и исчезли из поля зрения. А господин Сотников стоял столбом и глядел на нее, как кот на голубя. Как хищный, но хромой кот на слабую и беззащитную, но вполне здоровую голубку, упорхнувшую прямо из-под носа. Судя по выражению морды, с таким постыдным недоразумением хищный кот прежде никогда не сталкивался. Бедненький.

— Чего это я ранен? — квакнул рядом идиот Сашка. — Подумаешь, царапина… Держись за меня, сейчас я мигом до берега…

Он неловко барахтался, медленно и с явным трудом поворачиваясь в воде, как в цементном растворе, и Вера совсем заскучала. Придется его до берега волочь, идиота. Наверное, и вправду серьезно ранен, идиот. Вон, еле шевелится. Как муха в варенье. Муха величиной со слона… с мамонта. Говорят, мамонты вымерли потому, что то и дело попадали в ямы с водой, протаявшие в вечной мерзлоте, а выбраться не могли — плавать не умели. Идиоты.

— Послушай моего совета, — сердито сказала Вера, хватая этого мамонта за шкирку. — Как только выйдешь из больницы — тут же пристрели своего тренера по плаванью… Ложись на спину и не барахтайся. Ты фарватера не знаешь, а тут на дне, кроме твоего любимого крюка, много чего валяется.

Метров через пять было уже мелко, уже можно было бы и по дну дойти, но Вера все-таки плыла почти до самого берега, с печалью думая о своих новых кроссовках и с трудом волоча за шкирку мамонта Сашку. Мамонт Сашка послушно волокся, глядел в небо ошалелыми глазами, не трепыхался и даже передние лапы на груди сложил. Репетирует, что ли? Самое время. Если действительно много крови потерял, да еще переохлаждение организма…

Сашка проехал спиной по дну и вышел из комы. Сел, повертел головой, пооглядывался, не вставая, неловко выбрался на нижнюю ступеньку каменной лестницы, спускающейся к самой воде, и с тоской сказал:

— Нет, какие ноги, а? И что теперь делать?..

— Ты что, разве обе поранил? — удивилась Вера. — Я думала, что одну… Ладно, не бойся, главное — кости целы. Покажи, что там у тебя.

— А чего у меня? — рассеянно отозвался Сашка. — У меня ничего… То есть нормально. Я говорю: у тебя ноги-то какие…

— Ну, грязные, — отметила Вера с раздражением, мельком глянув на свои ноги в бывших новых кроссовках, во второй раз надетых, чтоб они провалились, идиоты. — Ну, синие… Так ведь нелегкая это работа — из болота тащить бегемота. На себя посмотрел бы… Ладно, пойду я уже. Замерзла. Прощай, утопленник. Передавай пламенный привет господину Сотникову, генеральному директору фирмы… черт, забыла название. Ну, ты постепенно сообразишь, кому привет передавать. Пламенный.

Она было шагнула к речке, заранее мысленно уговаривая себя, что вода не такая уж и холодная, вполне терпимая вода, а по сравнению с температурой ее тела в данный момент — так даже, может быть, теплая вода, даже очень теплая, прямо парное молоко, сейчас она в этой воде согреется, особенно ноги согреются, окоченели совсем. Только ангины ей не хватало…

И тут Сашка схватил ее за ногу. Обхватил ее холодную, как сосулька, лодыжку своей горячей, как утюг, ладонью. Горячей! Это как понимать?! Или они не в одной воде только что остывали? Или этот терминатор на батарейках работает? Или у этого идиота уже температура поднялась?.. Или…

— Попробуешь удержать — утоплю, — очень спокойным голосом пообещала Вера, глядя на два туловища, которые только что сошли с моста и теперь рысили по набережной в их сторону.

Лучше было бы не на туловища смотреть, а в глаза Сашке. Ее фирменным серьезным взглядом. Тогда бы он послушался. А слова — так, сотрясение воздуха. Когда они на такие мелочи внимание обращали? Но на Сашку она не смотрела, и ее нога сейчас растает в его ладони, или, наоборот, раскалится, уже раскаляется, от нее уже температура распространяется по всему организму, уже бедный организм трясется в ознобе, все, можно с уверенностью закупать этот быстрорастворимый… как его? Который снимает симптомы… И нужно немедленно посмотреть серьезным взглядом прямо в Сашкины глаза, а то он ее ногу никогда не отпустит, и ее нога расплавится, а потом сплавится с его рукой, и что тогда делать? Тогда уже ничего не сделаешь, надо делать что-то прямо сейчас…

— Нет, что ты, я не чтобы удержать, — испуганно сказал Сашка и отпустил ее ногу. — Я просто… не удержался. Извини. Никогда не верил, что такие ноги бывают. Один раз на картинке видел. Не фотография, а так, нарисованные. Но это же не считается, да?

Тема была привычная, и Вера мгновенно пришла в себя. Подумаешь, горячая рука! Подумаешь, мурашки по коже! Резкий перепад температуры, законы химии… или физики? Да хоть бы и мутной науки психологии, это уже не принципиально. Ничего быстрорастворимого закупать не надо, а надо быстренько добраться до дома и влезть под горячий душ. А времени и так в обрез. Наверное, целый час на эти догонялки угробила. Сколько там натикало? Нисколько. Стоят часы. Сколько раз говорила себе: не надо надевать часы во время утренней пробежки! И вечерней тоже! Часы, конечно, копеечные, но все равно обидно — третьи с начала купального сезона… Вера с трудом расстегнула зачуханный мокрой тиной пластиковый браслет и раздраженно выбросила часы в речку. В холодную и грязную воду, в которую ей сейчас придется опять лезть. Четыре шоколадки «Аленка», две большие черные редьки, свиная отбивная, красная икра, песочное пирожное, заварное пирожное… два заварных пирожных, стаканчик вишневого желе, хорошо бы малосольных огурчиков найти, и тогда можно будет нажарить много-много картошки. И сожрать все это на сон грядущий. Интересно, вынесет ее организм такое массированное благотворное влияние в один прием? Ничего, вынесет. И не такое выносил. Вон вода какая мерзкая. Совершенно ничего общего с парным молоком.

— Вера…

— Крепись, Александр, спасение уже близко, верные друзья спешат на помощь, — скороговоркой пробормотала она, медленно заходя в воду, ежась и с отвращением чувствуя под бывшими новыми кроссовками похрустывание ракушек в вязком илистом дне.

— Вера!

Она зачем-то оглянулась. Верные друзья были уже близко, но это ничего, не полезут же они за ней в воду. И господин Сотников, судя по всему, сигать с моста не собирается, у него перед глазами чуть живой пример идиота Сашки. А вот идиот Сашка, кажется, все-таки мечтает утопиться. Встал и руки к ней тянет. Сейчас в речку полезет со своей разодранной ногой в разодранной штанине.

— Сидеть, — строго сказала Вера и для доходчивости указала пальцем на ступеньку лестницы. — Второй раз тебя с якоря снимать мне некогда. Я и так на работу уже опаздываю.

Сашка послушно сел на ступеньку боком, вытянул перед собой раненую ногу и радостно заявил:

— Вера! А ты к тому же еще и красивая!

С точки зрения информативности ничего нового она не услышала, но формулировка ее поразила.

— Это к чему же «к тому»? — подозрительно спросила она, впервые внимательно разглядывая идиота Сашку.

— Как это к чему? — заметно растерялся тот. — К тому, что умная… Умная, да к тому же еще и красивая!

— Это кто тебе сказал? — еще подозрительнее спросила Вера. — Насчет того, что я умная… Не верь сплетням, Александр. Люди по злобе чего только не болтают.

— Никто не сказал, — упорствовал Сашка. И сиял, как ясно солнышко. — Что, я сам не вижу, что ли? И к тому же еще красивая! С ума сойти! Эй, ты куда опять?.. Ты зачем опять?.. Да не лезь ты в воду, мы тебя до дома довезем!

— Спасибо, не надо, — вежливо отказалась Вера, хмуро поглядывая на два туловища, которые уже топали вниз по лестнице. — Мы пойдем своим путем. Мне этот путь как-то привычней.

Она отвернулась, зашла в воду по пояс, оттолкнулась бывшими новыми кроссовками от вязкого дна и поплыла на другой берег — мощно, всерьез, как на соревновании, не слыша, кто там что кричит ей вслед, вообще ничего не слыша, кроме плеска воды и собственного дыхания. И холодно в общем-то не было. А ноге так и вовсе жарко было, как будто там осталось тепло от Сашкиной ладони, и это тепло не тратилось, а постепенно разрасталось, чего, конечно, быть никак не могло ни с точки зрения химии, ни с точки зрения физики. С точки зрения мутной науки психологии могло быть что угодно, поэтому Вера, выбравшись из воды на бетонный бортик недостроенного лягушатника, первым делом осмотрела лодыжку, которая горела, как под перцовым пластырем, и даже потрогала ее на всякий случай: может быть, и вправду горячая? Да нет, вполне холодная. И никаких следов ожога она не увидела, она и знала, что не увидит, какой там может быть ожог… Знала, что ничего такого быть не может, но увидеть что-нибудь такое все-таки ожидала. Бросать надо эту психологию к черту, а то так и до самоанализа докатишься… Ладно, пора домой.

Навстречу ей по бортику лягушатника торопливо и неуклюже топал дядька — один из тех двоих, кто сначала с удочками дремал, а потом весь этот цирк смотрел. Вера пригляделась — дядька был совсем не старый, можно сказать, в самом соку дядька… Поэтому она на всякий случай серьезно посмотрела ему в глаза. Дядька остановился прямо перед ней, ответил на ее серьезный взгляд еще более серьезным взглядом, протянул какую-то тряпку и деловито сказал:

— Вытрись-ка… Это ветровка, чистая, моя только вчера постирала. Вытирайся, вытирайся, простынешь еще, утро знобкое, не юг — Черное море, а ты как утка полчаса в воде туда-сюда, туда-сюда…

— Ой, нет, не надо, я грязная вся, — отказалась Вера, с неловкостью вспоминая свои подозрения и свой серьезный взгляд. Такой дядька нормальный оказался… — Ваша жена только-только выстирала, а я тут же и угваздаю… Это нехорошо.

— Вытирайся давай, — строго сказал дядька и попытался сам вытереть ей голову скомканной ветровкой, но чуть не свалился в воду, смутился и сунул куртку ей в руки. — Нехорошо мокрой на ветру стоять, вот что нехорошо… А моя понятливая, я ей все расскажу, так она еще и похвалит, что правильно сделал… Эти-то за тобой чего гоняются? Бандиты, что и? Или от своего бежишь?

— Какие там свои, — сердито буркнула Вера, вытирая волосы дядькиной курткой. — Нет у меня среди них своих… Вроде бы, и не бандиты. Идиоты какие-то. Развлекаются так. Гоняются на джипе за одинокими девушками, чтобы познакомиться.

— Да, умного мало, — согласился с Верой дядька. — Этого-то, которого бинтуют, зачем вытащила? Пусть бы свои в воду лезли.

— Да он вроде ничего, — нерешительно сказала Вера, оглядываясь на противоположный берег и тут же ощущая тепло в лодыжке. — Он меня спасать бросился, а сам на железку напоролся.

— Тебя? Спасать?! Он?!! — не поверил дядька. — Ну это… это… вообще! Ты ж с моста спорхнула, как… ну, я не знаю! Я думал, мне сон снится! Я такое только в кино видел! А этот свалился как самосвал!

— Я думала, что это трактор упал, — призналась Вера, уже без всякой серьезности, а с горячей симпатией глядя на нормального дядьку.

— Во! — согласился тот. — Трактор! И плавает так же, да? Спасать бросился, ты подумай… Герой. Надо своей рассказать. А тебя еще один на горке ждет. Переехал на своем драндулете на эту сторону — и ждет. Так что мы с Алексеичем тебя проводим до дому. Алексеич уже дрын приготовил. Мало ли что…

Ждет, значит… Ну что ж, кто ждет — тот дождется. Ах вы, господин Сотников, отчаянный генеральный директор, большого риска человек. Дрыном бы вас, господин Сотников, вас и ваш бродячий джип, и вашу фирму, и ваше невысказанное предложение, и ваши лаковые штиблеты, и ваш черный костюм… Хотя черному костюму и так уже досталось больше, чем он заслуживает. Ладно, дрын — это на крайний случай.

— Не надо дрын, — не без сожаления отказалась Вера. — Этот идиот и так уже травмированный. И провожать меня не надо. Мне тут два шага, пешком он меня не догонит, а на машине не проедет — я дворами пройду, а дворы перекопаны все… Вроде бы, кабель телефонный собираются тянуть, а канавы понарыли — прямо противотанковые рвы. Ни за что не проедет. Да и поговорить с ним надо бы наконец. Раз уж он так мечтает.

— Бить будешь? — оживился дядька, повернулся и потопал по бортику лягушатника к берегу, на ходу деловито приговаривая: — Руками не бей, что ж такие руки портить… Ты ногами бей… Или вон дрын у Алексеича возьми, хороший дрын, крепкий, сучковатый… А мы рядышком побудем, мало ли что.

Вера шла за ним и рассеянно думала, что бы это могло означать с точки зрения мутной науки психологии — такое полное и очевидное отсутствие мужской солидарности. По всем законам дядьки должны были бы сейчас осуждать ее и сочувствовать господину Сотникову. В подобных ситуациях мужики, оказавшиеся свидетелями, всегда осуждали ее и сочувствовали братьям по разуму. А тут вон чего… Или это классовая ненависть в дядьках заговорила?

По набережной подошел второй дядька, точно такой же, как первый, но с дубиной, и подтвердил ее догадку:

— Стоит джипешник-то. Блестит. Новый совсем. Так бы и засветил в лоб. А пацан чего-то сильно уделанный. Но тоже крутой. По мобиле треплется без перекура. Так бы и звезданул в ухо.

Вера вздохнула, слегка разочарованная тем, что дядьки ввязались в бой за правое дело все-таки не из-за ее прекрасных глаз, и полезла по заросшему травой склону вверх, туда, где ее ждал сильно уделанный крутой идиот господин Сотников. Дядьки с кряхтением лезли за ней, и первый на ходу объяснил второму, почему господину Сотникову в лоб и в ухо пока не надо, а надо постоять в сторонке и подождать, как дело повернется. Второй разочарованно ворчал. Судя по всему, он уже тщательно спланировал дальнейшую печальную судьбу и господина Сотникова, и его бродячего джипа. Нарушение планов его сильно огорчало.

Господин Сотников, не подозревая о своей возможной печальной судьбе, легкомысленно торчал рядом со своим сверкающим джипом, прямо напрашиваясь на дрын борцов за правое дело. Сашке ногу бинтуют, неизвестно, чего они там набинтуют грязными руками, его в больницу срочно надо везти, а господин Сотников бросил соратника в беде, ухватил единственное транспортное средство — и смылся. Причем — через пешеходный мост! И по мобиле треплется без перекуров. Крутой.

Вера сунула мокрую ветровку в руки кому-то из дядек, решительно шагнула к господину Сотникову, подбоченилась a-la баба Клава со второго этажа, и, вживаясь в образ, пронзительно заверещала:

— Крутой, да?! Познакомиться, да?! Щас так познакомишься — на гипсе разоришься! Джипешник рихтовать запаришься! Там человек умирает! А он тут по мобиле треплется! Имеешь право, да?! Хозяин жизни, да?! Крыса!

Она перевела дух, вспоминая любимые ругательства бабы Клавы, и вспомнила самое сильное:

— Фашист недобитый!

— Твою мать! — с уважением сказал один дядька.

— Во чего знает, — с удивлением сказал другой дядька.

— Подожди, Саш, — с замешательством сказал в телефон господин Сотников. — При чем тут я? Да ничего не сделал! Да слова не сказал! Это она о тебе беспокоится! Сейчас…

Господин Сотников протянул Вере сотовый и, наверное, догадываясь, что она может его и в речку швырнуть, торопливо объяснил:

— Сашка тебе чего-то сказать хочет… Слышит, что кричишь — думает, что это я тебя обидел. Ругается. Скажи ему, что я ничего…

Вера, не успев выйти из образа, грубо вырвала сотовый из протянутой руки заметно растерянного господина Сотникова, замахнулась на него телефоном, но тут же спохватилась, оглянулась на противоположный берег, где два туловища все еще суетились вокруг Сашкиной ноги, ярко белеющей свежим бинтом, и прижала телефон к уху.

— Чего ты там шумишь? — смешливо спросил Сашкин голос. — Я аж через речку слышу, никакого мобильника не надо. Опять какую-нибудь корриду затеваешь?

— Слушай, а откуда у тебя мобильник? — удивилась Вера. — Я же его собственными руками у тебя из кармана вынула и на дно бросила!

— Да это не мой, ребята дали… Не важно. Так ты чего кричишь-то? Костя чего-нибудь не то?.. Или опять развлекаешься? Ты его не обижай, он хороший.

— Ага, хороший! — Вера оглянулась на господина Сотникова и саркастически хмыкнула. — Тебя в больницу срочно надо, а он умотал… Как там твоя нога?

— А твоя? — после паузы спросил Сашка странным голосом.

— Да при чем тут… — Вера почувствовала, как в лодыжке возникает и разрастается тепло, испугалась и сухо сказала: — Не понимаю, о чем ты говоришь.

— Не ври, — посоветовал Сашка. — Никогда не ври без крайней необходимости. Особенно мне. Я же тебе не вру. Я честно признаюсь: у меня рука до сих пор как огнем горит. Вот ты умная, ты должна знать: что это такое?..

— Это у тебя температура, — перебила его Вера сердито. — Вот что это такое. Ладно, пока, я побежала, опаздываю уже.

— Подожди, не убегай… Две минуты, ладно? Отдай мобильник брату.

— Какому брату? — удивилась Вера. — У меня никакого брата нет.

— Косте отдай! Костя — мой брат. Ты что, не разглядела еще?

Вера обернулась к господину Сотникову, поразглядывала его, пожала плечами, сказала в трубку:

— Не ври. Что за крайняя необходимость?..

И вложила сотовый в протянутую руку.

Господин Сотников несколько секунд молча слушал, буркнул: «Там посмотрим», — потом сунул телефон в карман и ожидающе уставился на Веру. Вера ожидающе уставилась на него.

— Ну, — наконец не выдержала она. — Сашка сказал: пару минут. Первая минута на исходе. Что вам от меня надо?

Господин Сотников покосился на стоявших невдалеке дядек, кашлянул, сделал решительное лицо и вдруг ляпнул:

— Ребенка.

Да уж… И почему это он решил, что Вера не сможет отказаться от его предложения? И не от таких отказывалась.

— Вот сейчас все брошу — и рожать побегу, — раздраженно буркнула она. — Все, вторая минута на исходе. Прощайте, господин Сотников.

— Подожди! — заволновался тот. — Ты не поняла! Не надо рожать, я суррогатную мать найду, надо только клетку твою, одну клетку, а деньги хорошие… Ну, хочешь, сама сумму назови.

— Так, — сказала Вера строго. — Так, мне все ясно. Крутой, деньги, можете себе позволить… А почему бы вам не жениться и не нарожать себе детей традиционным способом?

— Да я два раза женат был, — хмуро признался господин Сотников и опять покосился в сторону дядек. — Обе не захотели детей. Ни сами, ни с суррогатной матерью. Да и наследственность там была… не очень.

— А с чего вы взяли, что у меня наследственность — очень? — удивилась Вера. — Может, у меня стригущий лишай, плоскостопие и эпилепсия?

— Смеешься, да? — неуверенно спросил господин Сотников. — Нет, обследование пройти, конечно, придется… Но это ж и так видно, что здоровая. Спортом занимаешься. Ведь занимаешься, да? Бегаешь, как «Энерджайзер». И утром, и вечером. Да нет, здоровая, чего там… Да и красивая какая. Если девочка родится, так это тоже важно. В смысле — чтобы внешность.

— А в смысле — чтобы внутренность? — сдерживая злость, поинтересовалась Вера. — В смысле извилин и общего состояния психики? Почему вы решили, что ребенок пойдет в маму, а не в папу?

— Ну так и пусть, — согласился господин Сотников, нисколько не обидевшись на ее выпад. Может, просто не понял. — Я же тоже не урод. И с извилинами у меня полный порядок. Да тебе-то чего переживать. От тебя — только клетка, остальное — мои проблемы.

Вере вдруг стало его жалко. Вот ведь бывают такие мужики, которым позарез дети нужны. Сами родить не могут, жены — не хотят… Трагедия.

— А Сашка тоже два раза женат был? — неожиданно для себя спросила она.

— Не, Сашка не был. Да ему зачем? У него уже Витька есть… Ну, племяш наш, сын Ленки, сестры нашей. Она во Францию когда еще умотала, замуж там вышла, а Витьку Сашке оставила. Сначала вроде бы как на время, а получилось, что насовсем. Витька Сашку папой зовет.

— Константин Дмитриевич, а вы уверены, что вы с Сашкой родные братья? — опять неожиданно для себя спросила Вера, пристально рассматривая господина Сотникова.

— Ничего себе! — изумился тот. — Еще бы не уверен! Мы же близнецы! Ты что, не видишь, что ли? Мы ж как под копирку! Нас же вообще никто не различает! Только мама и Сашкин Витька!

— Странно, — задумчиво сказала Вера. — По-моему, ничего общего… Просто совершенно разные люди. А почему сестра оставила ребенка именно Сашке, а не вам? Или бабушке?

— Ну, оставила и оставила… Откуда я знаю? У матери и оставила, а Сашка потом забрал. Ты мне лучше по делу ответь: ты как, согласна?

Вера опять оглянулась на противоположный берег, где два туловища все суетились вокруг Сашки, подумала, поставила ногу на колесо бродячего джипа и заявила:

— Господин Сотников! У меня к вам встречное предложение. Не могли бы вы немножко подержать меня за ногу? Вот в этом месте, если вы не против. Это… как бы вам сказать… ну, что-то вроде теста.

— Чего это я против? Тем более, что такие ноги… сроду таких не видал. Только на картинке, но там нарисованные, — сказал господин Сотникова и ухватил холодную Верину ногу большой горячей ладонью.

Ладонь была правда горячая, но нога почему-то не согревалась. Ноге в этой горячей ладони было даже как-то неуютно. А когда ладонь поползла вверх, к колену, ноге стало и вовсе противно, она даже чуть не брыкнула господина Сотникова сама собой, без всякого Вериного веления.

Господин Сотников следил за собственной рукой, как зачарованный.

И тут у него в кармане журавлиным голосом закурлыкал мобильник. Господин Сотников выпустил Верину ногу, вынул носовой платок, тщательно вытер руку, а потом уже достал из кармана телефон. Немножко послушал, сердито буркнул что-то невразумительное и сунул трубку Вере.

— Ну? — сказала Вера в трубку и оглянулась на противоположный берег. Сашка показывал ей кулак, а трубка сердито сопела в ухо. — Ну, что такое? Случилось что-нибудь?

Сашка стукнул кулаком себя по колену здоровой ноги, а трубка сказала его злобным голосом:

— А ты считаешь, что ничего не случилось?!

— Считаю, — подтвердила Вера, вдруг развеселясь ни с того ни с сего. — Абсолютно ничего! Можешь себе представить? И вот что я тебе должна сказать, Александр: вы с господином Сотниковым никакие не близнецы. И, скорее всего, не братья. И вообще не родня, хотя бы даже дальняя.

Она отдала мобильник господину Сотникову, помахала рукой Сашке, подмигнула слегка обалдевшим от обилия впечатлений дядькам и собралась убегать, но тут господин Сотников всполошился.

— Вера, подожди! Ты куда?! Ты ж ничего не ответила! Что ты решила-то? Хоть телефон скажи! Может, потом поговорим! В нормальной обстановке!

Вера остановилась, оглянулась и немножко понаблюдала, как господин Сотников хромает за ней, размахивая мобильником, а другой рукой цепляясь за свой многострадальный тазобедренный сустав. Ребенка ему… А если у ребенка будет врожденный вывих бедра? Телефон ему… А если… Нет, почему. Это можно. Это даже полезно будет.

— Семь-пять-четырнадцать-ноль-три — крикнула она так, что, наверное, и на другом берегу услышали. Ну, что ж, им тоже полезно будет. — Запомнили? После двадцати ноль-ноль! Обязательно ждите ответа!

И понеслась к дому, как наскипидаренный «Энерджайзер», не обращая внимания на ошалелые лица пока еще немногочисленных прохожих и ласточкой перелетела через многочисленные противотанковые рвы, вырытые якобы для какого-то кабеля. Все-таки еще под душ надо, и волосы потом долго сушить, и позавтракать нормально, а то до перерыва терпеть, и юбку она вчера забыла погладить… И часы! Надо найти запасные часы, без часов она не умела жить, совершенно не ощущала времени. Вот, например, сколько времени она потеряла с этими идиотами? Час? Полтора? Может быть, все два?! Ужас! Тогда она точно опоздает! Чтоб они провалились! А настроение у нее было почему-то замечательное.

Глава 2

— Фольклор! Истоки родной речи! Жемчужное месторождение русского языка! Совсем ничего не знают! Ни-че-го! Как же это можно? И это — будущие педагоги! — Мириам Исхаковна бросила на подоконник сумку и полезла в шкаф за своей чашкой, не переставая горестно причитать: — Даже былин не знают! Даже пословиц не знают! Особенно девки! Сидят, глазками хлопают, губки надувают, причесочки ручками трогают!.. Мерзавки тупые!

— А жемчужное месторождение — это где? — спросила Вера, с треском сдирая с шоколадки фольгу.

Вообще-то у нее было прекрасное настроение, к Мириам цепляться она не планировала, но ведь Мириам сама напрашивается. Девки ей не нравятся, ишь ты. Мерзавка тупая.

Мириам Исхаковна дернулась, как ужаленная, грохнула посудой в шкафу, резко повернулась и с ужасом уставилась на Веру:

— Вы что, даже этого не знаете, Верочка, дорогая?!

— Не-а, — безмятежно ответила Вера и сунула в рот сразу половину шоколадки.

— Жемчуг образуется в морских раковинах, которые водятся в определенных широтах, — флегматично заметил Георгий Платонович Отес, не отрываясь от газеты. — Главным образом, в теплых водах. В Индийском океане, например. У побережья Японии тоже водятся. Но японцы уже давно научились разводить таких раковин на специальных морских фермах.

— Георгий Платонович, при чем тут японцы? — возмутилась Мириам Исхаковна. — Мы говорим о русском народном творчестве! Самобытном!

— Ни при чем, — покладисто согласился Отес. — Если о самобытном — тогда, конечно, японцы ни при чем.

Он невинно глянул поверх газеты, перевернул страницу и опять уткнулся в текст. Отесу было семьдесят пять лет, до нынешнего литературоведения он прошел огни, воды, медные трубы, горячие точки, холодные льдины и все остальное. Индийский океан и японское побережье он наверняка тоже прошел. Отес был умен, как бес, добр, как ангел небесный, студенты его боялись и обожали, за глаза звали «Отес родной», даже самые безбашенные учили его литературоведение всерьез, всерьез же расстраивались, если получали тройку, а двоечников у него вообще не было. Вера смутно сожалела, что Георгию Платоновичу уже семьдесят пять. Мириам об этом не помнила и строила ему глазки.

— Месторождение жемчуга — в навозе, — вдруг подал голос Петров, открыл глаза, потянулся и зевнул во весь рот. — Навозну кучу разгребая, петух нашел жемчужное зерно… Вера! Ты даже этого не знаешь!

— И этого не знаю, — согласилась она. — А вот что я знаю совершенно точно: через полтора часа второй курс, и трое с дневного на пересдачу, и Семенова с утра на после обеда попросилась, ей ребенка не с кем было оставить… Я ж тут до вечера застряну, а дома только шоколад и пачка соли. Между прочим, ты меня на базар обещал отвезти, а сам дрыхнешь.

— Ну, разбудила бы, — ответил Петров и с кряхтением полез из кресла. — Обещал — отвезу. Подумаешь, полтора часа… За полтора часа мы три базара объедем.

— Принято говорить не «базар», а «рынок», — как бы между прочим заметила Мириам Исхаковна. — «Рынок» — это по-русски. А «базар» — это по-турецки, кажется. Или по-арабски. В общем, как-то по-восточному.

— Ну, вам виднее, — согласился Петров. — По-восточному так по-восточному. Хотя… минуточку…

Он полез в карман, вытащил плотно сложенный полиэтиленовый пакет, неторопливо развернул его, удивленно уставился на крупную черную надпись на желтом фоне и с недоумением спросил:

— Это разве арабская вязь? Гляньте, Мириам Исхаковна! По-моему, это все-таки не по-восточному.

На боку пакета было написано BAZAR. Мириам Исхаковна обиделась.

— Ну, уж точно — не по-русски, — начала она склочным голосом, на глазах закипая. — Уж чего-чего, а кириллицу от латынщицы я могу отличить!

— Латынщица — это кто? — с любопытством спросила Вера, с треском разворачивая вторую шоколадку.

— Вы и этого не знаете! — со злобным торжеством заорала Мириам Исхаковна, мигом поворачиваясь к ней.

— Не знаю, — призналась Вера и виновато повесила голову. — Даже не слышала никогда.

Петров заржал. Отес невинно смотрел поверх газеты. Мириам Исхаковна задыхалась от гнева. Наконец отдышалась, закрыла глаза и трагически прошептала:

— И такие люди преподают в университете. Учат будущих педагогов. Интересно, чему могут научить? Пить чай с шоколадом в рабочее время? Спать посреди дня в деканате? Сводить со студентами личные счеты? По базарам шляться?

— По рынкам, — подсказал Петров, старательно рисуя на своем пакете толстым красным фломастером новую надпись: RYNOK.

Мириам Исхаковна открыла глаза, схватила с подоконника свою сумку и потопала из комнаты, на ходу угрожающе пообещав:

— Я чай пить не буду!

Дверь за ней оглушительно хлопнула, Отес сложил газету и с удовольствием отметил:

— Вы хулиганы, молодые люди.

— Ну, уж прям, — обиделась Вера. — Я ж не виновата, что ни одной латынщицы в глаза не видела. И не слышала никогда. А вы слышали, Георгий Платонович?

— Ну, как сказать, — задумчиво отозвался Отес. — Кажется, ее все-таки по-другому звали. Давно это было.

Они с открытой симпатией поулыбались друг другу, а Петров отобрал у Веры шоколадку, сунул ее в рот и важно, хоть и несколько шепеляво, объявил:

— Я догадался, в чем дело. Она тебе шоколад не может простить. У нее диета, а ты тут нарочно фольгой шуршишь. А что за личные счеты со студентами? Вот этого я не понял.

— А я Кошелькова только что зарезала. Наверное, нажаловался уже.

Кошельков был любимчиком Мириам Исхаковны, надеждой и опорой русского народного творчества, красавцем мужчиной и клиническим идиотом.

— У-у-у, это серьезно, — загрустил Петров. — Это жди разборок. У него же мама не то в газете, не то на телевидении… Склочная — базар отдыхает. И рынок тоже… А за что ты его?

— А за руки хватает.

— Как это? — в один голос удивились Петров и Отес.

— Да как всегда, — недовольно сказала Вера. — Сел отвечать, ручонку через стол тянет, мои пальцы потрогать норовит, а сам через каждое слово: «Вы понимаете? Вы понимаете?» Конечно, не понимаю. Никто бы не понял. Абсолютную ахинею несет.

— А Исхаковна говорит, что у него исконная русская речь. Или посконная? — Петров повспоминал и нерешительно уточнил: — Или сермяжная. В общем, жемчужное месторождение: тудыть, мабуть, надысь… Инда взопрели озимые.

— Надо же! — искренне удивилась Вера. — А с остальными он нормально. В смысле: отстой, о-кей, непруха, сидюшник… За «клаву» с нуля бабок немерено забашлял. И все такое… Может, не надо было его резать? По крайней мере, бытовую психологию он превзошел. Молодец. Хотя за руки хватал. Идиот.

— А не родись красивой, — злорадно заявил Петров.

Вера помрачнела.

— Ты поспал? — ласково спросила она.

— Поспал… — Петров насторожился.

— Поразвлекался?

— Поразвлекался. Немножко.

— Шоколадку мою слопал?

— Слопал. Но она маленькая была.

— Спасибо сказал?

— Э-э-э… забыл.

— Скажи, — потребовала Вера.

— Спасибо, — сказал Петров.

— Ну и что ты сидишь? — возмутилась Вера. — Кто обещал меня на базар отвезти?! И на рынок тоже! В доме пачка соли и литр кипяченой воды! А шоколадку ты слопал! А я, между прочим, не на диете! А почти через час еще группа, и еще двоечники, и наверняка Кошельков опять припрется! Смерти ты моей хочешь! Вот все Тайке расскажу!

— У-ф-ф-ф… — Петров перевел дух и помотал головой. — Умеешь ты человека до нервного срыва довести. Посмотришь — вся такая… такая вся… неземное создание. А как чего — так сразу и сожрешь. Главное — за что? Не характер, а серная кислота.

— Петенька, у умных людей не бывает ангельского характера, — подал голос Отес. — Они все знают, все понимают, все анализируют и всех нас видят насквозь. И от этого характер неизбежно портится.

— Но у вас-то не испортился, — недовольно заметил Петров.

— Но я ведь и не такой умный, как Вера Алексеевна, — возразил Отес.

Настроение у Веры поднялось.

— Конечно, не такой, — весело сказала она, подталкивая Петрова к выходу. — Вы гораздо умнее.

Отес недоверчиво хмыкнул, покачал головой и опять взялся за свою газету, а Вера в который раз со смутным сожалением подумала, что ему уже семьдесят пять. Зачем он так рано родился? Родился бы лет хотя бы на сорок позже — и… Да ничего не «и». Женился бы на какой-нибудь Тайке. И был бы счастлив. И Тайка, конечно, тоже была бы счастлива. А Петров куда бы делся? А Петров женился бы на Вере. И Вера тоже была бы счастлива. Наверное. Во всяком случае, дети у нее были бы не хуже, чем у Тайки. При таком-то отце. С такой-то наследственностью.

— Ты чего молчишь? — осторожно спросил Петров, выруливая со стоянки за университетом. — Сердишься? Или устала сегодня?

— Встала рано, — неохотно ответила она. — Побегала немножко больше, чем надо. Да еще и попрыгала. Да еще и поплавала… Кроссовки новые испортила. Заколку потеряла. Правда, тезке клиентов нашла. Ой, да! Ее же предупредить надо! Совсем забыла.

Вера выудила из сумки мобильник, на всякий случай проверила счет и с некоторым душевным трепетом позвонила своей лучшей — и единственной — подруге, коллеге, и к тому же — полной тезке.

— Вера Алексеевна, — бодро начала Вера без вступления. — Должна предупредить. Тебе сегодня звонить будут. Ты же с двадцати ноль-ноль дежуришь? Ну вот. Не знаю… Скорее всего — двое… Может быть, четверо… Или шестеро. Но шестеро — это вряд ли. Ну что ты орешь? Да ничего не сумасшедшие, так, некоторые отклонения… лаковые штиблеты и черные костюмы в пять утра… Я сумасшедшая?! Ты это официально заявляешь? Ладно, тогда я тоже позвоню. Попозже. Ты, главное, их выслушай, а потом мне о впечатлении расскажешь. Что — сама? Сама… Вода утром очень холодная, а больше никаких впечатлений.

Тезка орала ей в ухо грубые слова, но Вера слушала не внимательно. Потому что кроме впечатления от холодной воды очень явственно вспоминала еще одно — горячую руку. Вот ведь наваждение…

— Я потом еще позвоню, — торопливо сказала она, почему-то испугавшись, что тезка сейчас прочтет ее мысли. Ее впечатления. — Потом, ладно? Петров меня на базар везет, мы уже подъезжаем… Пока.

Она сунула мобильник в сумку и машинально потрогала ногу. Да нет, нога как нога. Опять показалось. Не хватало только невроз заработать.

— Между прочим, мы еще не подъезжаем, — недовольно буркнул Петров. Повздыхал, похмыкал и еще более недовольно спросил: — Что, опять сафари устроила?

— Ну, конечно, это я устроила! — рассердилась Вера. — И сафари, и корриду, и автопробег Париж-Даккар! Мужская солидарность, да? Вам все можно, да? И на джипе через пешеходный мост, и знакомиться в пять утра! А как утопленника до берега волочь — так это забота слабой девушки… Кроссовки, между прочим, совершенно новые были.

Машина вдруг резко вильнула вправо, остановилась, Петров обернулся к ней и испуганно спросил, понизив голос:

— Ты что, серьезно?.. Кто-нибудь утонул?

— С чего бы ему тонуть? — удивилась Вера. — Я ж там рядом была. Вытащила. Так, ногу немножко ободрал. Ничего страшного, вряд ли ампутируют. А у второго вообще пустяк, даже перелома нет. Вот разве только травма черепа… Это может быть. Заговариваться стал.

— И сколько всего пострадавших? — поинтересовался Петров, задумчиво разглядывая ее.

— Только я, — уверенно сказала она. — Чего им-то страдать? Подлечат — и будут дальше бегать. В лаковых штиблетах. А я кроссовки испортила — раз, часы утопила — два, в холодной воде вымокла — три, позавтракать нормально не успела — четыре, юбку не погладила — пять… И психическая травма, опять же… Да! И еще заколку потеряла. Вот это особенно жалко. Очень красивая заколка была, расписная, настоящая Хохлома.

— Хохлома! — неожиданно рявкнул Петров. Вера вздрогнула и посмотрела на него жалобно. Петров злобно фыркнул, но продолжил уже спокойнее: — Знаешь, Вер, иногда я тебя просто ненавижу. Ну вот что ты делаешь, а? Ну вот как ты живешь? Ну вот почему ты все время кого-то травмируешь?

— Не знаю, — беспомощно призналась она и чуть не заплакала. — А действительно — почему?

Петров опять злобно фыркнул и отвернулся. Посидел, помолчал, завел мотор и уже совсем спокойно, даже вроде бы с интересом, спросил:

— Сколько всего их в этот раз было-то?

— В джипе или вообще? — уточнила Вера. Послушала, как Петров опять начинает фыркать и что-то рычать сквозь зубы, и устало сказала: — Да ладно, Петь, не злись. Ерунда все это. Что ж мне теперь — вообще не бегать, что ли? Может, и из дому не выходить? Может, лечь, помереть и в гробу спрятаться? Все-таки странные вы все… Как будто я виновата.

— Лучше бы ты в спортклуб какой-нибудь ходила, — буркнул Петров. — Все-таки у людей на глазах.

— А я не ходила? — удивилась она.

— А, ну да… Забыл. Тогда я не знаю, как быть. Тогда тебе замуж надо выходить. Не могу ж я тебя везде провожать. Да и мог бы — Тайка обидится. И так уже намеки всякие делает.

— Да ладно тебе, — не поверила Вера. — Чего ты выдумываешь? Тайка — и намеки! Врешь ты все.

— Не вру, — гордо заявил Петров. — Делает намеки. Вчера сказала, что мы с тобой красивая пара. Ревнует.

— Чего тут ревновать… — Вера даже расстроилась. Не хватало еще, чтобы Тайка ее от дома отлучила. — Красивая пара! Чушь, какая. То есть красивая, конечно, но ведь не пара же. Ежу понятно. Чего там, даже Мириам — и то понятно. А Тайка намеки делает. Ревнует! Нет, Петь, ты чего-то перепутал.

— Ревнует, — стоял на своем Петров. — Ты считаешь, меня и ревновать даже нельзя?

— Даже нельзя и даже глупо. И даже смешно. И даже, я бы сказала, противоестественно. Вот ответь как на духу: если бы Тайки не было, ты бы на мне женился?

Машина опять резко вильнула вправо и остановилась. Сзади загудели. Петров повернулся к Вере и гневно уставился на нее:

— Ты чего, а? Как это — Тайки не было бы?! С ума сошла совсем?!

— Ладно, ладно, — психотерапевтическим тоном заговорила Вера. — Была бы твоя Тайка, успокойся. Была, есть и будет. Но заметь: на главный мой вопрос ты даже внимания не обратил. Это показатель. Ревнует его Тайка! У тебя, Петенька, мания величия, вот что я должна тебе сказать. Впрочем, я за тебя тоже замуж не пошла бы. Ты плохой водитель, а я не люблю плохих водителей. Поехали уже, что ты все время тормозишь, того и гляди — ЧП на дороге устроишь.

— ДТП, — поправил Петров машинально. — Трепло ты, Вер, жуткое. И никогда не поймешь, всерьез или шутишь. С тобой просто невозможно общаться. М-да… И не общаться невозможно. Сестренку бы мне такую.

— Вот именно, — печально согласилась Вера. — Сестренку. А мне бы — такого братика. В этом вся беда.

— В чем беда? — не понял Петров. — Что за беда? Брат и сестра — это хорошо. Родня — это вообще хорошо… Все, придется дальше пешком, я ближе не подъеду. Выходи. И — ни на шаг от меня.

Вера вышла и стала ждать, когда из машины выберется Петров. Пока он выбирался, вокруг начались беспорядки: несколько мужиков, дравшихся в соседней подворотне, прекратили драться и даже замолчали, несколько прохожих затормозили с разбегу, будто на стену наткнувшись, кто-то ахнул, кто-то свистнул, кто-то за сердце схватился. Маленькая старушка с большими сумками переложила обе сумки в левую руку и, недоверчиво глядя на Веру, торопливо перекрестилась. Две девчонки лет по семнадцать одинаково ойкнули, схватились за руки и вытаращили глаза. Мент, скучающий возле своей сине-белой машины, заметно побледнел и стал машинально хвататься за кобуру. Застрелиться, что ли, собирается? Ну и правильно. Интересно, где он был в пять утра…

Из машины с трудом, как цыпленок из яйца, выбрался наконец Петров, и жизнь Вселенной начала возвращаться в привычное русло. Мужики из подворотни пригладили волосы, поправили футболки и, не глядя друг на друга, молча растараканились в разные стороны. Прохожие оживели, зашевелились и сделали понимающие лица. Маленькая старушка удовлетворенно сказала: «Ну вот, это совсем другое дело», — и побежала своей дорогой, время от времени цепляя сумками асфальт. Девочки разомкнули руки, слегка шарахнулись друг от друга и закрыли глаза. Мент у своей машины перестал царапать кобуру, покраснел, как кетчуп, и сказал в рацию: «Да не, ничего… Обошлось». Вера удивилась — что обошлось? Рация тоже удивилась, потребовала объяснений. Мент ничего объяснить не мог.

А и никто бы ничего объяснить не мог. Может, мутная наука психология могла бы чего-нибудь объяснить, но ее никто не спрашивал.

А ведь следовало бы спросить, — подумала Вера, шагая рядом с Петровым, чувствуя покой, исходящий от его тяжелой руки, лежащей у нее на плечах, и с любопытством поглядывая по сторонам. Следовало бы спросить мутную науку психологию, в чем тут дело. Явление-то и в самом деле уникальное…

Петров был не менее красив, чем Вера. Она считала, что — даже более. Но это совершенно не мешало ему жить. Бабы цепенели при виде него, но на шею не кидались. Не звонили ему домой и не дышали в трубку. Не строили глазки, не поправляли прически и не выставляли напоказ ножки. Студентки смотрели на него, как загипнотизированные, но толпой за ним не бегали, в глаза не заглядывали, не хихикали, не краснели, не заикались на экзамене и вообще учили его русскую литературу старательно. Знали, что за красивые глаза Петров глупости не прощает. Он вообще не считал красоту достоинством. Впрочем, и недостатком тоже не считал. Ничем не считал. И никому не приходило в голову сказать, что раз такой красивый — то обязательно дурак.

А Вере ее красота всю жизнь изгадила. Ну, не всю, конечно, а ту, которую уже была. Впереди оставалось еще довольно много жизни, но Вера подозревала, что и дальше будет все то же самое: свисты, улюлюканье, хватание за сердце, бег по пересеченной местности, невосполнимые потери материальных ценностей… Эх, кроссовки жалко. Заколка — это ладно, про настоящую Хохлому она Петрову наврала, да и все равно стричься уже пора, а вот кроссовки жалко… И всякие Кошельковы будут протягивать к ней свои поганые ручонки. И на переменах говорить о ней в кругу таких же Кошельковых: «Да ладно, чего трясетесь… Сдадим элементарно. Бабам сдавать — как два пальца об асфальт. Тем более — красивым. Они же дуры все». Ручонки тянул, жемчужное месторождение!..

Вот это было самое гадкое — ручонки. Ручищи. Лапы. Грабли. Щупальца их поганые. Все норовили дотянуться до нее своими погаными щупальцами. Иногда и дотягивались, если она не успевала серьезно посмотреть идиоту в глаза. В его свинячьи зенки. В его пластмассовые пуговицы. В пластмассовых пуговицах всегда светилась одна, но пламенная страсть: «Мое!» И поганые щупальца протягивались к ней жадно и уверенно, как будто имели на это право. Ее мнение на этот счет никого не интересовало. Как будто она какая-нибудь бесхозная вещь, кто первый схватил — тот и хозяин. От ее серьезного взгляда идиоты хоть ненадолго замирали, в пластмассовых пуговицах разливалось мутное недоумение: «Чего это такое? Не вещь? Как же так? А я почти дотянулся…»

Собственная красота Веру не защищала.

Ее защищала красота Петрова. Когда он вот так шел рядом, положив свою тяжелую спокойную руку на ее плечи, Вера могла себе позволить с любопытством поглядывать по сторонам. Никто не свистел и не хватался за сердце. Не говоря уж о щупальцах. Смотрели, конечно, не меньше, но в пластмассовых пуговицах читалось тоскливое понимание: «Не, не мое… Куда уж нам…»

Петров наивно считал, что идиотов отпугивают его метр восемьдесят семь и вызывающие мускулы. Мускулами он гордился. Смешной. На их пути попадались и двухметровые амбалы с мускулами как астраханские арбузы. И уважительно уступали дорогу. И задумчиво смотрели вслед. Вера знала — не только на нее смотрели, и на Петрова тоже. На Петрова даже больше. Красота Петрова была действительно страшной силой. Тайка считала, что ее Петров «так, ничего себе, главное — здоровый и не пьет». Петров не знал, красивая его девяностокилограммовая Тайка или некрасивая. Он об этом не задумывался. Он ее просто любил. И двух своих круглых — копии Тайки — пацанов любил. Вот их он считал красивыми. Вообще-то они и были красивыми. И здоровыми. Еще бы, при такой-то наследственности… Может быть, и у Веры дети получились бы не хуже.

Она прислушалась к ощущениям от руки Петрова на своих плечах. Теплая рука, даже горячая. Ну да, жарко сегодня, вон какое солнце. Но никакого тепла от горячей руки Петрова в ее плечах не возникало. То есть тепло было, но не от руки, а само по себе, от погоды. И никакого ощущения ожога, хоть и горячая рука. Вера пошевелила плечами, Петров передвинул руку и понимающе сказал:

— Потерпи, сейчас поедем.

Тетка с укропом засмотрелась на них, с завистью сказала:

— Вот ведь дети какие бывают… И красивые, и дружные.

— Где? — удивилась Вера и даже оглянулась.

— Да я о вас, — с задумчивой полуулыбкой объяснила тетка. — Хорошо, когда брат с сестрой дружные. Мои лаются и лаются, все чего-то не поделят… А вы вон какие, смотреть радостно. Вот матери счастье-то…

— Точно, — подтвердил Петров. — Счастье. Особенно от нее. Сестренка у меня — просто ангел. И умница, и рукодельница, а главное — скромница. Золотой характер. Мухи не обидит. Не покалечит и не утопит. Такая тихая, такая тихая…

Вера незаметно ущипнула его за бок, Петров наклонился, поцеловал ее в висок и, уводя от прилавка, пробурчал над ухом:

— Такая тихая, такая тихая… Прямо как тихий омут.

…Петров лез в машину, и это выглядело так же нелепо, как если бы цыпленок лез в скорлупу, из которой недавно вылупился. Скорлупа качалась и потрескивала.

— Вот в джипе тебе удобно было бы, — ни с того ни с сего сказала Вера. — Надо бы тебе джип купить.

— Купи, — согласился Петров. — Джип, самосвал и самолет. И ракету земля-земля.

— Отпускные получу — куплю, — пообещала Вера. — Если что-нибудь от ремонта останется. Дом бабушкин совсем плохой. Мастеров я уже нашла. Чужие. Придется там весь отпуск проторчать.

— Много они наремонтируют, если ты рядом торчать будешь…

— Да бабы мастера-то. Ничего, наремонтируют…

— Ну, смотри… Звони, если что.

Они лениво обменивались какими-то необязательными репликами, а Вера все время думала о своем. Наверное, и Петров о своем думал. Скорее всего — о Тайке и детях. И о том, что он сегодня принесет им в желтом пакете с черной надписью BAZAR и с красной — RYNOK. А Вера думала о том, что ей сегодня никто ничего не принесет. И завтра тоже. И вообще, похоже, никогда. А думают о ней только всякие идиоты. А что могут думать всякие идиоты? Всякий идиотизм, что же еще.

Например, Мириам думала, что Вера попала на кафедру по протекции какого-нибудь крутого козла, с которым спит. Да сто процентов! И на других мужиков не смотрит именно потому, что козел сильно крутой, за левые взгляды и пришить может. Или просто позвонит кому надо — и выкинут Веру с работы за несоответствие. И куда она пойдет? Ведь дура набитая…

А полу-Дюжин думал, что Вера лесбиянка. Да сто процентов! А то чего бы ей на мужиков не смотреть? На других — ладно, это еще можно понять. Но ведь и на него, такого неотразимого, — никакой нормальной реакции. На природу приглашал — как будто не понимает, к ней в гости напрашивался — как будто не слышит. Дура набитая. И на экзаменах режет только парней. Девчонки у нее всегда сдают с первого раза. Даже самые красивые. Это нормально?

Всякие Кошельковы смотрели на нее пластмассовыми пуговицами и думали: «Мое!» На лекциях она замечала эти взгляды и запоминала эти морды. И на экзаменах с треском проваливала всяких Кошельковых, а потом Петров беседовал с их мамами. С их папами, которые, случалось, тоже приходили качать права, Вера беседовала сама. Иногда после этих бесед родители забирали своих идиотов с филфака и переводили в институт культуры. Они не знали, что психологию там преподает тоже Вера. И тоже считается дурой набитой. Да сто процентов! Красавицы все дуры, общеизвестный факт.

«А не родись красивой…»

Она и не рождалась красивой, Петров просто не знает, о чем говорит. Она родилась такой страшненькой, что мама плакала, а врачи в роддоме болезненно морщились и отводили глаза. Большая лысая голова с крошечными прижатыми к черепу ушками, вместо носа — едва различимый пупырышек с двумя дырочками, рот — как утиный клюв, сдавленный с двух сторон круглыми щеками… Но ужаснее всего были глаза. Слишком большие, слишком широко расставленные и слишком раскосые. Тогда как раз была мода на всяких пришельцев из летающих тарелок, с пришельцами то и дело кто-нибудь контактировал, а потом подробно описывал журналистам их внешность. А потом в газетах, в журналах и даже на телевидении появлялись пришельческие портреты. Вернее, фотороботы, составленные со слов контактеров. Сейчас Вера была уверена, что ни с какими пришельцами контактеры не контактировали, а просто случайно видели ее, когда мама с ней гуляла, после чего в голове у контактеров что-то переклинивало, и они бежали рассказывать журналистам всякие ужасы. А мама, когда видела в средствах массовой информации дочкины портреты, да еще и в зеленых тонах, очень переживала. Папа тоже переживал, хотя, кажется, и не очень. Одна бабушка не переживала, а, напротив, была очень довольна.

— В меня, — гордо сказала бабушка, впервые увидев принесенного домой новорожденного пришельца в розовом одеяле. — Вылитая я в молодости… то есть в детстве. Красавицей будет.

Бабушка всю жизнь думала про себя, что необыкновенная красавица. Впрочем, и другие про нее так же думали. Вера считала, что бабушка — обыкновенная красавица. Во всяком случае, ЧП на дорогах — то есть эти, ДТП — из-за нее случались сравнительно редко. Со временем — то есть с возрастом — даже реже, чем из-за гололеда. И к тому же бабушка вовремя свою красоту взяла под контроль и поставила на службу собственным интересам. А когда красота начинала выходить из-под контроля, бабушка безжалостно ставила ее на место. Иногда даже губы красила и химическую завивку делала. Или замуж выходила. Тогда красота какое-то время не выходила за рамки, соответствующие образу замужней женщины, вела себя смирно и в глаза всем подряд особо не бросалась. А если все-таки бросалась, очередной муж очень обижался, за это бабушка с ним быстренько разводилась, вздыхала с облегчением, говорила: «Да чтобы еще когда-нибудь?!» — и вскоре выходила за следующего. Бабушка выходила замуж шесть раз. Последний раз — в шестьдесят четыре года. Шестому мужу было пятьдесят лет. Когда через пару лет семейной жизни бабушка намекнула мужу, что пора бы и разводиться, муж пошел и утопился. Впрочем, может быть, и не нарочно утопился. Может быть, нечаянно утонул, потому что плавать почти не умел, а купаться любил, и лез всегда не куда-нибудь, а в Тихий Омут. А бабушка после этого еще десять лет прожила, и замуж уже категорически не выходила, потому что от выходки последнего мужа у нее осталось неприятное впечатление.

Вера бабушку любила. Она проводила у бабушки в Становом каждое лето, а однажды прожила целый год, весь девятый класс проучилась в Становской школе. Это когда родители разбежались в разные стороны: мама — в сторону дяди Паши, папа — в сторону тети Лиды. Дядя Паша был намного глупее мамы, можно сказать, совсем дурак. А тетя Лида была заметно умнее папы, хотя и делала вид, что такая дурочка, такая дурочка… Вере это не понравилось, и она уехала к бабушке.

И как раз тогда, в Становом, в самом конце девятого класса, вдруг выяснилось, что бабушка была права: Вера — красавица. До этого она все время была пришельцем, и уже привыкла к этому, и уже ничего другого не ожидала, а тут — нате вам…

— О, вылупилась, наконец, — как-то утром сказала бабушка. — Да и вылупилась-то какая! Ай-я-яй… Меня переплюнешь. Пора принимать меры.

Меры были приняты в тот же день. Сначала единственная становская парикмахерша Александра Степановна, сильно пьющая по причине хронического одиночества и по той же причине ненавидевшая всех представительниц женского пола, тупыми ножницами обкромсала Верины волосы так, что в двух местах даже кожа головы просвечивала, потом бабушка купила Вере джинсы фасона «сурок в кальсонах» — точно такие же, какие носили все становские девчонки, — розовую кофточку, бесформенную, но поперек всю перетянутую резинками, и клеенчатые туфли со скошенными каблуками и медными нашлепками на пятках. Дома Вера все это на себя напялила, посмотрелась в зеркало и пожала плечами: все равно тот же пришелец, только замаскированный под Нинку Сопаткину. Бабушка постояла рядом, посмотрела в то же зеркало, с сомнением пожевала губами, сбегала к соседке Калерии Валерьяновне, которая последние пятьдесят лет вела позиционную войну со своей давней соперницей при помощи психических атак в виде запредельно интенсивного макияжа, и вернулась с полупустой коробочкой ярко-голубых теней для век и перламутровой помадой несовместимого с жизнью цвета. Вера намазалась, как для участия в позиционной войне, критически поразглядывала свое отражение, но опять увидела того же пришельца, только сильно испачканного.

— Да, — подтвердила бабушка ее сомнения. — Не очень-то помогает. Иди умойся, черт с ними, может, не сразу заметят. А хоть и сразу… Умойся, здоровье дороже.

Заметили не сразу. Наверное, не меньше недели прошло, прежде чем заметили. И то не все, а сначала Валентина Васильевна, математичка. После какой-то контрольной она устроила разбор полетов, на котором обещала Нинке Сопаткиной оставить ту на второй год — это в девятом-то классе, кто ж поверит? Наглая Нинка и не верила, равнодушно пререкалась с Валентиной Васильевной и одновременно стреляла накрашенными глазками в сторону Генки Потапова, тоже двоечника и раздолбая, но личности харизматичной. В его сторону все девчонки глазками стреляли, отчего он невыносимо зазнался и с прошлого года стал даже носить перстень-печатку с черепом и костями. Идиот.

— Нина! — нервничала Валентина Васильевна. — Мама у тебя бухгалтер, а ты дважды два до сих пор не выучила! Как ты собираешься жить? Я не понимаю! Кем ты собираешься работать?

— Артисткой, — заявила наглая Нинка и опять стрельнула глазками в Генку. — Мне дважды два без надобности, я в кино сыматься буду.

— «Сыматься»! — ужаснулась Валентина Васильевна. — Нет, ну вы подумайте! Уж кому и сниматься в кино, так это Вере Отаевой, а девочка, между прочим, уверенно идет на золотую медаль!

— Ага, Отаевой самое место в кино, — занервничала наконец и Нинка. — В триллере…

И оглянулась на Веру.

Вера с сочувствием и жалостью смотрела ей в глаза. Вообще-то ей сейчас больше всего хотелось треснуть Нинку по башке учебником математики, но она уже тогда серьезно интересовалась психологией, накануне как раз прочла одну хорошую книжечку и кое-что из прочитанного запомнила. Нинка наткнулась на ее взгляд, заткнулась на полуслове, отвесила нижнюю губу и пошла красными пятнами.

— Нашествие марсиан, — харизматичным голосом сказал идиот Генка. — Мумия возвращается.

И тоже оглянулся на Веру.

Вера и ему в глаза посмотрела — очень серьезно и даже печально. И Генка тоже заткнулся, дернул кадыком и побледнел.

Вот с этого дня и начались неприятности, которые не шли ни в какое сравнение с прежними. Пока Вера была пришельцем, все постепенно привыкли, что так и надо, относились с пониманием и особо не обижали. Вера всегда была будто немножко в стороне, со всеми общалась ровно, в разборках ни на чью сторону не вставала, пятерки свои никому в нос не совала, жила себе тихо и незаметно. Чего ее обижать, такую тихую? Никакого интереса.

И вдруг — красавица! Здрасте вам… Девки тут же стали врагами, все до одной, не только Нинка Сопаткина. Дня не проходило, чтобы одноклассницы хотя бы по одной гадости ей не сказали. Гадости были так себе, вполне средненькие были гадости, и сейчас Вера иногда вспоминала их даже с улыбкой, а тогда очень страдала.

— Ну что такое опять? — спрашивала бабушка, всегда все замечавшая, хоть Вера и пыталась свои страдания скрывать, считая их мелкими и стыдными.

Но от бабушки разве что-нибудь скроешь?

— Светка говорит, что у меня не ноги, а ходули клоунские.

— Ах ты, боже ты мой! — огорчалась бабушка. — Бедная девочка! Ой, какая бедная девочка! Ой, несчастный ребенок…

Вера уже готовилась заплакать, но тут бабушка договаривала:

— Мне ее так жалко, так жалко! А тебе разве не жалко? У Светочки врожденный вывих бедра, ты разве не замечала, как она ходит? Ну да, со стороны, может, и не очень заметно, да и привыкли все… Но она-то знает, она-то все время об этом думает… Как же ей на чужие здоровые ноги смотреть? Ах, бедная девочка!

Постепенно Вера привыкла жалеть девочек. Некрасивых — потому, что она знала каково им живется. Красивых — потому, что она знала, каково живется и им. С некоторыми девочками даже подружилась… Ну, не то чтобы подружилась, а так… Как бы заключила договор о ненападении. Она не любила войны, даже позиционные. На самом деле очень тихая была.

А мальчиков жалеть она не привыкла. Не за что их было жалеть, идиотов. Ручонки свои поганые протягивают. Причем с таким видом, как будто имеют право. Гадость какая. И ведь ни одному объяснить невозможно, что никаких прав он не имеет. Не верят.

— А ты не объясняй, — посоветовала бабушка. — Ты чуть чего — и сразу в пятак. Ты девка здоровая, с любым справишься. Но сильно не зверствуй, просто разок в пятак — и удирай.

Вера действительно была девкой здоровой, мама ее с пяти лет в бассейн водила, а с десяти — еще и в секцию легкой атлетики, а с двенадцати — еще и на спортивные танцы. Мама надеялась, что в спорте Вера найдет себе друзей. В спорте все дружат, это общеизвестный факт. Особых друзей Вера и в спорте не нашла, но выросла очень здоровой. Очень. Плавала, как щука, бегала, как заяц, прыгала, как кенгуру. Килограммовыми гантелями жонглировала — просто так, для развлечения. А на фигуре это почему-то не сказалось. Когда раздетая была — еще ничего, шкурка гладенькая, а под гладенькой шкуркой мышцы гуляют. Вроде бы, и не очень заметно, а чистое железо. У Веры лет с двенадцати уже не было ни одного мягкого места. Самое мягкое место — тверже дверного косяка. Мама ее никогда не шлепала. Какой смысл дверной косяк шлепать? Косяк даже и не заметит, а рука потом неделю ноет… А в одетом виде Вера была вылитым картофельным ростком — длинная, тонкая, бесцветная, да еще глаза эти стрекозиные… В общем, пришелец и пришелец. Какая сила может быть у пришельцев? У них вся сила — в мозгах, общеизвестный факт. Своими пятерками Вера этот факт подтверждала.

Когда она только-только пришла в Становскую школу, физрук перед своим уроком хмуро оглядел ее и брезгливо поинтересовался:

— Освобождена, конечно?

— От чего освобождена? — не поняла Вера.

— От физкультуры, конечно…

— Почему? Я спортом занимаюсь.

— Ага, — саркастически хрюкнул физрук. — Шахматами, конечно?

— И шахматами тоже. Немножко.

После первого же урока, на котором Вера слегка побегала, чуть-чуть попрыгала, повертелась на брусьях и покидала из руки в руку полупудовую гирю, физрук впал в сумасшедший энтузиазм, на педсовете кричал о необходимости создания спортивных секций, и даже поперся в районную администрацию с требованием немедленно построить в Становом спортивный комплекс, а лучше — сразу базу олимпийского резерва. Его никто не слушал, потому что Становое — поселок неперспективный, все промышленные объекты, которые там были, давно приватизировались, потом обанкротились, потом позакрывались, народ из Станового разъезжался кто куда, а в первый класс Становской средней школы набрали в этом году восемь детей. Двое из восьми были немножко олигофренами, но что ж теперь… Спецшколы-то в Становом не было. В Становом практически ничего не было, ну так и базу олимпийского резерва незачем затевать.

Физрук отсутствие энтузиазма у других принял как личное оскорбление, но из собственного сумасшедшего энтузиазма не выпал и решил, раз все такие сволочи, самостоятельно и без всякой базы готовить Веру в олимпийские чемпионки. Стать ее единственным тренером по всем видам спорта. Вера согласилась — тренером физрук оказался неплохим, хоть и нервным немножко. И даже не сказать, что немножко. В общем, совершенно сумасшедшим. Вера бегала, прыгала, растягивала эспандер, приседала по сто раз с гантелями в вытянутых в стороны руках, зимой часами гоняла на лыжах в единственном в Становом парке, а в начале лета физрук специально для нее обустроил Тихий Омут, ступеньки в крутом береге до самой воды прорубил, из расколотой молнией березы, торчащей на самом краю обрыва без всякой пользы, сделал вышку для прыжков, у берега намертво пришвартовал крепкий удобный плотик. Хотел мостки сделать, но мостки на сваях должны держаться, а сваи забивать было некуда — до дна-то Тихого Омута не достать. В общем, можно сказать, что за время своего пребывания в Становом Вера физической формы не потеряла. То есть до такой степени не потеряла, что ее сумасшедший тренер-физрук стал смотреть на нее все более и более недоверчиво и опять бегать в администрацию и орать на педсоветах. Вера удивлялась: как он может не понимать очевидных вещей? Какой еще олимпийский резерв? Она во всем Становом одна такая, может быть, и не только в Становом, у нее врожденные способности, да еще и развиваемые с самого детства. Все ее одноклассники были нормальными подростками, более или менее здоровыми, с более или менее заметной физической подготовкой. Братья Субботины даже входили в юношескую сборную области по многоборью. И всё. Вера могла бы дюжину таких Субботиных со всем их многоборьем — одной левой. «В пятак»! Бабушка просто не знает, что советует. Вера свою силу знала, поэтому обращалась с ней осторожно. Как раз тогда она и начала совершенствовать свой серьезный взгляд. В большинстве случаев помогало. А когда идиот оказывался уж совсем клиническим, Вера испуганно говорила: «Ой!» — и отмахивалась — совсем как Нинка Сопаткина. Только Нинка, отмахиваясь, никогда не задевала их поганые щупальца. А Вера задевала — так, чуть-чуть, чтобы никакой инвалидности, а просто синяк недели на две.

Постепенно и пацаны — почти все и из ее класса, и из десятого, — стали ее врагами. И гадости они говорили о ней гораздо более гадкие, чем могли придумывать девки. Некоторые из этих гадостей Вере до сих пор обидно было вспоминать. Нет, пацанов жалеть было совершенно не за что.

А Генка руки почему-то не протягивал. Нет, правда, — даже странно. Уж от него-то, казалось, можно было ожидать. Уж он-то давно научился протягивать свои щупальца ко всему, что в поле зрения мелькнет. Ему ничего не стоило любую девчонку по заднице шлепнуть, например, или за бедро ущипнуть, или за талию облапить. А девчонки при этом не взвизгивали, руками не размахивали, не хихикали и не говорили: «Отстань, дурак», — а замирали и страшно смущались — все, даже самые наглые. Даже Нинка Сопаткина.

Веру Генка ни разу не шлепнул, не ущипнул и не лапнул. И вообще близко не подходил. А издали смотрел все время. Когда думал, что не видит — кусал губы, хмурился, желваками играл. Когда встречался с ней взглядом — дергал кадыком и сильно бледнел. И глаза у него были не как пластмассовые пуговицы, а как у раненого волка, которого объездчики привезли однажды зимой в Становое. Не стали добивать, а связали и привезли к ветеринару: может, вылечит. А то один знакомый собачник давно молодого волка ищет, идея у него — овчарку и волка скрестить, посмотреть, какие щенки получатся. На волка посмотреть сбежалось пол поселка, и Вера пришла. Волк лежал связанный на столе, ветеринар готовил инструменты и с сомнением посматривал на его разодранный бок, а в дверях толпились любопытные, говорили: «Ух, ты!» — и уходили, новые заглядывали и тоже говорили: «Ух, ты!» — и тоже сразу уходили. И Вера заглянула, увидела, как жестоко затянуты ремнями сильные сухие лапы, как опасно разодран черно-серый мохнатый бок, и пожалела волка: как же ему сейчас больно, страшно и тоскливо… Волк, будто почуял ее взгляд, открыл глаза и посмотрел на Веру. И она совершенно ясно поняла: да, ему больно, страшно и тоскливо — и он отключил все это, чтобы не сойти с ума, чтобы это не мешало ему выжить… Но он был связан, связан, связан, это невозможно было отключить, это было самое страшное, самое непонятное и самое несправедливое, что только может случиться с живым существом, и он не может ничего с этим сделать, даже рану зализать не может, даже уползти не может — куда-нибудь в темноту, в лес, в снег, и умереть там свободным.

— Его надо развязать, — сказала Вера.

— Зверя-то? — удивился ветеринар. — Бог с тобой, девочка, зверя развязывать нельзя. Это зверь, девочка, хищник. У хищника, девочка, всегда одна мечта: кого бы сожрать.

Вере не понравились эти слова. Она была на стороне волка.

Генка смотрел на нее глазами того раненого волка. Как будто он был тоже связан, связан, связан, и это было самое страшное, самое непонятное, самое несправедливое, что только может случиться с живым существом.

Начались каникулы, одноклассники почти все разъехались кто куда, взрослые мужики тоже разъехались — на заработки, в город, особняки бандитам строить. Не разъехались только совсем уж конченые алкаши, с утра до вечера толкли пыль возле единственного в Становом магазина или смирно лежали под заборами. У алкашей жизнь была до краев наполнена своими проблемами, и Веру они не замечали. А если вдруг замечали — то крестились, плевали через левое плечо или говорили что-нибудь вроде: «Все, завязывать надо…» В общем, жить не мешали.

Немножко мешал жить физрук. Летом он ее в покое не оставил, гонял каждый день даже больше, чем в школе, не выпускал из рук секундомер, испуганно таращился на него, хватался за голову, говорил: «Да чтоб же вам всем!..» — и по четвергам ездил в районную администрацию, по четвергам там были приемные дни, так что Вера по четвергам сачковала. Так, поплавает немножко — и за книжки. Единственная в Становом библиотека была замечательная, там и Фрейд был, и Адлер, и Фромм, и кое-что из современных американцев… Однажды она даже Ломброзо нашла в библиотечной кладовке, читала потом полночи и радовалась: если верить теории Ломброзо, физрука надо без суда и следствия прямо завтра отправить на каторжные работы. А лучше — вчера… А лучше — в первый же день каникул. Вот и чего он не уехал куда-нибудь? Ведь почти все уехали…

Генка не уехал. Матери на огороде помогал. В Становом почти все жили только со своих огородов, работать-то негде было. Правда, Генкина мать еще хорошо устроилась — нянечкой в единственном в Становом детском саду. Деньги, конечно, никакие, но там хоть поесть можно было, да и домой чего-нибудь принести. Так, по мелочи — хлеб оставшийся, миску макарон с мясной подливкой, иногда даже горсточку сахарного песку, аккуратно сметенного с кухонного стола в пакетик. Детям-то просыпанное не дашь, а домой — ничего, можно. Генкина мать была человеком совестливым, никогда лишнего не хапала, забирала только то, что вовсе на выброс оставалось. Да она и того бы не забирала, но ведь дома четыре вечно голодных рта — у нее кроме сына еще три дочери было, маленькие, первый-второй-третий классы. Повезло еще, что муж три года назад от пьянки помер, все на один рот меньше. Живность кое-какую держали, как же без этого… Кур, поросенка, двух коз. Но и яйца, и козье молоко, и свинина — это ведь почти все на базар шло. Девок обувать-одевать надо, Генке тоже то и дело что-то новое, дом каких расходов требует… а учебники нынче почем? И каждый год — все что-то другое придумывают, совсем совести у людей нет… так что питались главным образом с огорода. Огород — большой, пятьдесят соток. Это в центре Становое считалось поселком городского типа, на главной улице даже четыре пятиэтажки было. А на окраинах — хорошо, земля немереная, на окраинах почти у всех огороды по пятьдесят соток. А такую работу в одни руки — дело немыслимое. Вот Генка матери и помогал на огороде. Генка мать жалел, и сестренок тоже. Вот интересно: раздолбай — а о своих заботился. С утра до ночи на этом огороде пахал. Совсем запахался, даже, кажется, похудел. Или это из-за загара казалось. Совсем черный стал.

Вера каждый день бегала вдоль речки за окраиной поселка, от Тихого Омута до старого парка и обратно, мимо всех этих окраинных огородов, на каждом из которых бессменно торчала согбенная спина, обтянутая выгоревшими ситцевыми узорами. Одна Генкина спина была без ситцевых узоров, просто голая спина, совершенно обыкновенная, только очень загорелая, а так — и смотреть, в общем-то, особо не на что. Вера и не смотрела.

А Генка на нее смотрел. Волчьими глазами. Издали. Она делала вид, что не замечает, но замечала все. Даже когда он прятался в кустах на другом берегу Тихого Омута и не шевелился все полтора часа, пока она без остановки плавала от берега до берега или прыгала в воду с расколотой молнией березы. Генка даже по четвергам не шевелился, когда она плавала без присмотра физрука, по Ломброзо — потенциального преступника, может быть, даже убийцы. По четвергам физрук присматривал потенциальную жертву в районной администрации.

Один четверг, второй четверг, третий четверг… Физрук в четвертый раз уехал искать жертву, Вера переплыла Тихий Омут и не без труда выбралась из воды — дна и здесь не было, и пришвартованного к берегу плотика не было, так что приходилось выбираться на руках, цепляясь за ненадежные ветки плакучих ив. Зато берег на этой стороне был пологий, весь заросший чистой низкой травой, мелким белым клевером и аптечной ромашкой. Вера села на чистую траву, подставила лицо солнцу и, не оглядываясь, сказала:

— Вылезай, я тебя вижу.

Тишина, потом хрустнула ветка, потом опять тишина, а потом на ее плечи опустились тяжелые, горячие, шершавые ладони. Вера даже не вздрогнула, хотя этого не ожидала. Она ожидала, что Генка или по-тихому смоется, или выломится из кустов с треском, с дурацкими шуточками или не менее дурацким недовольством: кто это, мол, тут шумит? Я, мол, рыбу ловлю, а тут шумит кто-то! Но тяжелые, горячие, шершавые ладони опустились на ее плечи, и она даже не вздрогнула, как будто ожидала именно этого.

— Аэлита, — тихо сказал Генка. Голос был не очень похож на его.

Вера оглянулась — Генка стоял за ее спиной на коленях, довольно далеко, примерно в шаге, во всяком случае, чтобы положить ладони ей на плечи, ему пришлось вытянуть перед собой руки во всю длину, а они у него длинные были. Стоял на коленях, смотрел на нее глазами связанного волка и говорил не своим голосом:

— Аэлита…

— Ты читал? — удивилась Вера.

Вообще-то — не очень удивилась. И даже совсем не удивилась. И даже ожидала чего-нибудь такого. То есть не чего-нибудь, а именно такого: «Аэлита». В конце концов, она столько лет была пришельцем, что имела право наконец дождаться соответствующего обращения.

— Библиотекарша сказала, что ты Аэлита, — говорил Генка глуховатым голосом без интонаций. Как сквозь сон бормотал. — Я говорю: кто это?.. Она говорит: почитай… Я почитал… Ты на Аэлиту похожа… Ни на кого не похожа… Не как все… Совсем другая…

Он бормотал, а сам подползал на коленях все ближе, не снимая ладоней с ее плеч. Вера хотела сказать, что трава молодая, жирная, зачем же он по ней на коленях, ведь зелень потом ни за что не отстираешь… Но ничего сказать не успела, Генка подполз на коленях вплотную, прижался своей горячей грудью к ее мокрой спине, лицом — к ее затылку, и повел ладонями вдоль ее рук, от плечей к запястьям, обхватил их, оторвал от травы, завел за голову и положил себе на шею, а потом осторожно обнял ее за талию, и ладони его становились, кажется, все горячее и горячее. И кожа Веры под его ладонями становилась горячей, просто раскалялась, как утюг, и даже странно было, что мокрый купальник не шипит и не высыхает на глазах, как от раскаленного утюга. Сердце билось где-то в горле, и Вера испуганно задержала дыхание: что это? Никогда у нее сердце в горле не билось, даже после марафона с препятствиями… Генка осторожно уложил ее на траву, вытянулся на боку рядом и обнял ее, она тоже повернулась на бок лицом к нему, и тоже обняла его. Он смотрел ей в глаза волчьими глазами и медленно гладил ее спину, и плечи, и шею, и руки, и бедра, и Вера пожалела, что его грудь прижимается к ее груди — плотно, без зазора, — а то бы он и ее грудь, наверное, погладил. Ей нравилось, как он к ней прикасается. Он не хватал ее, не тискал и не лапал, как других… Мелькнувшая мысль о других ее даже не обидела. Он так прикасался к ней, так гладил, так… ласкал!.. Да, вот что это было — ласка. И от этой ласки в ней возникала благодарность, огромная, удивленная и немножко недоверчивая благодарность, будто она вдруг получила подарок, о котором давно мечтала, а потом и мечтать перестала, а потом и вовсе забыла, что мечтала о подарке, а подарок — вот он, и не очень верится, что он — ей…

— Аэлита, — бормотал Генка и осторожно гладил ее горячими ладонями. — Аэли-и-ита… Ты не-е-ежная…

— И ты не-е-ежный, — благодарно говорила Вера, глядя в его волчьи глаза, и гладила его спину, и плечи, и руки, и шею, и шершавые взрослые щеки, и подбородок.

Генка зажмуривался, скрипел зубами, и под шершавыми щеками ходили твердые желваки. Вера вспоминала связанного волка, и ей становилось почему-то жалко Генку.

Так, обнявшись и осторожно гладя друг друга, они почти молча пролежали на пологом берегу Тихого Омута часа два, наверное. Пока со стороны недалеких отсюда окраинных огородов не раздался пронзительный крик, жалобный и раздраженный одновременно:

— Ге-е-ен! Где ты-ы-ы?! Иди домо-о-ой!

Вера дернулась, выскользнула из Генкиных рук, села и испуганно завертела головой — ей вдруг представилось, что кто-то мог все это время видеть их.

— Мать, — усталым голосом сказал Генка. — Надо идти. Ей одной трудно и с сеструхами, и с хозяйством… Идти надо.

А сам подтянул колени к животу, подложил ладони под щеку и закрыл глаза, будто спать собрался.

— Ну так ты иди, — тревожно сказала Вера. — Что ты калачиком свернулся? На ночевку, что ли, устраиваешься? Иди, зовут же!

— Ге-е-ен! — опять понеслось от огородов. — Где ты-ы-ы?!

— Сейчас, — бормотнул Генка, не открывая глаз. — Вер, уходи… Ты первая, а то я не уйду.

Вера немножко расстроилась, что Генка не назвал ее Аэлитой, но тут же решила, что это потому, что он сам расстроился — из-за того, что приходится расставаться. Это ее утешило.

— Приходи завтра, — сказала она как можно ласковее. — Вечером, ладно? После тренировки. Палыч уйдет — и я на этот берег переплыву. Хочешь?

— Да, — почему-то сердито сказал Генка, открыл глаза и уставился на нее волчьим взглядом.

— Я обязательно приду, — радостно пообещала она, с разбега прыгнула в воду, за несколько секунд переплыла на другой берег, выбралась на плотик и оглянулась.

Генки уже не было. Ну и ничего. Его мама звала. Он ответственный. Он любит свою маму, и сестренок тоже любит. И Веру любит. Сказал, что она не такая, как все. Аэлита.

— Ты где это допоздна пропадаешь? — насыпалась на нее бабушка. — О, мокрая! Опять без Палыча в Тихом Омуте бултыхалась? Сколько раз я тебе говорила: не ходи туда одна!

— Я не одна была, — весело откликнулась Вера. — Я с Генкой.

— Вот уж успокоила! — рассердилась бабушка. — С Генкой! Сколько раз я тебе говорила… Ты помнишь, что я тебе говорила?

— Помню, — безмятежно подтвердила Вера. — В пятак — и удирать. Да не, бабуль, это не тот случай. Он не такой. И я не такая, он сам сказал.

— Ты-то не такая, да он-то… — Бабушка повздыхала, подумала, пожевала губами и все-таки докончила: — Он-то, говорят, еще с зимы с Любкой путается. С шалавой этой крашеной.

В душе Веры даже не дрогнуло ничего. Нет, в самом деле не дрогнуло. Подумаешь — Любка! Она-то, Вера, все равно не такая, как все. Она Аэлита.

— Подумаешь — Любка! — так же безмятежно сказала Вера. — Я-то тут при чем? Да и врут про Любку, скорее всего. Генке только семнадцать, а Любка старая уже.

— Любке всего двадцать шесть, а Генке уже семнадцать, — обиженным тоном сказала бабушка. Наверное, своего последнего мужа вспомнила. — А тебе, Верка, всего пятнадцать. Рано еще тебе со взрослыми мужиками целоваться.

— А я и не целовалась, — тоже обиделась Вера. — Чего это, чуть что — сразу «целовалась»! Ничего я не целовалась… Еще чего не хватало, глупости всякие…

А ведь действительно — не целовалась. Генка ни разу ее не поцеловал, и даже попыток поцеловать не предпринимал. Наверное, это потому, что она не такая, как все. Может, обидеть боялся. Уважает. Надо завтра ему сказать, чтобы он ее поцеловал. Или даже самой его поцеловать.

Вера уснула совершенно счастливая, придумывая, как она попросит Генку ее поцеловать, и, представляя, как сама его поцелует.

Утром она сказала физруку, что на вечер у нее свои планы, так что его план тренировки придется чуть-чуть изменить: сейчас поплавать, потом побегать, а вечер — в ее распоряжении. Если бы физрук вздумал спросить, как Вера намерена распорядиться свободным вечером, она, наверное, тут же ему и рассказала бы о предстоящем свидании. Но физрук спрашивать не вздумал, он привык, что если Вера не на тренировке — значит в библиотеке. На золотую медаль идет. Физрук не понимал, зачем будущей олимпийской чемпионке какие-то посторонние медали, но чаще всего благоразумно помалкивал. Он все-таки в школе работал, ее сумасшедший тренер. Привык думать об успеваемости, показателях, чести школы, среднем балле… Педагог.

И бабушка ни о чем спрашивать не вздумала. Поворчала немножко, что с утра вода, поди, холодная, и что это глупость несусветная — на голодный желудок плавать. Но тут же согласилась, что плавать на сытый желудок — глупость еще большая, сунула в пакет миску с сырниками, два вареных яйца, пол-литровую банку красной смородины, несколько кусков сахару — и строго наказала все это съесть прямо как только из воды вылезет. Вера так и сделала. Хотела поделиться с физруком, но он отказался — сказал, что утром хорошо позавтракал. Ну, хорошо — и хорошо. Вера была обжорой, особенно после тренировок, и мысль о том, что надо с кем-то делиться бабушкиными сырниками, ее огорчала, хоть она и стеснялась этого огорчения. А мысль о том, что надо делиться с кем-то сахаром, ей даже в голову не приходила. Без сладкого она жить не могла, все время с тоской вспоминала в детстве, но какой сейчас шоколад? Сейчас и обыкновенного сахара — считанные кусочки, еще и делиться… Бабушка говорила, что кусок сахара у Веры не смогла бы отобрать и толпа вооруженных бандитов. Вера соглашалась: не смогла бы. Более того, она была уверена, что, например, бабаевскую шоколадку «Аленка» сама бы у любых вооруженных бандитов отобрала.

— Ты чего радуешься? — спросил физрук, сидящий на траве под старой березой рядом с Верой и внимательно наблюдающий, как она стремительно уминает сырники. — Выспалась хорошо?

У физрука болела мама, колобродила по ночам, он по несколько раз за ночь на ее зов вставал, поэтому считал, что самая большая радость — это хорошо выспаться.

— Ага, — весело ответила Вера и хрустнула последним куском сахара. — Хорошо… Только я не радуюсь, а грущу. Николай Павлович, вы помните, какой раньше шоколад был?

— Какой был, такой и остался, — хмуро сказал физрук. — Такой и сейчас есть, да не про нашу честь. Цены-то какие… Это тебе глюкозы не хватает, вот что. Наверное, мозг все себе забирает. Это все пятерки твои, да еще и книжки посторонние… Да и растешь еще… Я в субботу в Салтыки за медом поеду, мать просила. Тебе тоже баночку привезу.

— Мне не надо, — отказалась Вера. — Я мед не люблю, он воняет.

— Что ты глупости говоришь? — удивился физрук. — Чем это мед может вонять?

— Медом, конечно… Ну что, пора уже бегать?

— Здоровая вон какая, а совсем как ребенок, — с упреком сказал физрук. — Разве можно график ломать? И так сегодня уже все передвинулось. Мед ей медом воняет, ишь ты… Отдыхай полчаса.

Вере совсем не хотелось отдыхать, ей хотелось еще поплавать, еще попрыгать с березы, побегать, взбрыкивая на бегу, ногами, потанцевать, по крайней мере. Потратить энергию, которую она съела. И от сахара тоже, пока мозг все себе не забрал. Но тренер сказал, чтобы она отдыхала, а слово тренера — закон, это она еще с пяти лет знала. И Вера честно старалась отдыхать — нетерпеливо бродила над обрывом, без конца наклоняясь, будто в поисках земляники, подтягивалась на низких ветках, как на турнике, будто пытаясь что-то найти там, в сонной неподвижной листве. Но энергия все не тратилась, бурлила внутри нее, шипела, потрескивала, стреляла искрами и требовала выхода.

— Николай Павлович, пора уже, — поторопила она дремлющего под березой физрука. — Полчаса уже давно кончились, а я уже давно отдохнула.

— Десять минут прошло, — проворчал физрук, зачем-то глядя на свой любимый секундомер. — Мотор в тебе, что ли? Отдохнула она… Нет, чтобы и о людях подумать…

Он, кряхтя и охая, стал медленно и неохотно подниматься с земли, отряхиваться, зевать, потягиваться… Но со старта рванул, как всегда, неожиданно, побежал легко и свободно, и Вера побежала за ним, размахивая пакетом с пустой миской и привычно любуясь своим тренером. Если бы не давний перелом, он сам бы в олимпийские чемпионы вышел, а не вел бы уроки физкультуры в поселковой школе. И не взваливал бы свои олимпийские мечты на чужие плечи… Вообще-то, Верины плечи тяжести этого груза не ощущали, она не собиралась становиться олимпийской чемпионкой. Но не признаваться же в этом человеку, который смысл жизни видит в том, чтобы сделать чемпионку из нее, раз уж у самого судьба не та… Пусть, раз уж ему так хочется. Он смысл жизни нашел, она физическую форму не потеряла. Все довольны.

Физрук решил, что сегодня надо бегать в парке, там дорожки извилистые, с крутыми поворотами, с неожиданными подъемами и спусками, с резкими переходами из солнца в густую тень — и мышцы работают, и внимание развивается, и нервная система закаляется. Первый круг он пробежал рядом с Верой, намечая маршрут, а потом остановился на том месте, откуда они начали бег, махнул рукой, сказал: «Пошла!» — и щелкнул секундомером.

Вера бежала неторопливо, потому что, несмотря на секундомер, никаких рекордов от нее сегодня не ждали. Бежала себе и бежала, думала о том, как вечером встретится с Генкой — и вдруг увидела его. То есть не его одного, он с каким-то парнем был. Сидели на скамеечке под сиреневыми кустами, держали в руках пивные банки, смотрели на нее. Вера побежала немножко медленнее, раздумывая, следует ли остановиться, поздороваться, сказать что-нибудь… Или просто поздороваться, не останавливаясь… Или и не здороваться, просто рукой помахать? Генка все-таки не один, вряд ли при чужом человеке он будет называть ее Аэлитой. Ну, тогда и останавливаться незачем. Тем более, что ее никто и не думал останавливать. Она была уже довольно близко, когда чужой парень привстал со скамейки, застыл в нелепой позе, проливая пиво из банки на землю, и сдавленно шепнул:

— Ой, а эта чья ж такая?

— Моя, — ответил Генка, харизматично усмехнулся и отсалютовал Вере пивной банкой.

Они говорили совсем тихо, почти шептали, но Вера все равно услышала. Она всегда все слышала, бабушка говорила, что слух у нее — как у кошки.

Вера помахала Генкиной банке, неторопливо пробежала мимо — и тут же свернула в очень кстати подвернувшуюся поперечную аллейку, зажатую с двух сторон плотными, почти монолитными, стенами тысячу лет не стриженых кустов. Пошлепала кроссовками по земле, имитируя звук удаляющихся шагов, потом бесшумно ввинтилась в плотную зеленую стену, пробралась как можно ближе к скамейке и напряженно прислушалась.

— Не бреши, — говорил незнакомый парень. — Она ж зеленая совсем! Твоя… Брешешь.

— Моя, — говорил Генка довольным голосом и булькал пивом. — Ничего телка, да? Хочешь, познакомлю?

— Слушай, познакомь, а? Она как вообще?

— Да как все. Две руки, две ноги, а посредине — дырка.

— Гы, — неуверенно сказал парень.

— Ну что, завелся? — Генка насмешливо пощелкал языком и небрежно предложил: — Пойдем, еще по пивку возьмем? Или подождем, когда она опять мимо побежит? Познакомлю.

— А она побежит? Точно? Может, не побежит?

— Побежи-и-ит… — Генка зевнул и харизматично хмыкнул. — Куда она от меня денется, Аэли-и-ита моя… Бегает за мной, как привязанная.

Вера тихонько отступила, вывинтилась из плотной зелени тысячу лет не стриженых кустов, немножко попетляла по заросшим боковым аллейкам и выбежала наконец к физруку, который стоял с секундомером в руке и тревожно вертел головой.

— Неправильный путь выбрала, — не ожидая его вопросов, объяснила она. — Не сердитесь, Николай Павлович, вторая попытка, ага? Сейчас все правильно сделаю.

И пошла на второй круг. Бежать было почему-то тяжело, как никогда. Ноги еле шевелились, дыхания не хватало, и она про себя диктовала ритм своим ногам и своему дыханию: «Пра-виль-но сде-ла-ю, пра-виль-но сде-ла-ю…»

Они сидели на той же скамеечке, Генка и незнакомый парень. Увидели издалека, парень поднялся первым, Генка харизматично помедлил, но тоже поднялся, шагнул навстречу, раскинул руки, будто обнять собирался. На указательном пальце правой руки блеснул перстень с черепом. Кажется, вчера его не было. Или был? Она не заметила.

Вера не добежала до них несколько шагов, остановилась, заложила руки за спину, разулыбалась, как законченная идиотка, и, глядя в глаза незнакомому парню, громко сказала с интонацией Нинки Сопаткиной:

— Здрас-с-сти!

Парень растерянно моргнул, странно дернул головой вперед и неуверенно сказал:

— Здравствуйте…

Вера специально не смотрела на Генку, но краем глаза заметила, что тот тоже растерянно моргает. И руки опустил.

— Познакомься, Вер… Это Кирюха Коптеев, на каникулы к матери приехал… Тетя Катя — это вот его мать… Он в институте учится… На третий курс уже…

Вера на Генку не смотрела, она, улыбаясь до ушей, смотрела на Кирюху Коптеева, теть-Катиного сына.

— Кирилл, — сипло сказал Кирюха Коптеев и опять дернул головой.

Глаза у него были, как пластмассовые пуговицы.

— Оч-прият… — Вера тоже дернула головой и наконец повернулась к Генке. — Генаш, я щас освободюсь, и прям сразу ж — на наше место. Ты придешь? Ты прям щас иди, я прям отсюдова туды побёгну. Приходи, лана? Смари не оммани… Ну, покедова!

Она повернулась и опять неторопливо побежала по аллее, на этот раз никуда не сворачивая. Зачем? Ничего о себе она слышать больше не хотела. Но все-таки напоследок услышала:

— Ох, ну и дура! Но хороша-а-а…

— Дура, не дура… Какая разница? У баб голова — не главная часть тела.

… Вере Генку ждать ни секунды не пришлось, она еще с обрыва увидела его на другом берегу. Нынче он в кустах не прятался, торчал на самом виду посреди пологого склона, заросшего мягкой чистой травой. Увидел ее, руками замахал. Радуется. Давно не виделись, ага.

Вера стряхнула с ног кроссовки, а майку и шорты снять даже и не подумала. Не вспомнила. Так спешила. На свидание. И по вырубленным в крутом берегу ступенькам спускаться не стала, шарахнулась в воду прямо с обрыва. В омут головой, так, кажется, принято говорить. А что, очень актуально. Она актуально сиганула в омут головой, вынырнула у противоположного берега и принялась выбираться из воды, цепляясь за ненадежные ветки плакучей ивы. Генка хотел помочь, руку протягивал, но она его руки не заметила. С перстнем на указательном пальце. Сама выбралась, выпрямилась, вытерла ладонями лицо и уставилась на Генку очень серьезным взглядом. Ни на кого еще таким серьезным взглядом она не смотрела. И думала при этом, что успехи в стрельбе у нее так себе, средненькие. Физрук прав — надо наверстывать, пока не поздно.

— Ты чего? — неуверенно спросил Генка и попятился от нее на пару шагов.

— А чиво? — Нинкина интонация с каждой пробой получалась у Веры все удачнее. — Я ничиво-о… А ты чиво-о-о?

— Ты какая-то… не такая.

— Не, я такая! — горячо уверила Вера. — Такая, как все! Две руки… — Она потрясла перед его носом сжатыми кулаками. — Две ноги… — Она попрыгала перед ним и побрыкала воздух ногами. — А посредине…

— Замолчи! — закричал Генка и шагнул к ней. Она не попятилась. — Вер, ты что?.. Ты зачем?.. Ты не понимаешь… Это же так, треп просто… Это же не про тебя, это же из анекдота… Ну, хочешь, я тебе расскажу? И ты поймешь.

— Не пойму, — сказала она. — Можешь не рассказывать, я ничего не пойму. Я дура. Хотя какая тебе разница? У баб голова — не главная часть тела…

И тут он ее схватил за запястья горячими своими, шершавыми, сильными руками. Действительно сильными, чего там. Он был уже совсем взрослый мужик, бабушка была права, а она была просто пятнадцатилетняя девчонка. Но здоровая. В общем, напрасно он схватил своими погаными щупальцами ее за руки. У нее еще две ноги есть. Одной из них она пнула его в колено. Он отпустил ее руки, шарахнулся, не удержался на ногах и с размаху сел на траву. Вера вдруг заметила, что на нем вчерашние штаны — коленки от травы вон какие зеленые. На коленях ползал, идиот.

— Что ж ты делаешь? — с обидой и удивлением спросил Генка, глядя на нее растерянными глазами.

— Применяю на практике некоторые приемы восточных единоборств, — объяснила Вера. — Николай Павлович еще кое-чему меня научил. Показать?

— Дура! — зло крикнул Генка. — Нет, но какая же ты дура!

И зачем-то схватил ее за ногу. Его перстень царапнул щиколотку, и Вера, уже не сдерживаясь и вообще почти ничего не соображая, ударила свободной ногой по этому перстню, по этому черепу с костями так, чтобы этот идиотский череп своих костей не собрал.

Генка взвыл, прижал руку к груди и опрокинулся на спину. Вера немножко понаблюдала, как он ворочается в траве, перекатывается на бок, подтягивает колени к груди и закрывает глаза — совсем как вчера. Наверное, его любимая поза. Надо потом полазить по первоисточникам, может, психология на этот счет что-нибудь знает.

Генка лежал, свернувшись калачиком, прижимал руку к груди и тихо выл сквозь стиснутые зубы. А тот волк, с разодранным боком, связанный, — молчал.

Вера повернулась, без разбега прыгнула в воду, не торопясь, переплыла на свой берег, сняла майку и шорты, аккуратно развесила на ветках, а сама принялась прыгать с расколотой молнией старой березы, которую физрук превратил в почти нормальную вышку… Она прыгала, пыталась достать дно, выплывала, опять лезла на березу, и опять прыгала… Когда с того берега исчез Генка, Вера не заметила. Заметила, что на обрыве появился физрук. Стоял, смотрел сердито, учительским голосом завел нудятину:

— Отаева! Сколько раз я предупреждал, чтобы никакой самодеятельности…

Вдруг наклонился, ухватил ее за ногу, испуганно спросил:

— А это что такое? Ты где это приложилась? Что ж мне не сказала? С травмой тренироваться нельзя!

Вера глянула на свою ногу — пальцы физрука трогали синяк на ее щиколотке. Она непроизвольно дернула ногой. Физрук выпрямился, настороженно посмотрел на нее. Она посмотрела на него очень серьезно. Ишь ты, тоже руки протягивает, старый козел. Ему уже лет тридцать, наверное, а туда же…

— Николай Павлович, я больше вообще тренироваться не буду, — спокойно сказала Вера. — И в чемпионки не хочу. И вообще.

— Переходный возраст, — подумав, понял физрук. — Вот ведь, а… Но тебе уже нельзя нагрузки бросить… Тем более — сразу! Разнесет, как не знаю что. И будешь квашня-квашней, как… как все.

— Ну и что в этом плохого? — агрессивно спросила Вера.

— Ну и что в этом хорошего? — так же агрессивно отозвался физрук.

Он просто не понимал. Она всю жизнь мечтала быть, как все…

— Вот тебя опять носит где-то, а Генку в район возили, — сердито встретила ее бабушка. — В больницу, он руку покалечил, в гипс надо, а наша-то разве что умеет? Сильно покалечил. Вот ведь беда, мать без помощника осталась, а лето вон какое сухое, погорит огород…

— Да, не повезло, — посочувствовала Вера. — Бедная женщина.

Потом она, не торопясь, пообедала, сунула в рот кусок сахара и пошла навестить Генкину мать. По пути заглянула в единственный в Становом медпункт, выслушала рассказ фельдшерицы о серьезной Генкиной травме — перелом, наверняка перелом, пришлось даже перстень кусачками с пальца скусывать, а иначе никак… Посмотрела на этот перекусанный кусачками перстень — так, обыкновенная жестянка, скорее всего, сам из водочной пробки сделал. Потом дошла до окраинных огородов с согбенными спинами в ситцевых узорах — и увидела загорелую Генкину спину. Не согбенную, прямую. Он сегодня воду на огород таскал. По одному ведру, в левой руке, правая у него была в гипсе и висела в косынке, завязанной на шее бантиком. Вера прошла мимо Генки, не обращая на него внимания, поздоровалась с тетей Шурой, Генкиной матерью, поговорила с ней о том, что старшей из сестер, десятилетней Ленке, надо бы рисованию учиться, ведь умеет девка, да где ж тут учиться-то… Потом взяла у тети Шуры два старых эмалированных ведра и пошла за водой. За вечер она натаскала на поливку тридцать ведер воды из речки, и еще четыре ведра — чистой, с дальней колонки, чтобы пару дней у тети Шуры забот с водой для готовки не было. Генка тоже воду таскал, по одному ведру. Восемь ведер принес, она считала. Тетя Шура очень благодарила Веру, говорила, что таких настоящих друзей — это еще поискать, остальные только обещают, вот Кирюха обещал, а сам как в воду канул. Кирюху Вера встретила возле своего дома. То есть бабушкиного. Кирюха сидел на траве, привалившись к забору, и откровенно ждал ее.

— Привет, — сказал он, поднимаясь и улыбаясь, как последний идиот. — А я тебя жду. Где хоть ты ходишь?

— Кирилл, — сказала Вера, серьезно глядя ему в глаза. — Мне не хотелось бы делать поспешных выводов, но, кажется, вы пренебрегаете своими обязанностями лучшего друга Геннадия. Вы разве не знаете, что ему нужны помощь и дружеское участие?

— А? — сказал Кирюха и вытаращил глаза.

— Вы совершенно правы, — сказала Вера и вошла во двор, захлопнув калитку перед носом этого идиота.

Полночи она читала всякую психологическую ерунду и думала, что всю эту ерунду авторы просто передирают друг у друга. Жизни они не знают — вот это совершенно точно.

А утром приехала мама, чтобы забрать Веру домой, в город. Во-первых, дядю Пашу она прогнала, потому что столько глупости даже от папы не видела, и теперь намерена посвятить всю свою жизнь воспитанию дочери. Во-вторых — выпускной класс, золотую медаль следует получить все-таки в городской школе, а не в этой дыре, и вообще уже надо думать о будущем. Бабушка, как ни странно, на этот раз маму поддержала. Вера стала упаковывать свои вещи. Физрук чуть не запил — олимпийская чемпионка достанется другому тренеру. Завуч чуть не плакала — золотая медаль уплывала в другую школу, средний балл заметно снижался. Нинка Сопаткина покрасила волосы в цвет «лаванда», купила кроссовки на «платформе» и вообще открыто праздновала победу.

А больше никто ничего не заметил. Ну, была здесь такая. Или не такая. Или не была. А если даже и была — то не здесь.

На единственной в Становом автобусной остановке, где два раза в день останавливалась маршрутка, народу почти не было. Провожать Веру пришли только бабушка, физрук и Кирюха, теть-Катин сын. Идиот. Одноклассницы — те, с кем у Веры договор о ненападении был, — попрощались еще вчера, по одной забегая в бабушкин дом будто по какому-то делу. Библиотекарша тоже вчера заходила, с подарком — целая коробка книг по психологии, из библиотеки, конечно, она их просто списала, все равно они никому, кроме Веры, не нужны. Еще Ленка забежала, десятилетняя Генкина сестра. Принесла от матери гостинчик — стакан малинового варенья. Сказала, что мать Вере спасибо передает и будет за нее богу молиться. Бабушка усадила Ленку пить чай, скормила ей принесенное варенье и целую гору домашнего печенья, а с собой дала банку яблочного варенья и оставшееся печенье…

А на автобусной остановке почти никого не было. Только перед самым автобусом с разных сторон вдруг появились Нинка Сопаткина и крашеная шалава Любка, — наверное, убедиться, что Вера действительно уезжает. Заметили друг друга, остановились, забыли про Веру и стали издали заносчиво переглядываться. Вере стало их жалко.

А потом пришел автобус, водитель помог втащить багаж, Вера и мама вошли в салон, где тут же началась паника — так, ничего особенного, пассажиры были все больше пожилые деревенские тетки и дядьки с мешками и корзинами. Мама села и сразу стала гордо оглядываться — она еще не привыкла к тому, что Вера теперь красавица. Вера закрыла глаза и сразу уснула. Она уже давно мечтала, чтобы все поскорее кончилось, и она уснула бы. А тут как раз наконец все кончилось — вот она и уснула.

И почти сразу проснулась оттого, что автобус резко тормозил, пассажиры испуганно гомонили, а водитель зло ругался. Вера открыла глаза и непонимающе огляделась. Все говорили, что кто-то прямо под колеса сунулся. Кому тут соваться? Совершенно пустая дорога, они уже довольно далеко от Станового отъехали…

Водитель выскочил, изо всех сил хлопнул дверью, стал громко орать на кого-то, не видного за кабиной. Орал громко, но не испуганно. Наверное, ничего страшного не случилось. Вера опять закрыла глаза и собралась спать. Пассажиры перестали галдеть, водитель забрался в кабину, автобус наконец тронулся… Хорошо.

— Вер, — сказала мать неуверенно и потеребила ее за руку. — Ты спишь, что ли? А тебе еще подарок передали. Посмотри-ка, что там такое?

Вера открыла глаза и посмотрела почему-то не на газетный сверток у матери в руках, а в окно, хотя за окном уж точно ничего быть не могло, кроме пустого поля и недалекого лесочка, за которым осталось Становое. Через пустое поле в сторону Станового шел Генка, сверкая под солнцем голой загорелой спиной и белой загипсованной рукой, которая нынче была не на перевязи, а висела свободно, как здоровая.

Мать шуршала газетой, потом — полиэтиленовым пакетом, потом затихла, потом сказала потрясенно:

— Боже мой… какое чудо… Как же это сделать можно было? Красота какая, боже мой… Верочка, смотри! Я думаю, этот Аэлита!

Мать у Веры была очень романтичная.

— Эй, Вер, уснула, что ли? — вернул ее в сегодняшнюю жизнь голос Петрова. — Я с тобой разговариваю, а ты — ноль внимания… Подъезжаем уже. Еще минут двадцать есть. Ты о чем размышляешь? О том, кого бы еще зарезать?

— Вот всегда ты обо мне гадости думаешь, — обиделась Вера. — О том, кого зарезать, я размышлять не могу по определению. Что тут размышлять… Я без всяких размышлений знаю, кого зарежу. Не смотри на меня с укором, Петенька. Сегодня их будет всего двое. И уверяю тебя — они заслуживают своей печальной участи.

Петров выслушал с интересом, но не отстал:

— Ну, если не о них думала, тогда о ком? У тебя лицо было… странное.

— О первой любви я думала, — печально сказала Вера. Помолчала и уточнила: — О своей первой любви.

— Он хоть жив остался? — озабоченно спросил Петров.

— Ну вот опять! — возмутилась она. — Что ты меня монстром каким-то изображаешь? Конечно, он остался жив. И даже на инвалидность не загремел. Хотя в армию не взяли. Сломанный палец как-то не так сросся, сгибаться перестал. Представляешь, такой пустяк — а в армию не взяли. Повезло.

Петров неопределенно хмыкнул, как всегда, не понимая, говорит она правду или развлекается по привычке, но на всякий случай спросил:

— А за что ты его?

— Этот идиот носил перстень! — гневно сказала Вера. — С черепом и костями! Вот скажи, Петь, — можно такое простить?!

— Нельзя, — весело согласился Петров, тут же успокаиваясь. — У меня всего две консультации у заочников остались. Я быстро отобьюсь — и тебя подожду. А если ты быстрее закончишь, то обязательно меня подожди. Я тебя сам до дома довезу. Во избежание роста случаев травматизма на улицах нашего славного города… Перстни с черепами опять в моду вошли. Я уже у многих видел. Так что лучше довезу-ка я тебя сам. Во избежание.

— Петров, ты гуманист! — возмутилась Вера. — Должна предупредить: это плохо кончится! Если ты немедленно не изменишь своих патологических воззрений, я снимаю с себя всякую ответственность!

И полезла из машины, всячески демонстрируя негодование и думая привычную думу: вот и почему это некоторым Тайкам так везет, им Петровы вполне годятся и в мужья, и в отцы детей… А ей, Вере, абсолютно благонадежные с точки зрения наследственности Петровы годятся только в охранники и водители. В общем — в братья. Нет, тоже неплохо, конечно. Но где взять папу своего будущего ребенка? Или черт с ним, с папой? Надо искать не папу, а одну клетку. Господин Сотников, может быть, и не такой идиот, каким кажется на первый взгляд. Может быть, он знает, что делает. А она, Вера, не знает, что делать. А делать что-то давно пора, ей через неделю двадцать семь, жизнь проходит…

Надо посоветоваться с тезкой.

Глава 3

Тезка позвонила поздно, уже ближе к одиннадцати.

— Ну, что там у тебя стряслось? — недовольно буркнула Вера. — Вечно у тебя горит что-то… До завтра подождать не могла? Я спать хочу.

— Наглая ты просто до патологии, — грубо заявила тезка. — Спать она хочет! А я спать не хочу? Подбросила мне работу — а сама спать! А кто меня просил о впечатлении рассказать?

— А, — вспомнила Вера без энтузиазма. — Звонили, значит… Ну и какое у тебя впечатление?

— Тяжелое у меня впечатление, — сердито сказала тезка. — У меня такое впечатление, что тебя надо срочно изолировать от общества. Ты — личность социально опасная.

— Ты ко мне плохо относишься, — огорчилась Вера. — Необъективно. Подумать только: общество тебе дороже, чем я! Меня это глубоко ранит… Но если ты настаиваешь — я изолируюсь. На весь отпуск в Становое поеду. Почти до сентября. Представляешь? Ка-а-айф!..

— Значит, и там все чокнутся, — сделала вывод тезка и безнадежно вздохнула. — А чего это ты разговор в сторону уводишь? Тебе что, про клиентов неинтересно совсем?

— Очень интересно! — соврала Вера. — Но — завтра, ладно? Ты ведь завтра свободна? Ну вот, и я практически свободна. Приходи часам к трем, я та-а-акой обед придумала! Придешь?

— Ага, — откровенно обрадовалась тезка. — И даже без мелкой. Ее мать на выходные попросила. Ка-а-айф…

— Поздравляю, — рассеянно отозвалась Вера и ни с того — ни с сего заявила: — А в Становом чокаться уже некому. Не осталось почти никого. А которые остались — те сами собой давно чокнутые…

— Ну уж, сами собой, — не поверила тезка. — Ты ж там почти каждое лето ошиваешься, а говоришь — сами собой… Ладно, до завтра, а то я на телефон Владимира Витальевича посадила, а ему уже давно идти пора, задержала человека, даже неудобно… Владимир Витальевич, вам Верочка привет передает!

— Только не это! — крикнула Вера и положила трубку.

Привет Владимиру Витальевичу, как же… Она ему не привет, а крысиного яда охотно передала бы. Владимир Витальевич недавно развелся в третий раз и тут же принялся ухаживать за Верой с серьезными намерениями. С до того серьезными, что на прошлой неделе ей пришлось объяснять этому идиоту, что он немножко ошибся в выборе объекта ухаживаний. До сих пор с синяком на скуле ходит. При чем — с таким видом, будто орден получил. А если кто интересуется, откуда у него этот орден, — многозначительно молчит, шевелит бровями и блудливо улыбается. Наверняка и на ребрах у него пара медалей осталась. Может быть, он и их кому-нибудь показывал. Мачо недобитый. Шимпанзе недоразвитый. Спрут волосатый… Давно уже ее никто из этих идиотов не доводил до такого бешенства. Даже стыдно — до рукоприкладства опустилась. Впрочем, на него, похоже, и рукоприкладство особого впечатления не произвело. Ходит, фингалом хвастается. Горилла перекаченная. Позавчера новому интерну сказал, что Вера — его девушка. Надо кастет приобрести, эту гориллу кулаком не проймешь. Еще фингал не сошел, а лапы уже подергиваются — того и гляди, опять протянет. Лапы у него — железные… Гантелями перед сном помахать, что ли? Времени немножко еще есть, детектив попался какой-то вовсе дебильный, шоколад она уже весь сожрала, юбку погладила, с тезкой поболтала, так что оставшиеся до сна десять минут занять, кроме гантелей, совершенно нечем.

Гантели лежали в спальне, на туалетном столике перед зеркалом. Опять оставила где попало. У нормальных баб на туалетном столике перед зеркалом лежат приличные вещи — косметика, духи там какие, еще что-нибудь. Из памяти выплыли детская считалочка: «Ленты, кружево, ботинки — что угодно для души»… А для ее души угодны гантели. Надо бы порассматривать этот прискорбный факт с точки зрения мутной науки психологии. Повнимательней. Но потом. На сон грядущий надо заниматься чем-нибудь приятным. Шоколад она уже сожрала. Значит, остаются гантели.

Вера сняла гантели с туалетного столика и, на ходу разводя руки в стороны, повернулась, собираясь выйти на лоджию, но вдруг краем глаза поймала в зеркале отражение чего-то знакомого — и машинально оглянулась, настороженно всматриваясь. Ну, чьё отражение там могло быть? Конечно, ее собственное. Естественно, знакомое. До отвращения.

Вера с детства не любила зеркала. С детства — это как раз понятно. Она рано заметила разницу между собой и другими детьми. Да еще и находились такие, которые думали, что она не замечает, и охотно объясняли. Она научилась спокойно слушать эти объяснения и отвечать, печально тараща пришельческие глаза: «Да, я знаю». Объясняльщики терялись и оставляли ее в покое. Но одно дело — знать, и совсем другое — видеть собственными глазами. Собственными пришельческими глазами. Особенно — в зеркалах на стене зала, где двадцать девочек и четверо мальчиков учились спортивным танцам. Девятнадцать девочек отражались в зеркалах вполне нормально: более или менее круглые мордашки, более или менее розовые щечки, более или менее пухлые ручки и ножки… И волосы у них были нормальные — светлые или темные, одна даже была рыжая, как морковка. Отражение Веры было как черно-белая фотография. Или даже как карандашный рисунок. Причем, карандаш был простой. Серый. Она вся была серая, без намека на посторонние оттенки. Волосы, глаза, брови, ресницы — все серое. Кожа была белая, но, поскольку тоже без посторонних оттенков, цветовой — бесцветной — гаммы не нарушала. Губы были розовые, очень яркие, но об этом никто не догадывался — Вера привыкла сжимать их в ниточку. Еще иногда закусывала. У нее не было румянца — ни от мороза, ни от жары, ни от смущения, ни от злости, ни от радости, ни от страха… Впрочем, ничего такого она и не испытывала. Даже когда ни один из четырех мальчиков, занимающихся в секции спортивных танцев, не хотел танцевать с ней в паре. Танцевала она лучше всех, но вот не хотели — и все. Она их понимала. Тренерша их тоже понимала, но она была тетка изобретательная, и на публике вся группа выступала в одинаковых масках — большие золотистые бабочки, конечно, закрывали распахнутыми крыльями нормальные детские лица, но и пришельческое лицо Веры закрывали. Вера вместе со своей золотой бабочкой два года подряд занимала первое место на областных соревнованиях по спортивным танцам. Первые места на областных соревнованиях по плаванию и по прыжкам в воду она занимала в больших очках-консервах, скрывающих половину лица. А когда вдруг все решили, что она красавица, пришлось скрывать глаза и половину лица большими черными очками. Но это не очень помогало, всякие идиоты все равно протягивали руки.

Почему? Ну вот — почему?! Она и сейчас не любила смотреться в зеркало, потому что в своем новом отражении до сих пор видела серый картофельный росток со стрекозиными глазами на белом треугольном лице. Она не любила зеркала, но, конечно, понимала, что отражается там красота действительно необыкновенная. Неземная, как говорит Петров. Но по всем законам именно эта неземная необыкновенность должна была бы защищать ее от идиотов и даже отпугивать их, потому что в этой неземной необыкновенности все-таки угадывался пришелец. Обыкновенная, очень земная, хоть, конечно, и вызывающая, красота Петрова никого не провоцировала протягивать руки — и в прямом смысле, и в переносном, и во всех остальных смыслах. А в ней любой идиот видел добычу.

Вера стояла, не опуская руки с гантелями, и с неприязнью рассматривала свое отражение. Да, необыкновенная красота. Именно — неземная. Нечеловеческая. Ни один нормальный человек не может рассматривать ее как потенциальную мать своих детей. Как ни один нормальный человек не может представить в этой роли, например… орхидею. Очень красивые орхидеи бывают, и орхидея величиной с человека была бы не менее прекрасна, наверное… Орхидея, будь моей! Ой, даже не смешно. Тогда почему к ней тянут руки все, кому не лень?!

Вера опустила руки — и отразившееся в зеркале движение опять что-то тревожно напомнило. Гадость какую-то. Странно… Надо бы разобраться, но уже поздно, режим нарушать не следует, и так она сколько времени незнамо на что потратила вместо того, чтобы еще немножко укрепить здоровье. В здоровом теле — здоровый дух… Она в это не очень верила, насмотрелась уже примеров прямо противоположных. Хотя бы того же Владимира Витальевича взять… Взять за ноги — и об стенку… Но уж очень здоровое тело. А дух — это как-то сомнительно. Туловище — и все. Надо тезку на него натравить.

И надо наконец привыкнуть оставлять гантели не на туалетном столике перед зеркалом! Им здесь не место! Им место… да хоть бы на полу, вон там, в уголке, за королевской бегонией, чтобы никому в глаза не бросались. С другой стороны — кому они могли броситься в глаза? В ее спальне посторонних не бывает, разве только тезка забегает на секундочку, перед зеркалом покрутиться, губы намазать, прическу поправить… Но тезка привыкла к тому, что гантели могут оказаться не только на туалетном столике, но и на кухонном столе, и в ванной, и вообще где угодно. Ладно, все равно надо убрать. Пусть будет порядок.

Вера шагнула к горшку с королевской бегонией, отвела локтем привольно растопырившиеся резные листья и уже почти положила гантели в угол, как вдруг заметила в этом углу что-то постороннее. Что такое постороннее может прятаться по углам в ее квартире? Или какой-нибудь пришелец явился родственницу навестить? Надо генеральную уборку почаще делать.

Вера машинально сунула гантели в горшок с бегонией и, раздвигая упрямые листья, полезла в угол. Пришелец! Кис-кис-кис… Иди сюда! Сейчас знакомиться будем.

Вот черт… Лучше бы и правда какой-нибудь пришелец. Домовой. Кот с чужого балкона. Летучая мышь из ночного мрака. Крыса с голым хвостом. Змея с ядовитыми зубами.

А не эта серая деревяшка с темным пятном. Аэлита. Сволочь. Как она сюда попала?

Да так же, как попадала во все другие места, где потом и обнаруживалась в самое неподходящее время, — скорее всего, Вера, найдя ее в последний раз где-нибудь на антресолях или на книжной полке, швырнула, не глядя, через плечо, а потом просто забыла. А она за бегонией устроилась, гадина. Надо, наконец-то, выбросить ее так, чтобы уж больше никогда не находить. Особенно на ночь глядя. А вот хоть прямо сейчас, в окно, с шестого этажа — в омут головой…

Вера вытащила деревянную фигурку, но выбрасывать в окно почему-то не стала. И в другой угол бросать не стала. И на антресоли не сунула. Наоборот — понесла в ванную, обмахнула пыль щеткой, старательно протерла все деревянные изгибы влажным полотенцем, потом еще и сухим вытерла. Понесла назад, в спальню, поставила на туалетный столик перед зеркалом, включила верхний свет, уселась на постель и стала внимательно разглядывать. Хоть и знала наизусть каждый миллиметр не слишком ровной поверхности.

— Боже мой, какое чудо, — сказала мать, развернув газетный сверток, а потом — целлофановый пакет. — Как же это сделать можно было?

«Ножом», — подумала Вера тогда, в автобусе, впервые глянув на серую деревянную фигурку. А больше ничего не подумала. Спать хотела.

Деревянная Аэлита была большая, сантиметров пятьдесят в высоту, ни на какую полку не влезала, и мать пристроила ее на подоконнике, рядом с каким-то фикусом. Или не фикусом, а рододендроном каким-то. Черт его знает, как он там назывался, любимый мамин цветок, но густая пушистая листва, похожая на куст сирени, почти скрывала серую деревяшку. Вера ее не замечала, она вообще забывала о подарке, врученном таким нелепым способом, да и как подарок это не воспринимала. А однажды застукала мать за странным занятием: та стояла у окна над своим любимым фикусом-рододендроном с пластмассовой леечкой в одной руке, а другой рукой делала что-то непонятное — поднимала, опускала, отводила в сторону… Еще и бормотала при этом что-то. Вера замерла на месте и тревожно прислушалась.

— Мужики, — печально говорила мать, — ищите Аэлиту! Аэлита — лучшая из баб…

— Ты чего, стихи цветочкам своим читаешь? — без особого интереса спросила Вера, мгновенно успокаиваясь. Мать стихи могла и самой себе читать, не то, что цветочкам своим, во до чего романтичная была. Так что ничего странного, «скорую» можно пока не вызывать.

Мать оглянулась на нее с мечтательной полуулыбкой, поманила рукой, задумчиво спросила:

— Верочка, как ты думаешь, она летит или просто бежит? Или, может быть, в воду ныряет?

Вера подошла, встала рядом и заглянула за пушистую листву фикуса-рододендрона. За листвой, совсем отдельно от цветка, но в то же время будто живая вместе с ним, и даже не вместе, а просто в нем, не то летела, не то бежала, не то ныряла серая деревянная фигурка, вырезанная ножом, похоже, наспех — поверхность даже хотя бы наждаком не была зачищена, каждый след от ножа был виден. Вера порассматривала деревяшку, пожала плечами и равнодушно сказала:

— На мышей охотится.

— Почему на мышей? — растерялась мать. — Как это — охотится? Что ты глупости… Подожди.

Она поставила леечку на подоконник и бережно, двумя руками, вынула деревяшку из-за своего любимого фикуса-рододендрона, даже не обратив внимания на то, что по пути несколько листочков с него содрала. Пошла к столу, локтем отодвинула к краю пустую чашку, блюдце с печеньем, книжку какую-то растрепанную, а на расчищенную середину стола воздвигла серую деревяшку. Именно так — воздвигла. Как произведение искусства. Подумаешь…

— Нет, она летит, — говорила мать, медленно обходя стол и не отрывая взгляда от деревяшки. — Вернее — взлетает, с разбегу… А вот с этой стороны — как будто сейчас нырнет… Или, действительно, преследует кого-то? Хм… Охотится. Только почему за мышами?

— Потому, что кошка, — объяснила Вера, следя за кружащей вокруг стола матерью и не глядя на деревяшку. — За кем еще ей охотиться? Ну, за крысами… Или от собаки удирает.

— Нет-нет, она не удирает, — серьезно возразила мать. — Преследует — да, может быть. Только не кошка, нет… Может быть, пантера? Тоже вряд ли. Но что-то звериное в ней есть. Только зверь неизвестный… Неопознаваемый.

При всей своей романтичности мать иногда была способна на безупречную точность формулировок.

— Нет, а если с этой стороны — то все-таки летит, — тут же передумала мать. — Видишь? Отталкивается от земли — и в небо! Ах, как прекрасно…

Вера шагнула к столу и небрежным шлепком ладони опрокинула деревяшку на бок. Та упала почему-то не с деревянным грохотом, а с легким фарфоровым щелчком.

— А с неба на землю — шмяк! — насмешливо сказала Вера. — Ах, как ужасно!

— Откуда в тебе такая жестокость? — растерялась мать и торопливо схватила деревяшку со стола. — Впрочем, это, наверное, детский цинизм. Ты пока еще ничего не понимаешь в таких вещах, вот и пытаешься дистанцироваться.

Мать унесла деревяшку в свою комнату, как какую-нибудь драгоценность бережно прижимая ее к груди. Поставила на письменный стол рядом с длинноногой настольной лампой и время от времени принималась вычислять под разными углами освещения, летит деревяшка, бежит, ныряет или охотится. Пару раз Вера, вытирая со стола пыль, сбивала деревяшку на пол — и не поднимала. Первый раз мать сама подняла ее и опять поставила рядом с настольной лампой. Второй раз — позвала Веру, сказала потихоньку, будто боясь потревожить эту проклятую деревяшку:

— Я поняла! Она спит… так и задумано — видишь, у нее глаза закрыты. На траве… Под солнышком…

— Что хоть ты с ней носишься? — возмутилась Вера. — Вот со мной так не носилась! Летит, бежит, спит… Еще колыбельную спела бы. Молочком бы напоила… Подушечку поправила…

Она подняла деревяшку и с грохотом поставила ее на стол. Пусть уж лучше здесь стоит. Летит, бежит, ныряет в омут головой. А на травке под солнышком ей валяться не фига.

— Это я с тобой не носилась? — недоверчиво спросила мать, мгновенно забывая обо всем другом. — Верочка, я тебе мало внимания уделяла? И уделяю… Ты чувствуешь себя обделенной материнской любовью и заботой? А… что мне теперь делать?

— Книжки мои не воруй, — посоветовала Вера. — Читай что-нибудь нормальное. О нелегкой жизни американских миллионеров. Или о возвышенной любви юной маркизы и старого бомжа… То есть клошара, у них же там бомжей нет. Сейчас столько переводов появилось, читай — не хочу! А ты в психологию воткнулась. Начитаешься всяких глупостей, а потом: «обделенная материнской любовью»… Тебе хоть стыдно?

Ей было безумно жаль мать — одинокую, слабую, глупую… То есть романтичную.

— Вообще-то иногда стыдно, я там почти ничего не понимаю, — неожиданно призналась мать и с интересом спросила. — А тебе стыдно?

— Мне? — удивилась Вера. — С какой стати? Я все понимаю.

— Я так и думала, — сказала мать. — Кошку надо завести. Ма-а-аленького котеночка. Беспородного.

— Это еще зачем?

— А чтобы хоть иногда испытывать чувство умиления. Гладить — и испытывать, гладить — и испытывать…

Они внимательно посмотрели друг на друга — и вдруг одновременно захохотали. Так и раньше иногда бывало, редко, но бывало. В такие моменты Вера отчетливо подозревала, что мать просто прикидывается слабой и романтичной. Вот интересно — зачем? Впрочем, ведь и сама Вера прикидывалась не той, какой была на самом деле.

Котенка потом они все-таки завели. Нашли на помойке. Кто-то выбросил на помойку трех котят, которые едва глаза открыли. И не просто выбросил, а сначала в полиэтиленовый пакет завернул. Пакет орал дурным голосом, и Вера вытащила его из-под картофельных очисток, заглянула — а там три котенка. Два уже умерли, а третий орал. Его еле-еле спасти удалось, совсем слабенький был. Кормили из пипетки теплым молоком, через каждые полтора часа. Днем — Вера, а ночью мама каждые полтора часа вскакивала. Два раза на работу проспала, чего с ней раньше никогда не случалось. Один раз больничный взяла, что с ней раньше случилось однажды, когда Вера в три года заболела корью. С котенком было столько забот, что Вера не очень запомнила, как начался десятый класс в ее прежней школе, и даже не обратила внимания на то, как по-новому смотрят на нее прежние одноклассники.

А котенок потом вырос в котяру величиной с хорошую рысь, сменил по ходу дела несколько имен, ни на одно из них не отзывался, потом как-то незаметно в разговорах стал именоваться Чингисханом, но еще год и на Чингисхана никак не реагировал, а потом согласился, что это имя, пожалуй, лучше всех. Чингисхан был упрямый, мрачноватый и гордый. Самомнение его граничило с манией величия. Диктаторские замашки невозможно было выбить из него никаким веником. Если он чего-то хотел — он этого добивался. Например, он хотел точить когти об обои над спинкой кресла. На стену над креслом повесили специальную доску, в первый же день он ее сорвал и располосовал обои вдвое против прежнего. Кресло передвинули к окну. Чингисхан взгромоздился на стол, уселся на самом краю, вытянулся, как резиновый, и с торжеством во взоре разодрал только что приклеенный новый кусок обоев. Кресло поставили на прежнее место.

А зубы он хотел точить о тот кусок дерева, с которого то ли взлетела, то ли убегала, то ли ныряла с закрытыми глазами вырезанная ножом фигурка. Именно этот кусок был самым крепким — узел развилки двух веток. Кошачьими зубами перегрызть его было невозможно, даже такими, как у Чингисхана. Но он, наверное, ослепленный маниакальной верой в собственное могущество, попыток не оставлял. Вера следила с интересом. Мама расстраивалась и подолгу объясняла котяре, что так вести себя нельзя. Котяра демонстративно не слушал, нагло зевал, смотрел в упор непроницаемыми татаро-монгольскими глазами и в самый проникновенный момент воспитательной речи поворачивался и шел драть обои над спинкой кресла. В конце концов, мама деревяшку спрятала на антресоли, от греха подальше. Чингисхан оскорбился и не разговаривал с ней несколько дней. Вера потихоньку подкармливала его сырым фаршем. Хороший, хороший. Правильно сделал… Котяра гладить себя позволял, но при этом давал понять, что позволяет из вежливости, а не в благодарность за похвалу. Что ему чья-то похвала? Он и сам знает, что правильно сделал. Он всегда все правильно делает. Вера гладила надменного диктатора и испытывала чувство умиления. Именно тогда она увлеклась еще и зоопсихологией.

А три года назад мама увезла Чингисхана с собой. Когда папа овдовел, он стал часто звонить маме, потом и она стала часто ему звонить, потом пару раз в гости друг к другу ездили, потом: «Верочка, ты уже большая, самостоятельная, да и никогда слабой не была. А папа — один, ему сейчас трудно, да и вообще мужчины к одинокой жизни не приспособлены»… И Чингисхана увезли. Вера по наглому зверю до сих пор скучала. В прошлом году ездила к родителям вне плана. Мама по телефону обмолвилась, что Чингисхан болеет, кушает плохо, да и что удивительно — возраст-то сказывается… по кошачьим меркам — совсем старичок. Вера перенесла четыре лекции на другой день, взяла на биофаке парочку здоровых мышей и поехала за триста километров навестить старичка. Старичок очень хорошо скушал лабораторных мышей, позволил себя погладить и заорал, что не такой уж он старый, как тут некоторые считают. Вера обошла соседей и принесла старичку подходящую кошку. И уехала. Мама обиделась, звонила только для того, чтобы еще раз оплакать безвременную кончину мышей и подивиться бессердечию и цинизму родной дочери, которая не постеснялась из родительского дома сотворить кошачье гнездо разврата. А через месяц позвонила и сказала, что соседи спрашивают, кто будет их кошке алименты платить. Смеялась. Чингисхан не болел, жрал все подряд и просился на улицу. Ничего, старичок еще восемь жизней проживет.

А почему она сейчас о нем думает? А потому, что на куске дерева, с которого пытается неизвестно куда сорваться вырезанная ножом фигурка, до сих пор видны следы кошачьих зубов. И синяк на ноге виден. Этого сначала не было, это после костра появилось. Как-то после маминого отъезда Вера очередной раз наткнулась на деревяшку, смахнула ее на пол, следом шлепнулись какие-то общие тетрадки, от корки до корки исписанные ее еще школьным, крупным и ясным почерком. И старые учебники хранились на верхней полке стенного шкафа. Зачем ей старые учебники для восьмого класса? Да и никому они не нужны, сто лет назад уже придуманы совсем другие учебники. И вообще давно пора вытащить весь хлам на помойку.

Возле помойки мальчишки жгли костер, экономно подбрасывая в огонь сухие листья и ветки, которые дворничиха со всего двора смела. Хламу, принесенному Верой, шумно обрадовались: «Вау! История КПСС! Чума! Учебник английского! Ай лав май сити! Улёт!» Валили в огонь слова, которые она и сама давно забыла, а они и вовсе никогда не слышали; портреты тех, кто решал судьбы стран и народов, а эти мальчишки их даже не узнавали… Да что мальчишки! Даже их папы и мамы помнят сейчас имена бывших вождей только по анекдотам. Костер набирал силу, и она смотрела в огонь со смешанным чувством сожаления и облегчения — сгорало старое, лишнее, никому не нужное… Хлам. Сгорит — и никто не пожалеет.

— Ой! — испуганно закричал один мальчишка и полез веткой в костер, пытаясь выковырнуть что-то из груды горящего хлама. — Ой! Скорее! Сгорит!

И остальные закричали: «Ой!» — и полезли своими ветками в огонь, разрушая его совершенство. Вера сначала не поняла, что им так понадобилось в этом хламе. Потом увидела: мальчишки столпились вокруг деревянной фигурки, лежащей на траве, поливали ее водой из пепсикольной бутылки, о чем-то встревожено переговаривались на своем языке: вау! улёт! глюки! шиза в натуре… Тот, который первым полез своей веткой в огонь, обернулся к Вере, без всякой надежды в голосе спросил, по-детски искательно заглядывая в глаза:

— Чё, она тебе правда не нужна? Или ты нечаянно выкинула?

Остальные посмотрели на него с насмешливой жалостью: мол, больной, что ли? Кто ж такие вещи нарочно выкидывает?.. Мальчишкам было лет по двенадцать, не больше. Понимали бы что.

Вере стало стыдно.

— Как ты заметил? Боже мой, какое счастье… Нет, но как ты заметил?! Я нечаянно, конечно. Нечаянно… Вот дура, да? А ты молодец. Это надо же — в огне заметил! Ребята, спасибо вам большое. Слушайте, я знаю… У меня такие диски есть! Ка-а-айф… Хотите пару дисков? Суперские! И фэнтэзи, и ужастики, и еще там всякое… Ну? Я сейчас принесу.

— Да ладно, — снисходительно сказал тот, который заметил. — Мы чё, звери? Она же твоя. Забирай так, это по понятиям будет.

И остальные сказали: «Да ладно!» — и Вера забрала несгоревшую деревяшку домой, вымыла под краном и даже попробовала оттереть пятно сажи с ноги фигурки, но сажа успела глубоко влезть в дерево: на ноге, прямо на щиколотке, осталось темное пятно — вылитый синяк.

В тот вечер она впервые так внимательно рассматривала Аэлиту. Внимательно, придирчиво, вдумчиво, подробно. Под лупой. В буквальном смысле — нашла в мамином письменном столе огромную старую лупу, и под ней рассматривала каждый след от ножа. Что она хотела найти? И вообще, искала она что-нибудь? Наверное, отпечатки Генкиных пальцев. На руках, на ногах, на спине, на талии… Поймала себя на этой мысли — и торопливо сунула деревяшку под диван. Через неделю делала уборку, вымела деревяшку из-под дивана — и сунула на шкаф. Потом искала что-то на шкафу, наткнулась на деревяшку — и сунула ее еще куда-то. В очередной раз, натыкаясь на нее в каком-нибудь укромном месте, Вера раздражалась и в первый момент решала немедленно выкинуть эту гадость так, чтобы больше уж никогда не находить. Но каждый раз совала ее в другое укромное место… А перед этим долго рассматривала. Иногда — под лупой.

И сейчас она рассматривала деревянную фигурку внимательно, придирчиво, подробно — как всегда. Только что без лупы. Да она и так знала каждый миллиметр наизусть. Каждую грань, оставленную ножом. Грани были неодинаковые, и стыки между ними были неодинаковые, было похоже, будто Генка выстругивал небрежно, начерно, может быть, потом собирался небрежные грани наждаком сгладить, но не успел. Или не посчитал нужным. Вере хотелось думать, что не посчитал нужным. Именно эти грани делали фигурку не голой. Не то, чтобы одетой, но не голой. Рыба в чешуе или птица в перьях не выглядят голыми. Аэлита в гранях тоже не выглядела голой. Наверное, это у нее скафандр такой. Под скафандром из мелких неодинаковых граней была видна каждая мышца тонкого стремительного тела. И даже ямочка на горле между ключицами. И даже косточки на щиколотках и на запястьях. И широкие, длинные, тяжеловатые веки, закрывшие пришельческие глаза. Или не пришельческие, а звериные. Хотя зверь и был неопознаваемым. Звериная Аэлита была мало похожа на Веру, во всяком случае — на нынешнюю. На ту, двенадцатилетней давности, — может быть. Похоже, Генка вырезал эту фигурку задолго до того, как мама приехала, чтобы увезти Веру в город. Накануне их отъезда, за два дня, да еще со сломанной рукой, ничего такого сделать невозможно. И вообще непонятно, как такое кто-то мог сделать. Особенно Генка. Именно Генка.

Ладно, не будет она выбрасывать Аэлиту. И прятать по темным углам больше не будет. Пусть стоит на туалетном столике перед зеркалом, раз уж решено, что гантелям там не место. Тем более, что звериную Аэлиту все равно никто не увидит, а если увидит тёзка, так все равно не узнает в ней Веру, Вера давно уже большая, самостоятельная, умная, совершенно не похожая на ту, которая не может выбрать — в небо взлететь или в омут головой прыгнуть…

Мысль неприятно царапнула, но Вера это анализировать не стала. Режим следует соблюдать, уже одиннадцать, спать пора.

Она уснула, как всегда, мгновенно и крепко. Говорят, так, засыпают здоровые люди с устойчивой психикой и чистой совестью. Веру всегда поражало, как много глупостей говорят люди о том, о чем не имеют ни малейшего представления…

…Тезка, по обыкновению, приперлась почти на полчаса раньше.

— Ждать будешь, — сурово сказала Вера, отгоняя ее от стола. — Будешь куски хватать — не получишь фирменного блюда.

— Подумаешь, не очень-то и хотелось, — обиженно буркнула тезка, но от стола все-таки отошла, уселась с гордым видом на диван и как бы небрежно поинтересовалась: — А что за блюдо у тебя нынче фирменное?

Вера точно не знала, как называется то, что она сегодня придумала, поэтому на всякий случай сделала многозначительное лицо и важно заявила:

— У меня всегда все блюда фирменные.

Что, в общем-то, было чистой правдой. При всей своей легендарной обжористости она была довольно привередлива в еде, знала толк почти во всех национальных кухнях, кое-что высоко ценила, но предпочитала все-таки свою кухню. То есть — блюда, приготовленные собственными руками, по собственным рецептам и на собственной кухне. Вера любила готовить, и готовила очень хорошо. «Спиши рецептик», — говорила обычно Тайка, с трудом отказывая себе в шестом голубце. На взгляд Веры, голубцы были как голубцы, вполне рядовые. Семейство Петровых могло за один присест схавать центнер ее рядовых голубцов, а Тайка просила списать рецептик. Вера списывала, Тайка готовила, семейство ее голубцы игнорировало и просилось в гости к Вере. «Ка-а-айф!» — говорила тёзка, но рецептик не просила — готовить не любила. Да и зачем, если все равно так, как у Веры, не получится? Сейчас тезка сидела как на иголках, на стол старательно не смотрела, украдкой смотрела на часы и пыталась наладить светскую беседу:

— Погода сегодня ничего, да?

— М-м, — откликалась Вера из кухни. Это означало «погода — ка-а-айф, давно я такой погоды не видала».

— Долго сегодня бегала?

— М-м! — откликалась Вера. Это означало «еще бы, иначе разжиреешь на таких харчах».

— Опять кто-нибудь погнался?

— М-м. — Это означало: «давай сегодня не будем о неприятном».

— Пострадавшие есть?

— М-м-м… — Это означало: «загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?»

— Вер, а тебе их жалко не бывает?

— М-м? — удивилась Вера.

Это могло означать и «я не практикующий врач», и «ты что, кушать расхотела?», поэтому тезка быстро сменила тему:

— Представляешь, Вер, мелкая что заявила? Говорит, что когда вырастет, будет похожа на тебя, а не на меня!

— М-м, — откликнулась Вера. Это означало: «не ври, у тебя нормальный ребенок, а ты, как всегда, подозреваешь ее во всяких гадостях, да еще и посторонним это рассказываешь».

— Да нет, это она меня так дразнит, наверное, — неуверенно сказала тёзка.

— М-м. — Это означало: «и шутки у тебя дурацкие».

Они почти всегда таким образом беседовали на светские темы. Тёзка любила побеседовать на светские темы, особенно если собеседник молчал. Но если не отвечали на вопросы, все-таки обижалась. Верино «м-м» с разной интонацией было более чем достаточным ответом на любой ее вопрос. Интонацию даже незнакомого человека она улавливала мгновенно и понимала безошибочно, а Верину интонацию считала на редкость выразительной. Собственно, именно за интонацию тёзка и сосватала Вере подработку — на телефоне доверия.

Во время обеда тёзка всегда молчала, потому что не находила слов. Даже она слов не находила! А, наевшись — и за неделю страданий на полуфабрикатах, и на неделю вперед, — опять перебралась на диван, прихватив с собой чашку с чаем и коробку турецкого лукума. Посидела, похлопала сонными от обжорства глазами, подышала открытым ртом и лениво заявила:

— Сейчас я тебе про клиентов расскажу.

— Рассказывай, — согласилась Вера. — Я внимательно слушаю.

Теперь пусть рассказывает. Теперь и послушать можно, и даже внимательно. Сытая тёзка была существом мирным и даже благодушным, на Веру почти не орала, почти ни в чем не обвиняла и грубые слова почти не говорила. И говорила почти по существу. Без психоанализа. Почти.

— Значит, так, — начала тёзка. — Сначала — Константин Сотников. Решил, что разговаривает с тобой. Извинился за то, что так напугал тебя утром. Хе… Ты что, правда испугалась?

— Не отвлекайся, — попросила Вера.

— Понятно. Хе… Я его простила. Он очень переживает за твое здоровье. Спрашивал, не простудилась ли. Я на всякий случай немножко покашляла. Тут же предложил привести врача, принести мед, малиновое варенье, горчичники и какие-нибудь таблетки. Это он так сказал — «какие-нибудь». Очевидно, ничего в этом не понимает, поскольку самому лечиться не приходилось, значит — здоровенький… Вер, давай варенье — тебе, мед — мне, а горчичники пусть на всякий случай полежат.

— Давай, — согласилась Вера. — А куда он все это принесет? В психдиспансер?

— Да, неувязочка, — немножко огорчилась тёзка. — Жаль. В кои веки встретишь такие бескорыстное сочувствие! Хе… Между прочим, он спросил, сколько денег мне надо… То есть тебе. Кого ты мне подсунула, а? С моими долгами — и такие вопросы выслушивать! У меня нервы все-таки не железные! Я чуть не ляпнула, что ссуду уже потратила, а шубу надо сейчас искать, пока к зиме не подорожали…

— Фигня, — перебила Вера. — Дубленку мою поносишь, она без движения второй год висит… Тебе же она нравится? Ну вот. А я ни разу так и не надела. Мне в куртках удобнее.

— Ой, Верочка, — растрогалась тёзка. — Ой, правда? Ой, золотая ты моя… А что она мне длинновата — так это даже хорошо. А рукава завернуть можно, такие манжеты будут роскошные… Ка-а-айф! А деньги я тебе постепенно, частями, это ведь ничего?.. Так. Ага. Опять ты разговор в сторону уводишь. О чем там было-то? Ну да, деньги. Он, значит, спрашивает, сколько мне денег надо. А я не знаю, что говорить. Сказала, что это не телефонный разговор. Он говорит: ну да, надо встретиться на нейтральной территории, все обсудить спокойно. Можно даже при свидетелях с обеих сторон, если я захочу… То есть ты захочешь. Вер, что за деньги, а? Ты ж меня не предупредила ни о чем. Он мне — деньги, а я уклоняюсь. Вер, с какого перепугу он тебе платить надумал? Особого сексуального интереса я не заметила. Очень деловито говорил, прям как на встрече с партнерами по бизнесу. Но вроде бы заискивал. Он из деловых, да? Сильно крутой? А от тебя-то ему чего надо?

— Ребенка, — неохотно сказала Вера. Да что теперь, все равно тёзка докопается. — То есть генетический материал. Суррогатную мать он найдет. А от меня — одна клетка. За хорошие деньги. Больной.

— Ага, — согласилась тёзка, немножко поразмышляла и подытожила: — Значит, мед и варенье пусть в психдиспансер сразу и захватит. Вер, а я сказала, чтобы он завтра перезвонил, где-нибудь после обеда. Ты ж завтра с двенадцати на телефоне? Ну вот, успеешь подготовиться, если что. В крайнем случае скажешь, что тебя нет. Он голос не узнает, со мной-то говорил, как с тобой. Или все-таки поговоришь? Поговорила бы, а? А я бы послушала. Хе…

— А профессиональная этика? — с упреком спросила Вера. — А врачебная тайна? А клятва Гиппократа?

— А чего тогда ты их всех ко мне посылаешь? — обиделась тёзка.

— Почему это — всех? Далеко не всех, даже меньше половины, — неосторожно ляпнула Вера, но заметила, что тезка начинает серьезно обдумывать информацию, и быстро сменила тему: — Да, кстати о зиме… Я в магазине на бульваре шали видела. Очень неплохие, и недорого, и выбор… Можно к дубленке подобрать что-нибудь. И перчатки сразу в тон. Да и сумку какую-нибудь интересную, может, и мелочь какую-нибудь… Сходим вместе? Мне надо и себе чего-нибудь присмотреть. Часы опять потеряла. И заколку…

— Во! — обрадовано вспомнила тезка. — Заколка! Это второй.

— Ты о чем?

— О клиентах. Второй позвонил почти сразу после первого, назвался водителем, сказал, что нашел заколку в цветочках, решил — надо отдать. Я сказала, что мне она даром не нужна… В смысле — тебе. Потому что я как раз собиралась стричься покороче… В смысле — ты собиралась. Ты же собиралась? Ну вот. Клиент под кодовым именем Водитель тоже очень озабочен моим… твоим здоровьем. Мне он понравился. Говорит искренне, хоть и смущается… Впрочем, может, чего-то побаивается. Пытался объяснить, что не знал, что так получится. Уверял, что никто ничего такого, так что пусть я ничего не думаю… то есть ты. Еще хвалил Константина Дмитриевича, просто очень хвалил: такой серьезный человек, самостоятельный, ответственный, обеспеченный, и еще ни разу никого не кинул. Просил меня… тебя его понять и не опасаться. Вер, а этот водитель — он какой вообще? Ты заметила?

— Водитель он хороший. Но рискует иногда не по делу. А что?

— Да нет, я так просто, — уклончиво сказала тёзка. — Интересный случай: человек заколку нашел и решил вернуть. И о здоровье беспокоится. Заботливый…

Вера подняла брови и задумчиво уставилась на тёзку. Та заметила и без паузы продолжила уже совершенно другим тоном:

— Третий — тоже интересный случай. В своем роде. Не поздоровался, не представился, сразу на «ты»… Ты, говорит, к Сашке в больницу зайди. Он, говорит, велел передать, чтобы зашла. Я же не в курсе, что там как… На всякий случай вежливо спрашиваю: а почему сам не позвонил? Почему через посторонних передает?… Так этот грубиян, как начал пылить! Я, говорит, не посторонний, а друг, а ты, говорит, в несознанку не уходи, человек, говорит, из-за тебя изувечился, а ты, говорит, сама его мобилу утопила, откуда, говорит, ему звонить, ему, говорит, с койки незнамо когда встать разрешат, может, говорит, даже операцию делать будут, подумай, говорит, как сейчас ребенок переживает… Друг мне не понравился. Грубый. И тон такой приказной: травматология в «скорой», седьмая палата! И трубку бросил. Я расстроилась. Человек изувечился, «скорая», ребенок… Сначала даже испугалась: вдруг это ребенок пострадал? Хотела уже тебе звонить. Но тут этот Сашка сам позвонил. Говорит: Вера, это Александр, я тут у дежурной сестрички один звонок выпросил, так что в двух словах, пока не прогнали, ты как там? Я говорю: хорошо, а ты? Он говорит: ты не Вера. И трубку положил. Как тебе такой поворот сюжета?

— Оригинально, — рассеянно отозвалась Вера и машинально потрогала ногу. Да нет, не горячая. Опять показалось. — Сюжет не без выдумки и с изюминкой. Ну и какой ты сделала вывод?

— У человека абсолютный музыкальный слух, — сделала вывод тёзка. — У нас же голоса одинаковые, особенно по телефону. Нас даже моя мама по телефону не различает. Ты к нему пойдешь?

— Зачем? — удивилась Вера. — Я, не практикующий врач… Дубленку сразу заберешь? А то шкаф и так битком, а она половину места занимает.

— Сразу! — обрадовалась тёзка. — Ой, Верочка! Ой, какой сегодня день удачный! И мелкую мама забрала, и обед у тебя, и еще дубленка! Ка-а-айф… Я ее примерю еще, ладно?

Тёзка влезла в дубленку, стала шататься из угла в угол, подражая походке манекенщиц на подиуме, заворачивала и отворачивала рукава, запахивала и распахивала полы, накидывала и откидывала капюшон — и без остановки болтала, радостно предвкушая, как она зимой придет в дубленке на работу — и все бабы просто сдохнут. Вера не очень вслушивалась в смысл слов, она слушала голос. У тезки был Верин голос. Так странно. Абсолютно один тембр. Только интонация другая — и то только в жизни. По телефону они говорили с одинаковой интонацией — психотерапевтической. Ни один человек не мог различить их голоса по телефону, даже мама тёзки, которая тридцать лет преподавала сольфеджио и безошибочно различала людей по дыханию, а не то что по голосам. А Сашка сразу: «Ты не Вера». С одного слова понял. Ну, с двух. Интересный случай… Вера опять машинально потрогала ногу.

— И вот почему у тебя зеркала нормального нет? — гневно вопросила тезка из прихожей. — Я что, должна по кускам себя разглядывать в этом осколке? Вер, как ты живешь, я не понимаю!

— М-м-м… — откликнулась Вера лениво. Это означало: «Живу, как мне удобно, а если тебе почему-то не нравится вполне нормальное зеркало в прихожей, то иди в спальню, там зеркало больше, о чем ты и сама могла бы вспомнить, а не отвлекать меня по пустякам от турецкого лукума с грецкими орехами. Бессовестная».

Тезка поняла ее, как всегда, совершенно правильно, и потопала в спальню, на ходу бормоча, что у нормальных людей большое зеркало всегда висит в прихожей, а такое пристрастие к сладкому называется зависимостью, что можно уже считать наркоманией, которая, как известно, добром не кончается. В спальне бормотанье стихло, и почти сразу раздался растерянный, даже какой-то потрясенный, тёзкин голос:

— Ух, ты!..

— М-м, — подтвердила Вера, не трогаясь с места. Это означало: «Хороша — слов нет, а в дубленке придешь на работу — и бабы просто сдохнут все до одной».

— Да нет, я не об этом, — ответила тёзка на ее телепатическое послание, появилась в дверях. — Я вот чего нашла… то есть увидела… А раньше не видела… Как же так? Это же у тебя давно, да? Это же ты, да? Только лет десять назад, да? Это кто же так сумел?.. Прям даже не верится…

В руках у нее была деревянная фигурка. Ну да, Вера же решила, что больше не будет ее прятать. Время от времени все принимают ошибочные решения.

— Случайно вчера нашла, — равнодушно объяснила она. — В углу валялась. Лет десять, да… Нет, двенадцать. Только почему это я? Это так просто… по-моему, пришелец в скафандре. Тогда это модно было — фантастика, дальние миры, братья по разуму… Ерунда всякая.

— Чего ты мне голову морочишь? — обиделась тёзка. — Братья по разуму! У меня что, глаз нет? Конечно, ты. Под водой. Прямо у самой поверхности. Уже почти вынырнула. И при чем тут скафандр? Это рябь на воде, вот свет от тела бликами и отражается. И волосы мокрые… И глаза закрытые… нет, неужели правда не видишь?

— Не вижу, — упрямо сказала Вера. — Как сговорились все, честное слово… Мама вообще заявила, что это Аэлита взлетает в небо… Мне кажется, что это кошка на крысу охотится. Деревяшка как деревяшка. Чингисхан об нее зубы точил.

— Вы с Чингисханом оба — бездушные твари, — холодно заметила тезка, повернулась, унося фигурку назад в спальню, и оттуда закончила: — Вы оба всё рассматриваете только с точки зрения того, можно ли об это зубы поточить!

Ага, грубить начала. Кормить пора.

— Чаю налить? Или еще грибов съешь?

— Чаю, — уже гораздо мягче согласилась тёзка, опять появилась в дверях с дубленкой в охапке. — И грибочков тоже. И вот этих, где рыбка с морковкой. И… Ладно, по ходу дела решу.

Она бросила дубленку на диван, уселась рядом с ней и, нежно поглаживая шелковый мех изнанки, подозрительно спросила:

— И все-таки, где ты ее взяла?

— В магазине. Мы же вместе выбирали! Ты что, не помнишь? — удивилась Вера.

— Ты это с кем разговариваешь? — зловеще поинтересовалась тёзка. — Ты с Мириам своей разговариваешь? Или, может, с нашим Витальевичем?

Нет, не отстанет.

— Салатику положить? — на всякий случай спросила Вера. Понаблюдала, как каменеет тёзкино лицо, и сдалась: — А, так ты про деревяшку, что ли? Деревяшку мне одноклассник один подарил. Давно, еще в Становом, я же там целый год жила, у бабушки… да я тебе рассказывала. А потом, перед десятым классом, мама меня домой забрала. А после школы я к бабушке уже не поехала, в институт надо было готовиться. Бабушка сама к нам приехала, почти все лето у нас жила. А потом уехала — дом-то надолго бросать нельзя, разрушаться начнет…

— А что с ним теперь? — перебила ее тёзка. — В Становом остался? Или тоже уехал куда?

— Свихнусь я с тобой, — растерялась Вера. — Как дом может куда-то уехать? Конечно, в Становом остался. Ветшает потихоньку. Нынче ремонтировать буду. Я мастеров нашла, толковые бабы, все умеют, и берут сравнительно недорого…

— Я не про дом, — с самой ласковой своей психотерапевтической интонацией сказала тёзка. — Не доводи до греха. Как тебя до сих пор не придушили, я удивляюсь… Рассказывай про одноклассника. Наверное, большим художником стал, да? Женат? Дети есть?

— Да я особых подробностей не знаю, — с самой нейтральной своей психотерапевтической интонацией ответила Вера. — Говорили, что женился сразу после школы. Он старше нас всех года на два, что ли… Вроде бы, двое детей. Или трое? Не помню. Кажется, в райцентр переехал. Когда я после первого курса к бабушке приезжала, в Становом его уже не было. Или просто не увидела… Какой там художник, что ты! Мне кто-то говорил, что он матрешек делает. Он делает, а жена на базаре продает. Больше ничего не знаю. Я вообще о бывших одноклассниках почти ничего не знаю. А тебе зачем?

— Да нет, я так, — сразу теряя интерес к теме, сонно бормотнула тёзка. — Матрешки, хе… А какой талант был… Поеду я, ладно? Пока не заснула. Обожралась, как Витальевич на презентации… Опять растолстею, ч-черт… И что прикажешь тогда делать?

— Бегать, — приказала Вера. — Прыгать. Плавать. Возможны варианты.

— Какая ты нечуткая! — огорчилась тёзка и с кряхтением стала выбираться из-за стола, по пути прихватив дубленку в охапку. И уже выходя из квартиры, на пороге оглянулась и неожиданно опять спросила: — Так ты точно не знаешь, где этот… ну, одноклассник твой? Может, он бы для меня вырезал чего-нибудь, а? Не матрешку, а такое, настоящее… Я бы хорошо заплатила. Может, поищешь его, а?

— Ладно, — легко соврала Вера. — Я постараюсь. Хотя наверняка обещать не могу. Разъехались все кто куда, даже поспрашивать не у кого. Но я обязательно поищу.

Тёзка поверила, благодарно сказала: «Век не забуду», — и ушла.

Вера закрыла дверь и пошла убирать со стола, беспомощно придушив в себе чувство вины: даже тёзке она врала, не моргнув глазом. А тёзка ей верила, несмотря на весь свой психотерапевтический опыт. Ей все верили. А когда Вера случайно говорила правду — не верил никто. Поэтому правду она старалась не говорить. Если соврать нельзя, всегда можно обойти тему, отмолчаться или отшутиться. Хотя почему бы и не соврать, если умеешь это делать хорошо? Вера умела врать хорошо. Она давно этому научилась, еще двенадцать лет назад, там, в единственном в Становом парке, когда смотрела не на Генку, а на Кирюху, теть-Катиного сына, улыбалась, как законченная идиотка, и громко говорила голосом Нинки Сопаткиной: «Я прям щас побёгну… Смари не оммани»… Вот интересно, как бы она тогда сказала правду? И какую правду она тогда могла сказать?

Ай, зачем она опять всякую гадость вспоминает? Надо вспомнить что-нибудь веселое… У нее огромный опыт и веселого вранья тоже.

Вот хоть бы те уроды в белой машине. Большая машина, иностранная, тогда, шесть лет назад, такие машины на улицах провинциальных городов еще редкость были, все на них оборачивались. А она почему-то внимания не обратила. Наверное, потому, что под ноги смотрела: зима, гололед, не бег, а торжественный марш инвалидов… Да еще дареная «дутая» куртка оказалась страшно неудобной — не куртка, а просто какой-то мяч гигантский, из-за этого мяча даже дороги под ногами не видно. И когда рядом взвизгнули тормоза — тоже сначала ничего не поняла, ожидала обычных свистов, хватаний за сердце или «как проехать к площади». Поняла, когда бежать было уже поздно, а драться — опасно: два туловища впереди, два — на заднем сиденье, тесно сжали ее с двух сторон. Туловища выдающиеся, просто бегемоты какие-то. Особенно которые с двух сторон.

— Что ж ты, девочка, ножками бегаешь, а? — ласково спросил тот, который рядом с водителем, и обернулся к ней. Ну и рожа… Ходячее доказательство теории Ломброзо. — Такие ножки, девочка, беречь надо! Не надо бегать, надо на машине ехать! Вот сейчас мы тебя до самого места довезем… Ты куда хотела? Ты в гости хотела? Поехали к нам в гости, девочка, мы хорошие! Пацаны, мы хорошие, да?

— Гы, — сказали туловища с двух сторон.

— На дачу, что ли? — равнодушно спросил водитель, поглядывая на Веру в зеркало холодно и оценивающе.

— Спасибо, ребята, — с горячей благодарностью сказала Вера, преданно глядя на доказательство теории Ломброзо. — Спасибо, братики мои родные, век вас не забуду, бога за вас буду молить…

Она закатила глаза, схватила за руки тех, которые с двух сторон, выгнулась, выпячивая гигантский мяч «дутой» куртки, и протяжно застонала сквозь зубы. Доказательство теории Ломброзо отвесило нижнюю губу и дернуло веком.

— Чего это она? — недовольно буркнул водитель и стал притормаживать. — Больная, что ли? Карась, выкинь ее…

— Нет-нет-нет-нет! — заполошно заверещала Вера и еще сильнее вцепилась в руки соседей. Соседи стали отодвигаться и вырывать свои свиные окорока из ее пальцев. — Нет, пожалуйста, скорее, тут недалеко, прямо за перекрестком, направо, второй дом, въезд со двора… Ой, скорее, а то не успею-у-у…

Машина остановилась, водитель стал медленно поворачиваться, одновременно занося руку — то ли ударить ее собирался, то ли в волосы вцепиться.

— Рожаю, — жалобно объяснила Вера, доверчиво глядя в его стеклянные глаза. — Схватки начались. Бо-о-ольно очень…

Водитель руку убрал, отвернулся и зло сказал:

— Карась, выкинь ее в кусты. Поймали курочку, уроды… Тачка с нуля, чтоб еще рожали тут… Карась! Оглох?!

Доказательство теории Ломброзо опять дернуло веком, пошлепало губами, сухо сглотнуло, отвернулось от Веры и неожиданно сказало:

— Не борзей, Дизель. Тебя мама под кустом родила? Гони давай, направо, второй дом, со двора… Правильно, сестренка?

Вера благодарно заскулила. Карась свободной рукой неловко и даже как-то опасливо погладил ее по плечу. Машина сорвалась с места и помчалась к роддому, который располагался как раз напротив ее дома, на другой стороне улицы.

Наверное, тот, который сидел рядом с водителем, был тут главный. Это он приказал подъехать поближе, почти к самому крыльцу, хотя водитель и говорил тихим злым голосом что-то в том смысле, что нельзя светиться, эта сучка стукнет, оклемается — и обязательно стукнет, вспомнит, как с земли дернули — и поймет… Вера делала вид, что ничего не слышит, охала, стонала и благодарно бормотала: «Спасибо, братики, молиться за вас буду, свечку поставлю», туловище слева сопело и цыкало зубом. Карась справа опасливо гладил ее по плечу и растерянно приговаривал: «Да ладно, чего там…», тот, который был тут главным, нервно командовал: «Ближе давай, ближе… Чё она поймет? Лохушка блажная… Молиться за нас будет, слышь? Ближе давай, лёду намерзло, больница, блин… Еще ахнется тут — вот тогда не отмажешься»… Машина наконец остановилась, Карась торопливо выскочил, Вера полезла следом, а он вдруг подхватил ее на руки и затопал по ступенькам крыльца. Вера от неожиданности дернулась, забыла стонать и совершенно некстати ляпнула вполне человеческим голосом:

— Ты чего? Я и сама могу, меня пока не парализовало.

— Да ладно, чего там, — по привычке ответил Карась и неожиданно заинтересовался: — А что, может и это… ну, паралич?

— Сплошь и рядом, — спохватившись, обреченно прошептала она и застонала особо выразительно. — Такая наша тяжелая женская доля…

— Щас, не боись, — совершенно паническим голосом сказал Карась, и вдруг закричал, уже не сдерживаясь: — Гиря, блин, где ты там?! Дверь подержи!

Второе туловище по имени Гиря придержало дверь приемного покоя, и они ввалились в небольшой, не слишком чистый и совершенно пустой холл с несколькими застекленными дверями с трех сторон. Стекла в дверях были замазаны белилами, а табличек никаких не было.

— А теперь куда? — растерянно спросил. Карась. — Гиря, иди, позови кого-нибудь!

— Просто оставьте меня тут, — жалобно попросила Вера. — Вон стульчик стоит… Я посижу, пока кто-нибудь не выйдет… Молиться за вас буду… О-о-ой!..

Гиря матюгнулся и наобум сунулся в одну из дверей. Карась скрипнул зубами и с отчаяньем пробормотал: «Да ладно, чего там…» Вера обняла его за шею и пообещала:

— Сына твоим именем назову. Тебя как зовут-то?

— Карась, — с трудом сказал Карась и задышал жабрами. — То есть это, как его… Валера я.

— Ой, как хорошо! — обрадовалась Вера. — Сына назову Валерием, а дочку — Валерией.

— Спасибо… — Карась, похоже, готов был заплакать. — Сестренка, ты это… ты не боись… Все будет пучком…

Застекленная дверь распахнулась, и в нее с трудом стала протискиваться каталка на гремучих металлических колесиках. Каталку толкал Гиря с багровым лицом и ошалелыми глазами. Гирю погоняла сердитая девушка в белом халате, но почему-то в замшевых сапогах и в норковой шапочке. Девушка говорила Гире грубые слова: куда прешься, ишак септический, а вот тебя сейчас в санобработку, бациллоноситель, покажи анализы, палочка Коха, холерный вибрион, стафилококк, серая спирохета и так далее. Гиря вжимал голову в плечи и полуобморочно закатывал глаза.

— Клади сюда! — приказала сердитая девушка. Карась осторожно уложил Веру на каталку.

— Кто из вас отец? Ты? Ты?

Карась и Гиря переглянулись и попятились.

— Это посторонние, — подсказала Вера с каталки. — Они меня подвезли. На улице подобрали. Добрые люди. Свечку поставлю.

Сердитая девушка обернулась к ней, мельком оглядела ее старые гамаши, потрепанные кроссовки, немодную «дутую» куртку и недовольно спросила:

— Вот так по морозу и чесала? С пузом — и почти голяком! Бомжиха, что ли? Документы есть?

— Есть… Я сейчас… — Вера полезла в карман, неловко ворочаясь на каталке. — Где ж это? Сейчас, сейчас… Нет, я не бомжиха, у меня все есть… Вот, и деньги тоже есть…

Она вытащила сотню и гордо показала ее всем присутствующим.

— Миллионерша, — сказала сердитая девушка. — Документы давай.

— Блин, — сказал Карась и полез в карман. — Погоди, сестренка, я щас…

Вытащил пачку разноцветных бумажек, отслюнил несколько и стал совать их Вере в руку.

— Не надо! — Вере почти удалось заплакать. — Я не нищая! Вот, у меня еще деньги есть!

Она вытащила из другого кармана две десятки и опять показала всем.

— Блин, — сказал уже Гиря и тоже полез в карман. Отслюнил несколько бумажек от своей пачки и сунул в карман белого халата сердитой девушки. Приказал сурово, но при этом отводя глаза: — И чтоб тут все как положено, понятно? Чтоб и витамины, и цитрамон, и икра, и чего надо…

— Блин, — сказала сердитая девушка. — Какой цитрамон, в натуре? Какая икра? У нее схватки, а он — икра!.. Схватки, хм… Срок-то у вас какой?

— Чего ж сразу срок? — обиделся Карась. — Сестренка, ну, пока… ты это… ты не боись… И не думай чего…

Он потопал к двери, на ходу что-то неразборчиво бормоча, а Гиря торопливо топал впереди него молча. Дверь за ними закрылась, Вера села на каталке, вытянула шею и заглянула в узкое, как бойница, окно рядом с входом. Карась с Гирей как раз влезли в белую машину, дверцы хлопнули, машина сорвалась с места и через пару секунд исчезла, будто ее и не было никогда.

— Ну, и что за кино? — спросила сердитая девушка.

Вера оглянулась — девушка тоже смотрела в окно. Подозрительно. Сунула руку в карман, вытащила бумажки, пересчитала, недоверчиво пробормотала:

— Пятьсот баксов.

— И у меня пятьсот, — с удовольствием сказала Вера. — Очень кстати.

— Ага, добрые люди, подобрали, довезли… На мерсе, не как-нибудь… Деньги раздают всем желающим. Ты ж не беременная. Что случилось-то?

— Да живот прихватило, — смущенно сказала Вера. — Главное — посреди улицы. Сильно! Я прямо согнулась вся… А эти не поняли, решили — схватки. Ну, вот сюда и повезли. Не буду же я им говорить, что мне просто в туалет надо! Неудобно.

— И сейчас надо?

— Да нет, сейчас не надо.

— А мне, кажется, надо… подожди пару минут, сейчас я оденусь и тебя доведу. Я уже и так уходить собиралась, а тут такое кино. Хе… Пятьсот баксов! Ка-а-айф…

Так Вера познакомилась с тёзкой. Тёзке тогда было двадцать семь лет, она успела три раза выйти замуж и два раза развестись, собиралась разводиться в третий раз, ее трехгодовалая мелкая, по документам — дочь по имени Евгения, жила у бабушки, потому что часто болела, а на больничном тезке сидеть нельзя было, она карьеру делала и деньги зарабатывала: после института уже третий год работала в психдиспансере, второй год на «телефоне доверия», на полставке в роддоме разбиралась с всякими предродовыми и постродовыми психозами и неврозами, считала себя профессионалом высокого класса и знатоком человеческих душ, и Вера так считала. И совершенно не понимала, почему тезка ей верит. Наверное, потому, что жалеет.

— Ты тихая, вот в чем твоя беда, — говорила тёзка убежденно. — Я бы с такой внешностью каждый год замуж выходила, и каждый раз — за олигарха какого-нибудь. А ты вечно по темным углам прячешься, как последняя дурнушка. Бегаешь от мужиков, как черт от ладана… И в прямом смысле слова тоже. С тобой познакомиться хотят — а ты удираешь! Детский сад, ей-богу… Как ты мужа искать думаешь? Нет, Верочка, надо менять поведенческие стереотипы. Надо выходить из тени! Надо быть в центре внимания! Ты со мной согласна?

— Да, — врала Вера. — Конечно, надо в центре… Только они руками хватают.

— А ты их — по рукам! — энергично советовала тёзка. — Ты робкая, вот они и хватают! Чувствуют в тебе жертву! Добычу! Которая их боится! Ведь ты же боишься?

— Боюсь, — врала Вера. — Они же идиоты ненормальные.

— Да совершенно нормальные идиоты, — покровительственно объясняла тёзка. — В смысле — мужики все идиоты, но это для них как раз норма. Принцев на белых лошадях не бывает. Ты что, принца ждешь?

— Нет, не жду, — чистую правду говорила Вера.

— Не ври, — сердилась тёзка. — Я тебя насквозь вижу. Мне-то хоть не ври.

— Не буду, — врала Вера, и тёзка ей верила.

Со временем, то и дело, общаясь по «телефону доверия» с клиентами, которых поставляла ей Вера, тёзка все больше склонялась к мысли о том, что Веру преследуют в большинстве случаев идиоты как раз ненормальные. Постепенно тезка стала подозревать, что ненормальными эти идиоты становятся в результате встречи с Верой. Но в сознательном зломыслии Веру ни разу не заподозрила и по-прежнему считала ее тихой и робкой, очень жалела и давала ценные житейские советы. Вера, не моргнув глазом, обещала им следовать. Один раз даже последовала, чем напугала тёзку всерьез и надолго.

Тогда Вера еще в мединституте училась, и после четвертого курса попала на практику в областную больницу, в кардиологическое отделение. Конечно, там сразу поднялась паника, но, на взгляд Веры, паника вполне рядовая, ничего экстраординарного. Однако старшая медсестра заявила, что с появлением Веры некоторым больным стало хуже, у них давление поднялось, и тахикардия опять появилась. А молодая врачиха, которая прохлопала ушами микроинфаркт у своего пациента, уверяла, что никакого микроинфаркта не было, пока пациент Веру не увидел, и что Вера не имеет права становиться практикующим врачом, а то процент летального исхода в кардиологии резко возрастает. Зав отделением, сорокалетний мужик, по горло занятый работой, семьей, детьми, дачей, машиной, больными родителями и проблемами каких-то дальних родственников, несколько дней отмахивался от этих заявлений и на Веру особого внимания, кажется, не обращал. А однажды вечером позвал ее в свой кабинет, закрыл дверь на ключ и принялся торопливо раздеваться. Вера стояла посреди комнаты и равнодушно наблюдала.

— Ты чего тормозишь? — Зав отделением бросил белый халат на стул и потащил через голову футболку. — Раздевайся скорей, ложись на кушетку…

— Зачем? — без особого интереса спросила она.

— Гы! — сказал зав отделением и взялся за штаны. — Правду бабы говорят: до инфаркта довести можешь… Скорей, скорей! Черт, нет ничего… Ты предохраняешься?

— С какой стати? — удивилась Вера. — Я не… м-м… У меня никого нет. И не было.

— Не ври, — сказал зав отделением. — Мне все равно. Ну, иди сюда… Да не бойся, я постараюсь, чтоб ты не залетела…

— Да я вообще-то не против ребенка, — серьезно сказала Вера. — Главное — чтобы здоровенький родился. У вас с наследственностью как?

Зав отделением, не совсем успев снять штаны, с размаху сел на кушетку и уставился на нее дикими глазами. Вера стояла столбом и смотрела на него очень серьезно.

— А, я понял, — сказал, наконец, зав отделением. — Ты уже залетела! Ну, мне все равно… Только ты на меня ребенка не повесишь, это уж хренушки. Если что — как миленькая на аборт побежишь. Сам за ухо отведу! Поняла?

— Ой, — сказала Вера, прижимая руку к сердцу и глядя на зав отделением с ужасом. — Ой, что вы такое говорите, Алексей Иванович?! Неужели вы способны на убийство ребенка?! Да к тому же — своего собственного… нет, в это верить я решительно отказываюсь. У вас же есть дети, да? Ну вот, дети у вас есть, значит, вы их не убивали! Или убивали, но не всех? Алексей Иванович, а по каким признакам вы своих детей отбраковывали? Все-таки что-то с наследственностью не так, да?

— Ты что, больная? — растерянно спросил зав отделением. — Ты что несешь-то? Детей убивать… Нет, точно больная.

— Я здоровая, — уверенно сказала она. — С точки зрения наследственности я совершенно здорова. Или вы имеете в виду заболевания, передающиеся половым путем? Но ведь наш контакт нельзя считать половым… Или можно? Пойду на всякий случай сдам анализы. Вы что у себя подозреваете, Алексей Иванович? Сифилис? ВИЧ-инфекцию? Ладно, я на всякий случай два анализа сдам.

Вера шагнула к двери, повернула ключ, но тут зав отделением вскочил, заорал «Стой!» и, путаясь в полуспущенных штанах, кинулся за ней. Поэтому выйти неторопливо и безмятежно не получилось, Вера выскочила из кабинета с подозрительной поспешностью — и, конечно, тут же налетела на старшую медсестру.

— Ну-ну, — процедила та сквозь зубы, окидывая Веру откровенно ненавидящим взглядом. — Пустила в ход последний козырь? Надеешься, что практику теперь зачтут?

— Тамара Анатольевна! — Вера сделала вид, что ничего не слышала, а если что-то и услышала, то все равно ничего не поняла. — Тамара Анатольевна, что делать? По-моему, с Алексеем Ивановичем что-то случилось! Мне даже страшно… Он на себе одежду рвет и кричит что-то непонятное… Вы не знаете, раньше с ним такие бывало? Может, психиатров вызвать?

Тамара Анатольевна уставилась на нее точно таким взглядом, каким минуту назад — Алексей Иванович, пошла красными пятнами, закашлялась и замахала руками. Вера осторожно постукала ей по спине, участливо заглядывая в глаза.

— Уйди, — сипло сказала Тамара Анатольевна, наконец, откашлявшись и отдышавшись. — Надо же такой дурой быть… Ой, ду-у-ура! Уйди, кому говорю…

Вера и ушла, раз ей так велели. Тем более что уйти давно уже хотелось, ей здесь не нравилось — и в кардиологии, и в больнице, и вообще, кажется, в медицине. А еще вчера вроде бы нравилось. Ладно, завтра видно будет.

Вечером она рассказала тезке про зав. отделением. Не жаловалась, а просто информацию излагала. Ждала от тёзки какого-нибудь мудрого совета, потому что действительно не знала, как вести себя дальше. А практика в кардиологии только через неделю закончится. У этого идиота, Алексея Ивановича, и так семь пятниц на неделе, а тут еще наверняка на нее обозлился. Может сильно навредить. В институте его уважают, приглашают в экзаменационную комиссию, да и вообще к его мнению прислушиваются… Если он опять что-нибудь такое… В общем, в случае чего — какие слова ему говорить? Чтобы и понял, и не очень обиделся.

— Чтобы понял, значит? — зловеще сказала тёзка, свирепо сверкая глазами. — Значит, слова, да? Ага. Сейчас… Конспектируй.

И несколько минут без пауз тезка говорила слова, которые Вера не стала конспектировать, потому что никогда в жизни не смогла бы их произнести. Тезка заметила, что Вера слушает ее невнимательно и вообще впала в печальную задумчивость, грубые слова говорить перестала, сказала с привычной жалостью:

— Все-таки нельзя такой тихоней быть. Я бы на твоем месте ему в рожу заехала. Ишь ты — на аборт побежишь! Как они все просто решают… Защитнички… кормильцы… гниды гундосые… Сам бы разок на аборт сбегал, посмотрела бы я на него… Коз-з-зел.

— Ну, ладно, в рожу, — согласилась Вера. — А потом что?

— Да ничего, — успокоила тёзка. — Не будет же он тебя бить? Не совсем же он идиот, в конце-то концов!

Вера считала, что зав отделением совсем идиот, но вспомнила его, мягко говоря, не совсем спортивную тушу, и молча кивнула: не будет. У него это просто не получится. Но последнее соображение она не озвучила, они с тезкой были знакомы всего четыре месяца, о Вере тезка мало чего знала, поэтому относилась нежно и покровительственно. Так к Вере никто сроду не относился, ей это очень нравилось, так зачем же такое отношение портить?

Назавтра было все как всегда, и зав отделением она не видела, и Тамара Анатольевна шипела на нее, кажется, не больше обычного, и у больных не наблюдалось внеплановых микроинфарктов, гипертоний и тахикардий. Да еще и нечаянный перерыв: руководитель практики задержался где-то, позвонил в отделение, предупредил, что будет через полчаса, чтобы группа не разбежалась на радостях. Группа — два мальчика и четыре девочки — на радостях разбежалась в соседний киоск за кока-колой и чипсами, а Вера с принесенным из дому пакетом устроилась в самом укромном на этаже уголке: в конце коридора в стене была довольно глубокая ниша с диванчиком, а перед ней — огромный куст искусственной китайской розы в пластмассовом бочонке. В этом уголке Веру ни разу никто не заметил. Хотя сейчас и замечать было некому — тихий час. Она быстренько схрумкала огромный, как палка копченой колбасы, огурец, потом, уже не так жадно, сжевала четыре пирожка с картошкой, и только-только взялась за яблоко, как услышала за недалекой дверью на лестницу знакомые голоса. Не очень громкие, но и не сказать, что намеренно приглушенные. Ну да, кого им опасаться? Дверь-то на этаж закрыта. Да и вообще, чего скрывать? Не военные секреты друг другу рассказывают. Так, болтают по-дружески о пустяках. О ней. И не знают, что она не так далеко, и что слух у нее, как у кошки.

— Врешь, Лешка, — говорил ее руководитель практики, хороший дядька, сосудистую хирургию у них на курсе читал. — Вера Отаева? Наша красавица? Врешь.

— Была ваша, стала наша, — со смешком отвечал зав отделением. — Стой, давай здесь покурим, пока никого нет. Распахни окно пошире… Ага, так… Стала на-а-аша! Я тебе больше скажу, Денис Михалыч: я у нее первый. Вот так. Главное — сама на шею бросилась. Вчера задержалась — и ко мне в кабинет. И дверь на ключ. Я обалдел! Ну, думаю, шлюха безбашенная! А оказывается — вон чего! Первый я у нее!

— Врешь, — упорствовал Денис Михайлович. — Что ты мне тут заливаешь?..

Хороший дядька, с благодарностью подумала Вера. Вот и дружит с завом, а все равно этому козлу не верит, ее, Веру, защищает.

— Первый, первый… — продолжал хороший дядька. — Да у нас пол института тем же хвастают. Как пацанва, смешно, честное слово… Я-то знаю, кто у нее первый был. Причем — еще два года назад.

— Ты, что ли? — возмутился зав. — Врешь!

— Вот только не надо завидовать…

Вера скользнула мимо закрытой двери и бесшумно понеслась в другой конец коридора, к ординаторской. Заглянула — никого. Хорошо. Торопливо пошла назад, старательно шлепая резиновыми подошвами тапочек и впервые жалея, что обута не в «шпильки» со звонкими набойками. Ничего, похоже, резиновые шаги они тоже услышали — перестали бормотать, окно закрывают… Она ускорила шаг и почти вылетела на лестничную площадку, резко распахнув дверь и чуть не вмазав ею по лбу зав отделением. Жаль, что не вмазала. Ладно, все еще впереди.

— Что такое? — Интимным голосом спросил зав. — Ты это чего так носишься? Ты это за кем так бежишь? А?

Козел. Сам мурлыкает, а сам на Дениса Михайловича глазом косит. Денис Михайлович — весь внимание. Даже носом шевелит. Тоже козел.

— Ой, Алексей Иванович! Это я за вами бегу… То есть ищу вас! Уже давно!

В глазах зава — удивление и настороженность. В глазах Дениса Михайловича — удивление и обида. Оба козлы… Так, главное сейчас — не сорваться. Побольше озабоченности в голосе, непосредственности, служебного рвения. С непосредственностью не переборщить бы… А, ладно, чего они поймут, идиоты… на бабскую глупость спишут. Три, два, один… Старт.

— Ой, Алексей Иванович, вам уже четыре раза звонили! А вас все нет и нет! Я везде искала, правда!.. Ой, Денис Михайлович! Я даже не поздоровалась! Извините! Здрасте!

— Ничего-ничего, — ласково сказал Денис Михайлович. Козел. — Здравствуй, Верочка.

— Кто звонил? — озабоченно спросил зав. — Матвеева что ли? Вроде бы, мы на завтра договорились… Что-нибудь просила передать?

Попался, козел. Сам в яму влез. Идиот.

— Да, — со служебным рвением во взоре и с детской непосредственностью в голосе сказала Вера. — Она просила передать, что достала новое средство от импотенции. Просила, чтобы вы сегодня вечером зашли. Только я не знаю, Матвеева или не Матвеева. Я спросила, а она сказала, что вы сами догадаетесь. Ой, что это с вами?

Морда у зава раздулась и побагровела, глаза выпучились и побелели, дрожащие пальцы он сжал в кулаки, но кулаки тоже дрожали. Зав сдерживался из последних сил. Неужели сдержится? Жалость какая…

— Ой, как вы странно выглядите, — подтолкнула его Вера к активным действиям, заглядывая ему в лицо с сердечным участием. — Прямо как вчера вечером! Что же это такое? Может, врача вызвать?

— Ду-у-ура! — сдавленно пропел зав неожиданно тонким голосом. — Вот ду-у-ура!

Оттолкнул ее с дороги плечом и ломанулся через открытую дверь, как через препятствие, задевая боками косяки и стукаясь локтями об углы. Дверь за ним захлопнулась, стекла в ней задребезжали. За спиной Веры сдавленно кашлял Денис Михайлович. Козел. Сейчас и до тебя очередь дойдет.

— С ним уже не в первый раз такое, — тревожно сказала Вера, глядя на дверь. — Вчера вообще что-то страшное было. Кричит, одежду на себе рвет… Ужас. Тамара Анатольевна чуть в обморок не упала. Я говорю: может, врача? А она ни в какую… Конечно, я понимаю — честь мундира, все такое… но ведь больной хирург — это совсем не то, что больной… ну, например, преподаватель, правда? Конечно, тоже ничего хорошего, но когда хирург — это опасней, правда? И потом, все-таки возраст уже, правда? В старости следует особенно внимательно относиться к своему здоровью, правда? А он, оказывается, еще и средства какие-то принимает! От импотенции! Главное — зачем? Неужели еще ребенка зачать хочет? Это же просто безумие! В его-то возрасте! Ведь Алексей Иванович всего лет на десять моложе вас, да, Денис Михайлович? Хоть вы бы с ним поговорили, как старший товарищ…

Денис Михайлович странно булькнул и затих. Вера оглянулась. Денис Михайлович стоял, привалившись к стене, одной рукой шарил по карманам, а другой — закрывал нижнюю часть багрового, как у Алексея Ивановича, лица. Из-под зажмуренных век текли слезы.

— Ой, вы не заболели, Денис Михайлович? — встревожилась Вера. — Простудились, наверное? На сквозняке постояли? В такую жару болеть особенно тяжело… Вам тоже надо срочно принять какое-нибудь средство. Вот, яблочко хотите? Витамины все-таки…

Она протянула Денису Михайловичу яблоко, которое не успела съесть в перерыв и с которым, оказывается, так и носилась по коридору туда-сюда, которое так и держала в руке, беседуя по душам с этими козлами на лестничной площадке.

— Нет, не надо, — прогундосил из-под ладони Денис Михайлович, вытащил из кармана платок и принялся вытирать багровую морду. — Ты иди, Вера, я сейчас. Группа на месте? Скажи, чтобы подождали… Я скоро…

Практика в этот день прошла как-то странно. Зав отделением ни разу не вышел из своего кабинета, даже в показательном обходе не участвовал. Руководитель практики мямлил что-то невразумительное, надолго замолкал и, в конце концов, отпустил группу почти на полчаса раньше. Вера ходила в марлевой маске, в больших затемненных очках и в белой шапочке, надвинутой до самых бровей, чтобы умаслить Тамару Анатольевну, а к вечеру вызвалась вымыть полы в отделении, потому что дежурная санитарка почему-то не пришла. Очень кстати. Дневная смена ушла, и Тамара Анатольевна ушла, пришла дежурная медсестра, потом — дежурная врачиха, та самая, которая микроинфаркт не заметила. Вера по третьему разу возила шваброй под дверью кабинета зав отделением. Никакого шевеления за дверью не было.

Медсестра пошла по палатам со своим подносом с таблетками и шприцами, врачиха пошла к эндокринологам пить чай и смотреть телевизор, наказав в случае чего звонить немедленно. Вера пообещала и собралась уже в четвертый раз мыть пол под проклятой дверью, но тут проклятая дверь распахнулась, зав отделением высунулся, воровато глянул в оба конца коридора, а потом грубо схватил Веру за локоть, дернул через порог и ногой захлопнул дверь.

— Ах! — радостно сказала Вера, влетая в кабинет и с готовностью падая на грудь заву вместе со шваброй. — Ах, Алексей Иванович! Вы передумали насчет ребенка. Да? Вы не будете убивать нашего сыночка? Какое счастье!.. А доченьку? Вы ведь ничего не имеете против девочек, правда? Лично я хотела бы дочку. Ой, забыла спросить: а средство помогло?

— Я тебе покажу средство! — яростно прошипел зав ей в лицо. Спиртом воняет. Совсем идиот. Сам в яму лезет. — Ты у меня забудешь, как язык распускать… Ты меня надолго запомнишь, шлюха вонючая…

— Не поняла, — растерялась Вера, прислушиваясь к ощущениям от захвата его рук. Нет, не спортивная туша, совсем не спортивная. Ерунда, а не захват. — Что я должна сделать, забыть или запомнить? А что касается вонючести — тут вы, прошу прощения, не правы. Духи очень хорошие, дорогие, называются «Дюна». Мне их тёзка недавно подарила, а уж она-то в духах понимает!

— Дура, — сказал зав с отчаяньем. — Ой, ну ду-у-ура же… Шлюха безбашенная.

— Прошу прощения, это вы кого вспомнили? — Вера перехватила швабру поудобней. — Это вы жену сейчас вспомнили? Или дочку? Не надо думать о неприятном, Алексей Иванович, в таком сказочный момент…

Развить мысль он ей не дал — толкнул к кушетке неспортивной тушей, не выпуская ее плеч, вцепившись в них своими погаными щупальцами изо всех сил. Развивать мысль Вере расхотелось. Да и какой смысл? Все равно оценить не способен, пьяная скотина. Но свои действия по привычке все-таки комментировала.

— Ой, падаю! — испуганно вскрикнула она, качнулась назад, взмахнула руками и слегка задела локтем зава по носу.

Совсем немножко задела, но кровь брызнула обильно. Наверное, сосуды хрупкие. Что поделаешь — возраст…

— Ы-ы-ы? — завыл зав, хватаясь за нос. — Ты-ы-ы… ты мне…

И шагнул к ней, протягивая окровавленные руки и выпучивая слезящиеся глаза.

— Конечно, я вам помогу! — Вера сдернула с кушетки простыню и набросила ее на руки зава, на всякий случай пару раз обернув вокруг кистей. Не хватало еще, чтобы он своей поганой кровью ей халат заляпал. Только вчера выстирала. — Сейчас, Алексей Иванович, сейчас, сейчас… У вас в холодильнике лед есть?

— Убью-у-у! — выл зав, пытаясь выпутаться из простыни, и пер на нее, как бульдозер.

— Какой-то вы неадекватный, — с мягким упреком заметила Вера. — Вам бы о своем здоровье позаботиться…

Зав швырнул простыню на пол и прыгнул вперед с неожиданной прытью. И, конечно, напоролся пузом на ручку швабры. Прямо солнечным сплетением напоролся. Сам. Ой, неадекватный… Согнулся в три погибели, схватился окровавленными руками за пузо и забыл дышать.

— Вам нехорошо! — догадалась Вера. — Ой, что же делать-то? Вам надо прилечь, вот что я думаю. А я за врачом сбегаю. Вот только за каким врачом, ума не приложу… за психиатром? Или за венерологом?

Она зашла заву за спину, прихватила за шиворот и потянула вверх. И тут этот идиот начал сопротивляться. Вот ведь странные люди бывают. Она же сказала, что ему надо прилечь, значит — приляжет. Правда, для того, чтобы уложить эту неспортивную тушу на кушетку, рук Вере не хватало, и пришлось задействовать ноги. При этом ее колено нечаянно впечаталось ему в пах, но кто ж просил его брыкаться? Ему не брыкаться сейчас надо, а лечь и потихоньку полежать.

Он, наконец, лег — шмякнулся всей своей неспортивной тушей на кушетку, секунды три лежал потихонечку, а потом начал тяжело поворачиваться набок, подтягивать колени к груди и тихо выть сквозь зубы. Это у них у всех любимая поза. Поза эмбриона. Некоторые мэтры мутной науки психологии считают, что субъект принимает эту позу, когда подсознательно стремится скрыться от реалий жестокого мира в безопасности материнской утробы. В народном творчестве это явление тоже отражено: «мама, роди меня назад».

— Потерпите, Алексей Иванович, — ласково сказала Вера, укрывая тушу эмбриона окровавленной, смятой и затоптанной простыней. — Сейчас я быстренько психиатра позову… То есть уролога, конечно.

Она подобрала с пола швабру, внимательно оглядела себя — халат чистенький, не придется опять стирать, хорошо, — и вышла из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь. По длинному коридору со стороны лестницы шла дежурная врачиха, сунув руки в карманы, еле передвигая ноги и скучно глядя в пол. Наверное, подружки из эндокринологии заняты. Или телевизор у них сломался. Скучает без дела. А дело-то как раз ее и ждет.

— Ангелина Федоровна! — Вера не без труда вспомнила, как зовут врачиху. — Вы знаете, опять Алексею Ивановичу плохо. Стонет, и кровь носом… Давление, что ли? Я уже за вами хотела бежать…

Врачиха глянула на Веру недоверчиво, чуть ускорила шаги, подходя к кабинету зава, осторожно стукнула в дверь и сразу толкнула ее:

— Можно?

И остолбенела, ахнула, сунулась в кабинет — и через пару секунд вылетела оттуда, в ужасе тараща накрашенные глаза и зажимая руками уши. Из кабинета вслед ей неслись примерно те же слова, какие предлагала Вере законспектировать тёзка.

Зав отделением оказался гораздо большим идиотом, чем можно было ожидать. Скандал он поднял страшный, шум целое лето не утихал и в больнице, и в институте, и эхо этого шума даже до областной администрации докатилось. С Верой по очереди беседовали декан и зам декана, главврач и зам главврача, какие-то чиновники и чиновнихи, а потом и вовсе комиссию создали. Чтобы, значит, разобраться до конца, защитить уважаемого человека и наказать виновную. Во всяком случае, так Вера поняла эту комиссию, когда увидела в ее составе и зав отделением Алексея Ивановича, и руководителя своей практики Дениса Михайловича. И Ангелина Федоровна там была, не как член комиссии, а как свидетель. Вот это хорошо.

— Отаева, вы хоть понимаете, в какое положение нас поставили? — начал декан, бессмысленно двигая какие-то бумажки на столе и не глядя на Веру.

— Что ж тут непонятного? — удивилась она. — Конечно, понимаю. Положение у вас, прямо скажем, незавидное.

На предварительных разбирательствах она вела себя, как первоклассница в кабинете директора школы, испуганно таращила глаза, затравленно озиралась и на все вопросы шептала: «Не знаю… Не помню… Не понимаю…» Наверное, авторитетная комиссия и сейчас от нее того же ждет. Кажется, сначала даже не поняли, что она сказала. Только декан, наконец, оторвался от своих бумажек, поднял на нее растерянный взгляд и полез в яму:

— То есть как?.. Вы что имеете в виду?..

— Я имею в виду ситуацию, в которой вы все оказались, — с сочувствием в голосе объяснила Вера. — В большинстве своем вы порядочные, умные, добрые люди. Я бы даже сказала — благородные. Да, вот именно это слово — благородные! У вас у всех есть чувство собственного достоинства, моральные принципы, уважение к закону… И к клятве Гиппократа.

Они слушали со смятением чувств, но не без удовольствия и законной гордости. Идиоты. Молча ждали продолжения. Декан опять сорвал паузу:

— Ну и что? О чем вы говорите вообще?

— О вашем положении, — терпеливо ответила она. — Согласитесь, если такие люди оказываются в положении, когда вынуждены встать на сторону насильника, клеветника и клятвопреступника, то их положению не позавидуешь. Разве не так? Интересно, кто — или что — вас вынуждает.

И опять, кажется, они не поняли, сидели, как замороженные. Потом началось шевеление: кто-то с кем-то переглянулся, кто-то, наоборот, уставился в пол, кто-то даже пробормотал себе под нос: «Ничего себе»… И вдруг Ангелина Федоровна заорала, срываясь на сиплый визг:

— Неправда!.. Алексей Иванович удивительный человек!.. Прекрасный!.. Не слушайте ее!.. Ее кто-то научил!.. С больной головы на здоровую!.. Она его сама преследовала!.. Из молодых, да ранняя! Хотела на него ребенка повесить! Алименты потребовать! А сама про мораль! Развратная особа!..

Ангелина Федоровна захлебнулась своим криком, закашлялась, и в нечаянной тишине отчетливо прозвучал тихий, но очень злой голос Алексея Ивановича, удивительного и прекрасного ее шефа:

— Ангелина, да замолчи ты, дура припадочная!

По комиссии прошел шумок, Ангелина выхватила из сумки платок и прижала его к глазам, декан шлепнул ладонью по столу и, стараясь говорить очень решительно, раздельно произнес:

— Так! Отаева! Отвечайте по существу! Чей ребенок? Какие алименты? При чем тут Алексей Иванович?

— Не знаю, — по существу ответила Вера. — Про ребенка я ничего не знаю. Тем более — про алименты. Может быть, Ангелина Федоровна меня с кем-нибудь перепутала? У меня никаких детей нет. Я вообще девственница. Извините.

Члены комиссии оживились, кто-то хихикнул, кто-то недоверчиво хмыкнул, кто-то задумчиво буркнул: «Приплыли».

— Ага, — засипела из-под платка Ангелина Федоровна. — Сама невинность! А кто отказывался аборт делать? Алексей Иванович мне все рассказал!

— О! — задумалась Вера. — Вы уверены, что он говорил обо мне? И имя называл? Ай-я-яй… Тогда это уже статья. Придется в суд подавать. А я ведь простить хотела. Простить и забыть. Не ломать человеку жизнь. Но раз уж не просто оскорбления личности, нанесение легких телесных повреждений и попытка изнасилования, но еще и распространение заведомо ложных сведений, порочащих честь и достоинство гражданина… в смысле — гражданки… мои честь и достоинство, прошу прощения за сбивчивость объяснений. Волнуюсь очень… Ангелина Федоровна, вы согласитесь повторить ваши слова в суде? Впрочем, не важно. Вас и так слышали почти полтора десятка человек. Абсолютно честных, благородных и законопослушных.

— Ее кто-то научил! — опять засипела Ангелина Федоровна. — Честь и достоинство! А сама со всеми подряд спит! Со всем институтом переспала! Все говорят! Спросите вон у Дениса Михайловича!

Комиссия вразнобой загалдела.

— Извините, вот в это я никогда не поверю! — Вера заговорила строго, спокойно, но громко, перекрывая общий галдеж. — Чтобы кто-то из нормальных мужчин так подставлялся? Нет, не могу поверить. Представляете, как будут выглядеть эти лжецы, когда на суде огласят заключение медэкспертизы? Ведь им товарищи до конца жизни будут этот позор напоминать!

Комиссия стала заметно расслаиваться, в обе стороны отодвигаясь от Алексея Ивановича и Дениса Михайловича.

— Кто-то научил, — из последних сил сипела Ангелина Федоровна. — Чешет без запинки… Научил… Сама бы не додумалась, ведь дура же набитая!

— Это ты дура, — сорвался удивительный и прекрасный Алексей Иванович. — Натрепала тут, истеричка… Тебя, о чем просили? Ой, ну ду-у-ура…

Он вскочил и стал выбираться из-за стола. Члены комиссии шарахались от него вместе со своими стульями.

— Отаева у нас лучшая студентка, — рассеянно сказал декан, наблюдая за активными передвижениями членов комиссии. — И школу с золотой медалью, да… И у нас за четыре года ни одной четверки… И пять публикаций в медицинских изданиях…

— Научил кто-то, — в последний раз упрямо просипела Ангелина Федоровна, вскочила и поспешила за своим удивительным шефом.

— М-да… — пробормотал декан, когда дверь за ними захлопнулась. — Отаева, можете быть свободны. Мы тут с товарищами еще кое-что обсудить должны. Я правильно понимаю ваши мысли, господа?

Главврач со своим замом пошептались и одинаково кивнули головами. Остальные члены комиссии неопределенно пожали плечами.

— Минуточку, — робко сказала Вера. — А можно один вопрос? Да? Я бы хотела знать, что мне, собственно, инкриминировали?

— В заявлении заведующего кардиологическим отделением написано, что вы его… избили, — пошуршав бумажками, сказал главврач с неловкостью в голосе.

— Я? — Вера распахнула глаза и недоверчиво улыбнулась. — Правда, что ли? Ой, нет, кому сказать — не поверят… в нем же центнер весу, наверное! Как избила?

— Шваброй, — неохотно буркнул главврач.

— А, это вы так пошутили, да? — Вера неуверенно хихикнула и смутилась. — Извините… Я просто не ожидала такой… такого… Максим Семенович, я пойду, да?

Не дожидаясь ответа, она вскочила и торопливо пошла к выходу, зажимая рот обеими ладонями и часто дыша сквозь пальцы. Выскочила в приемную, прикрыла дверь не до конца и прислушалась. В кабинете пару секунд стояла тишина, потом чей-то административный бас с детским изумлением сказал:

— Шваброй?! Круто…

И тут же комиссия хором захохотала. Вера прикрыла дверь плотнее.

— Ну, чем кончилось?

Вера оглянулась — в углу в мягком кресле вальяжно развалилась бессменная секретарша всех деканов института за последнюю тысячу лет. Ногти красила.

— Василиса Васильевна, вы лучше меня знаете, чем кончилось, — мягко упрекнула секретаршу Вера. — Или еще не кончилось.

— Не обращай на них вниманья, — пропела Василиса Васильевна на мотив «Не обольщай меня без нужды». — Все они козлы. Были, есть и будут… Ничего лак, да?.. И маразматики все старые. И молодые — тоже маразматики. И даже совсем юные. Они такими уже рождаются. Иди, сейчас расходиться будут.

Василиса Васильевна была, как она говорила, потомственной феминисткой в седьмом колене, поэтому к студенткам относилась хорошо, а к Вере — почему-то лучше всех. Наверное, чувствовала в ней родственную душу.

Тёзке Вера рассказала не все, но до тёзки кружными путями дошло многое. Вот тогда-то тёзка и испугалась всерьез и надолго, и даже на некоторое время прекратила давать ценные житейские советы, особенно на тему битья по роже. И даже помогла Вере перевестись на психфак, хотя идею эту не одобряла. Перевод получался только на второй курс, столько времени, выходит, зря потеряно! Жалко. Вере потерянного времени тоже было жаль, поэтому на психфаке она воткнулась в учебу, как сумасшедшая, экстерном сдала за два курса, получила диплом одновременно со своими бывшими сокурсниками из мединститута, а дипломную ее работу зачли как кандидатскую. Тёзка очень жалела ее — света белого ведь не видит! — и проклинала этих идиотов, из-за которых Вера не станет врачом, как хотела, а заодно и всех остальных идиотов, которые практически каждый день тянули к ней свои поганые щупальца.

А сегодня вдруг такой интересный вопрос: «А тебе их жалко не бывает?» Не бывает Вере их жалко. По заслугам каждый награжден.

… К Сашке в больницу надо бы зайти.

Глава 4

Утром пошел дождь. С одной стороны это было хорошо: прохожих сразу убавилось раза в три, а те, которые остались, — развернули зонтики. Из-под зонтика не очень-то по сторонам посмотришь, и Вера шлепала по лужам более или менее спокойно. С другой стороны — шлепала она не в новых кроссовках, которые выбросила еще вчера, а в старых теннисках на резиновом ходу. Тенниски были чрезвычайно удобными, но подошва у них отполировалась в результате интенсивной эксплуатации чуть ли не до зеркального блеска, и на залитой дождем земле тенниски воображали себя коньками. Говорят, обувь становится удобной в тот момент, когда ее пора выбрасывать. Вообще-то по сухой погоде тенниски еще послужили бы… Вот ч-черт… Не хватало еще ахнуться на этих коньках и чего-нибудь переломать в своем хрупком организме. Ну, ладно, не очень хрупком, до сих пор миллион раз ахалась — и ни разу ничего не ломала. Тьфу-тьфу-тьфу, не сглазить бы… Но, говорят, все когда-нибудь бывает впервые. А все ее жадность. Решила, что новые тенниски можно пока не покупать, раз уж купила новые кроссовки, вечная им память… Говорят, жадный платит дважды. Правильно говорят… Сейчас она обязательно ахнется, в результате чего будет платить за лечение в травматологическом отделении городской больницы «скорой помощи» имени товарища Неспешного, нашего славного земляка и революционера-подпольщика. «Скорая помощь» имени Неспешного уже много лет была любимой темой всей местной прессы — и официальной, и желтой, и совсем желтой, и вовсе помоечной. Только красная пресса в лице единственного оставшегося в живых печатного органа обкома КПРФ, газеты «Искра разума», с боевым задором и партийной принципиальностью защищала и товарища Неспешного, и «скорую помощь» заодно, раз уж ей выпала высокая честь носить такое славное имя. Или гордое? Нет, звонкое! Да, в последней красной публикации было именно «звонкое». На что официальные, желтые, совсем желтые и вовсе помоечные публикации представили своим читателям интересный синонимический ряд, хотя, конечно, и не такой интересный, на какой иногда была способна «Искра разума». Прелестное название. Абсолютно никто внимания не обращает, привыкли уже. Говорят, печатный орган обкома КПРФ спонсирует местный миллионер, у которого этих миллионов больше, чем у всех остальных местных, вместе взятых, потому что миллионером он стал еще лет тридцать назад. Только тогда он был подпольным миллионером. Миллионер-подпольщик… Революционер-подпольщик… Профессиональные подпольщики. В этом что-то есть. Наверное, миллионер спонсирует защитников революционера из чувства корпоративного долга. С точки зрения мутной науки психологии…

Да что же это такое! Почему каждая проезжающая машина попадает именно в ту лужу, мимо которой пробегает Вера? Других луж им мало, что ли? Нет, ее терпение кончилось. Говорят: последняя капля переполнила чашу терпения. Чашу ее терпения переполнило как минимум ведро воды, веером вылетевшей ей на ноги. Все, надо бросать такое нервное занятие, как бег трусцой, и заняться чем-нибудь более спокойным и безопасным. Боксом, например. Боями без правил. Говорят, охота на акул — тоже милое развлечение.

— Девочка! Извини, я нечаянно… Не рассчитал немножко, скользко…

Опять джип, и опять черный. Народная примета: если с утра дорогу вам перебегает черный джип — это к кроссу по пересеченной местности, водным процедурам и безвинной кончине новой обуви.

— Девочка! То есть это… Вера! Не узнала, да? А я заколку твою с собой ношу! Думаю: мало ли, да? Вдруг встречу где? А как раз и встретил! А ты опять куда-то бегом бежишь! Садись скорей, вымокла вся… У меня полчаса есть, куда тебя подвезти?

Правая передняя дверца распахнулась, водитель перегнулся со своего места, махал ей рукой, смотрел жалостливо. Вытащил из-под себя сложенное покрывало, стал старательно расстилать его на соседнем сиденье, укоризненно приговаривая:

— Разве ж так можно? Насквозь вся вымокла… Ну, садись, вытрись как следует. Тряпочка чистая, сухая, мягкая… Каждый день с утра пораньше в воде мокнуть!.. А простудишься? Это в молодости все — пустяк, а с годами любой пустяк аукается…

Вера заглянула в салон — никого, пару секунд помедлила и полезла в машину, на чистую, сухую и мягкую тряпочку. Хороший водитель, все необходимое у него в машине есть. И тёзке он понравился — заботливый.

— Погоди, у меня еще полотенце есть, — говорил заботливый водитель. — Ноги тоже вытри, как следует. Дверь попробуй — закрыта? Хорошо. Ну, куда тебя везти?

— Никуда, — сказала Вера. — Вон мой дом, через дорогу. Где парикмахерская внизу.

— Жалко, — искренне расстроился водитель. — Я думал: подвезу, хоть обсохнешь немножко, согреешься… ну, все равно, я и через дорогу подвезу. Только мне теперь до светофора придется, чтоб развернуться — и назад. Ничего? Ты вытирайся, вытирайся, особенно ноги как следует разотри, если ноги замерзнут — это верная ангина.

— Да, я знаю, — подтвердила Вера. — Но я не замерзла… А как вас зовут?

— Олег Николаевич, — солидно представился водитель. — Шустов. Четвертый год Константина Дмитриевича вожу. А на джипе — полгода всего. Константин Дмитриевич раньше мог джип купить, может, даже года два назад. Но он капиталом просто так не разбрасывается. Он все в дело вкладывает. У него все по уму. А джип — это уж я попросил… не, не то чтобы попросил… Мы ж все время в разъездах, командировки всякие, бывает и далеко, и надолго… А если по области — так это еще и дороги битые… Машина надежная нужна, что ж чиниться каждый месяц… Он спросил: как, мол? Я говорю: конечно, джип для всего подойдет. И чтобы в Москву гладенько пулей, и по пням и кочкам до Урыльской птицефабрики не рассыпаться. Константин Дмитриевич согласился. Он вообще к мнению знающих людей прислушивается. А то такие начальники бывают — самодуры настоящие. Константин Дмитриевич не такой. Он людей уважает…

— Олег Николаевич, а сколько вам лет? — бестактно прервала Вера хвалебную оду господину Сотникову.

— Тридцать семь почти, — не сразу ответил водитель, поглощенный маневром на перекрестке под светофором. — Я ж по телефону говорил. Ты ж сама спрашивала. Забыла? И имя говорил, а ты забыла. Ну, это ничего… все сразу никто не запоминает…

— Олег Николаевич, вы по телефону не со мной говорили, — опять перебила Вера. — А господину Сотникову сколько лет?

— Тридцать один, — растерянно сказал водитель. — Они неделю назад как раз отметили… А с кем я разговаривал?

— С моей подругой. Ее тоже Вера Алексеевна зовут. Тёзка… А почему вы о господине Сотникове говорите во множественном числе? «Они отметили»! Так говорили в позапрошлом веке. А в наши дни уже не принято. Даже если очень уважают человека, о нем говорят «он», а не «они». Один — он. Они — это больше одного.

— А? — растерялся водитель. — А! Нет, они же оба отмечали, и Константин Дмитриевич, и Сашка, они же в один день… А Константина Дмитриевича я очень уважаю, таких начальников поискать, и дела ведет честно, и слово всегда держит…

— Да, вы тёзке все это говорили, — напомнила Вера. — А Сашка?

— А Сашка в больнице. Только-только с Константином Дмитриевичем начал работать — а тут вон чего… Ты не думай, это я не в упрек…

— Я не думаю, — успокоила его Вера. — А господин Сотников сейчас где?

— Тоже в больнице.

— Брата навещает?

— Не, он сам собой. Он ногу ушиб, так я его на процедуры вожу. Прогревания всякие, что ли… Один раз даже укол делали. А к Сашке мы к вечеру поедем, а то днем Константин Дмитриевич еще по делам хотел поездить. Он всегда по выходным работает…

— Олег Николаевич, тормозните-ка прямо здесь, — попросила Вера. — Не надо во двор, я сначала в парикмахерскую забегу, давно стричься пора. Счастливо! Привет господину Сотникову.

Машина остановилась, Вера вынырнула из ее сухого тепла и торопливо нырнула в сухое тепло парикмахерской, по пути получив хорошую порцию водных процедур, — дождь усилился. Ну да, народная примета с черным джипом… В дверях она оглянулась на зов водителя, увидела, как он пытается объясниться жестами, хватается за голову и протягивает что-то на ладони — а, да, заколка, — отрицательно покачала головой и махнула рукой: езжай, мол, за своим Константином Дмитриевичем. И он уехал. Тридцать семь лет! А поведенческие стереотипы — как у старого архивариуса. И речь такая же. Интересно, существуют еще старые архивариусы?.. Хотя, скорее, не архивариус. Скорее — верный денщик. Заботливый. А тёзке он понравился.

— И вот всегда вы ни свет — ни заря, — вроде бы с упреком, но со скрытой радостью встретила ее Марго Терентьевна. — Мы две минуты, как открылись! Я еще даже инструменты не выложила! У нас же в такое время никого не бывает! Только вы, ранняя пташка… А кто это вас на машине подвозил?

— Так, случайный знакомый, — равнодушно ответила Вера, усаживаясь в кресло. — Марго Терентьевна, в этот раз покороче, ладно? Я через неделю уеду надолго, обрасту, как Робинзон Крузо, а вас рядом не будет. К другому-то мастеру я не пойду, вы же понимаете… Так что лучше сразу покороче, а приеду — тогда на ваше усмотрение. Ладно?

— Ладно, — согласилась Марго Терентьевна. — Да вас, Вера Алексеевна, хоть наголо остриги — все равно красота неземная… Но наголо жалко — уж очень волосы богатые.

Марго Терентьевна любила лесть, поэтому считала, что все остальные тоже любят. Хотя к Вере она и на самом деле относилась хорошо. Марго Терентьевна была одной из тех немногих женщин, которых не надо было долго и осторожно приручать, — она с первой встречи признала за Верой право на красоту, а за собой оставила право на защиту ее красоты. А может быть, Марго Терентьевна относилась к Вере хорошо еще и потому, что ее дочка училась у Веры.

— Насквозь промокла, — укоризненно говорила Марго Терентьевна, щелкая ножницами над затылком Веры. — В такой дождь — и без зонтика! В шортиках и в маечке! Хоть и не холодно, да ведь когда вымокнешь — это хуже холода… Ладно, хоть знакомый подвез. А что случайный — это не очень хорошо. Мало ли что… А к незнакомым — и вовсе нельзя. Вот так затащат в машину, а потом где вас искать?

— В турецких бардаках, — подсказала Вера, вспомнив белый «мерседес», который вез ее знакомиться с тезкой.

— Боже упаси! — с ужасом вскричала Марго Терентьевна, переложила ножницы в левую руку и несколько раз торопливо перекрестилась. — Господи, помилуй и спаси нас от такой беды… Вера Алексеевна, вы вот шутите, а ведь с вашим характером надо особенно осторожно!..

— С моим характером? — удивилась Вера. — А что в моем характере не так? По-моему, характер как характер, не хуже, чем у других.

— Лучше, — убежденно сказала Марго Терентьевна и опять защелкала ножницами. — То-то и беда, что лучше. Вы добрая. Лилька моя говорит, что вы самая интеллигентная из всех преподавателей. Самая умная, и самая скромная, и самая отзывчивая. И не сердитесь никогда, всегда тихая. Главное — добрая. Такие девушки в беду и могут попасть. По своей скромности и доверчивости. Вот так-то.

— Марго Терентьевна, ваша Лиля психологию уже сдала, — не удержалась Вера. — Причем — на «отлично». Что это вы задним числом меня хвалите?

— Все бы вам шутить! — Марго Терентьевна печально покачала головой и взялась за фен. — Мне Лилька про ваш юмор рассказывала. Но ведь эти дебилы юмор не понимают… Она говорит, правильно вы этого Витосика… ну, этого, как его… Витольда Кошелькова на место поставили. Говорит, безмозглый, как червяк. А на понтах прям лев, царь зверей! Он ее подружке в прошлом году проходу не давал, а как она его послала — так он тут же хлестаться начал, что это она за ним бегает, жениться на ней умоляет. Вот ведь мужики пошли… С таких лет уже гнилой, а дальше что будет? Лилька говорит, ваш разговор с ним потом весь курс пересказывал, хохотали, как сумасшедшие. А он так и не понял ничего.

Марго Терентьевна обмахнула плечи Веры щеткой, сняла с нее пеньюар и, отведя взгляд, твердо сказала:

— Сто рублей.

Она всегда это говорила. Самая простая стрижка здесь стоила сто семьдесят.

— Как вам не стыдно?! — как всегда, возмутилась Вера. — От вас я этого не ожидала! Как вы можете обманывать свою постоянную клиентку?! Я на вас донос напишу! Лично президенту! Ассоциации малого и среднего бизнеса! И Лиле все расскажу!

Марго Терентьевна выхватила из Вериной руки две сотни и, как всегда, торопливо сунула ей в руку три заранее приготовленные десятки.

— Все время шутите и шутите, — сказала она с упреком. — Я, может, подарок хочу вам сделать, а вы все со своим юмором… Лилька говорит, что юмор — это защита… Нет, как-то по-другому… А! Защитная реакция умного человека с застенчивым характером.

— Надо же, какие глупости болтает ваша Лиля, а еще отличница, — удивилась Вера, с удовольствием разглядывая в зеркале очень короткую — месяц можно не ходить в парикмахерскую — стрижку.

— У кого — отличница, а у кого и пересдавать будет, — буркнула Марго Терентьевна недовольно. — Завтра еще экзамен. Дюжин принимает. Лилька его боится, прям до дрожи.

— Дюжина боится? — не поверила Вера. — Так не бывает. Декан у нас — чистое золото.

— Да нет, не декана боится, другого. Который у них с нового года вместо Отеса.

Вместо Отеса двум группам с нового года литературоведение преподавал полу-Дюжин, прозванный так потому, что надо же было как-то отличать его от однофамильца. И еще потому, что, когда декан Дюжин защитил докторскую, преподаватель Дюжин заявил, что он тоже докторскую пишет, половину уже написал. С тех пор и стал полу-Дюжиным. Идиот.

— Скажите Лиле, чтобы не боялась. Завтра Дюжин придираться не будет… — Вера подумала, что это прозвучало уж слишком конкретным обещанием, и на всякий случай добавила: — По крайней мере, он сам говорил, что в понедельник у него группа хорошая, предмет все знают, так что не экзамен, а одно удовольствие.

— Спасибо вам… — Марго Терентьевна с благодарностью заглянула Вере в глаза и проявила неожиданную проницательность: — Может, он и не говорил такого, но я Лильке все равно передам. Хоть бояться перестанет — и то польза… Вера Алексеевна, вы ко мне в любое время приходите! Я вас без очереди! А утром — так и вовсе никого, даже мастера позже приходят.

— Не страшно вам здесь одной? — увела Вера разговор от темы благодарности. — Мало ли что… Все-таки какие-никакие материальные ценности. Надо бы вам хоть на часок попозже работу начинать. В восемь утра клиентов еще нет, а кто попало по улицам уже шастает.

— Да я не одна. В мужском зале наша охрана дрыхнет.

Вера заглянула в мужской зал — смежную комнатушку с двумя креслами перед двумя зеркалами. На клеенчатом диванчике в углу дрыхло туловище в пятнистых камуфляжных штанах и в синенькой футболке с желтым верблюжонком на спине.

— И сколько ж он получает? — поинтересовалась Вера, с брезгливой жалостью разглядывая расплывшуюся, как тесто, тушу.

— Столько же, сколько и мастера… — Марго Терентьевна вздохнула. — А может, и больше. Это брат хозяйки, с последней работы погнали, так она его к себе взяла, чтобы хоть стаж шел. А он спит и спит. Когда клиенты — тогда в подсобку идет спать. Вот жене повезло-то, а? Дома и не бывает почти, никаких с ним забот. Только пообедать зайдет — и опять на работу. На ужин она ему бутербродов с собой дает, а утром хозяйка чего-нибудь приносит. И совсем не пьет, только по праздникам да с получки. Ну, пиво еще иногда. Но и тогда домой не прется, здесь отсыпается. Нет, но как жене-то повезло! Бывает же на свете такое счастье…

Вера шла домой под редкими каплями уходящего на юг дождя и давила в себе едкую смесь раздражения и жалости. Нет, но что бабы делают, а? Одна терпит этого спящего красавца, это туловище, которое с последней работы, наверное, так вместе с диваном и вынесли. Считает это туловище мужем, кормит его обедом и заворачивает бутерброды на вынос, чтобы до завтра не похудел. А другая всерьез считает, что жене этого туловища повезло: и под ногами не путается, и пьет не каждый день… Может быть, и сама жена считает, что ей повезло. Если с этим повезло, тогда какие же те, чьим женам не завидуют, а сочувствуют? Мутная наука психология что угодно может объяснить, но настроение у Веры от этих объяснений только ухудшилось. Бабы сами из поколения в поколение культивируют новую породу мужиков — ленивых, эгоистичных, жестоких, глупых животных, которые поверили, что они львы, цари зверей, и ведут себя соответствующим образом. Идиоты. Вера изучала зоопсихологию, и в процессе изучения узнала о царях зверей много гадостей. Лев всю жизнь занят только тем, что спит и ест. Спит по двадцать три часа в сутки, просыпается только для того, чтобы пожрать. Причем, сам за едой не бегает. Охотятся в прайде львицы. Поймает львица обед — и скорей к мужу. А тот кушает — и на нее рычит: не подходи, мол, самому мало. Если сам все не осилит — тогда объедки жена подберет. А если осилит — тогда ходи голодная, львица, королева моя. А сама виновата, нечего было такую маленькую косулю ловить, головой надо думать, помнить надо, какой у тебя царь крупный, сильный и прожорливый… И еще: у львов не бывает приемных детей. Лев, появляясь в чужом прайде, убивает не только соперника, но и всех львят, рожденных до его появления. И львицы не мешают новому царю. Что поделаешь? Так его эволюция воспитала. Детенышей-то можно еще нарожать, а муж один даден, а ну как уйдет или, хуже того, тебя из дому… то есть из прайда выгонит? Бабы в деле воспитания мужиков стремятся переплюнуть эволюцию. Скоро, надо полагать, появится поколение мужиков, которое догонит и перегонит царя зверей по всем статьям. Кроме экстерьера, конечно. Эти туловища будут царями всех скотов. И на генном уровне будут передавать свои царские инстинкты детенышам… А Вера уже сейчас не знает, где искать нормального папу своего будущего ребенка.

Да, надо же к Сашке в больницу зайти. Поблагодарить за свое спасение. Вот идиот, а? Плавает, как трактор, а в незнакомый водоем с моста сиганул. Герой, как сказал тот дядька-рыбак. За такой героизм детей ремнем порют. Наверное, Сашку в детстве не пороли. Наверное, за него пороли близнеца, в результате чего тот и стал господином Сотниковым… Успеет она белый халат погладить? Успеет. И шапочка кстати нашлась. И марлевая маска. И дымчатые очки. Если у него посетители — она просто заглянет в дверь, будто ищет кого-то, извинится и уйдет неузнаваемая.

… Больница «скорой помощи» имени Неспешного практически не изменилась с тех пор, как Вера была здесь на сестринской практике после второго курса. Почти девять лет прошло. Могли хотя бы приемный покой покрасить. Вон, стена в углу так до сих пор и стоит ободранная, и пол под ней в тех же проплешинах… Хотя нет. Девять лет назад стена была ободрана в другом углу, следовательно, и пол тоже. Да и цвет другой, раньше был грязно-синий, а теперь — грязно-зеленый. Все-таки кое-что изменилось: раньше у стены стояли гремучие деревянные стулья с откидными сиденьями, списанные, скорее всего, из какого-нибудь конференц-зала швейной фабрики, а теперь — узкие длинные кушетки, обтянутые слегка потрепанным черным дерматином. Вера поставила сумку на потрепанный дерматин, вынула из нее средства маскировки и принялась торопливо облачаться, пока никого нет. Она уже выходила из приемного покоя в халате, шапочке, маске и очках, туго сворачивая на ходу невесомую нейлоновую сумку, когда за ее спиной загалдели на два голоса. Один склочный голос галдел, что не собирается за такие копейки за всеми грязь вывозить. Другой склочный голос галдел, что за всеми и не надо, надо хотя бы за собой… Оба голоса галдели изобретательным, вычурным матом. Бабы. Говорят, бытие определяет сознание. Может быть, проработай Вера здесь несколько лет — в этих ободранных стенах, на этих плешивых полах, за этими дребезжащими дверями, в этой вони хлорки, вечно сырого линолеума и ржавых водопроводных труб, — ее сознание тоже, в конце концов, определилось бы точно так же, как у этих баб. Сидела бы она со своим сознанием по уши в этом бытии и не рыпалась. С другой стороны, если сознание пока не мерцающее, так ведь можно попробовать и на бытие как-нибудь повлиять. Вон домик какой славный: стены побелены, окна сияют, крыша, похоже, недавно покрашена. И старый, запущенный, разросшийся до таежной непроходимости больничный парк ближе к домику становился вполне цивилизованным, вычищенным, подстриженным, ухоженным, со скамеечками по бокам посыпанных гравием дорожек и с кустами роз вокруг здания. Точно так же, как было девять лет назад. Тогда здесь было отделение глазной хирургии. Зав. отделением умел находить шефов. У него в шефах ходили несколько заводов, центральный универмаг, овощебаза, мебельная фабрика и даже ювелирная мастерская. Шефы ремонтировали здание, поставляли постельное белье, снабжали больных зеленью. Фруктами и прочими витаминами, делали кой-какую мебель на заказ и даже шлифовали крошечные иголочки, которыми в глазной хирургии накладывают швы. Тогда все лежало в разрухе, и медицинские учреждения тоже. А зав. отделением за это проводил на шефских предприятиях профилактические осмотры минимум раз в месяц. Шефов было много, и зав отделением мотался, как заведенный, и врачи его отделения мотались, как заведенные, и медсестры в его отделении мотались на полторы ставки, потому что годы были тяжкие, голодные, безденежные и вообще беспросветные. Но матом в отделении никто не разговаривал. Хотя, наверное, и им иногда хотелось, особенно когда коллеги из других отделений поднимали хай, требуя поделиться шефами… Во, так и есть — и сейчас здесь то же глазное отделение. И заведующий — в том же сознании, которое и определяет бытие отделения. Сейчас, правда, шефов уже не найдешь, сейчас спонсоры… Все равно молодцы.

О, вот еще кто-то в полном сознании. Здание еще не до конца отремонтировано, но стены уже беленькие, две веселые тетки в синих халатах докрашивают бордовой краской высокий фундамент, а на крыше — два парня в солдатской форме стучат молотками. Вон, какие нынче спонсоры. Наверное, их командира тут лечат. Вера вспомнила бабушкин дом, цену, которую заломили найденные ею мастера, и подошла к теткам в синих халатах.

— Вы из какой фирмы?

— Да не, мы не из фирмы, — весело откликнулась одна тетка, с готовностью отрываясь от работы. — Мы сами по себе! Тут моего обалдуя починили, совсем бесплатно! Денег-то у нас нет никаких… Сестра говорит: давай хоть стены им покрасим, а то смотреть срамно. Дело-то знакомое, мы всю жизнь любой ремонт в хате сами… А тут еще друзья Славкины домой вернулись, так хорошо помогли! Вон они, на крыше, дыры латают… Тоже, значит, вроде как благодарность за друга. Сегодня уже все докрасим. Доктор тут один смешно-о-ой… Говорит: обращайтесь в любое время, всегда будем рады! Катя говорит: и вы к нам обращайтесь, обслужим в лучшем виде! Она в похоронном бюро работает… Ах-ха-ха… Я говорю: типун вам обоим на язык! Лучше уж вы ко мне обращайтесь! Я в ателье, закройщицей…

— А что с сыном было? — Вера изобразила профессиональный интерес. А то эта тетка сейчас и про соседей рассказывать начнет.

— Поломался… Множественные переломы, — важно сказала тетка, сразу становясь серьезной. — Армию прошел — и хоть бы тебе что. А вернулся — и сразу за мотоцикл свой проклятый, ну, и навернулся на какой-то колдобине. Сейчас уже ходит, обалдуй, хромает только. Доктор говорит, это еще надолго… Ну да и бог с ним, я ж не надеялась, что вообще ходить будет. Хорошие доктора, дай им бог здоровья.

Ага, стало быть, это и есть травматология. Раньше в этом здании, кажется, несколько лабораторий было. Лаборантки орали, что не могут работать, когда батареи фонтанируют, из кранов, наоборот, вода не идет, а на втором этаже пол проваливается прямо под ногами. У лабораторий не было шефов, и чинить было некому. Похоже, сейчас у травматологии спонсоры есть — вон как вокруг все благоустроено. Даже небольшая автомобильная стоянка с разметкой. А на стоянке — четыре очень приличные машинки, все новенькие, светленькие, с темными стеклышками…

Ладно, хватит уже ходить вокруг да около. Она не член инспекционной комиссии, так что нечего делать вид, что ее тут интересует состояние здания и окрестностей. Если уж решила навестить героя-подводника, так и надо навещать, а не резину тянуть. До дежурства на телефоне всего полтора часа осталось. Так что вперед и с песней.

Вера сунула свернутую плотным брикетом нейлоновую сумку в карман халата, вынула из другого кармана растрепанный блокнот, натянула до очков марлевую маску и вошла в отделение.

Похоже, у травматологии солидные спонсоры. Наверное, какого-нибудь крутого авторитета, недобитого при деловой встрече коллегами, собрали по частям, вернули к жизни и к основной деятельности. За что он в знак душевной благодарности без базара… как там?… отбашлял бабок немеренно. Вон какой холл, не хуже, чем в самой дорогой в городе стоматологической клинике. А это что? Лифт на второй этаж. Цветы и аквариумы. Зеркала и кресла. Два телевизора, причем один даже работает. Отпуск бы здесь провести. А она утром еще боялась чего-нибудь поломать! Счастье своего не знала.

— Добрый день. Вы на консультацию? Или к своему? — скороговоркой спросила немолодая, полная, но очень подвижная медсестра с веселыми черными глазами. Заметила, как Вера крутит головой, оглядываясь по сторонам, гордо хмыкнула, заговорила так, будто заранее репетировала: — Вы, наверное, у нас впервые. Или давно не были. Тогда понятно, почему удивлены… Два года назад буквально в квартале отсюда произошла серьезная автомобильная авария. Пострадавших доставили к нам. Одним из них был человек… ну, очень значительная фигура. В аварию он попал совершенно случайно, но пострадал больше всех. Страшные травмы, поверьте мне, я много повидала, но у него — это просто удивительно, как живым довезли! Шесть часов оперировали, буквально с того света вытащили!..

— Вернули к жизни и к основной деятельности, — не удержалась Вера. — А он вам — лифт, телевизор и аквариум.

— Так вы знаете, — немножко разочаровалась медсестра. — Ну да, второй год легенды ходят… Хотя телевизоры, аквариумы, мебель — это уже другие. А он — лифт, да. И ремонт почти полный. А главное — рентген, УЗИ, инструменты по спецзаказу, три компьютера… Что еще? По мелочи чего-то, я уж не помню. Мы тогда обалдели просто, никто поверить не мог. И каждый год в юбилей — это когда операцию делали, — обязательно чего-нибудь присылает. В первый раз — мобильники всему медперсоналу, даже нянечкам, а в этом году кондиционеры привезли, в обеих операционных поставили, и еще два — в общем отделении. А в платном отделении у нас почти все — от пациентов. Контингент денежный. А среди этого контингента процент травматизма очень высокий.

— А крышу чинят пацаны безденежные, — печально сказала Вера. — А стены красят родственники больного.

— Мы разве просили? — обиделась медсестра. — Да и они у нас ничего не спрашивали. Просто пришли, повесили люльки — и давай кистями махать. Мы сначала даже подумали, что плановый ремонт… А за материалы мы им выплатить решили. Из спонсорской кассы. Нам ведь и живыми деньгами иногда… ой, что это я вас задерживаю… Заболталась совсем, извините… Так вы к кому пришли?

Вера наобум открыла блокнот, перелистала пару страничек, исписанных тёзкиным почерком, и сказала официальным голосом:

— Сотников. Александр… э-э… Дмитриевич. Седьмая палата. Как он сейчас?

— Седьмая — это платная, — тут же успокоилась медсестра. — Сотников лёгкий, к нам его и не обязательно было, да брат настоял. Брат очень о нем беспокоится. Мнительный. Наверное, это брат вас вызвал, да?

— Нет, не брат, — ответила Вера честно. — Он сам.

— Странно, — не поверила медсестра правде. Как всегда все не верили. — Он-то как раз совсем не мнительный. Его даже специально пугать пришлось, чтобы раньше времени не вскакивал. Пойдемте, покажу, где тут у нас платные.

Наверное, она специально шла каким-то кружным путем, чтобы показать Вере как можно больше чудес в своем чудесном отделении. Посмотреть и правда было на что, даже общие, бесплатные палаты разительно отличались от тех, которые Вера видела во время практики в других больницах. Если у них здесь в общих такое благолепие, то, что же в платных? В другое время она с удовольствием походила бы за гордящейся своим отделением медсестрой, послушала бы ее радостную скороговорку, но до дежурства на телефоне оставалось уже чуть больше часа, и Вера начала раздражаться. Хотя чего раздражаться — то? Если честно, она же сначала сама время тянула…

— Кира Вячеславовна! — вдруг позвал из глубины «общего» отделения жалобный голос. — Кира Вячеславовна… Больно…

Медсестра остановилась, оглянулась, сказала негромко, болезненно морщась и вздыхая:

— Иван Семеныч … Бомж… Вот бедолага… поправляется уже, а идти некуда. Боится, что скоро выгоним. Симулирует все время. Анальгетики просит. Не нужно ему, боится просто. Я уж ему витамины колю, чтоб поверил, успокоился. А может, фантомные боли. Как вы думаете, сделать ему укол? Или уж лучше просто поговорить… Чайку с ним попить, что ли? А то ведь не отвяжется, так и будет хвостом ходить. Или плакать начнет. А то еще ругается иногда.

— Не мешает он вам? — спросила Вера равнодушно, присматриваясь к расхристанной фигуре в конце коридора. — От работы не отрывает?

Медсестру ее непрофессиональные вопросы явно удивили.

— Да ведь он — тоже моя работа, — холодновато сказала она. — Вам вот сюда, за дверь — и налево, четвертая дверь по коридору. Найдете сами? Пойду, Иван Семеныча успокою. Хоть и симулянт, а ему-то, может, хуже, чем другим, которые не симулянты.

И раздражение Веры мгновенно прошло.

— Удачи вам, — пожелала она вдогонку разговорчивой Кире Вячеславне, торопящейся к своей работе, к бомжу и симулянту Ивану Семеновичу.

В коридоре платного отделения было почти все то же самое, что и в бесплатном, только в закутке слева от входа сидела за столом молоденькая медсестренка и говорила по телефону, а в конце коридора, у самой последней двери, два туловища развалились в мягких креслах. Совершенно недвусмысленные туловища. Медсестренка увидела Веру, оторвалась от телефона и тревожно спросила:

— Вы к Коновалову?

— К Сотникову, — официальным голосом сказала Вера. — Почему он под охраной? Меня не поставили в известность. В чем дело?

— Нет, нет, — торопливо ответила медсестренка, высунулась из своего закутка и помахала туловищам рукой. — Сотников в седьмой, у него никакой охраны… У него сейчас посетитель.

— Не имеет значения, — равнодушно буркнула Вера, повернулась и пошла к седьмой палате.

Идти ей расхотелось. И так-то она себя пинками сюда загнала, всю дорогу перед каждым столбом тормозила, чтобы момент встречи оттянуть, потому что совершенно не представляла, зачем она сюда идет, и что скажет, когда увидит этого Сашку, и что он скажет ей… А тут еще посетитель какой-то. Посетитель имел значение.

Перед дверью в седьмую палату она уронила блокнот, который очень кстати распался на три части и вытряхнул из себя пару пустых рецептурных бланков и календарик за позапрошлый год. Присела, стала старательно собирать весь этот мусор, смущенно пожимая плечами в сторону туловищ в конце коридора и напряженно прислушиваясь к бодрому, но, к сожалению, не очень громкому голосу за дверью. И дверь закрыта плотно. Зато слух у нее — как у кошки…

— Не, тачка классная, — говорил бодрый голос, — Николаич считает, что легковата, а мне — самое то. Я специально на ней прикатил, думал, ты посмотришь. Ну, завтра посмотришь. Завтра-то тебе разрешат вставать? Я опять на ней приеду…

Вера сунула собранный мусор в карман, толкнула дверь и с порога затарахтела приглушенно и будто слегка задыхаясь — голосом испуганной дурочки:

— Ой, извините, господа… Господин посетитель, это не вашу машину на стоянке ломают? Светленькая такая, новая… кажется, бампер откручивают…

Про бампер Вера ляпнула наобум, она не очень представляла себе, что такое бампер и можно ли его открутить. Если он вообще кому-нибудь нужен. Но господин посетитель выскочил из кресла, как катапультированный, с ужасом завопил: «Бли-и-ин!» — и кинулся на выход, забыв сказать раненому другу последнее «прости». Раненый друг валялся на кровати поверх покрывала — не лежал, как положено больному, а именно валялся, как бездельник на пляже, в легких шортах и белой футболке, закинув руки за голову, а больную ногу — на согнутое колено здоровой, — смотрел на нее веселыми глазами и тихо смеялся.

— Опять развлекаешься, — отсмеявшись, сказал Сашка. — Откуда ты знаешь, что у Стаса машина светлая? И что мне с тобой делать?.. Иди сюда.

Он вытащил руки из-под головы и потянулся к ней, даже, кажется, встать надумал.

— Больной, лежать! — Вера приоткрыла дверь, выглянула в коридор и обернулась к Сашке: — Не вставай, тебе правда нельзя. Я через минуту…

Из палаты она выскочила, чтобы скрыть от Сашки смятение. Она не ожидала, что Сашка ее узнает… ну и вообще. Словом, выскочила, чтобы дать мыслям время прийти в порядок, но тут же сообразила, что свое поспешное появление в коридоре придется как-то замотивировать двум туловищам в конце коридора и медсестричке с телефоном. Вера направилась к медсестричке и деловито сказала:

— В седьмую полчаса никого не пускать. У больного Сотникова психотерапевтический сеанс.

Повернулась и пошла в седьмую, со смятением ощущая, что ни в какой порядок ее мысли не пришли. Так, спокойно. Она просто пришла навестить больного. Причем, пострадавшего по ее вине. Косвенной вине. Вот еще! По своей глупости он пострадал, и пришла она не потому, что ее чувство вины гложет, а из чистого человеколюбия. Надо войти и просто сказать, например, «как ты себя чувствуешь?»

Она вошла, закрыла дверь и сказала:

— Как ты меня узнал?

— Грим ни к черту… — Сашка уже не валялся, а сидел, запихнув за спину две большие подушки, но руки к ней протягивал так же. — Послушай моего совета: как только выйдешь из больницы — немедленно пристрели своего визажиста. Или как они там называются? Доктор, да иди же ты ко мне! А то сейчас встану.

— Я не практикующий врач, — на всякий случай предупредила Вера.

И пошла к нему.

Вообще-то она собиралась сесть в то кресло, из которого катапультировался господин посетитель по имени Стас. Скромно сесть, чинно — благородно поговорить о здоровье, о погоде, о книжных новинках, о ценах на нефть, в крайнем случае…

Но у Сашки были длинные жадные руки, он дотянулся своими длинными жадными руками до нее, перехватил на подходе к безопасному креслу, вцепился одной длинной жадной рукой в ее руку, другой — в халат и потянул к себе. Она по привычке дернулась и даже уже почти замахнулась свободной рукой.

— Не трепыхайся, — быстро сказал Сашка. — Потом отметелишь, когда встану… Сейчас меня бить — это негуманно. Сейчас я больной и слабый. Просто посиди рядом, а? За руку меня подержи. И печальные мысли о близком конце хоть на время покинут мою воспаленную голову.

— Больной, да вы симулянт! — возмутилась Вера. И села на край постели. — Сашка, отпусти руку… Сейчас кто-нибудь войдет…

— Ты же предупредила, чтобы не лезли, — возразил Сашка и свободной рукой быстро стащил с нее очки. — Или не предупредила? Все равно… Вер, сними намордник, а то я не знаю, как… Еще поломаю что-нибудь…

— Какой ты грубый… Это не намордник, а маска. Марлевая. Чего там ломать… А зачем ее снимать? — Вера потащила маску вниз, повертела головой, высвобождая подбородок, и привычно соврала: — Мне не мешает. Она удобная. И от эпидемии защищает…

— Не ври, — уже знакомо сказал Сашка и засмеялся. — Какая сейчас эпидемия?.. Зачем ты подстриглась?

— Много всяких эпидемий…

Вера не думала, что говорит, потому что была целиком поглощена ощущением тепла в своей руке под Сашкиной ладонью. Тепло пульсировало, разрасталось, распространялось по всему ее беззащитному организму, а Сашкина рука становилась все горячее и горячее. Ой, что делать-то? Бежать надо, пока не поздно. Так. Без паники. О чем они говорили? Об эпидемии.

— Эпидемия чумы в средние века скосила больше половины населения Европы… А потом еще малярия… и грипп… и болезнь Альцгеймера… Откуда ты знаешь, что я подстриглась?.. Сашка, отпусти руку… Бежать надо.

— Все время бежишь и бежишь… Куда ты от меня убежишь, сама подумай?

Он отпустил ее руку — и тут же обхватил ее за шею, уже двумя руками, и сильно потянул к себе, и сам потянулся к ней, приподнимаясь со своих подушек, и Вера успела только упереться ему ладонями в грудь и пробормотать «больной, лежать», а он успел засмеяться, сказать «хорошо», а она, кажется, что-то еще хотела сказать, но не успела, потому что он откинулся на подушки, опрокинул ее на себя и поцеловал. То есть не один раз поцеловал, а несколько. Много. Он целовал ее и что-то спрашивал, она что-то отвечала, он смеялся и опять целовал ее, а потом опять что-то спрашивал, и опять смеялся, и опять целовал… Она не вдумывалась в его вопросы, и уж совсем не соображала, что говорит сама, — наверное много глупостей наболтала, раз он все время так смеется. Но мысль эта ее нисколько не тревожила. Ее тревожило повышение температуры. Тепло от его рук и губ было уже не просто теплом, а настоящим жаром, который трудно было терпеть, который легко плавил ее, твердоплавкую, и вот сейчас расплавит, переплавит, перельет в новую, незнакомую форму, и это будет уже не она. Это было страшно — почти до паники.

Сашка оторвался от нее, отстранил, придерживая за плечи, странно смотрел в глаза, тяжело дышал, наконец, сказал с удивлением:

— Знаешь, я боюсь. Прямо до паники… Вдруг исчезнешь… Вер, где ты раньше была?

— А ты где был? — машинально спросила она, прислушиваясь к жару, который бродил по ее плечам под его ладонями.

— Да, действительно… — Сашка опять засмеялся и легонько потянул ее к себе. — Сейчас Николаич Витьку привезет. Я тебя с ним познакомлю. У меня классный пацан, он тебе понравится, вот увидишь… Они уже скоро будут, Николаич к двенадцати обещал.

К двенадцати! Вера будто вдруг вынырнула из омута, глотнула воздуха, проморгалась и уставилась на часы. Без двадцати двенадцать! А в двенадцать ей на дежурство заступать! Она обязательно опоздает, она уже практически опоздала, можно, конечно, минут за десять добежать, но там же еще хотя бы немножко подготовиться надо… Называется, заглянула на пять минут о здоровье поговорить… О погоде и о ценах на нефть… Почти сорок минут целовалась с совершенно незнакомым человеком! Так не бывает.

— Мне на работу надо, — с трудом сказала она, с трудом же отрывая свои расплавленные руки от его расплавленной груди. — Опаздываю уже…

— Как на работу? — откровенно испугался Сашка. — На какую работу? Воскресенье же!

— Я на телефоне доверия сижу, — почему-то сказала она правду. — Ты вчера туда звонил.

— Это не ты отвечала.

— Да… Это подруга, тезка… А вообще на телефоне шесть человек работает… Сегодня я. С двенадцати…

— Я тебе позвоню. Ты до скольки?

— До шести… Позвони, если хочешь. Только тебе психотерапевтическая помощь не нужна.

— Много бы ты понимала… Нужна. Позарез. А завтра придешь?

— Завтра у меня экзамены с утра. Может, ближе к вечеру…

— Экзамены у нее… Ты, где учишься?

— Я преподаю. Психологию.

— Я ж о тебе ничего не знаю! И даже не поговорили толком… А я о многом поговорить хотел.

До этого момента Вера болтала машинально, торопливо собираясь, вылавливая свои очки в мягком кресле, напяливая их на нос, натягивая марлевую маску повыше, а белую шапочку — пониже. Спешила, думала о чем попало, а не о том, что говорит, и почему-то ни разу не соврала. Чего доброго, так и в привычку войдет. Надо срочно исправлять положение.

— Я тоже, — на полпути к двери сказала Вера. — Тоже поговорить хотела. О господине Сотникове и его деловом предложении.

— Не ври, — крикнул Сашка ей вслед и засмеялся. — Ты о нем и думать забыла! А может, и вообще никогда не думала.

Вера вышла, аккуратно прикрыла дверь и усталой походкой пошла по коридору к выходу, где возле медсестрички с телефоном маялся господин посетитель Стас. Во, и о нем она забыла. Ну, сейчас он все ей доложит и о своей машине, и о бампере, и о врачебной этике…

— Доктор, а это не мою тачку ломали, — радостно доложил господин посетитель. — Это чужую! Но я все равно пресёк… А к Сашке уже можно?

— Можно, — разрешила Вера. — Только не переутомляйте его. Последствия стресса могут сказаться в самый непредвиденный момент.

— Стресс? — удивился господин посетитель. — Во дела… А из-за чего это у него?

— Глубокие душевные переживания, — объяснила Вера. — Вы с ним помягче как-нибудь, побережнее… Ему сейчас крайне необходимы дружеские участие и поддержка… Извините, спешу. Всего хорошего.

И быстренько выскочила за дверь, а то этот господин что-то уж очень внимательно стал к ней присматриваться. Может и узнать, чего доброго. Это он был четвертым туловищем в том бродячем джипе. Тезке он не понравился. Грубый. Мало ли как отреагирует.

На ходу снимая халат, маску, очки, шапочку и как попало заталкивая все это в нейлоновую сумку, Вера едва успела добежать до психдиспансера за семь минут до дежурства. Жалко, даже чаю попить некогда. Да еще на подмене дежурит этот бронтозавр Владимир Витальевич. А кастет она так и не приобрела. Однако хорошо — в воскресенье обычно звонили мало, особенно среди дня, так что, может быть, удастся перекусить не наспех…

Ровно в полдень раздался звонок. Ну вот, сглазила. Витальевич демонстративно вышел из комнаты, на ходу вытаскивая из кармана мобильник. Вера вздохнула, взяла трубку и сказала психотерапевтическим тёзкиным голосом:

— Алло, вас слушают.

— Ну вот, теперь это правда ты, — обрадовался Сашка.

— Ты зачем опять вскочил? — встревожилась Вера. Причем — на самом деле встревожилась, чего от себя никак не ожидала. — Мне сказали, что тебе вставать запретили, по крайней мере, до вечера! И так вчера шов чуть не разъехался! Будешь каждые пять минут к телефону бегать — пролежишь в больнице в два раза дольше!

— А я не бегаю, я лежу, честное слово, — так же радостно заверил Сашка. — Мне Стас свой мобильник дал. И вышел покараулить, чтобы никто не застукал.

— Немедленно выключи! — приказала Вера сердито. — В больницах нельзя по мобильнику! Неужели не знаешь?

— Я сейчас выключу, — пообещал Сашка. — Но ты не беспокойся, Стас проверил: операций сейчас нет, в реанимации никого, даже в перевязочной пусто… Никакие приборы не работают, только телевизор в холле. Вер, не сердись… Я только два слова сказать хотел. Николаич Витьку только вечером привезет. Как раз часов в шесть. Ты придешь?

Вера хотела сказать: «Зачем? Тебе не нужна психотерапевтическая помощь». Но сказала:

— Приду. Только чуть позже.

— Спасибо! — выпалил он с явным облегчением. — Я боялся, что не сможешь… Спасибо. Мы очень ждать будем. До встречи.

Вера положила трубку, закинула руки за голову и покрутилась в офисном кресле, глядя в потолок и улыбаясь. Сегодня она идет на свидание. Через неделю ей двадцать семь, а сегодня она идет на свидание впервые в жизни. Как сказала бы тёзка: «Как вам такой поворот сюжета?» Крутой поворот, не будем скрывать. И сюжет забавный. Кто узнает — обхохочется. Лучше бы, конечно, никому не узнавать. Она и в одиночестве похохотать может. Да прямо сейчас и похохочет… Нет, сейчас не получится. Сейчас еще не остыли губы, и плечи, и руки, и, похоже, не собираются остывать, и даже лодыжка, до которой Сашка сегодня не дотрагивался, — и та опять огнем загорелась… И ничего смешного в этом нет. В этом есть масса грустного: невроз, считай, уже заработан, а может быть, и психоз, и если вовремя не принять решительные меры, — это верная госпитализация в смирительной рубашке. Хорошо бы, если бы лечащим врачом оказалась тёзка. Уж тёзка ее лечи-и-ила бы… Лечила, лечила, лечила… Тезка Веру всю жизнь лечит, так что дело для обеих привычное.

Вера хихикнула, раскрутила кресло посильнее и поджала ноги, глядя в кружащийся и качающийся потолок. Говорят, в потолок смотрит тот, кто что-то вспоминает. Общий поведенческий стереотип, если верить мутной науке психологии. Но верить ей мы не будем. И вспоминать мы ничего не будем. И если уж быть честной хотя бы перед собой, то ей и вспомнить абсолютно нечего. И это хорошо.

— Ур-р-р, — животом сказал от двери Владимир Витальевич. Вера подозревала, что он не только разговаривает животом, но и думает, чувствует и мечтает. — Ур-р-р… Какая вы сегодня, Верочка Алексеевна… Ур-р-р… веселенькая…

Ага, уменьшительные суффиксы в ход пошли. Сейчас руки протягивать начнет. Вера опустила ноги, затормозила круговерть кресла и повернулась лицом к этому идиоту. Ну, точно — дергаются у него ручки. Щупальца его волосатые. И глазки заблестели. И губки зашлепали. Горилла и горилла. Три раза женат был! Кто хоть за эту гориллу мог замуж выйти? Говорят: любовь зла…

— Владимир Витальевич, вы когда-нибудь влюблялись? — задушевно спросила она, задумчиво разглядывая это туловище. Если сейчас рыпнется — то креслом его, диплодока недобитого…

Туловище остановилось, перестало дергать ручками, блестеть глазками и шлепать губками, посмотрело заинтересованно и сказало животом:

— Гы!

Это могло означать: «сто раз влюблялся, кому еще и влюбляться, как не мне», а могло — наоборот: «с чего это я сам буду влюбляться, пусть уж в меня влюбляются». А могло и ничего не означать. Инстинктивная реакция живота на внешний раздражитель. Диплодок же.

Диплодок шмыгнул носом, почесал бороду и двинулся к своему месту, обходя Веру по широкой дуге. Устроился в точно таком же крутящемся кресле, уставился в стол перед собой и вдруг с плохо скрытой обидой спросил:

— Наверное, сама в кого-нибудь влюбилась, да?

Обижается. Значит, себя как объект ее влюбленности не рассматривает. Диплодок с объективной самооценкой… Интересный поворот сюжета.

— Влюбилась, Володь, — радостно соврала Вера. Или не соврала? Ну, посмотрим на реакцию аудитории. Поверит — значит соврала… — Замуж выйду. Володь… Детей нарожаю… Представляешь?

— Не представляю, — хмуро сказал Владимир Витальевич, не отрывая взгляда от стола. — Чай будешь пить?

Не дожидаясь ответа и не глядя на нее, он тяжело выбрался из кресла, потопал в угол комнаты за ширмочку, где стояли стол с электрическим чайником и разнокалиберными чашками и маленький старый холодильник со стратегическим запасом продуктов, пополняемым по очереди всеми дежурными, стал там шумно возиться, гремя посудой, хлопая дверцей холодильника и все время что-то бурча себе в бороду. Ругается, наверное. Вера напрягла свой кошачий слух.

— Мужики, ищите Аэлиту! Аэлита — лучшая из баб, — тихо пел себе в бороду Владимир Витальевич с выражением злобной ненависти.

Мама говорила, что эта песня была в моде лет тридцать пять назад. Владимиру Витальевичу недавно стукнуло тридцать четыре.

— Володь, ты откуда эту песню знаешь? — Вере вообще-то было наплевать, откуда он чего знает, она просто хотела дать понять, что слышит его злобную ненависть, но как объявление войны ее понимать отказывается. Она не любила войны. А что вмазала на днях — так это не военные действия, а инстинктивная реакция ее организма на внешний раздражитель.

— У отца записи старые есть, — не сразу отозвался Владимир Витальевич вполне мирным голосом. — Самодеятельность какая-то под гитару… Отстой. Но есть и ничего, со смыслом… Тебе без сахара? Ну да, тебе без сахара, тебе с шоколадом. Бутербродик съешь?

Он вышел из-за ширмы с большой коробкой конфет в руках, на которой, как на подносе, стояли две чашки и блюдце с горкой бутербродов. Поставил коробку на Верин стол рядом с телефоном, взял одну чашку и опять устроился в своем кресле.

— Ух, ты, с икрой! — радостно удивилась Вера. — Ух, ты, и с рыбкой! Ух, ты, «Москва вечерняя»! Где ты такие конфеты нашел? Они ж в магазинах хорошо, если раз в год мелькают, перед праздником каким-нибудь… Володь, у тебя сегодня какой-нибудь праздник?

— Ур-р-р, — животом сказал Владимир Витальевич. — Вы, Вера Алексеевна, оказывается, большая юмористка… Иди, глянь, чего там на столе.

Вера поднялась, с некоторой опаской заглянула за ширму — кто его знает, чего от него ожидать можно… На столе стояли красные розы в трехлитровой банке и большой торт в прозрачной коробке. Торт был весь в кремовых розочках и сахарных кружевах, а в центре этого великолепия покоилось толстое прозрачное сердце из вишневого желе, пронзенное тонкой блестящей стрелой — кажется, из карамели. Вера задела стол, и толстое желейное сердце вздрогнуло. Ужас, какой. Она молча вернулась на свое место и уставилась на Владимира Витальевича.

— Не поняла, да? — с упреком сказал тот. — Не поняла… Это я предложение тебе сегодня сделать собирался. Праздник… Ур-р-р.

— Ничего себе, — растерялась Вера. — Это что-то уж очень крутой поворот сюжета… ты ж меня в последнее время до белого каления довел… Нарочно, что ли? Я тебя креслом хотела стукнуть…

— Ладно врать-то… — Владимир Витальевич машинально потрогал уже светлеющий синяк на скуле и вздохнул: — Я ж не знал, что у тебя кто-то есть. Ты меня извини, ладно? Я тебя обидеть не хотел. Но тоже пойми: ты ж все время перед глазами… А я живой человек. Не сдержался. А он кто?

— Кто — он? — не поняла Вера.

— Ну, в кого ты влюбилась. За кого замуж собралась.

Поверил. Во как. Значит — соврала. Ну и хорошо. Вот только влюбиться ей не хватало.

— Да ты его не знаешь, — начала она, не очень представляя, что врать дальше. — Так, больной один.

— По нашему профилю? — неожиданно заинтересовался Владимир Витальевич.

— По какому нашему профилю? — удивилась Вера. — Я ж не практикующий врач… Да и профиль там совсем другой. У него нога покалечена… И вообще я не представляю, как можно влюбиться в кого-нибудь из наших клиентов.

— Повезло тебе, — с острой завистью буркнул Владимир Витальевич. Заметил непонимающий взгляд Веры, отвернулся и заговорил быстро и зло: — Ты не понимаешь, как тебе повезло! Подумаешь — калека хромой… Я третий раз знаешь, на ком женился? На своей пациентке. Наркоманка… Двадцать три года, студентка, худграф… Сама ко мне пришла. Маленькая, худенькая, глаза — как у щенка брошенного. Говорит: не могу сама завязать, помогите… Плакала. Врала, конечно. Тогда ее ломало сильно, денег никаких, дозу просто так никто не подарит, вот и думала, что в наркологии хоть помереть не дадут, выведут как-нибудь, а там видно будет. Здесь родных никого, да и вообще рядом никого, кроме таких же. Да и такие же — они тоже не рядом, они так, сами по себе. Я ее сам вел. И платил за все сам. Родители смогли бы, наверное. Но они далеко, в Саратове, Лялька просила им не сообщать… Проклянут, мол, а она их любит. Тоже врала. Они знали, что она еще до института дрянь какую-то жрала. Даже лечили там, у себя. Вроде бы, вылечили. Потом она замуж вышла, с мужем сюда приехала, в институт поступила… И опять по новой начала: сначала — курила травку всякую, потом на кокаин перешла, потом укололась разок — и все… с мужем развелась. Она — в общежитие, ну, и понеслось… Матери писала, что совсем здоровая и к прежнему никогда не вернется. А сама к нам пришла… Ее выписали — и мы поженились. А через месяц — опять все по новой. Я год бился… Все не мог понять, что бестолку. Может, и дальше не понимал бы. Она сама на развод подала. Кричала, что я ей жить не даю. Что ее талант загубил. У нее правда талант был, давно только, когда еще нормальная была. Родители приехали, забрали ее к себе, потом несколько раз звонили — вроде как за советом… Потом что-то не звонят и не звонят, ну, я сам позвонил. Говорят: умерла от передоза. Еще в октябре. И голос у отца такой… с облегчением. Я ж все это знаю, это ж всегда все одинаково… Но когда врач и пациент — это одно, а когда в одной лодке — это совсем другое. Это такой ужас… А ты говоришь — как можно влюбиться… Можно, оказывается. Хотя, конечно, нельзя. Я полгода из всего этого выплывал. В последнее время более-менее в норму пришел. Мечтать стал. Вот женюсь на здоровой девушке… Которая и не курит, и не нюхает, и не колется, и не пьёт… И не врет все время… Вот так. А ты уже за другого замуж собралась. Может, еще передумаешь?

— Да я вообще-то замуж пока не собираюсь, — честно призналась Вера. — Про замуж я просто так сказала…

И он, конечно, не поверил. Посидел, похлопал печальными глазами — и почему ей раньше казалось, что они глупые? — помолчал и, наконец, со спокойным смирением сказал:

— Да я понимаю: я тебе не пара. Красавица и чудовище. Это я так размечтался что-то. Извини.

Вера смутилась и рассердилась одновременно. И жалко было этого идиота тоже. И все-таки шевелилось в ней подозрение, что он без зазрения совести и очень профессионально ведет хитрую психологическую атаку. Ведь если честно — рядом с ним и какой-нибудь «Мистер Европа» отдыхает… А он тут на нее печальными глазами хлопает.

— Вот что я должна вам сказать, Владимир Витальевич! — Вера погрозила пальцем, а потом обвиняющее наставила этот палец на него. — Не надо напрашиваться на комплименты! Это называется кокетством, а человеку с вашим интеллектом не к лицу делать вид, что он не знает, что красив и… Так, я это не говорила. Володь, а чего ты, правда, все время прикидываешься, черт знает кем? Иногда прям так бы и стукнула. Креслом.

— А я разве прикидываюсь? — Владимир Витальевич подумал, похлопал печальными глазами и согласился: — Ну, прикидываюсь иногда. Если обстоятельства требуют. А ты зачем прикидываешься?

— А я — чтобы изменить обстоятельства, — честно призналась Вера. Могла себе позволить время от времени честно в чем-нибудь признаваться. Все равно никто не верил.

— Поставлю-ка я чайник, — со вздохом решил Владимир Витальевич. — Ты так и не съела ничего. И про чай мы забыли, остыл совсем. И тортику этому дурацкому пропадать теперь, что ли?

И он опять пошел за ширму греметь посудой и хлопать дверцей холодильника, а Вера уминала бутерброды и думала, что в последнее время все чаще стал обнаруживаться ее вопиющий непрофессионализм. Как психолога. Оказывается, она ничего не понимает в людях. Витальевич никакой не бронтозавр. Могла бы и раньше заметить, если бы захотела. Правда, с того расстояния, на котором она сама держится от большинства окружающих, мало чего можно заметить. А любые попытки нарушить установленные ею границы воспринимает как вооруженную интервенцию. И тут же отвечает боевыми действиями. А это, может быть, вовсе не интервенция, а мирная делегация с белым флагом. И с красными розочками. Не говоря уж о красной икре, красной коробке конфет «Москва вечерняя» и красном дрожащем желейном сердце… Да и в бродячем джипе были не просто туловища. Даже генеральный директор господин Сотников с его оригинальным предложением — и тот, наверное, заслуживает снисхождения. Хотя, конечно, медэкспертизы тоже заслуживает… А водитель — тот мало того, что хороший водитель, так еще и заботливый. Тёзке понравился. А грубый Сашкин друг хоть и не понравился тёзке, но все-таки Сашкин друг, а Сашка ее спасать кинулся… Идиот. А если бы башкой об этот крюк? Вот ч-черт, даже в животе от страха похолодело. Да нет, при чем тут страх? Это от злости похолодело… Так бы и вмазала этому идиоту по сопатке, чтобы впредь знал, как в незнакомый водоем с моста сигать… Ремнем бы выпорола, честное слово… Отметелила бы, как сидорову козу…

— Давай здесь попьем, — подал голос Витальевич из-за ширмы. — Все-таки стол побольше.

Вера прихватила с собой блюдце с двумя оставшимися бутербродами, коробку конфет и спокойно пошла за ширму, мимоходом отметив, что еще вчера она бы за ширму к Витальевичу не пошла. А если бы и пошла — то с кастетом…

— Володь, знаешь, я у себя скрытую агрессию подозреваю…

Вот с какой стати она ляпнула, а? Целый день болтает что попало, совершено не задумываясь о последствиях, просто какой-то день открытой души, никакого самоконтроля, да еще нашла, кому душу открывать — психиатру!..

— Ур-р-р… — Витальевич дотронулся до скулы и блеснул белыми зубами из черных зарослей усов и бороды. — Остроумно. Скрытую, ага.

— Да ладно тебе, — обиделась Вера. — Я же сразу объяснила, что это я инстинктивно. Не выношу, когда хватают. И ты вроде бы понял… Володь, а что это значит, когда ты вот так говоришь: ур-р-р?

— Ур-р-р, — животом сказал Витальевич. — Это я смеюсь так. Ой, Вер, ты забавная! Ур-р-р…

Забавная! Надо же… Вот этого о себе она еще не слышала.

— А что значит «гы»? Я заметила — мужики часто говорят «гы», причем — без видимой связи с темой разговора. Так и не поняла, что это должно выражать.

Витальевич серьезно задумался, пожал плечами, не очень уверенно сказал:

— Скорее всего — растерянность. Когда не знают, как реагировать, тогда и говорят «гы»… А при чем тут скрытая агрессия?

Надо же, запомнил. А ей казалось, что она уже увела разговор от этой темы… Надо принимать экстренные меры.

— А действительно — при чем? — заинтересовалась Вера. — Ты считаешь, они между собой связаны?

— Кто? — не понял Витальевич.

— Ну, растерянность и агрессия! Ты же сам только что сказал… А, я поняла! Агрессия — как защитная реакция, да-да-да… Все-таки растерянность — это очень дискомфортное чувство, правильно? Значит, большинство мужиков агрессивны, скорее всего, потому, что постоянно испытывают растерянность? Пожалуй, я с тобой согласна.

— Вообще-то я про твою агрессию спрашивал, — не сразу отозвался Витальевич. — Скрытую.

— Ой! — Вера сделала вид, что от страха чуть не подавилась, и прижала руку к сердцу. — Володь, ты считаешь, что во мне есть скрытая агрессия?

— Я считаю?! С какой стати?..

— Нет? А мне показалось… Господи, как ты меня напугал!

Витальевич молчал с открытым ртом и хлопал ничего не понимающими глазами. Интересно, скажет «гы»?

Он, может, и сказал бы, но тут зазвонил телефон. Вера дернулась было вставать, но Витальевич вскочил первым, на ходу успокаивающе тронул ее плечо ладонью — нормальная рука, никакое не щупальце, — и пошел отвечать сам. Вернулся почти сразу с хорошим известием:

— Сейчас Вера Алексеевна придет. Она мне два часа должна, я говорю: да ладно, — а она все равно придет. Ну вот, тортик все-таки пригодится. А то ночной смене его оставлять не хотелось бы.

В ночь сегодня заступали две тетки, которые вот уже несколько лет громко и изобретательно соперничали между собой. Главное — на телефоне они были выше всяких похвал, просто виртуозы, которые, кажется, могли все: и ободрить, и утешить, и рассмешить мизантропа, и шизика от суицида отговорить, и убедить наркомана обратиться к врачам… Может быть, они сумели бы ласковыми и сочувственными словами и серийного маньяка довести до явки с повинной, если бы серийные маньяки звонили по телефону доверия. А в жизни тетки были невыносимы. Лаялись между собой по всякому поводу и без всякого повода, а если почему-нибудь эту парочку разделяли — каждая из них тут же кидалась на всех, кто оказывался поблизости. Нет, тортик им оставлять не хотелось.

Тёзка прискакала через несколько минут — веселая, энергичная и голодная, как волк, — с пляжа. Не обратила внимания на розы в банке, откровенно обрадовалась бутербродам, схавала их за пять секунд, еще больше обрадовалась тортику и недрогнувшей рукой раскромсала большим ножом дрожащее желейное сердце. Витальевич смотрел, печально помаргивая глазами. Вера старалась не смотреть. Тёзка накладывала куски желейного сердца себе на тарелку и говорила: «Ка-а-айф…»

— Ребята, а что нынче за праздник-то? — наконец спохватилась тёзка, напившись, наевшись и заметив розы в банке. — Государственный? Что-то я совсем не помню… Или семейный у кого?.. Тоже не помню. Володь, у тебя день рождения ведь недавно был, да? Тогда не знаю. А, знаю! Наверное, женишься! Это типа помолвки, да? То есть, нет, как его… мальчишник!

— Девчатник, — грустно уточнил Витальевич. — Это не я женюсь. Это Вера замуж выходит. Вот и празднуем… Ур-р-р!

— Шутишь, — догадалась тёзка после короткой, но напряженной работы мысли. — Я бы знала. Да и за кого ей замуж выходить?

— За больного, — еще грустнее сказал Витальевич. — За калеку одноногого. Она сама сказала.

— А, это она врет, — тут же успокоилась тёзка. — За больного не выйдет. Один раз чуть не вышла, а потом смотрит — больной! И не вышла. У детей должен быть совершенно здоровый отец. Правильно я говорю, Вер?

— М-м-м… — сказала Вера, внимательно глядя на кусок торта. Это означало: «Да ты трепло, подруга. Если ты мне кости перемываешь в моем же присутствии, что тогда можешь за спиной сказать?»

Тёзка, конечно, все поняла совершенно правильно и испугалась. И изо всех сил принялась исправлять ошибку:

— А я всю жизнь только за больных и выхожу! Как проклятье, какое! Главное — сначала здоровенький вроде, а потом смотришь — крыша-то совершенно на боку! И каждый раз думаю: как же я вовремя не заметила? Наверное, у меня тоже с головой что-то не так… Ладно, хоть мелкая здоровая получилась. Да, Вер? Тьфу-тьфу-тьфу.

— М-м, — согласилась Вера. Что означало: «Мелкая здоровая, тьфу-тьфу-тьфу, и я тебя прощаю, но голову тебе проверить все-таки следует».

— Надо бы мне к психиатру сходить, — тут же вслух согласилась с ней тёзка. — Или лучше к экстрасенсу? Может, меня сглазил кто?

— Ур-р-р, — сказал Витальевич.

— Совсем свихнулась, — сердито буркнула Вера. Что означало то, что означало, а помимо и: «Ну хватит уже, не старайся, я же сказала, что прощаю тебя».

— Ой, ребята, ка-а-айф! — с облегчением пропела тёзка, мечтательно присматриваясь к следующему куску торта. — Ой, как я попра-а-авлюсь… О! Вспомнила! Сейчас я вам анекдот…

За ширмой тренькнул телефон. Очень кстати. Вера поднялась и торопливо отправилась на свое рабочее место. Она иногда просто боялась тёзкиных медицинских анекдотов. Да еще при посторонних. Ну, да, так и есть: «Приходит пациент к психиатру…» Вера сняла трубку и сказала психотерапевтическим голосом:

— Алло, говорите, вас слушают…

— Вера! То есть Вера Алексеевна! Добрый день… Это я, Сотников. Константин Дмитриевич. Вы вчера сказали, чтобы я после обеда позвонил. Вот я звоню. Я не рано, нет?

Кажется, господин Сотников волнуется. Это интересно.

— Вы очень во время, — заверила она бодро. — Даже можно сказать — кстати!

За ширмой Витальевич говорил: «Ур-р-р».

— Правда? — обрадовался и заметно успокоился господин Сотников. — Ты… вы обдумали мое предложение? Нам встретиться надо, я правильно понимаю? Вера, если у тебя сомнения какие, так ты с юристом можешь… Я и его работу оплачу, ты об этом не думай! Ну, это при встрече…

— Господин Сотников! — Вера старалась говорить поласковей. — Подождите. Я обдумала ваше предложение. И у меня к вам контрпредложение… Видите ли, дело в том, что у нас с вами одна проблема. Я тоже хочу ребенка, но подходящего папы для него найти не могу. Всё какие-то странные попадаются. Да и вообще — зачем нам папа потом? Одна морока. Вы мне подали блестящую идею. Мне целый папа не нужен, мне только одна клетка нужна. Вы меня понимаете? Вы человек сравнительно молодой, наверное, достаточно здоровый… Впрочем, медицинское обследование пройти, конечно, придется. И внешность у вас не слишком отталкивающая. Это ведь тоже важно, вы согласны? Вдруг девочка родится… По-моему, это предложение, от которого вы не сможете отказаться. Сумму можете назвать сами.

Господин Сотников молчал и сопел. Вера с интересом слушала. Наконец он спросил недоверчиво:

— Это что — чтобы ребенок как бы мой, но чтобы рос без отца? Без меня то есть?

— Вы совершенно правильно поняли, — подтвердила она совсем ласковым голосом. — Ну, как, вы согласны?

— Не, ну это вообще! — обиделся и возмутился господин Сотников. — Чтобы мой сын без меня рос! Или если даже дочка! Ты что это мне предлагаешь-то?

— То же самое, что и вы мне, — жестко сказала Вера. — Абсолютно то же самое. Только, заметьте, я о суррогатной матери не говорила. Своего ребенка я рожу сама. Для себя, а не для кого попало. И воспитывать сама буду. Вот так. Теперь мы друг друга поняли, я надеюсь? Прощайте, господин Сотников. Желаю вам удачи в деле поиска генетического материала.

— Подожди! — заорал этот идиот так, что она даже трубку от уха отдернула. — Вера, подожди! Я все понял… Я еще одно спросить хотел: ты, может, замуж за меня выйдешь, а? Только ты сразу не отказывайся, ты подумай сначала…

— Нет, спасибо, — вежливо отказалась Вера. — Брак без любви — это неблагополучная семья. А дети в таких семьях вырастают тоже неблагополучными. Я не могу рисковать будущим своих детей.

— Я понимаю, — помолчав, с уважением сказал господин Сотников. — Вер, а может, ты меня потом полюбишь?

Ой, нет, это безнадега… Близнец! С ума сойти. Ехидная шутка природы.

— Может быть, — скучно согласилась она. — Чего только в жизни не бывает… Может быть, и полюблю. Потом. Давайте подождем этого счастливого момента… Прошу прощения, меня срочно вызывают к начальству. Всего хорошего, господин Сотников.

Он, кажется, опять что-то начал говорить, но Вера положила трубку. Подождала: не перезвонит? Не перезвонил. Вот за это ему большое спасибо… Близнец! Кошмар какой.

За спиной хихикнула тёзка. Вера оглянулась. Оба они подслушивали, и тёзка, и Витальевич, и даже не притворялись, что ничего не слышали.

— Чего, не хочет в доноры? — с интересом спросила тёзка.

— Не хочет, — подтвердила Вера печально. — Обиделся. Как же так: его ребенок — и без него будет расти!

— Уже достойно, — одобрила тёзка. — И какие варианты?

— Замуж зовет. Совсем больной.

— Замуж зовет — это еще не симптом, — несколько обиженно заметил Витальевич.

— Да ему жена не нужна, — объяснила Вера. — Ему ребенок нужен.

— Интересный случай, — согласился Витальевич. — В наше время — почти патология.

Они еще немножко посидели за ширмой, допивая чай и болтая об интересных случаях. Болтали главным образом тёзка и Витальевич, а Вера грызла карамельную стрелу и думала о том, расскажет ли господин Сотников о состоявшемся разговоре Сашке, и если расскажет — то, как именно. И как Сашка на это отреагирует. И как встретит ее, когда она придет к нему в больницу. Может быть, будет орать, как тогда, на берегу, по мобильнику: «Ты что делаешь, а?» И грозить ей кулаком… Или, наоборот, будет смеяться и говорить: «Иди ко мне»… Губы, плечи, шея и руки горели огнем. И лодыжка тоже горела. Тёзка посматривала на нее с подозрением. Наверняка учинит допрос с пристрастием, как только Витальевич уйдет.

Витальевич, наконец, ушел, и тёзка почти уже приступила к допросу, уже сказала: «Та-а-ак», — уже нахмурилась и поджала губы, но тут начались звонки. Это хорошо. Почти три часа они слушали и говорили — или по очереди, или одновременно, — и допрос не состоялся. А потом почти на полчаса раньше пришла Верина сменщица, новенькая, молоденькая совсем, энтузиастка. И Вера радостно смылась, помахав рукой тёзке, которая как раз слушала клиента и оторваться не могла. Очень кстати.

Дорогу до больницы она запомнила только потому, что за ней никто не гнался. Никто! А народу на улицах было много. Смотрели, как всегда. Столбенели, открывали рты, таращили свои пластмассовые пуговицы, за сердце хватались — как всегда. Но никто не подходил, не протягивал руки, не выступал с предложениями, от которых она не сможет отказаться. Наверное, сегодня какая-нибудь магнитная буря так действует.

Уже подходя к отделению, она вспомнила, что надо же замаскироваться, бросила сумку на первую попавшуюся на пути скамеечку и принялась вытаскивать халат, шапочку, очки, маску… Огорчилась: халат помялся. На свидания в таком мятом халате ходить не принято. Впрочем, ладно. На свидания вообще не принято ходить в белых халатах. Тем более — в белой шапочке и марлевой маске. Быстро напялила все это, слегка разгладила халат ладонями и, на ходу сворачивая сумку в плотный брикет, пошла к отделению, почему-то с каждым шагом все медленнее. Завернула за угол — и совсем остановилась. На парковке перед входом в отделение стоял бродячий джип. Дверца со стороны водителя распахнута, водитель сидит на своем месте и читает газету. «Искра разума». Ну да, кто бы сомневался… Что такое — смеется? Смеется! Не зря он тёзке понравился… Интересно, он только Сашкиного Витьку привез, или там целая толпа сейчас? Вчерашний прием нынче не прокатит. Можно просто сказать: господа посетители, прошу выйти, у больного сейчас сеанс… гипноза, например. Или лечебной физкультуры. Ну, не важно, на месте видно будет. Или подождать здесь, пока господа посетители сами смоются?

Кто-то подергал за рукав. Вера обернулась — какой-то совершенно незнакомый пацан лет семи таращил на нее смелые круглые глаза, прижимал палец к губам и делал таинственные знаки, отступая вправо от входа, к скамейке за разлапистым кустом бузины. Вера удивилась и пошла за таинственным пацаном. Тот сначала зашел за куст, подергал за рукав Веру, чтобы она тоже зашла, выглянул, повертел головой, убедился, что ни со стороны джипа, ни со стороны входа их не видно, и только потом протянул маленькую ладошку и солидно сказал:

— Здрасти. Я Виктор.

— Здравствуй, Виктор. Я Вера Алексеевна… — Вера пожала маленькую, но неожиданно крепкую руку и перешла на шепот: — Виктор, а ты не скажешь мне, от кого мы прячемся?

— Да ну их. Надоели совсем… — Виктор сел на скамейку, поерзал на месте и передвинулся немножко в сторону. — Садитесь вот сюда, здесь уже чисто… Сейчас дядя Костя уедет, и тогда мы к папе пойдем. Он уже скоро уедет. У него сегодня опять встреча назначена. Деловая.

Вера села на скамейку, на то место, которое таинственный Виктор протер специально для нее своими штанами, и с интересом уставилась на круглую слегка загорелую мордашку с серыми глазами, курносым носом и крупным ртом. На Сашку мало похож. И волосы намного светлее… Хотя кто его знает, она же Сашку в детстве не видела. Фу ты, при чем тут Сашкино детство? Витька же ему не сын, так что совсем не обязан быть на него похожим…

— А как ты догадался, что я к твоему… папе пришла? — Вере с некоторым трудом далось слово «папа». Это нехорошо.

— Я не догадался. Он сам сказал, что вы придете. Сказал, чтобы я встретил. И чтобы сказал вам, что я — это я. Так что элементарно, Ватсон.

— Действительно, — согласилась Вера. — Мистер Холмс, а как вы догадались, что я — это я? Может, к твоему папе идет вон та тётка? То есть женщина… Ты же меня раньше не видел!

— Так папа вас нарисовал! — Витька полазил по многочисленным карманам широких штанов и вытащил лист бумаги, сложенный в несколько раз. Старательно развернул его, разгладил на коленке и показал Вере: — Это он на всякий случай нарисовал, если я что-нибудь забуду. Он главное словами рассказал.

Конечно, это была она. Белый халат, белая шапочка, белая маска на пол лица и темные очки — на другую половину. Или не она. В этом прикиде точно так же выглядел бы любой, хоть бы и сам генеральный директор господин Сотников. Или его хороший водитель Николаич. И даже «Мистер Европа» вместе с бывшим диплодоком Владимиром Витальевичем. Видно было, что набросок сделан наспех, кажется, гелевой ручкой, несколькими точными штрихами. Очень профессионально. В общем, это была она, ни с кем не перепутаешь.

— Папа у тебя хороший художник… — Вера свернула бумажку и сунула себе в карман. Витька не протестовал. — Очень похоже получилось. Особенно лицо… А что он словами-то рассказал? Что там у нас главное?

— Он сказал, что я вас сразу узнаю, даже если вы в чем-нибудь другом будете и без очков, — с готовностью ответил Витька. — Он сказал, что вы серенькая и пушистая, как наша Пушка. И ходите так же. Только подстриглись зачем-то.

— Пушка — это что такое? — осторожно спросила Вера, почему-то вдруг вспомнив деревянную фигурку на своем туалетном столике. — Это зверь какой-нибудь?

— Нет, не зверь, это наша кошка. Маленькая еще. Думали, что это мальчик, вот и назвали Пушок. А она оказалась девочка. Что ж теперь, новое имя придумывать, что ли? Вот и получилась Пушка. У вас волосы совсем такие же, как у нее. Она вся серенькая, даже глаза. Только личико немножко беленькое, и нос розовый.

Видно было, что свою кошку Витька очень любит, — у него даже глаза загорелись. И руками он стал размахивать, показывая, какая Пушка серенькая и где у нее беленькое личико и розовый нос.

— Я поняла. — Вера вздохнула и машинально потрогала свой нос. Неужели розовый, как у кошки? — А почему ты говоришь, что она ходит, как я?

— Это вы ходите, как она, — простодушно поправил Витька. — Не совсем точно так же, а похоже. Пушка знаете, как ходит? Идет, идет, по сторонам не смотрит, как будто не замечает ничего… А только шевельнешься — она сразу в сторону ка-а-ак прыгнет! И удирает куда попало. А если ее руками схватишь, то кусается. Сильно!.. Я сначала весь искусанный был.

— Так это что же — я удираю и кусаюсь? — удивилась Вера.

— Я ж говорю: вы не совсем так, а похоже. Когда еще подходили, я подумал, что если кто-то выйдет из дверей, или машина бибикнет, или еще чего-нибудь, то вы сразу удерете… то есть убежите. В общем, уйдете… — Витька подумал и добавил: — А папа вас очень ждет. Потому что вы его спасли.

— С чего ты взял? Это он меня спасать кинулся…

Вера чуть не сказала «идиот».

— Ну да, — согласился Витька. — Это он от страха. Думал, что вы утонете. Дядя Костя ругается на папу. Говорит: идиот, надо было не думать, а смотреть, как вы прыгнули. Дядя Костя говорит, что вы над ними просто издевались. А папа прыгнул сдуру.

— Знаешь, что? — Вера так рассердилась, что даже забыла это скрыть. — Твой папа — герой, а дядя Костя…

Она почти сказала «идиот», но вовремя одумалась и закончила более педагогично:

— А дядя Костя, может, и сам бы прыгнул, но у него тогда нога болела.

— У него и сейчас нога болит, — с едва скрываемым злорадством, как показалось Вере, сказал Витька. — Вон он, вышел уже. Сейчас уедет. Пойдемте к папе вместе, ладно? Как будто вы меня провожаете.

— Знаешь, — призналась Вера, — мне бы не хотелось с твоим дядей Костей сейчас встречаться. Может, ты иди, а я попозже?

— Да он вас все равно не узнает, — уверенно заявил Витька. — Вот увидите… Пойдемте, не бойтесь, в случае чего я его отвлеку.

Он встал и подал Вере руку. Не так, как ребенок протягивает руку, чтобы уцепиться за кого-нибудь большого и сильного, а как взрослый мужчина предлагает помощь женщине. Ах ты, боже мой, это в его-то годы… Витька Вере нравился. И на Сашку он все же чем-то похож.

Они вышли из-за разлапистого куста бузины как раз наперерез господину Сотникову, тот их заметил, перестал крутить головой и шагнул навстречу.

— Минут через тридцать Олег Николаевич за тобой заедет, — строго сказал он Витьке, не обратив на Веру особого внимания. — Не вздумай смыться куда-нибудь раньше. И прятаться не вздумай. Подумай хотя бы о здоровье отца. У него и так глубокие душевные переживания. Ты меня понял?.. Проследите за ним, хорошо?

Это он уже Вере сказал. И сунул ей в карман халата бумажку.

— Угу, — сказала Вера и быстро глянула на Витьку.

— Угу, — сказал Витька и быстро глянул на Веру.

Господин Сотников кивнул головой и, прихрамывая, направился к бродячему джипу. Витька опять подал Вере руку перед ступенями крыльца и самодовольно заявил:

— А я что говорил? Я всегда знаю, что говорю!

И всю дорогу до седьмой палаты они репетировали спектакль под условным названием «Проследите за ним», который собирались прямо сейчас сыграть перед благодарной аудиторией в лице Сашки, Витькиного отца. Витька, правда, настаивал на собственной трактовке образа дяди Кости, но возле самой палаты все-таки согласился не хромать слишком карикатурно, играя роль, и не корчить слишком противные рожи.

Но так славно отрепетированный спектакль не состоялся. Как только они открыли дверь в палату — Сашка тут же вскочил с кровати и поскакал им навстречу на одной ноге, протягивая руки и улыбаясь так, будто сто лет их ждал и не чаял уже, что дождется. Витька бросился ему на помощь, обхватил за талию, подставил свое мужественное плечо, тревожно забормотал что-то в том смысле, что бегать папе еще рано, вдруг опять чего-нибудь с этими швами случится… И Вера, конечно, тоже на помощь бросилась — все-таки раненый, хоть и идиот, но клятва Гиппократа, врачебная этика, все такое… Даже как-то забыла, что она не практикующий врач.

Сашка обнял их одновременно, Витьку левой рукой, а Веру — правой… Даже ребенка не стесняется. Наверное, ему действительно самостоятельно стоять еще больно, а из Витьки опора пока сомнительная. Это она так объясняла себе бесстыжее Сашкино поведение, а плечи под его рукой наливались живым пульсирующим теплом, это тепло заливало ее, затопляло, плескалось вокруг сердца и волной поднималось к лицу. Кажется, она сейчас покраснеет. Впервые в жизни. Вот интересно — нос тоже будет розовым? Как у кошки Пушки…

— Маска, я тебя знаю, — сказал Сашка. — Вить, как ты ее узнал? Она же вся занавешенная…

Прижимая к себе крепче, обвил рукой шею и потащил с нее очки. Вот уж у кого, действительно, щупальце ловкое. Но это почему-то показалось не обидным, а смешным. Наверное, потому, что он все время смеется. И Витька его смеется. Нет, они все-таки похожи… Ой, что же он делает… Нельзя же так… И при ребенке…

— Вить, — деловито позвала Вера, давя в себе панику. — Как ты считаешь, мы это тело так сумеем на кровать перекантовать или его сначала оглушить придется?

Витька поднял счастливую мордашку, встретился с ней глазами и радостно завопил:

— Вау! Пап, смотри! Совсем как Пушка!

Сашка смеялся у нее над ухом и под шумок стаскивал своим ловким щупальцем с нее марлевую маску.

— А так? — спросил он с гордостью. — Ничего себе, а, Вить?

Витька с веселым интересом порассматривал Верино лицо, мотнул головой и согласился:

— Ничего себе. Хорошенькая. Только стри-и-иженая…

О ней никогда не говорили «ничего себе» или «хорошенькая». Когда она была пришельцем, замаскированным под картофельный росток, самое хорошее, что говорили, — это «бедный ребенок». А потом, когда стала красавицей, вообще ничего не говорили, потому что теряли дар речи. А тут нате вам — «ничего себе»! И при том еще и смеются!

И Вера тоже засмеялась — с облегчением, удивлением и еще — смутным ожиданием финиша. Не конца, а именно финиша, причем — обязательно победного. У нее раньше на дистанции часто возникало чувство — ожидание победного финиша. Не сказать, что это чувство ее подстегивало, или сил прибавляло, или заставляло жилы рвать ради победы. Нет, ничего такого не было. Просто ожидание победного финиша было признаком того, что она все делает правильно. Вот так примерно.

Сашку все-таки удалось перекантовать на кровать почти без применения силы, и он опять развалился в позе бездельника на пляже, запихнув за спину подушки и закинув раненую ногу на здоровую. Витька тут же уселся на краешке кровати, предварительно отряхнув ладонями штаны на заднице, — наверное, вспомнив, как вытирал скамейку на улице. На раненую ногу отца Витька поглядывал исподтишка, старательно скрывая тревогу. Вера села в кресло у изголовья постели и невольно стала тоже поглядывать на Сашкину ногу. Нога как нога, ничего там особо опасного не было, наверное. Просто уж очень много марлевых заплаток налеплено от стопы до самого колена, да еще все это густо перечеркнуто вдоль и поперек полосками пластыря — вот и производит такое сильное впечатление. Не на нее, а на ребенка.

— Саш, как у тебя нога? — Вера незаметно показала ему глазами на Витьку и сделала озабоченное лицо: успокаивай, мол, ребенок волнуется.

— Чешется как сумасшедшая, — весело пожаловался Сашка. — Видишь, как обклеили? Это чтобы я ее не расчесал.

— Это значит — уже заживает, — тут же успокоился Витька. — Пап, помнишь, как ты мне руку заклеил? Когда меня комар укусил, а я до крови расчесал… Так заклеил, как будто я на войне раненый! А я потом все равно вечером отлепил и еще немножко почесал… А ты сказал, что у меня силы воли нет.

— Ой, Вить, кажется, у меня тоже силы воли нет, — жалобно признался Сашка и нетерпеливо поскреб пальцами воздух над марлевыми нашлепками на ноге.

Они опять засмеялись, и Вера засмеялась, и стала слушать их не очень понятные ей разговоры о какой-то каше и какой-то книжке, об ошейнике от блох для Пушки, о бабушке, которую Николаич привезет послезавтра, и о том, что уж лучше с бабушкой, чем с дядей Костей… Она слушала всю эту чепуху с интересом, даже с жадностью, спрашивала, если что-то было не понятно, и они на два голоса наперебой объясняли ей, при этом чаще всего говорили диаметрально противоположное, а когда замечали это — опять смеялись. Они оба очень охотно смеялись, почти одинаково щуря глаза и сверкая всеми, сколько их там есть, зубами. А потом как-то получилось, что Витька стал спрашивать ее, где она научилась так плавать и так прыгать в воду, а она рассказала про Тихий Омут и своего тренера-физрука, который мечтал сделать из нее олимпийскую чемпионку, но она в чемпионки не захотела, и Витька с Сашкой оба это ее решение одобрили — ну их, эти рекорды, если стероиды жрать надо… А потом они говорили о мединституте, в котором она когда-то училась-училась, да не доучилась, и об университете, в котором преподает психологию, и об экономическом, где учился Сашка…

— А ты разве не художник? — удивилась Вера. — Ты так меня нарисовал… Я думала, что ты художник.

— Да ну, еще чего! Это дядя Костя художник, — пренебрежительно сказал Витька. И с откровенной гордостью объявил: — А папа — бухгалтер!

И это тоже было смешно: Сашка — бухгалтер! Господин Сотников — художник! Ой, нет, вот уж, правда — нарочно не придумаешь! Причем то, что господин Сотников — художник, было гораздо смешнее Сашки-бухгалтера… Художник, а Веру с полутора шагов не узнал!

А потом дело логично дошло и до отрепетированного спектакля, и Витька довольно гуманно трактовал образ дяди Кости, но Сашка все равно грозился выпороть его за неуважение к родному дядьке, а Витька скакал в метре от кровати и ехидно пищал: «А допрыгнешь?»

Потом в палату заглянула медсестричка и сказала, что за мальчиком приехали. Витька тут же погрустнел и заявил, что полчаса еще не прошло.

— А то ты Николаича не знаешь, — возразил Сашка и тоже погрустнел. — Ладно, завтра увидимся… Нам бы ночь продержаться и день простоять, да?

— Мне тоже пора, наверное, — спохватилась Вера и стала напяливать свою маскировку. — Пойдем, Вить, я тебя провожу заодно.

— Еще чего! — возмутился Сашка и ухватил ее за руку своим ловким щупальцем. — А психотерапевтический сеанс?

— Еще чего! — возмутился Витька. — Проводишь — и возвращайся к папе. Он на тебя радуется, а ему сейчас полезно радоваться, от этого все быстрей заживает… А Пушку в больницу нельзя.

— Так я, значит, здесь кошку заменяю? — возмутилась Вера, с неожиданным для себя удовольствием заметив, что Витька вдруг перешел на «ты».

Сашка с Витькой быстро переглянулись, хитро разухмылялись и в один голос сказали:

— Конечно.

Нет, если приглядеться, как следует, они все-таки очень похожи. Просто одно лицо. То есть не лицо, конечно, лица-то у них совсем разные… Просто одна личность — вот как правильно будет. Наверняка Сашка в детстве был точно таким же, как его сын. То есть не его сын… Ай, какая все это ерунда…

Витька шел по коридору рядом с ней и грустно говорил, что дядя Костя, если честно, вообще-то ничего, только все время работать заставляет.

— Как работать заставляет? — не поняла Вера.

— Ну, рисовать… он говорит: талант развивать надо. Каждый день! Надоело.

Витька забежал вперед и открыл перед ней дверь. Совершенно машинально, без всякого позерства, естественно и привычно, точно так же, как дышал, не задумываясь о процессе дыхания. Ни с того ни с сего Вера подумала, что он ведь, чего доброго, тоже может с моста в воду сигануть. Спасать кого-нибудь.

— Вить, ты плавать-то умеешь? — спросила она с тревогой, будто он вот прямо сейчас и побежит кого-нибудь спасать.

— Немножко, — со вздохом признался тот. — Мы с папой уже договорились в бассейн записаться. Как у него нога заживет — так сразу и запишемся. Вместе будем ходить.

Они вышли на крыльцо. Витька опять забежал вперед, шагнул со ступеньки и подал Вере руку — помогал… Надо будет его как следует плавать научить, вот что.

Вера споткнулась об эту мысль, как о корень старой липы на бегу. Даже дыхание сбилось, и сердце трепыхнулось от мгновенного испуга.

— Ты к папе вернешься? — тревожно спросил Витька.

— Конечно, — успокаивающе сказала она.

Они помахали друг другу руками, одновременно сказали: «Пока», — Вера подождала, когда бродячий джип скроется за углом, увозя Витьку, Сашкиного сына, к дяде Косте, Сашкиному брату, и осталась стоять на крыльце в тяжелых раздумьях. Раздумья были тяжелые, как кирпичи. Целая груда кирпичей, и она стоит в этой груде, боясь пошевелиться, чтобы кирпичи не обрушились, не придавили ее совсем, а шевелиться надо, надо сложить из этой бесформенной груды что-нибудь логичное, стеночку какую-нибудь ровную, и посмотреть на нее со стороны, и понять, что это такое, и — повернуться и уйти… Убежать. Удрать…

Да что ж это такое — она все время удирает! Даже со стороны это уже заметно. Причем — даже детям! Особая примета: «чуть шевельнешься — а она ка-а-ак прыгнет в сторону»…

Черт с ними, с тяжелыми размышлениями. Как-нибудь потом она все это обдумает, проанализирует, сложит логичную стеночку, пронумерует кирпичи, а потом… ну, например, пнет ее так, чтобы в пыль разлетелась. Или перемахнет через нее, или обойдет, или повернет назад и уйдет, не оглядываясь. Удерет, не оглядываясь. Но это потом. А сейчас она пойдет к Сашке. Во-первых, потому, что ребенку пообещала. А во-вторых… Нет, это уже совершенно не важно. Достаточно и «во-первых».

Вера повернулась и пошла назад в отделение, и вся груда кирпичей потянулась за ней, сама собой, складываясь в логичную стеночку: это был страх.

Глава 5

Говорят: понедельник — день тяжелый. Какое дремучее суеверие! Весь цивилизованный мир знает, что тяжелый день — это пятница. И только мы продолжаем упорствовать в своем заблуждении. А то, что она немножко проспала — так это не потому, что сегодня понедельник, а потому, что вчера было воскресенье. Воскресенье — день веселья…

Вера подхватилась с постели и по привычке потянулась к туалетному столику за гантелями. Раз уж побегать сегодня не успеет — так хоть гантелями помашет… Здрасте вам, а где гантели-то? А, ну да, она же еще позавчера решила, что на туалетном столике в спальне у женщины должны находиться какие-нибудь приличные вещи… Вера погладила деревянную фигурку по граненой спинке, поймала краем глаза движение в зеркале, подняла взгляд — и удивилась. Она никогда не видела в зеркале своего улыбающегося отражения. А ничего себе, хорошенькая… Вся такая серенькая-серенькая, даже глаза, личико немножко беленькое, а носик розовый… Ну, не носик, а ротик. Все равно — вылитая Пушка.

Вера хихикнула, подмигнула своему улыбающемуся отражению и пошла искать гантели. Не без труда вспомнила, что прошлый раз сунула их в горшок с королевской бегонией, вынула, мимоходом виновато погладив шершавые разлапистые листья, и отправилась на лоджию. Минут пятнадцать в хорошем темпе приседала там, прыгала, наклонялась в разные стороны, махала руками-ногами, и наконец решила, что устала больше, чем за обычную утреннюю пробежку, ну и хватит уже. Экзамены с девяти, а еще поесть надо, под душиком сполоснуться, одеться…

Она как раз вылезла из-под душа, когда зазвонил телефон. На домашний телефон в такое время обычно звонила только мама, особенно когда случалось что-то неприятное, и Вера затревожилась. Выскочила из ванной, успев только полотенце на ходу прихватить, и помчалась искать трубку. Где она ее вчера оставила? Ч-черт, да в спальне и оставила, прямо на постели бросила, сказала: «Больной, соблюдайте режим», — отключилась и… отключилась. Заснула с телефонной трубкой под боком.

— Ты что так долго не отвечала? — с интересом спросил Сашка. — Спишь еще, да? Я тебя разбудил? Ты, наверное, из-под одеяла выскочила — и к телефону помчалась? Прямо в чем мать родила?

— Господи, как ты меня напугал, — с облегчением сказала Вера. — Я думала, что у мамы что-то случилось… Ничего себе — спишь! Мне уже уходить скоро! Я из-под душа выскочила, а не из-под одеяла!

— Ну, тогда точно в чем мать родила… Хотя кто тебя знает. Я помню, ты в речке, например, одетая плавать любишь. Вообще-то не то, чтобы совсем одетая… Скажем, частично одетая. А сейчас?

— Сашка, я опоздаю из-за тебя! — Вера старалась говорить сердито, а сама в панике заматывалась в полотенце, как будто ее кто-то мог увидеть.

— Вытирайся спокойно, — великодушно разрешил он. — Я не смотрю… Особо не спеши. Николаич тебя довезет. Говорит, минут через десять заедет. Если не успеешь обсохнуть — он подождет.

— А откуда он знает… ах, да, он же меня подвозил уже… Спасибо, конечно, но я хотела пешком пройтись. Я сегодня не бегала.

— Молодец, — похвалил он. — То-то у меня на душе спокойно с утра… Ты одна больше не бегай. Тебе без охраны нельзя. Ты подожди, пока у меня нога заживет. Договорились?

— Договорились. Заживай скорей. Пока, а то опоздаю сейчас…

— Ты что?! — возмутился он. — Что значит «пока»? Ты же не сказала, когда придешь! Я давно с тобой поговорить хотел, а все никак… не удается.

— Не удается! — Вера просто слов не находила. — Поговорить не удается! А нечего было… а не надо было…

— Что, действительно не надо было? — хитрым голосом спросил Сашка и засмеялся.

И она засмеялась, бросила трубку опять на постель и принялась крепко растираться жестким полотенцем, придирчиво разглядывая себя в зеркале. Никаких следов ожогов ни на руках, ни на плечах, ни на шее, ни на спине, ни на талии, ни на ногах, ни на… Нигде никаких следов, так что одно из двух: либо полотенцем она растерлась до повышения температуры, либо у нее все-таки невроз сформировался. Либо третье: так должно быть. То есть именно так и бывает, просто она ничего не знала об этом…

Интересно, а Сашка знал, что так и должно быть? Вчера, когда она вернулась в его палату, волоча за собой весь свой страх, ей на миг показалось, что он тоже боится. Он ждал ее прямо за дверью, стоял на одной ноге, держась за стену, и взгляд у него был тревожный.

Не то, чтобы откровенно испуганный, но был там какой-то страх, был.

— Больной, вы почему режим нарушаете? — Вера прикрыла за собой дверь. Повернулась к нему. — Вас что, каждый раз на руках в кровать относить?

Сашка отпустил стенку, уцепился за Веру, как утопающий за соломинку, и смущенно признался:

— А я боялся, что ты не вернешься.

Она успела сказать:

— Я Витьке пообещала, что вернусь…

А больше ничего сказать не успела, потому что он стал ее целовать. Так же, как в первый раз: целовал, смеялся, что-то спрашивал, не давал ей ответить, потому что опять целовал… Она даже не услышала, как в дверь постучали. Он услышал, выпустил ее из рук, напялил ей на нос очки, — а она и не заметила, когда он их с нее стащил! — и весело крикнул двери:

— Входите!

Вошел кто-то в белом халате, но почему-то с сервировочным столиком. Столик был заставлен тарелками, чашками, блюдами и вазочками. На роту солдат…

— Я для нас двоих ужин попросил, — объяснил Сашка, заметив ее удивление.

— А так разве можно?..

— Можно, — сказал белый халат. — Отделение-то платное, так что все можно. Только спиртное нельзя, потому что больница все-таки. Но многим все равно приносят… Приятного аппетита. Позовете, когда посуду убрать.

Белый халат ушел, а Вера так и не запомнила, кто это был — женщина или мужчина. Она вообще мало чего запомнила из всего этого вечера.

Нет, не так. Она запомнила абсолютно все, каждое слово, каждый взгляд, даже каждый звук за окном, даже каждый запах от тарелок на сервировочном столике, и все оттенки меняющего цвет неба, и каждое перо в хвосте голубя, долго сидевшего на близкой ветке липы и пытавшегося разглядеть через стекло, чем там занимаются люди в седьмой палате. Она запомнила все, даже самую мелкую мелочь, но все это как-то перемешалось, перепуталось между собой, и в более-менее связную картину потом никак не складывалось. Наверное, так запоминают происходящее пьяные. С точки зрения мутной науки психологии вчера ее ни в коем случае нельзя было считать трезвой. Если только в самом начале, когда она помогала Сашке дойти до кровати, все время помня о его ноге, хоть сам он, кажется, забыл о своей ноге, опять схватил Веру в охапку, опять стащил с нее очки, бросил их через всю комнату в кресло, и опять его горячие губы не дали ей слова сказать, и весь трехметровый путь до кровати растянулся минут на пятнадцать, наверное. Или на час. Или на полжизни… В конце пути она вдруг сообразила, что Сашка пытается уложить ее на свою больничную койку, с трудом оторвалась от его жадных губ, с трудом пробормотала: «Кто из нас больной?» — и с трудом вывернулась из его рук. Укладывание больного на его законное койко-место потребовало еще большего труда, потому что приходилось все время помнить о его ноге, так что ни одного эффектного приема провести было нельзя. После ожесточенной борьбы Сашка, наконец, свалился спиной на подушки и с возмущением сказал:

— Какая ты сильная! Как из железа… Конечно, инвалида легко швырять, как мешок с картошкой…

И потянул ее к себе.

— Трудно, — сказала она и села с ним рядом.

— Ты не знаешь, что такое трудно, — бормотал он и притягивал ее к себе все ближе. — Вот подожди, когда нога заживет… Ты подождешь?

— Подожду, — ответила Вера, уже не думая, что говорит.

Наверное, он тоже не очень думал, что говорил. С точки зрения мутной науки… Ай, да черт с ней, с наукой. Конечно, он нес какую-то ахинею, и она несла какую-то ахинею, и оба смеялись в перерывах между поцелуями, и, целуясь, тоже смеялись, и Сашка гладил ее горячими ладонями, от которых под кожей возникало и разрасталось тепло, и требовал, чтобы она тоже его гладила, и она не очень уверенно гладила его лицо, шею, плечи и грудь, а он закрывал глаза, шипел сквозь зубы, как от боли, и говорил:

— Ты садистка… Никто такую пытку не выдержит… Я же сейчас все секреты родины выдам … Спрашивай…

— Нога болит? — спрашивала она.

— Не скажу, — отвечал он и смеялся. — Пытай дальше…

И опять целовал ее, и пытался оторвать пуговицы у халата, и сердился, что те не отрываются:

— Кто хоть их пришивал? Наверное, ему за это премию в размере тридцати месячных окладов дали!

— Это я пришивала, — призналась Вера. — Совершенно бесплатно… А вообще-то пуговицы не для того, чтобы их отрывать, а для того, чтобы расстегивать.

— Да я и расстегнуть не могу! — Сашка горячими ладонями прожигал халат насквозь и между поцелуями бормотал жадным голосом: — Что у тебя под халатом?.. Кофточка какая-то… На Северный полюс собралась… И штаны как из брезентухи… С такими ногами — и брюки носить!.. Вообще-то правильно, пусть лучше никто не видит… Дай я ногу поглажу… Хоть бы уж широкие штаны надела, а то выше пятки не достанешь… Ты чего смеешься?.. Вер, это невозможно!.. Почему ты так одета?!

— Потому, что дверь не запирается, — ляпнула она первое пришедшее в голову.

— Действительно, — огорчился Сашка и выпустил ее из рук. — А еще платное отделение! Элементарных условий нет… Я ж тебя скомпрометировать могу, и ты мне этого никогда не простишь… А почему мы так ничего и не съели?

— Понятия не имею… — Вера чувствовала смутное разочарование оттого, что он ее выпустил из рук, и одновременно — такое же смутное облегчение. — Вообще-то я страшно голодная.

— Ой, молодец! — Сашка заворочался, пытаясь встать, уцепился за нее, как бы в поиске опоры, но тут же опять уткнулся губами ей в шею, замычал что-то непонятное и попытался опять свалиться, не выпуская ее из объятий. Она демонстративно не поняла его намерений, напрягла силы, с трудом, но все-таки посадила его, и даже сама сумела высвободиться. Сашка разочарованно вздохнул, затуманенными глазами уставился на сервировочный столик и с заметным трудом вспомнил, о чем начал говорить: — Это хорошо, что ты голодная. Я боялся, что отказываться начнешь. Мол, диета, фигура, все такое…

— А что с моей фигурой не так? — рассеянно поинтересовалась Вера, подтягивая столик поближе и принимаясь снимать крышки и салфетки с тарелок. — Фигура как фигура, не хуже, чем у людей… Ой, смотри, какое мясо! Ка-а-айф… И зелени много… И салатик правильный… И сок томатный… И даже соус какой-то интересный… А ты говоришь — диета… Грубишь, да? Эх, а чаю-то и нет! Жалко.

— Чайник за тумбочкой стоит, — подсказал Сашка. — Электрический. Заварочный — в тумбочке. И шоколад там. А пирожные — в холодильнике. А виноград — в ванной. Я его вымыл, а принести забыл.

— Платное отделение! — восхитилась Вера и пошла включать чайник, доставать пирожные и приносить из ванной вымытый виноград.

Сашка сидел, молчал, улыбался и с интересом следил за всеми ее передвижениями веселыми глазами. Веру его взгляд немножко смущал, и она то и дело невольно оглядывалась на него, делая вид, что вовсе и не на него оглядывается, а так, ищет чего-нибудь… Последний раз она посмотрела на него, осторожно выглянув из-за дверцы холодильника. Совсем незаметно. И вообще случайно.

— Точно: вылитый котенок, — сказал Сашка с удовольствием и засмеялся. — Ну, иди ко мне скорей, сколько ждать можно… Кис-кис-кис… Иди сюда, я тебе мя-а-аса дам.

Вера захлопнула дверцу холодильника и пошла к нему, подозревая, что никакого мяса в ближайшее время ей не достанется. Судя по всему, Сашка уже забыл об ужине, и на ближайшее время у него совсем другие планы.

Точно, планы у него были другие, и эти планы он тут же принялся осуществлять. Господи, а дверь-то не запирается… Наверное, он сам об этом вспомнил, потому что почти сразу отпустил ее. А может быть, потому отпустил, что под его ладонью в животе у Веры забурчало от голода, и он вспомнил не о двери, а об ужине. В общем, поесть все-таки удалось, хотя тоже, конечно, с несколькими перерывами. А про чайник они вообще забыли, и он чуть не сгорел, потому что был не какой-нибудь тефаль, а обыкновенный, старый, и автоматически выключаться не умел. Пришлось его доливать и опять кипятить, но он опять успел почти весь выкипеть, пока они о нем вспомнили. На пару чашек воды все-таки хватило, а всю шоколадку съела одна Вера, только последний кусочек Сашка успел перехватить прямо у ее губ своими губами…

В дверь постучали, Сашка оторвался от Веры, чуть-чуть отодвинулся, зачем-то взял с сервировочного столика вилку и крикнул:

— Входите!

Ну да, они же ужинают, вспомнила Вера. Схватила со столика бумажную салфетку и принялась старательно вытирать пальцы. Дверь приоткрылась, в палату сунулся было белый халат, но тут же затормозил на пороге, виновато сказал:

— А, вы еще кушаете… А я думаю: надо бы посуду забрать, а то десять часов уже, отбой, а в палате мусор останется…

— Да нет, забирайте. Мы уже поели, да, Вер? — Сашка положил вилку на столик и слегка толкнул его к двери.

— Ну и хорошо, — обрадовался белый халат и покатил столик из палаты.

— Десять часов! — испугалась Вера. — У меня завтра экзамены с утра! А я даже ничего не приготовила! И вечером не бегала! И тебе спать пора! Все, я ухожу, все, и не трогай меня больше! Сашка! Кому я сказала: не дотрагивайся до меня!

— Еще только без пятнадцати десять, — пробормотал он ей в шею. — Даже без шестнадцати… Не брыкайся, я раненый…

— Отпусти! — сказала она строго. — Ты эгоист, вот что я тебе должна сказать…

— Это ты мне уже говорила, — возразил он. — Сейчас отпущу… Сейчас, сейчас… Вот прямо сию секунду… Вот буквально через минуту…

Но через минуту не отпустил, а когда все-таки отпустил — тут же стал горестно причитать, что они даже чайку как следует не попили, и не поговорили толком, и он телефон ее не знает, и не уснет от тревоги, если не узнает, как она добралась до дому… Вера продиктовала ему номер домашнего телефона, второпях рассовывая по карманам халата очки, докторскую шапочку и марлевую маску, метнулась к двери, на пороге обернулась, увидела, что он встал и, кажется, собирается идти за ней, и на всякий случай грозно сказала:

— Больной, лежать!.. Сашка, если ты попытаешься меня задержать — можешь не звонить. Я с тобой разговаривать не буду…

И выскочила в коридор, совершенно забыв про свою маскировку. Два туловища, дежуривших в коридоре у последней палаты, при ее появлении встрепенулись, замерли на мгновение, а потом одинаково неловко полезли из своих кресел, с одинаковым выражением на одинаковых мордах, не отрывая от нее одинаково ошалелых глаз. Чего это они? — мельком удивилась она. Реальную угрозу охраняемому объекту в ней увидели, что ли? На всякий случай успокаивающе помахала им рукой, повернулась и пошла к выходу. И только заметив реакцию дежурной медсестрички с телефоном, вспомнила: она же с открытым лицом! Ч-черт, как неудачно получилось… Надо было хотя бы черные очки надеть, что ли… Да какие там черные очки, вечер уже, десять часов, вот-вот стемнеет совсем. Наплевать на всю эту маскировку, глупости все это, пусть себе смотрят, сколько влезет, а она будет идти спокойно и не обращать ни на кого внимания. Или нет — она будет идти спокойно и улыбаться тем, кто обращает на нее внимание.

Она так и сделала — шла по вечерним улицам спокойно и улыбалась. Еще совсем светло было, вечер был хороший, тихий, свежий, народу на улицах — прорва, и нормальные люди вышли погулять, и туловища рыскали в поисках добычи… Смотрели на нее вроде бы как всегда, и свистели, и за сердце хватались, и столбенели, сворачивая шеи и с открытыми ртами глядя ей вслед. А она шла спокойно и улыбалась. И никто не погнался за ней, никто не загородил дорогу, никто не попытался схватить ее своими вонючими щупальцами. Даже никто не спросил, как проехать к какой-нибудь площади. Ой, как хорошо… Когда не бежишь по заранее намеченному маршруту с препятствиями, которые непреодолимы для большинства идиотов, а спокойно идешь по улице, как все нормальные люди, можно оглядеться по сторонам и многое заметить. Например: фасад старого двухэтажного дома от земли до крыши занавешен плотным зеленым ковром плюща. В ковре прорезаны дыры для окон и балконных дверей. Когда так все зарасти успело? В прошлом году никакого плюща здесь вроде бы не было… А на площади перед театром мальчишки гоняют на роликах. И не только мальчишки, есть и вполне взрослые дяденьки, лет по сорок, наверное. Вера приостановилась и завистливо понаблюдала. Как давно она не каталась на роликовых коньках! Стеснялась — все-таки уже не тот возраст… А тут гоняют все, кому не лень, и ничего, как будто так и надо. Какой-то дядька заметил, как она смотрит, остановился, поманил рукой: давай, мол, к нам. Она постучала пальцем по часам, развела руками: некогда, мол. Повернулась и пошла, и никто за ней не погнался… И небо, оказывается, очень интересное, если не бежать, глядя под ноги. И лохматые кроны кленов на фоне неба выглядят изысканным рисунком гениального художника… В свежей зеленой массе мелькнул желтеющий по краям лист. Непорядок. Рано еще кленам желтеть, середина июня. Высоко, не дотянуться… Но если как следует подпрыгнуть… И-и-и… Хвать! Вот так, и никаких старых листьев в молодой кроне.

— Что, больной выздоравливает?

Какой-то парень остановился прямо перед ней, смотрит с интересом, улыбается. Откуда он знает о Сашке? Друг, что ли?

— Конечно, выздоравливает, — ответила Вера и улыбнулась в ответ на улыбку парня. — Куда ж ему деваться? Через пару дней уже бегать начнет.

— Поздравляю, — тепло сказал парень. — Хорошая у вас работа, доктор.

И пошел своей дорогой. И только тут Вера вспомнила, что она так и шла от самой больницы в белом халате. Может быть, потому и не цепляются сегодня? Уважение к профессии… Хотя продавцы тоже белые халаты носят. Ну и что, может быть, продавцов следует уважать даже больше, если помнить, что никакого дефицита давным-давно не существует, поэтому никаких рычагов влияния у продавцов давным-давно нет. Следовательно, в торговлю сейчас идут по зову души, а не корысти ради…

Вот так, улыбаясь и поглядывая по сторонам, Вера неспеша и дошла до дому. И, еще не успев открыть дверь, услышала телефонный звонок.

— Ну что ж ты так долго?! — с облегчением закричал Сашка. — Я уже пятый раз звоню! Опять кого-нибудь в речку загоняла? Надо было Николаичу позвонить, чтобы тебя отвез!

— Больной, вы, почему не спите? — строго спросила Вера. — Куда смотрит медперсонал?

— Медперсонал отбирает у меня телефон, — пожаловался Сашка. — Куда-то им звонить понадобилось на ночь глядя… Я тебе через несколько минут перезвоню.

Вера переоделась, умылась, поставила чайник, вынула из холодильника салат, оставшийся со вчерашнего обеда, и только-только устроилась с тарелкой на диване, как он опять позвонил.

— Ты что там делаешь?

— Ужинаю.

— Ты голодная! — огорчился Сашка. — Я тебя плохо покормил!.. Вообще-то я тоже есть хочу. Вер, а чем ты ужинаешь?

— Вчерашним салатом, — сказала она и жалобно вздохнула.

— Вот почему ты такая тощая, — догадался Сашка. — Питаешься одной травой, да еще и носишься каждый день, как…

— Вообще-то салат с мясом, — возразила она. — Там курятина, немножко ветчины, немножко язычка, немножко копченой колбаски… Еще яйца. Еще картошка. Зеленый горошек, соленый огурец, майонез… Остальное по вкусу.

— А по вкусу там чего? — с жадным интересом спросил Сашка. Наверное, правда, тоже голодный был.

И несколько минут Вера рассказывала, что она может сделать из обыкновенного салата, который все называют «оливье». Сашка слушал, задавал вопросы, комментировал, завистливо говорил «ух, ты!» и мечтательно вздыхал. Примерно так же Тайка Петрова слушала Верины рецепты.

— Я на завтра закажу отбивные, — решил Сашка. — Или лучше шашлык? Нет, шашлык сам сделаю, когда отсюда выйду. А завтра — отбивные с жареной картошкой. А Николаичу скажу, чтобы огурчиков малосольных привез… Ой, Вер, опять телефон отбирают! Я перезвоню…

В последний раз он позвонил, когда она уже спать ложилась. Пришлось вылезать из-под простыни и идти в прихожую. Разговаривать стоя было неинтересно, она захватила трубку с собой и потопала в спальню, опять влезла под простыню и устроила трубку на подушке рядом с ухом.

— Ты что, спишь уже, что ли? — удивился Сашка, когда она, отвлеченная всеми этими перемещениями, не сразу ответила на какой-то вопрос.

— Как я могу уснуть, если ты все время звонишь и звонишь… — Вера лежала с закрытыми глазами, слушала его голос из подушки и улыбалась. — Ты эгоист, Александр, вот что я тебе должна… А, да, я это уже говорила. Ты чего звонишь-то? Рецептик какой-нибудь интересует? У меня чорпа по-монастырски тоже неплохо получается. И украинский борщ. Со шква-а-арками… Ты борщ любишь? Диктую, записывай.

— Потом, — нетерпеливо сказал Сашка. — Ты мне лучше расскажи, в чем ты спишь. Наверное, опять в брезентовых штанах, да? И в кофте! И в белом халате! И в очках, в шапке и в маске этой дурацкой! Ну, в чем?..

— Ни в чем, — сонно пробормотала она. — То есть я хотела сказать, что ты бессовестный… У меня режим, а ты вон чего…

— У меня тоже режим, причем — постельный, — возразил Сашка. — Вер, ты, когда завтра придешь?

— После экзаменов… Больной, соблюдайте режим…

— Ладно, — обреченно согласился Сашка. — Я завтра позвоню…

Вера никак не ожидала, что он позвонит с утра пораньше… Хотя какое там «пораньше»! Проспала, не бегала, даже хотя бы зарядочку нормальную не сделала, а уже пора выходить, если она не хочет опоздать. А она не хочет опаздывать, потому что до начала экзаменов надо еще полу-Дюжина правильно настроить, а то мало ли чего ему сегодня в голову взбредет, начнет, чего доброго, нарочно ее любимчиков заваливать, а она уже сказала Марго Терентьевне, что ее Лильке бояться нечего. Хотя когда дело касается таких полудурков, как этот полу-Дюжин, бояться всегда есть чего…

Настраиваясь на рабочий лад и на ходу прикидывая стратегию и тактику предстоящего охмурения полу-Дюжина, Вера торопливо выскочила из дома и побежала через двор, с раздражением отмечая, как неудобно бегать в юбке, и с удовольствием — как удобно в босоножках на плоской подошве, с переплетеньем узких ремешков над пальцами и с надежной мягкой застежкой на щиколотке. Босоножки были копеечные, и тёзка долго стыдила Веру за незнание модных тенденций, наплевательским отношением к имиджу и за плебейский вкус вообще. Тёзка обожала обувь на безумных «шпильках», причем всегда неожиданного цвета и по неоправданно высокой цене. Посмотрела бы сейчас Вера на тёзку в «шпильках», если бы той пришлось бегать по таким буеракам и прыгать через такие канавы…

— Девочка!.. То есть Вера! Куда ты? Я приехал уже!

Бродячий джип стоял в проулке между домами, от него к Вере трусил хороший водитель Олег Николаевич, размахивая руками и озабоченно качая головой. Ну да, Сашка предупреждал, а она забыла. Это нехорошо. Бабушка в таком случае обязательно сказала бы: «Мне интересно знать, чем забита твоя пустая голова». Вера свернула к бродячему джипу и уже собралась извиниться и как-то объяснять свою забывчивость, но водитель ее опередил:

— Не заметила, да? Я бы к подъезду прямо, но я ж не знаю, какой подъезд! Какой дом — знаю, а подъезд — нет. Ну, думаю, на углу постою, и мне все подъезды видать, и ты на улицу мимо меня пойдешь, так и заметишь, что жду… А ты не на улицу, а куда-то через канавы! И опять бегом! Спешишь, спешишь… Садись скорее, сейчас я тебя быстренько доставлю, раз уж так спешишь… Константин Дмитриевич велел прямо до места доставить, а если тебе по пути куда заехать надо, — так чтобы я тебя обязательно провожал, чтобы одна не бегала. Тревожится за тебя. Говорит: мало ли кто привяжется… он вообще очень заботливый, всегда о людях думает.

— А вас разве не Сашка послал? — удивилась Вера, стараясь скрыть внезапное разочарование.

— Ну да, Сашка… Но я Константина Дмитриевича в известность поставил, все, как положено. Константин Дмитриевич говорит: конечно, поезжай, и поосторожней на дороге… Ты не думай, это он не о тачке беспокоится, это он о людях…

И всю дорогу до университета хороший водитель Олег Николаевич раскрывал светлый образ своего шефа, генерального директора господина Сотникова. Хорошо, что всей дороги-то было шесть с половиной минут, но и за это время Вера успела сильно усомниться в профессионализме тёзки, которой заботливый Николаич так понравился.

Заботливый Николаич подогнал джип к самому входу, пулей выскочил из машины, обежал ее, распахнул дверцу и подал Вере руку, помогая выйти. Что оказалось очень кстати: как раз в этот момент к университету подходил полу-Дюжин, который, конечно, заметил всю эту суету и застыл столбом, откровенно пялясь на Веру с выражением недоверчивого удивления.

— Доброе утро, Эдуард Юльевич! — Вера, радостно улыбаясь, направилась к застывшему полу-Дюжину, заранее протягивая руку. — У вас сегодня тоже экзамены с утра? Сочувствую… Ужасно не люблю, когда с утра, особенно если не выспишься. Дурь всякую спросонья слушать — это же пытка! Так бы всех и зарезала… Да вы и сами знаете, как это бывает, правда?

Выражение недоверчивого удивления на морде полу-Дюжина усилилось.

— Да, — сказал он, неуверенно дотрагиваясь до ее ладони своим потным щупальцем. — Доброе утро, Вера Алексеевна… Дурь с утра… да, я тоже не люблю. У меня сегодня вообще дебилы полные… А кто это вас привез, если не секрет?

— Водитель господина Сотникова, — ответила Вера с таким выражением, будто удивилась: как, мол, не знать таких очевидных вещей… подумала и серьезно добавила: — Хороший водитель, господин Сотников им доволен… А почему вы говорите, что у вас сегодня дебилы? У вас же сегодня очники?.. Вот странно… А мне эти группы нравятся. Особенно вторая… Ведь Лиля Воронцова во второй? Ну вот. Даже удивительно: дети из таких семей обычно страшно избалованы, ленивые, самовлюбленные, наглые… Учиться не желают, думают, что за папиными спинами всю жизнь просидят. А эти группы совершенно нормальные. И умные, и старательные, и родством не козыряют. Я бы сказала, даже скрывают родство. Особенно Лиля Воронцова. Хорошая девочка, самостоятельная.

— А кто у Воронцовой отец? — осторожно поинтересовался полу-Дюжин, картинно распахивая перед Верой дверь. Но придержать даже не догадался.

Вера вспомнила Витьку и, благодарно кивнув полу-Дюжину, с раздражением подумала: «Не умеешь — не берись».

— Отец? — переспросила она рассеянно. — У кого, у Воронцовой?.. Понятия не имею. Я знаю только, что она племянница губернатора. А ведет себя скромно. Да, в общем-то, обе группы нормально себя ведут, несмотря на родственные связи… Они же там почти все из таких семей. Нет, правда — даже удивительно. Вы со мной согласны, Эдуард Юльевич?

— Абсолютно согласен! — горячо заверил ее полу-Дюжин. — Действительно, скромные… Вот никогда бы не подумал… И стараются, да… Удивительно.

— Удивительно, — повторила Вера. — А еще удивительнее, что этот недоразвитый Кошельков пальцы гнет. Мама у него, видите ли, на телевидении работает! Хоть бы уж не позорился, честное слово… Говорят, мама у него на том телевидении шестерка какая-то, чуть ли не уборщица. К тому же ее увольнять собрались. А он на каждом углу про маму звенит. Над ним уже весь курс смеется. Да бог с ней, с мамой! Если бы у самого хоть полторы извилины было, так и наплевать, кто там мама, хоть рецидивистка… Дети за родителей не отвечают. Но у Кошелькова, к сожалению, никаких извилин нет. Наверное, все-таки в маму пошел. Зачем он к нам поступил? Да еще на платной основе. Выброшенные деньги. Шел бы сразу в дворники, продолжил бы династию… Вы со мной согласны, Эдуард Юльевич?

Полу-Дюжин и в этом с Верой горячо согласился, распахнул перед ней дверь деканата, но опять не придержал. Ладно, черт с ним. Половина — она и есть половина, во всем. Полу — джентльмен. С точки зрения мутной науки психологии случай довольно интересный. Но и довольно противный, не будем скрывать…

В деканате Петров и Отес объясняли двум заочницам основы стихосложения. Заочницы работали в университетской библиотеке и время от времени использовали свое служебное положение в личных целях. Отес воспринимал вынужденное бесплатное репетиторство спокойно, Петров сердился.

— Ну, хоть бы учебник прочли! — кричал Петров на девочек. — Там же все по полочкам разложено! Как дважды два! С примерами! Вот… «Буря мглою небо кроет…» Это у нас что?

— Это у нас хорей, — входя, сказала Вера. — Здравствуйте все. Это не экзамен, нет? Прошу не снижать балл за подсказку, я нечаянно.

Петров кивнул и хмуро буркнул:

— Привет, Вер…

— Здравствуйте, Вера Алексеевна, здравствуйте, Эдуард Юльевич… — Отес поднялся из-за стола и сел только после того, как Вера села в свое любимое кресло. Отес был не половиной, а целым джентльменом. — Нет, это не экзамен. Мы объясняем, чем ямб отличается от хорея. А также — от дактиля, анапеста, амфибрахия и тоника. Ну, и от гекзаметра, конечно.

— Мелодией, — не подумав, ляпнула Вера. И тут же спохватилась: ну, сейчас начнется!

Ну, и началось, конечно.

— При чем тут мелодия? — раздраженно вскинулся полу-Дюжин: он всегда болезненно реагировал на суждения дилетантов о предмете, в котором был почти профессором. Полу-профессором. Вспомнил, что недавно получил от Веры ценную информацию, и несколько мягче продолжил: — Размер следует высчитывать. Откуда вы знаете, что это хорей? Вы же даже не считали!

— Чего там считать, и так слышу…

Вере не хотелось разговаривать с полу-Дюжиным на эту тему, уж очень он дурной был. Полудурок. Но тот никак не мог успокоиться:

— Что значит «слышу»? Никто не слышит, а вы слышите!

Отес и Петров быстро переглянулись и заулыбались. Но промолчали. Конечно, кому хочется с полудурком связываться. А слабой девушке, значит одной за правду бороться…

— Да все слышат, Эдуард Юльевич, — ласково сказала она. — То есть почти все. Просто не все знают, как называется тот размер, который они слышат. Один раз связать мелодию… ну, хорошо, стихотворный размер с названием — и все, больше никогда не перепутаешь. И считать незачем.

— Нет, что значит «незачем»? — совсем обиделся полу-Дюжин. — Все стихи выучить невозможно! А как вы узнаете размер незнакомого стихотворения, если не будете считать?!

— Услышу, — равнодушно ответила Вера.

Не надо было с ним в пререкания вступать, с полудурком. Еще забудет от расстройства, что она говорила о Лиле Воронцовой…

— Вера Алексеевна, может быть, вы объясните барышням, как вы слышите размер? — зачем-то вмешался Отес. Вот ведь некстати. Знает же, что опять все склокой может кончится.

Вера с немым упреком глянула на него и даже головой досадливо качнула, но барышням все-таки объяснила:

— Ямб: вода — вода — вода — вода… Почти весь «Евгений Онегин» написан ямбом. Хорей: воды — воды — воды — воды… «Буря мглою…» Дактиль: водами — водами — водами — водами… Например, «Что-то мне видится, что-то мне слышится…» Амфибрахий и анапест…

— Водою — водою! Водосток — водосток! — радостно крикнули девочки хором.

— Верочка, вы гений, — очень довольным голосом сказал Отес.

— О! О! О! О! — закудахтал полу-Дюжин. Это он так смеялся. — Так для вас, Вера Алексеевна, вся поэзия — это вода, я правильно понимаю?

Петров заржал, Отес вздохнул и внимательно уставился на полу-Дюжина, Мириам Исхаковна радостно заверещала с порога:

— Для Веры Алексеевны всё беда! Она даже буквы не отличает! Русские от нерусских! Представляете, Эдуард Юльевич? Вот где беда! Всем доброго утречка…

При появлении Мириам Отес символически привстал с кресла, но тут же опять сел. Ага, даже у Отеса джентльменство — это вопрос отношений. Петров вообще на Мириам внимания не обратил. Библиотечные девочки подхватились и выскочили из комнаты, сразу за дверью нахально захохотав на два голоса. Полу-Дюжин растерянно похлопал глазами и подозрительно спросил:

— Вы о чем, Мириам Исхаковна? При чем тут буквы какие-то?

— Ой, Мириам Исхаковна, как хорошо, что вы пораньше пришли! — радостно заговорила Вера, чтобы не дать увести разговор от волнующей ее в данный момент темы. — Доброе утро! Вы сегодня прекрасно выглядите! И шарфик так оживляет! Я у одной ведущей по телевизору недавно видела… Последний крик моды. Кстати, о телевидении. Говорят, мать Витосика… в смысле Витольда Кошелькова увольняют с работы. Может, вы какие-нибудь подробности слышали? Вы же с ней дружите все-таки.

Мириам, начавшая было таять от массированного залпа комплиментов, закаменела лицом, нервно уцепилась за шарфик — последний крик, торопливо сгребла со стола конверт с экзаменационными билетами и громко затопала к двери, на ходу холодно обронив:

— С какой стати мне с Кошельковой дружить? Я ее даже не знаю…

Петров хотел что-то сказать, но глянул на Веру и промолчал. Отес встретился с ней взглядом, укоризненно качнул головой, но глаза у него смеялись. Полу-Дюжин напряженно думал, и итог раздумий был написан у него на лице: раз Мириам открещивается от дружбы с Кошельковой, значит, ту действительно увольняют… Следовательно, и все остальное, что говорила Вера, — тоже правда. Ай-я-яй, а он-то собирался сегодня душу отвести на этих дебилах… Хорошо, что вовремя узнал. Но все-таки, какая дура эта Вера Алексеевна! Если бы он первый узнал такую информацию — ни за что никому не сказал бы. Посмотрел бы на этих принципиальных, как они пары высокопоставленным отпрыскам лепили бы… Поразвлекался бы, когда этих принципиальных фэйсом об тэйбл повозили бы в кабинете ректора… Нет, конечно, спасибо Вере Алексеевне за своевременный сигнал, но какая ду-у-ура все-таки!.. Вот примерно так Вера поняла полу-Дюжинские раздумья. Она очень надеялась, что поняла правильно. Все-таки Марго Терентьевне, считай, открытым текстом пообещала. Да и вообще обе группы действительно сильные, хорошие ребята, чего их на съедение полупридуркам отдавать…

Полу-Дюжин сунул в портфель какие-то растрепанные книжки и, рассеянно бормоча на ходу, что уже пора бы и начинать, вышел вслед за Мириам. Отес с Петровым как по команде молча повернулись к Вере.

— Да ладно вам, — недовольно буркнула она. — Чего это вы сразу на меня смотрите? Чуть что — сразу смотреть… Я ничего. Я ему просто намекнула, что в его группе учатся сплошь дети бизнесменов и депутатов. А Лиля Воронцова — племянница губернатора.

— Круто, — одобрительно сказал Петров. — А про Кошелькову зачем?

— Да так, к слову пришлось, — виновато объяснила Вера. — Ч-черт, не надо было, наверное… Ладно, после экзаменов скажу, что слухи о Кошельковой оказались дезинформацией. Но вообще-то славно было бы, если бы он этого Витосика завалил…

— Верочка, вы сегодня не слишком кровожадны? — озабоченно спросил Отес.

— Я сегодня гуманна, как президент всемирной ассоциации защиты животных! Я сегодня гуманней даже самого Петрова! — Вера торжественно подняла правую руку. — Клянусь, что сегодня не зарежу ни одного идиота… Без крайней необходимости. Да сегодня, кажется, и особых идиотов нет. Вот если только Кошельков пересдавать припрется?

— А Кошелькова зарежешь? — с интересом спросил Петров.

Вера задумалась, стоя с поднятой рукой. Действительно, может, стоит с парнем поговорить помягче? Все-таки, бытовую психологию он превзошел… Но даже однокурсники считают, что мозгов у него — как у червяка. Или она просто собирает аргументы в оправдание собственной антипатии? Это нехорошо.

— Там видно будет, — уклончиво сказала она, так ни до чего и не додумавшись, опустила руку и взялась за сумку. — Пойду, пора уже. А вы чего сидите? У вас не с утра, что ли?

— У меня через час заочники, — сказал Петров. — Сильная группа, быстро отобьюсь.

— А у меня уже отпуск, — похвастался Отес. — Бухгалтерия держит. Обещали отпускные с утра отдать, а сами куда-то в банк уехали, что ли… Вот, жду.

— Ой, зави-и-идую, Георгий Платонович! — Вера вспомнила, что и у нее через четыре дня отпуск, и поправилась: — но не очень. Ну, пока.

— Ни пуха — ни пера, — хором сказали Отес и Петров. Они каждый раз перед экзаменами это говорили, как будто она шла сдавать, а не принимать.

— К черту, — как всегда ответила Вера, но совершенно машинально: выходя из деканата, она думала не об экзаменах.

Отпуск! Через четыре дня! Она так ждала этого отпуска, так старательно планировала, деньги копила, мастеров искала, два раза в выходные ездила в Становое, чтобы подготовить бабушкин дом к ремонту, вещи запаковать, мебель укрыть, кое-что по соседям пристроила, кое-что даже к себе увезла… Через неделю в Становое приедут мастера. Значит, ей надо быть там, она с бабами так и договорилась: они без перекуров работают, она готовит им завтрак — обед — ужин и обеспечивает хотя бы минимальные бытовые условия.

Ей надо быть там, а Сашка в больнице… И что теперь делать?

И все время, пока слушала студентов, и даже какие-то вопросы задавала, и даже, кажется, понимала, что ей отвечают, Вера думала только об одном: что теперь делать-то? Ведь и раньше знала, что отпуск, что уедет, что менять планы поздно — от ее планов зависят планы шести человек, шести рабочих баб, по горло занятых собственными проблемами, но все-таки согласившихся ехать в Становое на все время ремонта… И дом уже подготовлен. Все это она знала и раньше, но только сейчас на передний план впервые вылезла мысль: как же она уедет? Сашка-то в больнице!

— У меня все, Вера Алексеевна…

Вера вдруг сообразила, что сидящая перед ней Лена Николаева уже давно ответила на все вопросы билета и пару минут сидит молча, глядя на преподавателя ожидающе и настороженно. И даже, кажется, тревожно. Уж Лене чего бы тревожиться? Отличница, умница, красавица… Предмет знает намного глубже программы.

— Ты что так смотришь? — тоже почему-то насторожилась Вера. — У тебя ничего не случилось?

— Нет… — Лена оглянулась на тех, кто готовился за столами, отодвинутыми подальше от преподавательского, чтобы студенты ответы не подслушивали, и понизила голос: — Я подумала… То есть мне показалось, что у вас что-то случилось.

Вера удивилась: ишь, какая чуткая девочка!

— Правильно, — одобрительно сказала она. — Вопрос на засыпку: почему ты так подумала? И что, по-твоему, у меня случилось — радость, неприятность, горе, бытовые проблемы, еще что-нибудь… придумай сама.

Лена серьезно обдумала вопрос, похмурилась, покусала губы и честно призналась:

— Не знаю. Показалось… Просто вы меня до конца слушали, и не останавливали, и не спросили ничего… А что случилось — я не знаю. Но ведь не горе, правда? Может быть, ремонт надо делать?

— Про ремонт ты наобум…

— Ну а что еще? Лето же, летом все ремонтом занимаются… — Лена помолчала, вздохнула и грустно добавила. — Мама ждет, когда у меня экзамены кончатся, и тоже начнет ремонтировать чего-нибудь.

— Иди, — весело сказала Вера. — Отлично. Молодец, ты меня порадовала… Скажи там ребятам: пусть заходят все, кто согласен на тройку.

— Ничего себе! — изумилась Лена и торопливо полезла из-за стола. — Да сейчас обе группы зайдут! Надо же… А у меня от ремонта настроение, наоборот, портится…

Она выскочила за дверь, что-то там быстро прочирикала — и полтора десятка молодых глоток шепотом закричали «ура».

Этот шепот, наверное, был слышен и на первом этаже. Тут же дверь распахнулась, и в аудиторию ввалились обе группы — действительно, почти в полном составе. Странно. Некоторым из них Вера и четверки поставила бы. А Света Умеренкова наверняка на «отлично» знает.

— Света, зачем тебе тройка? — Вера занесла ручку над зачеткой и внимательно посмотрела на девушку. — Подожди полчаса, я уверена, что ответишь на «отлично».

— Я не могу ждать, Вера Алексеевна… — Света смотрела в сторону и чуть не плакала. — У меня мама болеет, а я ее одну оставила… А отец сейчас в отъезде, так что маму не с кем… Я уже давно ушла, а мама одна… Мало ли что… Пускай хоть и тройка, мне все равно… Только я ждать не могу больше…

— Хорошо, как хочешь, — сказала Вера, быстро выводя в зачетке «отл.» В конце концов, девочка это «отл.» и получила бы, если бы могла подождать. — Так, а остальные где? Почему Сайко за тройкой не идет? Неужели больше хочет?

— Нет, он просто принципиальный, — объяснил кто-то из группы. — Он знает, что больше тройки не получит, но хочет, чтобы по-честному. Он говорит: пусть хоть кол, но не задаром, а за дело.

Вера отметила в памяти: к Олегу Сайко надо присмотреться внимательнее. Что-то она в нем раньше не заметила.

— А Кошельков из второй группы не приходил, никто не заметил?

— Да он и не придет, наверное, — сказал тот же голос. — У него с матерью что-то случилось. И дозвониться ей не может. Вроде бы собирался на работу к ней бежать.

— Ребята, найдите Кошелькова, — попросила Вера. — Это очень важно и очень срочно. Приведите его ко мне. Если не захочет идти, то скажите, что у матери ничего не случилось… ч-черт, может быть, кто-нибудь его сотовый знает?

Кто-то побежал искать Кошелькова, кто-то — узнавать номер его сотового, а Вера машинально ставила в зачетках «удовл.», расписывалась, брала из чьих-то рук новые зачетки, опять ставила и расписывалась, а сама изо всех сил давила противную дрожь в животе. Заигралась она, вот что. Завралась, не думая о последствиях. Если бы десять лет назад кто-нибудь прямо перед экзаменом сказал Вере, что у ее мамы какие-то неприятности, она бросила бы все эти экзамены к черту, рванула бы сломя голову на другой конец города пешком… На край света рванула бы.

Троечники разошлись, в аудиторию чинно вошли четверо претендующих на большее и примкнувший к ним Олег Сайко, ни на что не претендующий, но гордый. Взяли билеты, расселись за столы, уцепились за авторучки… Вера строго сказала:

— Я вернусь через шестьдесят секунд!

И вышла в коридор. Неужели этого Кошелькова не найдут? Или уж хотя бы телефон его, что ли…

Кошелькова нашли, как раз вели его к ней, окружив небольшой стайкой, несколько девочек и один мальчик. Что-то наперебой говорили на ходу и энергично размахивали руками. Кошельков шел молча, смотрел в пол. Вдруг поднял глаза, увидел Веру — и заспешил к ней, почти побежал, отмахнувшись от сопровождавшей его свиты. И она торопливо пошла навстречу ему, успокаивающе подняв ладонь. Сейчас глаза у Кошелькова были нормальные, никакие не пуговицы, просто очень испуганные глаза совсем молодого человека, почти мальчишки.

— Кошельков, вы, почему пересдавать не пришли? — строго заговорила Вера, подходя ближе. — У вашей мамы все в полном порядке, что за отговорки вы придумываете… Стыдно, молодой человек.

— Я не придумываю, — хмуро сказал Кошельков, глядя на Веру со смесью ожидания, надежды и неприязни. — Мне Мириам… Мириам Исхаковна сказала, что с мамой что-то на работе случилось. У мамы диабет, вот я и подумал… А в студии запись, оттуда никого не зовут. А на вахте никто ничего не знает. А вы откуда знаете, что у мамы все в порядке?

— Мириам Исхаковна, наверное, чего-то не поняла, это недоразумение… — Вера невольно поморщилась. Опять врет. Ч-черт, как все плохо получилось. — Просто мы говорили сначала о моде, потом о телевидении, потом о сокращениях… Сейчас ведь почти везде штаты сокращают, вы же знаете. Ну вот, я и спросила Мириам Исхаковну, что она знает о сокращениях на телевидении, может быть, ваша мама ей что-нибудь говорила, они ведь знакомы… Понимаете? А она решила, что это именно вашу маму собрались увольнять. Вот и все.

— И всего-то? — с недоверием и облегчением сказал Кошельков. — Никаких у них там сокращений, кажется… Да хоть бы и уволили — подумаешь! Сам работать пойду. Проживем как-нибудь. А вы точно знаете? Больше точно ничего?.. На самом деле с мамой ничего не случилось?..

— Абсолютно ничего, — уверенно ответила она. — До отпуска у меня еще четыре дня, так что вполне успеете хоть как-то подготовиться и пересдать психологию. А сейчас идите сдавать литературоведение. Где Эдуард Юльевич принимает?

— В тридцатой… Да вон все наши стоят… — Кошельков мотнул головой в конец коридора и неуверенно добавил: — Я все-таки к матери съезжу, наверное. На всякий случай. Потом все сдать успею.

— Вы представляете, как она расстроится, если вы бросите экзамены, чтобы поехать к ней из-за каких-то слухов? — строго спросила Вера. — На вашем месте я бы сначала сдала, а потом ехала…

Опять врет. На его месте она бы давно уже неслась по городу, нарушая все правила дорожного движения.

— Расстроится, — согласился Кошельков. — А вдруг там правда чего-нибудь?..

— Тогда, прежде всего, сообщили бы в деканат. Перестаньте думать о ерунде и идите сдавать. Сейчас я с Эдуардом Юльевичем пару слов…

Вера повернулась и пошла к тридцатой аудитории, слыша за спиной приглушенный галдеж, опять окруживший Кошелькова группы сопровождения.

Из тридцатой аудитории выскочила Лиля Воронцова. Вид у нее был несколько ошеломленный, если вообще не испуганный.

— Что случилось? — Вера поймала девочку за руку и повернула к себе. — Ты что такая? Что-то не так?..

— Отлично! — Лиля таращила глаза и с трудом переводила дух. — Ой, здрасти, Вера Алексеевна!.. Отлично, представляете? Вообще что-то странное творится… Все сдают, даже Касаткин сдал, причем на четверку! И не спрашивает почти ничего! Что с ним такое, вы не знаете, Вера Алексеевна? Ой, извините, чего это я…

— Не знаю, — соврала Вера. — Наверное, настроение хорошее. Или вы все на самом деле хорошо подготовились… Пойду, спрошу.

Она заглянула в аудиторию, вопросительно глянула на полу-Дюжина, и тот приглашающее закивал, поднимаясь из-за стола ей навстречу.

— Еще какая-то информация? — с жадным любопытством спросил полу-Дюжин таинственным шепотом, почти воткнув свой поганый аристократический нос Вере в щеку.

— Поправка, — так же таинственно шепнула она ему на ухо. — Насчет Кошельковой слухи не подтвердились. Наоборот, ее, говорят, повышают в должности. Там под дверью сынок мается: мама позвонила, чтобы к ней приезжал, а он не сдал еще. Примите у него побыстрее, мало ли что…

Вера отстранилась от полу-Дюжина, многозначительно посмотрела на него, поджала губы и пошевелила бровями.

— Понял, — посерьезнел полу-Дюжин и тоже пошевелил бровями. — Пусть заходит. Спасибо, Вера Алексеевна.

Вера вышла, прикрыла дверь и поискала глазами Кошелькова. Тот стоял у окна и терзал мобильник. Судя по выражению лица, терзал безрезультатно.

— Кошельков! Эдуард Юльевич сказал, чтобы вы заходили. И перестаньте отвлекаться, там все в порядке.

Кошельков, не выпуская телефона из рук, неохотно пошел к двери, на пороге задержался, оглянулся на Веру и с надеждой спросил:

— Правда, в порядке?

— Правда, правда… Идите уж, что это такое, в самом деле… Сдадите — и дозванивайтесь спокойно. Хоть мать порадуйте.

— Спасибо, Вера Алексеевна, — пробормотал Кошельков и вошел в аудиторию.

Черт с ним, пусть сдаст, — думала Вера, направляясь к ждущим ее студентам. Черт с ним, и с его червячными мозгами, и с его вонючими щупальцами, и с его имиджем красавца-мужчины… Ему всего лет двадцать, наверное, в этом возрасте почти все мальчики хотят быть роковыми красавцами, и мозгов у всех у них примерно одинаковое количество, а уж о качестве вообще лучше помолчим. А то, что щупальца протягивает, — так это родился таким, он в этом не виноват. Или мама так воспитала, в чем он тоже не виноват. Так что черт с ним и с его мамой, не будет она больше им жизнь осложнять, тем более что именно по ее вине пацану достались такие переживания. Но она же не знала, что у его матери диабет… Ч-черт, как плохо получилось.

Вера вошла в свою аудиторию, рассеянно глянула на вскочивших при ее появлении четырех потенциальных отличников и примкнувшего к ним Сайко, сказала: «Садитесь», — и прошла к своему столу. Посидела, помолчала, подумала и ни с того ни с сего спросила:

— Ребята, кто-нибудь из вас шпаргалки притащил?

— Я, — сказала Тамара Авдеева и густо покраснела.

— Зачем? — удивилась Вера. — Ты психологию не хуже Лены Николаевой знаешь.

— Она не для себя, — хмуро буркнул Олег Сайко. — Она для меня старалась.

— Ну и как, пригодились? — заинтересовалась Вера.

Олег промолчал с каменным лицом, а Тамара отвернулась к окну и звенящим от слез голосом ответила:

— Не пригодились! Он не хочет смотреть! И слушать не хочет! Мы ему объяснить хотели… Совсем немножко… Просто напомнить… А он не хочет слушать! Говорит: «Я сам».

— Молодцы, — сказала Вера. — Какой сегодня день странный… День торжества правды и справедливости. Всем — «отлично». Давайте сюда зачетки… Сайко, в чем дело?

— Я на «отлично» не знаю, — упрямо сказал принципиальный Сайко. — Я лучше отвечать буду… Можно?

— Можно, — совсем развеселилась Вера. — Тогда все свободны, а Сайко отвечает на мои коварные вопросы.

Новоиспеченные отличники забрали свои зачетки и не очень охотно покинули аудиторию, все время тормозя без видимых причин и оглядываясь на заметно нервничающего Сайко. Когда, наконец, за последним из них закрылась дверь, Вера задала первый коварный вопрос:

— Олег, а почему тебе психология не нравится? По всем остальным предметам хорошо идешь… Вон, по многим даже отлично. А психологию не учишь. Ведь интересная же наука…

Сайко долго молчал, думал, вздыхал, наконец, решился:

— Да не понимаю я ее. Какая-то странная наука… мутная. Один автор одно говорит, другой — другое. А в учебнике — вообще третье…

— Так-так-так, — оживилась Вера. — Мутная наука, вы подумайте… Один мой знакомый говорил то же самое. А каких авторов ты читал? Честно говоря, я была уверена, что ты и учебник-то вряд ли хоть раз открывал.

— Да нет, — с обидой сказал Сайко. — Я учебник читал, конечно. И еще много всего, что в библиотеке нашел. Я же честно разобраться хотел, понять что-нибудь, правила какие-нибудь…

И полчаса принципиальный Олег Сайко, уверенный, что знает начальный курс психологии вряд ли даже на тройку, подробно и довольно толково пересказывал и комментировал все, что он нашел по этой мутной науке в университетской библиотеке. Прочитал он, похоже, гораздо больше, чем все отличники группы, вместе взятые. Только системы в этом чтении не было, к тому же одновременно с трудами настоящих ученых Сайко читал и откровенную чушь полуграмотных популяризаторов, в изобилии издававшуюся последнее десятилетие. Плохие переводы импортных апологетов домашнего психоанализа он тоже читал. И честно пытался во всем этом разобраться. Бедный парень. А потом несколько минут Вера рассказывала ему, что надо читать, что — не обязательно, а что — просто нельзя, если читать, то в какой последовательности, и даже в каком настроении. Согласитесь, что психология — наука, конечно, довольно мутная, но это потому, что не отстоялась еще, может быть, через пару веков все в ней будет ясней и прозрачней. Продиктовала список имен, которые хорошо бы найти и пролистать: интересно люди думали, хоть сейчас многое считается уже устаревшим. Потом заявила, что поставит «отлично», а взамен требует немедленно забыть все глупости из серии «Как стать умным», «Как стать богатым», «Как стать счастливым» и так далее. Обещанному «отлично» Сайко ужаснулся и сказал, что Томка Авдеева его сожрет. Вера посоветовала ему сказать Томке, что получил тройку, и на этом они расстались, очень довольные друг другом.

Вера собрала свои записи, ведомости, ручки, вышла из аудитории — и наткнулась на интересную сцену. Принципиальный Сайко, видимо, все-таки не смог скрыть правду от Томки Авдеевой, и теперь она, наскакивая на него, как воробей на гуся, махала крыльями и возмущенно кричала:

— А чего придурялся?! Не знает он! Чего придурялся, а?! Я три дня эти шпоры писала! Как дура! Не знает он! Нет, ты мне скажи: чего ты придурялся, гад?!

— Да это случайно как-то, — виновато бубнил Сайко. — Я ж, правда, думал, что хорошо бы хоть трояк… Это нечаянно как-то.

— У Отаевой случайно не бывает! — кричала Томка. — Нет, ты чего придурялся, а? Я три дня!.. Как дура!..

Они увидели Веру, замолчали, встали по стойке «смирно» и ожидающе уставились на нее. Вера остановилась рядом, с улыбкой поразглядывала их смешные физиономии и объяснила Томке:

— Так иногда бывает. Человек уверен, что чего-то не знает, а на самом деле знает, и иногда даже очень хорошо. Иногда и наоборот бывает: дуб дубом, а уверен, что умнее всех.

— Когда наоборот — это я понимаю, — согласилась Томка. — Это сплошь и рядом. Но когда все знаешь — так это знаешь! То есть… В общем, как умный может думать, что он дуб?

— Не знаю, — призналась Вера. — Говорят, на это способны только гении.

Ребята быстро переглянулись, причем у Сайко выражение лица стало просто паническим, а у Томки — возмущенным.

— Вот так, значит, — зловеще сказала она. — Еще и гений… А чего придурялся?!

— Том, ты его не пытай, — посоветовала Вера. — Может быть, Олег и не гений… Просто умный человек. Как правило, умные люди все подвергают сомнению, в том числе — и собственный ум.

— Вера Алексеевна, а вы тоже подвергаете?.. Ну, собственный ум… — неожиданно спросил Сайко.

— Ну, Олег, я не настолько умная!

Вера засмеялась, заметив их реакцию, повернулась и пошла в деканат. Странный сегодня день. День открытий. День откровений. День нарушения всех правил и традиций. Две группы сдали экзамены за полтора часа! Абсолютный рекорд. Даже Отес принимает дольше. Правда, Отес принимает не так, как она сегодня… Ай, все это ерунда, и ей ни капельки не стыдно за сегодняшнюю халтуру, да не такая уж это халтура, все получили то, что заслуживают и Олег Сайко тоже, и вообще психология на филфаке — это отпечаток трилобита в доисторическом известняке, родимое пятно проклятого прошлого нынешнего университета, бывшего пединститута… Психологию не сослали на необязательный факультатив только потому, что университет, заимев новое гордое имя, по сути, так и остался пединститутом, выпускающим главным образом учителей для средних школ. Как и раньше. Только уровень подготовки этих учителей стал заметно ниже среднего. Постепенно уходят настоящие преподаватели, приходят всякие полу-Дюжины, Мариам Исхаковны, или вот, например, Тосечка Болдырева, русский язык, на прошлой неделе проверяла в деканате диктанты первокурсников, полчаса рылась в словарях — искала слово «поварешка», забыла, как пишется, с «ш» или с «ж». Не могла найти, потому что искала в статьях с началом на «пава…»

В деканате сидела как раз Тосечка Болдырева, опять рылась в каких-то словарях. Увидев Веру, страшно обрадовалась:

— Ой, Вера Алексеевна, как хорошо, что вы пришли!.. Здрасти… А то я тут одна просто замучилась. Вы не знаете, слово «мезальянс» с «о» или с «а»? С иняза звонют, спрашивают, а я чего-то нигде найти не могу… Чего это такое хоть? Может, фамилия какая, или еще чего-нибудь вроде того? Или вообще чего-нибудь неприличное? Они там прикалываются, наверное, а я тут сижу ищу…

— Добрый день, Антонина Михайловна, — скрывая раздражение, сказала Вера. — Слово «мезальянс» пишется через «а». Означает неравный союз. Насчет неприличности судить не берусь. Тут надо рассматривать каждый конкретный случай. Например, если семнадцатилетняя красавица выходит замуж за столетнего больного миллионера, — это, по-моему, неприлично. Впрочем, и этот случай можно рассматривать с разных точек зрения. Что неприличней: семнадцатилетней выходить замуж за столетнего миллионера, или тому миллионеру жениться на малолетке?.. Но слово «мезальянс» — не ругательство, если вы это имели в виду.

— Ой, Вера Алексеевна, вы все шутите! — Тосечка неуверенно хихикнула и мечтательно пропела: — А я бы вы-ы-ышла… За миллионера. Особенно за столетнего. Может, сколько-то и помучаешься, зато помрет скоро — и свобо-о-одна!..

— Зачем ждать чьей-то смерти? Вы, Антонина Михайловна, ведь и сейчас свободны.

— Да, но ведь без миллионов, — с печальной серьезностью возразила Тосечка. — Ладно, надо на иняз звонить. Значит, «мезальянс» через «а», правильно? Вот странно, чего это они нам звонют? Слово-то нерусское, сами должны знать, иняз все-таки!

Тосечка принялась звонить на факультет иностранных языков, а Вера молча села в свое любимое кресло и с ненавистью уставилась в стену. Немножко послушала Тосечкины «хто-то из ваших интересовалися у нас правонаписанием» и «я полахаю, шо ето будет более правильнее», не выдержала, поднялась и торопливо вышла из комнаты. Хотела даже дверью хлопнуть, но все-таки сдержалась, вспомнив Отеса. Отес никогда не хлопал дверью, а ведь ему было не легче сосуществовать со всеми этими Тосечками и полу-Дюжиными. Не говоря уж о Мириам. Отесу даже труднее было, потому что ему семьдесят пять, и вся эта свора полудурков откровенно мечтает выпихнуть его на пенсию, чтобы на освободившееся место притащить какого-нибудь безработного племянника, дочку лучшей подруги или сынка нужного человека. Очередную Тосечку какую-нибудь. Отеса очень ценил декан, да и то, кажется, не за высочайший профессионализм, а за то, что многие ученики Георгия Платоновича вышли в большие люди. Наверное, только потому эта свора до сих пор и не сожрала Отеса. Большие люди — это для них аргумент. А профессионализм — это что-то абстрактное и не имеющее отношение к таким серьезным вещам, как непыльная работа с гарантированной зарплатой… А она на всяких Кошельковых злится. Какими еще им быть, этим жемчужным месторождениям, при таких учителях?

Стыдно, стыдно, стыдно… Ей было все время стыдно. Ей было стыдно за своих преподавателей в мединституте — и она ушла. Ей было стыдно бить баклуши на психфаке — и она прикончила всю эту бодягу за два года, по сути — тоже сбежала, просто другим способом. Она все время убегает, как говорит тёзка. Она и отсюда убежала бы, если бы не Петров и Отес. И Круманова с физмата. И Гиреев, античная литература. И Ветрова, старославянский язык. И декан Дюжин, неплохой преподаватель, к тому же — доктор наук и все такое, но главное — золотой характер в виртуозном администраторе. Пару лет назад она все-таки чуть не сбежала, контуженная очередным взрывом воинствующего маразма, но Петров и Отес привели ее в чувство.

— Верочка, вы думаете, где-то по-другому? — печально спросил Отес. — Уверяю вас, все везде одинаково. Но ведь кто-то же должен дело делать. У нас много хороших ребятишек учится, их бросать жалко.

— Я из-за одной сволочи в педагоги пошел, — сердито признался Петров. — У нас в школе почти все учителя были… ну, не очень. А одна такая сволочь! Если бы просто дура — это ладно… А она еще и подлая, склочная, жестокая… Совершенно ненормальная. Я в пединститут поступил, чтобы место занять. Ну, чтобы какая-нибудь такая же не смогла поступить. Чтобы меньше в школах их было, таких вот уродов. И отсюда не уйду. Думаешь, мне все это нравится? Просто… за державу обидно.

Вера это понимала. Ей тоже было обидно за державу. Но у нее не было того многолетнего непререкаемого авторитета, как у Отеса, который хоть как-то защищал от своры. И размашистости Петрова не было, она никогда не хохотала в полный голос над дремучей дурью Мириам, не кричала на Тосечку за окончательное и бесповоротное незнание родного языка, не ругалась с полу-Дюжиным из-за его нескрываемой ненависти к умным людям. Она все время старалась держаться в стороне от этой своры, если уж очень допекали — слегка огрызалась, прячась за спину Петрова или Отеса, иногда говорила с Риммой Ветровой о бессмысленности и безнадежности их работы при наличии в университете таких преподавателей, которые знают гораздо меньше, чем многие студенты. Римма хохотала, цитируя Мириам или кое-кого из своих прежних учителей, советовала Вере не рвать нервы из-за всякого мусора, угощала вафельным тортиком и спрашивала, что с точки зрения психологии могут означать вот такие слова и вот такие поступки ее свекрови. Римма все неприятности лечила сладким или сравнением с еще большими неприятностями — такими, например, как свекровь. Вере сладкое не помогало, свекрови у нее не было, так что все неприятности ей приходилось лечить физическими нагрузками. Помашешь часок гантелями — и ярость постепенно выдыхается. Поносишься с утра пораньше по безлюдным улицам — и готов к труду и обороне. Загонишь пару идиотов на крутой каменистый склон — и уже как-то легче жить. Хоть и идиоты совсем незнакомые, а все равно легче. А уж если в речку кого-нибудь уронишь… Вот бы полу-Дюжина в ручку уронить! Ка-а-айф…

Настроение немножко улучшилось.

Интересно, как там Сашка? Может быть, позвонить в травматологию, спросить о состоянии больного Сотникова из седьмой палаты? Идти туда еще рано — в понедельник в больницах с утра полная обойма врачей, планерки какие-нибудь, обходы, процедуры, перевязки… Поговорить спокойно не дадут. Наедине.

Вера поймала себя на том, что трогает пальцами горящие огнем губы. Торопливо опустила руку и воровато оглянулась — вдруг кто-нибудь видел? Ч-черт, вот ведь глупость какая… Ну, видел кто-нибудь, ну и что? Шапка на воре горит, вот что. Вся кожа на ней огнем горит. И весь день так. И не первый день. И ничего хорошего в этом нет… Нет, не надо врать хотя бы самой себе. Но все равно страшно.

Ладно, надо сдать экзаменационные листы и уходить отсюда побыстрей. А то выскочат сейчас из-за угла какие-нибудь Мириамы и начнут кричать: «Верочка! Да у вас вся кожа огнем горит! Неужели вы даже этого не знаете?!» Вера представила эту картину, поежилась и вернулась в деканат. Говорят, из двух зол выбирают меньшее. Тосечка была меньшим злом, килограммов на тридцать примерно.

— Ой, Вера Алексеевна! — встретило ее меньшее зло с телефонной трубкой в руках. — А вам с больницы звонют! Вы тада быстро ушли, я даже сказать не успела. А это уже второй раз, а я ховорю, шо вас нету! А вы пришли, а он уже трубку кинул!

Вера живо вспомнила Нинку Сопаткину. Наверное, Тосечка с Нинкой родные сестры. Близнецы. С закрытыми глазами ни за что не отличишь. Впрочем, с открытыми — тоже трудно.

— Кто звонил, Антонина Михайловна? — как можно равнодушней спросила Вера. — Из какой больницы? Что-нибудь просили передать? Наверное, консультация кому-то нужна?

Если не направить мысли Тосечки в нужное русло, завтра весь университет будет знать, что Вера Алексеевна Отаева болеет, наверное, чем-то позорным и очень заразным, потому что это скрывает, от врачей прячется, те ее даже на работе разыскивают.

— А, консультация… А я думала, шо вы болеете, — тут же подтвердила ее догадку Тосечка. Вид у нее был разочарованный. — Не, я не знаю. Он ничего не ховорил.

Номер телефона травматологического отделения больницы «скорой помощи» звонкого имени товарища Неспешного Вера узнала и записала еще в тот день, когда у нее обедала тёзка. Так, на всякий случай. Вообще-то она не собиралась звонить и интересоваться, как там больной Сотников. И, уж конечно, не собиралась навещать его в больнице… Когда это было? Позавчера. Не может быть. Она почти не помнила, какой была позавчера. С точки зрения мутной науки психологии… Ч-черт, да где же этот блокнот? Ага, вот блокнот, и вот номер телефона в нем, и вот телефон на столе… Теперь снять трубку — и позвонить. И ничего страшного. Просто: «Как состояние больного Сотникова?» Официальным голосом. И пусть Тосечка слушает, сколько влезет. И вообще — при чем тут Тосечка?

Вера уже протянула руку к телефону, когда он заверещал истеричным голосом старомодного будильника. У университета не было спонсоров, так что о новых телефонах никто и не мечтал.

— Деканат филологического…

— Ну, где тебя носит, деканат филологического? — с упреком сказал Сашка. — Я звоню-звоню, звоню-звоню, а тебя нет и нет! Ты ведь уже давно отбилась!

— Откуда ты знаешь? — растерялась Вера. — Это совершенно случайно получилось, вообще-то я планировала часов до трех сидеть…

— Что, правда планировала?! — ужаснулся Сашка. — Вер, вот этого я от тебя не ожидал… До трех часов! Значит, ты там собиралась вовсю наслаждаться своим трудовым энтузиазмом, а я тут хоть умри? Ты эгоистка, Вера, вот что я тебе должен сказать.

— А что, есть угроза жизни? — озабоченно спросила она, заметив, как жадно Тосечка прислушивается.

Тосечка тут же потеряла значительную часть интереса к разговору, но из комнаты не выходила.

— Что, слушает кто-то? — догадался Сашка. — Не обращай внимания. Скажи: хорошо, я сейчас приеду.

— Хорошо, я сейчас приеду, — машинально повторила Вера. — То есть не совсем сейчас, мне еще документы отдать надо, и еще кой-какие оргвопросы утрясти…

— Оргвопросы утрясти! — возмутился Сашка. — Бюрократиха! Я понял: ты меня просто избегаешь. Так вот, даже и не пытайся, все равно не избежишь. Быстро спрашивай: а машина когда будет?

— Машина, когда будет? — послушно повторила Вера.

— Через десять минут, — отрапортовал он. — Успеешь со своими оргвопросами разобраться? Отвечай: да, через десять минут выхожу.

— Да, через десять минут… — Вера спохватилась и быстро поправилась: — Ой, нет, через десять минут могу не успеть! Мне минут пятнадцать потребуется. Может быть, даже двадцать.

— Это еще ничего, — подумав, решил Сашка. — Все-таки не до трех часов… Если что — Николаич тебя подождет. А нельзя эти твои оргвопросы потом как-нибудь решить? А то я уже сильно соскучился. Скажи: я тоже.

— Я постараюсь, — сказала Вера. — Вообще-то оргвопросы надо решать сразу… Хорошо, я постараюсь.

Вера положила трубку и посмотрела на часы. Ладно, экзаменационные листы она сдать успеет, а заявление на отпуск можно и потом написать. Отпуск… Ч-черт. Она ведь так и не придумала, что делать с этим отпуском…

— Консультация, да? — спросила Тосечка с пиететом и завистливо вздохнула. — А платят хорошо?

Вера какое-то время непонимающе смотрела, совсем забыв, что сама направила Тосечкины мысли в нужное русло, наконец, вспомнила и, торопливо запихивая все свои бумажки в сумку, на ходу ответила:

— Это на общественных началах. Сами подумайте, Антонина Михайловна, как можно брать деньги за помощь страдающим калекам?

Не хватало еще, чтобы Тосечка трепалась на факультете о страшных заработках Веры Алексеевны Отаевой где-то на стороне… Она вовремя вспомнила о посланном на ней джипе и на всякий случай добавила:

— Правда, иногда с транспортом помогают. Если что-то уж очень срочное.

…Хороший водитель Олег Николаевич выскочил из бродячего джипа, распахнул перед Верой дверцу, подал руку, помогая сесть в машину. Заботливый. Причем, можно сказать, какой-то радостно-заботливый. Не просто по обязанности верного денщика суетится, не жалованье отрабатывает, а будто с любимым ребенком возится.

— Олег Николаевич, у вас дети есть? — спросила Вера, заметив, как тот погрозил пальцем какому-то неосторожному пацану на роликах. Без малейших признаков раздражения погрозил.

— А как же, — ответил Николаич гордо. — Дочка. Дашенька. Ей уже скоро десять лет будет. Сейчас она со стариками моими, в Железногорске. Я в отпуск тоже к ним поеду.

— А жена?

— А жены нету, — спокойно сказал Николаич. — Жена от меня ушла, когда мать с отцом заболели. Они сразу оба заболели — у отца инфаркт, а у матери щитовидка… Врачи сказали, это у нее от стресса, за отца сильно переживала. Если бы не Константин Дмитриевич, так и думать боюсь, что было бы. Он моим старикам и клиники в Израиле нашел, и сам операции оплатил. И Дашеньку на это время к своей матери отвез, чтобы я во все стороны не рвался. А ведь я тогда только-только начинал у него работать, еще и полгода не проработал… Вот какой человек.

И всю дорогу до больницы хороший водитель Олег Николаевич опять подробно рассказывал Вере о замечательных душевных качествах своего шефа. И ее это не раздражало. Никакой Олег Николаевич не денщик. И тем более — не архивариус. Он просто из тех людей, которые всегда отдают долги. Вряд ли у него когда-нибудь будет столько денег, чтобы отдать долг за лечение родителей в Израиле. Он душой отдает, отношением, заботой. Добром — за добро. И тёзке он понравился. Все-таки тёзка действительно профессионал высокого класса.

Николаич аккуратно припарковался точно посередине пространства между двух белых полосок на стоянке у травматологического отделения, торопливо выскочил, обежал машину и распахнул перед Верой дверцу.

— Осторожно, — сказал он, подавая руку. — Тут высоковато будет… Хотя ты без каблуков, молодец. Иди, а то ведь он сам сюда поскачет… Иди, иди, сейчас я сумку вытащу — и тоже пойду. Или уж сама отнесешь? Она не тяжелая, так, пустяки всякие и огурцов баночка. Сашка огурцов малосольных попросил, я на базар заехал, повыбирал — повыбирал, да кто их знает, какие ему понравятся, не понимаю я в них ничего, вот и взял не очень много, даже и килограмма не будет… Легкая сумка. Отнесешь сама?

— А мне даже в голову не пришло чего-нибудь принести, — виновато вспомнила Вера, забирая у Николаича легкую сумку. — Ой, как неудобно… Больным ведь положено что-нибудь приносить, а я совсем забыла…

— Больным! — весело хмыкнул Николаич и кивнул на вход в отделение. — Что я говорил? Вон он, больной, выскочил уже. Всем бы такими больными быть… Сашка здоровей нас всех, тьфу-тьфу-тьфу… Да и есть у него тут все, отделение-то платное. А если чего еще захочет — так я мигом привезу. Константин Дмитриевич меня к брату откомандировал, пока он тут. Волнуется за него.

— Спасибо, — невпопад сказала Вера, уже не слушая. — Счастливо…

И почти побежала навстречу Сашке, который прыгал по ступеням крыльца на одной ноге, придерживаясь рукой за перила. Идиот. А вверх по ступеням кто его тащить будет? Вот ведь морока на ее голову…

— Куда тебя несет?! — закричала она еще издалека сердито и испуганно, подбежала, подставила плечо под его руку и обхватила свободной рукой его за талию. — Кто тебя назад тащить будет?!

— Несет меня лиса за темные леса, — доверительно сообщил Сашка ей на ухо и слегка укусил за мочку. — А ты меня спасешь и в палату отнесешь… Тоже ничего рифма, правда? По-моему, у меня талант…

Он отобрал у Веры сумку, взял ее за руку, повернулся — и поскакал на одной ноге вверх по ступенькам! Шустро, она за ним едва успевала на двух ногах бежать. Наверху остановился, распахнул дверь и проворчал:

— Ой, ну ты и неторопливая… Может, тебе физкультурой заняться? Для укрепления мышц и повышения реакции… Скорей давай, сколько ждать можно, честное слово…

Вера засмеялась, шагнула через порог, начала было: «Больной, соблюдайте…» Но тут Сашка шагнул за ней, захлопнул дверь, быстро обхватил свободной рукой за плечи и уткнулся лицом ей в волосы. В остатки ее волос. Вера тут же пожалела, что подстриглась так коротко. Сашка потерся щекой о ее стриженый висок и угрожающе сказал:

— Я тебе покажу — «больной»! Наш российский больной — самый здоровый больной в мире! Пойдем скорей, здесь не дадут спокойно… поговорить.

И распахнул внутреннюю дверь тамбура. Вера вошла в холл отделения, приостановилась и оглянулась, готовая опять подставить свое надежное плечо раненому герою. Раненый герой шел за ней свободно и размашисто, двумя ногами, даже не прихрамывал нисколько, но за подставленное плечо с готовностью ухватился, за оба плеча ухватился — положил свою руку на ее плечи, прижал к себе потеснее, на ходу деловито руководя:

— За талию меня обхвати… Крепче… Ну, ничего не умеешь! Как бы ты меня с поля боя выносила? Вот так — никогда бы не вынесла. Крепче обнимай, кому говорю… Неженка и белоручка. Если не будешь обнимать как следует, я тебя сейчас на руках в палату отнесу. Что люди подумают?

Они в обнимку уже входили в платное отделение, в коридоре которого были и медсестричка с телефоном, и туловища в креслах у дверей последней палаты, и тетка с корзиной фруктов и бутылок, да еще и врач навстречу шел… Сашка и не думал выпускать Веру из своего ловкого щупальца. В общем-то, и она не собиралась убирать руку с его талии. А что? С поля боя выносит, имеет право. И пусть люди думают, что хотят… Чувство было новым, странным и чуть-чуть пугающим. Будто она вступала в клуб нудистов, переживала, героическим усилием воли давила в себе стыд, ждала какой-то реакции — а никто ничего и не заметил. Ну, голая и голая. Подумаешь, невидаль, какая… От этого в ней зарождалось ощущение немножко, будто стыдной свободы. Свобода свободой, а в глубине души все-таки страшно.

Врач шел-шел навстречу, а потом поднял глаза, увидел их — и окаменел посреди коридора. Вера на него особого внимания не обратила — ничего странного, все каменеют, чем он хуже всех? Хоть и врач. А Сашка обратил внимание, проходя мимо, гордо сказал:

— Это она меня спасла. Вера Алексеевна Отаева. Запишите в истории болезни.

Врач булькнул что-то невнятное, Вера оторвалась от созерцания Сашкиной щеки и оглянулась. И увидела знакомое лицо. Вообще-то память на лица у нее была плохая, но это лицо она запомнила очень хорошо, хоть и видела один раз в жизни. Ровно полторы минуты. В кухне собственной квартиры. Именно это лицо качалось над столом, заставленным тарелками, бутылками, коробкой с тортом и вазой с цветами, таращило пластмассовые пуговицы, маслянисто сияло и говорило недоверчиво:

— Гы! Врешь ты все… А сколько ей лет?

— Вот именно! — восторженно вскрикивал сидящий напротив Олег. — В корень зришь! Ей двадцать пять скоро! А я — первый! Вот клянусь, сам сначала не поверил! Главное — такая девка! Да она скоро придет, сам увидишь…

Сашка почувствовал, как она сбилась с шага, тоже приостановился, оглянулся на врача, так и стоящего посреди коридора, не отрывая взгляда от Веры, крепче обнял ее за плечи, подтолкнул к двери своей палаты и ревниво забормотал над ухом:

— Ишь, уставился… Лучше бы ты в маске была. А то все смотрят и смотрят, прямо никакого покоя… А ты на него чего смотрела? По-моему, ничего особенного, я — и то красивее. Или это кто-то знакомый?

— Да, — равнодушно сказала Вера, входя в палату и направляясь к креслу. До кресла не дошла, неловко остановилась посреди комнаты, обернулась к замешкавшемуся у двери Сашке и, давя в себе панику, решительно выпалила: — Это друг моего бывшего жениха. На свадьбе должен был его свидетелем быть.

— Да ты что? — удивился Сашка и пошел к ней, протягивая обе руки, и свободную, и занятую сумкой. — Надо же, как тесен мир. Хорошо, что ты замуж не выскочила все-таки, а то я прямо не знаю, что бы сейчас делал… Стой, ты куда? Ты чего это от меня шарахаешься? Вер, ты чего? Случилось что-нибудь?

Она смотрела очень внимательно, но ничего, кроме легкого недоумения, на его лице не заметила. Недоумение явно относилось не к тому, что она сообщила, а к тому, что отступила от него и на всякий случай зашла за стул. Сашка с легким недоумением поразглядывал стул между ними, потом уселся на него верхом, поставил сумку на пол и обнял Веру, притянув ее к спинке стула. Что обнял — это сильно мешало, но все-таки между ними хоть спинка стула была… Вера вцепилась в эту спинку стула обеими руками и, внимательно глядя в Сашкино лицо, выложила самый позорный факт своей биографии:

— Я должна была выйти замуж. Мы уже заявление подали. И… жили вместе. У меня. Почти целую неделю. А потом… В общем, замуж я не вышла.

— Слава богу, — с облегчением сказал Сашка. — А чего это ты мне рассказываешь? А! Я понял. Наверное, ты его утопила, и теперь хочешь душу облегчить, да? Вер, правда, ты, что такая странная сегодня? У тебя точно ничего не случилось? Ты мне лучше сразу скажи! А то я черт-те что буду думать, волноваться, бояться, нервничать… Мне нельзя нервничать, я больной. Давай-ка признавайся во всем быстренько — и обедать будем.

Вера растерялась. Он что, не слышал, как она только что во всем призналась?

— Я только что во всем призналась!

Ч-черт, стыдно как. Еще чуть-чуть — и она заплачет. И этот идиот таращится на нее уже не просто с легким недоумением, а с подозрением и тревогой. Может быть, правда думает, что она жениха утопила?

Сашка немножко потаращился молча, потом притянул ее еще ближе, уткнулся ей носом в солнечное сплетение и горячо подышал. Оторвался, поднял лицо, опять немножко молча потаращился и неуверенно предположил:

— Наверное, ты мне об этом, рассказать хочешь? Правда, мы же и не поговорили, как следует ни о чем. Наверное, тебе обидно, что я не спрашиваю? Ты не думай, мне о тебе все страшно интересно. Просто я спросить… не успеваю как-то. Подожди, сейчас я позвоню, чтобы обед принесли. Я все-таки отбивные заказал… Ничего? Ну вот, за обедом и поговорим наконец. Только ты тогда рядом не садись, а то я опять… не услышу ничего.

Сашка выпустил ее из рук, поднялся и пошел распаковывать свою сумку, звонить, чтобы принесли обед, вынимать из холодильника какие-то свертки и коробки… Вера все стояла, держась за спинку стула, следила за ним и думала, что рассказывать ей вовсе ничего не хочется, да и нечего ей рассказывать, и неинтересно это абсолютно никому, и все ее переживания с точки зрения мутной науки психологии — впрочем, с любой точки зрения — выеденного яйца не стоят. Так все время стояла и думала, пока какой-то белый халат не прикатил в палату сервировочный столик. Сашка устроил столик между стулом и креслом, Веру загнал в кресло, сам сел на стул, снял крышки с тарелок с каким-то густым незнакомым Вере супом, взял ложку, улыбнулся с очень довольным видом и безмятежно заявил:

— А я никогда жениться не собирался. Зачем мне? У меня уже Витька есть. Так Костя говорит. Смешно, правда?.. Дочку родишь, ладно?

— Кому дочку рожу? — тупо спросила Вера. Она действительно ничего не понимала. — Господину Сотникову?.. В смысле — Косте твоему?..

— Неужели я ошибся? — Сашка не донес ложку до рта и в ужасе вытаращил глаза. — Мне показалось, что ты умная… Или опять развлекаешься? Вера, ты мне это прекрати, я сейчас больной, мне сейчас волноваться нельзя… Мне дочку родишь. И себе… Нам. Что тут непонятного? Или ты не хочешь детей?

— Хочу, — решительно сказала она. А что, надо же хоть раз в жизни быть честной не только с самой собой. — Я очень хочу детей. Но с папами напряженка… Один раз показалось, что попался подходящий, даже замуж уже почти вышла… А он совсем неподходящий оказался. Просто совсем неподходящий. Такой ужас…

— Не говори глупости, — посоветовал Сашка с некоторой обидой. — Ужас! Не ужас, а счастье… Вдруг, правда, замуж выскочила бы? Вот это действительно ужас был бы… Ты ешь давай, ешь, очень вкусно… Сама рассказывай — а сама ешь. А не хочешь — не рассказывай. А хочешь — я тебе что-нибудь расскажу. Если тебе интересно. Но вообще-то мне про тебя интересней поговорить… Чего ты с ним сделала? С этим, за которого не вышла? Его друг так на тебя смотрел… Как на привидение, честное слово…

— Да ничего я с ним не делала, — с досадой сказала Вера. — Что вы все как сговорились, ей-богу… Я ему просто сказала, что у меня СПИД, гепатит-C, проказа и коровье бешенство. При друге сказала.

— Ух, ты! — восхитился Сашка. — А за что ты его так?

— А за то, что мебель надумал переставлять. И бизнес свой начинать. И вообще…

Вера вдруг успокоилась, вспомнила, что она только что вступила в клуб нудистов, заметила, что Сашка уже опустошил одну тарелку и снимает крышки с других, почувствовала, что страшно хочет есть, и взялась за ложку. Она будет есть — и рассказывать, раз уж он так хочет. И пусть потом думает о ней что угодно.

Вообще-то рассказывать действительно особо нечего было. С Олегом она познакомилась в больнице, когда он навещал какого-то друга, а она безвылазно сидела в палате у бабушки. То есть не то чтобы безвылазно, все-таки вылезала иногда — медсестру позвать, с врачом поговорить. Олег несколько раз подходил, заговаривал о чем-то. Она его не сразу запомнила, она вообще тогда ничего и никого не запоминала, даже не замечала, целиком поглощенная бабушкиной болью и своим страхом. Когда бабушка умерла, Олег оказался как-то рядом, очень помог с организацией похорон, все делал как надо, без суеты, спокойно и незаметно… Сочувствовал искренне, она это видела. С утешениями не лез, но когда она после поминок, проводив всех, и родителей тоже, которые уехали сразу, ни на час лишний не задержавшись, — когда она думала, что осталась одна, и, наконец, разрыдалась, он вдруг взялся ниоткуда, обнял, стал что-то бормотать потихоньку… То, что он не ушел, спрятался где-то, — Вере показалось обидным, она истерически закричала на него, сильно оттолкнула, чуть с кулаками не набросилась… Он исчез на минуту, тут же появился опять, стал вытирать ей лицо холодным мокрым полотенцем… Она постепенно перестала плакать, он заставил ее выпить какие-то вонючие капли, а уже потом ушел. На следующий день пришел помогать мыть посуду. Потом стал приходить каждый день, все время в чем-нибудь помогал. Обрадовался, когда она опять стала бегать по утрам и вечерам, мимоходом сказал, что немножко занимался штангой. Он был очень здоровый, спортивный, уравновешенный… Не пил, не курил. В общем, вполне подходящая кандидатура на роль будущего отца ее детей. Ну, она и предложила ему эту роль. Он обрадовался, сказал, что любит ее, но не решался признаться, потому что был уверен, что она его тут же прогонит. А раз так, раз не прогоняет, так надо пожениться, чтобы все, как у людей, тогда и дети будут в нормальной семье расти. Они подали заявление, и Олег очень скоро приволок к ней два баула своих вещей, потому что своей квартиры у него не было, а платить за съемную до самой свадьбы — зачем? И вообще, зачем ждать свадьбы, чтобы жить вместе? Все это предрассудки, моральные каноны позапрошлого века, они взрослые люди, чего им оглядываться на чужое мнение… На чужое мнение Вера оглядываться не собиралась, но то, что он вселился в ее квартиру, не поинтересовавшись предварительно ее мнением, — это очень понравилось. Точнее — очень не понравилось. Однако не выгнала. Олег уже официальный жених, свадьба через полтора месяца, все равно ведь здесь жить будет, так что какая разница — месяцем раньше, месяцем позже… Конечно, страшно было, и даже не так из-за отсутствия хоть какого-то опыта, как из-за того, как он этот пробел в ее воспитании воспримет. Ничего, воспринял с пониманием. Комплименты какие-то говорил. Обещал любовь и верность до гроба. Быт взялся обустраивать. Мебель переставлять. В кухне светильник новый повесил. Она один раз попросила его ничего не трогать, второй раз попросила, третий раз… Он говорил: ладно, больше не буду… И опять что-то переставлял, прибивал, привинчивал, выносил на лоджию… Противно. И ночами тоже было… в общем, можно сказать, тоже противно. Наверное, она просто не могла так сразу привыкнуть к чужому человеку… Хотя, если чужой — как к нему привыкнешь? Но это уже потом понялось. А сначала она терпела и думала, что так надо.

А на четвертый день их совместной жизни Олег пригласил в гости друга. Вера задержалась на работе, пришла позже обычного, а в квартире гости. Один гость, свидетель жениха на будущей свадьбе. Они с Олегом в кухне сидели, говорили о чем-то, смеялись, не слышали, как она вошла. А она слышала, о чем они говорят: Олег рассказывал, что собирается делать с ее квартирой, и как здесь все надо перепланировать, а после ремонта хорошо продать можно, такие хоромы — это нормальная квартира плюс нормальные деньги, и бизнес свой начать можно, а то на зарплату жить уже невмоготу. Друг спрашивал, как относится к этим планам будущая жена. Олег смеялся и говорил:

— Да она у меня с ладони ест! У нее ж никого до меня не было. Представляешь?

Ну, и так далее.

Вера вошла в кухню, увидела над цветами и бутылками красную морду друга и плохо подстриженный затылок жениха, закрыла лицо руками и, осторожно подглядывая сквозь пальцы, трагическим голосом прорыдала:

— Олег! У меня нашли ВИЧ-инфекцию, гепатит-C и проказу! И коровье бешенство! Ты, почему не предупредил меня, что смертельно болен? Теперь я тоже умру!

— Что-о-о? — жених поворачивался к ней так, как будто у него все суставы заржавели. — Что ты сказала?!

— Я сказала: чеши отсюда быстро, — объяснила она уже совершенно не трагическим голосом. — Только очень быстро, пожалуйста. А то вдруг еще чем-нибудь заболеешь. Несовместимым с жизнью. А я тебе помочь не смогу, я же не практикующий врач.

Он ее за руки хватать стал, идиот. Ну, и заболел переломом нижней челюсти и вывихом правой руки. Из Вериной квартиры его уволок друг, несостоявшийся свидетель на несостоявшейся свадьбе.

Сашке она рассказала не все. Так, в общих чертах. То, что Олег обсуждал интимные подробности со своим другом, она не рассказала. Но он сам догадался.

— Тебе просто не повезло с первым мужчиной, — сказал он спокойно. — Зачем об этом думать? Это бывает. Первый блин комом…

— Он же последний, — с сердитым смущением буркнула Вера. — В смысле — единственный… В общем… Ч-черт.

— То есть как последний? — удивился Сашка. — В смысле — единственный? Ты что, замуж за меня не хочешь идти? И это после всего, что между нами было? И это после того, что ты съела мою отбивную? А мои боевые раны! Ты что, даже за муки меня не полюбила?

— Я полюбила, — сказала она и засмеялась.

— Господи, какое счастье, что ты умная, — сказал Сашка и тоже засмеялся. — Умную любить все-таки гораздо легче.

Глава 6

Вера тёзке соврала, конечно, — Становое не было брошенным и опустевшим. Покачавшись в начале девяностых на краю пропасти, поселок как-то сумел удержаться, потом постепенно стал оживать, строиться, расти, и сейчас уже был без натяжек того самого городского типа, которым когда-то назывался официально. Это потому, что несколько лет назад сюда ни с того ни с сего занесло компанию друзей, которые вырвались из города на выходные, ехали, куда глаза глядят, присматривали живописное место для привала с шашлычками — и напоролись на Становое. С его невероятными садами, бескрайними огородами и артезианскими колодцами. С его двумя чистыми речками и одним Тихим Омутом. С его сосновым бором с одной стороны и березовой рощей — с другой. С его ничейными полями со всех сторон и ничейными зданиями бывшего элеватора, бывшего заводика и бывшей фабрики на окраине. Дружеская компания остановилась на привал, пожарила шашлычков, поела-попила, побродила по поселку, поприсматривалась ко всему, поразговаривала со всеми встречными — поперечными — и уезжать раздумала. То есть кто-то из них уезжал, потом опять приезжал, потом другие уезжали и приезжали, потом какие-то новые приезжали и уезжали, но общее впечатление было такое, что дружеская компания не рассасывается. Жить они здесь собрались, что ли? Потом оказалось — да, жить собрались. Причем — жить хорошо. Ребята оказались шустрые, наверное, не слишком бедные, и Становому очень повезло, что они наткнулись на него в поисках места для привала с шашлычками. Потому что дружеская компания между шашлычками, пивком, рыбалкой в чистых речках и походами в лес за маслятами как-то очень быстро и грамотно нашла общий язык и с районной администрацией, и с невнятными владельцами пустующих зданий всех бывших производств, и с отсутствующими наследниками брошенных халуп посреди роскошных вишневых садов, — и через полтора года в Становом уже работала фирма с названием «Глубинка». Выпускала всякие соленья-варенья, квас и родниковую воду. Объемы производства были небольшие, но работы хватало для всех желающих в Становом, да еще и из города рабочих нанимали. Скупали у жителей овощи-фрукты, ягоды-грибы, платили нормально. Люди стали хорошо зарабатывать — все, не только мужики, которые раньше на стройки ездили, но и старухи, и даже дети. Раньше все на своих огородах ломались без особой надежды продать урожай хоть с какой-то выгодой, его еще до рынка довезти надо… А тут прямо с огорода покупают, да еще и спасибо говорят.

Фирма росла, крепла, без суеты расширяла поля деятельности — и через три года в Становом на месте трех соседних брошенных и разрушенных халуп вырос двухэтажный теремок, без особых затей, ничего монументального, не слишком заметный в глубине бережно сохраненных старых садов. Теремок оказался санаторием под названием «Тихий дом», и в этот санаторий повадились ездить летом состоятельные и очень состоятельные пенсионеры, а зимой — состоятельные и очень состоятельные их дети и внуки, которым обрыдли Канары и Швейцарские Альпы и захотелось невиданной экзотики. В Становом экзотики было в изобилии: прямо за высокой кирпичной оградой — аборигены, настоящие, не киношные, живущие на воле… Пейзане ходят в сапогах и в телогрейках. Штаны у них всегда в полоску. Вязаные шапки с разноцветными узорами. Пейзанки носят ведрами воду из колонок. Разговаривают с соседями через улицу пронзительными голосами. По улицам гуляют куры и собаки — ни одной породистой! Санаторий стал пользоваться бешеным успехом, особенно когда выяснилось, что мест для всех желающих не хватает, поэтому фирма вынуждена была поднять цены на путевки. Потом на опушке соснового бора построили конюшни, загоны, манежи — все, что полагается для школы верховой езды. Дорогих лошадей не покупали, поискали по окрестностям, привезли более-менее подходящих, стали растить родившихся жеребят. Все пацаны Станового мгновенно ломанулись проситься в помощники конюхов. Двоечников и хулиганов не брали. Курящих не подпускали близко. Бутылка пива приравнивалась к измене Родины. Отлучение от конюшни, даже на время, было для пацанов глубоким личным горем и всенародным позором. Матери бывших двоечников и хулиганов дарили директорам фирмы на дни рождения пироги с яблоками, домашнюю ветчину, вышитые полотенца и снопы гладиолусов из своих палисадников. Директора с благодарностью принимали подарки и спрашивали, не нужна ли какая помощь. Директоров в фирме было семь человек, считая одну директоршу, и поговаривали, особенно в первые годы, об их бандитском прошлом. Жители Станового всех семерых директоров обожали. Не обожали только те, которые уже совсем спились, поэтому не могли рассчитывать найти работу, да и не искали. И еще старый ветеринар их не обожал, потому что всю жизнь был единственным, а тут вдруг понаехали какие-то молодые с дипломами, и хотя старому ветеринару предложили хорошую работу в ветлечебнице при конюшнях, он все равно обижался, потому что был уже не единственным, а одним из пяти.

Когда бабушка была жива, Вера каждое лето проводила здесь. На перемены особого внимания не обращала, если бабушка сама о них не заговаривала. Большинство нововведений бабушке нравились, и Вера привыкла думать, что это хорошо. В принципе, ей не было никакого дела до этих перемен, каждые каникулы, а потом — каждый отпуск она только и делала, что с утра до вечера возилась с бабушкиным хозяйством, с огородом, садом, курами и козой. Кур было много, целая толпа, совершенно неуправляемая толпа, безмозглая и истеричная, под предводительством всегда революционно настроенного петуха по имени Сталинский Сокол, который считал своим долгом каждый день вести свой народ на завоевание сопредельных территорий, а Вере потом приходилось бегать по чужим огородам и депортировать эту безмозглую толпу в родные пенаты. Коза по имени Козочка была существом необыкновенного изящества, с фигурой юной лани, белоснежной волнистой шерстью, тихим застенчивым голосом и доверчивыми светло-зелеными глазами. К сожалению, Козочка тоже больше всего любила путешествия по чужим территориям, удержать ее не могла никакая веревка ни на каком колышке, она перегрызала любую веревку или выдирала из земли любой колышек и спокойно отправлялась в путешествие. С чужих территорий ее не гнали за неземную красоту и застенчивый голос, дети обнимали ее и вплетали в сверкающую волнистую шерсть цветочки и бантики, взрослые кормили с ладони хлебом и сахаром и фотографировали своих чад в обнимку с прекрасной козой. Вера иногда тратила часы, чтобы отыскать эту тварь. В общем, забот у нее было полно, да еще в доме все время приходилось что-то поправлять, подновлять, где обои поменять, где оконные рамы покрасить… Бабушка удивлялась:

— Зачем тебе? Вот помру — и продавай ты этот дом, ну его совсем… Ведь не будешь здесь жить, что тебе в деревне делать… А эти-то, новые, и некрашеный купят, они всякие покупают, даже совсем барахло. Супатеевский дом десять лет без крыши стоял — и тот купили. Разломали совсем, а над подвалом вон какие хоромы построили. Надо думать, из-за подвала и купили, подвал там хороший. А у нас даже еще и получше будет, так что продашь подороже.

— Не продам, — сердилась Вера. — Что ты глупости говоришь?! Помрет она! Ты еще сто лет жить будешь, и я с тобой здесь жить буду… Это же наш дом! Как можно свой дом продавать?

Когда бабушка умерла, к Вере стали соваться эти, новые: продай дом. Она всем отвечала, что свой дом продавать нельзя. Про себя думала: бабушкин дом. Вера знала — бабушка не хотела, чтобы ее дом сломали, хоть и говорила прямо противоположное. А раз бабушка не хотела — дом не сломают. Дом починят, покрасят, приведут в порядок — и он еще сто лет простоит.

Сейчас дом чинили, красили и приводили в порядок четыре энергичные громогласные тетки и два медлительных молчаливых мужика, муж и брат какой-то из теток, захваченные из дому, как она объяснила, на всякий случай. Всяких случаев во время ремонта частных домов бывает много, вот и пусть лучше здесь делом занимаются, чем в квартире без присмотра пиво сосать. Вера была не против, тем более, что мужики под командованием громогласных теток честно занимались делом, дополнительных расходов не требовали, к тому же и на Веру не очень пялились. То есть пялились, конечно, но молча и в пределах нормы. Только в первый раз один длинно свистнул, а второй схватился за сердце. Тетки тут же радостно заржали, в том числе и та, которая жена одного и сестра другого. Один и другой довольно быстро пришли в себя, занялись делом и Вере жить не мешали.

Как ни странно, в этот приезд ей никто здесь жить не мешал. Как всегда, столбенели, глядели вслед, хватались за сердце или говорили «не может быть», особенно эти, из новых, которые ее прежде не видели. Но руки не протягивали и по пересеченной местности за ней не бегали. А ведь раньше, когда она каждое лето к бабушке приезжала, кто-нибудь обязательно и руки протягивал, и по пересеченной местности бегал… Два директора фирмы «Глубинка» сформулировали очень похожие предложения, от которых она, как подразумевалось, не смогла бы отказаться. Однажды трое каких-то амбалов, не то директорские заместители, не то охранники, устроили настоящую облаву, когда она в старом парке бегала. В результате один из них упал с разбегу в Тихий Омут, второго она немножко уронила с расколотой молнией березы, когда тот попытался влезть за ней наверх, на доску, которая до сих пор крепко сидела в развилке ствола, а третий поклялся, что ничего такого они не замышляли, просто познакомиться хотели, и Вера разрешила ему забрать того, который свалился с березы и слегка травмировал голову, — ничего страшного, тем более что для этого идиота голова — не самая важная часть туловища. Того, который упал в Тихий Омут, она сама выловила, отбуксировала водным путем на мелкое место у излучины реки, прямо напротив очередной фирменной новостройки, убедилась, что идиот дышит и даже уже глазами лупает, бросила его на берегу и водным же путем вернулась в Тихий Омут. Ей еще поплавать хотелось, понырять, попрыгать с импровизированной вышки, а не бегать по жаре от стада идиотов. Она как следует поплавала, растворяя в прохладной воде обиду и раздражение, потом попрыгала с березы в омут головой, а потом заметила, что на противоположном берегу собралась целая толпа, человек двадцать, наверное. Те два директора, которые недавно формулировали одинаковые предложения, от которых, по замыслу, она не должна была отказываться, тоже там были. И какие-то бабы вполне городского вида там были. Это хорошо. Вера переплыла на их берег, цепляясь за ветки ивы, не без труда выбралась из воды, встала перед толпой, подняла указательный палец к небу и внушительно сказала:

— Господа! На вашем месте я бы не подходила к Тихому Омуту слишком близко. Здесь очень глубоко и очень опасно, поскольку обрыв начинается прямо у берега, и если вам даже удастся до этого берега доплыть, то еще не факт, что вы на него сумеете выбраться, если у вас нет соответствующей физической подготовки. У вас ведь нет соответствующей физической подготовки? Ну вот… Вы даже представить себе не можете, сколько здесь утонуло людей. Без соответствующей физической подготовки. В Тихом океане и в Черном море, вместе взятых, их утонуло гораздо меньше. И в озере Байкал. И вообще давно пора огородить обрыв каким-нибудь забором, что ли… А то ведь то и дело всякие тулови… э-э… случайные прохожие падают и падают, падают и падают, падают и падают… Или уж найдите профессиональных спасателей, с лодками, с аквалангами, с баграми. С кислородными подушками, йодом, зеленкой, мазью Вишневского. С шинами, бинтами, одноразовыми шприцами и новокаином в ампулах для инъекций. Внутримышечных.

Она сделала паузу, потому что не знала, что говорить дальше, и строго оглядела аудиторию. Аудитория слушала внимательно и серьезно. Только две тетки переглянулись и заулыбались глазами. Симпатичные какие.

— Вы это… — прервал паузу один из знакомых директоров и неуверенно шевельнулся, будто хотел шагнуть к ней. — Вера… да, Алексеевна. Это же ты брата вытащила?

— Понятия не имею, — честно призналась Вера. — Кого я только не вытаскивала… Может быть, среди них и чей-нибудь брат был, я не знаю.

— Это мой брат, — объяснил директор. — Вот сейчас… То есть недавно. Вытащила и на берег… ну, вынесла. В общем, спасибо от всех нас. Честно. Он плавать не умеет. Утоп бы, к бабке не ходи… И как я тогда матери в глаза?.. Век не забуду. Спасла. Ты это… Может, вам помощь какая нужна?

— Мне? — изумилась Вера. — Боже упаси… То есть, я хотела сказать: большое спасибо. Но я хорошо плаваю, в самом деле хорошо. Если бы мне не мешала врожденная скромность, я бы сказала, что плаваю как рыба. Точнее — как дельфин. И по собственной инициативе никогда не утону. Нет, мне помощь не нужна. Главное — не мешали бы.

Две симпатичные тетки уже совсем откровенно посмеивались, даже некоторые дядьки стали неуверенно улыбаться.

— Не будут мешать, — твердо пообещал знакомый директор и со значением оглядел толпу. — Все слышали? Вот так. Делай что хочешь, никто мешать не будет. Я отвечаю. Хоть бегай, хоть прыгай, хоть что еще… Во! Я знаю! Верхом ездишь? Если хочешь, так в любой день — любую лошадь. Лично я вам Черную Красотку советую. Она самая лучшая. В любой день!.. Совершенно бесплатно. В смысле — подарок. Примерно часа два, и лучше, если по утрам. Если согласна — я прям сейчас распоряжусь.

— Вот за это спасибо, — откровенно обрадовалась Вера. — Мне редко удается покататься верхом, в городе это проблема. Но два часа каждый день — это много. Я, может, раза два лошадь попрошу. Или три. Ничего?

— Не вопрос, — солидно сказал знакомый директор. — Хоть два, хоть двадцать два. Все, считай, подписано. И никто мешать не будет, ты поняла?..

Действительно, в то лето до самого конца отпуска ей в Становом почти никто не мешал. Ну, не считая новых постояльцев «Тихого дома», но им, наверное, вовремя давали понять, что мешать не надо, потому что они как-то очень быстро отставали. Сам знакомый директор слегка мешал: каждый раз, когда Вера брала Черную Красотку и направлялась куда глаза глядят, знакомый директор выныривал из-за поворота, весь в белом и на белом коне. Коня звали Белый. Особо знакомый директор не донимал, но его дежурная шутка Вере надоела с первого раза.

— Что, не ожидала встретить в этом захолустье принца на белом коне? — в первую же встречу спросил знакомый директор и поправил белый пробковый шлем, как корону.

Во второй раз он спросил то же самое. И в третий. Ну и хватит, она только три верховые прогулки и планировала. И все, и в расчете. А то себе дороже получается. Лучше бы она вытащила из воды того, кто с березы упал, а не брата директора. Правда, бабушка потом говорила, что Вера вытащила из воды того, кого надо. Этот вытащенный всю осень бабушке на огороде помогал, сам, своими руками, и картошку копал, и сено для Козочки с ее козлятами привез, и даже, когда в соседнюю новостройку стали водопровод тянуть, — он и в бабушкин дом воду провел. Совершенно бесплатно. Так что, может быть, Вера из воды вытащила именно того, кого надо. Тем более, что он ее ни разу больше не преследовал. Издалека смотрел, это да. Когда поблизости оказывался — не смотрел, отворачивался и невнятно здоровался. Этим летом пару раз тоже, оказавшись поблизости, отвернулся и невнятно поздоровался. В третий раз не отворачивался, поздоровался внятно, посмотрел пристально, сказал с удивлением:

— Ты это… Ты как-то изменилась, да?

— Да, — весело согласилась она. — Я очень изменилась. Что ж поделаешь, годы-то идут.

— Да ладно, — обиделся вытащенный. — Я серьезно… Какие годы, ты чего… Ты просто изменилась как-то. Ходишь по-другому. И смотришь. И вон, смеешься даже.

О том, что Вера изменилась, первой ей сказала тетя Шура, Генкина мать. Приезжая в Становое, Вера каждый раз в первую очередь забегала навестить тетю Шуру. Они нечаянно подружились в то лето, когда Вера приехала к бабушке после первого курса мединститута. Тогда она к тете Шуре забегать даже и не думала, та сама в бабушкин дом пришла. С гостинцами — с большим пирогом с капустой и баночкой яблочного варенья. Сидели, пили чай, бабушка изо всех сил поддерживала беседу, Вера все больше помалкивала, тетя Шура невпопад поддакивала или отнекивалась, сидела, как на иголках, поглядывала на Веру ожидающими глазами, улыбалась непонятно. Бабушка поднялась, отправилась в кухню ставить новый чайник — и тогда тетя Шура быстро придвинулась к Вере, схватила ее за руку, крепко сжала и, глядя ей в глаза ожидающе и вроде бы виновато, тихо, но очень выразительно сказала:

— Вер! Я за тебя каждый день бога молю, так и знай. Я в церкви свечки ставлю, чтобы, значит, тебе во здравие. Так и знай. Ты моя спасительница… и девок моих тоже. И Генки тоже. Так и знай. Я добро не забываю…

— Теть Шур, вы чего? — Вера даже испугалась.

Из кухни вернулась бабушка, и тетя Шура замолчала и опять, улыбаясь, стала ерзать, как на иголках. Вскоре поднялась, сказала, что пора, и взглядом позвала Веру за собой. Вера удивилась, но вышла вслед за ней, слегка настороженная. За калиткой тетя Шура быстро оглядела улицу, опять уставилась Вере в глаза и торопливо заговорила:

— Вер, ты его прости… Обалдуя-то моего… Прости, ладно? Я не знаю, как там чего, но на подлую гадость он не пошел бы… Ведь не пошел он, а, Вер? Успокой ты мне душу, я ведь второй год маюсь: кем же мне сына родного считать? Он не говорит ничего. А я и спрашивать боюсь. Я ведь знаю, что это ты ему руку-то… Да это и ладно, и все правильно, если за дело. И в армию не взяли. А работать не мешает. У него работа сейчас очень хорошо идет, деньги большие, он дом новый в Залесном уже достраивает, и мы все на его деньги живем. Хорошо живем, сроду так не жили. А взяли бы в армию — и подохли бы без него… Да и в армии нынче тоже… Так что ты наша спасительница, как ни крути. Вер, ты его простила?

— Тетя Шура! — почти закричала Вера. — Ну что вы выдумываете?! Господи, боже мой! Да за что мне Генку прощать?! Это вы меня простите! Я его покалечила! Я не хотела! Мы просто из-за глупости какой-то поссорились! Он помириться хотел! Руку протянул! А я ударила! А сама испугалась и убежала! А у него, оказывается, перелом! Тетя Шура! Простите меня, я нечаянно!

— Ты правду говоришь? — с надеждой спросила тетя Шура. — Ты мне правду скажи… Я ведь тебя сама не пойму. Ты, девка, как этот твой Тихий Омут… Дна не видать… Так ты, правда, зла на Генку не держишь? Значит, не обижал он тебя, Генка-то?

— Может, и обижал, я разве сейчас помню? — Вера решила, что для успокоения тети Шуры лучше всего изображать наивную дурочку. — Я в школе на многих обижалась. Больше всех на Нинку Сопаткину, она меня больше всех дразнила, да еще при всем классе… Да и вообще многие дразнили. Скорее всего — и Генка тоже. Я же тогда страшная была, вот все и дразнили. В детстве многих за что-нибудь дразнят, что ж теперь — всю жизнь до старости обижаться, что ли? Зато как я им всем отомстила! Да, тёть Шур? Я вон какая красивая получилась, а они почти все уже кошки облезлые. Да, теть Шур?

— Ой, Вер, ну тебя совсем, — уже почти успокоено сказала тетя Шура. — Какие ж они облезлые? В девятнадцать-то лет! Ты ж помладше всех была? Ну да, тебе сейчас семнадцать. Вот через два годика погляди в зеркало и вспомни мои слова… Так Генка не виноват перед тобой?

— Да спросите вы его самого, — посоветовала Вера. — Может, он чего-нибудь и вспомнит. Хотя вряд ли, наверное. Если бы что-то серьезное — тогда конечно… Но серьезное я сама помнила бы, правда?

— Ты к нам в гости приходи, — совсем весело сказала тетя Шура. — Прямо завтра приходи, ладно? Посмотришь, как мы теперь живем, я и девки. Генка-то в Залесном, иногда только приезжает, когда помогать чего-нибудь… Придешь?

— Приду, обязательно. Спасибо большое…

Она пришла и назавтра, и потом часто заходила, и в каждый свой приезд в Становое в первую очередь забегала к тете Шуре. Тетя Шура всегда встречала ее как родную, и девчонки ее Веру так же встречали, а Генку за все эти годы она ни разу не увидела. Генка жил в Залесном с женой Нинкой и с двумя детьми — сыном Александром и дочкой Александрой. Дочка еще совсем маленькая была, а сын уже большой, сын у Генки с Нинкой родился через полгода после окончания школы. У крашеной шалавы Любки тоже сын родился, и даже еще раньше, чем у Нинки, но Любка вышла замуж за физрука — и правильно сделала, физрук на нее не надышится, и сына ее любит, и его мать невестку полюбила — кто бы мог подумать? — и на внука сильно радуется, даже болеть совсем перестала… А Генка, паразит, на жену поплевывает. Нет, не пьет, боже упаси, и руки не распускает, нет-нет, ничего такого! Но смотрит, как на пустое место. Нинка даже свекрови жаловалась. А что свекровь? Ну, сказала Генке, чтобы жену не обижал. А он даже не понял: чего, мол, ей надо еще? И так все в дом, все в дом, Нинка и при матери-бухгалтерше так не жила, как сейчас живет. Только что звезды с неба у бабы нет, а остальное все есть. Чего жалуешься-то? Ну, вот как ему объяснишь, что звезда с неба бабе даром не нужна, бабе нужно, чтобы муж ее любил… Правда, детей Генка любит, сильно любит, чего доброго, совсем избалует. Да он и мать балует, и сестер. Вон они как нынче живут! Не всякая семья этих новых так живет. Все — от Генки, все — от его резных деревяшек, от его золотых рук, от его поломанного пальца, дай бог Вере здоровья, уберегла обалдуя от армии…

Насчет Генкиных деревяшек Вера тёзке тоже соврала. Никаких матрешек Генка не делал, Генка делал удивительные фигурки то ли людей, то ли зверей, то ли пришельцев каких-то. Небедные заказчики стояли в очереди, а на аукционах и вовсе бешеные деньги платили. Генка стал большим мастером — из тех, мода на которых не проходит через несколько лет. Тетя Шура считала, что это — заслуга Веры. И даже не потому, что от армии этого обалдуя уберегла… Нет, и потому тоже. Но с самого начала — потому, что вообще в Становом появилась, да еще как вовремя-то! Ведь первые свои деревяшки Генка как раз в девятом классе стал резать, глупости всякие, ерунду, игрушки для сестренок. А как Вера появилась так сразу и вон чего…

— Ты смотри, — говорила тетя Шура, вытаскивая из кладовки первые Генкины работы. — Нет, ты как следует смотри… Видишь? Это он кошку начинал вырезать, я помню. А получалась ты. А вот на этой доске девчонки попросили вроде как бы картинку вырезать, на стенку вешать. Чтобы стрекоза над цветком летела. Ну, и где ж это стрекоза? Опять ты, хоть и не очень на человека похожа. Но ведь красиво как, ты смотри… А вот это — совсем ты, просто вылитая, хоть и странная маленько. Ты не обижаешься? Ты на меня не обижайся, я, может, чего-нибудь не то говорю, я в этом вовсе ничего не понимаю, а только те, которые понимают, очень Генкины деревяшки ценят, и вот как раз потому, что везде ты… Недавно два подсвечника на заказ резал. Один — будто индианка на голове корзинку со свечой несет, а другой — будто зверек какой-то по дереву карабкается, к свечке подбирается. Ну, вот совсем разные, хоть как суди, разные — и все. А приглядишься — и там, и там ты. А если б тебя не видал, то чего резал бы? Ложки-плошки резал бы, или зверушек каких… Обыкновенных. Кому они нынче нужны? Нет, Верка, хоть как суди, а выходит, что мы тебе всем обязанные. Хоть, конечно, и помешался мой обалдуй на твоей красоте. Да я думаю — пусть, раз не во вред, а на пользу. И тебе это не в обиду. Ведь не в обиду, нет? Да что это я… Тебе, поди, это все равно.

— Все равно, — весело соглашалась Вера. — Меня, как только не дразнили! И мумией дразнили, и пришельцем, и ящерицей… И лягушкой. И стрекозой дразнили. Я привыкла, тетя Шура. Так что пусть Генка хоть креветок с моим лицом вырезает, мне все равно.

Опять врала. То есть — сначала врала. Сейчас-то ничего, сейчас уже почти привыкла. А сначала очень даже не все равно было. Однажды, наткнувшись в каком-то журнале на дюжину фотографий Генкиных деревяшек, — выставка в Японии, подумать только, — Вера так расстроилась, что вместо обычного часа бегала вечером почти три часа, а потом еще и гантелями до изнеможения махала, но все равно долго заснуть не могла. Вот, казалось бы, и с чего ей расстраиваться? Совершенно не с чего. А ведь тогда звериную Аэлиту опять чуть в костер не бросила. Может быть, и бросила бы, да на тот момент костра поблизости не нашлось… А потом — ничего, уже не расстраивалась. Даже когда несколько лет назад, в очередной свой приезд к бабушке, обнаружила на расколотой молнией старой березе деревянную фигурку новой звериной Аэлиты. Звериная Аэлита сидела на толстой ветке, прижавшись к мертвой части расколотого молнией ствола, и смотрела на площадку, укрепленную в развилке дерева. На Веру смотрела. Ну, сидит и сидит, подумаешь. Все равно здесь ее никто не видит. Надо на всякий случай нижние перекладины лестницы, ведущей к площадке, снять, тогда сюда вообще никто не залезет. Хотя и так никто не лез, Тихий Омут все привыкли стороной обходить.

А в этот свой приезд Вера даже обрадовалась, увидев звериную Аэлиту, сидящую на толстой ветке. Даже погладила ее по граненому плечу, тронула пальцем тупой кошачий нос, ласково сказала:

— Привет, подруга. Соскучилась?

Зверина Аэлита настороженно поглядывала на нее из-под опущенных век — длинных, широких, тяжеловатых… Было заметно, что звериная Аэлита давно удрала бы, если бы не срослась намертво со старой березой.

— Ты не меняешься, подруга, — упрекнула ее Вера. — Чего боишься-то? Бояться совершенно нечего. Бери пример с меня. Я ничего не боюсь…

— Ой, девка, как ты изменилась-то! — удивилась тетя Шура, впервые увидев ее этим летом. — А какая красавица стала, ай-я-яй…

— Стала! — возмутилась Вера. — Как будто я и так красавицей не была! Вы, тетя Шура, меня просто забыли. Признавайтесь — ведь забыли, да?

— Как же, забудешь тебя, — рассеянно бормотнула тетя Шура, с радостным изумлением разглядывая Веру. — Тебя забудешь, ага… Была красавицей, была, чего там… Но стала-то какая! Вер, ты либо влюбилась наконец?

— Влюбилась, — бесстрашно призналась Вера. — Как сумасшедшая. Я даже и не думала, что так бывает.

— Замуж-то пойдешь? — озаботилась тетя Шура. — А то ведь по-всякому бывает… Как сумасшедшая, ишь ты… Замуж иди. Детей рожай. А то, что ж это такой красоте пропадать? Пусть и детям достанется.

— И замуж пойду, и детей нарожаю, — уверенно пообещала Вера. — Это дело решенное.

Дело было совсем не решенное. Когда его было решать-то? Да и не думала она об этом. Ни о чем она не думала, каждый день после экзаменов мчась к Сашке в больницу. И в больнице у Сашки ни о чем не думала. Потому что совершенно невозможно думать, когда вся кожа огнем горит, а сердце ухает, как после многочасового марафона, и руки-ноги трясутся, и в глазах темнеет… И Сашка еще смеется, бессовестный. И тоже, похоже, ни о чем не думает.

Или Сашка все-таки думал? Ведь зачем-то он познакомил ее со своей мамой. И с Витькой… Ну, с Витькой — это случайно получилось. А маму он специально задержал, чтобы та Веру дождалась. Мама дождалась, посмотрела на Веру с плохо скрываемым ужасом и дрогнувшим голосом спросила неизвестно у кого:

— А такие разве бывают?

— Нет, — сказал Сашка и засмеялся. И обнял Веру за плечи, бессовестный.

— Бывают, — возразила Вера и тоже засмеялась. И не стала шарахаться от его руки. — У меня бабушка такая же была.

— А мама? — с надеждой спросила Сашкина мать.

— А мама совершенно нормальная, — не думая ни о чем, кроме Сашкиной руки на своих плечах, ответила Вера. — Вообще-то бабушка не со стороны матери, а со стороны отца. Но отец тоже вполне нормальный.

И тогда Сашкина мама тоже засмеялась, очень похоже на Сашку. И на Витьку. И спросила с интересом:

— А что же это тебе Костя не понравился?

— Какой Костя? — не сразу сообразила Вера. — А-а, Константин Дмитриевич, господин Сотников… Да нет, почему не понравился? Просто я его как-то не очень рассмотрела… А что, они с Сашкой, правда, близнецы?

Теперь Сашка с мамой захохотали одновременно, и Сашка торжествующе заявил:

— А? Вот так! Что я тебе говорил?!

— Действительно, — с некоторым удивлением согласилась мама. — Вот ведь как бывает, ты подумай… Ну что ж, стало быть — повезло.

Вера из их диалога ничего не поняла, кроме того, что Сашкина мама ее, в конце концов, одобрила. Это ее неожиданно обрадовало. Но почти сразу и забылось. Мама ушла — и Сашка сразу принялся целовать Веру. Что хочешь забудется тут.

И только в одиннадцатом часу, перед самым уходом, с трудом оторвавшись от Сашкиных рук и Сашкиных губ, Вера вспомнила: а отпуск-то! И сказала про отпуск Сашке. И про бабушкин дом, и про ремонт, и про то, что с мастерами уже договорилась…

— Ну и правильно, — спокойно отреагировал Сашка. — Раз договорилась — надо ехать, тут уж ничего не поделаешь. Ты когда поедешь? В воскресенье? Вечером? Хорошо… Становое — это где? Как только меня выпишут — так я сразу к тебе в гости… Ну, чего ты таращишься сразу? Не бойся, я со своим угощением заявлюсь.

Со своим угощением Сашка заявился к ней домой в субботу. Вера только-только проводила Петровых и тёзку, думала даже, что кто-нибудь из них что-нибудь забыл, вот и вернулся. Открыла дверь, не глянув в глазок, широко распахнула, даже уже начала:

— Я так и знала…

— Как это — знала? — огорчился Сашка и шагнул через порог, тесня ее огромной охапкой разнокалиберных и разноцветных роз. — А я надеялся, что сюрприз будет! Куда цветочки девать? Я уже искололся весь.

— Не знаю, — растерянно сказала Вера, отступая в сторону и прижимаясь к стене рядом с вешалкой. — Сначала в ванную, наверное. Потом ведро найду, а то у меня подходящей вазы нет…

— Подходящую вазу я тоже принес, — бодро доложил Сашка. — Только из нее сначала надо все вынуть. Держи пакет. Осторожно, он тяжелый… Где у тебя ванная? Дверь-то открой, у меня ж только две руки, как я один со всем справлюсь…

Он сунул ей в руки пакет, с трудом пропихнул в дверь ванной охапку роз, цепляясь за все подряд и ворчливо что-то бормоча, а Вера стояла и думала, что еще десять минут — и Сашка бы ее не застал. Через десять минут она собиралась бежать к нему в больницу. Она даже раньше собиралась, но Петровы и тёзка засиделись дольше, чем было задумано. Вот ведь как кстати, а она еще злилась на них.

— Чего это они так долго у тебя сидели-то? — ворчливо поинтересовался Сашка, выходя из ванной без роз, но слегка ободранный шипами и немножко усыпанный лепестками и листьями. — Я жду-жду, а они сидят и сидят… А есть-то хочется. Давай сюда пакет.

Он взял у нее пакет и уверенно направился в кухню, мельком заглянув в комнату, где на столе еще оставалось праздничное угощение, — Вера всегда готовила много, даже Петровы с тёзкой съесть и половины не могли.

— Осталось кой-чего, — отметил Сашка. — Хорошо. И я кой-чего принес. Вер, куда ее девать-то? У тебя и здесь весь стол занятый.

Вера смотрела, как он вытаскивает из пакета вазу темного стекла, огромную, величиной с ведро, а из вазы — какие-то банки и коробки, сует их, как попало, на кухонный стол, на подоконник, на табуретки, и все время что-то спрашивает у нее, но она не понимала его вопросов, даже, наверное, не слышала, потому что с замиранием сердца думала все время одно: еще десять минут — и он бы не застал ее, она побежала бы к нему в больницу, но не застала бы его там, потому что он пошел к ней, с этой дурацкой вазой с банками и коробками и с этой охапкой роз, которые он наверняка оборвал возле травматологии… И возле глазного отделения тоже. И вообще все розовые кусты в больничном парке под корень извел. А где еще он мог столько роз взять? Он же к ней — прямо из больницы, даже не переоделся, так и пришел, в чем в палате был, — в длинных легких шортах, в белой футболке и в пляжных шлепанцах. И нога заклеена пластырем вдоль и поперек, хотя уже и не так густо, как неделю назад. Неделю назад она вытащила этого идиота на берег. Неделю и один день. Всего восемь дней прошло с тех пор, как он уцепился своей горячей рукой за ее холодную лодыжку. Восемь дней назад она в первый раз представила, как его рука и ее лодыжка раскаляются, расплавляются, а потом сплавляются, и что тогда делать? Восемь дней назад она заработала невроз — или психоз, и на почве этого невроза — или психоза — научилась не удирать. Еще в зеркало смотреть научилась. И улыбаться при этом. Научилась говорить: «я влюбилась». И вообще, научилась говорить правду, глазом не моргнув… Восемь дней назад она даже не подозревала, что такое может случиться. Восемь дней назад она еще не знала о существовании Сашки.

— Восемь дней назад я еще не знал тебя, — растерянно сказал Сашка. — Так странно… Вер, посмотри на меня. Ты о чем сейчас думаешь?

— О том же, — сказала она правду, не моргнув глазом. — Странно, да? Ты где столько роз взял? Возле отделения?

— Возле магазина… Там старушки сидели, много, штук десять, наверное… И у каждой — ведро с розами. С разными. Вот я все и забрал по пути. Они свеженькие были, прохладненькие… Я сразу к тебе хотел, а тут эти приперлись… Чего они так долго-то? Я бы и при них пришел, но… испугался. Вдруг бы ты не обрадовалась… Понимаешь? Или что-нибудь друзьям своим объяснять стала бы. Случайный знакомый, или еще как-нибудь… Пациент… Из больницы… Поблагодарить забежал, цветочки врачу принес…

— Я не практикующий врач, — бездумно сказала она, глядя, как Сашка оставил в покое свои банки и свертки и шагнул к ней.

Шагнул и остановился. И что-то, кажется, спросил. Она не поняла — что, и на всякий случай сказала: «Да». Он опять шагнул к ней, протягивая руки, и оказался очень близко, и опять, кажется, что-то спросил, но она опять не поняла, от него пахло розами, и тогда она сама спросила:

— Ты курить совсем бросил?

— Я никогда не курил, — серьезно ответил Сашка, даже не удивившись.

И положил тяжелые горячие ладони ей на плечи.

— А сигареты в кармане? — Вера закрыла глаза и стала прислушиваться, как под тяжелыми и горячими Сашкиными ладонями возникает и разрастается тепло. — У тебя в кармане были сигареты. И зажигалка. Я их на дно бросила.

— Я их в подарок вез, — сказал Сашка ей в ухо. — Наплевать, еще что-нибудь найду… Тебе я тоже подарок принес. Он где-то там, в пакете… Потом найду, ладно?

И уткнулся лицом ей в шею.

— Ладно, — согласилась она. — Не кусай меня, там сонная артерия… Я забыла, ты же есть хочешь. Пойдем…

— Пойдем, — глухо сказал Сашка ей в ямку между ключицами. — Только ты мне не мешай.

Он выпрямился, крепко прижимая ее к себе, и она оказалась почти на полголовы выше, зато ноги не касались пола. Сашка смотрел в ее лицо напряженным взглядом и хмурился, и Вера подумала, что нога у него, наверное, все еще болит, наверное, ему тяжело и неудобно держать ее вот так, на весу, в ней все-таки почти шестьдесят килограммов… Надо предупредить. Она предупредила:

— Во мне почти шестьдесят килограммов.

— Не мешай, — сказал Сашка, еще крепче прижал ее к себе и шагнул из кухни.

Если бы она и вздумала ему помешать, то все равно не сумела бы. Руки его раскалялись, и она раскалялась в его руках, и плавилась, теряя силы и волю, и способность соображать, тоже теряя, потому что мысли тоже раскалялись и плавились… Не может быть, что это нормально, что так и должно быть, так и бывает со всеми. А если бывает, тогда почему люди расстаются? Сплавленные в один слиток, как они могут разойтись? Выламывая из остывшего слитка себя по частям? Руки, ноги, голову, сердце, душу… Вера едва не заскулила от страха, представив непереносимую боль будущего разрыва, но тут, как от боли замычал Сашка и с отчаянием сказал:

— Если ты меня бросишь — я умру.

От радости она чуть сознание не потеряла. А может быть, все-таки потеряла, просто не заметила этого. Да и что там было замечать, у нее уже никакого сознания не было, так что невелика потеря.

— Почему, почему, почему?.. Вер, ты меня слышишь?

Она слышала, что Сашка о чем-то спрашивает. Значит, сознание все-таки вернулось. Но, скорее всего, не полностью, потому что Вера не понимала, о чем он спрашивает. Наверное, глупости какие-нибудь, ну и понимать незачем. Тем более что ее вернувшееся сознание было целиком поглощено решением совершенно неразрешимой задачи: как выломиться из слитка и при этом остаться в живых. Но Сашка все говорил и говорил что-то, и сознание постепенно отвлекалось от решения неразрешимой задачи, переключилось на Сашкины глупые речи — и от удивления опять чуть не отключилось.

— Почему ты плачешь? — в отчаянии говорил Сашка. — Вер, ты на меня обиделась, да? Ты на меня обиделась! Я понимаю, надо было, чтобы все как положено… Ухаживать надо было, я понимаю… Ты бы меня постепенно узнала… Ты бы меня полюбила… Вер, не плачь! Ты меня полюбишь, я знаю. Поверь мне, пожалуйста. Со мной сроду такого не было. Я хотел просто подарок отдать. Честное слово! Вер, прости меня, я не собирался тебя сразу в постель тащить, я просто голову потерял!

— Это не постель, — сказала Вера и открыла глаза. — До постели ты меня не дотащил. Это диван, и к тому же узкий. И плед колючий. Он из верблюжьей шерсти.

— Ты поэтому плачешь? — с облегчением спросил Сашка, но даже и не подумал пошевелиться.

— Не поэтому. У меня под лопаткой что-то тикает. Наверное, бомба с часовым механизмом…

— Это мои часы. Без бомбы, один механизм. Ты поэтому плачешь?

— Не поэтому. Ты опять небритый.

— Я утром брился. Просто к вечеру немножко оброс… Ты поэтому плачешь?

— Ты хотел есть, — напомнила Вера. — Если ты меня отпустишь, я тебе что-нибудь приготовлю…

И зажмурилась в ожидании боли, когда слиток начнет разламываться.

— Не могу, — пробормотал Сашка у нее над ухом. — Не могу отпустить. Боюсь. Я с тобой сросся. Как же я отпущу? Кожа начнет рваться. Прямо по живому… Не, не отпущу, боюсь…

— Это невроз, — объяснила Вера. — Или психоз. У меня то же самое.

— Ты поэтому плачешь! — радостно догадался Сашка. — Вер, не плачь. Невроз — это ерунда. И психоз тоже. Все-таки не коровье бешенство. Вер, открой глаза. Ты что, спать собралась? Бессовестная… Сейчас я тебя в постель потащу. Где у тебя постель? И отключи ты этот телефон, что он звенит и звенит, как ненормальный… Как люди не понимают: раз не отвечаешь — значит, тебя дома нет. Или это кто-то нужный звонит?

— Понятия не имею, — сонно сказала она. — Вообще-то мне ненужные не звонят…

— Тогда придется ответить… Эх, жаль… Ладно, пойдем отвечать.

Он выпустил ее из рук и стал подниматься. Вера мгновенно ощутила холод и одиночество, которые были ничуть не лучше, чем ожидаемая боль разрыва, но испугаться по-настоящему не успела. Сашка тут же подхватил ее на руки и понес в прихожую на истошный трезвон телефона, на ходу рассказывая, как он не любит этот технологический путь развития цивилизации со всеми ее достижениями. Перед зеркалом остановился — и тут же переменил мнение о технологическом пути. Все-таки кое-какие достижения цивилизации следует признать полезными. Например, зеркало — это величайшее изобретение человечества. Как бы он без зеркала обнаружил созвездие Большой Медведицы у Веры на боку? Вот здесь, примерно в районе седьмого ребра, россыпь мелких родинок — вылитый ковш Большой Медведицы… Что значит — щекотно? Придется потерпеть, должен же он исследовать это уникальное явление как следует… Он вообще уже давно мечтает серьезно заняться астрономией… Ах, черт, опять телефон. Не дадут ему сегодня серьезно заняться по-настоящему важным делом… Звонят и звонят… Кто ж это такой настырный? Ладно, придется ответить. И посерьезней с ними, построже, чтобы не отвлекали всякими пустяками…

— Слушаю! — очень серьезно и строго крикнула Вера в трубку сквозь смех.

— Добрый вечер, — неуверенно сказала трубка голосом господина Сотникова, Константина Дмитриевича, генерального директора, художника и Сашкиного брата. Близнеца! Ой, умора… — Вера, это ты? То есть Вера Алексеевна… Вы меня извините… Тут такое дело… Даже и не знаю, как сказать… В общем, Сашка из больницы исчез. Ушел — и все. И не сказал никому ничего. Давно ушел, еще до обеда. Мать волнуется. И Витька тоже… У него же нога еще, мало ли… Николаич говорит, что вчера его в магазин возил, подарок выбирать. Вот я и подумал: кому подарок? Ты меня извини… То есть вы меня извините, Вера Алексеевна, но, может быть, вы о нем что-нибудь знаете? О Сашке. А то ведь вообще никто не знает, куда он мог деться. И поздно уже… И нога у него…

— Ой! — Вера чуть не выронила трубку, потому что Сашка, вернувшись в комнату, кулем свалил ее на диван, а сам принялся ходить вокруг стола, хватая с тарелок куски и жадно запихивая их в рот. — Господин Сотников, не беспокойтесь, с Сашкой все в порядке. И вообще, давай на «ты», ладно? И с ногой у Сашки, по-моему, все в порядке. А что, действительно уже поздно?

— Так десять скоро, — растерянно ответил Костя. — Отбой уже, а его нет. Да, Николаич говорил, что у тебя день рождения… Поздравляю. Но все равно, что можно делать в гостях до десяти?

— Костя, ты что, серьезно? — поразилась Вера. — Ты не знаешь, что можно делать в гостях? И до десяти, и до одиннадцати, и до конца жизни… Сашка, например, колбасу жрет… А, нет, колбасу уже всю сожрал, теперь за салат принялся. Или за грибы в сметане? Не вижу отсюда… Да там еще много всего, ему занятий надолго хватит. Саш! Отвлекись от обжорства, поговори с братом, а то они все волнуются…

Сашка подошел с тарелкой в одной руке и с вилкой — в другой, шлепнулся на диван рядом с Верой, привалился к ней горячим боком, вытянул шею, подставляя ухо, и восторженно сказал в поднесенную трубку:

— Как Вера готовит! Боже мой, как она готовит, ты бы знал! Особенно грибы. И рыбу тоже. А фаршированный перец я пока не пробовал. И пирог не пробовал. И баранину не пробовал… Вер, это ведь баранина? Ну вот, а я ее не пробовал!

Он замолчал, прислушиваясь к голосу в трубке, и, наконец, сказал успокаивающим тоном:

— Ладно тебе, что ты сразу… Все равно через пару дней выписать обещали. Скажи им, что я на выходной домой ушел. Да ничего у меня не болит, давно уже все зажило! Костя, слушай, отстань, а? У нас праздник, а ты пристал со своей ногой… то есть с моей ногой! Глупости не говори. А матери я позвоню. И с Витькой поговорю, ясное дело. Не надо Николаича, я сам доберусь. Когда — когда… Когда все съем — тогда и уйду. Тут еще много всего, так что особо скоро не ждите… Сам обжора. Ладно, пока, некогда мне с тобой, кушать очень хочется…

Он отстранился от трубки, пробормотал: «Отбой», — пристроил тарелку с вилкой на край заставленного блюдами стола и ожидающе уставился на Веру. Кажется, виновато. Думал.

— Что? — поторопила она, не поняв причин его виноватой задумчивости.

— Так это… матери позвонить надо бы… И Витьке. А то ведь действительно нехорошо получилось. Волнуются.

— Ну, так звони!

Вера сунула трубку ему в руки, он машинально взял ее, но почему-то звонить не спешил. Сидел и виновато таращился.

— Звони скорее, — озабоченно поторопила Вера. — Действительно, довольно поздно уже, ребенку давно спать пора, а он там за тебя волнуется. И мать тоже. Ты эгоист, Александр, вот что я должна тебе сказать…

— Ага, — рассеянно согласился Сашка. — Я знаю, ты уже говорила… А что я им скажу? Я же не хочу уходить. Я с тобой хочу… Ведь ты меня не прогонишь, а, Вер?

— Не прогоню. Ну и что?

— Ну и то… — Сашка отвел взгляд и заметно смутился. — Что я им скажу? Что у тебя останусь? Я не хочу тебя… компрометировать. Я вообще об этом ни с кем говорить не могу.

— Не говори, — легко согласилась она. — Говорить буду я. Давай, набирай номер скорей.

— Какая ты легкомысленная! — ужаснулся Сашка. — А с виду такая тихоня… Вот уж, действительно, в тихом омуте черти водятся… Нет уж, я лучше сам поговорю.

Он быстро нажал несколько кнопок, прижал трубку к уху и в ожидании ответа успел растерянно спросить:

— Вер, а что мне говорить-то?

— Скажи, что у меня сегодня день рождения, — посоветовала она.

Наверное, ему сразу ответили, потому что он тут же послушно повторил в трубку:

— Ма, у Веры день рождения сегодня.

Две минуты молча слушал, а потом протянул трубку ей и растерянно пожал плечами:

— Мать сама тебя поздравить хочет.

Вера тоже пожала плечами, взяла трубку и несколько настороженно сказала:

— Добрый вечер, Надежда Михайловна. У меня, правда, день рождения сегодня.

— Да я поняла, — с досадой откликнулась Сашкина мать. — Поздравляю… Что ж ты заранее не сказала? Вот ведь как у вас у всех не по-людски, у молодых-то… Прямо досада берет. Ведь надо было сказать, мы бы тебе и подарок, и все… А то так, с бухты-барахты, явился с пустыми руками! Да еще и угощения потребовал. Ведь потребовал? Они у меня прожорливые. У тебя хоть было, что на стол подать?

— Ничего не с бухты-барахты! — защитила Вера Сашку. — Ничего не с пустыми руками! А на стол — так я два дня готовила! Столько наготовила, что пять человек весь день ели-ели, а так и не съели почти ничего! Больше половины всего осталось! Придется всю ночь есть! А то не выбрасывать же добро, правда?

— Ишь ты, пять человек всего не съели, — не поверила Сашкина мать. — Это ты чего ж такого наготовила?

И Вера стала с удовольствием и в подробностях рассказывать, чего она наготовила, сколько, по каким рецептам и за какое время. Сашкина мать увлеченно слушала, задавала вопросы, восхищенно щелкала языком — совсем как Тайка Петрова, — и, наконец, с уважением сказала:

— Ну, ты молоде-е-ец… Про грибочки в сметане ты мне потом рецептик напишешь, подробненько… Погоди, Витька тебе что-то сказать хочет.

— Я тебя поздравляю с днем рождения! — торжественно сказал Витька. — Желаю тебе счастья и здоровья! И всего хорошего!.. У папы нога не болит?

— Ничего у папы не болит, — успокоила его Вера, наблюдая за бродящим вокруг стола Сашкой. — Ни минуты на месте не сидит, кружится и кружится… И ест все время. Разве больные так себя ведут?

— А ты фотографии сделаешь? — заинтересовался Витька. — Папа меня всегда на день рождения фотографирует. Я красиво получаюсь. И ты красиво получишься, ты хорошенькая… Ты ведь в праздничном наряде, да?

— А… да, конечно… — Вера только сейчас сообразила, что сидит совершенно голая. Если не считать тонкой золотой цепочки, подаренной сегодня тёзкой. И Сашка бродит вокруг стола совершенно голый. Если не считать наручных часов с массивным браслетом.

— Жалко, что папа не в праздничном костюме, — сказал Витька. — У него очень красивый костюм есть. Надо было костюм надеть. А то, что это такое: на день рождения — и как попало!

— Зато у него часы очень красивые, — быстро сказала Вера, с трудом сдерживая смех. — Хочешь с папой поговорить? Саш, прекрати жевать, тебя Витька зовет…

Она сунула трубку Сашке в свободную от ложки руку, пооглядывалась в поисках своего сарафана, сарафана не нашла и пошла в ванную, где днем оставила домашний халат.

В ванной пахло Сашкой… то есть розами, но Сашка сегодня тоже розами пах, так что все равно пахло Сашкой. Вся ванна завалена розами, под душ не влезешь. Ай, ладно… Вера вытерлась мокрым полотенцем и уже почти влезла в свой домашний халат, но тут появился Сашка.

— Ты чего это делаешь? — возмутился он. — Ты как себя ведешь, а? Ты зачем одеваешься? Тебе что, холодно?

И потащил с нее халат.

— Мне жарко, — бездумно пробормотала она, начиная опять раскаляться и плавиться в его руках. — Ты как утюг горячий… Я хотела под душик, под холодненький, но там розы…

— Ой, правда, — спохватился Сашка и выпустил ее из рук. — Я забыл совсем… Сейчас я их выну. У тебя ведра какие-нибудь есть? А, да, я же вазу принес… нет, одной вазы не хватит. Ищи ведра. Или банки. Или кастрюли. Побольше.

Он стал вылавливать из воды розы и складывать их в букет, при этом, вполголоса критикуя природу, которая зачем-то снабдила такие красивые цветочки такими подлыми колючками. Вера минутку с интересом послушала, сочувственно угукая, но при этом, улыбаясь, и потопала в кухню искать ведра, банки и кастрюли. Побольше. Но найти ничего не успела, потому что через пять секунд в кухне появился Сашка, встревоженный и удивленный.

— Ты, почему от меня бегаешь? — с тревожным удивлением спросил он, сунул букет роз в мойку и выхватил из рук Веры халат, который она опять собиралась надеть. — Ты зачем ушла?

— За банками, — виноватым голосом ответила Вера и начала потихоньку смеяться, уткнувшись носом в его горячую, как утюг, грудь. — И за ведрами… Ты же сам меня прогнал.

— Я?! — Сашка крепко обхватил ее и потащил из кухни. — Наверное, я бредил. Наверное, у меня температура.

— У тебя температура, — подтвердила она. — Миллион градусов. Или даже два. Больной, соблюдайте постельный режим.

— Ладно, — с готовностью согласился Сашка. — Где у тебя постель?..

Розы по банкам и кастрюлям они рассовали во втором часу ночи. Тогда же Сашка вспомнил и о подарке, который принес Вере.

— По-моему, это мужские часы, — с сомнением заметила Вера, наблюдая, как Сашка пытается затянуть ремешок часов на ее запястье потуже.

— Это швейцарские часы, — с гордостью возразил Сашка. — Водонепроницаемые. И противоударные. И пыленепроницаемые тоже. И пуленепробиваемые. А то носишь что попало, а после каждого заплыва часы в речку выбрасываешь. Уже всю речку своими часами замусорила… Нет, на руке болтаются. Что у тебя за руки?! Ты что, не можешь потолстеть хоть чуть-чуть? Килограммчиков на двадцать хотя бы. Надо тебя подкормить немножко.

И они пошли к столу с так и не убранными остатками праздничного обеда немножко подкормиться. Долго подкармливались, сначала — праздничным обедом, потом — чем-то из банок и пакетов, которые принес Сашка. Но потолстеть настолько, чтобы часы сидели на запястье плотно, Вере так и не удалось, и пришлось их надеть на щиколотку левой ноги. На ноге часы сидели как влитые, но совершенно без толку — на таком расстоянии Вера не могла разглядеть, который час…

— А какая тебе разница? — удивился Сашка. — У тебя же все равно отпуск. Часом больше, часом меньше, подумаешь… Время — вообще понятие относительное. По-моему, вот сейчас — самое время испытать часы на водонепроницаемость. Ванну я освободил, так что можно и под душик. А?

И он потащил Веру под душик — испытывать часы на водонепроницаемость. Испытания заняли еще сколько-то относительного времени, так что уснули они только почти под утро. Сквозь сон Вере чудилось, что Сашка о чем-то ее спрашивает, а она что-то ему отвечает, пару раз она просыпалась от собственного смеха во сне, а, просыпаясь, слышала Сашкин смех, но он смеялся, не просыпаясь, и она опять засыпала, ощущая у себя под лопаткой тиканье часов на Сашкиной руке, а на щиколотке — тиканье часов, которые он ей подарил. Слух у нее был, как у кошки.

А потом она совсем проснулась — от страха. Сашкины часы не тикали у нее под лопаткой, Сашкины горячие руки не обнимали ее так, будто срослись с ней, и вообще Сашки рядом не было. И холодно было. Вера лежала, каменея от холода, и боялась открыть глаза, и ждала боли от разлома слитка, и, наверное, в конце — концов, дождалась бы — невроз же. Или психоз. Но тут Сашка сказал:

— Ты ведь уже проснулась, да? Чего притаилась? Проснулась, проснулась, я же чувствую, не притворяйся.

— А как ты чувствуешь? — спросила она и открыла глаза.

Сашка сидел на краю кровати и обеими руками держал перед собой фигурку звериной Аэлиты. Оглянулся на Веру, растерянно похлопал глазами, неуверенно ответил:

— Как чувствую… Откуда я знаю? Чувствую — и все. Но ведь правильно, да? То-то… Откуда у тебя эта вещь? Я фотографии похожих работ в одном журнале видел. С выставки какой-то. Очень хороший художник. Не так давно появился. Костя говорит, что на аукционах за него бешеные деньги дают. Только я имя забыл…

— Генка, — сказала Вера спокойно. Нет, правда, совершенно спокойно, никаких эмоций не было, даже раздражения. — Его имя — Генка Потапов. Бывший одноклассник. Это он мне подарил, давно, еще после девятого класса.

— А я думал, что это просто совпадение — сходство такое… — Сашка бережно поставил звериную Аэлиту на столик перед зеркалом и опять обернулся к Вере. — У него каждая работа — это ты… Я тогда еще подумал, что в жизни таких не бывает… Что мечтал человек — вот и вырезал свою мечту… Как же он тебя любит!.. Ай-я-яй… У него же ничего больше в жизни нет…

— Да все у него есть, — почти спокойно возразила Вера. Раздражение уже стало просыпаться. — И жена у него есть, и дети… И мать, и сестры, и новый дом, и успех, и деньги… И очередь за его деревяшками на пять лет вперед.

— А злишься чего? — с интересом спросил Сашка и улегся рядом, уже привычно тесно обнимая ее и заглядывая ей в глаза. — Э-э, да ты чего-то сильно злишься… Рассказывай.

Вера тоже уже привычно обняла его и стала рассказывать. Все-все. И как мама плакала, глядя на свою новорожденную уродливую дочку. И как она привыкла жить среди нормальных детей, хотя привыкнуть к этому невозможно. И как у нее оказались выдающиеся способности почти во всех видах спорта, а друзей все равно не оказалось. И как на соревнованиях по спортивным танцам она занимала первые места только потому, что выступала в маску, а по прыжкам в воду — в огромных очках-консервах. И как в девятом классе в одночасье обнаружилось, что она красавица, и бабушка пыталась загримировать ее под Нинку Сопаткину, но ничего не получилось, через пару дней все заметили, какая Вера красавица, и Генка тоже заметил. И как он прятался в кустах на том берегу Тихого Омута, сидел неподвижно часами, пока она прыгала в воду с расколотой молнией старой березы и плавала от берега к берегу под присмотром физрука с вечным хронометром в руке. И как физрук каждый четверг ездил искать потенциальную жертву в районную администрацию, и тогда Вера плавала без его присмотра. И как переплыла на тот берег, где прятался Генка, и сказала: «Я тебя вижу», и Генка вылез из кустов и пополз к ней на коленях, и сказал, что она Аэлита, и они долго-долго лежали на траве, обнявшись почти вот так же, и Генка все говорил и говорил, что она Аэлита, что не такая, как все… И как на следующий день она услышала, что Генка говорил Кирюхе, теть-Катиному сыну. И как она сломала ему руку, за что его мать до сих пор ей благодарна… И как потом прыгала и прыгала в омут головой, мечтая утонуть, но утонуть не сумела, зато сумела один раз достать до дна Тихого Омута, захватывая горсть придонного ила и какой-то камешек — так, ерунда, ничего особенного, просто обломок булыжника, даже не обкатанный как следует, потому что никакого течения в Тихом Омуте сроду не было. И как тогда же она решила, что никто никогда не узнает, как она мечтала утонуть из-за какого-то идиота, и даже не из-за него самого, а из-за его идиотских слов. И как потом ей много-много раз хотелось умереть из-за идиотских слов каких-нибудь других идиотов, и чтобы этого никто не заметил, она научилась врать по любому поводу и вообще без повода, загонять идиотов на крутой каменистый склон или даже в речку, а в крайних случаях — ломать им челюсти, вывихивать руки и попадать ручкой швабры в солнечное сплетение. Но это — когда уже совсем достали… Она не кровожадная, совсем, совсем наоборот! Она не любит войны, даже выяснения отношений не любит, она никогда ни с кем не ссорится, даже с Тосечкой Болдыревой, даже с Мириам, даже с полу-Дюжиным! Ее абсолютно все считают тихой, скромной и почти робкой, даже тёзка, а тёзка кое-что понимает в людях, она профессиональный психолог очень высокого класса… И никто не догадывается, как Вере иногда хочется оборвать щупальца у очередного идиота, чтобы не размахивал ими в непосредственной близости от нее, идиот, чтобы не совался впредь со своими идиотскими предложениями, от которых она не должна отказываться, чтобы не таращил на нее свои пластмассовые пуговицы… Она хочет, чтобы ей не мешали жить — и все. Она хочет жить, как живут все, как живет Тайка Петрова, например, на которую никто не смотрит, кроме собственного мужа… Или жить даже как тёзка, хотя жить как тёзка тоже довольно утомительно… Но, по крайней мере, на тёзку обращают внимание только тогда, когда она сама этого хочет, и только те, кого она выбирает. И о тёзке ничего не болтают за спиной, тем более — не говорят гадости в лицо, и по улицам за ней не бегают… Все девочки хотят быть необыкновенными красавицами. Она всю жизнь хотела быть обыкновенной. Когда была уродливым пришельцем — хотела быть обыкновенным человеком, самым обыкновенным, просто чтобы никто не смотрел с ужасом. Когда стала красавицей — хотела быть обыкновенной, как все девочки в классе, чтобы никто не смотрел пластмассовыми пуговицами…

— Эй, — осторожно позвал Сашка у ней над ухом. — Ты чего, опять плакать собралась?.. Нет? Вот и хорошо. Девятый класс, подумать только… Тебе сколько лет тогда было?

— Пятнадцать.

— А, тогда понятно… И Генке этому столько же, наверное?

— Нет, ему уже семнадцать было, — обвиняющим тоном заявила Вера. — Бабушка говорила, что он взрослый мужик. И что с крашеной Любкой путается.

— Какой там взрослый… — Сашка смешливо хмыкнул и потерся носом о ее щеку. — Семнадцать! Совсем пацан… Это ж еще ничего не видал, ничего не испытал, ни соображения, ни иммунитета никакого — и вот так, со всего размаху, голой душой на тебя напороться! Вер, мне его жаль, честное слово… А что болтал — так это от страха. Защищался так. Пацан же. Чувствовал, что попался, а что делать — не знал. Вот и пыжился изо всех сил: мол, и не случилось ничего особенного, и вообще мне наплевать… Он больше перед собой пыжился, друг просто случайно подвернулся. Нет, Вер, мне этого Генку жаль. А тебе нет?

— Нет, — сердито сказала Вера. — Мне его ни капельки не жаль. Если бы не Генка, я бы, может быть, нормальной была… Ну, то есть научилась бы постепенно относиться к этой проклятой красоте как-нибудь… потребительски. Как бабушка. Она сроду ни от кого не бегала, жила, как хотела… Сто раз замуж выходила… Сына родила… Может быть, я тоже замуж вышла бы, если бы не слышала, как этот идиот… пыжится. Может быть, у меня давно уже дети были бы…

— Тогда большое спасибо Генке, — перебил ее Сашка и засмеялся. — Вер, не сердись, но ведь это большая удача, что ты не замужем. Нет, я понимаю: в детстве такой стресс — это на всю жизнь… Зато ты меня дождалась. Поэтому ты его прости — и все. И забудь.

— Кто из нас психолог? — Вера все еще сердилась, но совсем немножко. — Сашка, ладно, почему я тебя дождалась — это мы выяснили. А как получилось, что ты меня дождался?

— А не знаю. Само собой как-то получилось. Честно говоря, я и не ждал ничего такого… Я ведь не романтик. Я в такое сумасшествие не верю… не верил. Чтобы с первого взгляда, с первого прикосновения — и вот так… Как будто всю жизнь знал и всю жизнь ждал. Слушай, а ты-то, почему именно меня выбрала?

Вера отстранилась и внимательно присмотрелась к Сашке: он что, серьезно это?.. Похоже — серьезно. Ничего себе… кого ж еще и выбирать, если не именно его? К тому же, она и не выбирала. Она тоже не ждала ничего такого, и в такое сумасшествие не верила, но тоже будто всю жизнь знала и всю жизнь ждала… Вот странный вопрос — почему именно его выбрала!

— Потому, что ты ни разу не сказал «гы», — наконец ответила она, обдумав все как следует.

— А что это значит — «гы»? — удивился Сашка. — Почему я должен… то есть не должен был говорить «гы»?

— Потому что «гы» говорят все идиоты, — объяснила Вера.

— А что это означает?

— Понятия не имею… Скорее всего — ничего не означает. Вернее — означает принадлежность конкретного туловища к общему стаду идиотов.

— Гы! — с выражением сказал Сашка. — Ну, как, похоже? Так надо говорить?

— Не похоже. Но и так говорить тоже не надо… Если научишься говорить похоже, я тебя в речку брошу… Ой, да! Шрам-то тебе опять залепить надо, мало ли…

— Потом, — отмахнулся Сашка. — Сейчас некогда, сейчас уже обедать пора.

Вера подтянула ногу и неверяще уставилась на часы, сидящие на щиколотке, как влитые. Действительно, обедать пора — почти половина первого… А ведь ей еще собраться надо, сегодня вечером уезжать… а Сашке возвращаться в больницу… Значит — расставание, разрыв, разлом слитка, а он про обед думает! Впрочем, если честно, она тоже думала про обед, а про расставание почему-то совсем не думала. Ну, совершенно не думала про расставание! И не боялась его, и боли не ждала. Даже странно.

— Вот странно, — озвучил Сашка ее мысли. — Я так боялся, что ты уедешь… А сейчас не боюсь. Только скучать очень буду. Я уже сейчас скучаю. Но я к тебе приеду, скоро, как выпишут — так и приеду. Вкусненького чего-нибудь привезу. Чего тебе привезти, Вер? Ты чего особенно любишь?

— Когда есть хочется — я все особенно люблю, — призналась она. — Пойдем уж, правда, обедать…

И они пошли обедать и разговаривать, потому что поговорить-то давно хотелось, но все как-то не до этого было… Обедали — и разговаривали, потом убирали со стола — и разговаривали, мыли посуду — и разговаривали… Разговоры были неспешные, спокойные, о пустяках каких-то, о глупостях вроде того, куда девать страшное количество еды, оставшейся после дня рождения, что делать с розами — ведь они за день выпьют всю воду, а потом засохнут в такую жару. Вера мельком подумала, что разговаривают они так, будто уже все темы переговорили, будто все мысли друг друга давным-давно наизусть выучили, и каждую реплику собеседника заранее предвидят. Но это обстоятельство почему-то не раздражало, а казалось забавным и каким-то… уютным, что ли.

Сашка обернулся от мойки, с улыбкой понаблюдал, как Вера пытается втиснуть банку с помидорами в битком набитый холодильник, и опять озвучил ее мысли:

— Вер! Ты заметила — мы так разговариваем, как будто сто лет друг друга знаем. Это почему? Если с точки зрения психологии…

— Скорее всего, потому, что мы сто лет друг друга знаем, — рассеянно ответила она, думая, прилично ли будет навязать пирожки соседям, или Сашка согласится их в больницу забрать.

— Несколько пирожков я с собой заберу, — вслух ответил Сашка ее мысли. — А остальные ты в Становое повезешь. Вообще-то надо всю еду в Становое везти. Народ приедет, надо будет их чем-то кормить, а тут на неделю наготовлено.

— Да я все не дотащу, — с сожалением сказала Вера. — От автобуса до дома довольно далеко.

— Так тебя Николаич до самого дома довезет.

— Ой, нет! — всполошилась она. — Это неудобно! Чего человека туда-сюда гонять! Он не обязан на посторонних людей работать! И так уже без конца…

Сашка оторвался от мытья сковородки, вытер руки фартуком и шагнул к ней.

— Когда ты одеться успела? — возмущенно поинтересовался он, пытаясь оторвать пуговицы на ее халате.

Руки у него были мокрые и прохладные, но действие оказывали все то же: кожа мгновенно загорелась огнем.

— Ты с ума сошел, — догадалась Вера, раскаляясь, расплавляясь и сплавляясь с его руками. — Ты просто сошел с ума, вот что я тебе должна… Сашка, ведь так не бывает… И не отрывай пуговицы, они не для того, чтобы их отрывать…

— Зачем ты их столько понашила? — бормотал Сашка сердито и жалобно одновременно. — Это ты с ума сошла… В здравом уме никто столько пуговиц не нашьет… Это ты специально, чтобы я тоже с ума сошел… ну, вот, я сошел. Довольна, да? Рада, да?

Да, она была довольна и рада. Она даже смеялась от радости, хоть плед на диване был страшно колючий — Сашка опять ее до постели не дотащил. Сумасшедший. И он тоже смеялся, и опять о чем-то спрашивал, а она опять ничего не понимала, но на всякий случай опять говорила «Да», а он опять смеялся и что-то бормотал у нее над ухом, а потом оказалось, что он бормочет: «Спящая красавица»…

— Я не спящая, — с трудом сказала Вера, не открывая глаз. — Я просто умерла.

— Никогда не видел мертвых красавиц, которые сопят и хихикают в гробу, — возразил Сашка. — Полтора часа уже сопишь и хихикаешь. Просыпайся давай… Я на лоджии корзинку нашел и две какие-то коробки. Всю еду уложил. Ты в чем свои вещи повезешь? Я же не знаю, что надо укладывать… Просыпайся, просыпайся, Николаич через два часа приедет, а ты тут в одних часах. Водонепроницаемых… Эй, ты чего?!

Веру как пружиной подбросило. Полтора часа! Сопит и хихикает! Сейчас тёзка припрется! Она собиралась зайти, забрать что-нибудь из остатков праздничного угощения! А Вера тут в одних водонепроницаемых часах! И противоударных тоже: вскакивая, она ощутимо приложилась часами о ножку стола, — а им хоть бы что, тикают себе спокойненько. Половину пятого уже натикали… Куда опять делся ее халат? Сашка хоть одеться успел, бессовестный… И зачем он двигает стол?

— Я мебель переставлять не собираюсь, — ответил Сашка на ее невысказанный вопрос. — Я просто отодвинул немножко, чтобы ты не стукалась. Ты ведь не будешь мне за это челюсть ломать, нет? Спасибо. Куда тебя понесло? Спокойно. Вот твой сарафан. А все… м-м… остальное в шкаф убрал. Ты мне за это руку не вывихнешь?.. Вер, ты чего так нервничаешь? Все мы успеем, не беспокойся…

— Сейчас тёзка придет! — Вера схватила сарафан и в панике кинулась в спальню. — У нее свой ключ! А я тут в одних часах! Она же просто умрет! Ой, что будет…

— Ничего не будет, — успокоил Сашка, топая за ней. — Она через час придет. Звонила недавно.

— И ты, конечно, сказал, что я сплю? — ужаснулась Вера.

— Я сказал, что ты мусор пошла выносить, а меня оставила ее звонка ждать.

— Интересный поворот сюжета, — пробормотала Вера, торопливо одеваясь. — А она что сказала?

— То же самое: интересный поворот сюжета… — Сашка засмеялся и принялся неумело помогать ей застегивать сарафан. — Я сказал, что сам хотел мусор вынести, но ты не разрешила, потому что у меня нога покалечена. Вер, а чего ты ее так боишься?

— Нога! — вспомнила она, демонстративно не услышав его вопрос. — Надо же перевязку сделать! Давно надо было сделать, а то мало ли что… Вот оставят тебя в больнице еще на неделю!

И все время, пока мазала зеленкой почти заживший рваный шрам на Сашкиной ноге, закрывала еще не снятые швы марлевыми нашлепками и заклеивала полосками пластыря, Вера думала: а чего это она так боится тёзки? Да нет, не боится. Просто тёзка тут же начнет обсуждать фасон свадебного платья и спрашивать, в какой комнате будет детская. И что ей отвечать? Вера не знала, что отвечать. В общем-то, и знать не хотела. Ну его, это платье, и даже ну ее, эту детскую… Сейчас она ни о чем не думала, кроме Сашки, и дум этих хватало за глаза. Одержимость, вот как это называется. С точки зрения мутной науки психологии…

— Я вспомнил, как это называется, — вдруг сказал Сашка, внимательно следя за ее руками. — Это одержимость. Я ни о чем и ни о ком, кроме тебя, думать не могу… Вер, ты, о чем сейчас думаешь?

— О том же.

— Это патология?

— Конечно…

Они внимательно уставились друг на друга, помолчали, а потом одновременно взглянули на часы.

— Надо забаррикадироваться, — деловито предложил Сашка.

— Поздно, — с сожалением сказала Вера. — Тёзка уже пришла. По лестнице поднимается. Сейчас дверь откроет.

И тут же щелкнул дверной замок.

— И ключи у нее надо отобрать, — шепотом сказал Сашка. — А то…

А больше ничего сказать не успел, потому что в присутствии тёзки почти никто ничего сказать не успевал, за всех говорила она сама, и Вера до сих пор не могла понять, как тёзка часами слушала клиента по телефону доверия, только иногда поддерживая беседу междометиями с сочувственной и заинтересованной интонацией. Явившись, тёзка тут же умело организовала предотъездную суету и неразбериху с ревизией уже уложенных вещей, конфискацией кое-каких уже уложенных продуктов и выниманием из ведер и банок части розовых букетов. А когда она узнала, что в Становое Веру повезет Олег Николаевич, хороший водитель господина Сотникова, то тут же решила прокатиться до Станового вместе с ними, раз уж такой случай подвернулся. Должна же она проводить лучшую подругу? Проводит — и вернется. Тем же транспортом. Ведь Олег Николаевич не женат? Ну вот, чего ж тем же транспортом не вернуться?..

— М-м-м, — Сказала Вера, что означало: «Бедный Олег Николаевич, недолго же ему холостому ходить осталось».

Тёзка, как всегда, поняла Веру правильно и несколько обиженно буркнула:

— Да уж прям… Очень надо…

Сашка, как ни странно, тоже понял Веру правильно и рассудительно заметил:

— Пора бы ему жениться. Все-таки с ребенком одному трудно.

Вера подумала, что и ему одному с ребенком трудно, но тут тёзка вцепилась в Сашку с расспросами о ребенке Олега Николаевича, и о его бывшей жене, и о его родителях, и о его характере, привычках, слабостях, а заодно уж — и о зарплате. Потом приехал Николаич, и пока все таскали в машину коробки, корзину и розы, тёзка спокойненько устроилась на переднем сидении рядом с водительским, и всю дорогу до больницы приставала к Николаичу с теми же вопросами, только слегка замаскированными под светскую беседу. Николаич светскую беседу охотно поддерживал, а Вера с Сашкой сидели сзади держались за руки и тихонько хихикали. А потом как-то очень быстро доехали до травматологического отделения, и тёзка опять организовала суету — выбирала, какой пакет с едой Сашке отдать, а какой себе забрать, какие розы в больнице оставить, а какие домой увезти… И все время кричала, что давно пора ехать, что Становое — не ближний свет, что и так уже практически вечер, а еще возвращаться, а еще к матери за мелкой заехать… В общем, в суете, Сашка успел только разок быстро поцеловать Веру в своей палате, когда тёзка, сунув букет роз в пустую банку из-под огурцов, погнала Николаича к машине, а Вера успела только сказать: «Пока» — и побежала за ними, подозревая, что тёзка ведь и вернуться за ней может…

Вот какое получилось расставание. Даже не договорились, когда Сашка приедет. Ведь он, кажется, говорил, что собирается приехать? Или не говорил? Или это ей приснилось, а она решила, что это все наяву было? Вообще-то вполне могло присниться, все могло присниться, вплоть до водонепроницаемых часов на щиколотке, и даже, скорее всего — приснилось, потому что наяву ничего такого быть не может. Включая часы на щиколотке. А она сказала тете Шуре, что все решено! Ничего не решено, когда там решать было… И кому там решать было…

Но эта мысль почему-то нисколько ее не тревожила. Даже смешила слегка. Потому что с точки зрения мутной науки психологии одержимые ничего решить не в состоянии по определению. Тем более, такой серьезный вопрос, как семья. Для решения серьезного вопроса необходима холодная голова и спокойное состояние души. Но, с другой стороны, с какой стати решать такой серьезный вопрос, как семья, при холодной голове и со спокойной душой? Ведь на самом деле смешно… В общем, уже четвертый день Вера жила с ощущением некоторой нереальности. То есть вокруг-то все понятно было, все логично и правильно. Четыре громогласные тетки и два молчаливых мужика ловко и бережно приводили в порядок бабушкин дом, Вера готовила еду и мыла посуду, возилась в саду и даже на огороде, хотя в этом году ничего специально и не сажала, каждый вечер забегала к тете Шуре на несколько минут — просто так, посмотреть, как тетя Шура радуется ее появлению, а заодно уж порадоваться и самой, — пару раз участвовала в поисках Козочки, которую после смерти бабушки отдала соседям, и каждый день прыгала со старой березы в Тихий Омут, а потом неторопливо плавала от берега до берега лениво размышляя, кто это там прячется в кустах на противоположном берегу. Опять какой-нибудь брат какого-нибудь директора? Ай-я-яй… А ведь директор сказал, что мешать не будут. Вот и верь после этого честному слову бизнесмена… Давно что-то она воспитательных мероприятий не проводила, вот что. Выбилась из привычного ритма жизни — вот отсюда и ощущение нереальности. Вообще-то настроение у нее было мирное, воспитательные мероприятия не очень хотелось проводить, да и тот, кто прятался в кустах на том берегу, ей совсем не мешал. Ну, прятался и прятался, она бы могла его и не заметить. Строго говоря, она его и не заметила, она его услышала — в первый же день в абсолютно неподвижных кустах ни с того ни с сего хрустнула сухая ветка. А слух-то у нее был как у кошки… Вот она и стала прислушиваться на всякий случай. Сидел там кто-то, сидел. Каждый день, именно в то время, когда она прыгала с березы в воду и плавала от берега до берега. Интересно, с каким умыслом этот идиот там сидит? Если честно, так даже и не интересно. Но выяснить следует — так просто, например, для того, чтобы жизнь всяким идиотам медом не казалась.

Вера переплыла Тихий Омут, цепляясь за ветки ивы, не без труда выбралась на пологий берег, заросший чистой низкой травой и аптечной ромашкой — точно так же, как двенадцать лет назад, — и, наверное, потому, что вспомнила этот берег двенадцатилетней давности, неожиданно для себя сказала:

— Вылезай, я тебя вижу.

Генка вылез не сразу. Сначала ничего не было, потом кусты шевельнулись в самой середине, потом еле слышно хрустнула сухая ветка, потом довольно долго опять ничего не было. Вера села на мягкую чистую траву — почти как тогда, но все-таки не совсем спиной к кустам, а немножко боком, — сорвала веточку аптечной ромашки и стала растирать ее в пальцах, пытаясь вспомнить, срывала она ромашку тогда, двенадцать лет назад. Ощущение нереальности…

— Здравствуй, — сказал Генка, возникая на границе поля зрения. — Я тебя ждал. Ты… выросла. Здравствуй, Вера.

— Привет, — довольно равнодушно откликнулась она, как будто они каждый день все эти годы виделись, и оглянулась. — Ого! Ты тоже вырос… А почему ты ждал меня здесь? Я каждый день к твоей маме забегаю… Разве она тебе не говорила?

— Ты Аэлиту не сломала. Там, на березе. Я думал — сломаешь. Ее легко отломить, она со стволом почти не связана. Ветку сломать — и все, и она отломится.

Вера поднялась на ноги, стояла, с некоторым недоумением слушая и рассматривая этого совершенно незнакомого человека, в котором от семнадцатилетнего Генки Потапова не осталось почти ничего, кроме привычки шевелить желваками и дергать кадыком. И глядеть волчьими глазами. Вера изучала зоопсихологию. Волчьи глаза не выражали ничего. Они просто передавали изображение в мозг, а мозг уже сам прикидывал, что делать — бежать, нападать или не обращать внимания. Других вариантов волчий мозг не знал.

— Зачем мне твою Аэлиту ломать? — Вера никак не могла понять, кто вырос из Генки, поэтому инстинктивно перешла на психотерапевтический тон. — Чужую работу портить нельзя… Тем более — произведение искусства. К тому же, там новый побег вылез, прямо из сухой ветки, представляешь? На нем уже четыре листочка, зелененькие… Может быть, вся ветка оживет. Зачем же ломать? Жалко…

Генка шевельнулся, будто собирался шагнуть к ней, но все-таки не шагнул, стоял, молчал и смотрел волчьими глазами. Интересно, какие варианты сейчас рассматривает Генкин мозг?

— Ты изменилась, — наконец сказал он с непонятным выражением. Кажется, с сожалением. — Еще красивее стала.

— Да, — согласилась она. — Это потому, что влюбилась. Так тетя Шура считает. Ты тоже очень изменился. Очень. Если бы случайно встретила — не узнала бы. Подумала бы, что какой-нибудь актер. Из Голливуда. Ты и в детстве очень харизматичный был, а сейчас просто что-то невероятное… И кудри черные до плеч, и вообще… Настоящий художник.

— Да, стричься пора, — рассеянно согласился Генка и машинально пригладил растрепанную гриву волос. Грива стала еще растрепаннее. — Все как-то не до того… Вер, это ты пошутила, да?

— Почему пошутила? Ты правда на актера похож. Причем — именно на голливудского.

Генка смотрел непонимающе и дергал кадыком. Постоял, посмотрел, подергал, вдруг сильно побледнел и неприязненно сказал:

— Я не про это… Я про то, что ты влюбилась. Ты ведь просто так сказала, правда? На самом деле ты не влюбилась.

— Почему это просто так? — Вера почему-то тоже заговорила с неприязнью. — Я на самом деле влюбилась! Я что, влюбиться не могу, что ли?!

— Не можешь, — зло сказал Генка и все-таки стронулся с места, сделал пару шагов, но опять остановился. — Ты — не можешь! Ты не такая, как все! Ты Аэлита!

— Заткнись!

Она не ожидала, что может впасть в такую ярость, до дрожи в руках, до потемнения в глазах, до мгновенного пересыхания горла и потери голоса… Ведь уже давно все прошло, все забылось, все быльем поросло, все пылью покрылось и паутиной затянулось… Значит, все-таки не прошло еще? Плохо. И у Генки, похоже, еще не прошло. Тоже плохо… Ладно, она хоть и не практикующий врач, но уже сто лет сидит на телефоне доверия, давно научилась параноиков в чувство приводить. Да и себя надо бы наконец привести в чувство. Она продышалась, проморгалась, потерла лицо ладонями — густой запах аптечной ромашки тоже помог успокоиться, — села на траву и, стараясь говорить психотерапевтическим голосом, начала приводить в чувство двух параноиков — себя и Генку:

— Ген, не вгоняй меня в то же состояние… Я не хочу быть Аэлитой. Я хочу быть живой. Как все. И жить как все… Что ты там стоишь? Иди сюда, сядь, поговорим нормально…

Генка медленно подошел, нерешительно потоптался, в конце концов сел — не рядом, метрах в полутора, — обхватил колени руками и уставился на нее волчьими глазами. Молчал. И она молчала, дышала запахом аптечной ромашки и почти спокойно обдумывала план психотерапевтической беседы.

— Когда-то я была… уродом, — начала она психотерапевтическую беседу уже совсем спокойно. — Мечтала: когда вырасту — сделаю пластическую операцию. Чтобы выглядеть нормально. Понимаешь? Я не мечтала стать красивой. И когда вдруг стала… Вряд ли ты поймешь, что со мной было. Я и сама тогда не понимала… Очень серьезное испытание для психики. А психика у меня, как у любого урода, и так была… Ладно, это все знают, что я тебе объяснять буду… А тут вдруг сразу — Аэлита! Я чуть не свихнулась. Нет, наверное, все-таки свихнулась… Поверила… Хорошо, что бабушка рядом была. Она к красоте относилась довольно хладнокровно. Не то, чтобы она меня специально тому же учила… хотя, может, и учила, я просто не замечала. Но с ней я как-то привыкла не гордиться… Не выпендриваться. Потому что действительно никакой моей заслуги в этом нет. Но я ведь маленькая еще была, глупая совсем, да и психика с постоянными перегрузками… В общем, не гордилась, но поверила, что Аэлита… А ведь это — опять не как все… Значит, ко мне нельзя относиться, как ко всем. Ждала чего-то особенного. Необыкновенного. Все девочки ждут чего-то необыкновенного, но все постепенно привыкают к обыкновенному, и к хорошему, и к плохому… Иммунитет вырабатывается. А у меня никакого иммунитета не было. Уродливость не вырабатывает иммунитета, это вообще постоянная боль. Аэлита без иммунитета — это существо нежизнеспособное. Меня все оскорбляло. Все! На многих так смотрят, со многими так говорят… И все — ничего, живут. Даже еще и довольны, что на так смотрят. И заговаривают. И щупальцами хватают… А я бесилась. Аэлита, а как же… Идиотизм.

— Нет, ты Аэлита, — упрямо пробормотал Генка и уткнулся лбом в колени. — Ты единственная.

Плечи его тряслись. Плачет, что ли? Вот ведь клиника… Тонкая художественная натура… Так бы и вмазала по шее…

— Ген, Аэлита умерла, — холодно сказала Вера. — Ты просто забыл. Настоящая Аэлита, та, которая на Марсе жила, — она умерла. Ничего сделать не успела, даже детей родить. Умерла — и все. Зачем жила? Красивая! Да откуда ты знаешь? Может, по их марсианским меркам она последней дурнушкой была. Да и вообще все это ерунда. На Марсе никакой жизни нет… Я не хочу быть Аэлитой. Я жить хочу, Ген. И детей очень хочу. Ты же должен это понимать, ты же своих детей любишь. Тетя Шура говорила, что очень любишь, она даже боится, что совсем избалуешь… Ну вот, я тоже хочу своих детей любить. И баловать тоже хочу.

Генка завозился, поднимаясь на ноги, и Вера тоже поднялась, на всякий случай слегка отступая ближе к воде. Кто их знает, эти тонкие художественные натуры… Как бы не пришлось опять пальцы ломать. А без членовредительства с ним вряд ли справишься — вон какой конь вымахал, почти как Витальевич. Или опять удирать придется? В омут головой — и на другой берег. Дело-то привычное… Она стояла, настороженно следя за медленными Генкиными движениями, и с неудовольствием думала, что психотерапевтические беседы по телефону у нее получаются, кажется, лучше. Ладно, черт с ним. Надо просто попрощаться — и расстаться мирным способом…

И тут Генка, двигаясь все так же медленно и даже слегка неуклюже, опустился на колени и пополз к ней. На коленях. По густой жирной траве. Штаны на нем были светлые. Насколько Вера могла судить — дорогие. От этих штанов зелень никогда в жизни не отстирается. Вот ведь идиот.

— Прости меня, — хрипло говорил Генка и полз к ней на коленях, зажмурив глаза и некрасиво, болезненно скаля зубы. — Вера, прости меня… Я был идиотом… скотиной… Это я во всем виноват… Вера, пожалуйста, прости меня! Я никак забыть не могу… Все время помню… Ты совсем маленькая была… А я тебя боялся… Не могу я так больше… Это ведь не жизнь… Вера, прости меня!

— Немедленно встань, — строго, но спокойно сказала она. — Коленки уже совсем зеленые… Чего это ты так… нервничаешь? Конечно, я тебя простила. Сашка сказал, что надо простить — и забыть. Давно уже надо было… И ты меня прости. Я-то вообще тогда повела себя… м-м… как психопатка. Это, наверное, из-за переходного возраста. Но я уже выросла. Мы оба выросли, и все, и хватит уже… Ген, вставай, правда, а то неудобно даже. Все прошло. Незачем сейчас душу себе травить.

Генка остановился, открыл глаза, но с колен не поднялся. Смотрел на нее снизу вверх, заметно успокаивался. Наконец вытер лицо рукавом рубахи, встал и как-то буднично спросил:

— Сашка — это кто? Это ты в него влюбилась?

— Сашка бухгалтер, — ответила Вера почти так же гордо, как Витька. — Я в него влюбилась.

— Бухгалтер?! — Генка, кажется, не поверил. — Ты влюбилась в бухгалтера?!

— Я влюбилась в человека! — Вера опять чуть не рассердилась. — При чем тут профессия?

— Да, действительно, — помолчав, согласился Генка. — Глупость ляпнул. Это я так, от неожиданности… Ты за него замуж выйдешь?

— Выйду, — тоже помолчав, ответила она. — Если позовет — то обязательно выйду.

— А он что, замуж не звал? — удивился Генка. — Почему?

— Наверное, просто не успел. Мы недавно познакомились… Вернее, мы только-только познакомились — и я тут же уехала сюда.

— А он почему не поехал?

— А он в больнице остался. У него нога покалечена. Швы должны были снять. Как снимут — так и приедет.

— Еще и покалеченный… — Генка смотрел с недоумением. — Зачем тебе?.. То есть… Могла бы и здорового выбрать, раз уж решила влюбиться. Ты все-таки странная, Вера.

— Это ты странный, — немножко обиделась она. — Что значит «решила»? Я ничего не решала, так получилось.

— И часы у тебя на ноге, — обвиняющим тоном заявил Генка. — А ты говоришь — как все!

— Да у них ремешок просто слишком большой, на руке не затягивается… Надо дополнительную дырочку провертеть — и буду носить на руке. Как все.

Ей уже не хотелось проводить психотерапевтические беседы, что-то объяснять, что-то слушать… Генка был чужим человеком, совсем чужим, не очень понятным и в общем-то не очень интересным. И о ней этот чужой человек ничего не знал, но все время пытался доказать, что она — это не она, а кто-то другой, кого он сам придумал. Это вызывало чувство неловкости. И этот его волчий взгляд тоже чувство неловкости вызывал.

— Ты почему так смотришь? — скрывая чувство неловкости, спросила она. — Я никогда понять не могла: ты о чем думаешь, когда вот так смотришь?

— Как смотрю? — удивился Генка. — Ни о чем не думаю. Просто смотрю — и запоминаю. Надо же мне что-то вырезать.

Нет, это безнадежно. Вырезать ему что-то надо!

— Ген, — осторожно сказала Вера. — Ты бы вокруг поглядел, а? Вокруг много интересного… У тебя мама, и дети, и сестры… Ленка-то какая красавица стала! Ты разве не заметил? Ты же художник, Ген. И Нинка всегда очень интересная была. А мать с ребенком — это же из века в век… Мадонна с младенцем. Ты не пробовал сделать?

— Да ладно тебе, — скучно отозвался он. — Это все обыкновенное. Неинтересно.

— Ладно, пока. У меня на том берегу мобильник, кажется, звонит.

Она с разбегу нырнула в воду, вынырнула на середине Тихого Омута и поплыла к берегу, где в кармане халата, кажется, звонил мобильник. С такого расстояния, да еще на фоне неразборчивых Генкиных криков и плеска воды под ее ладонями, даже при ее кошачьем слухе, Вера никакого звона услышать, конечно, не могла. Но выбравшись по вырубленным в обрыве ступенькам на крутой берег — тут же и услышала. Номер ее мобильника знали только мама и тезка, но обе сегодня уже звонили. Наверное, что-то случилось…

На экранчике высвечивался совершенно незнакомый номер. У мамы и тезки ничего не случилось. Хорошо.

— Слушаю, — равнодушно буркнула Вера, ожидая, что сейчас кто-то скажет, что ошибся номером.

— Ну, что ж ты так долго? — с облегчением закричал Сашка. — Я уже думал, что ты телефон потеряла! Полчаса звоню! Почти всю батарею уже прозвонил!

— А как ты мой номер узнал? — зачем-то спросила она, мгновенно слабея в коленках и опускаясь на траву. — И откуда у тебя сотовый? Я же его утопила…

— Вер, а мне вчера швы сняли, — похвастался Сашка, не обратив внимания на ее глупые вопросы. — Я сегодня уже на свободе бегаю. Завтра к тебе приеду. Сейчас Косте разобраться немножко помогу, а то он уже почти две недели без финансового директора… Потом найду чего-нибудь вкусненького — и приеду.

— А при чем тут финансовый директор? — не очень вдумываясь в смысл слов, спросила она. — Ты же бухгалтер.

— Да это одно и то же, — нетерпеливо ответил Сашка. — Слово «бухгалтер» Витьке больше нравится… Вер, тут одна страшная новость… Тезка говорит, что ты не переживешь… В общем, Бабаевский шоколад «Аленка» я нигде найти не могу. Вер, мужайся… Говорят, его вообще с производства сняли. Вер, ты меня за такую новость не утопишь? А попробую чего-нибудь похожего найти.

— Черт с ним, с шоколадом! — закричала она. — Черт с ним, с чем-нибудь похожим! Не ищи ничего! Приезжай скорее, сколько ждать можно!

— Так ведь еще мать с Витькой собраться должны, — рассудительно заметил он. — Мы все вместе приедем, потом они останутся за твоим ремонтом следить, а мы с тобой сразу в город вернемся, чтобы заявление завтра подать, а то, если завтра не успеем, то до следующей недели ждать. Чего время тянуть, да? И со свадьбой тянуть нечего, недели через две могут расписать, я узнавал. А то потом тебе опять на работу, Витьку пора в подготовительный класс отдавать, начнется суета, какая свадьба в суете… Вер! Ты чего молчишь? Ты согласна, Вер?

— Конечно, — быстро сказала Вера, глядя на Генку на том берегу. Генка, кажется, собрался уходить. — Саш, подожди минутку, я сейчас…

Она осторожно положила мобильник на валявшийся на траве халат, вскочила и, подпрыгивая на месте и размахивая руками, закричала через весь Тихий Омут:

— Генка! Вырезай мать с ребенком! Эй, слышишь?! У тебя шедевр получится! На века!

Генка потоптался на месте, кивнул головой, махнул рукой, повернулся и пошел в сторону дальних огородов, к дому матери, наверное. Вера немножко посмотрела ему вслед, пробормотала: «Бедненький», — села на траву и взяла телефон.

— Ну, у тебя и голосок, — с уважением сказал Сашка. — Слушай, а разве матери с ребенком шоколад можно? В смысле — беременным… Я что-то не в курсе, надо бы проконсультироваться. Вер, а ты кого нам родишь, мальчика или девочку? Вот интересно, девочка на тебя похожа будет?

— Ни в коем случае, — решительно ответила она. — Девочка не будет похожа на меня. Сашка, вот на это я ни в коем случае не согласна. Девочка будет совершенно нормальная. Как все. И никакого спорта, пусть лучше по дискотекам шляется. И никаких прыжков в Тихий Омут… Ничего, если захочет, пусть в бассейн походит. И отличницей ей тоже быть незачем. И никакой психологии, пусть лучше на наш филфак поступает… Зачем ей психология, если она нормальной будет? И замуж пусть рано выходит. И детей много рожает… Хотя бы трех. В общем, чтобы не один ребенок в семье.

Вера замолчала и перевела дух, с некоторым удивлением слушая, как Сашка смеется. Послушала и подозрительно спросила:

— Ты чего смеешься?

— Это я от радости, — объяснил он сквозь смех. — Ой, Вер, ты бы себя слышала… Нет, я, конечно, подозревал, что ты ни на кого не похожа, но чтобы до такой степени…

Вера хотела сказать, что она как все, даже уже какие-то аргументы вспомнила, которыми убеждала Генку полчаса назад, но сразу и раздумала говорить. В самом деле, какая разница? Даже если все похожи друг на друга, все — как все, все равно люди выбирают кого-то одного, одну, единственного, единственную. Значит, эти единственные для тех, кто их выбрал, чем-то отличаются от всех остальных, чем-то не похожи ни на кого… Даже странно, почему она раньше об этом не догадалась.

— Сашка, ты тоже ни на кого не похож, — озвучила она свое открытие.

— Ну, естественно, — весело согласился он. — Ни на кого не похож. Кроме Кости. Неужели правда не заметила, что мы близнецы?

— Не заметила, — виновато призналась Вера. — Не успела как-то… Сомневаюсь я, что вы близнецы… Да и не в этом дело. Дело в том, что ты единственный. Столько миллионов людей, а ты единственный. Так странно. Я к этому никак привыкнуть не могу.

— Ничего, привыкнешь, — пообещал Сашка. — Я-то сразу привык. Как увидел тебя — так сразу и привык.

Он еще что-то говорил, что-то уже знакомое, они об этом уже, кажется, говорили… Или она об этом думала, а Сашка думал одновременно с ней… Она слушала и сама говорила что-то знакомое ему, и потихоньку привыкала к новому ощущению: быть единственной среди миллионов людей — это очень правильно.

Некоторые другие издания:

Издательство АСТ, АСТ Москва, Хранитель, 2007 год

Content

Ирина Волчок
Тихий омут

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6