Екатерина Гринева

Гений страсти, или Сезон брачной охоты

Все имена вымышлены, все совпадения – случайны.

Звонок мобильного прозвучал, когда я стояла в длинной километровой пробке, которая уже начала меня порядком раздражать. Звонил мой заместитель Гриша Метельский.

– Влада, ты?

– Я. Что-то случилось?

Гриша засопел.

– Гриша! – ласково спросила я. – В чем дело?

– Влад!

Только он имел право обращаться ко мне просто по имени. Все остальные звали меня – Влада Георгиевна.

По моей спине побежали мурашки. Противные мурашки, с которыми я ничего не могла поделать…

– У нас, кажется, проблемы…

– Говори! – рявкнула я и извиняющимся тоном добавила: – Гриш! Ради бога, не ходи вокруг да около. Выкладывай все как есть!

– Как есть, тебе не понравится, – с расстановкой произнес мой зам.

– Ну! – подстегнула я его.

– У нас, кажется, пропал ролик…

– Какой? – нарочито спокойно сказала я.

– Тот самый, каннский… понимаешь…

«Каннским» мы называли между собой ролик, который собирались послать на Каннский фестиваль рекламы. Сколько было вложено сил и нервов в этот ролик – одному Богу известно.

– Гриша! Ты шутишь? – я взглянула на машину, стоявшую перед моей, черный «ламборджини». За рулем сидел мужчина и разговаривал по телефону; такой выхоленный тип, с запонками от Картье.

– Если бы… – Гришин голос был совсем убитым.

Я знала Гришу уже много-много лет – трудно даже подсчитать, сколько мы с ним были знакомы. Этот вариант его голоса я называла про себя «упадническим»; когда Гриша начинал говорить с подобными интонациями, это означало, что дела не просто плохи, а совсем уж никуда не годятся. Я вздернула подбородок: даже сейчас, когда на меня никто не смотрел, я не имела права раскисать. У меня не могли появиться «не те» нотки или «не тот» голос.

– Сейчас приеду на работу и разберусь, – пообещала я. – Ты там?

– Где же еще!

– Тогда – жди.

Мне внезапно захотелось пить. Если Гриша не шутит… Но я тут же отогнала от себя эту мысль – думать на эту тему мне совершенно не хотелось. «Проблемы решают по мере их поступления, – твердила я самой себе сквозь зубы, – по мере их поступления… Я не имею права поддаться панике раньше времени».

В горле пересохло. Я всегда плохо переносила раннюю весну и не находила в ней ничего хорошего – запах талой воды «забивал» мне легкие, принося с собой чувство усталости и раздражительности. Справа на обочине стояла торговая палатка. Я успею сбегать и купить воду.

Я открыла дверцу, вышла из машины и, осторожно примеряясь, куда ставить ногу, перебралась через грязный осевший сугроб и почти уткнулась носом в спину какого-то покупателя, одетого в куртку.

Без полушубка мне было холодно, я оставила его в машине и в своем светло-сером костюме уже начинала мерзнуть. Патлатый юнец, стоявший передо мной, нервно комкал приготовленные заранее деньги в кулаке.

Боковым зрением я увидела, как четкими прямыми шагами к палатке направился мужчина из «ламборджини». Он прошел прямо к палатке, потеснив юнца с его десятками. Тот шарахнулся назад и отдавил мне ногу.

– Простите! – буркнул он.

Мужчина склонился к окошку и звучным низким голосом произнес:

– Две банки пива «Балтика 6».

Непонятно почему, но во мне вдруг проснулась торговка с рынка, и я ничего не могла с этим поделать. Вместо того чтобы гордо посмотреть на появившегося хама сверху вниз, я выпалила базарную фразу:

– А вы здесь не стояли!..

Он не удостоил меня даже поворотом головы.

– Молодой человек! – тоном выше сказала я. – У нас тут очередь!

И вновь – ни звука. Словно я тщетно стучала по каменной стене.

– Вы слышите?! А вы почему пропускаете всяких тут!.. – обратилась я к парню в черной куртке.

– Он торопится, – вякнул парень.

– Мы все торопимся!

Наглый тип взял сдачу, зажал под мышкой две банки пива и прежними размашистыми шагами двинулся к своей машине.

Юнец, взяв чипсы и пиво, ретировался куда-то в сторону. Я быстро купила бутылку минеральной воды и отправилась к своей «хонде».

За время моего краткого отсутствия пробка немного рассосалась. Нетерпеливо визжа шинами, машины тронулись с места. Я побежала к «хонде», с трудом балансируя на каблуках. В этот момент «ламборджини», взревев, рванул с места и, лихо проехав по огромной мутной луже, обдал меня веером брызг, вылетевших из-под колеса. Светло-серый костюм – произведение «от Прада», купленный с умопомрачительной скидкой, мгновенно стал пятнисто-рябым, как шкура далматинца.

Бутылка минеральной воды словно превратилась в «коктейль Молотова», и я метнула ее в колесо «ламборджини». Тип тормозил. Я ожидала от него в тот момент чего угодно – автоматной очереди или длинного отборного ругательства, но он опустил стекло, хотя сзади ему уже отчаянно бибикали, и улыбнулся мне – эдакой насмешливо-снисходительной улыбочкой.

От такой сверхнаглости я утратила дар речи и сделала то, чего сама от себя не ожидала: растерянно-жалко улыбнулась ему в ответ, совершенно машинально, как загипнотизированная. И тогда мерзкий тип оглушительно захохотал. Стекло в окошке поехало вверх, и «ламборджини» укатил прочь, а я осталась на обочине, с этой жалкой, приклеенной к губам улыбкой.

Я пожалела о том, что у меня не было гранаты вместо бутылки воды – я бы выдернула чеку, не задумываясь! Было стыдно за свой обляпанный костюм, но больше всего – за эту идиотскую улыбку, появившуюся на моем лице так некстати. Нелепость просто!

Мою «хонду» все объезжали, бибикая и сыпля проклятиями. Какой-то кавказец вообще чуть не стукнул по машине кулаком. Его гневный жест наконец-то вывел меня из ступора. Я побежала к «хонде» под насмешливыми взглядами прочих автомобилистов, села в машину и вцепилась в руль. И тут я увидела свое лицо в зеркале. На моей правой щеке красовалось пятно. Я достала из сумки влажные салфетки и вытерла щеку. И очень пожалела, что не запомнила номер машины этого наглеца: мне захотелось разобраться с ним как следует…

Мобильный испустил звонкую трель – мелодию «Мы красные кавалеристы, и про нас…» Это был мой зам.

– Еду, Гриша! Еду. Знал бы ты, какие тут пробки…

Наконец я припарковала машину и торопливо пошла к подъезду.

Гриша ждал меня в моем кабинете. Он стоял у окна и задумчиво рассматривал кактус, стоявший в горшочке на подоконнике.

– Гриша! – позвала я его.

– Приехала?

– Как видишь! Давай ближе к делу. Мне пришлось стоять в жуткой пробке, и я отменила визит к матери. Сам понимаешь, что это значит.

– Понимаю. Я бы не стал тебя отрывать, если бы не… Но я ничего не могу понять, поэтому и позвонил тебе.

Я бросила полушубок на стул и села в офисное кресло.

– Говори! Надеюсь, это все-таки неудачная шутка с твоей стороны?

Этими словами я пыталась закамуфлировать волнение, но Гриша – тертый калач, его не обманешь… Он снял очки, протер стеклышки, отошел от окна и встал напротив меня.

– Садись, Гриш! Не мозоль глаза… Я тебя умоляю, – прибавила я скороговоркой и поправила прическу.

Я чувствовала усталость: весенняя Москва, пробки, запах бензина и грязно-мутные лужи, покрывавшие асфальт, измотали меня. И еще эта стычка с наглецом из «ламборджини»… Я вздрогнула, вспомнив об испорченном костюме.

– Тебя облили грязью, – меланхолично заметил Гриша.

– Да. Одна сволочь мужского пола!

– Надеюсь, ты не перенесешь эту ненависть на всех прочих особей мужского пола?

Я хмыкнула:

– Надеюсь, Гриша! Я сейчас переоденусь, а ты пока рассказывай: что и как.

– Я могу выйти! – дипломатично кашлянул Гриша.

– Не парься!

Я подошла к шкафу, открыла дверцу. Там у меня всегда висит пара-тройка запасных туалетов для форс-мажорных случаев: синий офисный костюм, вечернее платье, джинсы и водолазка. Я сняла оскверненный весенней грязью костюм. Мой зам, хотя он не мог меня видеть, все равно демонстративно отвернулся и сцепил руки на затылке.

– Влад! Я не знаю, с чего начать.

– Как говорится в старой юмореске, не знаешь, с чего начать – начни с конца… – я стаскивала заляпанную юбку, балансируя на одной ноге.

– Я задержался на работе, чтобы отредактировать один текст. Ну, ты знаешь, наш ролик. Мне не очень нравилась последняя фраза, и я решил еще раз посмотреть заготовки. Я полез в нашу базу данных, и вот – ролика там нет! Нет никаких следов, что над ним вообще работали!

Я выглянула из-за дверцы:

– Как это – никаких?

Гриша развел руками:

– Я и сам ничего не понял, Влад! Поэтому сразу и позвонил тебе. Думаю, ты как-то это объяснишь?

Теперь его голос звучал заискивающе. Он очень хотел, чтобы я хлопнула его по плечу и сказала: «Ладно, Гриш! Не парься. Ситуация под контролем. Все материалы у меня – я забрала их, чтобы самой просмотреть (в нашем офисе соблюдалась полная секретность). Дорогой товарищ, ты поднял панику на пустом месте и хочешь раздуть из мухи слона».

Судя по согбенным плечам Гриши, он ждал от меня именно этих слов. И – не дождался.

– Как это – «никаких»? – я сдвинула брови и быстро натянула водолазку. – Ты соображаешь, о чем говоришь?! – повысила я голос.

– Влад! Соображаю, – уныло протянул мой заместитель и для большей убедительности забарабанил по столу пальцами. – Я все соображаю. Может быть, «сообразим вместе»? Пардон за каламбур.

Я поправила водолазку, обогнула стол и села напротив него.

– Я сейчас все проверю. Если ролик действительно пропал, это означает только одно – кто-то залез в нашу базу данных и все стер. Или украл, – прибавила я. – Ты-то сам склоняешься к какому варианту?

– Не знаю, Влад, я, ей-богу, ничего не знаю, – торопливо произнес Гриша, оглядываясь по сторонам, будто нас кто-то мог увидеть или подслушать. – Мне вся эта история вообще кажется дурным сном. Хочется проснуться, и чтобы все было на своих местах. Как всегда. Никакого пропавшего ролика и никакой паники с моей стороны.

– Я займусь просмотром наших материалов, а ты… – я помедлила и сказала, проведя ладонью по своим гладко зачесанным волосам: – Свари-ка мне кофе. Если тебя это не затруднит.

– Ты же знаешь ответ, зачем спрашиваешь, – сказал Гриша, вставая со стула. – Уно моменто.

Первым делом я задержала дыхание и приказала себе успокоиться на счет «раз, два, три». Пока что оснований для паники не было, надо все хорошенько осмотреть, все тщательно проверить и уже потом делать какие-либо выводы. Это было моим жизненным правилом, правда, сейчас оно почему-то не работало. Лоб покрылся мелкими капельками пота, мне стало холодно, словно в офисе был включен на полную мощность кондиционер. Неужели это правда, мелькнуло в голове, мне стало трудно дышать. Этого не может быть, успокаивала я саму себя, потому что этого не может быть никогда!

Я включила компьютер. На рабочем столе возникла заставка с видом Канн, и я вошла в папку: «Каннские львы». И судорожно сглотнула.

Все материалы пропали, и это не было дурным сном. Наоборот, это была самая настоящая кошмарная реальность, от которой мне захотелось убежать подальше. Ролик не был доработан до конца, доступ к нему имели только сотрудники; все компьютеры были снабжены паролями, и посторонние никак не могли проникнуть в нашу сеть. Я никому не разрешала копировать ролик и выносить его из помещений офиса, чтобы сохранить полную конфиденциальность нашей работы. И вот, пожалуйста…

– Ну как? – Гриша неслышными шагами приблизился ко мне с чашкой кофе в руке. – Скажи мне, старому дураку, что я ошибся, и ты снимешь огромный камень с моей души.

Я оторвалась от экрана и потерла щеки.

– Похоже, ты прав. Ролика нигде нет, пропали и все материалы. Ума не приложу, что случилось! – Я взяла чашку из его рук. – Спасибо. Еще я хочу стрельнуть у тебя сигаретку.

Он похлопал по карманам своего коричневого пиджака и достал порядком помятую пачку:

– Вот. Бери.

– И что ты только куришь, Гриша! – сказала я, зажав сигарету в зубах. – Какую-то махорку. Несолидно как-то, честное слово. Зарплату я тебе плачу приличную, живешь ты один, деньги вроде тебе тратить практически не на что, а приличные сигареты купить не можешь. И что мне с тобой делать?

– Ты думай, как нам теперь быть! А не о моих сигаретах.

– Одно другому не мешает. – Я выпустила тонкую струйку дыма, повернула кресло и, пододвинув поближе стул, положила на него ноги. – Давай рассказывай все по порядку. Как есть. Как ты обнаружил пропажу и что сделал.

– Я сидел в своем кабинете, Иришка уже ушла…

Я опустила глаза: все знали, что Гриша был давно и безнадежно влюблен в Ирину Сергиенко, мою секретаршу. Девушка благосклонно принимала от него регулярные презенты и сдержанно благодарила: «Да-да, спасибо. Очень приятно».

Подарки были самые разные и экзотические. Гриша мог подарить ей что угодно: от редкой орхидеи до миниатюрной модели глобуса. При этом я была твердо уверена, что Ирочка полагает: Венесуэла находится в Африке, а Шри-Ланка – в Китае.

Мы каждый раз гадали: что же подарит Гриша Ирочке в очередной раз, и каждый раз – мимо. Подарки поступали к ней с завидной регулярностью – два раза в месяц, и по этой английской пунктуальности можно было сверять часы.

Все крутили пальцем у виска, предрекая скорую гибель этому роману, но Гриша опровергал наши представления о том, что рано или поздно каждому чувству приходит конец. Завидная, сумасшедшая, нерациональная и нереальная любовь Гриши Метельского к тонкой воздушной Ирочке Сергиенко длилась вот уже два года, и конца-краю этой Ниагаре эмоций не было видно. Гриша как истинный стоик пережил два Ирочкиных увлечения – менеджером из «Канц-бест» и молодым человеком без определенных занятий, но с вполне определенной крутой иномаркой «порше».

Над Гришей беззлобно подшучивали, но он не обращал на это никакого внимания.

– Значит, Ирочка уже ушла… – подтытожила я.

– Да. Она осталась ненадолго, кому-то звонила, печатала. А потом ушла.

– Ты видел, как она уходила? – задала я вполне резонный вопрос.

– Видел. Она заглянула ко мне и сказала: «До свидания».

– А ты?

– А что – я? – ответил Гриша, внезапно раздражаясь. – Я тоже ей сказал: «До свидания»!

– Дальше!

– Дальше? Я заварил кофе и полез в комп, чтобы еще раз просмотреть все материалы.

– Зачем? – быстро спросила я. – Какая в этом была необходимость?

– Ну… – Гриша замялся, и неожиданно я увидела, как он покраснел. – Просто хотел еще раз их просмотреть и подумать…

– Мы все обсудили на последней летучке. Зачем еще раз смотреть?

– Я хотел их доработать, прикинуть, что здесь еще можно сделать… – Его голос прозвучал как-то не очень уверенно, и я уцепилась за это.

– Доработать? Один?

– Я… – Гриша отчаянно взмахнул руками. – Мне очень хотелось, чтобы мы выиграли!

– Все этого хотят, – я посмотрела на него с неким удивлением.

– Да… но… я… – и он замолчал.

– Гриш! Если тебе есть что сказать – не тяни. Иначе ты первым попадешь под подозрение. Ты хоть это понимаешь? Или нет? – повысила я голос.

– Я хотел, чтобы мы стали первыми и получили премию. И стояли с этой золотой статуэткой, и я – во фраке, таком черном-пречерном, с бабочкой. Как лауреат Нобелевки или на худой конец госпремии, и все бы увидели, что я… что мы… чего-то стоим и что-то умеем. И фотографы подлетали бы ко мне и брали интервью. И она… – вырвалось вдруг у Гриши, и он, испугавшись этого всплеска эмоций, умолк.

Но уже и без дальнейших объяснений мне все стало ясно. Даже слишком ясно. Лавровый венок, слава, премия, черный фрак, благородная седина, усталое лицо, понимающая улыбка… Джордж Клуни и Билл Гейтс в одном лице! И два бокала шампанского, и ужин в отеле «Мариотт» или «Шератон», и вечернее небо, и заплаканные глаза, и робкая улыбка: «Прости, я тебя недооценила, какой же ты герой!»

Я подавила вздох. Как там у Шекспира? «Нет повести печальнее на свете…» Чем повесть о юной Джульетте и ее немолодом Ромео!

– Гриш! – сказала я единственное, что пришло мне в голову. – Ну ты хоть соображаешь, что это… смешно?

Лучше бы я этого не говорила!

Он как-то разом съежился, сгорбился. Снял очки, протер их вновь, надел и сказал твердым голосом:

– Да. Смешно. Какие у тебя еще есть вопросы?

– Вопросов много. Но вряд ли ты в одиночку на них ответишь. Придется устроить экстренное собрание сотрудников и учинить им форменный допрос с пристрастием.

– А они приедут? – усомнился Гриша.

– Что значит «приедут»? – искренне удивилась я. – Это – приказ, который даже не подлежит обсуждению.

Пока Гриша обзванивал сотрудников, я стояла и смотрела в окно, в темноту, подступавшую к городу, охватывавшую его плотным кольцом; о эти тревожные московские мутно-серые сумерки, из-за которых в твоей душе начинает ворочаться смутное глухое беспокойство, и хочется куда-то бежать, что-то делать, и кажется, что ты что-то не успел или упустил и теперь вынужден смотреть, как твой поезд безвозвратно уходит от станции, а ты даже не имеешь возможности вскочить на подножку последнего уходящего вагона…

Время от времени Гриша вбегал в мой кабинет и докладывал о своих «успехах», я давала ему краткие наставления и продолжала смотреть в окно, словно видела что-то очень интересное, значительное. Я не строила никаких версий и вообще не думала о пропавшем ролике, словно бы это было не из ряда вон выходящее событие, чреватое полным крушением наших надежд и иллюзий, а вполне рядовое вроде внезапного заказа, свалившегося на нас как снег на голову.

– Ирочка! Сейчас она приедет! – сияя, сообщил Гриша. – Она дома. С теткой сидит. Уже выезжает.

– Значит, она не с «поршистом» коротает время на пару с теткой?

– Ну, зачем ты так? – вплеснул руками Гриша.

Невольно я мстила ему за то, что он принес нам всем дурную весть, в древние времена, как известно, за это казнили. Гриша этого не понял и обиженно фыркнул, как большая верная собака, которой нечаянно отдавили лапу.

Но через минуту он уже забыл о своей обиде, счастливый от того, что предмет его воздыханий сидел дома с теткой и смотрел телевизор, и вновь вбежал ко мне с радостным воплем:

– Только что говорил с Тамарой! Она мужа и ребенка накормит и приедет.

– А пораньше?

– Раньше – никак. Ты же знаешь, – и Гриша выразительно закатил глаза. – Семья для нашей Томы – это святое.

Я представила, как Тамара кормит своих ужином: котлетами или мясом в горшочке. Дух такой, что человек пускает слюну, как собака Павлова. Я вспомнила, как познакомилась с Тамарой. Я пришла в какой-то офис по делам, и меня направили на переговоры с начальником бухгалтерии, объяснили, куда идти, и я пошла, открыла дверь в какую-то комнату и увидела группу женщин. По некоторым убеждениям, все они были «бухгалтерами» – крепкие, дородные, с большой грудью, на которой так приятно выплакивать все свои печали, с короткими стрижками с «начесом», с большими глазами и пухлыми губами. Кустодиевские красавицы. Тамара восседала среди них как царица, и я залюбовалась, как ловко летают над столом ее руки, перекладывая документы. Она подняла на меня глаза и сказала низким звучным голосом:

– Садитесь. Вам чаю или кофе?

Я не помню, что я именно попросила, но все было ужасно вкусно, и еще я ела плюшки, собственноручно испеченные Тамарой – тающие во рту, с румяной корочкой. Я потом все время держала эту чудо-Тамару в голове, и, когда у меня образовалась собственная фирма, позвонила ей, предложила перейти ко мне и ждала ее ответа, затаив дыхание. Она согласилась – оказалось, что она практически безработная, их всех отправили в неоплачиваемый отпуск, а потом – полнейшая неизвестность. Так что она с радостью ухватилась за мое предложение, и я подумала, что с такой боевой дамой наши дела пойдут в гору. И я не ошиблась.

– До Никиты не могу дозвониться. Марк злой как черт. Послал меня, – радостно сообщил Гриша, словно это оказалось чем-то вроде турпутевки на Бали или билетом на презентацию нового голливудского блокбастера.

– Что значит «послал»? Ты ему сказал, что это – приказ?

– Да. Но Марк на меня рявкнул и повесил трубку…

– Я с ним сама поговорю. А что с Ульяной?

– Ульяна… – Гриша растерялся и отвернулся.

– Я… не могу… Ульяне… она… ну ты понимаешь, – воскликнул он с отчаянием в голосе. – Там папа.

– Ты же не папе звонишь! Ульяна, насколько я знаю, живет отдельно от папы. У нее собственная квартира.

– Да… но… – забормотал Гриша. – Я вообще не знаю, как с ней разговаривать, – шепотом заключил он.

Ульяна Радова, умница, красавица, выпускница Йеля, дочка крутого бизнесмена, была в нашей конторе звездой по имени Солнце. Ульяну порекомендовал мне мой непосредственный босс, Дмитрий Васильев, главный акционер нашего рекламного агентства, делец с туманным прошлым, а в настоящем – уже вполне безупречный бизнесмен. Мы как-то раз сидели с ним в ресторане за бизнес-ланчем и обсуждали текущие дела, и вдруг он сказал:

– Я направляю к вам нового сотрудника. Ульяну Радову.

– Она дочь того самого Радова или просто однофамилица?

– Того самого, – подтвердил Васильев.

– А она сможет работать?

– Она хочет работать, – уточнил Васильев, – и это… не обсуждается. Это – моя личная просьба. Или приказ, как главного акционера, – напомнил он.

– Понимаю… – Я постучала пальцем по столу.

– Еще вопросы есть? – Васильев произнес это таким тоном, что мне стало ясно: аудиенция окончена.

– Нет, – сказала я, вставая. – Вопросов больше нет.

Появление Ульяны в нашем коллективе походило на явление цунами, мы не знали, как себя с ней вести и что говорить. Когда чей-то папа – олигарх, депутат, запросто входит в кабинеты министров, имеет дом на Рублевке и шато в Швейцарии, а его дочь проводит свободное время, летая из Лондона в Париж и Мюнхен, очень трудно воспринимать такого человека равным себе.

– А как к ней обращаться? На «вы» и по имени-отчеству? – спросил Марк, когда я объявила своим сотрудникам, что к нам приходит дочь самого Радова.

– Смотря по обстановке, – туманно ответила я.

Ульяна оказалась милой, способной девушкой, она никак не выпячивала свое богатство и статус. На второй день работы заменила свои кольца и красивые серьги от Шопард скромным колечком из белого золота и сережками с маленькими бриллиантами.

Она старалась, искренне и безотказно. Она выполняла все мои указания, послушно и добросовестно выполняла свою работу, и я должна была признать, что сотрудник она неплохой. Ульяна никому не мозолила глаза, никого не раздражала и всеми силами стремилась влиться в наш коллектив.

Коллектив ее принимал – до известного предела. Несмотря на все свои усилия, Ульяна до конца так и не стала «своей».

– Ладно. Давай трубку, я позвоню и твоей Ульяне, и Марку.

– Она не «моя», – быстро вставил Гриша.

– Тогда тем более. Непонятно, почему ты так трусишь?

– Классовое сознание.

Прожил бо́льшую часть жизни в СССР, а сознание поменял, как деловой блокнот? Начал трепетать перед большими бабками?

Я набрала номер Ульяны и услышала в трубке нежную мелодию. Что-то из Шопена.

– Да, – голос Ульяны был тихим, приглушенным.

Может быть, у нее свидание? Перед выходными. Она и ее поклонник сидят на низком диване и слушают классическую музыку. В квартире царит полумрак. На низком столике стоят розы – на трогательно тонких ножках, благородного чайного оттенка – и два бокала вина, густо-красного, в полумраке почти черного… Они сидят, держаясь за руки, или целуются, и тут – я со своим звонком.

– Все в порядке? Я не помешала?

– Нет, Владлена Георгиевна.

– Ульяна, у нас ЧП, и я срочно вызываю всех на работу.

– Хорошо, – она не высказала никакого удивления, не возразила ни слова. Как будто так и надо: вызвать людей на работу перед уик-эндом и портить им пятничный вечер. А у нее наверняка были свои планы: может быть, она хотела даже поехать за границу и провести три дня в Париже или в Лондоне. Или смотаться на Бали. Бали почему-то мне представлялось концом света и крайней географической точкой на карте, хотя я и знала, что это не так. Я не представляла себе, как проводит выходные Ульяна, но мое воображение услужливо подсказывало: зимой – Швейцария, уютное шале, с завалившим крышу снегом, летом – Италия, Испания. Весной – Париж или Бали!

Сдался тебе этот Бали, рассердилась я на себя.

Ульяна молчала.

– Тогда – жду.

– До свидания, – услышала я все тот же тихий вежливый голос.

Марк, напротив, с ходу стал орать. Он орал шумно и неприлично: он устал, его все задолбали, он хочет отдохнуть в выходные, и вообще, у него весенняя депрессия.

Я сказала, что мой приказ не обсуждается, и повесила трубку.

На Марка я не сердилась. Во-первых, он себе подобные выходки позволяет достаточно редко. Во-вторых, Тамара по секрету сказала мне, что у него несчастная неразделенная любовь. И Марк на этой любовной почве совсем свихнулся и уже пару раз просил у Тамары валерьянку и успокоительные таблетки.

«Несчастная», «неразделенная» – это серьезно.

– Как они? – спросил Гриша.

– Едут. Никите звонил?

– Не могу дозвониться. Наберу его номер чуть попозже.

– Отлично. – Я потерла указательным пальцем переносицу. – Давай-ка с тобой кофейку пока попьем в ожидании.

– Я кофе не буду. У меня сердце…

– Тогда пей чай. Я буду кофе. Сделаешь?

– Побуду секретутом, – мрачно сказал Гриша. – Знаешь, Влад, мне кажется, что это кошмар какой-то, сон-ужастик. Хочется вынырнуть из этого сна и увидеть в компе наш ролик. А?

– Я тебя понимаю. Мне и самой этого хочется. Только, Гриш! Это – утопия, и надо подумать, что делать дальше.

– У тебя есть план? Или версии, как это все случилось?

– Ни планов, ни версий… – покачала я головой. – Строить планы я не буду, пока не поговорю со всеми. Тогда картина немного прояснится. Или, наоборот, запутается. А выдвигать версии заранее – дохлый номер.

– Думаешь?

– Уверена.

– Тебе виднее, – быстро сказал мой зам.

– Ошибочное мнение, – я скомкала бумажку с телефонными номерами и ловким движением отправила ее в корзину.

Гриша, как зачарованный, проследил за моим броском.

– Ни хрена ни виднее, – уточнила я. – Похоже, мы по уши в дерьме.

В приемную ввалилась Ирочка Сергиенко в распахнутом коротеньком полушубке, раскрасневшаяся, со светлыми кудряшками, спадавшими на лоб.

– Ой, здрасте! Что случилось-то? Владлена Георгиевна!

– Раздевайся. Все – потом, – с этими словами Гриша подскочил к ней и галантным движением помог девушке снять полушубок.

– Я уже спать собиралась идти, – затараторила Ирочка. – Тете отвар шиповника варила, для витаминного тонуса, и еще котлетку куриную разогревала. А тут вы позвонили. Я не знаю, как Эльвира Николаевна там…

– Ничего с ней не случится, – громко сказал Гриша. – Она уже давно сериал свой смотрит. Как Иван в двадцатый раз бросает Марью, а она крутит роман с его боссом.

– Какой Иван? Какая Марья?

– Это он сериал пересказывает… – пояснила я.

– Да ну вас! – Ирочка надула губы. – А Эльвира Николаевна мучается бессонницей. У нее же никого нет, кроме меня. И помочь ей больше некому.

– А как же этот… – быстро спросил Гриша, – как его… – он прищелкнул пальцами, словно собирался показать фокус. – На «феррари». Макс?

– Алекс, – поправила его Ирочка. – И он на «порше». Он мне уже неделю не звонит, – сказала она дрожащим голосом. – Наверное, это – все. Я ему не нужна. – И она захлюпала носом.

– Ирочка! – бестолково залепетал рядом с ней Гриша. – Ирочка! Разве можно так! Вы найдете еще кучу Максов на «порше». Или даже на «ягуаре». Не надо плакать.

– Он такой хороший, славный! У него квартира на Смоленской, отдельная. Ванная больше, чем моя комната… он мне подарки дарил… – заревела Ирочка. – Плюшевого зайца на Новый год и серебряное кольцо на первое сентября!

– Почему на первое сентября? – удивилась я.

– Потому что в тот день исполнился ровно месяц с момента нашего знакомства.

Гриша бросил на меня выразительный взгляд, я пожала плечами.

Ирочку я взяла на работу из-за неземной доброты. Мы с ней познакомились при весьма печальных обстоятельствах. Меня обокрали в магазине, вытащили все: и кошелек, и сотовый, и кредитные карты… Я стояла у кассы с тележкой, полной продуктов, и растерянно смотрела на кассиршу, оравшую на меня; я видела только ее красное лицо и широко открытый рот… на меня словно столбняк напал. Она вопила, что уже все пробила, а теперь ей надо вызывать администратора, чтобы снять кассу. И вдруг какая-то девушка протиснулась вперед и сказала:

– Хватит орать, вы не видите разве – человеку плохо! Сколько стоят эти продукты? Я заплачу…

Словно в тумане, я увидела, как девушка заплатила деньги и протолкнула мою тележку вперед.

– Не расстраивайтесь, – успокаивала она меня. – Это с каждым может случиться. Вот у моей тети недавно всю пенсию вытащили; она так убивалась, так убивалась, давление стало 170 на 120. Главное, что вы живы и здоровы.

– Конечно… – машинально ответила я.

– Меня зовут Ирина.

– Владлена.

– Домой к себе позвоните. Вас встретят…

– Меня некому встречать. Сотовый… у меня украли сотовый… мне позвонить надо…

– Возьмите мой. Там денег немного, но на один звонок хватит… Я сейчас отойду в аптечный киоск, он тут неплохой. А вы позвоните пока…

И прежде, чем я успела что-то сказать, девушка сунула мне в руки старенькую «нокию» и скрылась в толпе.

Я сглотнула. Позвонила своему деловому партнеру, и он долго не брал трубку, увидев на экране незнакомый номер. Наконец я дозвонилась и уладила все вопросы.

Вернулась девушка.

– Купила, – с сияющим видом сказала она. – В трех аптеках этого лекарства нет, а здесь – есть! Вы позвонили?

– Да.

И тут я вспомнила еще одну ужасную вещь… Ключи от машины тоже были в косметичке!

– Ключи от машины…

– Боже мой! – вплеснула руками девушка. – Как же вы… с такой сумкой… давайте я подвезу вас?

– Спасибо…

– Вы где живете?

– На Измайловском проспекте.

– А я на Каширской, – бодро сказала девушка. – Нам почти по дороге…

«Почти по дороге» – в разных концах Москвы!

По дороге Ирина без умолку щебетала, рассказывая то о своей тете, то о своем последнем отдыхе в Турции и о знойном турке, который пристал к ней как репей, несмотря на ее решительное «нет». От ее щебетанья, такого милого, освежающего, как студеная колодезная вода в жаркий полдень, веяло какой-то безмятежностью и уверенностью, что все непременно будет хорошо, так, как надо.

– Ну вот. Мы доехали… – ее старенький «пежо» взвизгнул и остановился возле моего дома. – Вам помочь?

Я мгновенно почувствовала себя старой развалиной…

– Спасибо. Донесу сама… Ирочка! – воскликнула я. – А может, вы подниметесь ко мне? И я вас чаем или кофе угощу?

На улице поднялась жуткая метель, будто кто-то сидел «за кадром» и выдувал на улицы снег через большую трубу.

– Можно! – Ирочка затопталась у машины, уворачиваясь от обильного снега. – Если это вас не затруднит, – дипломатично добавила она.

– Какие затруднения! Вы меня, можно сказать, спасли…

Вышло все наоборот. Чаем напоила меня Ирочка. Она быстро освоилась, обжилась на моей кухне, и через какое-то время передо мной на столе возникла большая чашка чаю с какими-то травами. Я входила-выходила из кухни в комнату, а Ирочка хлопотала в кухне, что-то весело напевая и встряхивая кудряшками. Она была такой веселой, неутомимой и прилежной, как пчелка.

– Это откуда?! – изумилась я. – Чем это так пахнет?

– Это у вас травы были, у вас в шкафчике. Смородиновый лист и вишня. И еще чуть-чуть земляники сушеной.

– Откуда? – опять удивилась я. У меня не было ничего «засушенного».

– Не знаю, – Ирочка пожала плечами. – Это же ваш дом. Вот в этой банке.

И она потрясла стеклянной банкой с крышкой, на которой были изображены фрукты.

Эта банка – наверняка подарок от маман. Она любила совать их мне в руки уже в коридоре – напоследок, вместе с последними напутствиями и пожеланиями. Я кивала и делала вид, что слушаю, а сама мысленно уже была далеко от этой квартиры, где всегда пахло свечами и валерьянкой. Свечи жгла моя сестра Машка, а валерьянку пила мать.

– Да. Это мне подарили, – сказала я торопливо, – поставьте банку обратно.

Я предложила Ирочке остаться у меня и переночевать, но она отказалась: ей нужно было ехать к тете.

– И куда вы поедете в такую ночь? К тому же метель страшная. Оставайтесь, переночуете у меня, а утром поедете. Позвоните вашей тете и предупредите ее.

Ирочка наотрез отказалась звонить и уехала, невзирая на противно завывавшую метель.

А через неделю я предложила Ирочке стать моей секретаршей. Она явно обрадовалась, но виновато сказала, что опыта у нее не очень много и печатает она не слишком быстро…

– Нау́читесь. Если что – пошлю вас на курсы повышения квалификации. Нет проблем.

– Ой, правда? Я буду стараться. Очень стараться! Вы не пожалеете… – прощебетала Ирочка.

Я действительно не пожалела. Ирочка никогда не куксилась, никогда не жаловалась, всегда была полна оптимизма и никому не отказывала в помощи.

…И вот я смотрела на расстроенную Ирочку, и слова не шли у меня с языка.

– Вы кофе пьете? Разве можно так поздно кофе пить? – укоризненно заметила Ирочка.

– У нас неприятности, – кратко ответила я.

– Тем более. У меня где-то есть липа. Она очень успокаивает. Сейчас посмотрю. – И, присев на корточки, Ирочка принялась рыться в шкафу.

– И мне… липу, – вставил Гриша.

– Одну минуту… – Раскрасневшаяся Ирочка встала с корточек с банкой в руках. – Все сделаю. Только в чайник свежую воду налью. – Она взяла чайник и вышла с ним из приемной.

– Как подумаю, что для всех нас эта новость как по голове обухом… – сказал с расстановкой Гриша, стараясь не смотреть на меня.

– Есть еще один момент.

– Какой? – спросил он таким тоном, словно я собиралась сказать нечто ужасное. Впрочем, я и собиралась.

– К этому, вполне возможно, причастен кто-то из нас.

– Нет! – выкрикнул Гриша. – Что угодно, только не это!

– Что такое? – влетела в приемную Ирочка. – Почему вы кричите?

– Просто так, – угрюмо буркнул Гриша. И спросил почти грубо: – И где там… липа?

– Я же сказала: минуту, – ответила Ирочка, слегка задетая таким отношением. Она привыкла к букетам и подаркам, и вдруг – такая грубость. Причем без всяких извинений.

Марк приехал, когда мы пили чай.

При виде этой мирной, почти идиллической картины на его лбу вздулись жилы… Марк пришел в нашу команду четыре года тому назад, нам требовался еще один специалист, и я дала объявление в газету. С каждым кандидатом я провела собеседование, и все было «не то». Я уже отчаялась найти подходящего человека, как однажды под конец рабочего дня пришел Марк. Я дала ему пробное испытание, и он выполнил его с блеском. Я нападала на него, а он – парировал. Марк звезд с неба не хватал, но был аккуратным и добросовестным исполнителем. В отличие от Никиты, у которого было амплуа гения. Вот Никита – с ним я познакомилась на фестивале студенческой рекламы, он смотрел на меня (в прямом смысле слова) сверху вниз, поскольку был выше меня на голову, – считал себя восходящей звездой в области рекламы и поэтому на мое предложение перейти к нам работать ответил снисходительным пожатием плеч. Это меня раззадорило, и я принялась с жаром убеждать его, соблазняя условиями работы и творческой свободой. Второй пункт его и подкупил. Я ни разу не усомнилась в своем выборе, без Никиты «Белый квадрат» никогда бы не добился успеха на рынке рекламы. В этом у меня никаких сомнений не было.

– Спокойно! – я видела, что Марк на взводе и вот-вот сорвется, о чем потом, конечно, пожалеет. Но это – потом, а нам надо спешно перекрыть этот кран, пока из него не захлестало, как из прорвавшейся плотины. – У нас ЧП… Спокойно! Я собрала сотрудников в авральном порядке. Вопросы есть? Вопросов нет. Садись и жди.

– Чего? – Марк провел рукой по лбу. – Чего ждать?

– Не чего, а кого. Ульяна уже едет, Тамара Петровна – тоже. Остается Никита. До Никиты дозвонился? – обратилась я к Грише.

– Нет. Сейчас еще раз позвоню.

– Ульяна подъехала. Я видел ее машину.

В подтверждение слов Марка вошла Ульяна в полушубке из стриженой норки и в длинных сапогах. Она посмотрела на нас испытующе-спокойно.

– Мне… можно пройти?

– Проходи, Ульяна. Можешь раздеться здесь. Или там, в вашей комнате.

Она кивнула и сняла полушубок.

Воздух вокруг нее словно бы искрился и звенел. Мы почувствовали аромат дорогих тонких духов.

– У нас чай… с липой, – как-то некстати брякнул Гриша, – будете?

– Буду, – спокойно сказала Ульяна. – Налейте мне, пожалуйста, – обратилась она к Ирочке. – Или давайте я сама.

– Нет-нет, – преувеличенно бодро сказала Ирочка. – Я все сделаю. Не беспокойтесь. – И она поставила перед Ульяной чашку с липовым чаем.

– Никита не отвечает… – и Гриша потряс в воздухе телефонной трубкой, мы услышали долгие гудки.

– Куда же он делся? – Вопрос Ирочки повис в воздухе.

– Будем дозваниваться.

– Выпьешь чаю с липой? – обратилась Ирочка к Марку.

– Вот только липы нам не хватало, – издал краткий смешок Марк.

Он провел рукой по своим вьющимся волосам и демонстративно сел за самый дальний конец стола.

Через несколько минут Гриша наконец-то дозвонился до Никиты, и тот обещал срочно выехать, «сей момент».

– Почти все в сборе, – констатировала я. – Нет только Тамары Петровны и Никиты.

– Тамара Петровна сейчас будет, – пропела Ирочка, – она звонила, сказала, что задерживается. И просила не сердиться на нее за это. У нее чуть мясо не пригорело, и еще у Вазгена неприятности на работе.

Сердиться на Тамару Петровну было совершенно невозможно, и мы все как-то разом отвели глаза. Вскоре о приближении Тамары возвестила ее тяжелая поступь. В таких случаях говорится: «земля дрожит».

– Добрый вечер! – пророкотала Тамара Петровна. – Все в сборе? Что случилось, Владлена Георгиевна? – в ее голосе прозвучал легкий упрек. – Я только-только своих мальчиков накормила и собиралась позвонить матери, мы обещали завтра посидеть с ней, а еще мне надо было тесто для пирога поставить…

Слышать все это было просто невыносимо, словно я, самодур такой, из-за пустяков сорвала сотрудников с теплых насиженных мест и погнала в эту мартовскую пургу на работу неизвестно зачем.

Марк сидел, крепко сжав кулаки. Ульяна рассматривала свои коротко остриженные ухоженные ногти, покрытые прозрачным лаком – французским, выдававшим ее принадлежность к высшему классу. Ирочка стояла, прислонившись к шкафу, с чашкой в руке, а Гриша смотрел на Ирочку.

Во взглядах моих сотрудников я видела ожидание – и надежду, что все еще обойдется, и вызвала я всех из-за сущих пустяков. Вот только что это за пустяки – никто не знал.

Следовало решиться, прыгнуть с обрыва и объявить этим милым людям, что все – «Финита», и никогда теперь не будет как раньше, наши теплые, легкие, почти родственные отношения завершились, и каждый из них отныне будет смотреть на другого с подозрением, искоса и с неприязнью, что ранее казалось бы невозможным.

Тамара Петровна ловко освободилась от верхней одежды – нутриевой шубы и красного клетчатого шарфа – и уселась на стул, который слегка крякнул под ее весом. Подперла щеку рукой и посмотрела на меня с ожиданием во взгляде.

Распахнулась дверь, появился Никита. Он прошел к свободному стулу и сел на него, буркнув всем: «Здрасте». Куртку свою он, очевидно, повесил на вешалку в приемной, потому что вошел к нам в горчичного цвета свитере и джинсах.

Я встала, как делала, когда выступала с краткими отчетами по проделанной работе или с определением «генеральной линии» нашей дальнейшей деятельности. Села… и вновь встала – и наткнулась на жалостливый взгляд Гриши. Это меня и подстегнуло.

– Я хочу вам сказать… – я запнулась. – Случилось нечто непонятное и необъяснимое. Пока необъяснимое, – уточнила я. – Короче… – я опять запнулась.

Тамара Петровна по-прежнему подпирала ладонью щеку. Никита уставился куда-то в сторону, в стену. Марк смотрел на меня внимательно, словно хотел своим взглядом просверлить насквозь. Ульяна наконец оторвалась от процесса изучения собственных ногтей и подалась вперед.

– У нас украли ролик, который мы готовили для Канн. Вот… Какие будут вопросы? – выговорила я и села.

Вопросов не было. Была немая сцена. Все медленно переваривали услышанное, но каждый по-разному. Никита нахмурился, Марк еще крепче стиснул кулаки, Ульяна широко раскрыла глаза, Ирочка громко охнула, а Тамара Петровна воскликнула:

– Как?

– Не знаю. – Я развела руки в стороны. – Поэтому и вызвала вас.

Мой жест словно прорвал плотину. Все дружно, наперебой начали выкрикивать вопросы.

– Вы хорошо все проверили?

– Когда это было?!

– Что же теперь делать?

– Кто это обнаружил?

Внезапно со звоном разбилась чашка. Все как по команде обернулись и посмотрели на Ирочку.

– Господи! – выдохнула она и прижала руки к груди. – Боже мой! Как все хорошо было! Канны, наша премия, интервью журналистов… А теперь…

Картина, нарисованная Ирочкой, совпадала с Гришиными ахами и охами, и я не могла этого не отметить.

– Дело не только в Каннах, – начал было Гриша. – То есть, конечно, в Каннах… но… – Он посмотрел на меня, явно прося поддержки. «Ты начальник, тебе и выпутываться!» – «просигналил» его взгляд.

– Дело в том, что ролик взял кто-то из своих. Кто-то из нас, – подытожила я. – Все компы защищены нашими паролями, и так просто, со стороны никто не влез бы в наши компьютеры. Вот для чего я вас и вызвала. Теперь вам все более или менее понятно?

– Да уж куда понятнее, – выдохнула Тамара Петровна. – И кто же из нас? – обвела она всех взглядом. – У вас есть какие-то версии, Владлена Георгиевна?

Я открыла было рот, чтобы сказать: «Версий никаких нет», но тут же его и закрыла. Этих слов от меня и ждет человек, укравший ролик и все материалы. Он хочет, чтобы я расписалась в собственной беспомощности и подняла вверх лапки. Он сидит и наблюдает за мной, за моей растерянностью, злостью и непониманием. Что делать дальше? Кажется, этот вопрос задала Ульяна. Так вот: я не должна показывать свое смятение – я должна быть ловкой, хитрой и опережать своего противника на несколько ходов. В противном случае мне и моему делу придет полный капец.

Все внимательно смотрели на меня. Я держала паузу – четкую красивую паузу. Она длилась и длилась, а я вбирала в себя эти лица, еще несколько часов назад бывшие для меня самыми родными и близкими, а теперь…

Что теперь? Кто из них пошел на такое? И каков главный мотив? Деньги? Многое в нашей современной жизни упирается в деньги. Тогда Ульяна отпадает сразу – деньги ей не нужны, недостатка в них она и так не испытывает… Остаются… Кто? Марк? Да, ему вечно не хватает денег: он молодой, холостой, привык водить к себе девушек, а девушкам нынче подарки нужны, просто так с тобой водиться никто не станет. Хорошо еще, если ты встретишь такую, которую достаточно разок-другой в ресторан сводить и подарить флакон духов. А если такую, которой требуется колечко бриллиантовое на палец и поездка на Антибы… тогда – что?

Стоп! У Марка ведь – большая неразделенная любовь! Я даже взмокла под водолазкой. А если эта «большая и неразделенная» требует много денег? Очень больших денег…

Кто еще? Тамара Петровна? Ей деньги тоже нужны. Она живет в маленькой квартирке, Вазген то трудится, то – временно не работает. Для его восточного самолюбия это большой удар. Финансовую лямку в основном тянет Тамара. И еще, она страстно мечтает о своей даче где-то в ближнем Подмосковье. И как далеко могли ее завести эти мечты о даче?

Я тряхнула головой и невесело усмехнулась. Кого еще подозревать? Гришу? Ему точно не хватает денег. Все уходят на его полоумного брата. Гриша держит его в каком-то хорошем санатории, где за ним присматривают сиделки. А все это требует изрядных денег… а Гриша вот уже который год ходит практически в одном костюме. И только недавно он купил второй – из-за моего нажима. Но подозревать Гришу – все равно что подозревать саму себя, потому что мы знакомы с незапамятных времен, прошли боевое крещение в «лихие» девяностые, с их перманентными кризисами, безденежьем и полным отсутствием каких-либо заказов. Мы поднимали эту контору практически с нуля, и, если меня предал Гриша, значит, мои дела совсем плохи, и я ничего не понимаю ни в окружающих людях, ни в разумном устройстве мира.

Остается еще Ирочка… жалостливая Ирочка, которая заплатила за меня в универмаге и довезла до дома. Ирочка, которая живет с теткой и мечтает о принцах на «порше». А если ей уже осточертело житье с теткой, и до такой степени, что она решилась украсть, а потом продать ролик нашим заклятым конкурентам в рекламном бизнесе – Хризенко и Подгорову? Они отхватят его за немалые деньги с руками и ногами, и Ира купит себе отдельное жилье. Разве это не здравая и подходящая мысль? И разве такое невозможно?

– У меня есть версия! – наконец выдохнула я. – И не одна. Но озвучивать их сегодня я не собираюсь. Мне важно, чтобы вы взвесили свои шансы, и тот, кто взял ролик, вернул бы его на место. Я даю срок… – Для большей убедительности я подняла глаза и посмотрела на часы, привезенные мною из Лондона. – Ровно три дня. Во вторник срок истекает. Если этого не случится, я озвучу все свои версии и привлеку милицию.

– Полицию, – машинально поправил меня Гриша.

– От перестановки слагаемых сумма не меняется… Итак, три дня.

– Мы можем разойтись? – спросила Тамара Петровна. – У меня мальчики дома одни. И тесто для пирога еще не готово.

– Расходитесь, – кивнула я. – Только помните, что я вам сказала.

Сотрудники начали одеваться. Марк все сидел злой, сжав кулаки. Ульяна не попала рукой в рукав шубки, Гриша подскочил и помог ей, за что был вознагражден кроткой милой улыбкой. Тамара Петровна шумно отодвинула стул, поправила воротник и сказала, не обращаясь ни к кому персонально:

– Я пошла. Хорошего вечера, – спохватилась, что сказала что-то не то, и прибавила: – Если что, звоните мне на сотовый. Завтра я у мамы. Целый день, с ночевкой.

Марк рывком поднялся с места и, буркнув: «До свиданья» скрылся за дверью, чуть не столкнувшись с Тамарой.

Ирочка застыла, словно впала в столбняк.

– Ирочка! – Я окликнула ее. – Вы можете идти.

– Спасибо! – всхлипнула она. – Можно, я еще чаю выпью?

– Тебя никто не гонит.

– Я пошел, – громко сказал Никита и сморщился, словно у него внезапно заболели зубы. – Я-то думал, что… – он махнул рукой и, резко развернувшись, скрылся за дверью.

Никита был основным творцом этого ролика. Он вложил туда свои силы, талант, время…

Гриша сидел, сгорбившись, и не смотрел ни на меня, ни на Ирочку. Выпив чай, Ирочка заторопилась и, надев полушубок, сказала:

– Ну, я пойду…

Она ушла, даже не закрыв дверь, что для аккуратной исполнительной Ирочки было делом немыслимым.

Когда мы остались вдвоем, Гриша повернулся ко мне и сказал с печальной улыбкой:

– Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам.

– Не снилось, – согласилась я. В висках у меня стрельнуло. – Таблетки от головной боли у тебя есть?

– Есть. Все время с собой таскаю.

Гриша достал упаковку и аккуратно оторвал полоску с двумя таблетками.

– Держи. Пройдет голова, это хорошее лекарство.

– Сомневаюсь…

Пурга разгулялась нешуточная. Как только я вышла на улицу, ветер остервенело задул мне в спину, и я поежилась. Машина стояла неподалеку от офиса, и я побежала к ней вприпрыжку, уткнув нос в воротник полушубка.

«Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!» – думала я.

От того, что все было вынесено на «суд Божий», ничего не изменилось. А на что ты надеялась, возразил мне ехидный внутренний голос: что вор проявит завидную сознательность и придет с повинной?

Этот ролик был совместным детищем нашей команды. Все началось с Тамары Петровны. Когда мы однажды смотрели в маленькой комнате, где обычно обедали, телевизионные новости и в одном из репортажей показали чеченскую школу, сердобольная Тамара вздохнула и качнула головой:

– Вон как детишки настрадались! Вместо того чтобы тихо-мирно своими детскими делами заниматься, учиться и в школу ходить, они живут на пороховой бочке. Где же справедливость-то?

Камера показывала школу, дети сидели и рисовали, один мальчишка от усердия высунул язык и старательно вел линию карандашом. Он поднял голову, и камера выхватила его взгляд. ТАК смотреть дети не могут. Взгляд малыша был умудренным и печальным. Не по годам и возрасту.

– Бедняжка! – снова вздохнула Тамара Петровна. – Настрадался! Мой Арсен тоже рисовать любит, я ему недавно набор красок купила, теперь сидит, тигров рисует. Был в зоопарке недавно, вот и рисует животных. Взял бы кто-нибудь и устроил выставку работ этих детей – чем они живут и как выживают под этими обстрелами и бомбежками.

– А что, идея неплохая, – кивнул Гриша. Его тонкая жилистая шея смотрелась сегодня как-то особенно трогательно. Тамара Петровна жалела Гришу за вечную «неприкаянность» и обычно подкладывала ему самые сочные куски. Еду мы разогревали в микроволновой печке. Иногда мы ходили в столовую на втором этаже, но чаще всего ели в офисе.

Я сидела и пила чай.

– Может быть, мы привезем эту выставку в Москву? – задала я вопрос.

Наша компания занималась благотворительностью, мы взяли шефство над двумя детскими домами. Один находился в Подмосковье, другой – в Тверской губернии. Мы закупали компьютеры, одежду, книги и привозили детям. Свою деятельность мы не афишировали: не звали журналистов, как делают некоторые компании и фирмы, желающие непременно засветиться и попасть на экраны телевизоров или на страницы газет.

– Добро должно быть незаметным, – говорил Гриша.

А Марк подхватывал:

– И с кулаками.

При этих словах Гриша морщился, он был крайне миролюбивым человеком, и я при всем желании не могла себе представить, что он оказывает физическое воздействие на кого-либо.

– Решено! Привозим выставку! – Я подула на черный чай и посмотрела на Гришу.

Тот согласно кивнул:

– И кто поедет?

– Желающие есть? Все сугубо добровольно. Все-таки обстановка там опасная, вам решать, – сказала я.

– Я бы с радостью, но вряд ли смогу оставить семью, – Тамара Петровна положила на тарелку мясной пирог и расправила салфетку.

– Решено. Тамара Петровна остается.

– Я… – Гриша замялся. – Семейные обстоятельства…

Я все знала. Его сумасшедший брат требовал постоянного внимания и наблюдения, его нельзя было оставить одного.

– Идет. И фирма не может остаться без присмотра. Так что Григорий Наумович остается.

– У меня мама болеет, – быстро вставил Марк. – Проблемы…

Я почему-то не сомневалась, что он скажет именно так. Марк был трусоват, больше всего он берег себя, любимого, вряд ли он рискнет собственной шкуркой…

Все посмотрели на Никиту. Его надменный вид ничто бы не могло поколебать. Никита всегда был невозмутимым и бесстрастным. «Истинный ариец», как шутил Гриша.

– Ну… могу… а что? – и он повел плечами, выражая крайнюю степень пофигизма.

– Я поеду, – тихо сказала Ульяна, и наши головы немедленно повернулись к ней.

Ульяна, пахнущая парфюмом от Диор и щеголявшая во всем великолепии мировых брендов, Ульяна, чей отец был с властью на «ты» и в какой-то степени являлся неотъемлемой частью этой самой власти, Ульяна – «наследная принцесса» и небожительница в одном лице, комета, которая по чистой случайности отклонилась от своей траектории и упала на нашу грешную землю, – эта Ульяна собиралась отправиться в опасную, непредсказуемую Чечню!

Возникла пауза. Послышался легкий свист Марка Свешникова. Но под моим суровым взглядом он моментально заткнулся и принял скучающий вид.

– Мне кажется, Ульяна, что это не слишком-то благоразумно, – я говорила, осторожно подбирая слова. – И что скажет ваш папа? – невольно вырвалось у меня.

При слове «папа» лицо Ульяны словно закаменело. Очевидно, это была для нее запретная, болезненная тема.

– Я, вообще-то, уже совершеннолетняя, – отчеканила она. – И могу распоряжаться собою сама!

По лицам присутствующих скользнули снисходительные усмешки. Знаем, мол, мы твою свободу и самостоятельность! Хорошо быть свободной, независимой и самодостаточной, когда у тебя есть такой тыл – любящий папочка, который всегда встанет на твою сторону, разрулит любую ситуацию и придет на помощь. А что делать другим, у кого нет такого папы?

– Ну… Владлена Георгиевна, – жалобно протянула Ульяна. – Ну пожалуйста, – прямо как маленькая девочка, выклянчивающая лишнюю игрушку на день рождения.

Я растерялась. Навлекать на себя гнев Радова мне не хотелось – вряд ли он будет доволен, если его дочь отправится в район, охваченный боевыми действиями. Не влетит ли мне за это по первое число?

– Я не говорю пока ни «да», ни «нет».

На лице Ульяны появилось упрямое выражение. Она вздернула подбородок и сказала:

– Вы не можете мне запретить поехать! Это не в вашей компетенции.

– Хорошо, Ульяна, – улыбнулась я. – Вопрос принят к рассмотрению…

Когда мы остались с Гришей наедине, он снисходительно фыркнул:

– И чего ей не хватает? Адреналина? Села бы на гоночную машину и прокатилась по ночной автостраде.

– А мне кажется, у этой девочки есть характер. И упорство. Во всяком случае, ее позицию можно уважать.

– Посмотрим, – скептически пожал плечами Гриша. – Посмотрим, что ты запоешь, когда тебе позвонит ее папенька.

Мой верный боевой товарищ как в воду смотрел. Вечером у меня состоялся неприятный разговор с Николаем Радовым. Он позвонил мне домой и задал один-единственный вопрос:

– Что там с моей дочерью?

Голос его был устрашающе суров.

– В смысле, Николай Александрович?

– Что за нелепая поездка в Чечню?

– Это ее желание. Я пыталась отговорить Ульяну, но пока – безуспешно.

– Глупости! – и в трубке раздались частые гудки.

А еще через два часа, когда я уже готовилась ко сну, Радов позвонил мне вторично.

– Прошу прощения, если я был груб… невольно. Поймите меня правильно, я – отец, и Ульяна – наша единственная дочь. Мне бы не хотелось, чтобы с ней что-то случилось…

– Я вас очень хорошо понимаю.

– Но Уля – упрямая девочка, если что-то взбредет ей в голову… – и в трубке повисла пауза.

– Вы хотите, чтобы я запретила вашей дочери ехать?

– Боюсь, это бесполезно. Свою дочь я очень хорошо знаю. Единственное, чего я прошу, – присмотреть за ней. Кто еще едет? Мужики там будут?

Я задумалась. Подходит ли Никита под определение «мужик», или все-таки творческий гений – особая категория человеческой генерации?

– Вообще-то, есть.

– Так есть или нет?

Я решила сказать все как на духу.

– С нами едет один талантливый дизайнер-компьютерщик. Насчет его явно выраженных мужских качеств сказать ничего не могу. Он все-таки в основном имеет у нас дело с компьютерами, а не с походно-полевыми условиями.

– Ясно. А кто еще едет?

– Я.

– Вы? – в его голосе послышалось легкое удивление.

– Да, – я чуть было не прибавила: «А что?», но сдержалась.

– Ульяна мне рассказывала о вас. Она хочет быть похожей на вас: говорит, что Владлена Георгиевна – замечательная. И красивая, и талантливая…

– Спасибо.

– Вот что… – Радов что-то явно прикидывал, взвешивал, раздумывал. – Я вам дам в помощь одного человека – незаменимый парень в таких ситуациях. Зовут его Саша. Он бывший боец спецназа. Если что, он поможет. И вам будет спокойнее, и мне. Договорились? Держите связь со мной. У вас есть мой прямой телефон? Запишите!

Я записала телефон.

– Можете звонить мне в любое время. Если потребуется моя помощь или совет.

Через неделю мы выехали… Бывший боец спецназа оказался улыбчивым парнем, который сразу вписался в нашу компанию. Он был ненавязчив и вместе с тем всегда оказывался под рукой. А цепкий взгляд характеризовал его как человека, который ничего не упускает из виду, он всегда начеку.

Никита же выглядел полным пофигистом. Он взял с собой модный стильный рюкзачок, будто собирался побродить по улицам своего любимого Лондона, а не ехал в Чечню, где гремят взрывы и жизнь напоминает ходьбу по минному полю. Он взял с собой темные очки, парфюмерный набор Пако Рабана и стильный столовый набор из универмага «Харродс». Он держался, как всегда, надменно и обособленно, он знал, что я ему многое прощаю, и вел себя соответственно – как избалованный ребенок, будучи в полной уверенности, что ему все можно.

Ульяна, напротив, старалась ничем не выделяться, у нее не было ни стильного рюкзачка, ни модных темных очков… Она держалась ближе ко мне и всегда была готова откликнуться на мою просьбу о чем-либо или поддержать беседу. Никита же частенько прикидывался глухим, и многие вопросы или реплики мне приходилось повторять ему дважды, а то и трижды. Первым, что меня поразило, когда мы сошли в аэропорту Грозного, был запах пыли: она, казалось, царила повсюду и проникала в легкие, запорашивала глаза и прилипала к рукам.

– Н-да! – процедил Никита и поправил стильные темные очки. Чем-то он сейчас напоминал Бреда Питта из фильма «Мистер и миссис Смит» – эдакий стильный и уверенный в себе пижон, приехавший на легкую прогулку. – Дыра!

– Потише! – одернула я его. – Еще услышат…

– И что? – лениво откликнулся Никита. – Прошьют очередью из автомата?

– Не исключено.

– У нас тут временное перемирие, если верить нашим СМИ. Жить становится лучше, жить становится веселее… Чеченская республика – неотъемлемая часть России, а народ занят восстановлением промышленности и сельского хозяйства.

– Не балагурь! Будь посерьезнее.

– Если тут быть серьезным, надо просто сдохнуть и не воскреснуть. Надеюсь, нас хотя бы прилично накормят?

– Вот, нас уже встречают, – и я помахала рукой высокому черноволосому человеку, который стоял с табличкой «Белый квадрат» в руках.

– А это еще кто?

– Этот человек будет нас сопровождать. Я созванивалась с министром образования Чечни, и он дал добро на поездку.

– Ясненько. Конвоир, короче.

– Простите, можно я посмотрю на него? – спросил Саша. – Вы к нему близко не подходите, – вполголоса сказал он. – Мало ли что…

Я быстро взглянула на него, но ничего не сказала. Раз уж мне его рекомендовали, значит, мое дело – выполнять безропотно все его указания, а не задавать ненужные вопросы. И уж тем более такие, на которые мне не ответят. Саша, в простой клетчатой рубахе а-ля ковбой, с загорелым лицом, пшеничными волосами и белозубой улыбкой, придвинулся ближе ко мне и чуть подался вперед, словно он готов в любой момент защитить меня своим телом.

Мы спускаемся по трапу в таком порядке: впереди Саша, потом я, затем Ульяна, и замыкает шествие Никита.

Черноволосый человек – смуглый, с тонкой щеточкой усов – сдержанно кивает нам, когда мы подходим к нему.

– Вы Влада Георгиевна? – безошибочно вычисляет он меня среди коллег.

– Я.

– Умар Касоев. Мне поручено вас встретить, как вы и договаривались…

Мы садимся в черный джип, и нас везут по городу. Мы все молчим, наш гид тоже явно не из разговорчивых. Мне хочется расспросить его, но что-то подсказывает, что лучше молчать, не раскрывать рот.

Мы едем по Грозному. Город чист, ухожен, здесь много новостроек, будто он изо всех сил старается поскорее забыть о войне и бомбежках.

Наш путь лежит в Веденово – край, где до сих пор часты столкновения федеральных сил и местной милиции с бандформированиями.

– Жить вы будете в гостинице на окраине. Без проблем. Отдохнете, а через два часа встретимся в холле и поедем в школу, – он говорит с легким акцентом, и я сосредоточенно киваю головой, чуть сдвинув брови.

Мой верный соратник Гриша называет это выражение лица «лицом начальника». Такая маска позволяет мне при необходимости играть роль успешной бизнес-леди.

Гостиница небольшая, чистенькая. Похоже, здесь раньше был детский сад. А потом здание переоборудовали в гостиницу.

– Нам всем лучше селиться по двое, – тихо говорит Саша, и я понимаю его с полуслова.

– Нам номера на двоих.

На лице Ульяны никаких эмоций – словно так и надо. Лицо Никиты приобретает недовольное выражение, но я незаметно толкаю его в бок, и он кривится, как будто съел что-то горькое или кислое.

В номерах мы не прохлаждаемся, быстро распаковываем чемоданы и пристраиваем на полочку в ванную всякие мелочи – мыло, шампунь и гель для душа. И принимаем по очереди с Ульяной душ. Когда после прохладного душа я хочу выйти на балкон, Саша мгновенно появляется на соседнем балконе.

– Нельзя, – говорит он почти одними губами. – Быстро в номер, и не высовываться! Я подойду к двери, когда будет пора ехать, вместе с Никитой и постучу вам условным знаком: три раза. Больше никому не открывать! Понятно?

– Да.

Мы встречаемся внизу с нашим провожатым и вновь залезаем в джип. Нас опять ждет поездка – в село Элиджи-Ведено, где находится школа.

Нас встречает учительница Мадина Дзагоева, она провожает нашу небольшую компанию в класс, и я с комком в горле вхожу к детям. Они смотрят настороженно, словно не зная, чего им от меня следует ожидать. Я рассказываю им о выставке, о том, что их рисунки увидят другие дети, и прошу их нарисовать мирную жизнь – как они себе ее представляют. На их лицах – сосредоточенность и усердие, они начинают рисовать и постепенно погружаются в мир своего воображения.

Я потом буду долго рассматривать эти рисунки и каждый раз плакать – так они на меня действуют, эти несбывшиеся мечты и расстрелянные надежды. Каждый ребенок представлял мир без войны по-своему, но все эти рисунки были в чем-то схожи: дома на них были яркими – красными, зелеными, желтыми… А вот небо на многих картинах было темным – они не знали другого неба, там притаилась главная опасность: выстрелы и взрывы…

С тем мальчишкой, чей взгляд меня потряс, когда я смотрела телерепортаж – с Русланом Аслаевым, – я даже подружилась. Он привел меня в свое любимое место, к старинной крепости в горах, сильно разрушенной временем. Но каменные стены и узкие бойницы еще были крепки и выглядели внушительно. У Руслана погибли родители, и он жил с дедом. Об этом он рассказал мне спокойно, с сухими глазами. А вот я не удержалась и заплакала, прижав его к себе. Он отстранился и отвернулся в сторону.

Я пообещала ему, что когда-нибудь обязательно приеду сюда еще раз. Непременно…

Когда мы вернулись в Москву, Никита заколдовал над рисунками. Он предлагал одну идею за другой. Наконец мы остановились на следующем варианте: сначала показываем рисунки детей, потом – взрывы и бомбежки, рисунки тоже разрываются в клочья, и их уносит черный от взрывов ветер. А в конце «ставим» рисунок Руслана – оранжевый дом, огромные цветы перед ним, почти достающие до крыши, на заднем плане – горы, там закат: в горах догорает солнце. И закат похож на язычки пламени. А небо – не темное, а спокойное, предвечернее. Наверное, он мечтал о таком небе. И слоган: «Остановить войну для будущего – наша задача сегодня». И ниже – «Дети против войны».

Этот ролик мы собирались представить к номинации в категории «МЕДИА»…

Я залезла в машину и некоторое время сидела в ней, включив печку и пытаясь собраться с мыслями. Если мой расчет верен, виновник должен запаниковать и как-то выдать себя. Или предпринять хоть какие-то шаги, которые выдадут его с головой. Он думает, что у меня на руках козырные карты, которые я в любой момент могу пустить в ход. О том, что у меня на руках ничего нет и я блефую, мой противник не должен был догадаться – ни в коем случае.

Я включила зажигание, машина заурчала и выехала со стоянки.

Ехать в метель – удовольствие для садомазохистов. Мело просто отчаянно, и машины тащились еле-еле. Многие планировали провести уик-энд за городом, поэтому трасса была забита.

Я ловко лавировала между машинами, стараясь всех обогнать, лихачила и услышала пару проклятий и увидела один неприличный жест.

Дорогу до дома я помню наизусть, так что ехала почти на автопилоте, погрузившись в свои мысли. Свернув вправо, на маленькую дорожку, ведущую к дому, я не сразу увидела огромный джип, перегородивший мне путь.

Инстинктивно я оглянулась: позади меня было свободно. И только я собралась дать задний ход, как увидела, что из-за дома вынырнул еще один джип. Путь был отрезан.

Липкий холод сковал мои руки, и они противно задрожали. «Что им нужно, – мелькнуло в моей голове, – деньги?» Надо отдать им все, что у меня есть, и побыстрее. А если они захотят меня похитить с целью выкупа? Похоже, они подкарауливали меня тут специально. Возникла мысль – открыть дверцу машины и бежать. Но куда я убегу? Их наверняка много, а я одна.

Я сидела, сжавшись в комок, и… ждала. Рука моя потянулась было к телефону, но мой мобильник, увы, разрядился. Черт! Все складывается один к одному. И за что мне все эти напасти: сначала украденный ролик, теперь – бандиты… А если все-таки выскочить из машины и заорать? Но вряд ли меня услышат: место здесь глухое, темное. Фонарь недавно разбили. Но и сидеть так – тоже глупо. Может, все-таки стоит выскочить из машины?

С правой стороны постучали в окно. Я повернула голову. Мужчина лет сорока стучал в стекло и светил фонариком мне прямо в лицо. Я прикрыла глаза рукой.

Я напомнила самой себе кролика, попавшего в западню. Взглянула налево. Никого.

И тут я приняла решение: резко дернув дверцу машины, я выскочила и бросилась бежать. Но мне удалось пробежать лишь метра три. Сзади меня кто-то схватил, повалил на снег, и я услышала гортанный голос:

– Бери девку, и в машину. Живей! Живей!

«Что им от меня надо? Выкуп?»

Мне заломили руки и потащили почти что волоком к машине.

– Что… вам надо? – прохрипела я.

– Заткнись! – резко приказали мне. – Заткнись!

Я замолчала.

Меня втащили в джип и швырнули на сиденье. В машине было еще двое мужчин. Один сидел за рулем, мне был виден его стриженый затылок, заметила я и мощные плечи. Другой развернулся ко мне. Он был худощавым, на его левой щеке змеился шрам.

– Ну что?

– Ничего! – огрызнулась я. – Может, все-таки скажете, что вам от меня нужно? Деньги? У меня их немного… Но я…

– Заткнись! – голос у него был такой, что по моей коже побежали мурашки. – Сейчас все скажем. Ты… – он ткнул пальцем в меня. – У тебя есть фильм. О чеченских детях. Да?

Я молчала.

– Я спрашиваю: да?

Господи, но откуда они узнали об этом?! О нашем ролике? И зачем он им?

– Вы работаете на Хризенко или на Подгорова?

– Я тебя спрашиваю, а ты – отвечай. Поняла? Вопросы здесь задаю я!

И как бы в подтверждение своих слов он толкнул меня в плечо, которое сразу же сильно заныло.

– Фильм есть?

– Был.

Брови его взлетели вверх:

– Как – был?

Я сглотнула:

– Его у нас украли.

Никакой видимой реакции.

– Когда?

– Мы обнаружили это только сегодня.

– Ты врешь!

– Нет! – для большей убедительности я мотнула головой. – Это правда.

– Слушай! – он подался вперед, и его глаза расширились от бешенства. – Ты со мной в прятки не играй! Фильм должен быть у меня. Понимаешь?

– Зачем?

Он схватил меня за руку повыше локтя и больно сдавил. Я охнула.

– Где он?

– Да отпустите вы меня! – И я попыталась вырвать руку.

– Я же говорил: никаких вопросов!

Он отпустил мою руку и «просверлил» меня яростным взглядом.

– Хорошо. – Я тяжело дышала, пытаясь перевести дух. – Я больше не буду спрашивать.

– Я тебя спросил! – Он сделал ударение на слове «тебя».

– Я сказала правду: я не знаю, где фильм и кто его украл.

Наступило молчание: тяжелое, сумрачное. Во рту у меня пересохло.

«Неужели убьет?» – как-то равнодушно подумала я. Глупость какая-то! Неужели Хризенко и Подгоров пошли на такую явную уголовщину? Хотят меня свалить? Выставить мой ролик в Каннах и тем самым поднять свой рейтинг? Этот тип, судя по всему, мне не верит. И что дальше?

– Ладно, – он помолчал. – У нас с тобой будет уговор. Ты отдаешь мне свой материал через неделю. Если этого не произойдет, – и он улыбнулся, – сама понимаешь…

Словно пребывая под гипнозом, я кивнула. «Хоть бы отпустили живой…»

Он опустил стекло машины и крикнул кому-то:

– Забирайте!

Меня выволокли из машины и ухватили за шкирку. Тут уж я не выдержала.

– Сво-ло-чи! – протяжно всхлипнула я и ударила каблуком ближайшего ко мне парня. – Своло-чи!

От сильного толчка я приземлилась на четвереньки, мой взгляд упал на землю. В нескольких сантиметрах от меня лежал небольшой камень. Я схватила его и с силой запустила в того, кто минуту назад вытащил меня из джипа. Камень попал ему в шею, и парень охнул. Я вскочила и изо всех сил побежала к своему дому. Мне казалось, что вот-вот меня настигнут и поволокут в джип к тому типу на расправу. Я добежала до подъезда и обернулась. Никого! Мои преследователи уехали, я была одна. Мне нужно было вернуться к своей машине и взять сумку, в которой остались ключи. Мне не хотелось этого делать, но выхода не было. С соседями я не ладила и запасных ключей им не оставляла.

С опаской я приблизилась к своей машине. Дверцы с обеих сторон были открыты. Я взяла сумку, лежавшую на заднем сиденье, и, глотая слезы, быстрыми шагами пошла к подъезду.

В квартире царила сонная тишина. Я включила свет и увидела мигающий огонек на телефонной базе. Кто-то оставил мне сообщение на автоответчике. Это была мать, выговаривавшая мне за лекарство, которое я ей не купила, и за то, что я не приехала к ней с деньгами.

Отвечать и тем более оправдываться у меня не было ни сил, ни желания. Я разделась и пошлепала в ванную. Сейчас я приму горячую ванну, это придаст мне силы… мне хотелось очиститься. И физически, и морально.

«Доползти, а там уже можно умереть», – некстати всплыло в голове это выражение. Вопреки мнению медицинских светил, – что горячие ванны вредны для женщин после тридцати, – я любила понежиться в горячей воде, чувствуя, как ко мне возвращаются утраченные силы.

Мои силы были не просто утрачены, они были сожжены!

«Жребий брошен, Рубикон перейден, мосты сожжены».

Это изречение Гая Юлия Цезаря все время вертелось в моей голове, пока я лежала в воде, глядя на свои колени, поднимавшиеся холмиками из воды.

Дом был старый, и поставить джакузи в старую ванную комнату было невозможно. В доме уже случился печальный инцидент, когда один мелкий бизнесмен, держатель двух палаток, поставил себе джакузи и вода залила его соседа снизу, да так основательно, что тот до сих пор судился с рыночником, благополучно игнорировавшим судебные повестки. Квартиру в этом доме я купила шесть лет тому назад, когда дела агентства пошли в гору и я сумела, откладывая часть заработков, накопить на жилье. Если бы я не так спешила, то вполне могла бы купить двушку в престижном доме с современной планировкой и длинными прохладными коридорами.

Но времени у меня как раз и не было.

Было сильное желание удрать от своих – от матери и сестры, которые не любили работать и обожали длинные бессодержательные разговоры о правительстве, о ценах и проблемах города. Телевизор у них работал с утра до вечера, одни новости сменяли другие, и я никак не могла понять, чем они отличаются друг от друга – ну, разве что вставят пару-тройку новых сюжетов, а так – все одно и то же.

В промежутках между новостями, сериалами, «специальными корреспондентами», «Криминалом и властью» они пили кофе, поглощали пирожные и вели бесконечные рассуждения на тему «Как нам обустроить Россию».

Мать, бывшая преподавательница марксизма-ленинизма в институте связи, ненавидела Горбачева, проклинала Ельцина, а на сегодняшних правителей только фыркала… Дамы мои вставали около двенадцати, тихонько выползали в кухню, пили кофе и включали телевизор. Когда я, почти без чувств, приплеталась домой, на меня обрушивались мегатонны информации: я должна была быть в курсе всех событий дня, и все это мне еще и пережевывалось, разъяснялось и вдалбливалось. Все мои попытки пресечь этот новостной поток наталкивались на презрительное пожатие плечами.

– Ты просто политически малограмотна, – изрекала мать. – Как можно быть такой непросвещенной в эпоху глобальных информационных технологий! Владлена! Я не понимаю! – патетически восклицала она. – И как ты… только там… на своей работе управляешься?

– Да уж как-нибудь.

– Представляю, какие сейчас специалисты кругом! – поджимала тонкие губы мать. – Страна катится в пропасть…

Несмотря на эти упреки относительно моей политической и информационной малограмотности, деньги из меня качались исправно.

Поэтому мне было наплевать на престижность района, на метраж, на наличие культурных соседей и на вид из окна, который, если верить риелторским расчетам, повышал стоимость квартиры на пять-десять процентов. Мне нужна была своя квартира – как личное пространство, как мой мир, где я могла бы делать все, что мне заблагорассудится: включать и выключать телевизор по собственному желанию, разгуливать по квартире в коротких шортах и безразмерной футболке, а также свободно ходить, а не передвигаться маленькими шажками из комнаты в туалет, в кухню и обратно. И при первой же возможности я купила эту квартиру далеко не в самом престижном районе Москвы и не в самом престижном доме, а купив, вошла туда, села на пол и долго просто сидела, прижимая к себе сумку, и улыбалась.

– Ну вот! Теперь ты еще и жизнь свою обустроишь, – с неким непонятным раздражением прокомментировала это событие моя мать. – Сестру и мать совсем тогда забудешь. Все на мужа и детей станешь тратить.

Спорить мне не хотелось. Да и с «устройством жизни» как-то пока не получалось. Ни какими-то романами, ни влюбленностями я похвастаться не могла. Был один студенческий роман, начавшийся в конце весны и закончившийся в начале осени. Было лето в деревне; длинная пыльная дорога, лес и деревянная изба, где обитала старая глухая бабка лет восьмидесяти. Роман тот был скучным, необязательным и «проходным». В памяти ничего не осталось, кроме летней жары, от которой я спасалась во дворе под навесом сарая; запах старой избы, кислый и сырой, и Дима Прошкин, который раскидывал свою одежду где попало, а я ходила за ним и складывала ее стопками на стулья под странным немигающим взглядом бабки. Самыми запоминающимися стали наши походы на речку и в лес. Темная вода с легкими пенными завитками и холод земляники, таявшей на губах…

Потом были случайные мужчины, до полноценного романа дело как-то не доходило, все ограничивалось короткими бестолковыми встречами. Мне кажется, виной тому была неспокойная обстановка в доме, когда я представляла собой сплошной комок нервов и поэтому свою нервозность невольно выплескивала на мужиков. Я пыталась рассказать им о своей жизни, надеясь на их сочувствие, а в ответ получала лишь равнодушные, а то и укоризненные взгляды.

– Слушай! Я же тебя не парю, – бодро откликнулся как-то один женатик, которому я пожаловалась на свою мать и на сестру. – Моя жена вечно от меня денег требует, второй ребенок без конца болеет, теща меня поедом жрет. Разве это жизнь? Я пришел к тебе, чтобы немного отвлечься, а ты своими проблемами меня грузишь…

Переехав в собственное жилье, я надеялась, что теперь, при наличии полноценной жилплощади, моя личная жизнь обретет другие формы и другой вид – более благопристойный и стабильный. Но после пары встреч я поняла, что уже ничего не хочу. Ну совсем ничего! Расправившись со своими проблемами, я отнюдь не возгорелась желанием решать чужие. А потом, я никак не могла взять в толк – почему взрослые здоровые дяденьки начинают мне жаловаться на всех и вся: на шефа, на жену, на нехватку денег – и хотят, чтобы я их жалела и понимала. Выслушивала и смотрела на них с обожанием в глазах? Жалеть, понимать и обожать мне категорически не хотелось! Напротив, хотелось сказать все как есть, «срубить» правду-матку. В ответ на такие мои речи мужички мгновенно обижались и смотрели на меня опять-таки с молчаливой укоризной в глазах.

Постепенно все мужчины начали у меня ассоциироваться с большими собаками, которых все почему-то обижают, а они, вместо того чтобы зарычать, укусить или оскалить зубы, смотрят на мир большими печальными глазами, постукивая о землю хвостом и жалобно поскуливая.

Вокруг меня образовалась пустота. Никому не хотелось ясных и решительных действий – со своей собственной стороны. Хотелось стабильности и прочности, многолетних жалоб и кисло-сладких дум о том, что «среда – заела» и «жизнь – обманула».

В одиночестве я нашла и свои прелести: я принадлежала только себе, и это было восхитительно опасным чувством! Я могла делать все, что мне хотелось, без оглядки на глупые советы и чье-то мнение.

А что касается квартиры, то, если бы не кризис 2008 года, я могла бы купить себе приличную хату в хорошем доме. Но случился этот финансовый обвал, и мне пришлось срочно спасать свою фирму от банкротства: рекламный рынок пострадал в первую очередь, и объем заказов катастрофически упал. Тогда в качестве спасительной меры мне пришлось продать акции фирмы Васильеву, который подвернулся мне так кстати и так вовремя. Отныне я не была единоличной хозяйкой «Белого квадрата», но, снявши голову, по волосам не плачут, так гласит народная мудрость…

Я вылезла из ванны и вытерлась мягким полотенцем. Хотелось есть. Думать о случившемся не хотелось категорически, я была выпотрошена, выжата, и в голове маячила спасительная мысль, что, если я усну, завтра все может быть и по-другому.

Теперь от того, найдется ли ролик, зависела и моя жизнь…

Утром меня разбудил телефонный звонок. Аппарат настойчиво и требовательно звонил и звонил, не умолкая.

Просыпаться мне решительно не хотелось, и я уже собралась повернуться на другой бок, как услышала в автоответчике голос Васильева:

– Владлена! Сними трубку! Ты мне срочно нужна.

Я вспомнила о пропаже ролика и о тех ребятах, которые меня предупредили…

Васильев узнал о ролике, похолодела я! Я вчера забыла предупредить своих сотрудников, чтобы они не болтали, но это и так было понятно: мы все – взрослые люди, случилось ЧП, и не в наших интересах трепать об этом налево и направо. Мы – агентство серьезное, и заказчики у нас серьезные. Иначе наш рейтинг опустится ниже плинтуса. Но все равно, я должна была их предупредить!

И кому понадобилось взять этот ролик? А главное – зачем? Ответ напрашивался только один – чтобы продать его нашим конкурентам и те поехали бы с ним в Канны. И кто же этот иуда?

– Владена! – вновь позвал меня Васильев.

Васильев был исключительно деловым человеком и как всякий деловой человек больше всего на свете ценил две вещи: время и деньги. Я поспешно сорвала трубку с аппарата.

– Алло! Я у телефона, Дмитрий Алексеевич.

– Это хорошо. Подъезжай сегодня в лобби-бар гостиницы «Балчуг Кемпински». К шестнадцати ноль-ноль.

– А что там такое?

– Переговоры с заказчиком, – лаконично сказал главный акционер. – Можешь своего заместителя взять. Для большей солидности. – И он дал отбой.

Черт! Черт! Черт! Какие еще переговоры в субботний день?! Он что, совсем рехнулся? Но Васильев – он такой, если надо, он и из-под земли кого угодно достанет. Интересы дела – превыше всего, написано у него на лбу (и на всех других частях лица и тела).

Я набрала номер Гриши.

– Гриш, сегодня у нас деловые переговоры с заказчиком намечены…

– А что? – почти агрессивно ответил мой зам. – У нас уже трудовые субботники завелись?

– Звонил Васильев. Дал мне указание приехать и взять с собой тебя.

– Васильев?

Тут уж я разозлилась.

– Скажи еще, что ты в первый раз эту фамилию слышишь! Тебе по слогам повторить или сойдет и так?

– Не глухой. Правда, у меня были другие планы на вечер, и трудовой подвиг в них никак не вписывается.

– У меня, представь себе, тоже были другие планы! Не один ты такой умный и занятой. Так что мы – коллеги по несчастью, и ничего поделать я здесь не могу.

И тут мой исполнительный и верный Гриша заканючил:

– Слушай, Влад! А мое присутствие обязательно?

– Гриш! С тобой все в порядке? С каких это пор ты стал манкировать своими прямыми обязанностями?

– Да… но я обещал одному человеку сегодня отвести его в кино и в кафе. Может быть, ты справишься без меня?

– Какому человеку? – хотя я уже догадалась.

– Иришке. Она в трансе после всего случившегося, и я подумал, что немного отвлечься ей не повредит. Напротив, укрепит ее нервы…

– Понятно. Дорога свободна. «Порше» на горизонте не наблюдается. Гриш! А ты – молодец! Настоящий мужик! Твои акции в моих глазах поднялись. Так держать и дальше.

– Если бы они поднялись не только в твоих…

– Это дело времени.

– Ты думаешь?! – воспрянул Гриша. – Нет, ты правда так думаешь? Или просто утешаешь меня по старой дружбе и памяти?

– Правда так думаю. Ладно. Жду тебя без пятнадцати четыре у гостиницы «Балчуг-Кемпински». О’кей?

Васильев сидел в лобби-баре не один. Рядом с ним вальяжно, закинув ногу на ногу, расположился некий мужчина, и, увидев его, я почувствовала, что у меня отвисла челюсть. Это был тот самый тип на «ламборджини», обдавший меня грязью, а напоследок он еще и улыбнулся… так гадко, изувер! При нашем появлении мужчины встали.

– Здравствуйте! Это Владлена Георгиевна, гендиректор рекламного агентства «Белый квадрат». Это наш заказчик – Шаповалов Олег Николаевич. Прошу любить и жаловать, – бархатным голосом представил нас друг другу Васильев.

Шаповалов протянул мне руку, и я с опаской пожала ее. Рука была теплой и сухой.

– Я Григорий Наумович! – вставил Гриша. – Заместитель Владлены Георгиевны.

Мужчины обменялись энергичным рукопожатием. При этом на Гришином лице застыло страдальческое выражение. «Эта бодяга надолго», – с тоской посмотрел он на меня. Плакали и Иришка, и кино, и нежное пожатье девичьей ручки в темноте…

– Садитесь, – сказал Васильев. – Я сейчас вас введу в курс дела. Кратко. – Васильев посмотрел на часы – как бы украдкой, но на самом деле вышло это у него напоказ. Я весь такой деловой, сигналил этот жест, и прошу вас сей факт учитывать. – Олег Николаевич хочет сделать рекламный ролик. Я сказал, что у меня – команда лучших специалистов. У нас есть даже ролик, который скоро поедет в Канны. – Даже не поворачиваясь к Грише, я «спиной видела» его поникшие плечи и согнувшуюся спину, словно на его плечи навалили страшный груз. Впрочем, так все и было. – Олег Николаевич вам все более подробно расскажет. Моя задача была – познакомить вас. Мне уже пора ехать. Всего хорошего…

Васильев пожал, нет, втиснул нам свою руку, как втискивают просроченные платежи или рекламные листовки около станций метро, и, кивнув, растворился в мраморном великолепии гостиницы.

– Ну что ж! – глаза Олега Николаевича смеялись.

«Узнал? Не узнал?» – стучало у меня в висках.

Он повертел головой, будто воротничок жал ему, и весело посмотрел на меня:

– Продолжим наше знакомство.

– Какую вы хотите рекламу? – холодно спросила я.

– Я занимаюсь дорогами, – это прозвучало так, словно он сказал: «Я занимаюсь добычей алмазов».

– Вы их строите? – уточнил Гриша.

– Да.

Гриша изобразил какую-то сложную закорюку в своем блокноте, а я посмотрела на хама в упор.

У хама были веселые глаза, мощный подбородок – он вообще был человек массивный, большой, но ничуть не напоминал неуклюжего неповоротливого «слоника». В нем ощущались здоровая агрессивность и «дружелюбие» хищника в начале обеда.

– Мне нужна не просто реклама, – Шаповалов провел ладонью по поверхности гладкого полированного стола, словно бы проверяя его на гладкость и чистоту. – А лучшая реклама!

Мне показалось, что он откровенно смеется надо мной.

Гриша пришел мне на помощь:

– Разумеется, мы – специалисты высокого класса, – напористо начал он. – Если вы изложите ваши основные требования или пожелания, мы будем знать, от чего нам следует отталкиваться.

После случившегося Гриша стал агрессивным, напористым и уверенным в себе. Прежде он выглядел сомневающимся рефлексирующим интеллигентом в третьем поколении.

Это Ирочка сделал его таким, поняла я. Необходимость защищать любимую женщину изменила его характер. Теперь он вынужден думать не только о себе, но и о ней. Логично и понятно.

– Нет у меня никаких пожеланий, – сказал Шаповалов после недолгих раздумий. – Если бы были, я сам бы все нарисовал. Честное слово.

Мы с Гришей переглянулись. Это было хуже всего, такой вид заказа назывался «пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что».

Как правило, такие заказчики заставляли все переделывать по нескольку раз, не потому, что им не нравилась предложенная концепция или «картинка», просто они сами не знали, чего хотят.

Уголки Гришиного рта поползли вниз. Намучаемся мы с этим заказчиком, говорили мне эти уголки. Ох, намучаемся!

Я решила взять инициативу в собственные руки:

– Но какие-то предварительные соображения у вас есть?

– Дорога должна быть такая, чтобы по ней хотелось ехать. Мы проектируем первые платные дороги в России.

Очень мило. Коротко и понятно.

Я старалась не смотреть на него. Взгляд его был не очень-то дружелюбным, скорее, суровым, пристальным.

Задача была ясна, дело оставалось за малым – воплотить ее в жизнь.

– Что ж! – я захлопнула блокнот и взглянула-таки на Шаповалова. – Будем работать.

Гриша посмотрел на меня как на идиотку. Обычно я дотошно выспрашивала заказчика о его пожеланиях и вкусах, составляла предварительный опросник и стремилась понять, что именно нам нужно делать, в каком направлении двигаться, как работать.

Сейчас я ни о чем заказчика не спросила.

Ну не могла же я признаться Грише, что мне рядом с этим типом неуютно и тревожно, хочется поскорее улизнуть от него и спрятаться в собственную безопасную норку.

– Очень хорошо, – рыкнул тип. – Будем! Работать.

Я встала, и Гриша тоже. Я протянула типу руку, он заграбастал ее и промурлыкал, прежде чем я успела понять, что происходит.

– Я страшно голоден, – доверительно сообщил он. Словно открыл мне некую ужасную тайну. – Здесь есть ресторан японской кухни, и я приглашаю вас присоединиться.

– К чему? – прошептала я, с трудом соображая, что происходит.

Он расхохотался, показав крепкие белые зубы:

– Ко мне, конечно! – И нарочно – или нечаянно – коснулся моего плеча своим плечом. – Не отказывайтесь!

Я бросила беспомощный взгляд на Гришу.

Это твое дело, прочла я в его глазах, ты разбирайся. А мне пора. Меня ждет Ирочка, кино, ее робкая ручка. А потом – столик в кафе, в самом дальнем углу, и кофе, капучино с островерхой папахой сливок, и Ирочкина виноватая улыбка…

– Идите, Григорий Наумович. Я отпускаю вас.

– Спасибо. Большое спасибо, – сказал Гриша и торопливыми шагами рванул от нас, спеша на свой романтический вечер.

– Теперь мы можем спокойно пойти в ресторан.

– Мне некогда.

– Тогда перекусим здесь.

Я опустила глаза.

«Отказать хаму, немедленно!» – приказала я себе.

– Не возражаю, – сказала я, испытывая к себе самое жгучее презрение.

В лобби-баре играла медленная тягучая музыка. Бармен, стоявший за стойкой, протирал бокалы, и без того чистые, как кристаллы Сваровски.

К нам подлетел официант.

В поле моего зрения попала рука с запонками, и я «споткнулась» взглядом об эту руку.

– Салат с креветками и кофе, – сделала я заказ.

Я чувствовала себя неловко, о чем говорить, я не знала. Я вообще немногословный человек и обычно со своими партнерами придерживаюсь сугубо официального тона и рамок профессиональных бесед. Я уже жалела, что не отказалась от совместного перекуса и не поехала домой, где сунула бы в духовку пиццу и выпила бы большую чашку кофе.

– Расскажите о себе, – попросил вдруг Шаповалов, и я чуть не свалилась со стула. Это было так неожиданно…

– О себе? – переспросила я.

– Я сказал что-то неприличное? – удивился Шаповалов.

– Да нет. Но эти сведения разглашению не подлежат, – с улыбкой сказала я. Я уже овладела собой и решила вести себя в духе светской дамы: быть легкой, искрящейся, с чувством юмора.

– Почему? В вашей биографии есть темные пятна?

Я рассмеялась:

– Упаси боже! А может быть, лучше вы расскажете о себе, – перевела я тему.

Шаповалов слегка прищурился:

– А вы хорошо парируете.

– Научилась.

Нам принесли еду.

– Я родился в маленьком поселке Приморского края и мальчишкой мечтал стать капитаном. Но умер отец, мне пришлось учиться и работать, помогать матери растить двух младших сестренок. Потом я занялся коммерцией. Начинал с маленького предприятия автосервиса, мы основали его на паях с приятелем. Потом прикупили еще два таких же. Так и расширялись… Не думаю, что вам интересны подробности. – Тон его был дружеским, словно мы были знакомы тысячу лет и встретились после недолгого перерыва.

К чему он мне это рассказывает, пронеслось в моей голове. И главное – зачем?

Шаповалов будто прочитал мои мысли:

– Вам, наверное, совершенно неинтересно, о чем я рассказываю. Вы про себя думаете: зачем все это говорится?

Я смутилась: все-таки показаться невежливой мне не хотелось.

– Ничуть, – сказала я с преувеличенной бодростью. – Всегда любопытно: как люди выходят в люди? Простите за каламбур.

– Ничего страшного. Вашу мысль я понял, – он кивнул мне и принялся за еду.

Мы ели молча, но я все равно всей шкурой ощущала присутствие этого человека, словно от него протянулись ко мне некие невидимые нити. И… я боялась поднять на него глаза, что мне вообще-то несвойственно. Я чувствовала себя нашкодившей школьницей, которая боится наказания за свой хулиганский поступок. Не очень-то уютное чувство!

Я почти залпом выпила кофе, мне хотелось избавиться от присутствия этого человека и поскорее оказаться дома – на своей безопасной территории; дома, где все так привычно, надежно и… спокойно. А этот шумный мужчина невольно внушал мне чувство тревоги и нервного беспокойства. Я сама не знала, откуда оно взялось, это чувство, но, очевидно, неспроста.

– Вы сбегаете?

– Что? – я подняла на него взгляд. Светло-карие его глаза смотрели на меня в упор. – Не поняла, что вы сказали?

– У меня такое ощущение, что вы сбегаете от меня…

Я досчитала про себя до трех, чтобы успокоить дыхание.

– У меня просто вчера был очень напряженный день, конец рабочей недели, а сегодня – это внеплановое задание. Я просто устала и хочу поскорее оказаться дома. Мне предстоит еще поездка к матери, а у нее трудный характер…

– К матери?

Я закусила губу: зачем я это сказала? Получается, тем самым я невольно выдала себя. Кому охота слушать разговоры о чьих-то семейных дрязгах? И что он теперь обо мне подумает? И тут я рассердилась на саму себя: какая мне разница, что он подумает! Кто он такой? Я вижу его всего второй раз в жизни, и при этом первый – не в счет. Он облил меня грязью и преспокойно уехал, даже не потрудившись извиниться! Это его прекрасно характеризует: вот какой он тип – наглый и самодовольный. И еще Васильев с этим заданием – на фиг мне все это!!!

– У вас проблемы с матерью?

– Что вы! Какие там проблемы… Все нормально, – ощетинилась я. – Мне пора… К сожалению.

Я встала со стула и отодвинула его от стола.

– Вы даже не попросили счет.

– Ах да! – вспыхнула я. – Простите… сейчас я заплачу.

– Да бросьте. Терпеть не могу феминисток. Заплачу сам, не волнуйтесь.

– А я вам позже отдам деньги…

– Без комментариев!

Я кивнула Шаповалову:

– Было приятно познакомиться. Надеюсь, мы сработаемся.

Черта с два мы сработаемся, устало подумала я про себя. Таких мужиков я вижу насквозь: самонадеянных, привыкших к тому, что весь мир вертится вокруг них. Ты будешь по сто раз заставлять меня переделывать рекламу, указывать на малейшие мои промахи и недочеты, показывать, кто есть кто. И когда я принесу тебе сто первый вариант, ты лениво процедишь сквозь зубы что-то типа: «Неплохо! Но можно было и лучше». Такие заказчики – сплошная головная боль и нервотрепка. Я буду кричать на своих сотрудников, что, в принципе, я позволяю себя крайне редко, и то лишь когда меня уже окончательно достанут и я бываю вынуждена на кого-то выплеснуть свои эмоции… «Я была бы очень рада отказаться от этого заказа, потому что я… боюсь тебя. И не могу объяснить даже самой себе почему…» – подумала я.

– Подождите. Выйдем вместе.

– Извините, я тороплюсь.

Я кивнула, не глядя на него, и быстрыми шагами вышла из зала. Да, я сбегала – позорно, трусливо, – и ничего не могла с этим поделать.

На улице за ночь намело снегу, я перепрыгнула через небольшой сугроб. В машине я сразу включила печку и, посмотрев на себя в верхнее зеркальце, рванула рычаг зажигания на себя…

Мотор заурчал и стих. Я вновь рванула рычаг. Та же самая картина. Боже мой! Ко всем недавним неприятностям мне не хватало только сломанной машины! Я была готова поверить в старую истину, что беда никогда не ходит одна, только в компании с другими неприятностями. В нетерпении я стукнула кулаком по рулю, потом приказала себе успокоиться и сделать еще одну попытку. Еще одна попытка ни к чему не привела.

И вдруг я заплакала, тоненько всхлипывая и размазывая слезы по щекам. Я была рада, что сейчас меня никто не видит: не видит, как «железная леди» рекламного бизнеса Влада Вешнякова сидит в своей машине и хлюпает носом, как последний лузер, который все время промазывает. На душе у меня было муторно и погано. Пропал ролик, в который было вгрохано столько нервов, сил и глупых слюняво-розовых надежд, вроде Гран-при «Каннских львов», красной дорожки и журналистов, щелкающих затворами фотоаппаратов. Но когда мы работали над ним, эти мечты не казались нам ни слюнявыми, ни розовыми. Напротив, мы были дружно уверены – все должно произойти только так! И никак иначе… Да еще эта поездка к матери… Если я сегодня не приеду к ней, меня сожрут, без всякой надежды на помилование.

В окно машины постучали. Пригнувшись к стеклу, на меня смотрел Шаповалов. Я вспыхнула и быстро вытерла слезы. Нажала на кнопку, и стекло поехало вниз.

– В чем дело? – спросил он почти сердито. – Чего вы ревете?

– Я не реву.

– А чем вы только что занимались?

– Это… мое дело.

– Мое тоже. Как заказчик, я отвечаю за нанятого мною работника. Да откройте же дверцу машины!

Я открыла, он сел рядом со мной, и я инстинктивно подалась от него в сторону.

– У меня… не заводится машина.

– Не проблема. Давайте я посмотрю.

– Спасибо.

– Пока не за что.

Шаповалов вышел из машины. За ним вылезла и я.

Поковырявшись минут пять под капотом, он обернулся ко мне:

– Поломка довольно серьезная.

– Ну вот! Еще и это!

– Вам куда надо? К матери?

– Ну да!

– Поехали на моей машине, я вас отвезу.

– Мне еще надо в аптеку и в магазин.

– Какие проблемы…

В машине Шаповалова пахло дорогими сигарами и кофе. Он включил негромкую музыку и, обернувшись ко мне, подмигнул:

– Все в порядке. Только не паникуйте. – Он провел рукой по своим коротко стриженным волосам и упрямо мотнул головой: – Как говорится, поехали…

Лекарство мы купили только во второй по счету аптеке, потом заехали в магазин. Шаповалов толкал тележку, а я бросала туда продукты. У кассы мы чуть не поругались: я категорически не хотела, чтобы он платил за меня, и получила презрительное, сквозь зубы «Феминистка!» и «Московские замашки!». Мы подъехали к дому моей матери, двенадцатиэтажному серо-белому зданию, и я, вылезая из машины с двумя сумками, сказала: «Огромное спасибо, не знаю, что бы я без вас делала». Шаповалов почесал в затылке и вдруг буркнул:

– Простым «спасибо» вы от меня не отделаетесь.

– А чего вы хотите? Денег? – замерла я. – Но вы же сами отказались…

– Послушайте, я в Москве чужой, куда тут можно пойти, не знаю. Кино и театры я не очень люблю. Выставки – тем более. Да и час уже поздний. Я думаю, все кассы уже закрылись. Пригласите меня к вашей матери на ужин. А?

Сумки чуть не выпали из моих рук.

– К матери… на ужин? – заикаясь, переспросила я.

– Это что – нереально? Из области фантастики? Я, кажется, не предложил вам ничего сверхъестественного.

Если бы ты знал мою мать, ты бы так не говорил, с тоской подумала я. Моя мать – не просто эгоистка, а эгоистка в «кубе», человек, привыкший мерить все одной-единственной меркой: нужно ли это ей или нет? Моя мать – чудовище, исковеркавшее мою жизнь. С восемнадцати лет она внушала мне, что все зло – от мужчин, надо держаться от них подальше и никогда не позволять им пользоваться тобой. И я бежала от мужчин, вела себя с ними сухо и натянуто и мной никогда никто не пользовался. И только потом я поняла, что в этом нет ничего хорошего и это неправильно: люди должны друг другом «пользоваться». Но мне уже было трудно переломить себя, да и домашняя обстановка не располагала к… романам. Я всегда думала о заработках, о том, где достать деньги, пока мать носилась со своей ненаглядной Машей, моей сестрой, тупицей и хамкой, смотрела целыми днями телевизор и упрекала меня в «непросвещенности». А когда мне звонили мужчины, я выдерживала настоящий допрос с пристрастием: мать, не стесняясь, орала, что на меня вряд ли кто позарится и я должна думать о ней и о сестре. А мужики мною попользуются – и бросят. Они все такие…

Моя мать уже сто лет нигде не работала, только «просвещалась» и пила дорогой итальянский кофе и все время требовала: то новую куртку, то каракулевый полушубок. А вслед за ней канючила и Машка. Когда-то Машка была замужем за художником Максимом Генераловым, который сумел за сравнительно короткое время раскрутиться и стать жутко модным. Генералов заработал популярность своими громкими художественными «акциями». Он то наваливал кучу дерьма на полу в церкви, в результате чего разражался дикий скандал и его сажали на несколько дней в обезьянник – тогда поднималась шумиха и был даже организован сбор подписей в «защиту художественного творчества» «актуального» Генералова. То он изображал «человека-лягушку», квакая и подпрыгивая на четвереньках… Машка терпела все его выходки, ей нравилось вращаться в кругу богемы и жить с «модным прогрессивным» Генераловым. Они жили в его мастерской, безостановочно пили и устраивали веселые оргии. Машка думала, что такая жизнь продлится целую вечность – настолько же веселая, легкая и необременительная, как и в начале их брака. Но Максим бросил ее и сошелся с одной хохлушкой, приехавшей из Житомира и подрабатывавшей натурщицей. Машка пришла жить к матери, где уже жила я. Она то жаловалась на жизнь и бросившего ее Генералова, то срывала на нас свою злость и раздражение. Перепады Машиного настроения были очень утомительными и тяжелыми. В последние годы она возобновила отношения с Генераловым, и они изредка виделись то на вернисажах, то в чьих-то квартирах, на праздниках у их общих знакомых, оставшихся с тех давних пор. Машка гордилась, что она была женой «самого Генералова», и вставляла реплики на эту тему к месту и не к месту.

С той веселой хулиганской поры Генералов изрядно остепенился, стал членом многих авторитетных жюри и экспертных советов. Теперь он вращался в элитных кругах и подружился с влиятельными людьми.

– Я… не могу, – сглотнула я. – Простите, но не могу.

Но Шаповалов, большой, массивный, уже вылезал из машины.

– Еще как можете! И потом, это невежливо – выставлять мужчину на улицу после того, что он для вас сделал. И где же ваше прославленное московское гостеприимство?

Он подхватил мои сумки – буквально вырвал их из моих рук.

– И не волнуйтесь, Влада. С вашей семьей я разберусь. Все будет, как надо.

– И как я им вас представлю? Как своего знакомого? Коллегу?

– Я думаю, лучше… – он немного помедлил. – Как жениха. Иначе меня ваша маменька в шею прогонит. Судя по тем словам, которыми вы ее охарактеризовали. Насчет тяжелого характера. А от жениха она уже никуда не денется. Как-никак, а придется ей с будущим затем познакомиться.

– А что я потом скажу? Что жених меня бросил?

– Не бросил, а ненадолго уехал. Идет?

Мною овладело некое чувство… странное, но приятное: какой-то вседозволенности, бесшабашности. Терять мне уже нечего! «Каннский ролик» украден, машина сломалась, коллектив практически развалился: никто теперь не сможет до конца доверять друг другу. Как говорится, под подозрением оказались все. И еще этот Шаповалов свалился на мою голову! И хочет познакомиться с моей матерью… а потом мать и Машка меня точно сожрут, обглодают до косточек и выплюнут, не поморщившись.

– Идет! – с трудом улыбнулась я. – Только не говорите потом, что я вас не предупреждала…

– Насчет ваших дам? Не беспокойтесь. Могли бы и не делать этого. Я калач тертый, меня голыми руками не возьмешь…

Поднимаясь в лифте на одиннадцатый этаж, мы оба молчали. Шаповалов насвистывал какую-то песенку, ему, очевидно, было весело – еще одно приключение, визит в московскую квартиру… Он вообще был какой-то очень уж уверенный в себе, шумный, большой, самодостаточный. К таким людям не «прилипают» никакие неприятности, они широко шагают по жизни, не обращая внимания на всяких мелких сошек под своими ногами. Они все делают так, как это им удобно в данный момент. А в данный момент Шаповалов не знал, как ему убить время, и он решил напроситься в гости.

«Ой ли! – усмехнулся мой внутренний голос. Так уж он и не знает, как ему убить время!» Молодой здоровый мужик приехал в Первопрестольную. С деньгами, на хорошей тачке, и самое «то» для него – пойти в какой-нибудь бар или ресторан и снять девушку на ночь. И ему особенно даже и стараться не придется: девицы сами к нему прилипнут, как только он обозначится на их горизонте: видно, что мужчина – при бабках и солидный. Часы «Ролекс» на запястье – не из дешевых! А он идет в московскую квартиру, где его встретят так, что и врагу того не пожелаешь…

Хотя, может быть, ему девицы надоели, потянуло человека на экзотику – вроде нашего московского хлебосольства. Я же не знаю, который день он уже в Москве: надоел ему, может быть, разгул, и хрустящие скатерти ресторанов, и смятые простыни в отеле, и чуткие нервные спины длинноногих моделей, и их гладкие волосы – мытые-перемытые по сто раз в импортных шампунях…

Дверь моя мать нам открыла не сразу. Сначала она придирчиво осмотрела меня через глазок, потом с садистским удовольствием долго громыхала цепочкой и наконец открыла.

– Ты? – тут она увидела Шаповалова, и глаза ее расширились, стали круглыми-круглыми, как у голодного кота при виде свежей рыбки или куска сочного мяса.

– Как видишь, я! – буркнула я в ответ.

– А с тобой кто?

– «Дед Пихто», – весело сказал Шаповалов. – Давайте, мамаша, открывайте. Не надо будущего зятя под дверью мариновать! Сумки-то у меня тяжелые, с продуктами и прочими гостинцами.

То ли от того, что ее назвали мамашей, то ли от желания рассмотреть этого хама и наглеца поближе, но дверь открылась, и из комнаты до нас донеслись какие-то завывающие звуки. Телевизор, как всегда.

– А почему ты меня не предупредила? – спросила маман.

– Некогда было! – ответила я. – Завал на работе. Вызвали в контору в выходной день.

– Я не о работе, а о твоем женихе!

– Каком женихе? – раздалось сзади.

К матери подтянулась Машка: нечесаная, в красном халате с оторванной верхней пуговицей, отчего она была вынуждена его все время запахивать.

– Вот! – мамаша указала Машке на Шаповалова. – Полюбуйся.

– Олег Николаевич я! – не дожидаясь приглашения, он ввалился в маленькую прихожую, почти заполнив ее целиком своей мощной фигурой. – Вас… запамятовал, как…

– Капитолина Викторовна.

– Очень приятно! А вас как зовут, позвольте узнать? – указал он на сестру.

– Маша. Маша Генералова.

– Ух ты! Мне бы хоть до полковника дорасти, а ты уже сразу – Генералова! – улыбнулся Шаповалов.

Маша издала некий невнятный звук, напоминавший фырканье.

– Вы давно знакомы с Владой? – спросила она.

– А что?

– Просто так. У нее обычно все романы – краткосрочные.

– Маша! – одернула я ее. – Кто тебя просит…

– А что, я и поинтересоваться уже не могу?

– Полгода женихаемся, – кратко бросил Шаповалов. – Такая информация вас устраивает?

– И ты молчала! – накинулась на меня Машка. – Я тебе все о своей жизни рассказываю. А ты, как партизанка, в молчанку играешь! И с кем? С родной сестрой!

– Маш! Тебя же об этом никто не просит… Мне, если честно, твоя жизнь по фигу. Ты мне в последний раз говорила о каком-то компьютерщике, с которым познакомилась на вернисаже…

– Не будем ссориться! – с интонациями трагической актрисы в голосе приказала мать. – Проходите, молодой человек, в комнату. Там мы с вами поближе и познакомимся! – зловеще прибавила она. – Вы есть будете?

– Будем. Мы в ресторанчике слегка перекусили, но это не в счет.

– Могла бы и сестру родную сводить в ресторан! – обрушилась на меня Машка. – Вы не хотите укрепить родственно-семейные узы и пригласить меня в ресторан? – обратилась она к Шаповалову.

– Насчет «укрепления» я подумаю. Как надумаю, сообщу, – кивнул Шаповалов. Он такой большой и шумный, что прихожая явно для него мала: все предметы в его присутствии словно бы съеживаются.

Он повесил свою куртку на вешалку и помог мне освободиться от полушубка.

– Проходите в комнату, – пропела мать. – Чем богаты, тем и рады. Уж вы не обессудьте.

– Вот вам сумки, женщины, разгружайте их и готовьте стол. А мы с радостью вашу кухню попробуем. – И он подмигнул мне.

Я вяло улыбнулась в ответ. Вся эта затея кажется мне сумасбродной и… опасной. Он потом слиняет, а Машка с матерью меня слопают! Но, с другой стороны… разве мне не все равно? Я ощущаю терпкий привкус приключения на губах. А, пропади все пропадом, пусть хоть сегодня все идет не так, как всегда… не так скучно, однообразно! Все мои вечера похожи один на другой, как две капли воды: они такие скучные, строгие, четко расписанные на много лет вперед… Я знала, как проведу выходные: пойду в фитнес-клуб, после посещения тренажерного зала отправлюсь в бассейн – или наоборот; потом куплю новые диски и посмотрю еще один фильм – тот, который надо посмотреть, потому что мне его рекомендовали знакомые, или потому, что о нем положительно писали в прессе… Я словно ставила галочку в расписании своего досуга… хотя фильмы эти я ни с кем потом не обсуждала и никаких бесед о тенденциях мирового кинематографа не вела. Но мне все это казалось правильным и прогрессивным: смотреть арт-хаусные фильмы и быть в курсе последних новинок.

Я заполняла свою жизнь конкретными делами и составляла «графики» свободных вечеров, чтобы не чувствовать себя одинокой и неприкаянной, а быть при деле – как Тамара Петровна, например, была всегда при своем муже и сыне. Но и это в последнее время мне не помогало. Где-то, в чем-то моя жизнь давно уже дала трещину, и она все углублялась и углублялась…

Я отбросила все свои сомнения и решила не терзаться попусту. Пусть потом на мою голову свалятся всевозможные неприятности и я набью себе новые шишки, но этот вечер – мой, и его никто у меня не отнимет. И лучше уж я проведу его вместе с сумасбродным, шумным, бесцеремонным Шаповаловым, чем посмотрю еще один фильм и поставлю еще одну «галочку» в своем списке развлечений.

Когда я приняла это эпохальное решение, мне сразу стало легче. В конце концов, самое трудное – это принять решение. Пусть все идет, как идет!

Мать уволокла сумки на кухню. Они были очень тяжелые, но она героически справилась с этой задачей. Маша продолжала нахально нас рассматривать. В ее мозгу явно происходила какая-то сложная «мыслительная работа».

Но Шаповалова, похоже, ничем смутить невозможно. Прежде я таких людей на дух не переносила, но в это момент готова была кардинально изменить свое мнение.

– Тапочки у вас есть? – загремел Шаповалов.

– Есть! – откликнулась Машка и каким-то сложным образом наклонилась, присела на корточки, так что сверху открылся отличный обзор: она продемонстрировала гостю свой бюст с ложбинкой между грудями. Машка подала тапочки гостю, сидя на корточках и призывно улыбаясь: – Вот, возьмите.

Шаповалов, словно не заметив всех ее сложных маневров, втиснул ноги в тапочки, которые ему явно были малы, и прошлепал в комнату.

– Еда скоро будет готова? – прорычал он уже оттуда. – Накормите, наконец, голодного мужчину!

– Скоро, скоро, – донеслось из кухни. – Маша! Займи пока гостя, чтобы он не скучал.

– Одну минуту, – пропела Машка.

Мы с сестрой прошли в комнату. Шаповалов уселся и вытянул ноги, откинувшись на спинку стула. Стул под ним затрещал. Мебель явно не была рассчитана на его габариты и вес. Ему, похоже, нужна чугунная мебель – или выточенная из цельного дуба. Он и сам мне чем-то напоминал дуб – массивный, кряжистый.

– А они у вас… забавные, – тихо говорит Шаповалов и внимательно смотрит на меня.

Я криво улыбаюсь. Да уж – забавные! Еще какие забавные!

Через несколько минут Маша вплыла в комнату. Она уже успела причесаться, и от нее уже издалека несло дешевыми приторными духами. На губах – яркая помада, глаза подведены «стрелками». Она уселась рядом с Шаповаловым и повернулась к нему.

– Мы с вами так и не познакомились толком. Олег… можно на «ты»? – спросила Машка, нервно теребя бахрому скатерти.

– Конечно, – спокойно ответил он и закинул руки за голову. Но он по-прежнему смотрел на меня.

– А вы… чем занимаетесь? То есть ты? – Машка подперла голову рукой и призывно улыбнулась ему.

– А всем понемногу. Такой всеядный дядя.

Я не выдержала и фыркнула. Машка бросила на меня злобный взгляд.

– Очень смешно! – А это упрек в мой же адрес. – А я сейчас нигде не работаю, – с некоторым вызовом заявила она. – Пытаюсь познать себя и свое место в мире… каждому человеку нужно познать себя. Ты не находишь?

– Очень глупо, – лениво процедил Шаповалов, не отводя взгляда от меня.

В его темно-карих, каких-то горячечных глазах словно плавится золото. Они манят, притягивают к себе, околдовывают… Сто лет на меня не смотрели – вот так! И я чувствую, как сладкий озноб пробегает по позвоночнику и комком застревает в горле. Я судорожно сглатываю и провожу рукой по волосам. Это мой защитный жест, но сейчас он почему-то не срабатывает…

– Я пойду на кухню, – я встала с дивана. – Помогу маме.

Готовка была в полном разгаре. Мать металась от плиты к раковине и обратно. Ее лицо раскраснелось, и, как только я появилась в дверях, она, обмахиваясь полотенцем, воскликнула:

– Слава богу, хоть одна из вас додумалась помочь матери! А то я здесь одна пашу, надрываюсь…

Когда мы с ней вплыли в комнату с двумя подносами, полными еды, Машка уже чуть ли не сидела у Шаповалова на коленях. А он даже не повернулся к ней, словно она была надоевшей ему кошкой, которую просто лень прогнать.

Мы ели в полном молчании. У меня все буквально застревало в горле, а Шаповалов, напротив, поглощал котлету за котлетой и то и дело просил добавки. От напряжения и усталости у меня дрожали руки. Я пронесла вилку мимо рта, и жирный кусок мяса упал на юбку. Я вышла в ванную комнату, застирать пятно, а когда вернулась к столу, ни Машки, ни Шаповалова в гостиной уже не было.

– Где они?

– Вышли покурить на лестничную площадку, – сообщила мне мать, отправляя в рот большой кусок постной ветчины.

Я вышла на площадку. Машка сидела на подоконнике и что-то тихо говорила Шаповалову, а он лениво улыбался. Меня охватила злость, даже ярость: как она смеет кокетничать с ним?!

– Вы что-то здорово спелись! – сказала я своим фирменным «железным голосом», выразительно прищурившись. – В компанию не возьмете?

– Ты, как всегда… не вовремя, – заметила сестра.

– В самом деле? Маша, тебя мать зовет.

– А, да пошла она!

– Вот пойди и сама скажи ей это.

Машка спрыгнула с подоконника, при этом Шаповалов поддержал ее, и она на секунду (или на целую вечность?) задержалась в его объятьях. Улыбнулась, глядя при этом ему в глаза. Мне захотелось завизжать и выругаться и еще – врезать Машке по лицу, чтобы стереть с ее губ эту нахально-призывную улыбку, этот ее «сексапил», которым всегда славилась моя сестренка.

– Спасибо, – улыбнулась она ему в сотый раз подряд. Они посмотрели друг на друга. Интересно: если бы меня не было, они бы слились в долгом счастливом поцелуе? Или трахнулись бы тут же, прямо на подоконнике?

– Вас ждет мама, – бесстрастным тоном произнес Шаповалов.

– Ах, да! – Машка, двигаясь, как во сне, одернула халатик и пошла к двери. Я оказалась напротив Шаповалова. При этом он смотрел не на меня, а куда-то в сторону.

– Ну? – грозно вопросила я.

– Что?

– Вы уже кокетничаете с моей сестрой? Куда это годится? – чуть ли не заорала я. – Вы соображаете, что делаете?! Где ваша порядочность?

– Я лично в порядочные не записывался, и вам тоже не советую. Времена нынче такие, станешь порядочным – тебе руку по локоть откусят и не поморщатся.

– Не учите меня ведению бизнеса!

– А я и не учу. Советую. Курить будешь?

– Нет! То есть… да! – выпалила я.

Он достал сигареты и подал мне одну. Я протянула руку к форточке, но не достала. Шаповалов распахнул ее, и свежий ветер овеял мое разгоряченное лицо. Я зажмурилась.

– Весна! – тихо сказал Шаповалов.

– Да. Как вам Маша? – задала я очень глупый вопрос.

– Хорошая девочка!

– Ленивая и глупая, – мстительно сказала я. – И еще она нигде не работает.

– Ну… хорошеньким женщинам многое простительно.

Шаповалов буквально навис надо мной, и я почувствовала себя какой-то маленькой и совсем беспомощной. Он чиркнул зажигалкой. Моя рука затряслась, как последний осенний лист, дрожащий на ветке под порывами ноябрьского промозглого ветра. Он перехватил мою кисть, и я оцепенела. Дышать – невозможно, словно мою грудь стиснул железный обруч… Надо прикурить. И сделать это с достоинством. А где мне его взять, это достоинство? Мне вдруг показалось, что я – не я, а какая-то другая женщина, озабоченная лишь извечными «бабскими» проблемами: клюнул ли ее мужик на ее сестренку-гадюку?

– Господи, какая гадость! – простонала я.

– Вы о чем?

– О сигарете, конечно же! – я сердито сверкнула на него глазами. – Столько раз зарекалась – не курить, а бросить не могу…

– Дайте себе волю.

– Что? – я вздрогнула.

– Вы слишком напряжены, не умеете расслабляться.

– Что вы имеете в виду? – шепотом спросила я.

– Что вы берете на себя слишком много! Так же нельзя! Вы все-таки женщина. Нельзя же абсолютно все контролировать, все держать в уме, иногда надо дать себе волю.

– О чем это вы?

– О жизни…

Где-то наверху хлопнула дверь, постоянно тянет сквозняком. У меня внезапно возникло искушение: все ему рассказать – о пропавшем ролике, о том, что на меня недавно напали, о своих сотрудниках, среди которых затесался предатель, и я не знаю – кто это, и даже думать об этом не хочу, потому что у меня мгновенно разболится голова. Для меня до сих пор все это – дурной фильм, и нет никакой возможности его остановить или перемотать ленту назад, до самого начала, когда еще все было в полном шоколаде.

Мы же всегда были одной семьей, одной командой! А теперь оказалось, что это не так. Но я справилась с искушением поплакаться на плече у Шаповалова. Я не могу раскисать, я – железная женщина, Влада Вешнякова, и не должна ни при каких обстоятельствах быть нюней и плаксой! Эта роль – не для меня.

– Жизнь бывает разной, – уклончиво заметила я, и он оглушительно расхохотался, да так задорно, что мне стало неловко, словно я сморозила явную чушь.

– Я сказала что-то смешное?

– Вы так очаровательно пытаетесь выстроить собственную оборону, что я просто тронут!

– Тронуты? – я почувствовала, что сбита с толку окончательно. – Вы… все время смеетесь надо мной или пытаетесь меня поддеть. Наверное, я кажусь вам смешной?

– Напротив – очень серьезной. Даже слишком.

Он решительно шагнул вперед, очередной порыв свежего воздуха распахнул форточку, и она стукнула о раму. Он стоял так близко, что сигарета выпала из моих пальцев и я приоткрыла рот от неожиданности.

– Влада! – послышался сверху голос матери. – Идите сюда! Куда вы пропали?

Голос ее вполз мне в уши, ворвался в сознание в самый неподходящий момент, когда между нами воцарилась хрупкая тишина, сотканная из наших недомолвок и пауз… Звук ее голоса вывел нас из оцепенения, и мы как по команде резко отпрянули друг от друга.

– Влада! – надрывалась мать. – Олег Николаевич! – разносилось по всему дому.

– Матушка ваша нас зовет, – в его голосе прозвучала досада и что-то еще, чему я не могу дать название. – Не будем ее сердить. А то следом за ней еще и ваша сестренка подтянется.

Чинно, как первоклашки, мы поднялись по лестнице под бдительным оком матери, стоявшей в дверях.

– Накурились, – с притворным гневом помахала она рукой, отгоняя несуществующий дым. – Бьюсь, бьюсь со своими девицами, а они все дымят! Хоть бы вы на них повлияли, сказали, что это вредно для здоровья. Все легкие себе испортят!

– Непременно скажу, – весело откликнулся Шаповалов. – Прямо сейчас.

Мать замолкла и подозрительно посмотрела на него.

– Я вам постелила во Владиной комнате, – вымолвила она.

– Это еще зачем? – простонала я. – Я могла бы… – Тут я умолкла.

До меня дошла простейшая мысль: мы с Шаповаловым будем спать на моем старом диване, жутко скрипучем, на котором нельзя повернуться, чтобы пружины не завизжали на весь дом. Мою новенькую кровать, которую я купила, когда стала зарабатывать хорошие деньги, утащила к себе Машка, а все старье переместила в мою бывшую комнату.

И как же мы!!! Будем!!! Спать с Шаповаловым!!! Игра зашла слишком далеко. У меня возникло желание немедленно рассказать матери и Машке все, как есть. Да, но тогда Машка сразу навострит ушки и ринется завоевывать Шаповалова. Уж она-то его точно не упустит! И эта мысль заставила меня промолчать.

Шаповалов крепко сжал мой локоть, как бы в знак солидарности, и я кивнула.

– Очень хорошо.

– Может быть, вы чайку попьете на сон грядущий? – заискивающим тоном спросила мать.

Такой я ее давно уже не видела! Наверное, она уже лелеет мечту, что такой солидный бизнесмен скоро станет мужем ее дочери и она продолжит литрами пить дорогой кофе и смотреть любимые сериалы. А зять будет щедро снабжать ее деньгами… Явно, именно подобные мысли заставили мою мать сменить свой привычный грубоватый тон на елейно-паточный. И еще неизвестно, какой вариант звучит более противно…

– Я буду кофе.

– На ночь? – робко спросила мать.

– Он на меня как снотворное действует. Так что не беспокойтесь… – улыбнулся Шаповалов.

– Я буду чай. Я все сама сделаю, – торопливо сказала я.

Мы протиснулись в мою бывшую комнату, очень маленькую. На диване было постелено белье в розовых цветочках. Шаповалов плюхнулся на диван, прежде чем я успела крикнуть:

– Осторожнее!

Диван угрожающе заскрипел, и Шаповалов пересел подальше, к его спинке. Он опять вытянул ноги, так что мне никак не протиснуться мимо него.

– Душновато… – заметил он.

– Я сейчас форточку открою.

Я перешагнула через его ноги, чуть не упала, и он придержал меня за талию. Руки у него просто железные… Я открыла форточку, а потом, немного подумав, и окно тоже.

– Я сейчас… – и я пулей вылетела из комнаты.

На кухне заседали мать и Машка. Они посмотрели на меня и как-то странно улыбнулись – обе.

– Н-да… – процедила Машка сквозь зубы. – Отхватила мужика…

– Сразу видно, солидный мужчина. С деньгами, – заметила мать делано-безразличным тоном.

Я быстренько приготовила чай и кофе и с подносом в руках вернулась в свою бывшую комнату.

Шаповалов лежал на диване и смотрел маленький телевизор, то и дело щелкая кнопкой пульта и перескакивая с одного канала на другой. Когда я вошла, Шаповалов даже не повернул голову в мою сторону. Я кашлянула.

Он рывком вскочил с дивана, отчего тот вновь закряхтел, и забрал из моих рук поднос.

– Господи! Ну что за глупости? Зачем этот поднос? Ты же не служанка, а я – не эмир! Садись сюда! – он плюхнулся обратно на диван. – Давай посмотрим «Комеди Клаб».

Быстро же он перешел на «ты»! Впрочем, кажется, он сделал это, еще когда мы курили на площадке.

Я гордо выпрямилась. Максимум, что я могу себе позволить смотреть, – это авторское кино. От Джима Джармуша до Альмодовара. Но юмор ниже пояса – увольте!

– Я не смотрю передачи подобного рода.

– И зря! Классные ребята, и пошутить умеют.

– Не сомневаюсь.

Я по-прежнему стояла навытяжку, как стойкий оловянный солдатик.

– Садись!

В комнате теперь нельзя повернуться, чтобы не наткнуться на Шаповалова! Наконец я села на край дивана, элегантно подобрав край юбки, словно присутствовала на деловых переговорах.

Ребята в передаче хохмили, как хотели. Шаповалов звонко и очень заразительно смеялся и все время оборачивался ко мне. Я робко улыбалась в ответ, но думала только о том, что передача скоро закончится и мы ляжем спать… на один диван. Холодный ветер врывался в открытое мною окно. Шаповалов звучно прихлебывал кофе, а я пила маленькими глоточками чай.

На экране замелькали титры. Шаповалов щелкнул пультом и вопросительно посмотрел на меня:

– Ну как?

– Что? – вздрогнула я.

– Программа?

– Ничего…

– Понравится! Если смотреть регулярно – понравится, – убежденно произнес он. – Денек у меня выдался еще тот. Тяжелый. Спать охота…

Его рука оказалась в опасной близости от моей, и я быстро отдернула ладонь.

Он усмехнулся.

– А вы чувствительная дамочка! – этим насмешливым «вы» он обозначил дистанцию между нами.

– Может быть! Я не навязывалась вам… – холодно сказала я.

– А я, грубый и невоспитанный тип, взял и навязался, ты это хочешь сказать? Если я так действую на твои… на ваши нервы, – поправился он, – то могу поспать и в гостиной. Или вообще – уехать.

Он встал.

– Нет! – выкрикнула я, представив, как Машка приходит к нему в гостиную, торопливо расстегивает халат и проскальзывает под одеяло… и как из гостиной до моих ушей доносятся ее протяжные стенания и всхлипы. Я помнила все это по своей прежней жизни здесь: Машка всегда занималась любовью очень громко, не стесняясь никого и ничего… А если он уйдет – что я скажу матери и Машке? Что мой жених сбежал – ночью? И подвергнусь насмешкам с их стороны? Этот вариант тоже не проходит.

– Нет, – упавшим голосом сказала я и неожиданно для самой себя заплакала. – Простите… пожалуйста! У меня неприятности на работе, и вообще… Не уходите!

Он пару секунд «сверлил» меня глазами. Внезапно он сел обратно и притянул меня к себе. Как ребенка. Я уткнулась носом ему под мышку. Пахло сладким мужским потом и еще чем-то – родным, знакомым… Никогда еще я не сидела с мужчиной… вот так просто…

– Не уходите, – прошептала я.

Там, за дверью, была враждебная тишина, а здесь мы были вдвоем – отгорожены, защищены от всего мира.

Его следующий жест меня удивил…

Он погладил меня по голове и поцеловал – в лоб.

Шаповалов лег на полу, прихватив одеяло. Он действовал четко, собранно, не глядя на меня. Как будто меня и не существовало. Возникло такое ощущение, что я немножко обманула… саму себя. Я шмыгнула носом и вытерла ладонью глаза.

– Окно закрыть? – буднично спросил Шаповалов.

– Да… пожалуй…

Он закрыл окно и быстро, одним рывком стянул с себя свитер, оставшись в черной майке. Накачанные бицепсы, мощные плечи, смуглая кожа. Я быстро закрыла глаза, как барышня из девятнадцатого века. Только сейчас мое положение высветилось перед моим мысленным взором с потрясающей четкостью: у меня уже год не было мужчины, я жила как монахиня в своей квартире-келье и довольствовалась вечерними просмотрами арт-хаусных фильмов. У меня закружилась голова…

Когда я открыла глаза, Шаповалов уже лежал, укутавшись в одеяло. Мне была видна его спина и упрямый затылок. Он лежал у меня в ногах как хищный, лишь отчасти прирученный зверь. Но это было не так. Такие мужчины вообще не приручаются. Я легла и нырнула под покрывало. Стараясь не шуметь, я стянула юбку и колготки. Следом за ними последовала блузка. Я осталась в одной комбинации, легла на спину, уставившись в потолок. Спать почему-то совершенно не хотелось. Было жарко, невыносимо жарко. Лоб горел, я пощупала его – температуры у меня не было.

По потолку пробегали тени, за окном качалась большая береза, которую я помнила еще с детских лет. Вдруг мне ужасно захотелось распахнуть окно, перегнуться через подоконник и посмотреть вниз, как я любила делать когда-то, и увидеть машины, детский городок и кусты внизу…

Я услышала негромкий храп. Я приподнялась на локте. Задернуть шторы на окне я не успела, в лунном свете четко обрисовалась спина Шаповалова. Я смотрела на эту спину, как зачарованная. Не удержавшись, я тихонько откинула покрывало и потянулась к окну.

На мою талию легла горячая мужская ладонь. Я замерла. Рука поползла вверх.

– На место! – спокойно сказала я. – Руку на место.

– Уверена? – послышался хриплый шепот.

– На все сто. Уберите ее, пожалуйста.

Рука исчезла, и я перевела дух.

– Я так и думала, – шепотом сказала я.

– Что?

– Что вы начнете приставать, – я тихонько хихикнула. Грозный мужественный Шаповалов оказался обыкновенным бабником, который чуть было не полез под юбку к Машке и теперь приставал ко мне! Обыкновенный бабник. Мне даже стало как-то легче.

– Я, вообще-то, об этом и не думал, – мрачно отозвался он.

– И кто вам поверит?

Я юркнула под покрывало. Я почувствовала себя на «своей» территории в полной безопасности. За мною незримо высилась каменная оборонительная стена, сложенная из арт-хаусных фильмов, вечеров в фитнесс-клубах, плаванья по дорожке с заплывом на спине и под водой, квартиры с минимумом мебели и кружки «Сильная половина человечества», на которой была изображена женщина со стянутыми на затылке волосами, тонкими губами, в очках. Чем-то она была похожа на меня. А вот Шаповалов был из другого мира… чуждого мне – шумного, оголтелого, бесцеремонного. В «его» мире запросто навязывались в гости и флиртовали с хозяевами; в его мире жили на полную катушку и не думали о последствиях. В его мире все было простым, понятным и… ярким.

А в… моем?

– Вы просто бабник! – припечатала я его.

– Можете не беспокоиться. Вы не в моем вкусе, – услышала я спокойный ответ.

Дыхание у меня перехватило, словно меня ударили под дых. Я приподнялась и с яростью отчеканила:

– Вы – хамло, каких поискать!

– А вы – истеричка! Давайте спать! Иначе сейчас ваша маменька с сестренкой проснутся.

Я откинулась на подушки и натянула покрывало до подбородка. В носу предательски защипало… Я с трудом удерживалась, чтобы не зареветь во весь голос. Вновь послышался тихий храп. Я повернулась и посмотрела на эту каменную бесчувственную спину. Захотелось поколотить его, расцарапать Шаповалова до крови, посмотреть, как он будет увертываться от моих ударов! Хотя с этого типа все станется, он и врежет мне, не задумываясь.

Не в его вкусе! А какой у него вкус? Какие женщины ему нравятся? Неужели дамы вроде Машки – с пухлыми губами и глазами, как у годовалого теленка, большими и бессмысленными. Машка – секси! А я?..

Глупо и некстати вспомнился мне последний мой роман, случившийся год назад. «Его» растерянный вид и дрожащий голос, и мои собственные слова: «Чтобы я тебя больше не видела!» И его упрек напоследок: «Тебе нужен негр из Африки. Фригидная ты женщина!» Я тогда еще вздернула подбородок повыше, чтобы слова эти не долетели до меня, а разбились, как о стеклянную преграду.

Но Шаповалов… Он – другой, или такой же, как все?

Я не в его вкусе! Боже! Что это значит?! И почему?!

Я была отстранена от этой жизни. Так мне было удобнее, проще и спокойнее. Но не значит ли это, что с жизнью мы квиты и она тоже отстранена от меня? И настоящая жизнь проходит мимо… мимо… мимо…

Я так и состарюсь в своем агентстве, ну, получу еще пару выгодных заказов, ну прославлюсь и что?! В один прекрасный день я окончательно сморщусь и высохну, и от меня ничего не останется. Одна лишь мысль об этом была просто невыносима, и я тихо застонала… А все этот Шаповалов! Чтобы ему было неладно!

Спина его по-прежнему как бы воплощала собою полнейшее спокойствие и невозмутимость, присущие ее обладателю. Храп стих. В кончиках моих пальцев закололо. А что, если… Я закусила губу. У меня в ногах валяется (в прямом смысле слова) роскошный мужчина, и чего же я жду?! Но как он отнесется к этому… я же только что обозвала его бабником, а он сказал, что я не в его вкусе. А теперь я сама проявлю инициативу? Бред какой-то!

Жар от кончиков пальцев поднимался все выше. Запылали щеки, лоб… Может быть, у меня все же температура, я заболела? Я пощупала свой лоб – он горел… тихим жаром, сжигавшим меня изнутри. Ладони мои были сухими и горячими. Пан или пропал!

Я свесилась с кровати и дотронулась до плеча Шаповалова. Он даже не пошевелился. Затаив дыхание, так, что слышно было каждое дуновение ветра за окном, я скользнула под одеяло к Шаповалову и прижалась к его спине. Он резко повернулся ко мне, собираясь не то вскочить, не то ударить меня. От страха, внезапно скрутившего мой живот и отдавшегося холодом в позвоночнике, я быстро закрыла глаза – и тут же открыла.

Я провела рукой по его лицу. Но он перехватил мою руку и вернул ее на место. Я лежала, вытянувшись, как бревно, и была готова исчезнуть, провалиться сквозь землю, улететь в другие галактики и в черные дыры… Зубы у меня застучали, и я подтянула одеяло повыше.

– Пожалуйста… я…

Он приподнялся на локте и посмотрел на меня. А потом его сонные глаза широко распахнулись, и он сграбастал меня в охапку, стиснув так, что я не могла пошевелиться…

И что-то глубинное во мне откликнулось, внезапно рванулось навстречу ему. Рухнули какие-то преграды, прежде всегда стоявшие между мной и мужчинами. Его губы скользили по моей коже, и я вздрагивала из-за этих сжигавших мой рассудок поцелуев. А потом мы прильнули другу к другу и замерли. Как будто чего-то ждали.

Я инстинктивно отшатнулась, словно в последний момент собиралась убежать или спрятаться от него, но он грубо притянул меня к себе и закрыл мой рот хищным горячим поцелуем. Он был зол, раздосадован, я это поняла.

И – сдалась.

Его жар, возбуждение, настойчивое желание заставляли меня еще крепче прижиматься к нему. Как давно, а может быть, и никогда в своей жизни я не испытывала подобных чувств! Из-за страстного желания у меня темнело в глазах, кровь стучала в висках, и я уже ни о чем не думала – только об этом крепком теле и сильных мужских ласках. Его руки то дарили мне нежность, то причиняли легкую боль, и этот контраст, этот переход от света к тени был ошеломляющим и восхитительным. Мое тело сотрясала крупная дрожь, губы мои искали его губы…

Страсть текла, бурлила, пенилась, как весенняя вода – с ревом и шумом, смывая все преграды. Наконец нестерпимо сладкая судорога одновременно пронзила наши тела, и я закусила губы, чтобы не закричать. А потом все стихло.

И мне показалось, что мы оглохли. Такая звенящая наступила тишина…

– Слушай, кажется, мы сошли с ума!

– Наверное, так и есть, – хихикнула я, засовывая руки под подушку. От тела Шаповалова все еще исходил жар. Он смотрел в потолок.

– Может, переберемся на диван, как нормальные люди?

– А мне нравится на полу-у-у… – протянула я и прыснула.

У меня было беспричинно веселое настроение. Тикали ходики в гостиной, за окном завывал ветер, береза задевала ветвями стекло. Шаповалов шептал мне какие-то милые глупости, покусывал мое ухо, а я фыркала и вертела головой в разные стороны.

Его рука легла на мой затылок, он запустил пальцы в мои волосы. Я замерла. Мне никто и никогда не запускал руку в волосы и не теребил их; он сделал это так нежно, так ласково… Сердце мое рухнуло куда-то в пятки, и я поняла, что с этим надо кончать. Я не могу подпустить Шаповалова к себе слишком близко, на такое опасное расстояние, когда мы лежим буквально «кожа к коже».

Я отстранилась и повернулась на другой бок.

– Ты что?

– Устала и хочу спать, – сказала я ровным тоном.

Он положил ладонь на мою спину.

– Не надо, – попросила я тихо-тихо.

– Ты не хочешь?

– Нет.

Он хотел было что-то сказать, но вдруг запнулся и резким движением натянул одеяло. А я перебралась обратно на диван и подумала, что веду себя как последняя идиотка. Но рисковать собою мне не хотелось. Он уедет, а я останусь, стучало в моем мозгу, и я должна сделать все, чтобы не привыкнуть к нему и не скучать впоследствии. Пусть это будет ничего не значащим эпизодом в моей жизни, о котором я позже вспомню с легкой улыбкой. И не более того.

Утром мы поспешно уехали, даже не позавтракав. Шаповалов довез меня до ближайшей станции метро и, сухо кивнув на прощание, растворился в тумане мглистого московского утра.

* * *

Весь следующий день я думала то о Шаповалове, то о пропавшем ролике, то о тех, кто меня предупредил, что ролик лучше отдать. Иначе…

В понедельник я пулей влетела в агентство, злая, раздраженная на весь белый свет, а в особенности – на Шаповалова. Распустил, павлин, перья и принялся подбивать клинья к одинокой женщине! Ведь распознал же своим павианьим нюхом, что меня можно взять голыми руками, вот и напросился в гости! Не проще ли было бы господину Шаповалову снять девочку в баре на ночь, и всех делов-то?! Теперь же я не знала, как буду работать с ним. Нужно отказаться, мелькнула спасительная мысль. Откажусь, и все! Выкрутимся мы как-нибудь, обойдемся и без этого заказа…

В приемной никого не было. Я приехала на полчаса раньше начала рабочего дня и оказалась тут совсем одна. Оно и к лучшему! Можно попить кофе в спокойной обстановке, никому не объясняя причин своего взбудораженного состояния.

Но как только я вошла в свой кабинет, о кофе я забыла. Я села, нет, рухнула в свое кресло и зарыдала – злыми слезами. Все складывалось так, что хуже не бывает! Ролик украден, под подозрением оказался мой любимый сплоченный коллектив, где один был за всех и все – за одного, где заранее составлялись списки дней рождений и подарков и выспрашивалось, выпытывалось все о самых заветных желаниях именинника… Кру́жки с логотипом компании и наши посиделки на кухне, чувство локтя и слоган, придуманный уже давно и красовавшийся на плакатике в моем кабинете: «Вместе мы – одна команда, и мы победим». Все было зря…

И еще – Шаповалов! Я сердито вытерла слезы. Да пошел он вообще к черту! Не буду о нем даже мельком думать…

Дверь осторожно скрипнула.

– Кто здесь? – испуганно вскрикнула я.

В дверь аккуратненько, бочком, с виноватым видом вполз Гриша. Выглядел он не лучше меня: какой-то помятый, в нечищеных ботинках, с замызганным несвежим воротничком.

– Ты что?

– А ты? – быстро ответил Гриша вопросом на вопрос.

Я нахмурилась:

– Я тебя спросила первой, и я – начальник.

– Понятно: я – начальник, ты – дурак. Ты – начальник, я – дурак.

– Я серьезно!

– Серьезно и отвечаю.

– Гриш! Не балагурь! – Я, отвернувшись, быстро вытерла следы слез тыльной стороной кисти и провела рукой по волосам: не растрепались ли? Что бы ни случилось – тайфун, цунами или высадка инопланетян на Красной площади, – но моя прическа должна быть безукоризненной, а нервы – стальными канатами.

– Ты плакала, – констатировал мой заместитель.

– Тебя это не касается.

– Конечно.

– Ты не ответил на один вопрос: зачем ты пришел?

– Ну… не сиделось дома. Места себе не нахожу… Все думаю…

– А ты не думай, – оборвала я его. – А соображай! Когда-то ты был хорошим креативщиком. Те времена, видимо, давно ушли в прошлое? Но напрячь свои извилины придется всем нам. Ради нашего же общего дела.

Я била, жалила, выискивала больные места и направляла туда свои точечные удары. Гриша это понял и отвернулся. Кажется, сейчас я выглядела законченной сукой, но ничуточки в этом не раскаивалась.

– Да-да, я понимаю. Но ничто мне на ум не приходит. Вот только… – он замялся.

– Гриша! У меня забот по горло. – Для большей убедительности я резко провела ребром ладони по своей шее. – Неприятностей тоже выше крыши. Если у тебя есть какие-то соображения, догадки, – а они должны быть! – выкладывай и не тяни.

Гриша искоса посмотрел мне в глаза, как затравленный зверек. Наконец, решившись, он щелкнул замочком портфеля и достал какую-то бумагу.

– Это что? – показала я на нее пальцем, словно боялась заразиться.

– Письмо. Я обнаружил его в своем портфеле… Утром.

– Как оно туда попало?

– Без понятия.

– Это не ответ. Письмо было в твоем портфеле. Так?

– Так, – обреченно сказал Гриша. – Но как оно туда попало – я понятия не имею! Честное слово!

– И что там?

– Прочитай сама.

Я взяла бумагу. С белого листа ровные машинописные строки извещали нас о том, что ролик никто не вернет и чтобы я по этому поводу даже и не «волновалась». И никаких действий предпринимать я не должна, иначе мне придется, и очень скоро, пожалеть об этом. Слово «пожалеть» было почему-то напечатано жирным шрифтом.

Я посмотрела на Гришу. А он – на меня.

– Ну не из воздуха же оно материализовалось? Как-то оно попало к тебе… Кто имел доступ к твоему портфелю? Только ты?

– Не совсем…

– Что значит – «не совсем»?! – взвилась я. – Мне твои намеки не требуются. Или ты выкладываешь все, как есть, или я… за себя не ручаюсь! Мы расстались с тобой в субботу. Вчера был выходной. Каким образом в течение выходного дня могла попасть к тебе эта бумага?! Объясни, будь добр!

Я подалась вперед всем корпусом.

– Дело в том, что я был дома у наших сотрудников. Я подумал, что если я поговорю с ними, попробую убедить того, ну… того, кто взял ролик, вернуть его, то все будет по-старому, никто не пострадает, и работа спокойно пойдет дальше…

– Ты – что?! Ездил к ним домой?! – не поверила я своим ушам.

Гриша виновато кивнул.

– Ты соображаешь, что творишь?!

– Соображаю. Но я болею душой за наше дело не меньше тебя! И если ты сама не помнишь, то я позволю себе напомнить тебе, что мы с тобой на пару стояли у истоков этой компании и на первых порах я даже вложил в нее свои деньги!

Это была чистая правда – Гриша в то время получил свою долю от продажи родительской квартиры и вложил деньги в агентство. Впоследствии я неоднократно предлагала ему выкупить его долю, но он только отмахивался и говорил, что пожизненная роль моего заместителя его вполне устраивает.

– Так вот, – ровным тоном продолжал Гриша. – Я болею за наше дело ничуть не меньше твоего, поэтому и решил поговорить с каждым по отдельности. Провести, так сказать, воспитательную беседу.

– И ничего мне не сказал!

– Ты бы не разрешила.

Я провела рукой по столу, как бы смахивая несуществующую пыль.

– Не разрешила бы, – подтвердила я.

– Вот видишь! Так что я был прав. Но сейчас речь не об этом. Я решил поговорить с каждым глаза в глаза и объяснить им, что лучше вернуть ролик на место. Компания не станет выносить сор из избы и все вернется на круги своя.

– У кого ты был?

– У всех, – выдохнул Гриша. – У Никиты, у Марка, у Тамары Петровны, даже к Ульяне заехал.

– Как ты к ней-то попал?

– А что? Позвонил и попал, – захорохорился Гриша. – Она, между прочим, нормальная, милая девчонка! Зря ты так.

– У нас все здесь нормальные, милые люди. И, тем не менее, один из нас предатель, – подчеркнула я. – Спер ролик и сбагрил его куда-то на сторону! Скорее всего, нашим «заклятым друзьям», Хризенко и Подгорову, которые только и мечтают о лаврах Канн. А может быть… он просто сидит и выжидает? Как паук: в каком месте дрогнет паутина? Сукин сын!

Гриша весь передернулся. Если уж я употребляю крепкие словечки, значит, дело, совсем дрянь. И он это понимал не хуже меня. Ситуация вышла из-под контроля. Вот как все это называется.

– Поэтому я и решил… взять инициативу на себя. Сначала я позвонил Никите. Он удивился, но согласился встретиться со мной. Только предупредил, что у него очень мало времени. Мы встретились в кафе, недалеко от его дома.

– И что? Поговорили?

– Поговорили. Никита сразу сказал, что он ни в чем не замешан, я просто трачу время зря. Мол, он не сумасшедший, чтобы убить свою же идею собственными руками.

– Портфель ты где оставил?

– На стуле, – обреченно сказал Гриша. – Когда выходил в туалет. Как-то неудобно идти туда… с портфелем.

– Ясно. Никита – кандидат номер один. Дальше!

Гриша взглянул на меня и забарабанил пальцами по столу.

– Дальше был Марк. Этот принял меня у себя дома. Раскордаш, грязь, бардак… Марк куда-то торопился и говорил со мной практически на ходу. Параллельно он с кем-то говорил по телефону. Входил и выходил из комнаты в кухню. По-моему, он даже не сразу врубился, о чем я ему толкую. Но сказал он почти то же самое, что и Никитка: он, дескать, ни к чему не причастен и подозревать его – глупо. Он дорожит нашей компанией и все прочее в таком же духе… Тамара Петровна – та вообще, по-моему, обиделась. Я сидел в кухне и разговаривал с ней «между» борщом и котлетами. Она угостила меня и тем, и другим. Борщ она, кстати, готовит классно.

– Ближе к делу!

– Тамара наша разохалась, сказала, что лично удавила бы этого человека собственными руками. Что он – негодяй, каких поискать, и что дальше делать, она не знает. Так все хорошо было! Канны, приз…

– Да дался вам этот приз! – с досадой воскликнула я. – Какой, к черту, приз теперь-то?!

– Да-да, я понимаю. Продолжать?

Я кивнула.

– Затем я позвонил Ульяне.

– Почему она была последней?

– Я… собирался с духом. Думал, она не согласится поговорить со мной. Но она была дома, продиктовала адрес, и я поехал, – Гриша закатил глаза. – Обстановка… дом для небожителей… Холл выложен мрамором, будка охранника на входе. Закрытая территория…

– Ты мне это все не расписывай. Ближе к делу.

– К делу… Ульяна встретила меня, напоила кофе. Выразила свое сочувствие, но сказала, что в краже ролика для нее не было никакой выгоды. Она это подчеркнула – никакой выгоды. Вот и все, – сокрушенно сказал Гриша. – Дальнейшие подробности я опускаю, вроде пятикомнатной квартиры и шкуры белого медведя на полу.

– А Ирочка?

– Что – Ирочка? – прикинулся «тормозом» Гриша.

– У нее ты был?

– Нет, – и он резко дернул головой.

– Почему?

– Ирочка… я… Ирочка… мы с ней сходили в кино. И я поговорил с ней перед началом фильма. Она чуть не расплакалась.

– Понятно, можешь не продолжать. Все все отрицают. А письмо оказалось у тебя! Любой мог его тебе подложить. Так? Любой, с кем ты встречался.

– Зришь в корень, начальник.

– Итак?

Гриша развел руки в стороны:

– Мы вновь в исходной точке. Все отрицают свою причастность к пропаже, но кто-то оставил мне предупреждение…

– Ты в портфель в промежутках между своими походами к сотрудникам не заглядывал?

– Заглядывал. Но у меня там столько разных бумаг…

– Короче, помойка. Как всегда… – Я оперлась локтями на стол и посмотрела на Гришу: – И что будем делать, заместитель? Какие креативные идеи у тебя имеются по этому поводу?

– Я…

Послышался стук в дверь, и в приемную влетела Ирочка. Гриша втянул голову в плечи и бросил на меня бессильный взгляд.

– Ой, Влада Георгиевна! Вы здесь? Кофе сделать? Здравствуйте, Григорий Наумович! – обратилась она к нему, глядя поверх Гришиной головы.

– Нам кофе, обоим.

– Сейчас, сейчас…

– Напорол ты, Григорий Наумович, делов, – шепотом сказала я. – И зачем ты спугнул его… или ее? Лучше бы ты не совался… А так – мы в тупике.

– Если он и не думал возвращать ролик, то… вряд ли похититель изменил свое намерение…

Мне ужасно захотелось сообщить Грише о грозных ребятах и об их предупреждении, но что-то словно закрыло мне рот, и я промолчала. Шестое чувство? Интуиция?

Вплыла Ирочка с подносом в руках, на котором стояли две чашки кофе и маленькая сахарница. Она смотрела в пол, а Гриша – в сторону.

– Спасибо, Ирочка!

Кофе мы выпили в гробовом молчании.

– Ладно! Иди! – напутствовала я Гришу. – Да, кстати, от последнего заказа нам придется отказаться.

– Ты что?! Соображаешь?! – не выдержал Гриша. – Мы только и можем в ближайшее время выехать за счет этого заказа. Нам ни в коем случае отказываться нельзя! Влада! Ты что, а? – протянул он уже более жалобным тоном. – Я тебя, ей-богу, не понимаю. Этот заказ нам как манна небесная на головы свалился. Мы же иначе на мели запросто окажемся. Ты хоть понимаешь это?

Гришу я прекрасно понимала. И в жизни, и в бизнесе чаще всего действует так называемая цепная реакция: когда одна неудача тянет за собой другую и все слепляется в огромный снежный ком, который может легко тебя задавить и расплющить. Похоже, наше агентство вступило в полосу подобных неприятностей.

– Я все понимаю, – сказала я Грише, стараясь не смотреть ему в глаза. – Но заказ… так себе… непонятно, сработаемся мы с заказчиком или нет? Мороки же больше – все по десять раз переделывать. Заказчик, сразу видно, самодур, каких поискать…

Судя по его молчанию, Гриша слушал мой бред со все возраставшим удивлением.

И я не ошиблась.

– Влада! Когда это нас останавливало самодурство заказчиков? По-моему, интеллигентный бизнесмен с большими бабками – это нечто вроде призрака, которого никто не видит, но все о нем говорят. И перекраивать всю работу по многу раз мы тоже привыкли. Именно в таких случаях и рождаются самые смелые идеи. Ты что, забыла? – Гриша посмотрел на меня с легкой укоризной.

– Не забыла… Но почему-то он мне все равно не нравится. Может быть, шут с этим заказом? Перебьемся?

– Не перебьемся! – решительно сказала мой зам, вставая со стула. – Если ты собираешься вот так легко расшвыриваться нашими заказчиками, придется тебе в дальнейшем проделывать это в одиночку.

– Ты намерен меня шантажировать? – от удивления я сложила губы в трубочку и негромко присвистнула. Никогда, никогда еще Гриша не позволял себе раньше такой… нелояльности!

– Можешь считать, что я выдвинул тебе ультиматум, – кратко бросил он, направляясь к выходу. И я не стала его останавливать.

К концу рабочего дня мои мозги вконец «опухли». Весь коллектив смотрел на меня с нездоровым любопытством во взорах, как в старой присказке: «Я знаю, что она знает, что я знаю…» Гришин рассказ, который он выложил мне утром, постоянно вертелся у меня в голове. Что-то здесь было не так, что-то не складывалось… Или, точнее, тут все не так? Я не могла ни на чем сосредоточиться. Да и ожидание звонка от Шаповалова действовало на нервы. Кончилось тем, что я на какое-то время просто отключила сотовый. Ну и плевать, если мне попытаются дозвониться, и плевать, если меня примется с пеной у рта разыскивать Васильев! Мне хотелось дать хоть немного покоя моим издерганным нервам, я была как пороховая бочка – поднеси зажженный фитиль, и я взорвусь!

Ирочка ходила по офису чуть ли не на цыпочках. Гриша, напротив, больше вообще ко мне не заглядывал. С остальными я то и дело виделась мельком – отдавала указания, вникала в рабочий процесс, словом, все было как всегда. В обеденный перерыв я вызвала мастеров для ремонта моей машины, оставленной мною неподалеку от центра «Балчуг Кемпински».

Грозовое ожидание, словно бы разлитое в воздухе, давило на психику и заставляло меня нервничать еще сильнее. Лучше бы мы все орали друг на друга, бегали по коридорам и обвиняли кого попало в срыве задания! Но все сотрудники были какими-то очень уж молчаливыми, подозрительными и как в воду опущенными. Каждый делал вид, что он безумно занят своей работой и не в состоянии с кем-либо общаться. Видеть, как на глазах разваливается наш некогда дружный сплоченный коллектив, было просто невыносимо! Одна только Ульяна пребывала в своем привычном состоянии, она всегда держалась особняком, и поэтому ее изолированность от коллег не так явственно бросалась в глаза.

В мою дверь постучали.

– Войдите! – крикнула я, надеясь, что мой заместитель, очухавшийся от своего недавнего демарша, пришел с повинной. Но это оказалась Ульяна.

– Что? – спросила я, делая вид, что занята изучением бумаг, лежавших передо мной на столе.

– Я хотела с вами поговорить… – голос Ульяны прозвучал как-то нерешительно, даже робко.

– О чем? – А вдруг – о «том самом»?! Но Ульяна же говорила, что для нее нет в этом никакой выгоды! А если это все-таки она?.. Я невольно убрала руки под стол – они вдруг сильно задрожали.

– Проходи и садись! Что там у тебя?

– Я хотела спросить… – Ульяна села на краешек стула.

Я мельком взглянула на нее. Костюм от Диора и тонкое стильное кольцо с бриллиантом на изящном пальце. Французский маникюр и почти невидимые шелковые чулки. Изящные ножки и такие же изящные туфли. Неземная красота, стоившая неземных же денег. Я вдруг подумала, что кровные деньги никогда с легкостью не истратишь на дорогую одежду или на какие-то роскошные удовольствия – их всегда жалко, всегда что-то словно сверлит тебя изнутри, твоя память твердит о том, как тяжело все это тебе далось: трудом, нервами, бессонными ночами и стрессами…

– Нужна ли вам какая-нибудь помощь?

– Помощь?! – Я отъехала вместе со стулом на метр от стола и прищурилась. Глухое раздражение завладело мною. – Какого рода?

На лице Ульяны неожиданно проступили красные пятна.

– Влада Георгиевна! Я же не глухая и не слепая! Я ведь вижу, что у нас творится и как вы переживаете…

– Вот что, Ульяна! – я резко придвинула стул к столу, взяла остро отточенный карандаш, надавила им на лист бумаги, и грифель сломался. – Когда я сочту нужным, я вас вызову и попрошу о помощи… но не раньше. А сейчас – идите и займитесь своими непосредственными обязанностями. Я понятно говорю?

Ульяна встала:

– Да. Извините.

За ней закрылась дверь, и я перевела дух. Ну что такое творится со мной, с сотрудниками, со всеми нами? Завтра истекает срок моего заявления, сделанного в пятницу вечером, но, судя по письму, которое некто неизвестный услужливо подкинул в портфель моему заместителю, ролик нам возвращать не собираются. А что потом?

По спине побежали мурашки. Я еще не заглядывала так далеко вперед…

Сломанный карандаш откатился на край стола, я взяла его и сунула в рот. Когда-то, очень давно, сильно нервничая, я все время грызла карандаши.

Когда Ирочка в очередной раз принесла мне кофе, я попросила ее ни с кем меня не соединять и, придвинув бумаги поближе, принялась рисовать на нем схемы: квадратики и кружочки. Так я всегда делала, когда требовалось решить какую-нибудь важную задачу или обдумать предстоявший мне сложный разговор с кем-либо.

Все идет не так. Не так, как обычно. Но что именно? Гриша здорово напортачил, вызвавшись мне помочь… Но он не виноват. Он болеет за наше дело, так же, как и я. Мы оба стояли у истоков нашего рекламного агентства, и поэтому – на правах его соучредителя – Гриша мог себе это позволить. Или не мог?

Итак, он обзвонил сотрудников и назначил им встречи. Начал с Никиты, почему? Ну, это понятно. Наш гений, как истинная звезда, движется по своей собственной орбите, и когда у него день, а когда ночь, решить трудно. Никита страшно гордился своей квартирой на Пречистенке, доставшейся ему по наследству от бабушки. Я была там пару раз; даже вечный беспорядок Никита ставил себе в заслугу, подчеркивая, что он выше подобных мелочей. Да и беспорядок у Никиты был… чисто художественным. Книги по компьютерной графике лежали стопкой на полу, вперемешку с теннисным ракетками, а напольная фарфоровая ваза соседствовала с шахматной доской, лежавшей рядом! И вдруг Никита назначает Грише встречу в кафе. Почему?

А Марк… наоборот: обычно он тщательно оберегает свое личное пространство и никому не позволяет ступить на свою территорию. А тут… он пригласил Григория к себе. Но я помню, что Ирочка как-то раз дома была у Марка и охарактеризовала его квартиру как «образцово-идеальную». Марк называл свою квартиру не иначе как «флэт», и все там было обустроено для комфортного проживания одинокого холостяка: все продуманно, со вкусом… Марк, к которому табунами ходили девушки, даже Ирочка не избежала на первых порах этой участи. И этот образцово-идеальный Марк вдруг так опустился… с чего бы это? Что с ним стряслось? «Неземная страсть»? А если ради этой страсти он зашел так далеко?.. Слишком далеко…

Но кому еще понадобился ролик (и тут вспомнила о ребятах из джипов). И зачем?

Я положила карандаш и отпила глоток уже остывшего кофе. Сегодня он тоже был не таким вкусным, как обычно. Ирочка тоже не может выполнять свои привычные обязанности на «пять»? Я вызвала ее.

– Влада Георгиевна! Вызывали? – заглянула она в мой кабинет.

– Ирочка, кофе… какой-то не такой.

– Да? – она старалась не смотреть на меня. – Сейчас сварю новый.

– Пожалуйста…

Все мы стали другими, все изменились… Все нервничали, ожидая какого-то разрешения ситуации. Но чего? Чего они ждут?

На это раз кофе у Иры получился получше. Так, рассуждаю дальше! Ульяна приняла Гришу, не показав никаких особых эмоций. Может быть, она ждала его визита? Но Ульяна вообще невозмутимая девушка, и такая реакция вполне в ее духе. Но вот почему она несколько раз подчеркнула, что продавать ролик ей невыгодно? А что, если… Я замерла. Если она хочет отвести от себя подозрения, потому что в основе ее поступка лежат какие-то совершенно иные мотивы – не выгода, а, допустим, страх? Но что могло ее подвигнуть к этому? Шантаж? А чем же можно шантажировать Ульяну?

Я потерла виски, в них пульсировала боль, резкая, острая. На чем я остановилась? На Ульяне… Как у меня вообще возникла эта мысль – заподозрить ее? Я подумала об Ульяне в последнюю очередь, когда перебирала все кандидатуры своих сотрудников. А Ирочка? Ее я подозреваю? А Гришу? Своего верного друга и соратника? У Ирочки мог быть мотив – деньги… Ей надоело жить с теткой, «поглощавшей» телесериалы в немереных количествах и вечно учившей Ирочку «жить». Мотив выгоды мог иметься у Марка: хотел, допустим, поразить свою «новую любовь» шикарными подарками. А Гриша? Какой у него мотив… А Тамара Петровна? Тоже деньги? У ее мужа периодически возникают проблемы с работой, вот он и подговорил ее разом решить все их денежно-финансовые проблемы? Разве такое невозможно? Вполне… Тамара Петровна – восточная женщина, она всецело находится под влиянием своего мужа. Когда я с ним общалась, мне показалось, что он – весьма себялюбивый тип, холодный и расчетливый…

Подозреваются все… Кроме Гриши… А еще кто-то написал письмо и подсунул эту бумажку в его портфель. Возможно, эта идея пришла в голову похитителя спонтанно. Гриша назначил этому человеку встречу, тот быстренько написал письмо и при первой же возможности подложил в его портфель. Но в таком случае он сильно рисковал: Гриша мог обнаружить письмо только через неделю… среди всех прочих бумаг и документов… Наверняка тот, кто его подсунул, рассчитывал на скорое обнаружение этого письма. Или он действовал наобум и вообще ни о чем не думал? Как только Гриша ему позвонил – он сразу и настрочил письмо? Но какую цель он этим преследовал? Напугать нас? Предупредить? Но зачем?

Я перевела взгляд на круглые часы, висевшие на стене. Рабочий день уже пять минут тому назад закончился.

– Ирочка! – крикнула я.

– Да? – она появилась в дверях.

– Все уже ушли?

– По-моему, да. Я могу проверить.

– Будь добра…

Я придвинула к себе папку с бумагами, но работать все равно не могла. Текущие заказы, проекты… Но мысли мои были далеко от работы. Нет, так не годится! Я сердито отодвинула папку и обхватила голову руками. Я руководитель фирмы, и, что бы ни случилось, должна выполнять свои обязанности, работать над текущими проектами; иначе заказчики сразу просекут мою слабину и перекинутся к другим фирмам. Репутация в бизнесе – вещь дорогая, ценная, а в рекламном бизнесе – вдвойне. Все считают себя крутыми и хотят, чтобы их «товар» был «самым-самым», малейшей оплошности никто никому не прощает, и все время сравнивают себя с «соседом». Не дай Бог, у конкурента твоего реклама лучше, тогда уж точно без упреков в непрофессионализме и халтуре не обойтись. Заказчик – как жених, выбирающий себе невесту: то одна ему не подходит, то другая… Да еще этот Шаповалов, чтобы ему было неладно… Гриша мне фактически ультиматум выдвинул: либо мы работаем с Шаповаловым, либо я ухожу. И это – кроткий, безобидный Гриша, который всегда был на вторых ролях, был моей верной тенью! Какая муха его укусила? Да, заказ Шаповалова был выгодным, но мы не умрем, если откажемся от него. У зама не было резона выдвигать мне такой ультиматум. Или все-таки был? А я его проглядела?

Все было не так, как обычно… Нужно вызвать Гришу, поговорить с ним. Разъяснить ему про ситуацию с Шаповаловым, в конце концов, – надавить на него, если у меня не получится по-хорошему…

– Ирочка! Ирочка! – позвала я. Нет ответа. Может быть, она отлучилась в туалет? Я подошла к окну… Ульяна садилась в машину – белый «феррари». Может быть, поговорить с ней? Она же предлагала свою помощь…

Я набрала ее номер и услышала бодрую мелодию Шумана. Ульяна откликнулась не сразу.

– Да, Влада Георгиевна!

– Ты уезжаешь? – вопрос был бессмысленным, учитывая, что я видела, как она села в машину.

– Да. Рабочий день уже закончился. Я вам нужна?

– Нет. Вообще-то…

Тяжесть, давившую на мои плечи, мне хотелось с кем-то разделить, иначе я просто загнусь под этой глыбой! Может быть, Ульяна даст мне какой-то совет? Как она хотела мне помочь? Что собирались предложить мне? Ульяна не станет трепать языком. Я обрисую ей положение вкратце и спрошу, что делать…

– Подожди, я сейчас спущусь. Минут через пять. Ладно?

– Хорошо, я подожду вас в машине…

Где-то в коридоре хлопнула дверь.

– Ира!

Я вышла в приемную. Куда, черт возьми, запропастилась моя секретарша? Куда она делась? Уволю, и все! Что она себе позволяет…

Туалет расположился в конце коридора. Длинный коридор, стильный серо-серебристый ковролин, заглушавший шаги, который я купила в первую очередь, когда мы сюда переехали, и я радовалась ему как ребенок. Это помещение с пятью комнатами, включавшими и роскошную комнату для переговоров, оказалось самым лучшим подарком за всю мою жизнь. И я с гордостью вышагивала по коридору, где на стенах висели абстрактные картины, купленные мной в одной из модных московских галерей. В конце его был туалет, отделанный мрамором. Ремонт, сделанный четыре года тому назад, влетел мне в копеечку, но я об этом не жалела. Замызганные писсуары и разбитые раковины всегда наводили на меня тоску… В туалете свет не горел. Я толкнула дверь и – слишком поздно! – уловила чье-то дыхание над своим ухом. Я не успела ничего сделать: мощный удар, от которого у меня посыпались искры из глаз, уложил меня на пол…

Очнулась я оттого, что кто-то звал меня по имени… Откуда-то издалека. Я лежала на мокром кафеле. Попыталась подняться, но у меня ничего не получилось… Из моего горла вылетел натужный хрип, и я вдруг подумала, что мне повредили связки… и я теперь не могу говорить. От отчаяния и бессилия слезы хлынули из моих глаз… Я ударила рукой по полу и услышала лишь слабый звук, как будто плеснули водой на пол. Господи, меня же не услышат!

– Влада Георгиевна! Где вы? – хлопали двери. Меня искали! Ульяна не найдет меня и уедет… а я останусь здесь одна… И меня скоро добьют. Приподнявшись на локтях, я попыталась подползти к двери и в итоге продвинулась сантиметров на тридцать вперед. Все тело болело. Я застонала и стиснула зубы…

– Влада Георгиевна! – голос за дверью шелестел, журчал, приближался и удалялся, словно там попеременно прибавляли и убавляли звук в динамиках.

Ковролин заглушал шаги, только чей-то голос звучал в коридоре. Слабо-слабо…

Дверь была примерно в метре от меня, мне нужно было сделать еще несколько рывков и выползти в коридор. К Ульяне. Она сейчас уйдет. И – все…

Но оставаться тут – еще страшнее! Я поползла вперед, думая только о двери, маячившей где-то впереди. Шаги… их едва-едва слышно. Голос уже не зовет меня по имени?..

Все стихло. От отчаяния я сделала последний рывок и толкнула дверь головой. Она приоткрылась, я увидела часть коридора – но никаких следов присутствия Ульяны. Я замычала… Потом из моего горла вырвался хрип, и я сипло прокаркала:

– Ульяна!

В ответ – тишина. С досады мне хотелось завыть. Она уже ушла, и я осталась одна! Ну почему Ульяна не догадалась заглянуть в туалет! И вдруг дверь в кабинет Тамары Петровны медленно отворилась, и оттуда показалось бледное лицо Ульяны.

– Влада Георгиевна! – зазвенел ее голос. – Что с вами? – Она бросилась ко мне. – Вы упали?

– Почти, – я пыталась улыбнуться.

– Вы можете встать?

– Не знаю. Все болит… На меня напали… в туалете. Ты Ирочку видела?

– Иру? Нет. Она должна быть здесь?

– Должна…

С помощью Влады я дошла до кабинета главбуха и, рухнув на стул, дотронулась до своей головы. Она как-то тупо заныла.

– Что здесь происходит, Влада Георгиевна?!

В глазах Ульяны плескался ужас. Ее бледное лицо оказалось совсем близко от моего, от страха ее голос понизился до шепота. Там, в Чечне, она не боялась, неожиданно подумала я. Там она была стойкой, храброй девочкой, не капризничала и не требовала к себе повышенного внимания. А здесь, в помещении фирмы, она боится… Это вполне объяснимо. Там были почти сплошь враги, и мы знали, что в любой момент может возникнуть опасность, а здесь – все свои, родной офис, и опасности никакой не может быть – по определению… Вот поэтому-то так страшно – не знаешь, от кого и откуда можно ожидать нападения и предательства…

– И куда же делась Ирочка?

– Позвонить ей? – Ульяна достала из сумки сотовый и посмотрела на меня.

Я кивнула. Ирочка не отзывалась – ее мобильный был «временно недоступен».

– Слушай, Ульян! Я попытаюсь встать. Помоги мне… я поеду домой.

– Вы не можете никуда ехать в таком состоянии, я отвезу вас к себе, – решительно сказала Ульяна.

– Я тебя не стесню?

– Глупости, – вспыхнула она. – Конечно, нет! Я живу одна, так что все в порядке.

– И принеси, пожалуйста, мою сумку из кабинета. Если она там. Может, ее забрали.

Сумка, как ни странно, оказалась в кабинете, я проверила ее – все на месте. Вероятно, у нападавшего на меня человека просто не было времени на обыск: Ульяна спугнула его, и ему пришлось срочно покинуть наш офис.

С трудом я поднялась на ноги, и мы пошли по коридору. Я всем телом привалившись к ее плечу. Боль понемногу отступала. Наверное, я просто получила сильный стресс, и мое тело таким образом отреагировало на него – на время я словно бы впала во временный паралич… Но думать об этом мне не хотелось – все мысли были об Ирочке и о том неизвестном, напавшем на меня. Когда мы оказались в конце коридора, я спросила:

– Ты никого не видела в нашем офисе?

– А я должна была кого-то видеть? – Она остановилась и уставилась на меня. – Кого? – уточнила она шепотом.

– Я просто спросила.

Наши голоса были почти неслышны в пустом коридоре. Нам было страшно, но мы старались не показывать друг другу свой страх, держались изо всех сил.

– Надо охранника спросить: видел ли он Ирочку?

– Спросим, – эхом откликнулась Ульяна.

– Вам не тяжело?

– Вы совсем не тяжелая. Я, наоборот, всегда завидовала вашей фигуре. Думала про себя: какая у Влады Георгиевны фигура замечательная, и есть она может все что хочет, и не поправляется ничуточки! Я бы с такой фигурой в манекенщицы подалась, честное слово – вышагивала бы по подиуму и ни о чем не думала. Все манекенщицы сидят на жутких диетах и пьют одну только воду и таблетки, которые аппетит отбивают. А таким, как вы, ничего и принимать не надо… Фигура – отличная! – скороговоркой забормотала Ульяна. Она заполняла своим голосом пустоту коридора, она отвлекала меня от мрачных мыслей, словно бы «шаманила», заговаривала меня, и я была благодарна Ульяне за то, что она пыталась отвлечь меня от мрачных мыслей и недавно пережитого мною ужаса.

Мы вышли в холл на этаже, дверь общего балкона-лоджии была открыта. И это было странно. С балкона задувал мартовский ветер пополам с дождем. Не сговариваясь, мы с девушкой посмотрели друг на друга.

– Может быть, Ирочка вышла покурить? – прошептала я.

– Она вообще-то не курит.

– А вдруг?..

Ульяна вышла на балкон, оставив меня одну – подпирать стенку. Пустынный коридор показался мне враждебным и каким-то чужим, мне ужасно захотелось спуститься, выйти на темную улицу, где пахло дождем и было холодно, только бы оказаться подальше от запаха хлорки, мокрого кафеля, воды… и от замкнутого пространства туалета, где меня чуть не убили…

– Ульяна! – негромко позвала я.

– Я тут! – она вернулась бледная, выпрямив спину. – Никого там нет. Я все-все осмотрела, – жалобно, по-детски прибавила она.

И мы поползли вниз…

На вахте я приостановилась:

– Ирина Сергиенко не проходила мимо вас?

– Не проходила.

– А кто из моих сотрудников недавно покинул офис?

Охранник удивленно посмотрел на меня:

– Все ваши ушли примерно полчаса назад.

Парень, которого звали Вася, отрицательно качнул головой, но мой взгляд скользнул мимо него – в комнату для охраны, где в приоткрытой щелке двери голубел экран телевизора и слышалась чья-то бодрая речь. Он мог отлучиться минут на пять, этого было бы достаточно, чтобы Ирочка проскользнула мимо него, а он ничего бы и не заметил. Но охранник ни за что в этом не признается – это и ежу понятно.

Мы двинулись к стеклянным дверям, я покачнулась, и Ульяна ухватила меня за локоть:

– Вам плохо?

– Нет. Все нормально. Давай посидим пару минут.

Мы сели в кресла, отсюда хорошо просматривались огромный холл и оба лифта, и я закрыла глаза. Возникло ощущение нереальности всего происходящего, появилось сильнейшее желание вернуться на машине времени немного назад – к тому моменту, когда я обнаружила отсутствие Ирочки, а еще лучше – на неделю раньше, когда еще не пропал наш ролик, все мы были вместе и не было между нами этой трещины, углублявшейся с каждым днем и часом…

Но это было невозможно.

– Он мог не заметить Ирочку? – сказала я, не поворачивая головы…

– Мог, вполне. Идемте?

– Да. Сейчас… – Мне почему-то казалось, что спектакль еще не закончился и я сейчас увижу следующий акт драмы. И я не ошиблась. Непонятное предчувствие, интуиция, которая всегда вела меня по жизни, сработала и на этот раз.

В холл ворвался обезумевший Гриша. Он бежал, нелепо взмахивая руками, в расстегнутом пальто, шарф его сполз чуть ли не до пола.

– Это Григорий… – вскинулась было девушка.

Я схватила Ульяну за руку:

– Не надо! Останемся здесь и посмотрим, что будет дальше.

Ульяна застыла в кресле, сцепив руки на коленях и уставившись куда-то прямо перед собой. Я не могла понять, как она реагирует на все происходящее – она всем своим видом старалась демонстрировать свою полную отстраненность от всего этого. Я же, напротив, почувствовала прилив сил.

Гриша вновь появился в холле минут через десять. Увидев нас, он резко затормозил, повернулся и направился неуверенными медленными шагами в нашу сторону. Он резко выдохнул:

– Ну? Где Ирочка?

– Я хотела спросить об этом у тебя.

Я посмотрела ему прямо в глаза, но он отвел взгляд и уставился на свои ботинки, словно на них был написан ответ на этот вопрос.

– Я не знаю, – он пожал плечами и со страдальческим видом посмотрел-таки на меня.

– Я тоже. На меня напали.

– Напали?.. – Гриша потянул носом и вздернул голову. – Как это напали?

– Очень просто. В туалете, в полной темноте. Ударили по голове, и все. Если бы не Ульяна, которая, очевидно, и спугнула убийцу…

Медленно, очень медленно он перевел взгляд на Ульяну и какое-то время изучающее смотрел на нее. А она отвела глаза в сторону.

– С тобой все в порядке?

– Относительно! – сердито сказала я. – В башке гудит, тело болит… Голос как из трубы, сам слышишь. А что ты тут забыл?

– Я ждал Ирочку…

– Вы с ней договорились встретиться?

– Нет. Что ты! – он взмахнул руками, будто я сморозила явную чушь. – Конечно, нет, просто после нашего совместного похода в кино я подумал, что… Я решил… – он беспомощно умолк, снял очки и протер их концом шарфа. – Просто я хотел подождать ее. Я знал, что она там. В приемной. Но она все не шла и не шла. Я позвонил в приемную – гудков не было вообще. И тогда я пошел туда… А там – никаких следов.

– Ты видел распахнутую балконную дверь в общем коридоре? – перебила я его.

Гриша уставился на меня:

– Ну, не думаешь же ты, что?..

– Не знаю! Она могла уйти через запасной выход.

– Зачем?!

– Тоже не знаю. Ты задаешь вопросы, на которые у меня пока что нет ответов. Нет, Гриша, и все тут, – кратко бросила я. – При всем моем желании – нет их у меня.

– А где же Ирочка?

– Испарилась…

Гриша обхватил голову руками:

– Черт!

– Ладно, я поехала… Подождем, может быть, она еще объявится…

– Я тебя отвезу, – встрепенулся Гриша.

– Меня отвезет Ульяна.

– Ну, раз так…

Я с трудом поднялась из кресла.

– До завтра. Хотя, может быть, завтра я не приду. Возьму день отгула, по состоянию здоровья. В любом случае, я тебе позвоню… будем на связи.

Мы ушли, оставив Гришу одного. Ульяна помогла мне сесть в машину. Я пристегнула ремень и откинула голову на автомобильное кресло.

– Только не гони! – попросила я ее.

Ульяна оказалась хорошим водителем и ехала ровно, не разгоняясь, но и не замедляя скорость. В дороге мы молчали, я дремала. Ульяна сосредоточенно смотрела на дорогу, изредка спрашивая меня, как я себя чувствую, отчего я ощущала себя старой развалиной.

– Все нормально, Ульян! – отвечала я и вновь погружалась в дремоту. – Не беспокойся.

Мы остановились у ворот, где стоял охранник. Ульяна на минуту вышла из машины и направилась к будке. Ворота открылись, машина обогнула дом и въехала в подземный паркинг. У меня опять сильно закружилась голова, и я оперлась на Ульяну.

Она жила в квартале, состоявшем из элитных домов, огороженных заборами. В коридоре Ульяна включила лампы, и холл озарился мягким голубоватым светом.

– Сюда, Влада Георгиевна! В кухню пройдете или в комнату?

– Лучше я прилягу.

В небольшой комнате стояла двуспальная кровать, и я села на нее.

– Вам чай или кофе? Или вы хотите поужинать?

– Чай, – поморщилась я, откидываясь на спинку кровати. Положила под спину две подушки и села поудобнее. Ирочка пропала! На меня напали в туалете и чуть не убили! Ульяна вернулась в офис и спугнула убийцу…

Ульяна принесла потрясающий чай на маленьком подносе, украшенном причудливыми вензелями. Я взяла в руки хрупкую белую чашку и отпила глоток.

– Это лечебный чай, согревающий, – пояснила Ульяна. Она уже переоделась в светло-кофейный халат и собрала волосы в хвостик. Села на стул с высокой спинкой и сложила руки на коленях. У нее были тонкие изящные руки с красивым ненавязчивым маникюром.

– Как вы думаете, Ирочка уже нашлась?

– Принеси, пожалуйста, мою сумку, она в коридоре. Надо взглянуть на мой мобильник…

Никакие новые звонки мне не поступали.

– Гриша бы обязательно позвонил. Вот только… – я замолчала, не зная, стоит ли посвящать Ульяну во все подробности.

Она крепче стиснула руки. Ульяна была рядом, но я о ней ничего не знала. Так же, как и о других. Получается, ты можешь работать бок о бок с человеком, спорить с ним до хрипоты, отстаивать свою точку зрения и не знать о нем ни-че-го…

Все перевернулось вверх дном за последние дни: черное стало белым, белое – черным. А главное – я больше не была ни в ком уверена… Ни в ком.

– Что только? – Ульяна посмотрела в окно, где горели слабым желтым светом красивые фонари с чугунными завитками на тонких ножках – солидные, основательные.

– Я не могу никому верить. Понимаешь, никому! А Гриша – мой старый друг, – я поморщилась. – Даже не друг, а больше, чем друг… Это вообще трудно объяснить. Здесь все так переплелось… Мы с ним начинали вместе – он, собственно говоря, и подал мне идею создания этого агентства. Гриша в то время был жутко креативным товарищем, его идеи были безумными, захватывающими, увлекательными. Он всегда был прекрасным рассказчиком, и его могли слушать хоть до утра. – Я слабо улыбнулась одними только губами. – Он увлек меня, и я пошла за ним. Но есть и еще некое обстоятельство… Гриша вложил в агентство свои деньги. Я предлагала ему вернуть их. Но он отказался наотрез… Сказал, что мы партнеры и все такое… В чем-то я понимала его – Гриша одинок, наша компания – это вся его жизнь.

Но несколько лет тому назад в жизни Гриши возник его брат. То есть он был всегда, однако жил отдельно. Но года четыре тому назад у его брата обострилось психическое заболевание, и лечение стало обходиться в весьма круглую сумму. Гриша даже возил его за границу, но все было бесполезно. Брат находится в санатории под Москвой почти круглогодично, а это, естественно, требует немалых денег. Практически вся Гришина зарплата идет на это. Год назад он попросил у меня в долг крупную суму денег, 15 тысяч евро. Тогда он и отвез брата в Швейцарию, в хорошую клинику… Какой-то период времени брат лежал там. Но ничего не помогло… Теперь он по-прежнему лежит в больнице в Подмосковье, и Грише все время нужны деньги. И еще – Ирочка! – я умолкла…

– А что Ирочка?

– Ирочка – молодая веселая девушка, проживающая со старой теткой, которая смотрит круглосуточно сериалы и новости, поедом ест Ирочку и терроризирует ее даже в мелочах. Типичный старческий эгоизм! Ирочке хочется вырваться из дома – любой ценой. Хотя она даже самой себе в этом никогда не признается. Но подсознательно Ирочка ищет богатого кавалера, способного вырвать ее из этой удручающей обстановки. Но с ней случается облом за обломом. Она миленькая, приятная девушка, с ней приятно провести время, но – не более того. У Гриши возникают серьезные денежные проблемы в связи с сумасшедшим братцем, и все это – плюс к Ирочке. Она недавно вновь стала свободной, и Гриша принялся ее пылко обхаживать. И получается, что Грише деньги нужны просто позарез. Но подозревать Гришу я никак не могу…

– Вы думаете?.. – начала Ульяна.

Я подняла на нее глаза.

– Я уже давно, Ульяна, ничего не придумываю наперед. Я сначала все анализирую, сопоставляю факты. А потом уже начинаю думать… На пустом месте думать бесполезно – так можно только напортачить, выстроив неправильные версии. Кстати, меня этому Гриша учил, когда мы с ним только-только начинали… я просто пытаюсь понять: что мне делать, как выбраться из этой ситуации… но самое неприятное – ошибиться в людях, с которыми ты съел не один пуд соли и которым веришь, как себе… В данной истории это и есть самый противный момент. Конечно, если не считать такой «мелочи», как «пролетевший» мимо нас Каннский фестиваль…

– Я вас понимаю… – Ульяна по-прежнему сидела, сцепив руки, и смотрела в пол. – Когда мы с папой жили в Екатеринбурге… Все нам безумно завидовали, а мою мать называли ведьмой. И никто не знал или не хотел знать, как сильно они с папой любят друг друга… Как они вместе ходят на лыжах, азартно режутся в нарды, а летом любят поплавать на байдарке. Правда, сейчас на это остается все меньше и меньше времени, отец страшно занят, но я же помню все это! Строго говоря, он мне не родной отец. Родной-то умер – по пьяной лавочке, давным-давно. И вообще, он нас бросил, когда мне было три года. Моя мать никогда не унывала, работала на трех работах, крутилась, как белка в колесе. А когда я пошла в школу, она встретила Радова. Он был женат, но карьера его не складывалась. Но после знакомства с моей матерью у него словно бы открылось второе дыхание. Он пошел в гору, начал занимать руководящие посты и… подал на развод. Его жена встала на дыбы и наотрез отказала ему в разводе. От моей матери почти все отвернулись, с работы ее тоже уволили, но мой… отец проявил характер. Он же упрямый – жуть, настоящий сибиряк… Настоял на своем. Мать уехала в соседний город, и каждые выходные отец мотался к нам. Три года длилась эта волынка. А потом… – Ульяна еще крепче сцепила пальцы, – наш загородный дом подожгли. Он загорелся ночью. Там были мы обе, а мать была беременна. Мы выскочили в чем были, едва успели – еще минута, и мы сгорели бы заживо. Спасибо, нас выручил Батон! Овчарка наша, он уже старым был, почти оглох и двигался с трудом, но что-то почуял и залился диким лаем. Мать вскочила, у нее же чутье, как у кошки, схватила меня в охапку – и на улицу. Только мы выскочили – и дом вспыхнул, как спичка… Горючей смесью его подожгли… У матери был выкидыш, потом начался тик, левая половина лица осталась парализованной… отчасти. Внешне это не очень заметно, но ей же вообще нервничать нельзя… А мой брат, Димка, уже позже родился. Через пять лет, после двух ее неудачных беременностей… И таким он слабеньким получился, никто и не думал, что он выживет. Мама не очень часто об этом вспоминает, только при случае, и повторяет, что мы должны быть стойкими и никогда не опускать руки. И не зацикливаться на злобе и зависти к кому-то, просто проходить мимо таких людей – как будто их и нет… Жить своей жизнью… А когда папа стал большим человеком, мне тоже пришлось пройти через многое. Как и моей маме. Вчерашние недруги вдруг стали набиваться мне в друзья, а подруги стали врагами. Нет, не вдруг, не сразу, – Ульяна провела рукой по лицу, как бы прогоняя неприятное воспоминание, – но они стали какими-то слишком услужливыми, и было сразу ясно, что им чего-то нужно от меня. Так и оказалось… Все это свалилось на меня как-то очень быстро, и жизнь сразу показалась мне серо-черной, грязной и какой-то липкой. Я вздрагивала от каждого телефонного звонка, поднимая трубку, думала, что услышу чей-то дежурный вопрос – как дела, а потом – просьбу. И каждый раз она очень срочная, важная, неотложная, и человек смертельно обидится, если я откажу ему в помощи. Дело доходило до того, что я раз в неделю меняла свои сим-карты! Меня доставали по домашнему телефону, подкарауливали возле моего дома. Больше половины этих людей – а я их даже и не знала всех! – вдруг оказывались друзьями моих знакомых, их родственниками и одноклассниками. Я словно попала в паутину и не знала, что мне делать, кто остался моим другом, а кто окончательно перешел в стан врагов. И только когда я перевелась учиться за границу, а потом переехала в Москву, я вздохнула свободно… Хотя и не обзавелась здесь большим кругом друзей. Но мне это и не нужно… Я уже боюсь сходиться с людьми…

Голос Ульяны задрожал. Она замолчала. Я отпила последний глоток чая.

– Я сейчас попала в схожую ситуацию. Только перевестись или переехать я никуда не могу. Даже если и очень захочу этого. Мне некуда бежать. При всем желании. И я тоже никому не верю…

Окно было большим, отмытым до полной прозрачности, темнота заглядывала в комнату, свет фонаря прочертил тонкую, узкую, как лезвие бритвы, дорожку на полу и на стене…

– И что вы собираетесь делать? – спросила Ульяна.

– Без понятия. Сейчас я хочу спать. Но… вряд ли я усну. У меня все болит… Как будто меня, словно мешок, по полу таскали…

– Может быть, вызвать врача? Я попрошу папу…

– Не надо. Пока не надо. Я не хочу никому доставлять лишних хлопот.

Внезапно мой мобильный разразился в руке трелью. Это был Шаповалов! Я вздрогнула. Но после секундного замешательства все же ответила.

– Да, – я старалась, я очень старалась, чтобы мой голос звучал сухо и официально.

– Это Олег. Как ты?

– Предварительный план работ еще не готов. Честно говоря, к вашему проекту мы даже не приступали. И не знаю, когда приступим. Если у вас есть такая возможность, я советую вам поискать другое рекламное агентство… Боюсь, мы не сможем выполнить ваши требования.

– Где вы? – его вкрадчивый голос зазвучал в самом ухе.

– В Караганде! – сердито ответила я.

– Это не ответ.

– Знаю… – в носу предательски защипало, и я почувствовала, что сейчас заплачу. Ульяна деликатно отвернулась.

– Я у коллеги, – быстро ответила я, – и у меня серьезные неприятности… На меня напали, чуть не убили. Но это – мои трудности, и я с ними справлюсь. Жалеть меня ни в коем случае не надо… Я просто не смогу заняться вашим заказом. Извините… Я не хотела…

– Я сейчас приеду.

– Не надо! – выкрикнула я.

– Надо, надо, – передразнил меня Шаповалов. – Дай трубку коллеге.

Машинально, словно действуя под гипнозом, я протянула трубку Ульяне.

Она взяла ее и отошла к окну. До меня долетали только обрывки ее фраз, они словно камешки падали в эту тревожную темноту, и вновь все поплыло перед моими глазами, а губы неожиданно пересохли.

Ульяна закончила разговор и повернулась ко мне:

– Он приедет. Примерно через полчаса. Если будет гнать по дороге, то и еще быстрее.

– Гнать не надо…

– Я его предупредила, но он, по-моему, не слушал меня. Кто он?

– Наш новый заказчик, – буркнула я.

Шаповалов приехал через полчаса. В коридоре хлопнула дверь, он ворвался в комнату и бухнулся на кровать. Его резкий «скачок» отдался болью во всем моем теле. Я поморщилась.

– Влада? Что с тобой?! – он стиснул мою руку.

– Напали. Душили. Пытали, – я попыталась принять шутливый тон и все перевести в игру.

– Серьезно? – он вскочил и зашагал по комнате широкими размашистыми шагами.

– Как видишь! Не напала же я сама на себя?

– Расскажи… – он сел рядом со мной и вновь взял мою руку в свою. Моя ладонь совсем утонула в его ручище… и то напряжение, та боль, сомнения и терзания, которые мучили меня с утра и вообще все эти дни, куда-то отступили и растаяли. Как хорошо было бы припасть к его груди и разрыдаться, и пусть кто-то другой разруливает все мои проблемы, а не я сама! Искушение было слишком велико, но я подавила в себе это неуместное желание. Шаповалов – фактически чужой для меня человек, и я не имею никакого права взваливать на него свои проблемы.

Во время моего рассказа, то сбивчивого, то, наоборот, четкого и логичного, Шаповалов не спускал с меня взгляда – обжигающего, горячего. Его карие глаза напоминали гальку, раскаленную солнцем. В конце концов я сбилась и замолчала. И невольно закрыла глаза…

– Боже! Какой ужас! И что нам теперь делать?

Это «нам» резануло меня так, что я невольно схватилась за сердце. Никто и никогда не говорил мне «нам»! Я всегда была одна. Практически с самого рождения – моя мать не любила меня, а когда родилась Машка, она полностью переключилась на нее. Никогда не звучало это «мы». А теперь… это слово так легко сорвалось с его губ…

Я осторожно высвободила руку из его лапищи.

– Не знаю, – просто сказала я. – Может быть, ты мне что-нибудь посоветуешь? Я не знаю, кто украл рекламный ролик и зачем. Я не знаю, кто из моих сотрудников причастен к этому. Может быть, он… или она, – поправилась я, – действуют самостоятельно, а может быть, с кем-то в «связке». Я не знаю, почему на меня напали и чуть не убили. Я не знаю, кто были те ребята из джипов, которые тоже заинтересовались нашими делами и каннским роликом. Я не знаю ответов на эти вопросы и, наверное… не хочу знать. Правда была бы слишком ужасна.

– Допустим, ты права. – Шаповалов сделал вид, что не заметил моих маневров, и снова взял меня за руку. Мои губы задрожали. – Но разбираться все равно придется. Даже если тебе этого не хочется. Даже если есть сильное искушение – закрыть глаза и предоставить событиям возможность идти своим чередом. А самое большое твое желание – просто махнуть на все рукой и сказать про себя: «Пропади все пропадом!»

– И у тебя… бывало такое? – улыбнулась я краешками губ.

– И не однажды. Но каждый раз я говорил себе: если ты расписался заранее в собственном бессилии – значит, сыграл на руку своим врагам. Ты хочешь доставить им такое удовольствие? И на этот вопрос никто, кроме тебя, не ответит.

«Враги» – это прозвучало как-то слишком расплывчато и неконкретно. Всю жизнь у меня были конкуренты, завистники и недоброжелатели. Но враги… От этого слова, твердого и холодного, похожего на дуло пистолета, веяло первобытным холодом, так, что сводило зубы. И хотелось верить, что я не могла никому перейти дорогу до такой степени, чтобы меня собрались убить. Словно прочитав мои мысли, Шаповалов поморщился:

– Кому-нибудь ты дорогу за последнее время переходила? Конфликты, недоразумения, угрозы?

Я помотала головой:

– Нет. – И добавила для большей убедительности: – Не было, Олег, правда. Я бы тогда была начеку. Такие вещи сразу замечаешь.

– А вот и нет! Такое трудно просчитать… Это может быть какая-то мелочь, но на самом деле она имеет роковые последствия. Только сразу ее не видно. И то, что кажется тебе пустяком, на самом деле потом превращается в неразрешимую проблему.

– Тогда – не знаю. – Я закрыла глаза. – Очень болит голова…

– Я… могу облегчить… твою боль?

Эти слова были сказаны очень тихо – я едва расслышала их и открыла глаза, чтобы убедиться: мне не показалось. В его взгляде я прочитала ответ: все это – правда, и мне стало не по себе. Слишком долго я привыкала к своей одинокой жизни; она сроднилась со мной, срослась, стала моей второй кожей – до меня было не достучаться и не дозваться. Я сама сознательно выбрала такую жизнь, и теперь все трещало по швам, рушилось, и эти осколки и обломки могли похоронить меня под собою заживо. И мое дело – что будет самым верным и правильным – отойти в сторону и жить своей прежней жизнью. Я не могу никого впустить в нее – это слишком опасно и чревато непредсказуемыми последствиями.

– Голова сейчас пройдет, – быстро сказала я, и на его лице промелькнуло выражение неподдельного разочарования. Словно он ожидал услышать от меня нечто совсем другое. Его рука отпустила мою. И тут из глубин квартиры до нас донесся голос Ульяны:

– Что вы будете пить?

– Виски! – буркнул он.

– Одну минуту.

Ульяна принесла виски и поставила стакан на низкий столик у кровати.

Шаповалов выпил виски залпом.

– Еще?

– Не надо. Вот что… – он обернулся ко мне. – Твой ролик сделан по рисункам детей?

– Да.

– Можно попробовать сделать его заново? Ну, я понимаю, что это – работа не на день и не два. Но у тебя же талантливые ребята, если они немного поднапрягутся – выдюжат. А потом наверняка у них общий рисунок ролика в головах остался. Тем более работали они над ним совсем недавно… Восстановить «картинку» по свежим следам – особых затруднений, я думаю, это для них не составит. Возможно, я и ошибаюсь, но это – реальный выход из создавшейся ситуации.

Господи! Как же эта простая, очевидная мысль не пришла мне в голову раньше?! Я была слишком занята своими переживаниями: кто его взял и почему… а что можно найти выход – в это я не верила…

– В этом что-то есть…

– Конечно, я же слов на ветер не бросаю… У тебя еще есть время?

– Есть. Заявки подаются вплоть до 22 апреля. Фестиваль состоится с 19 по 25 июня.

– Тогда нет проблем! Слушай, поехали в офис, заберем рисунки детей. Они хранятся в офисе?

– Да.

– Тогда – едем! Не будем терять время.

– А почему не утром?

Я не могла бы сказать, что мой родной офис внезапно стал для меня чужим и мне не хочется туда ехать лишний раз. Он стал чем-то вроде пылесоса, заглатывавшего все подряд: мои эмоции, результаты наших общих трудов… Мой офис, для которого выбирала краску для стен и мебель в комнаты, внезапно превратился во враждебную территорию.

– Уже поздно.

– Не надо тянуть, – сказал он.

Я нахмурилась. Я не собиралась идти на поводу у Шаповалова и уже собралась ему заявить об этом, как вдруг услышала голос Ульяны:

– Олег Николаевич прав… Лучше поехать туда немедленно.

– Тебя-то какая муха укусила, – пробормотала я ворчливо. – Сейчас, сейчас… дело не может подождать до завтра?

– Не может. Эти люди настроены очень серьезно. Они могут обыскать ваш офис и унести из него то, что им нужно. Раз уж они напали на вас. Я думаю, что самые важные бумаги вам следует увезти домой, – решительно сказала Ульяна и добавила: – Я помню, когда папа баллотировался от партии «Местная власть», в его офисе все перевернули вверх дном накануне ответственных дебатов в телеэфире, украли самые важные документы и бумаги. Потом на него вылили кучу компромата. Когда идет война, выбирать не приходится.

– Ты считаешь, что у нас «война»?! – вырвалось у меня. – У нас?! В офисе?!

Слово «война» было еще хуже, чем «враги»! Мир вновь словно перевернулся, и мне показалось, что я медленно уплываю в черную ночь без единого шанса вернуться обратно, на твердый берег.

– Вы же сами все понимаете, Влада Георгиевна! – голос Ульяны прозвучал устало и как-то непривычно мягко.

Я перевела взгляд с Шаповалова на Ульяну:

– Ну, тогда – едем! Не будем откладывать.

Каждое движение по-прежнему отдавалось болью во всем теле. Я оступилась на лестнице, и Шаповалов поддержал меня под локоть.

– Осторожнее!

Когда до машины осталось несколько метров, Шаповалов подхватил меня на руки.

– А как же быть с теми? С другими? – шепнула я Шаповалову на ухо.

Он пристально посмотрел на меня, и от его взгляда мне стало не по себе, словно я сморозила страшную глупость.

– Я. Разберусь. С ними, – отчеканил он, и я покрепче обхватила его руками за шею.

Ульяна нажала на кнопку сигнализации, и дверцы «феррари» открылись.

Шаповалов остановился, и я уткнулась губами в его шею.

– Не боишься, что укушу? – шепотом спросила я.

Он издал некий звук, похожий на насмешливое фырканье.

– Что взять с женщины? – Он опустил меня на асфальт, и у меня опять закружилась голова. Я схватилась за его руку и посмотрела ему в глаза: он был выше меня примерно на полголовы, и в его взгляде читалась откровенная снисходительность и еще что-то, похожее на сочувствие. Я передернула плечами. Очень мне нужно его сочувствие! Вот еще!

– Садимся! – коротко бросила Ульяна. – Вам где будет удобнее, Влада Георгиевна?

– Я сяду на заднее сиденье.

– Я тоже. Рядом. Для опоры, – услышала я от Шаповалова.

В неясном свете фонарей, горевших на парковке, мне показалось, что Шаповалов улыбается. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на меня сверху вниз. И у меня вновь перехватило дыхание – из-за холода, из-за его улыбки, из-за всей неясности и зыбкости этой ночи, которая не то начиналась, не то уже заканчивалась.

В машине Ульяна обернулась и протянула мне термокружку:

– Я взяла для вас кофе.

– Спасибо.

Кофе пахло корицей и теплым молоком.

– Можно и мне глоток? – хрипло спросил Шаповалов. Он сидел в опасной от меня близости, я чувствовала бедром прикосновение его ноги и слышала его дыхание.

Он отпил немного и повернулся ко мне:

– Хорошо!

Но мне показалось, что он говорит о чем-то другом, не о кофе.

Машина неслась по ночной Москве, как хищный зверь, бесшумно и быстро… Огни реклам расплывались перед моими глазами, меня немного подташнивало. Но признаваться в собственной слабости не хотелось, как не хотелось вообще что-то говорить. Меня вполне устраивало общее молчание, эта странная, ни на что не похожая ночь и Шаповалов, сидевший рядом со мной.

Увидев меня, охранник удивился:

– Влада Георгиевна, вы?

– Да, я. Опять, – сказала я, нервно рассмеявшись. – Не ожидали?

– Конечно, нет! Какие-то дела привели вас сюда в ночное время?

– Они самые.

– Ни днем, ни ночью покоя нет, – вздохнул он.

– Это точно. Ирочка Сергиенко не проходила?

– Нет. Не было ее. Определенно, – парень был еще совсем молодым, но старался говорить кратко и веско, нарезая слова, как ломти хлеба.

Он протянул мне ключ.

– Не дадите ли их мне? – спросил Шаповалов.

Я отдала ключи Шаповалову, и он озорно сверкнул глазами:

– Мерси!

Перед дверью офиса Шаповалов помедлил и посмотрел на меня:

– Вам, дамам, лучше отойти в сторону. Мало ли что. Отступите на несколько шагов назад.

Мы с Ульяной, не сговариваясь, отошли и посмотрели на Шаповалова с немым вопросом в глазах.

– Я пройду первым. Вы ждите здесь. Если все в порядке, я выйду к вам или позову. Смотря по обстановке. Вы только раньше времени не заходите и не окликайте меня. Договорились? И прошу мои указания выполнить четко и точно, – прибавил он.

Это все происходило словно бы в другой, чужой жизни, где у меня были «враги», и обстановка была «как на войне», и мой офис стал территорией неведомого противника, превратившись в поле боя.

Я коротко кивнула в знак согласия, и Шаповалов исчез за дверью. Он оставил маленькую щель. Щелкнул выключатель, и из щели протянулся узкий луч света. Ужасно хотелось подойти ближе, распахнуть дверь и пройтись по родным коридорам и комнатам. Но этого делать было нельзя. Категорически.

– Долго нам ждать? – шепотом спросила Ульяна.

Я пожала плечами.

Из-за двери не было слышно никаких звуков, там была мертвая зона, по которой бродил Шаповалов, как умелый сапер, обезвреживающий смертоносные мины. Разве такое может быть на самом деле? У меня?! В офисе, где все так стильно, уютно, по-домашнему, где мы, словно одна семья, все праздники непременно отмечали вместе, и Новый год тоже… Я покупала живую елку и украшала ее игрушками, каждый год я прикупала все новые елочные украшения, и Ирочка всплескивала руками, увидев их, и мечтательно закрывала глаза, восклицая:

– Ой, Влада Георгиевна! Красота-то какая!

И наша офисная елка, и подарки, которые я делала своим сотрудникам – не казенно-формальные, а от души, долго выбирая их в магазинах и представляя себе, как ребята отнесутся к ним, – все это было мне не в тягость, а очень даже приятно делать. Они были моей семьей. У меня никогда не было елки в квартире…

Когда я купила живую елку и нарядила ее дома в самый первый раз, на меня накатила такая нечеловечески щемящая тоска, такое вселенское одиночество, словно елка эта была ключом в какую-то другую, совершенно мне незнакомую жизнь: с двумя румяными детишками, с толстой кошкой, выгибавшей спину дугой, пирогами с золотистой корочкой и с большим шумным мужем… Я прорыдала почти всю новогоднюю ночь с краткими перерывами на беспокойный сон, и, когда я выныривала из забытья, мои глаза утыкались в мерцавшие елочные шары и в легкие колыхавшиеся гирлянды. Утром 1 января я убрала игрушки в большую коробку, а вечером, крадучись, как воришка, вынесла елку на ближайшую помойку и с облегчением бросила ее там.

Больше елку в Новый год в своей квартире я не ставила. Никогда.

У меня не было в этом необходимости – елка стояла в моем офисе. И этого мне было вполне достаточно.

От этих воспоминаний меня отвлек легкий звук – похоже, что-то упало. А потом раздался крик. Мы с Ульяной распахнули дверь и побежали на этот крик.

Ульяна опередила меня. Бежать мне было трудно, стреляло в боку, и голова кружилась, словно я выпила очень много шампанского, смешав его с пивом или с водкой. Кажется, такая гремучая смесь называлась, соответственно, «бурый» и «белый» медведь…

Крик был сигналом беды, и я тоже закричала, позабыв обо всех наставлениях:

– Шаповалов! Ты где?!

– Здесь я! – сердитый голос прозвучал откуда-то сбоку. Я распахнула дверь и оказалась в комнате Гриши. Шаповалов сидел на стуле и сердито рассматривал ногу. Ботинок он снял и задрал брючину. На его ноге вспухла красная полоса.

– Эта штука… свалилась прямо на меня! – сердито сказал он, тыча пальцем в массивную бетонную спираль. – У вас везде такое понаставлено или только здесь?!

– Это статуя «Девушки, умоляющей своего возлюбленного», – пояснила я. – Кстати, недешевая, творение какого-то очень известного эстонского скульптура. Мой заместитель приобрел.

– Придурок! – буркнул Шаповалов. – Я чуть ногу себе не раскроил из-за этой бетонной «возлюбленной»…

– Все осмотрели?

– Почти. Остался еще туалет.

– Осторожнее! – невольно вскрикнула я. – Там на меня и напали…

– У вас в офисе туалеты стали крайней опасной зоной? Не входи – убьет?

И от этой его шутки мне стало как-то легче. И вообще, присутствие Шаповалова здорово меня дисциплинировало: страх, паника, отчаяние стали какими-то несущественными, отступили на второй план.

– Вроде того. Проверено на себе, – в тон его реплике пошутила я.

– Тогда оставайтесь здесь. Я пошел.

Я села за Гришин стол. Как всегда – полнейший беспорядок, который он называл «творческим», а я – просто «бардаком». Но спорить с Гришей – себе дороже. Умница, интеллектуал и страшно ранимый человек. Он долго «перемалывал» в душе любую обиду, лелеял и взращивал ее, как некий диковинный цветок. Я всегда старалась не зацепить ненароком его самолюбие и тем более не резать по живому. Гриша знал все обо всем. Он копировал стиль французских интеллектуалов и философов: ходил в пальто – почему-то непременно в пальто, а не в куртке и не в дубленке, даже зимой, – непременно с длинным богемным шарфом, один конец которого свисал почти до земли. На Гришином столе сам черт сломал бы ногу, а он говорил, что у него особая система, которая позволяет ему оптимизировать процесс труда и повысить его эффективность. Это он говорил с тем расчетом, что я от него отстану, что я в конечном итоге и сделала.

На столе стояла «концептуальная» пепельница, привезенная из Парижа. Множество стеклянных кубиков со срезанными гранями, заключенных один в другой – наподобие матрешки. Гриша любил пользоваться этой пепельницей. Справа горкой высились папки, из-под которых я выудила знакомый ярко-красный еженедельник. Гриша в свое время пришел от него в восторг, сказал, что ему этот «девичий» очень нравится. Я раскрыла еженедельник и принялась листать его. Встречи, совещания, предварительные переговоры с клиентами, Гришины энергичные приписки на полях, анализ этих встреч, различные проекты и предложения. Гриша прорабатывал все детали, а потом «выходил» на меня. Списки срочных дел, календарь с красными, синими и зелеными датами – эдакая классификация «по Метельскому». И вдруг я замерла, увидев дату – 14 марта, обведенную всеми цветами разом: и красным, и синим, и зеленым. В тот день… в тот день исчез наш ролик! А потом – пустота. Последняя отмеченная дата… он что, знал об этом заранее?! Но откуда?! Это возможно только в одном случае! Затылок мой сковало холодом, и еженедельник со стуком упал на пол…

– Влада Георгиевна! – Ульяна вскочила со стула. – Что с вами?!

– Мне плохо! – сказала я. И это была сущая правда. Нет. Это было слишком… неправильно, и поэтому не могло быть правдой! Все у нас с Гришей было поровну, на двоих: и вечера в кафе, и сигарный дым, и бутерброды с холодной липкой колбасой, которые Гриша привозил из дома. Он считал своим долгом меня подкармливать, но так как нормальной еды в его доме сроду не водилось, дело ограничивалось бутербродами с колбасой и сыром. Он строил грандиозные «прожекты», сидя рядом со мной в маленьком кафе около Павелецкого вокзала, и я слушала его с лихорадочным блеском в глазах. Мы сняли две комнаты в бывшем промышленном здании в Жулебино и радовались этому, как дети. Свою контору мы гордо назвали «Перемена вектора» и дали объявления во все районные газеты. И первого нашего посетителя я прекрасно помню – это был худой дядька в черной теплой куртке, несмотря на то что уже наступил апрель и звонкие ручейки текли по асфальту. Он хотел, чтобы мы сделали рекламу его автосервиса, и мы с Гришей работали всю ночь, сочиняя текст. Остановились мы на следующем варианте: «Ваша машина станет как новенькая», и ниже стильным шрифтом: «Второй шанс лучше, чем первый».

Мы даже не знали, сработала наша реклама или нет и какое количество автовладельцев решили рискнуть и подарить своей машине «второй шанс», потому что нашего клиента вскоре убили – застрелили у подъезда его собственного дома. Фотографии с места убийства были весьма броскими и прошли по всем местным новостям, они мелькали даже в паре сюжетов федеральных каналов. Заказчик оказался бывшим зэком, который не то прихватил воровской общак, не то основательно растряс его. Словом, там были замешаны воровские деньги. Когда мы с Гришей узнали об этом, долго потом сидели и молчали, словно все это касалось не просто клиента, а какого-то родного человека, за которого положено переживать не по «штату», а по правде.

Все у нас было на двоих: и первые успехи, и первые заработки, и споры до хрипоты из-за различных концепций и теорий. Гриша хотел все всегда усложнить и сделать «поконцептуальнее», а я, как обычно, спускала его с небес на землю, «заземляла», как это проделывают с оголенным проводом, и все раскладывала по полочкам. Гриша сердился и называл меня «примитивом», а я называла себя «практиком». Но все равно рано или поздно мы приходили к согласию или, как это теперь называется, к консенсусу. И никогда между нами не возникло никаких принципиальных, серьезных разногласий. Гриша вечно витал в облаках, он был последним рыцарем эпохи – сначала он исправно выплачивал алименты бывшей жене, родившей сына то ли от него, то ли от ее тренера по фитнесу. Но Гриша не разрешал даже мне, самому близкому его другу, касаться этой скользкой темы. Он платил ей, а когда она уехала с Сашей-маленьким в Америку и впоследствии вышла замуж за престарелого американца, а Саша-маленький стал уже не маленьким, а вполне взрослым студентом университета, перестал это делать. С годами он стал похож не на мать или отца, а на самого себя – или на тренера по фитнесу, такой высокий, белобрысый, с веснушками. И Гриша и его жена Ася были темноволосыми и смуглыми… Потом у Гриши заболел отец раком желудка и сгорел за полгода, а через пару месяцев слегла и его мать. И он выхаживал ее. Когда она умерла, он вложил свою часть денег в наш бизнес. Потом на Гришу свалился психически ненормальный брат… И затем, видимо, чтобы окончательно добить Гришу, на него налетело «цунами» в виде Ирочки Сергиенко и окончательно накрыло его с головой и унесло в открытый океан. Без всякой надежды на спасение.

Гриша давно уже смирился с холостяцким статусом и устраивал свою личную жизнь весьма просто: открывал старую записную книжку и обзванивал своих многочисленных приятельниц. Кто был в тот момент свободен, с тем он и устраивал свидание. Это были разведенки, женщины, у которых мужья куда-то временно уехали, в командировку или на рыбалку с ночевкой; были и просто одинокие женщины, они радовались Грише, как радуется голодный человек внезапно свалившемуся на него бутерброду с икрой. Об этих кратких молниеносных связях Гриша даже не распространялся, у него это называлось – «пойти на охоту». И вот этот прожженный циник романтического склада характера, который нежно звал всех женщин «самочками», попал в такой капкан, из которого не сумел выбраться. Как он мне однажды признался: «Когда в комнату вошла Ирочка, мне стало трудно дышать, словно сердце стиснула чья-то ледяная рука». А сейчас у него с Ирочкой вроде бы что-то налаживается… Они были в кино. А у Ирочки – больная тетя и тоже никакой личной жизни. Как далеко зашло Гришино рыцарство? А то, что он первым сообщил мне плохую новость, – так это просто для отвода глаз. Как говорили классики детектива: нужную вещь надо спрятать на самом видном месте, тогда никому и в голову не придет ее искать. Но разве я была способна заподозрить Гришу в краже ролика?

Хотя, если его взял Гриша, шансов у нас никаких нет. Гриша знает, кому его можно продать и за сколько. И у него, в отличие от всех прочих, есть прямые выходы на этих людей. И на Хризенко, и на Подгорова, и еще на парочку-другую акул рекламного бизнеса.

Затылок болел, я тупо таращилась в ежедневник, и все эти красно-сине-зеленые цвета сливались в какое-то безобразное пятно.

– Все в порядке! – Шаповалов появился в дверях, и я подняла на него глаза.

– Точно?

– Точно.

– Тогда берем рисунки! – Ульяна встала со стула.

– Берем. Они в шкафу у Тамары Петровны. На второй и на третьей полках, внизу. В нескольких папках.

В кабинет Тамары Петровны мы вошли поочередно.

– Ключи?..

– У меня! – Я раскрыла сумочку и вынула ключ.

Папок на полках не оказалось. Ни на второй, ни на третьей. Мы лихорадочно просматривали папки и складывали их горкой на пол…

– Вы уверены, что они лежали именно здесь?

– Уверена! Они всегда были здесь!

– А почему они хранились у бухгалтера? Тамара Петровна – ваш бухгалтер, если я не ошибаюсь? – спросил Шаповалов.

– Да… Не знаю я почему! Это была ее идея – отвезти чеченским детям компьютеры и игрушки. В моем шкафу всегда много папок, а у Тамары Петровны есть свободное место, вот эти папки и перекочевали к ней.

– А кто делал ролик?

– Мы все. То есть, конечно, «креативил» его в основном Никита. Тамара Петровна, естественно, не в счет. Она все-таки только наш бухгалтер. Марк тоже помогал. Ульяна вносила поправки…

– Я только пару раз сделала кое-какие замечания, – тихо сказала Ульяна. – Я, честно говоря, не имею к этому ролику никакого отношения.

– Имеешь: во-первых, все твои замечания были правильными и пошли в дело, во-вторых, мы – команда, и все делаем вместе. Это – наш девиз. И говорить, что кто-то, в данном случае – ты, не имеет к ролику никакого отношения, я тебе не позволю.

– Поняла, Влада Георгиевна. Извините, – почему-то от волнения голос у Ульяны стал совсем высоким и тонким.

– Ну, и я на пару с Гришей, моим замом, внесла… необходимые коррективы. Такой вот был расклад, – вздохнула я.

– Расклад хороший. Мне нравится, – улыбнувшись, сверкнул зубами Шаповалов. – Будем, братва, дальше папки ваши искать. Сколько здесь шкафов-то всего?

– Пять, – быстро вставила Ульяна. – У Тамары Петровны – один, у Влады Георгиевны тоже. У нас в комнате один шкаф. В приемной есть, и у Григория Наумовича.

– Тогда – вперед, девочки. Промедление или отступление смерти подобно!

Папок с детскими рисунками не оказалось ни в шкафу Ирочки, ни в Гришином «сейфе», ни у меня, ни у «креативной бригады». Они словно провалились сквозь землю.

– Тэ-э-к, – протянул Шаповалов. – Что делать будем, госпожа начальница?

Я сглотнула и шагнула вперед. Мы стояли у меня в кабинете под четырехрожковой люстрой и беспомощно смотрели друг на друга.

– Мне… – перед моими глазами все вдруг завертелось со страшной скоростью, замигало, поехало куда-то кривыми мерцающими полосами, как на экране испорченного телевизора. – Мне плохо… – успела прошептать я перед тем, как упасть в обморок.

Очнулась я в машине Ульяны от звуков негромких голосов: Ульяна и Шаповалов спорили, куда меня отвезти. Ульяна говорила, что лучше всего к ней домой и там ко мне вызовут лучшего частного врача. Шаповалов напирал на гостиницу, в которой он остановился.

– Не надо, – слабым голосом попросила я. – Не надо. Я хочу домой… К себе… Спасибо, Ульяна… за все…

После краткого препирательства – уже со мной – Ульяна отвезла меня домой и уехала. В моей квартире Шаповалов как-то разом засуетился и стал предлагать мне чай или кофе. Было уже почти утро, четыре часа, рассвет слабо просачивался сквозь плотно задернутые шторы, а спать мне почему-то совершенно не хотелось. В машине – да, хотелось и я даже задремала, а сейчас сон с меня словно рукой сняло, и было совершенно непонятно, что мне теперь делать. Отослать Шаповалова прочь – неудобно. Да и куда он поедет в четыре утра?! А находиться рядом с ним… было как-то тревожно и неуютно. Похоже, мое настроение передалось Шаповалову. Он потоптался перед кроватью, на которой я лежала, и вновь повторил свой вопрос насчет чая или кофе.

– Лимон есть? Чай с лимоном… это очень хорошо.

– Есть, в холодильнике.

Он принес мне чай с лимоном, потом и себе притащил чашку, сел прямо на пол и начал шумно прихлебывать горячий чай.

– Ты почему на полу уселся? Иди сюда…

– А можно?

– Нужно.

Шаповалов присел на край кровати и сосредоточенно уставился в кружку с чаем. Он старался не смотреть на меня, и вообще, вся его «фирменная» уверенность в себе куда-то подевалась. Он выглядел как человек не в своей тарелке.

Я не допила чай и со стуком поставила чашку на тумбочку.

– Ну, я пошел?

– Куда?

– На кухню или в большую комнату, спать… там.

– Ты не собака, чтобы спать на полу. Ложись здесь. Места хватит.

Он рывком сдернул свитер. Остался в майке и брюках. Осторожно приблизился к кровати и втянул голову в плечи. Я уставилась в потолок.

– Шаповалов! Не играй в чувствительную барышню! Это все-таки лучше, чем спать на полу. Особенно после сегодняшнего безумного вечера.

Он лег и повернулся лицом ко мне:

– Больно?

– Нет.

– Я же вижу, что да!

– Хочешь пожалеть меня? Не нуждаюсь в этом.

– Я уже понял.

– Тогда зачем спрашиваешь?

– А вдруг я ошибся и ты решила стать… нормальной?

– А сейчас я – ненормальная?

– Ты – железная женщина. Или пытаешься быть таковой. Все свои трудности и слабости ты скрываешь до последнего, ты привыкла во всем полагаться только на себя саму. Разве не так?

– Почти что так.

– Я не ошибся, выходит.

– Нет. Но… – я замолчала. – Я не всегда была такой. И, возможно, не навсегда захочу такой остаться. Понимаешь?

– Нет.

– Жаль!

Он протянул руку и коснулся моей щеки.

– Это тоже нельзя делать?

– Можно.

– Неужели? – в его голосе прозвучал сарказм.

– Не ерничай, Шаповалов. На меня столько всего свалилось, что я могу и не выдержать.

– Что это значит?

– Могу стать… нормальной и слабой. И начну жалеть себя.

– И когда же ты начнешь?

Я стиснула его руку:

– Прямо сейчас!

Его глаза были совсем рядом, и любовное сумасшествие затягивало меня, как в омут… его горячие карие глаза и тяжелые руки-лапы; по телу растекалась слабость, все вокруг стало каким-то легким и нежным, как будто я плыла на спине в воде – медленно, не спеша… Он расстегнул на мне блузку и поцеловал мою грудь.

– Ты обращаешься со мной как с фарфоровой куклой.

– Тебя нельзя. У тебя все болит. Я же вижу, – убежденно сказал он. – Тебе нужен еще чай с лимоном, какие-нибудь обезболивающие таблетки и врач. Может быть, утром мы позвоним Ульяне и вызовем врача… кстати, она говорила, что ее папа – большая шишка?

– Ее папа – действительно большой человек. Его фамилия Радов.

– А… ну тогда – да. Небожитель! Утром – врач, а сейчас – таблетки.

– Шаповалов, у меня дома нет ни одной таблетки. Я их не употребляю по принципиальным соображениям. У меня никогда ничего не болит, и таблетки мне без надобности. Понимаешь?

Он почесал переносицу:

– Кажется, понимаю.

– И утром ты купишь мне таблетки… если они понадобятся… Шаповалов! – сказала я без всякого перехода. – А ты можешь меня поцеловать и не думать о том, больно ли мне или нет?.. Я вытерплю. А потом, не так уж сильно у меня болит…

Он прижался губами к моим губам на целую вечность, а когда оторвался, я перевела дыхание и обняла его. Он недовольно засопел:

– Влад! Я не из камня сделан и не из бетона, могу и не выдержать.

– Вот и чудесно, – шепнула я ему в ухо.

– А кровать выдержит? – услышала я его вкрадчивый голос.

– Выдержит. Она итальянская.

– А мы-то – русские!

Я улыбнулась и закрыла глаза. Тело мое было уже не ледяным, как в машине, а каким-то расплавленным, словно мы находились в пустыне под ярким солнцем, когда песчаные барханы кажутся мягкими… Я вдруг подумала, что никогда не была в пустыне и вообще нигде не была – только ездила в краткие служебные командировки. Столько всего прошло мимо меня – несть числа этим потерям! И барханы тоже входили в этот грустный список: «не была, не видела, не знаю»…

– Тебе хорошо?

– Зачем ты спрашиваешь, Шаповалов? Неужели и так не видно?

Он провел рукой по моим волосам:

– Какая ты худенькая, хрупкая…

– Шаповалов! Не повторяй слова моей матери… Умоляю!

– Я говорю исключительно от собственного лица.

– Ты хорошо целуешься.

– Это комплимент?

– Считай, что так.

– Повтори…

– С удовольствием.

Его поцелуи заставляли меня забыть обо всем: все куда-то уплывало, таяло, растворялось… Мы были в нашем единственном мире «на двоих», куда не проникали посторонние звуки и запахи…

– Ты хочешь еще чаю с лимоном?

– Хочу.

Я никогда не любила лимоны, но сейчас… во рту стало так обжигающе кисло, остро, приятно…

– Похоже, это единственный твой кулинарный изыск? – поддела я его.

Он расплылся в широкой улыбке:

– Обижаешь! Готовлю я, между прочим, неплохо. Особенно мне удаются рыбные блюда. Ты когда-нибудь пробовала заливные креветки или отбивные из кальмара? А солянку с мясом криля?

– М-м-м, от твоего красочного описания у меня уже текут слюнки.

– Значит, я неплохо описываю. Если бы ты это попробовала…

– Может… мне и выпадет такой шанс, – сказала я и осеклась. Заглядывать в будущее – это самое бесперспективное занятие на свете. Я давно уже зареклась делать это, но сейчас эти слова вырвались у меня внезапно, и я сразу же пожалела об этом. Шаповалов может подумать, что я веду себя как «типичная женщина», то есть начинаю раскидывать сети и вообще «окольцовывать» мужика. Сама мысль об этом была крайне неприятной, даже противной. Я вздернула голову, и Шаповалов слегка нажал пальцем на кончик моего носа:

– Не задирай нос, малышка!

– Никто не называл меня так.

– А у тебя не было таких мужчин, как я. Ведь не было? – он пытливо посмотрел на меня, и я невольно рассмеялась:

– Ты хочешь слишком много знать для первого раза.

– Для второго!

– Это не имеет значения.

– Для меня имеет, – с расстановкой произнес он. – Можешь поверить мне – имеет.

– Все равно, – я не собиралась сдаваться. – То была моя жизнь.

– Не напрягайся! Я в нее не лезу, – он поднялся, легко, пружинисто, несмотря на свой рост и вес, и пошел в кухню. И мое сердце упало в пятки.

Я сказала что-то не то? И как он теперь отнесется ко мне? Обидится? Рассердится? И почему для меня это так важно? Сердце глухо забилось о ребра, и я собралась уже встать и пойти за ним в кухню, как он появился в комнате с подносом в руках.

– Ваш чай, леди!

– Когда ты успел?

– Секрет.

Он опять уселся на пол, я села рядом с ним. Шаповалов стянул с кресла плед и набросил его мне на плечи.

На полу перед нами стоял поднос. Один конец пледа я набросила на плечи Шаповалова, и мы сидели, как два заговорщика, под пледом и пили обжигающий чай с лимоном, и тусклый свет фонарей мягко проникал в комнату.

Я пила горячий чай, но мне было холодно, все тело сотрясала мелкая дрожь.

– Ты замерзла? – в голосе Шаповалова прозвучало удивление.

– Не знаю. Кажется, да, – я поставила чашку на пол и крепко сцепила руки.

– Ну что ты… маленькая…

Я сделала глубокий вздох. Все было не так, все шло как-то… неправильно, но вернуть жизнь в ее привычное русло я уже не могла, да и не хотела…

– Мало положил сахара?

– В самый раз.

– Я думал, ты любишь сладкое. Как все женщины.

– А я – не все, Шаповалов. Я – особенная!

– Я уже понял: сладкое ты не любишь, таблетки не пьешь… какие у тебя есть еще недостатки?

– Разве это недостатки?

– Ну… скажем так: маленькие особенности.

Кружок лимона, акварельно-прозрачный, с золотисто-яичным ободком кожуры, плавал в чашке, и я подцепила его ложкой.

– Зачем это тебе?

– Хочу знать о тебе все.

– Все не надо.

– Мне – надо.

Все вновь поплыло перед моими глазами: то ли от слабости, то ли от чего-то еще…

– Зачем? – я слышала его дыхание, но боялась повернуть голову – чтобы не встретиться с ним глазами.

– Просто так.

– Просто так ничего не бывает.

– Может быть, ты мне нравишься, – спокойно сказал он.

– Спасибо за комплимент.

– Сущая правда. Ты такая аппетитная – с этими глазищами – шоколадными, горячими, – и худющая, все косточки можно пересчитать… Я бы тебя откормил маленько.

– Вот уж не надо!

– У вас тут, в Москве, все просто помешаны на худобе. Нет чтобы животик небольшой отрастить, попку!

Его рука легла чуть ниже моей спины, и я напряглась. Потом рука его поползла вверх – пальцы легко скользили по моему позвоночнику, и каждое прикосновение эхом отдавалось в моих нервных клетках, как сладкая утонченная пытка.

– Перестань, – попросила я его.

– Почему? – Рука продолжала исследовать мой позвоночник, вот она нырнула в мои волосы и принялась теребить их.

– Я… теряю контроль, – неожиданно выпалила я.

Шаповалов усмехнулся:

– Тебя это беспокоит?

– В общем, да. Не люблю таких вещей.

Но больше я ничего сказать не успела: Шаповалов притянул меня к себе с такой силой, что у меня заныло все тело, но я стиснула зубы и подавила стон. Он взял меня на руки, положил на постель и навис надо мной:

– Я покажу тебе, что умеет настоящий мужчина!

– Попробуй… – и я закрыла глаза.

Это было чистое безумие. Два совершенно сумасшедших человека, которые ни о чем не думали, кроме как друг о друге и об общем удовольствии. Все смешалось: наши руки, тела, жадные губы. Легкая дрожь пробегала по нашим телам почти одновременно…

Его плоть не была чужой, а какой-то странно родной – я не испытывала стеснения, не было никаких заминок и пауз или желания поскорее покончить с сексом и вернуться к своим привычным делам, как это бывало со мной раньше. Напротив, все мои так называемые «привычные дела» стали предельно далекими и ненужными. Я забыла об офисе, о том, что у меня украли «каннский» ролик, а моя жизнь зависит от того, найдется он или нет; и о Грише, который из «больше чем друга» превратился в предателя – я забыла обо всем, кроме этих твердых губ и горячих глаз. «У нас обоих – карие горячие глаза, – с невольным удовольствием подумала я. – Мы похожи с ним в этом».

Снова легкое сотрясение – и удар, проникающий глубоко-глубоко в мое тело, и оно уплывает куда-то – в забытье, туда, где царит чистое блаженство, и нет никаких мыслей…

– Ты спишь? – тихо послышалось откуда-то издалека.

– Нет. Не сплю. – Звук собственного голоса удивил меня. Мне почему-то казалось, что у меня пропал голос, пропали мысли – все пропало… Кроме моего расплавившегося тела.

– Было бы обидно, если бы ты уснула.

– Почему?

– Ночь еще не закончилась. А когда придет утро, ты уедешь на работу… Хотя – нет! Я тебя никуда не пущу. На тебя напали, тебе нужен покой. И врач. И чай с лимоном. Ты что-то говорила о таблетках… Я схожу в аптеку и куплю тебе лекарство. Ты только скажи, где тут у вас поблизости аптека и какие нужны таблетки.

– Врач у меня уже есть, – я повернулась на бок и положила руку ему на грудь. Черные завитки волос кудрявились на смуглой коже. – Одного врача мне вполне достаточно. А на работу я и не собиралась сегодня ехать. Я решила отдохнуть.

– Ура!

– Ты знаешь, чего я хочу?

– Откуда мне знать? – он повернул голову и хитро прищурился. – Это как-то связано со мной?

Я рассмеялась:

– Не совсем.

– Ну вот… – обиженно протянул он. – А я-то думал!

Я вдруг подумала, что жизнь долго проходила мимо меня, но теперь у меня есть шанс наверстать упущенное.

– Ты знаешь, я никогда не была в весеннем лесу… Не в таком, когда распускаются почки-листочки и земля уже почти освободилась из-под снега. Грязная и черная, как чумазый ребенок. Мне давно хотелось побывать в лесу, когда там еще много снега, но в воздухе уже чувствуется приближении весны – такое робкое, неуверенное. И солнце нежно светит, словно стесняется яркости своих лучей, а снег – такой… голубовато-розовый. Ноздреватый, пористый.

– Описываешь как поэт.

– Да?..

Словно прорвало плотину в душе и все, что я так долго сдерживала, загоняла внутрь, вырвалось на волю, и весенняя шалая вода несла меня куда-то… Я не знала, куда, но была даже рада своему незнанию. В этом чувствовался дух некоего приключения. Я уже давно все сперва планировала и расписывала в деталях, а потом старалась неукоснительно следовать начертанному мною плану. Я планировала буквально все: свою офисную жизнь, деловые встречи, звонки, корпоративные праздники, собственные выходные – водяную дорожку в бассейне, тренажерный зал, поход в магазин за продуктами и одинокий «сеанс для себя, любимой» какого-нибудь арт-хаусного фильма под бокальчик вина. Это была моя жизнь! Но теперь все изменилось…

– Так как насчет леса?

– Лес так лес. Он далеко от твоего дома?

– Шаповалов, а разве ты куда-то торопишься?

Я проснулась от звона посуды в кухне и ароматов кофе.

– Шаповалов! Ты где?

– Туточки и тамочки! – разнесся по всей квартире его зычный голос. – Сейчас приду.

Он появился в дверях, абсолютно голый, взлохмаченный и сердитый.

– Ты почему сердишься?

– Турка у тебя какая-то кривая… Кофе из нее убежал. Не могла новую купить?

– Некогда. Я пью растворимый, чтобы вышло побыстрее – засыпал ложку кофе в чашку, налил кипяток, и готово. А у нас на работе аппарат стоит кофейный. Навороченный, со всякими прибамбасами.

– А для себя слабо было такой купить?

– Слабо! – я села на кровати и скрутила волосы в узел, заколов их заколкой. – Мне для самой себя все слабо. Ты знаешь, Шаповалов, такую разновидность московских женщин, как успешная бизнес-вумен? Ручаюсь, о таких в вашем Владивостоке и не слыхали – это совершенный, запрограммированный робот! Изготовленный при помощи гениальных решений Билла Гейтса и Стивена Джобса. И еще Марк Цукенберг маленько помог… И для себя им ничего не надо. Я даже ем только по привычке и совершенно не гурманка. Мне, честно говоря, все равно, что есть – рис недоваренный или кальмаров в сметанном соусе. Лишь бы съедобно было.

Я рассказывала ему об этом легко и свободно – как старинному приятелю. И между нами не было ни тени неловкости или смущения.

– Исправляться надо, – пробурчал он. – И немедленно!

– Слушаюсь и повинуюсь, мой господин. Как я поняла, вся моя плита – в коричневых разводах?

– Типа того. Я отвернулся, а кофе убежал. И турку я нашел с трудом, задвинутую в угол шкафчика, с остатками кофе.

– Ты, я смотрю, основательно пошарил в моей кухне.

– Что же было делать? Решил освоиться, осмотреться. Проверить, какая ты хозяйка.

– Плохая, Шаповалов, можно сказать, никудышная, – вздохнула я. – Руки не из того места растут. Готовлю более или менее хорошо только яичницу-глазунью с колбасой. Шедевр моего кулинарного искусства. А так – сплошные полуфабрикаты…

– Я же говорю: исправляться надо! И чем скорее, тем лучше. Я люблю поесть. И весьма хорошо готовлю, а у тебя даже припасов нет никаких.

– Увы!.. – Я помолчала и сказала: – Шаповалов! У меня остался один рисунок из той детской коллекции. Всего один. Он мне понравился больше всего, а с мальчишкой, его автором, мы стали друзьями. У него убили родителей, он живет со старым дедом. Мне его жалко ужасно. Я дала ему слово, что как-нибудь опять приеду к нему. Хочешь взглянуть на его рисунок?

– Хочу.

Я достала с книжной полки рисунок Руслана. Мирный пейзаж: дом, цветы высотою почти до крыши и закат, догорающий в горах. Шаповалов долго его изучал.

– Возьми его себе. На время. Он будет у тебя в лучшей сохранности. А я… я ни в чем не могу быть уверенной. Сохрани его, пожалуйста.

– Зря ты беспокоишься. Я же рядом. Но если тебе так будет спокойнее, я его возьму.

Я позвонила на работу, сказала, чтобы меня сегодня не ждали. Переговорила с Тамарой Петровной и дала ей наставления. С Гришей мне пока что общаться не хотелось. Я решила отложить нашу беседу вплоть до моего появления на работе.

Шаповалов сел на кровать. От его большого тела шел жар, и я стиснула кулаки, постаравшись сделать это так, чтобы он ничего не заметил.

– Как спалось-то тебе? – спросил он насмешливо.

– А мы с тобой разве спали? По-моему, мы занимались чем-то совсем другим.

– Это точно. Не повторить ли нам?

– Ох, Шаповалов! Умеешь ты соблазнить честную трудовую женщину!

– Честная трудовая слишком соблазнительно выглядит – у нее такая круглая, упругая попка, такие тоненькие ключицы… Тонкая шейка и глаза-глазищи с длинными ресницами…

– Я сижу, укутанная одеялом, как ты попку-то увидел?

– Восстановил по памяти…

Этот мужчина сейчас был бесконечно нежен. От его ночного безумства не осталось и следа, его поцелуи были почти неосязаемые, руки – словно легкие крылья, и они порхали, колдовали над моим телом.

Я вынырнула из забытья и уставилась на Шаповалова во все глаза. По его лицу расплылась блаженная улыбка.

– Я чувствую, что надо уточнить кое-что не только относительно аптеки, но и относительно магазина. Я тебя хочу угостить собственной стряпней. Даже и не брыкайся.

– Не буду, – пообещала я. – А если потом у меня бешеный аппетит прорежется? Не поощряй во мне каннибальских наклонностей, дуй в магазин и купи колбасу копченую и пиццу.

– Обижаешь, женщина! Я из настоящих продуктов тебе еду приготовлю. Даже не сумневайся…

Шаповалов приволок треску и приготовил из нее потрясающие котлеты: нежные, сочные, с золотистой корочкой.

– Господи, Шаповалов, да ты просто лучший кулинар на свете!

– Рад это слышать.

Когда рыбные котлеты были съедены, чай выпит, а посуда сложена в раковину, он навис надо мной как скала и осведомился:

– А как там наша прогулка по лесу? Или ты передумала?

– Ни за что…

Я посмотрела в окно. Солнце светило изо всех сил, пуская в окна солнечные зайчики…

– У тебя есть лес на примете?

– Да. Лесопарк тут недалеко. Я мигом соберусь.

– На все про все – пятнадцать минут тебе.

– Почему так мало?

– А мне ждать недосуг, ты так все красиво расписала про снег и солнце, что мне самому захотелось оказаться там поскорее…

Солнце стояло в зените, но в лесу, как ни странно, ощущалось приближение вечера. Тени постепенно удлинялись, и белизна снега обретала множество оттенков: от розовато-золотистого до голубого, переходящего в ультрамариновый. Машина проехала сначала по основной дороге, потом мы свернули на боковую трассу, тонувшую в снегу, и не сговариваясь, взглянули друг на друга. Ехать дальше было невозможно, но Шаповалов все же ухитрился продвинуться вперед еще немного и остановиться между березой и невысокой раскидистой елкой. Елка так старательно топорщила ветки, как будто приседала в реверансе. Я помнила, что где-то неподалеку протекает речушка, но в какой она стороне, почти забыла – я же не была в лесу сто лет! Я выпрыгнула из машины и чуть не провалилась в снег по пояс. Шаповалов что-то крикнул, но запоздал: снег оказался выше среза моих сапог… Но я, ничего не слушая, загребала снег ногами, направляясь в ту сторону, где должна была быть речка. Журчание воды я услышала, огибая старую расщепленную молнией ель. Я крикнула Шаповалову, что иду в правильном направлении, и устремилась вперед – на звонкие ритмичные трели воды…

Темная весенняя вода текла мимо обнажившихся берегов, напоминавших слоеный торт, – снег пышными шапками лежал на черной влажной земле, словно слегка подтаявшие сливки, готовые вот-вот сползти в воду.

Речка была неглубокой, деревья на берегу были голыми, с шершавой корой. От запаха воды и бликов света на розово-белом искрящемся снегу у меня закружилась голова. Боже мой! Дожить до тридцати пяти лет – и не видеть этой красоты! Где были мои глаза, и зачем я вообще тогда живу?! Мама миа! Сколько всего прошло мимо меня!

Мы молча постояли на берегу речки и тихонько пошли назад, к машине.

Зашли в кафе, располагавшееся у входа в лесопарк, и заказали вкусный клюквенный морс и пирожки с капустой и с грибами. Пирожки были теплыми и очень вкусными, и я торопливо пожирала их, словно куда-то спешила. Шаповалов смотрел на меня и улыбался. Потом он встал и отошел в туалет.

Зазвонил телефон в его барсетке, и я украдкой вытащила его, повинуясь острому чувству любопытства. На экране дисплея высветилась фотография молодой пышногрудой женщины с младенцем на руках. И подпись: Алена!

Мои щеки запылали. Кто это? Сестра? Родственница! Или?..

Я сунула телефон обратно в барсетку. Пискнула эсэмэска. Я нажала на кнопку и прочитала ее.

«Дорогой папочка! Мы с нетерпением ждем твоего возвращения из Москвы. Алена и твой сынишка Вовка!»

Я прижала руку к груди и вскочила со стула. ЭТОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! ГОСПОДИ! Ну и скотина же этот Шаповалов!..

Я ринулась к выходу: мне не хотелось ни встречаться с Шаповаловым, ни слушать его объяснения… но, согласно неписаным «драматургическим законам» жизни, мы с ним столкнулись в коридоре.

– Ты куда? Что случилось?!

– Никуда! Пусти!

Шаповалов схватил меня за руку:

– Влада! Объясни!

– Ты с-коти-н-на! – мои зубы застучали. Меня била дрожь, и я не могла ничего с собой поделать. – Ты мне морочил голову! У тебя есть жена и маленький ребенок, а ты мне об этом ничего не сказал!

– А… – Шаповалов закусил губу. – Это совсем не то, что ты думаешь! Я сейчас тебе все расскажу…

– Ты сволочь! – заорала я. – Подлец! – И, с размаху залепив ему пощечину, я рванула к выходу, утирая слезы на бегу.

– Влада-а-а-а! – донеслось до меня.

Но я бежала вперед, ничего не видя и не слыша вокруг себя.

Я не помню, как вернулась домой, упала на кровать и залилась слезами.

Настроение у меня было – хуже не придумаешь. Шаповалов мощно ударил меня под дых, и я никак не могла прийти в себя.

Но я и на саму себя злилась… ужасно! За то, что размякла и позволила себе увлечься этим «дальневосточным мачо». Я злилась весь остаток дня и добрых полночи. Ворочалась в постели, никак не могла уснуть. Шаповалов два раза звонил мне – я не отвечала. Звонила Ирочкина тетя, мне пришлось успокаивать ее, говорить, что, возможно, Ирочка уехала на пару дней куда-нибудь с кавалером.

Элеонора Николаевна плакала и причитала, что «ей вечно в жизни не везет, а с бедной сироткой явно случилось что-то плохое, а она-то ничего не может сделать, как-то помочь»…

Я кое-как успокоила Элеонору Николаевну, сказала – когда Ирочка объявится, я сразу же перезвоню ей.

Злость на Шаповалова не давала мне спокойно выпить кофе, спокойно принять душ, «сделать» прическу – волосок к волоску, создать мое обычное безукоризненное совершенство, как говаривала обычно Тамара Петровна, и поехать на работу. Я была выбита из колеи очень грубо и весьма основательно и не знала, что мне делать со своей злостью, отчаянием и досадой. Хотелось разыскать Шаповалова и долго трясти его, потом с наслаждением избить и еще и пнуть покрепче – напоследок. Но эти кровожадные картинки даже не успели как следует прокрутиться в моей голове, как я поняла всю тщетность и бесполезность своих «надежд». Шаповалов выше меня и крупнее раза в два. Он просто перешибет меня пополам одним махом… Наконец я скрючилась на дне ванны под струями воды и тихо заплакала. Слезы мои смешивались с водой, и я вдруг поняла, что мне ужасно не хочется ехать на работу и выполнять свои прямые обязанности. С трудом, с огромным волевым усилием я выключила воду, растерлась досуха полотенцем и вышла из ванной комнаты – с комком, прочно застрявшим в горле.

Из машины я позвонила Ирочке. Ее тетка подняла трубку, и я отключилась, не желая выслушивать ее новые стенания и причитания. Мобильный телефон Ирочки по-прежнему был «недоступен».

На работе я с мрачной миной на лице прошла мимо охранника и поднялась на наш этаж. Было странно не увидеть Ирочку на ее обычном месте. Я на миг приостановилась у ее стола и прошла в свой кабинет. Там меня уже ждал Гриша – с дикими, вытаращенными до предела глазами, с проросшей на щеках бело-серой щетиной.

– Ты что тут делаешь? – я даже вздрогнула, увидев его. – Почему ты так рано на работу явился?

– А ты почему?

– Просто так.

– Ну а я… не просто так. Ирочка!.. Так и не объявилась! – выпалил он. – Я бегал в милицию, а они говорят: должно три дня пройти, чтобы человека пропавшим объявили. Сидят, козлы, и ржут: девка, мол, загуляла, а ты, кобель старый, паникуешь. Подожди немного, сама вернется. Тем более что я ей даже не родственник.

– Гриш!

– А? – он посмотрел на меня без всякого интереса, словно я была глухой. Если бы я сейчас, например, объявила о начале атомной бомбардировки и велела ему срочно бежать в убежище, Гриша бы меня не понял и остался бы сидеть на месте.

– Ты меня слышишь?

– Слышу. Очень даже хорошо слышу. Ты хочешь мне сказать что-то насчет ролика и других наших рабочих дел… прости, но вникать в это в данный момент я не могу. Уж очень все это мелко и несущественно по сравнению с Ирочкиной пропажей! На кону жизнь человека, а там… ролик, – и он кратко, но презрительно рассмеялся, обнажив зубы в каком-то волчьем оскале.

– Понимаю… – Я села за свой стол и забарабанила по нему пальцами. – Больше ты мне ничего не хочешь сказать?

– О чем?

– Не знаю.

– Не понял?..

– Я тоже очень многого не понимаю, – с нажимом сказала я. – Вот, например, твой блокнот. – Я достала Гришин еженедельник из сумки и потрясла им в воздухе.

– Зачем ты взяла его у меня?

– Хочу кое-что тебе показать. Ты еще не в курсе, что у нас пропал не только ролик, но и все детские рисунки к нему – весь подготовительный материал вынесли подчистую.

– Кто?

– Я тоже хотела бы это знать. Ну, ты так ничего мне и не скажешь?

– Влада! – Гриша раздраженно стукнул кулаком по столу. – Если ты хочешь что-то сказать – говори! Только не надо, ради Бога, этих догадок, хождений вокруг да около. Ни к чему это… У меня голова совсем другим забита! Поверь мне.

– Почему же не верить, верю.

Впервые за все годы нашего общения разговор не складывался или складывался как-то не так. И Гриша, очевидно, это понял, потому что в его глазах мелькнуло еще нечто, похожее на удивление.

– Ладно, Гриш! Пощажу я тебя, не буду ходить вокруг да около: врежу тебе под дых и разбирайся с этим сам! Почему та дата, когда у нас пропал ролик, обведен в твоем блокноте цветными кружками, да еще и задолго до этого события? Ты что, планировал его загодя?! А мне лапшу на уши повесил – ты, мол, первым обнаружил эту пропажу!

– Ах, вот оно что! – Гриша снял очки и нервно протер их. – Ясненько!..

– Да ты можешь ответить-то? Что за хрень происходит?! Гриша-а-а-а! А-у-у-у!

– Могу. Но не считаю нужным.

– Ты в своем уме?! – заорала я. – Да я тебя с работы уволю! Ты у меня в черный список попадешь, и тебя ни в одно приличное агентство работать не возьмут! Да какое там другое агентство – ты у меня под суд пойдешь, баланду будешь жрать! Ты что, вконец охренел, раз говоришь такое?

– Я тебе докладываться не обязан. Это – моя жизнь.

– Твоя?! – Я с размаху швырнула еженедельник ему в лицо. – Или ты мне объясняешь, в чем дело, со всеми подробностями, или проваливаешь к чертовой матери с волчьим билетом. Но предварительно я из тебя всю душу вытрясу!

– Ты – дура! – внезапно заорал Гриша. – Элементарная дура, раз могла предположить такое! Как эта мысль вообще могла прийти тебе в голову?!

Вид разъяренного, орущего во весь голос Гриши привел меня в шоковое состояние.

И я замолчала. Это было так странно, так непохоже на него. Наверное, мир сошел с ума, если мы с Гришей таким варварским способом выясняем отношения – с Гришей, с которым мы поедали на пару черствые бутерброды с невкусной колбасой, мечтали завоевать рекламный рынок в России и стать на нем первыми.

Да, мир сошел с ума, и мне пришлось констатировать этот печальный факт. Во рту стало горько, и я сглотнула.

– Я жду объяснений, – повторила я.

Наверняка сотрудники все слышали и сейчас пребывают в полной уверенности, что у меня элементарно сдают нервы, как у обычной бабы. Я веду себя не так, как положено руководителю, мое дело – не распускаться, не орать, а вести себя спокойно и с достоинством. Именно достоинства мне не хватило и при последнем моем разговоре с Шаповаловым. Я сорвалась и повела себя как истеричка, и воспоминание об этом заставило меня сначала покраснеть, а потом похолодеть – рана была еще слишком свежей и болезненной. На данный момент передо мной сидел Гриша, и я ждала от него объяснений.

– Ты – дура! – отчеканил он.

– Может быть. Но я жду.

– Хорошо, – он потер лоб. – Я тебе скажу, но следующий мой шаг – я пишу заявление об уходе и кладу его тебе на стол, и только попробуй не подписать! Я не знаю, что я тогда с тобой сделаю! Только рискни! – выпалил он скороговоркой. – Я бумагу положу, а ты ее подпишешь. Договорились?

Я кивнула.

– Это дата, когда ко мне должен приехать брат! Его выписывают.

– Какой… брат?!

– Если ты помнишь, у меня есть брат, сумасшедший, который без конца лежит то в клинике, то в санатории, но теперь его выписывают, и он будет жить у меня.

– Как – у тебя?!

Лицо Гриши страдальчески исказилось:

– Молча!

– Ты же раньше выкручивался как-то?..

– Выкручивался, но сейчас в том санатории сменилось руководство, и ты сама, наверное, понимаешь: новая метла по-новому метет, и сейчас они очень стараются закрутить все гайки и выглядеть белыми и пушистыми. Им уже не до меня! Когда пройдет время и все немного устаканится, я опять попробую наладить контакты и установить мосты, так это, кажется, называется. За приличную сумму. Но пока что он будет жить у меня. Со всеми вытекающими отсюда последствиями! У них там вселенский бардак, недавно они позвонили мне и сказали, что выписка временно откладывается. Брата выпишут чуть позднее и по этому вопросу они свяжутся со мной дополнительно.

– Понимаю… – протянула я, хотя ничего решительно не понимала, кроме одного: я сделала что-то не так, и теперь, вероятно, исправить что-либо или повернуть время вспять никак нельзя. И если Гриша прав, то он никакой не предатель, предательница – я: я разрушила все то, что между нами было, – наше общее прошлое, связывающее нас покрепче любого замужества или любовной связи. Я все это перечеркнула – одним махом – и поэтому вряд ли заслуживала снисхождения.

– А заявление я напишу, – выпалил Гриша морщась, будто у него болели зубы, – прямо сейчас!

– Не кипятись. Всякое между нами бывало. Остынь немного…

– Да. Всякое. Но ты же понимаешь, – он вдруг завизжал тоненьким фальцетом, – я тебя видеть после этого не могу, не то что вместе работать! Как ты могла, как ты могла…

Он обреченно махнул рукой и пулей вылетел из моего кабинета.

Я с трудом перевела дух. Если бы за стеной сидела Ирочка, она бы выглянула и, вздернув подбородок и наморщив лобик, протянула-пропела:

– Кофейку, Влада Георгиевна, или чаю?

Эта ее манера – неназойливая, отвлекающая – обычно приводила к тому, что я пусть ненадолго, но забывала об очередном клиенте, о его глупых просьбах или наглых требованиях.

Я проводила совещания в специальной комнате – мне нравилось, что там все происходит «по правилам», чинно, солидно. Ирочка предлагала посетителям кофе, и они, достав свои внушительные кожаные блокноты и ручки «Паркер», чуть подавались вперед, словно уже приготовились зафиксировать в блокнотах свои умные мысли и соответствующие замечания. Все переговоры о рекламе обычно переходили в бурные споры – все подряд выкладывали свои «концепции» и «видение», а мы с Гришей только переглядывались и делали понятные лишь нам двоим движения бровями или плечами. Когда правое плечо ехало вверх, это означало: «пора прерваться», а если приподнималось левое, читалось это как: «надо еще послушать». Брови взлетают вверх: «явный бред». Углы губ опускаются – «клево, классно».

Вот незадача! Я стукнула кулаком по столу. Теперь никто не поймет моих «клево» или «бред»! Гришу надо вернуть, это и ежу ясно!

– Ирочка! – крикнула я. И тут же вспомнила, что Ирочка исчезла. Пропала. И, скорее всего, ее похитили. Но зачем? Ее похитили, а на меня напали. Думали, что ролик у нее? А что, если это… правда?

Так сильно мне хотелось верить, что она просто внезапно куда-то уехала с очередным кавалером, да? Познакомилась, влюбилась и уехала, так? Но почему же она исчезла прямо со своего рабочего места и спустилась на улицу через запасной выход?

Захотелось экстрима? С Ирочки это, в принципе, станется…

– Но это же сущий бред, – сказала я вслух.

Этого не может быть в принципе. Ирочку похитили! Но почему похитители молчат, не выходят со мной на связь? Чего они хотят? А если Ирочка – просто опасный свидетель? И ее похитили именно по этой причине? Она знает, кто украл ролик, и поэтому ее «забрали» прямо с работы, а на меня напали чуть позже – в туалете. Тогда… получается, что их – двое? Один занимался Ирочкой, а другой – мной? А если все же действовал один человек? Сначала он «убрал» с горизонта Ирочку, а потом напал на меня?

А Ульяна помешала ему окончательно прикончить меня! Если это так, то Ирочки, скорее всего, уже нет в живых. Думать об этом было невыносимо. Ирочка видела, кто украл ролик, но не догадалась, что это именно кража? Или она молчала от страха?.. Я решила оставить бесполезные размышления, которые ни к чему не вели. Мне нужно было сосредоточиться на текущем моменте. Вот когда хоть что-то прояснится, тогда и я буду «рассуждать» дальше!

Сейчас моя первостепенная задача – помириться с Гришей. Я только что обидела Гришу, а он ведь мне ближе, чем брат, и больше, чем любовник…

Зазвонил телефон, начался рабочий день. Я подняла трубку и решительно опустила ее на аппарат. Телефон зазвонил снова, но как-то неуверенно: прозвонил всего три раза и заглох – «понял», что мне сейчас не до него.

Сейчас я выпью кофе и пойду к Грише – мириться. Он меня простит, не может не простить… Он еще не остыл, а у меня просто не хватает духу пойти и сказать ему: «Гриш, прости, не держи на меня зла. Я тебя прошу… меня просто бес попутал, и еще сдают нервы из-за этой истории с пропавшим роликом. Ты же должен меня понять – ты всегда понимал меня, как никто другой. Ты всегда был мне ближе брата и несуществующего мужа». Этот монолог я прокрутила мысленно в голове и поняла, что произнести его вслух мне будет очень непросто. Очень. Но я скажу ему эти слова…

И мы помиримся.

Вот только кофеек для меня сделать некому… Да, надо бы позвонить Ирочкиной тетке и поддержать ее морально, хотя, в чем именно состоит эта моральная поддержка, я не знаю. Приехать и держать Ирину тетку за руку, утешать ее, поить горячим чаем и заставить ее принимать лекарства? Я не знаю, способна ли я на такое…

Главное сейчас – помириться с Гришей! Я всегда старалась решать проблемы по мере их поступления. И первоочередная задача в данный момент – необходимость заключить с Гришей мир, загладить свою вину перед ним…

Я вышла в приемную и пошарила в Ирочкином шкафу. Извлекла оттуда электрический чайник и белую чашку. Кофе оставалось мало, пара ложек на дне банки. Значит, надо идти в кухню, где у нас стоял аппарат для варки кофе. Но встречаться со своими сотрудниками мне решительно не хотелось. Передо мной встала дилемма – остаться без кофе или все-таки выползти в кухню и сварить его там.

Немного поразмыслив, я все же пошла в кухню. Без дозы кофеина я ничего не соображала, а кроме того, у меня возникла слабая надежда, что я наткнусь там на Гришу и протяну ему трубку мира, то есть чашку кофе. Он поворчит-поворчит и успокоится. Он просто не может меня не простить, ведь по большому счету у него тоже нет никого, кроме меня. Сумасшедший брат – не в счет. А у меня никого нет, кроме Гриши – а Шаповалов здесь ни при чем, сказала я самой себе, даже и не смей о нем думать!

На кухне было тихо. Возникло искушение заглянуть в кабинеты сотрудников и удостовериться, что они там. Складывалось странное впечатление, что контора внезапно опустела и я осталась совсем одна. Ощущение было не из приятных, и я зябко повела плечами.

В гробовой тишине я заварила кофе и села за стол со стеклянной крышкой. Глоток крепкого эспрессо немного разогнал туман в голове, и я подумала, что, может быть, я еще со всем этим справлюсь, даже несмотря на то, что эти негативные события свалились на меня в крайне неблагоприятной последовательности.

Раздался какой-то шум, и я внутренне «подтянулась». Только бы не Гриша, мелькнуло в голове несколько нелогичное желание. Хотя еще несколько минут тому назад я хотела, чтобы Гриша объявился в кухне и мы бы распили вместе по чашке кофе. Но оказалось, что хотеть – это одно, а быть готовой к встрече лицом к лицу – совсем другое.

Я сделала сосредоточенное «лицо начальника» и уткнулась в свою чашку. Дверь распахнулась.

– Влада Георгиевна! – это была Тамара Петровна.

– Да? – я подняла на нее глаза.

Тамара Петровна виновато посмотрела на меня. Она словно сигналила: «Я понимаю, вам не до меня, но работать все равно надо. Не может же контора стоять на месте».

– У вас ко мне какое-то дело, Тамара Петровна?

– Да. Нужно парочку договоров подписать.

– Я сейчас приду. Вернусь в кабинет чуть позже. Кстати, Григория Наумовича вы не видели?

– Видела. Он пробежал мимо меня и сказал, что все…

– Что – все? – выкрикнула я, внезапно похолодев. – Не тяните, говорите!

– Что все! – Тамара Петровна всхлипнула и опустилась на стул, прижав руку к своей пышной, необъятной груди. – Что он у нас уже больше не работает! Увольняется. Неужели это правда? – И Тамара Петровна сделала большие глаза. – Что же это творится?! Неужели мы все… закрываемся?!

– Кто вам об этом сказал?!

– Не знаю. Кто-то сказал… Я зашла в комнату к молодым.

«Молодыми» Тамара Петровна называла Никиту, Марка и Ульяну. И кто-то из них это сказал…

– Во-первых, данная информация – враки. Мы не закрываемся! А спокойно функционируем в прежнем режиме. И в прежнем составе. Григория Наумовича никто не увольнял, и он сам увольняться не собирается. У него просто сдали нервы. Как и у всех нас. Простим ему эту слабость.

– Но мне кажется, что настроен он был очень решительно, – возразила главбух.

– Вам именно показалось. Идите к себе, Тамара Петровна, и работайте. А договоры занесите мне через десять минут.

– Хорошо.

Главбух скрылась за дверью, а я крепко обхватила чашку ладонями, пытаясь согреться. Мне внезапно стало очень холодно, даже озноб пробежал по телу.

Гриша настроен весьма решительно… Гриша, который не обидит и мухи и панически боится любого конфликта в зародыше… он ведь всегда говорил, что худой мир лучше доброй ссоры, и бросался первым на «амбразуру» – то есть на кипу доводов – недовольных клиентов… Значит, я его допекла, значит, своим недоверием и недавними подозрениями я довела его до последней точки. И если Гриши… не будет… то что же тогда будет со всеми нами? Я так привыкла, что «Белый квадрат» – это я и Гриша, или наоборот – Гриша и я, что рекламного агентства без Гриши я просто себе не представляла.

Мне следует срочно собраться с мыслями и вернуть его. Обязательно!

Я позвонила Грише несколько раз подряд, но он был «недоступен». К домашнему телефону он тоже не подходил. Наверное, обиделся всерьез и теперь сидит где-нибудь в кабаке и заливает горе вином. Пропала Ирочка, да и я, со своей стороны, нанесла ему чувствительный удар.

Рабочий день тянулся невыносимо долго. Пару раз ко мне заглянула Тамара Петровна, я подписала бумаги и выслушала ее жалобные реплики: «Все не так!» Это я знала и без нее! Все остальное время я пыталась уйти с головой в работу и как-то отвлечься от тревожных мыслей. Ирочка не объявлялась, и с каждым часом призрачные надежды на то, что она просто что-то легкомысленное «учудила» и «взбрыкнула», таяли. Я осознала наконец, насколько все серьезно и в какой дикий переплет я попала. Человеческая психика так уж устроена, что в самый первый момент срабатывают защитные механизмы и ты отказываешься верить в то, что все ужасно, а вот потом… Начинается ломка, и до тебя доходит: как же все хреново!

«Молодняк» работал в своей комнате. В обеденное время ко мне заглянула Ульяна. Она спросила, как дела, и я ей вкратце обрисовала наше положение. Когда она поинтересовалась, не вернули ли нам ролик, я отрицательно покачала головой. И что теперь будет, задала она вопрос. Это вызвало у меня приступ раздражения. Я и сама ничего не знала, и подобного рода расспросы были для меня чем-то вроде красной тряпки для быка.

Ролик в конце дня никто так и не вернул. Хотя я в это слабо верила, но все-таки надеялась. Теперь надеяться было уже не на что.

Я ушла с работы пораньше и поехала к Грише. Пошел сильный дождь со снегом, и машина ехала с трудом. Возникло сильное искушение – повернуть назад, но я понимала, что не усну, если не помирюсь с Гришей…

Я позвонила в домофон, мне никто не ответил. В подъезд прошмыгнули двое пацанов, и я вошла следом за ними. Восьмой этаж. Лифт остановился, и я шагнула вперед. Гришина квартира была направо. Я включила сотовый – лампочка в холле не горела. Потертый половик и дверь, обитая старым дерматином, ободранная соседским котом – жутким хулиганом, который то и дело норовил выскользнуть на улицу. Так объяснил мне Гриша, когда я спросила, что у него с дверью, почему снизу все в клочья. Гриша никогда не отличался особой аккуратностью и хозяйственностью, поэтому на испорченную дверь он просто махнул рукой и ничего предпринимать не стал – ни в отношении соседского кота, ни по поводу ремонта.

Несколько минут я безуспешно давила на кнопку звонка. Мелькнула мысль, что Гриша еще не пришел с работы. С какой работы, возразила я себе – он же удрал из офиса еще утром! Может, он и домой-то не заходил?

Уходить мне не хотелось, но и стоять под дверью – это тоже глупо. Я очень устала, хотела попить и поесть… Я решила позвонить соседям, попросить у них стакан воды и заодно спросить о Грише: может быть, они что-нибудь видели или слышали.

Дверь мне открыли не сразу. Полная женщина в цветастом халатике с растрепанными светлыми волосами окинула меня придирчивым взглядом.

– Простите… – начала было я. Но меня перебили. Из глубины квартиры раздался мужской рык:

– Машка, это кто?

– А я почем знаю, – огрызнулась женщина. – Выйди и сам разберись!

– Щас выйду! – угрожающе произнес мужик. – Щас выйду и разберусь. Твоя очередная трепалка пришла? Гони ее в шею!

В коридор выкатился крепкий мужик в застиранной белой майке с голубыми разводами и в спортивных штанах с надписью «Адидас». Он уставился на меня мутными очами и рыгнул:

– Ты кто такая?

– Я пришла к вашему соседу, Григорию Наумовичу.

– И что? – он почесал в затылке. Через пару секунд у его ног материализовался рыжий кот-красавец с разбойничьими зелеными глазами.

– Его нет дома, – сказала я.

– И что? – повторил мужик. – Мы тут при чем? Мы же за ним не следим!

Ответ был резонным. Но я решила не сдаваться:

– Вы его сегодня не видели?

– А что случилось-то? Пропал он? Или что?

– Он уехал с работы и исчез. По сотовому недоступен. К домашнему телефону он тоже не подходит. Я звонила несколько раз, никакого ответа.

Мужчина и женщина переглянулись.

– Помочь ничем не можем, – бойко сказала женщина. – Сегодня к нему, кажется, кто-то приезжал.

– Давно? – встрепенулась я.

– Дак я-то откуда знаю!

– Пожалуйста, вспомните…

– Ой, – она поджала губы. – Это было перед Малаховым. Точно. Я телик включила и пошла в кухню, а тут в нашу дверь позвонили. Один раз. Я подшла к двери и увидела чью-то спину у Гришкиной двери. Он даже не повернулся, только буркнул: «Извините!»

– Значит, вы не видели, кто к нему приезжал?

– Нет.

– И Григория Наумовича тоже не видели?

Женщина мотнула головой:

– Вам он срочно нужен?

– Да. Очень! Я дождусь его здесь, на площадке, пока он не придет, я не уйду.

Кот передислоцировался ко мне и потерся о мою правую ногу. Хвост он воинственно задрал трубой. Очевидно, кот раздумывал: то ли прогнать меня, как чужака, вторгшегося на его территорию, то ли подождать немного…

Через минуту кот отошел на прежнее место к ногам, и вновь уставился на меня своими зелеными глазюками.

– Маш! А у нас же ключи где-то от его хаты есть! Может, дать человеку-то? Что она будет на площадке стенку подпирать? Вы ему, собственно говоря, кто будете-то? – вдруг спохватился он.

– Начальница.

– А… тогда берите ключи, если Машка их найдет, у нее ж бардак страшный, я собственные носки найти не могу!

– И чего ты врешь, залил глаза с самого утра, бесстыжий, и врешь! Я кручусь как белка в колесе на двух работах, и еще дом содержу. А носки Борис ворует! Ворует и прячет, ты ж в него своими тапками швыряешь. Вот он тебе и мстит!

– Гнать его в три шеи надо! Ясно? Мне твой кот уже вот здесь сидит, – и мужик выразительно провел ребром ладони по шее. – Паскуда рыжая! Только объедает нас, да и соседи на него жалуются. То он им двери дерет, то по ночам воет на весь двор!

– Вы ключи не поищете? – прервала я этот энергичный диалог.

– Маш! Давай! Ищи.

– Сейчас… – женщина скрылась в недрах квартиры.

В коридоре горела лампочка без абажура, в зеркале отражались старая вешалка из светлого дерева и рассохшаяся галошница.

– Вот так и живем, – мужик подмигнул мне. – А вы, значит, Гришкина начальница? Сколько он получает-то? Я пару раз в долг у него попросил. А он мне – у самого денег нету! Куда он деньги-то девает? Вы ему зарплату задерживаете, что ли? Как нам, на заводе…

– По-всякому бывает, – уклонилась я от ответа. Про сумасшедшего братца, на которого уходили Гришины денежки, говорить я, по вполне понятным причинам, ничего не стала.

Машка нашла наконец ключи, и я покинула их квартиру, с облегчением переведя дыхание. Я не сразу вспомнила, что даже не попросила их дать мне попить. Но надеюсь, что у Гриши-то в квартире я выпью стакан воды.

На площадке было темно. Услышав мяуканье, я опустила глаза и увидела Бориса. Он выскользнул за дверь, и в полутьме его глаза сверкали тревожным блеском.

– Загнать тебя обратно к хозяевам, что ли? – спросила я кота.

Но кот протестующе замяукал. Я вспомнила, что Борис любит погулять, и решила не звонить его хозяевам.

Включив мобильный, я посветила на замок. Кот опять замяукал. Я перевела слабый луч света на него. Кот сидел в углу, рядом с ним на полу валялся какой-то предмет. Я наклонилась и похолодела с головы до ног. Наш фирменный ластик! Получается, к Грише приходил кто-то из наших!

Я торопливо открыла его дверь и замерла. Меня охватило предчувствие, что в квартире кто-то есть…

Преодолев приступ острой паники, я щелкнула выключателем и увидела брошенное на пол пальто. Сердце екнуло…

– Гриша! – негромко позвала я.

Никто не откликнулся, и я открыла дверь в комнату. Гриша лежал на полу…

– Гриша! – потрясенно сказала я, озираясь по сторонам, будто кто-то неведомый притаился в квартире и только выжидал момент, чтобы напасть на меня.

Кот мяукнул. Как ни странно, присутствие кота придало мне силы.

Я зажгла свет в комнате, и первое, что мне бросилось в глаза, – бледное лицо Гриши. Неживое…

Я кинулась к нему и, расстегнув пиджак, прижалась ухом к его груди. Руки задрожали, во рту пересохло. Господи! Не допусти этого! Господи!..

Он был жив! Сердце его билось…

– Гриша! – затеребила я его. – Гриша! – Он не отзывался. Так, «Скорую», срочно, скорее врача! Я выпрямилась и осмотрелась.

Я не помнила, где у Гриши телефон. В его стабильном холостяцком бардаке никогда ничего нельзя было найти. Послышался слабый стон…

– Гриша! – я вновь присела рядом с ним на пол. – Ты меня слышишь?

Он застонал громче. Борис распушил хвост и уселся рядом с Гришиной головой.

– О-ох! – протяжно протянул он. – Влад! Как ты здесь оказалась?

– Приехала за тобой.

– Зачем?

– Чтобы помириться с тобой, дураком старым, – сердито сказала я. – Усек? Ты как в подполье глухое ушел: ни ответа, ни привета, на звонки не отвечаешь! Кто тебя так стукнул-то? – спросила я без всякого перехода. – Или ты сам упал?

– Сам… с помощью посторонних… – Гриша открыл наконец глаза и попытался сесть. Я протянула ему руку.

– Ни хрена не помню… не понимаю… Как все это случилось-то?.. Неужели они… – Гриша внезапно осекся.

Я внимательно посмотрела на него:

– А ну рассказывай!

Сбиваясь и путаясь, он заговорил.

По его словам получалось, что он пришел домой в крайне расстроенном состоянии, обиженный моими нелепыми подозрениями. Тут Гришин голос зазвенел от обиды. Я приняла покаянный вид и прошептала: «Прости». Он открыл дверь ключом и – все, дальше он почти ничего не помнит… На него напали, дали ему по башке. Кто, что, как – он не ведает.

Я задумалась. Получается, что человек, которого видела со спины Гришина соседка, и напал на него? И это – кто-то из наших, учитывая фирменный ластик, который я нашла на полу перед Гришиной дверью? Но пока что о ластике я решила своему заму не говорить. Пусть оклемается, немного в себя придет. В ответ на мое предложение вызвать «Скорую» Гриша поморщился и сказал категорическое «нет»: мол, у него дел навалом, некогда ему по больницам валяться, надо Ирочку искать и с пропавшим роликом разобраться. Я помрачнела: получается, что поездка в Канны, весь наш труд, наши старания, мечты о вспышках фотокамер и о «Золотом льве» – все это было напрасно? Да плюс и моя история с Шаповаловым! «Не смей! – мысленно приказала я себе! – Не приплетай и его сюда! Только этого не хватало!» Дальневосточный мачо с замашками американского гангстера… Но как же он умел целоваться, и какое у него крепкое тело…

От горьких размышлений о Шаповалове меня отвлек Гришин вопль:

– А это еще кто! – рявкнул он, указывая пальцем на кота.

– Соседский кот.

– Он-то как сюда попал?!

– Решил тебя навестить и лично попросить прощения за испорченную дверь.

– Ясно. Даже кот у меня прощения просит, – сказал Гриша, многозначительно понизив голос.

– Я уже попросила. Могу и еще раз это сделать.

– Это не значит, что я тебя простил, – быстро сказал Гриша. – Как ты могла подумать, что…

– Могу бухнуться перед тобой на колени и посыпать голову пеплом, если тебя это устроит! Но, по-моему, затевать сейчас такие разборки – дело неблагодарное. У нас проблем выше крыши, а ты со своей обидой носишься…

Гриша сел и ощупал голову:

– Болит…

– Может быть, врача все-таки стоит вызвать?

– Не надо.

Он встал и, пошатываясь, двинулся в кухню. Я – за ним.

– Жрать хочется, – пробурчал он, – а холодильник пустой!

– Ты мне выговариваешь?

– Нет. Сам с собой разговариваю. И самого себя ругаю.

– Я могу сходить в магазин. Это не проблема. Но оставлять тебя здесь одного…

– Крайне неразумно, – закончил он за меня. – И даже в этом ты права, моя дорогая начальница! – Он сел на табуретку и скрестил на груди руки. – И что ты обо всем этом скажешь?

– Давай для начала поедим? Я тоже, представь себе, есть хочу!

– Поищи в холодильнике, может, что-то все же найдешь.

«Находки» мои состояли из куска засохшего сыра, колбасной «попки» с веревочкой и открытой баночки йогурта.

Колбасу мы, не сговариваясь, отдали Борису. Он поймал кусок на лету и сожрал в один миг. Сыр я понюхала и отложила в сторону. А йогурт уже покрылся зеленоватой пленкой.

– Итого: продуктов – ноль. А чай у тебя есть?

– Есть, – мотнул головой Гриша. – В шкафчике, зеленый и черный. Выбирай. Мне черный и покрепче. Без сахара.

Я заварила две чашки крепкого чая и сказала:

– Теперь расскажи еще раз обо всем и по порядку.

– Что? – обиженно засопел Гриша. Так просто сдаваться он не собирался. – Что еще я тебе должен рассказывать?

– Ну нет, так нет. – Я уже начинала терять терпение. – Нас скоро пришьют всех поодиночке! А ты давай молчи в тряпочку и жди!

– С чего ты взяла, что я что-то знаю?

– С того! Я слишком давно с тобой знакома и прекрасно понимаю, что ты уже пришел к каким-то выводам.

– Ну, пришел. И что? – Гриша отхлебнул глоток чая и вскинул на меня глаза. – Толку-то от моих выводов: их к делу, как говорится, не пришьешь! А все мои выводы вилами на воде писаны.

– Поделись, подумаем вместе.

– А может, я не хочу? Может быть, я на тебя до сих пор сержусь?

– Ладно! Я пошла, – я встала с табуретки, резко отодвинув ее. – Можешь считать, что меня здесь не было! Если тебя это устраивает, я к тебе больше не пристаю – ни с какими расспросами. Идет? Я тебе больше не начальница, а ты мне – не зам. Мы не соратники и не коллеги. Так, «случайные» люди друг для друга. И все, что было между нами, – псу под хвост! Так, что ли?!

– Сядь! – прикрикнул на меня Гриша. – И не маячь перед глазами! И так тошно! Ирочки нет. Работа пропала… Ирочка! – Он стукнул кулаком по столу. – Знать бы, кто ее похитил, – удавил бы собственными руками!.. Не задумываясь.

Я взяла его руку в свою:

– Понимаю. Для этого мы и должны многое обдумать. Если у тебя какие-то соображения, самое время все рассказать.

Гриша забарабанил пальцами по столу:

– Я думаю, это кто-то из пацанов.

– Каких пацанов? – смысл сказанного им дошел до меня раньше, чем я его осознала по-настоящему. – Что ты имеешь в виду?

– Никиту и Марка, – каким-то скучным, будничным тоном произнес Гриша. – Теперь понимаешь?

– У тебя есть… доказательства?

– Хлипкие. Я просто проходил мимо комнаты, где они всегда сидят, и слышал их разговор. Один из них говорил другому: «Я знаю, что это сделал ты, признайся!» А второй принялся ему возражать.

– Кто из них кому говорил все это?

Гриша сокрушенно покачал головой и снял очки. Без них он выглядел каким-то очень беспомощным, растерянным.

– Оба говорили шепотом. И все время перебивали друг друга. Я так обалдел, не знал, что делать: то ли рвануть дверь на себя и припереть их обоих к стенке, то ли остаться на месте и послушать, что они еще скажут. Я выбрал второй вариант. Но мне помешали… Я не поставил сотовый на бесшумный режим, и он, зараза, зазвонил! Я бросился обратно к себе в комнату, но, боюсь, уже выдал себя.

– Когда это произошло?

– Вчера. Когда тебя не было на работе…

– И почему же ты сразу не сказал мне об этом? Почему?!

– Я обалдел! Понимаешь: о-бал-дел! – произнес Гриша по слогам. – Просто своим ушам не поверил! Я хотел все осмыслить, переварить…

Я вспомнила наш фирменный ластик, валявшийся на лестничной площадке, и закусила губу. Похоже, Гриша прав. И что же теперь делать? Машинально я посмотрела на часы:

– Время уже позднее…

Гриша перехватил мой взгляд:

– Ты собираешься поехать к ним?

– И вытрясти из них всю правду, – спокойно закончила я. – Убью на месте!

– Мне кажется, это преждевременно, учитывая отсутствие доказательств.

– Твои слова… разве они не являются доказательством?

– Боюсь, нет. И поэтому они спокойно открестятся от всего. Скажут, мол, ничего не было, и все. А мне все это просто послышалось.

– У меня тоже кое-что есть… – Я достала ластик из кармана и повертела его перед Гришиным носом. – Наш фирменный ластик, я их заказывала в Чехии! Он валялся перед твоей дверью. Кто-то из «пацанов» разоблачил тебя и нагрянул сюда с «дружеским» визитом. И оставил эту улику! Такие ластики есть только в нашей фирме и нигде больше. К тому же твоя соседка сказала, что к тебе приходил какой-то мужчина.

– Но зачем Никите или Марку все это?! – Гриша обхватил голову руками.

Я пожала плечами:

– Ответ, как всегда, банален: деньги! Марк или Никита вполне могут работать на конкурирующую фирму – на Хризенко или Подгорова. Все всегда объясняется очень просто, мой дорогой зам! Тем более поводов для недовольства нами у них было предостаточно. Никита полон творческих амбиций, а я пару раз подрезала ему крылья, не соглашаясь с его проектами. Марк недавно просил повысить ему зарплату – а я ему отказала. Чем не повод для проявления скрытого или явного возмущения.

А Хризенко или Подгоров, добавила я про себя, в свою очередь, послали ко мне ребят на джипах – для устрашения… Но я ничего не сказала об этом Грише. Даже сейчас я промолчала. Это принадлежало только мне… и Шаповалову.

Гриша потер переносицу:

– И что ты предлагаешь?

– Поехать к ним и разобраться на месте. Мы все сразу поймем, как только поговорим с ними. И это необходимо сделать как можно скорее. Ты согласен?

– Да. Тогда не будем терять время.

На мой сотовый пришел звонок. Я посмотрела на дисплей – номер не высветился. Я почему-то подумала о Шаповалове и невольно опустила голову. Сбросила звонок и положила сотовый на стол.

– Что-то не так? – спросил Гриша.

– Все так. Все нормально, – сказала я. – Я думаю, тебе лучше остаться здесь, вряд ли ты уже окончательно пришел в себя.

– Во-первых, мне лучше знать, очухался ли я, во-вторых, как ты сама недавно говорила, – одному мне оставаться здесь нельзя. Неужели ты хочешь подвергнуть меня новой опасности? А если он заявится ко мне снова?

– Это неразумно. Вдруг в дороге тебе станет хуже?

– Хуже быть уже не может. Я за последние дни нахлебался столько дерьма, сколько не получал за всю свою прежнюю жизнь. Люди, с которыми я работаю, оказываются предателями и убийцами, любимая девушка исчезла, а любимая начальница и старый боевой товарищ подозревают меня черт-те в чем! Я по уши сижу в этом дерьме, и отступать мне просто некуда! У тебя есть другие предложения?

– Хорошо, поехали. Но если что – я тебя предупреждала! Кота сдадим хозяевам?

– Не надо. Пусть дождется нас здесь.

– Похоже, ты питаешь к этому разбойнику теплые чувства, – усмехнулась я.

– Может быть…

Все последующие наши действия мы совершали словно во сне. Вышли из Гришиной квартиры и поехали на моей машине к Марку. Почему мы, не сговариваясь, решили сначала отправиться к нему – загадка! Снова пошел дождь пополам со снегом, огромные серые «кляксы» падали с темного неба. Мы ехали и негромко перебрасывались односложными репликами. Временами Гриша впадал в мрачное беспокойство и скрежетал зубами. Ему было больно, я видела это – по жилке, вздувшейся на его шее, и по желвакам на щеках. Но он терпел боль, не жалуясь.

Марк жил в панельном двенадцатиэтажном доме, возвышавшемся рядом с одноэтажным магазином и зданием детского садика. Мы решили не звонить ему заранее, нагрянуть неожиданно.

Мы долго давили на кнопку звонка, но нам никто не открывал.

– Его нет дома. И где же он? – Гриша посмотрел на меня. Он стоял, прислонившись к стене. Даже в полутьме была заметна мертвенная бледность, разлившаяся по его лицу.

– Тебе плохо?

– Хорошо мне! Сейчас речь не обо мне, а об этом засранце! Куда он подевался? Почуял неладное и окончательно смылся?

– Позвонить соседям? – нерешительно спросила я.

– Не пойдет. У него и соседей-то практически нет. Один мужик все время в разъездах, а вторая квартира стоит пустая, она продается уже второй год. Он мне жаловался, что даже собаку завести не может. Если что, и попросить-то за ней присмотреть ему будет некого.

– Тогда… что мы делаем?

– Уходим и ждем. Посидим в твоей машине… времени до ночи еще полно. Когда-то же он объявится?..

Мы позвонили еще раз. Никакого ответа, за черной дверью не было слышно никаких звуков. Потоптавшись еще немного у двери, мы вышли на улицу. Дождь и снег усилились, эта мерзкая мерзлая каша валилась с неба сплошным потоком.

– Давай-ка посмотрим, стоит ли его машина во дворе? Марк имеет привычку не ставить машину в гараж, бросает ее прямо на улице.

Черный «фольксваген» Марка мы обнаружили между двумя березами, одна из которых сильно искривилась, образовав полукруглую арку.

– Что это он машину тут бросил? – тихо сказал Гриша. Он шел позади мелкими шажками, по его учащенному дыханию я понимала, что каждый шаг дается ему с трудом.

– Не знаю. Ты же сам говорил, что Марк бросает свою машину где ни попадя.

Первое, что бросилось мне в глаза, когда мы подошли ближе, приоткрытая дверца. Я указала на нее Грише глазами, и он присвистнул:

– Похоже, его обчистили! Не повезло Марку.

Что-то насторожило меня. Может быть, у меня внезапно обострилась интуиция, а может, на меня просто разом накатили все эти страхи и неприятности прошедших дней, но я резко рванулась вперед к машине и потянула дверцу на себя. Черный силуэт мужчины, откинувшегося головой на спинку сиденья, заставил меня с криком отпрянуть от машины.

– Ты что?! – Гриша стоял в полуметре от меня и тяжело дышал.

– Т-т-там… Марк!

– Марк?! – Гриша обошел меня и заглянул в машину.

– Это он? Я не ошиблась?! – Я вцепилась в Гришин рукав.

– К сожалению, нет. Это он…

– Вдруг он еще жив?!

– Не трогай ничего! Нам нужно позвонить в милицию и рвать отсюда когти.

Но, не вняв Гришиному совету, я подошла поближе, протянула руку и щелкнула выключателем. В салоне зажегся свет.

– Сумасшедшая! – простонал Гриша. – А если тебя кто-нибудь увидит?! Ты хоть подумала бы об этом! В любой момент нас могут здесь застукать, и тогда не отмоемся от подозрений – нас затаскают по ментовкам и следакам. Ты этого хочешь?

Не слушая Гришу, я смотрела на Марка. Его голова запрокинулась назад, как будто он внезапно заснул в машине. Глаза его были открыты, и от этого мне стало не по себе. На его черной куртке имелось аккуратное отверстие. Руки Марка соскользнули с руля и безвольно свисали вдоль тела. Я погасила свет.

– Его… застрелили. Убили выстрелом в упор. Подошли… либо это произошло внезапно, либо это сделал некто, хорошо знавший Марка.

Гриша прислонился к дереву.

– Ты уже все выяснила? – в его голосе прозвучал сарказм. – Звоним в милицию?

Я помотала головой:

– Его найдут… увидят тело завтра утром. Собачники выйдут со своими питомцами на прогулку… Может быть, еще и сегодня обнаружат его. А если мы сами свяжемся с милицией, потеряем время. Нам нужно срочно ехать к Никите и разбираться с ним! Понимаешь?

– Может быть, нам лучше просто сойти с дистанции и все передать в руки милиции, то есть полиции?

Но я вновь упрямо покачала головой:

– Едем к Никите!

Мы пошли к моей машине. Очевидно, нам покровительствовали ангелы или другие светлые силы, потому что мы никого не встретили. Я стиснула зубы. В душе воцарился полный хаос, но почему-то мне казалось, что наш визит к Никите все окончательно разложит по полочкам.

Дождь и снег повалили еще сильнее; город тонул в безрадостном серо-желтом тусклом свете фонарей; его заметало этим унылым снегом…

– Погода какая мерзкая, – поежился Гриша. Он сидел позади меня и тихо сопел. Я покосилась на него, но ничего не сказала.

Мы не сразу вспомнили, где находится Никитин дом. Немного покружили по соседним улицам, пока я не высунулась в окно и не спросила у какого-то мужчины, гулявшего с доберманом на поводке.

– Не подскажете, где дом номер 14?

Он показал направление, и мы поняли, что минут десять нареза́ли круги вокруг этого старинного дома на Пречистенке. То ли гнусная погода была в этом виновата, то ли наше подавленное состояние…

Никита не удивился, открыв нам дверь. Словно нас он и ждал.

Он отступил внутрь квартиры, и мы увидели, как тут чисто, прибрано. Не так, как обычно. В голове у меня что-то щелкнуло, и по крайней мере один кусочек пазла встал на свое место. Мои сотрудники во время этой нежданно разразившейся катастрофы повели себя по-разному. Марк, чистюля и аккуратист, плюнул на все и развел дома страшный бардак. Ему просто стало ни до чего. А Никита – наоборот… Каждый отреагировал на стресс по-своему. Но у обоих поведение было нетипичным. Что и отметил Гриша еще в свой первый к ним приезд. Большая просторная квартира Никиты, переделанная под студию – светлая, с огромными окнами, – производила впечатление нежилой, что было совсем нехарактерно для Никиты. Его волосы разлохматились, под глазами темнели круги.

Я сбросила куртку на пол и уселась на коричневый кожаный диван. Он обреченно скрипнул подо мной. Гриша последовал моему примеру.

– Ты догадываешься, зачем мы приехали?

– Нет. – Его светло-голубые глаза со светлыми ресницами были спокойными. – Не догадываюсь.

– Ты убил Марка?! – выпалила я. – Потому что он тебя разоблачил?!

– Что?! – Никита запустил руку в волосы и так и остался стоять с открытым ртом. – Марк?! Убит?..

– Да, – кивнула я. – В собственной машине. Убил его тот, кто хорошо его знал. Подошел, когда Марк сидел в машине, и убил. Или они вместе подъехали к дому Марка, и этот – близкий ему человек – вынул пистолет и выстрелил. Все было именно так. Он тебя разоблачил, Никита? – спросила я тихо.

– Вы о чем?

– О том самом! О ролике! Который у нас пропал! Только не говори, что ты к этому непричастен! Еще одной лжи я просто не вынесу! Мне все в последнее время только и делают, что лгут!

– Я не лгу. – Никита застыл столбом посреди комнаты. – Я… я не имею никакого отношения к пропаже ролика! Правда!

– А Марк?

– Не знаю! – с отчаянием выпалил он. – Я думал… я подумал… что… – Он рухнул на стул с высокой спинкой. – Он… как-то причастен к этому. – Лицо Никиты, обычно такое бесстрастное, внезапно исказила гримаса страдания. – Я его хорошо знал и поэтому подумал… Но это все – лишь на уровне чувств, догадок… Прежде он не торопился выключать свой компьютер и не шарахался в сторону, когда я подходил к нему. А в последнее время… стоило мне подойти к его рабочему месту, как он переключал комп на другую программу и с улыбкой обращался ко мне: «Ну что, старик? Чего ты приперся? Я и без тебя справлюсь…» – и все в таком же духе. Раньше этого не было! И еще, один разговор был, телефонный. Марк думал, что я ушел. А я тоже был в туалете… Он там мыл руки, потом с кем-то разговаривал по мобиле. Злобно так сказал, что ему мало заплатили… Но в точности я ничего не знаю! – почти выкрикнул Никита.

– Он к тебе вообще в последнее время часто цеплялся, – кашлянул Гриша. – С чего бы это? Может, все из-за девушки, в которую он влюбился – ведь Марк как с цепи сорвался! Он как-то раз обмолвился, что у него скоро будет много денег и тогда он добьется ее внимания. Я в тот момент не придал значения его словам. А теперь понимаю, что зря! Кто она? Это из-за нее он пошел на предательство?

– Не знаю! Отстаньте вы от меня!

Дверь скрипнула. За этой, большой, комнатой была другая, маленькая, – спальня Никиты. На ее пороге стояла бледная как смерть Ульяна. Никогда еще я не видела у нее таких расширившихся глаз и такого ошеломленного выражения лица! Она сжала ладони в кулачки и шагнула вперед:

– Это все… все из-за меня… простите! – Она подошла к Никите и положила руку ему на плечо. – Марк бешено ревновал меня, не давал мне проходу. Когда я пришла к вам, он начал оказывать мне знаки внимания, а когда я его отвергла, он словно с ума сошел. Кричал, что я – богачка, много о себе воображаю и все такое… Он хотел бы меня возненавидеть, – здесь губы Ульяны дрогнули, – и забыть навсегда. Но не смог. Потом он ударился в другую крайность – стал таким тихим, спокойным, говорил, что бросит всех своих женщин и изменит образ жизни, что ему никто не нужен, кроме меня… Я не знала… не знала, что с этим делать! А когда Никита… ну, когда мы с Никитой стали встречаться… мы решили скрывать это от всех вас, чтобы не травмировать лишний раз Марка. Но он все равно как-то прознал и страшно взъелся на Никиту, мы просто не знали, что делать… А теперь… он убит! – И она закрыла лицо руками.

– Н-да!.. – вырвалось у Гриши.

Я посмотрела на него: выглядел он из рук вон плохо.

– У кого-нибудь найдется обезболивающая таблетка? – скороговоркой спросил он.

– Я сейчас посмотрю, – Ульяна вышла из комнаты.

– Я не могу поверить, что Марк убит! – глухим голосом сказал Никита. – Это из-за ролика, да?

– Мы и сами пока что ничего не знаем. Вполне возможно, что кто-то заметал следы и убрал Марка. Или Марк шантажировал того человека, – версий может быть сколько угодно, но доказательств у нас никаких нет.

Вернулась Ульяна с таблеткой и стаканом воды.

– Вот. Выпейте, Григорий Наумович.

Гриша положил на язык таблетку и выпил воду залпом.

– Спасибо.

– Завтра его найдут, и во всем будет разбираться милиция, то бишь полиция. Придут к нам на работу. То да се… И Марка жалко ужасно, – уныло протянула я. – Не могу поверить, что он – предатель!

Все молчали. Где-то во дворе взвыла автомобильная сигнализация, и мы словно бы очнулись от ступора.

– Ну, мы уходим, – сказала я, вставая. – Гриш, тебе полегче?

– До машины доковыляю, – махнул он рукой.

– А что с вами случилось? – спохватилась Ульяна.

– Напали на меня. Я открыл кому-то дверь, и… – Гриша явно хотел сказать что-то еще, но внезапно запнулся и замолчал.

– Вы видели этого… напавшего на вас человека? – спросила Ульяна.

– В том-то и дело, что нет. Возможно, это был Марк. Но точно утверждать я не берусь…

– Господи! – охнула Ульяна. – Как подумаю обо всем этом… – она вдруг заплакала, тихо, беззвучно, слезинки горошинками покатились по ее щекам одна за другой. Никита сжал ее руку, и она слабо улыбнулась ему в ответ.

Мы попрощались и удалились. Выйдя на улицу, Гриша смачно сплюнул.

– Ты что?

– Ничего! – ответил он почти грубо. – Рука болит и в башке трещит.

– Я отвезу тебя домой и поеду к себе. Утром к нам милиция нагрянет, начнется веселая жизнь. А Марк… – я мотнула головой. – Кажется, что все это – сон! Проснусь, и все будет по-старому. Мы шумим, спорим, идеи «креативим», как ты любишь говорить, работа кипит… Марк работал у нас четыре года!..

– Да… – Гриша, казалось, думал о чем-то своем.

Поднялся ветер, его резкие порывы швыряли мокрый снег нам в лица. Я подняла воротник. Бледно-желтый свет фонаря еле освещал капот машины.

– Надо бы снег счистить, да нечем.

– Неважно.

В машине было холодно, я включила печку и щелкнула выключателем. Зажегся свет. Обернувшись к Грише, я увидела, что он сосредоточенно грызет пальцы.

– Гриша! Ау! Ты меня слышишь?

– Не глухой, – огрызнулся он. – Не нравится мне все это!

– Мне это уже давно не нравится, а что мы можем поделать? Я ужасно хочу курить… Просто сил моих нет! Сбегаешь за сигаретами?

– Сейчас…

– Почему ты не сказал Никите о том, что я нашла наш ластик у твоей двери?

– Потому, что… знаешь, мне кажется, это – удобный предлог свалить все на Марка: мертвые уже ничего никогда не объяснят. Я же тебе сразу сказал, что не знаю, кто из них произнес эти слова о краже. Разве я указал кто – Марк или Никита?

– Нет.

– Вот-вот, – немного оживился Гриша. – Такого я не говорил… Это точно! А если это все же Никита, тогда все вполне логично. Он убивает Марка и быстро едет к себе. К Ульяне! У него алиби – Ульяна, а это очень удобно! Любимая девушка, которая не выдаст его ни при каких обстоятельствах. И всего делов-то!

– А мотив?

– Шантаж! Если именно Никита причастен к пропаже ролика, значит, Марк собирался его шантажировать. Марку нужна была Ульяна. А Никита вряд ли стремился выглядеть подлецом в ее глазах. Слишком уж высока ставка – любимая девушка, – Гриша шумно выдохнул. – И тогда Никита пошел на все… Ради любви!

– Только не надо мелодраму разводить, – поморщилась я. – Здесь замешаны прежде всего деньги, карьера, амбиции. Укравший ролик человек, скорее всего, собирался сбагрить его некой второй стороне – в конкурирующее агентство и вскоре перейти туда работать. Я лично не удивлюсь, если Никита и Ульяна разом напишут заявления об уходе под предлогом: типа, они не могут больше работать в моей фирме – из-за всей этой истории. Разве я примусь хватать их за руки, уговаривать остаться? Конечно, нет! На это все и было рассчитано. А потом, у Ульяны такие связи, такой папа, что к ней особо-то и не пристанешь с уговорами. Придет ко мне парочка амбалов, скажут они пару ласковых – и на этом мой диалог с Ульяной завершится.

– Влад! – сказал Гриша после непродолжительного молчания. – Ты сегодня какая-то…

– Какая?

– Железная, что ли… Чувства людей вообще в расчет не принимаешь. Словно они роботы какие-то! Я все понимаю: ты у нас – «железная» Вешнякова. Но в душе я не очень-то этому верил. Я даже подумал, что у тебя с этим Шаповаловым что-то…

– Заткнись! – рявкнула я.

От удивления Гриша часто-часто заморгал.

– Заткнись! И не лезь, куда тебя не просят! Понял?! И чтобы больше я об этом никогда не слышала! И не пристегивай ко мне этого… дальневосточного жеребца! Ясно?!

– Не кипятись…

– А ты не лезь!..

Стало трудно дышать, я дернула молнию на куртке и опустила стекло.

– Холодно же, – пробурчал Гриша. – Закрой!

– А мне жарко!

Защемило, засосало под ложечкой, и я испугалась. Да кто он мне такой, этот Шаповалов, чтобы я вообще о нем думала?! Если разобраться – никто! Ну, перепихнулись пару раз, да, мне было приятно, да, мне было хорошо… И что? Почему мои мысли упорно возвращаются к нему?

– Ладно, не буду, – примирительным тоном сказал Гриша. – В конце концов, твоя личная жизнь – это твое дело.

– Да нет у меня никакой личной жизни!.. – выпалила я и осеклась.

Как нет? А та ночь в доме моей матери? И позже, у меня? Та нежность, с которой его грубые пальцы касались ложбинки между моими грудями, и тот момент в лесу, когда снег был таким мягким, таким нежно-розовым – разве всего этого не было?!

Я посмотрела в верхнее зеркальце – на Гришу.

– Прости, я погорячилась.

– Взаимно! – буркнул он.

Я дернула рычаг зажигания.

– Подожди! Я схожу за сигаретами. Я помню, здесь за углом ларек стоит. Две минуты.

– Иди. Только быстро!

– Мигом обернусь.

Гриша вылез из машины и зашагал к углу дома.

Зачем я его отпустила, почувствовала я угрызения совести, он же едва-едва ползает! На него недавно напали, он плохо себя чувствует, а я отправила его за сигаретами, как мальчика на побегушках.

Я завела мотор и медленно поехала следом за Гришей по узкой дорожке. Он нырнул под арку, чтобы сократить расстояние и пройти дворами. Я вырулила на проезжую часть. Гриша вынырнул из прохода – сутулый, нахохлившийся, как воробей, он вошел в арку. Я остановила машину и потянулась за сумкой. Случайно переведя взгляд на Гришу, я замерла… За Гришей шла… тень! Тень имела смутные темные очертания и шла за Гришей, все ускоряя шаг. Похолодев от страха, я выскочила из машины.

– Гриша! – отчаянно заорала я, размахивая руками. Тень собралась в комок и… прыгнула на Гришу.

Он слабо взмахнул рукой и мешком осел на тротуар.

– Гриша! – орала я, гигантскими прыжками мчась к нему. – Гриша-а-а-!!!

Тень застыла на месте, явно что-то прикидывая. Рванулась, нырнула в арку и скрылась с моих глаз.

Запыхавшись, я резко затормозила около Гриши. Он лежал на тротуаре и стонал.

– Гришенька! Куда тебя ударили?

– Опять по башке дали, – горестно пробормотал он, потирая ладонью голову. – Скоро придется тебе другого помощника искать! Моя голова ни черта соображать не будет. Знают, гады, куда метить – в самое мое креативное место!..

– А задница у тебя еще не креативит? – сморозила я очередную глупость.

– Нет. Если б они по заднице били, было бы не так больно и обидно. У меня же рабочий инструмент – голова!

– Гриш! – я присела на корточки. – Ты не видел, кто тебя шарахнул? Не видел? – я спрашивала его с мольбой и надеждой – мне и в самом деле было очень важно, чтобы он видел.

Но Гриша разбил вдребезги все мои надежды.

– Не-а!! Ни черта я не видел! Сзади что-то бросилось на меня, и все! А потом ты прибежала! Конец «фильмы»!

– Гриша! Не ерничай. – Я оглянулась. Мы сидели на асфальте, под аркой, в темном тоннеле, откуда жутко сквозило, и я вдруг подумала, что мы оба – очень удобные мишени. Я невольно дернулась, и Гриша странно как-то на меня посмотрел:

– Ты что?

– Ничего. Бежим отсюда! Здесь мы видны, как на ладони.

– Ты думаешь? – Гриша осторожно повертел головой по сторонам.

Внезапно я рассердилась:

– Я знаю, а не думаю! Это ты, дурачина старая, все думаешь, думаешь!..

– А вот и нет…

– Хватит рассуждать! Ты встать можешь? Обопрись на меня.

Гриша с трудом поднялся.

– Пошли! – скомандовала я.

– Куда?

– К Никите!

– Ты думаешь, это он?!

– Я ничего не думаю! Я хожу вокруг да около! Вокруг меня сплошные догадки, а я блуждаю в этих чертовых потемках без всякой надежды выбраться на белый свет! Марка уже нет. На меня и на тебя напали! На тебя – даже дважды. Может быть, потому, что на тебя было удобнее напасть, я-то сидела в машине, а ты пошел за сигаретами.

– А кто меня послал?

– Ты еще скажи, что это я во всем виновата! – рассердилась я.

– Кажется, ты приходишь в себя, – съехидничал Гриша. – Злая, раздраженная и, как обычно, срываешься на сотрудниках. Но почему ты решила, что это был Никита?

– Мы только что ушли от них, а им явно не понравились наши вопросы. – Мы двинулись обратно к дому Никиты. Гриша сопел и наваливался на меня всем телом. – Никита пошел следом за нами, и ты… стал удобной мишенью. Все ясно и логично. Разве не так?

– Не так! – Гриша остановился и устало провел рукой по лбу. – Я ни в чем не уверен и на Никиту не наговаривал… учти!

– Ты его выгораживаешь?

– Нет, Влад! Это не то! Это – другое… – голос Гриши прозвучал печально. – Я его не выгораживаю, я просто не могу в это во все поверить. Но и это – не то! Просто мы все – одна команда. И я буду за свою команду драться до последнего! Даже если все примутся уверять меня в обратном – я не сдамся и не предам своих.

– А я, значит, предаю? – тихо спросила я, но Гриша оставил мой вопрос без ответа.

– Так вот, пока я не увижу ничего конкретного своими собственными глазами, пока мне не представят убедительных доказательств, я ни во что такое не поверю и не начну обвинять своих, – последние слова он почти прохрипел и схватился за горло.

– Дурак ты старый! – на моих глазах выступили слезы. – Какой же ты дурак, Гриша! Я тоже своих не сдаю, но мне тем более противно, что в этом замешан кто-то из наших! Мне это поперек горла стоит!

Я провела ребром ладони по своей шее, и Гриша чуть не упал.

– Поосторожнее, а то еще уронишь меня!

– Как ты мог подумать, что я своих сдаю, – я то глотала злые слезы, – да я за всех вас глотку перегрызу кому угодно! Гриш! Я же одинокая баба, у меня никого нет! Только не перебивай! – Я протестующе подняла руку. – Вы – это все! Дети мои и родственники, вы – вся моя жизнь! И для меня это больше, чем удар судьбы, это крушение всей моей жизни… Я не знаю, на кого мне думать!

– Даже на меня подумала, – мрачно сказал Гриша.

Зазвонил мой телефон. Я машинально нажала на соединение.

– Влада! Это я, – услышала я голос змея-искусителя Шаповалова. – Ты где? Я тебе звонил, звонил…

– Я… не хочу с тобой разговаривать.

– Да ну! – весело изумился Шаповалов. – А в чем дело-то, мадам, не просветите?

– Ты знаешь, в чем! – я искоса взглянула на Гришу, тот из деликатности отвернулся. – Нам не о чем разговаривать, – добавила я.

– Как это – не о чем? – возмутился Шаповалов. – У нас очень даже много тем для беседы!

– Нет!

– Да! Ну так что?

– Пока! – и я нажала на «отбой». Мои щеки загорелись. Как ни странно, мне отчего-то стало ужасно весело, легко, как в детстве, когда я весной гуляла по улицам и ела на ходу мороженое, и настроение мое было таким беззаботным, праздничным. Я ведь ждала этого звонка, ждала! Хотя ни за что не хотела самой себе в этом признаваться!..

– Поговорила?

– Да. Поговорила. А что? – произнесла я с некоторым вызовом в голосе.

– Ничего… Ты даже на меня подумала! Что это я украл ролик!

– Гриш! Ну прости меня, я что хочешь сделаю ради этого! Хочешь, на колени встану?

– Ты что, Влад! Ты, часом, умом не тронулась?

– Мы же с тобой на пару бутерброды твои черствые ели, в бумагу туалетную замотанные! Это ты их так заворачивал…

– У меня больше под рукой ничего тогда не было… Да сдались тебе эти бутерброды! Все время их вспоминаешь! Я уже и не помню, ей-богу.

– А я помню! И я, между прочим, мечтаю научиться хорошо готовить!

– Ты?! – Гриша вытаращил глаза.

– Ну да, я! А что, или я монстр какой-то? Плюшки хочу научиться печь, торт «наполеон», готовить рыбные котлеты по-дальневосточному.

– Плюшки, «наполеон»… дальневосточная кухня… все понятно! – хмыкнул Гриша.

– Замолчи, Гриша! Я тебя прошу, замолчи… иначе мы поссоримся всерьез и никогда уже больше не помиримся, – быстро сказала я. – И если я от тебя услышу еще хотя бы слово…

– Понял. Молчу… Но что мы скажем нашим голубкам?

– Найдем что.

Ульяна и Никита открыли нам мгновенно – бледные, встревоженные. Я кратко рассказала о нападении на Гришу. Ульяна охнула, зажав рот рукой, Никита сдвинул брови, отчего светлые глаза потемнели. Либо оба они были чертовски хорошими актерами, либо я – никудышным психологом. Точно, одно из двух… Я не находила в их поведении ни тени игры, и это убеждало меня в полнейшей абсурдности моих диких предположений. Но, честно говоря, я уже ни в ком и ни в чем не была уверена… Они предложили нам остаться у них на ночь и больше никуда сегодня не выходить. Так будет безопаснее, прибавила Ульяна. Но Гриша помотал головой, и я вслед за ним.

К моей машине мы шли уже во второй раз за этот вечер, поминутно оглядываясь. «Так и развивается паранойя», – заметил с нервным смешком Гриша. «Лучше подстраховаться, – возразила я, – если мы хотим остаться в живых, а не валяться на дороге с дыркой в голове или в сердце».

В машине Гришу разморило. Он был измучен, страшно устал, и то же самое можно было сказать и обо мне. Но я давно привыкла не показывать никому своей усталости, держать все в себе. И только когда я оставалась одна, могла немного расслабиться…

Едва мы подошли к Гришиному подъезду, как к нему кто-то кинулся, и я инстинктивно выставила вперед руку, словно готовилась вцепиться в очередного нападавшего. Но это была… Ирочка, которая отчаянно мотала головой и внезапно принялась колотить Гришу куда попало своими маленькими кулачками. Я схватила Ирочку за руку, но она вырвалась. Спутанные волосы, изорванная черная крутка – Ирочка была больше похожа на бомжиху, нежели на мою всегда такую аккуратную и исполнительную секретаршу.

– Г-гриша! К-как ты мог?! Г-риша! – рыдала она.

– Ирочка! Ира! – он широко распахнул руки, как бы намереваясь заключить ее в объятья, но она продолжала осыпать его бессильными ударами.

– Ира! Что случилось?! – попыталась осадить я ее. – Ира!

Я с размаху ударила ее по щеке, чтобы привести в чувство. Она охнула, схватилась за щеку и уставилась на меня глазами, полными слез.

– Влада Георгиевна! – пролепетала она. – Но это… это же он меня и похитил! Он! – она ткнула в Гришу пальцем и залилась слезами.

– Я?! – поразился Гриша, отступая назад. – Я?! Тебя?!

– Ну да! Ты же выманил меня на балкон покурить… Ты позвонил мне на сотовый… правда, почему-то с чужого номера… ты сказал, что потерял свой телефон… голос твой звучал как-то странно… попросил, чтобы я вышла на минутку на балкон. Я хотела было спросить, что случилось, но ты уже дал отбой. И я пошла на балкон! Подумала: Влада Георгиевна занята, я могу покурить. А на балконе… ты там стоял, спиной ко мне… ты был в куртке… потом ты повернулся и чем-то меня стукнул… и я отключилась… а очнулась в каком-то фургоне-е-е! – прорыдала Ирочка. – И ты… ты сказал мне, чтобы я не рыпалась, иначе мне хана полная… и я так испугалась, так испугала-а-а-сь… как никогда в жизни! Ты привез меня в какую-то деревянную избушку… у нее крыльцо такое… покосившееся… и петух резной там такой, ты все время повторял, чтобы я молчала, не поднимала шум, иначе ты меня прирежешь! И еще ножик доста-а-ал! И я в обморок упала, хотя я, вообще-то, крепкая, я только на вид слабая…

– Петух?! Резной?! – схватился за голову Гриша. – Это же наша старая семейная дача, на которой сто лет уже никто не бывал!

– Я сидела в темной холодной комнатушке и дрожала от холода! Думала, сейчас совсем окоченею! И ты все время меня сторожил… сидел в соседней комнате! Ты выглядел так странно, что я подумала: ты сошел с ума!.. Один раз ты куда-то отошел, и я выскочила во двор и побежала что было сил… а ты погнался за мной… ты орал что-то, потом споткнулся и упал, а я все бежала, бежала… пока не свалилась в какой-то овраг… Потом услышала шум машин и пошла в ту сторону. Там была дорога, и меня кто-то подвез до Москвы… Влада Георгиевна! Он – маньяк! Звоните в милицию!

– Я – маньяк?! – Гриша снял очки. – Влада! Это был мой брат! Он, видимо, убежал из санатория… у них перестановка кадров, новый директор и им ни до чего. Они сказали мне, что его должны выписать, но выписка временно откладывается. А он удрал! Они скрывают свою халатность и разгильдяйство… Мне даже не позвонили и не сообщили об этом!

– Брат? Ты мне никогда не говорил ни о каком брате!

– Я… не хотел никому говорить. О моей проблеме знала только Влада.

– А почему он так похож на тебя? – всхлипнула Ирочка.

– Да мы же – близнецы! Понимаешь: близ-не-цы, – по слогам повторил Гриша и надел очки.

– Ты мне никогда об этом не говорил! – вырвалось у меня. – О том, что вы – близнецы!

– Специально. – И мой заместитель криво улыбнулся. – Ну сама посуди, как бы ты на меня смотрела, если бы знала, что есть человек, как две капли воды похожий на меня, и он – псих?

– Какой еще близнец?! – Ирочка прикусила палец. – Я ничего не понимаю! Это был ты! Или… или все же?..

– Ирочка! Да как ты вообще могла подумать, что я способен причинить тебе вред? Ирочка! Да я… да не посмел бы никогда сделать что-то такое!

– Послушайте, Ирочка! Давайте-ка зайдем к Грише и все выясним. Мы вас чаем напоим. Вы же, наверное, голодная?

– Ну да! Голодная! Но мне там даже есть не хотелось, я так разозлилась на него, вы даже не представляете! Так бы и разорвала на куски!

– И он тебе не объяснил, кто он такой? Не назвал свое имя?

Ирочка сердито сверкнула глазами:

– Нет! Я думала, что это – ты!

– Ирочка… не стоит нам стоять на улице…

Я потянула Ирочку за рукав. Гриша взял ее под руку, и они шли за мной следом. У Гриши был абсолютно счастливый вид. Ирочка притихла, она шла, опустив голову, и смотрела себе под ноги.

В Гришиной квартире было темно. Мы вошли и услышали душераздирающий вой.

– Это кто?! – шарахнулась в сторону Ирочка.

– Кот Борис. Жуткий разбойник и нахал. Он пока находится у меня… на временном содержании.

– А… – Ирочка тихо рассмеялась и добавила: – А я уж было подумала… – фразу она не закончила, и мне послышался звук поцелуя. Или мне все-таки показалось?

Я щелкнула выключателем, и маленький коридор осветился тусклой лампочкой. Борис сидел на пороге комнаты и смотрел на нас ярко-зелеными глазами.

– Мяу! – кот подошел к Грише и потерся о его ногу.

– Все идем в кухню, – скомандовала я.

…Ирочка пила чай маленькими глотками, обхватив кружку обеими руками. Черную куртку она бросила на пол в коридоре. Ирочка заметно осунулась, ее светлые кудряшки свисали вдоль впалых щек. Она поминутно встряхивала волосами, не сводя с Гриши глаз.

Он налил водку в стопку и залпом выпил.

– Мишка, сволочь! Но он болен, он очень болен, он просто не может контролировать себя… – Гриша разговаривал как бы сам с собой. Он стоял возле холодильника, переводя взгляд с меня на Ирочку. – Если бы я знал… Но он и так очень несчастен. Я потратил кучу денег на его лечение, и все – без толку. Возил его в Швейцарию! Безрезультатно! Тяжелый клинический случай, – выдохнул Гриша. – Но, в сущности, он – безобидный человек. Я не знаю, почему Ирочка… Я вообще не понял, как Ирочка… – он замолчал и беспомощно взмахнул рукой.

– Безобидный?! – переспросила Ирочка, и ее нижняя губа оттопырилась, было ясно, что она вот-вот заплачет.

– Гриша хочет сказать, – быстро вставила я, – что его брат умело маскирует свою сущность. Но откуда он вообще знает об Ирочке?

Гриша отвел взгляд:

– Не знаю…

– Знаешь, но не хочешь говорить. Не может быть, чтобы твой Миша так ловко проник на территорию нашей фирмы, поднялся на наш этаж и нашел Ирочку! Как все это объяснить? Если тебе есть что сказать, то самое время это сделать! Мы постараемся все понять. Колись, Гриша, колись!

– Когда-то… уже давно… я показал брату свое место работы. Провел его к нам в конце рабочего дня, устроил, так сказать, показательную экскурсию. Он сам попросил об этом.

– Когда это было?

– Года три тому назад.

– Предположим. А Ирочка? Как он ее нашел, как узнал ее телефон?

– У меня была ее фотография… с собой, – Гриша вновь потянулся к бутылке, но в последний момент он отдернул руку и потер лоб. – Все время. Всегда. В портфеле… И на обороте был написан ее телефон.

– Я не дарила вам свои фотографии, – подчеркнуто отстраненно сказала Ирочка и всхлипнула.

– Да, это я сам… как-то сфотографировал тебя на свой мобильный, когда ты работала, увеличил и распечатал. Вот… – Гриша как-то нелепо взмахнул рукой, и пустой стакан грохнулся на пол.

– Разбился, – прошептал Гриша. – И шут с ним…

– Я соберу, – быстро вскочила Ирочка. – Сию минуту…

Она проворно нагнулась и стала руками собирать осколки.

– Ирочка! – с благоговейным ужасом сказал Гриша. – Вы же поранитесь! Не надо! Я прошу вас!

Он присел на корточки рядом с ней и взял в руки самый большой осколок. И так и замер с ним в пальцах. Ирочка как зачарованная смотрела на него. Ее губы зашевелились, но что именно она сказала, я не расслышала.

– Значит, Ирочкина фотография всегда лежала в твоем портфеле… – подытожила я. – И как же Миша мог… мг… «соединиться» с твоим портфелем?

Гриша уставился на меня невидящими глазами.

– Какое отношение Миша может иметь к твоему портфелю? – переиначила я фразу. – Как он получил к нему доступ?

– Но я же ездил к нему в санаторий, навещал его… Примерно раз в месяц… Иногда и по два раза. Свои родственные обязанности я выполнял исправно, не халтурил…

– Ты ездил в санаторий с рабочим портфелем? – уточнила я. – С портфелем, где лежали важные договоры, контракты, материалы наших заказчиков? Да ты – разгильдяй, каких поискать! Гриша, ты нас всех под монастырь подводишь! Ты хоть соображал, что делал?! И даже не подумал об этом – оставлять материалы дома! Хорош заместитель! А я-то доверяла тебе, как себе! – Я распалялась все сильнее и сильнее.

Ирочка выпрямилась и прижала руки к груди, не замечая, что сжимает в них осколки стакана.

– Он не виноват, Влада Георгиевна! Ничуточки не виноват! Он всегда очень старался, за наше агентство всегда переживал… Как никто! И за дело горой стоял. Ну, так сильно разве только вы сами переживаете! И он всегда говорил мне, что наша работа для него – все!

– Кроме тебя, – хрипло поправил ее Гриша. – Я не говорил, что работа для меня важнее тебя…

– Но ты ведь всегда так «боле-е-ел» за всех нас, и когда этот ролик пропал, на тебе лица не было! Я же видела! И ты не мог поверить в то, что вся работа – зря и что у нас фестиваль накрывается медным тазом! А так все красиво представлял и мне, и себе: и дорожку, и золотую статуэтку, и как мы даем интервью…

– Все разом? Так все и стоим рядком и тараторим, как попугаи? – саркастично заметила я.

– Не знаю, – Ирочка опять заплакала, осколки упали на пол. Она закрыла лицо руками, и Гриша, быстро положив большой осколок на холодильник, бросился ее утешать: неловко прижал Иру к себе и бросил на меня уничтожающий взгляд. «Довела девчонку до слез!» – сигналил он мне. Ей, мол, и так кошмар пережить довелось, и ты еще ее добиваешь! Надо было срочно идти на мировую, пока я не стала эдаким воплощением Вселенского Зла в его глазах.

– Ладно, Ирочка, – примирительным тоном сказала я. – Спасибо, конечно, за то, что вы так рьяно защищаете Григория Наумовича. Он без вас – просто никуда!

«Я не изверг, – взглядом просигналила я Грише. – Я просто измотанная женщина и не очень удачливый начальник, раз у меня прямо из-под носа увели ролик! И увел его кто-то из своих. Мы же с тобой это понимаем прекрасно, какие бы факты ни твердили нам об обратном. Мы с тобой последовательно подозревали всех! Я-то подозревала в открытую и дошла до того, что всерьез подумала на тебя. А ты действовал потихоньку, как родная мать, которая не хочет сдавать своего нашкодившего отпрыска милиции, а сначала пытается вразумить его с помощью уговоров. За нашими плечами уже есть один труп, несколько случаев нападения на нас, есть похищение Ирочки… И во что же мы с тобой ввязались, заместитель ты мой дорогой? Неужели ты не чувствуешь? А я вот чую: нам надо уносить ноги подобру-поздорову, пока целы! Только вот мы с тобой, два дурака старых, жизнью битых-перебитых, ничего и знать об этом не желаем, все прем на рожон, до последнего… Разве не так? Неужели ты сам не чуешь? Или чувство опасности у тебя совсем «отбилось», как нюх пропадает у старой собаки?..»

– Давайте лучше подумаем, как нам следует действовать дальше, – сказала я вслух. – Плакать и упрекать друг друга – толку мало. Непродуктивно!

– Влада! Ты… ты просто невозможна! У тебя все вечно по полочкам разложено: продуктивно – непродуктивно, – счастливым голосом откликнулся Гриша. Он сжимал Ирочку в объятьях, и она уже перестала плакать, только пошмыгивала своим хорошеньким носиком.

– Кому-то же и подумать полагается! – поддела я его.

Рыжий котяра материализовался на пороге кухни.

– Здесь осколки валяются, надо их все же собрать, а то кот поранит лапки.

Ирочка вновь присела на корточки, разом ловко собрала осколки и выкинула их в мусорное ведро. Кот, не обращая ни на кого внимания, запрыгнул на подоконник и зевнул во всю пасть.

– Надо найти Мишу! – Гриша опустился на табуретку и сжал руки в кулаки. – Я немедленно позвоню главврачу и спрошу о нем. Развели бардак! Пациенты бегают по городу, а они в ус не дуют! – решительно сказал он. Перед Ирочкой, которая сидела рядом и не спускала с него зачарованного взгляда, Грише хотелось выглядеть решительным, смелым и ловким, человеком, способным одним махом решить все мелкие и крупные проблемы.

– Посмотри на часы! Если ты позвонишь врачу в такое время, тебя самого туда упекут, или позвонят в милицию-полицию и обвинят в хулиганстве. Что-либо выяснить мы сможем только утром. У меня один вопрос остался: имеет ли твой Миша какое-то отношение к пропаже ролика?

– Нет, – быстро проговорил Гриша. – Он не мог! Он же не знает пароля и никогда не работал с компьютерами. И он не хакер. Твое предположение отметается с ходу.

Я задумалась: моя версия в самом деле выглядела очень шаткой, неубедительной. Получается – опять двадцать пять? Все по новой – кто, как?..

– Гриша! Мы опять пойдем по второму кругу? Никита, Ульяна, Тамара Петровна и… – я поглядела на Ирочку и осеклась.

– Ирочка, я, ты… – спокойно продолжил Гриша.

– А я-то тут при чем?! – поразилась я. – Какой у меня-то мотив?

– Решила повысить уровень своего финансового благополучия и «продалась» конкурентам. Чтобы взять бабки а-ля натурель. Разве не могло быть такого? Хотя бы теоретически…

– Даже практически, – сказала я, несколько ошеломленная этим предположением.

– Вот видишь…

– Я… не брала ролик, – пропищала Ирочка. – Честное слово! Хотя я понимаю… э-э… – она скосила глаза в сторону. – У меня… есть мотив. Я ужасно устала жить с теткой! Элеонора – просто невозможная, все время требует то одно, то другое. А если что-то не по ней, она сразу попрекать меня начинает. А я же не виновата, что у меня родители умерли…

Гриша накрыл Ирочкину руку ладонью.

– Достаточно! Никто тебя и не подозревает. Мы просто… проговариваем вслух различные предположения… И не переводи стрелки на себя! Это совершенно излишне.

– Да, – поддакнула я. Мне не хотелось выглядеть извергом в Гришиных глазах. Тем более что в данный момент он был (почти) счастлив. Несмотря ни на что…

В итоге я решила за всех нас:

– Ирочка! Мы обязательно что-нибудь придумаем. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так послезавтра. Мы с Григорием Наумовичем – жутко креативные и головастые люди. И все у нас получится! А сейчас – спать, потому что завтра к нам в офис нагрянет полиция. И начнутся бесконечные расспросы. Про Марка…

– Марка? – глаза Ирочки стали как две луны – просто страшные в своей бездонности. – А что случилось с Марком?!

…После того, как мы с Гришей наконец кое-как успокоили Ирочку и я легла с ней «валетом» на Гришином продавленном диване, а Гриша, обняв рыжего Бориса, улегся в кухне на полу, я подумала, что эта нескончаемая ночь наконец-то «иссякла». Хотя была уже не ночь, а утро… А новый день будет еще в большей степени сумасшедшим, в этом-то уж я ни капельки не сомневалась.

– Когда и где вы в последний раз видели своего сотрудника? – капитан милиции Ершов Валерий Николаевич смотрел на меня строго, выжидательно.

– На работе, – я с тоской смотрела в окно. Погода продолжала «забастовку», за окном серел мрачный такой же день, как и вчера, только без снега. Но почему-то казалось, что к вечеру опять «повалит», а весна вообще ведет себя как «звездный» гость, которого все ждут на вечеринку, а он все не идет и не идет, и гости уже нетерпеливо шушукаются, то и дело поглядывая на дверь… Ершов был не очень высоким: эдакий крепыш с широкими плечами, с тонкими губами… Я никогда не любила мужчин с тонкими губами и вдруг подумала, что, наверное, Ершову я тоже не нравлюсь. Тем более, ему есть за что меня невзлюбить. Я для него – вся из себя, такая-растакая, бизнес-леди! А он – госслужащий, живет на одну зарплату…

– Когда именно?

– С утра и до самого вечера. Наш рабочий день начинается в девять утра, а заканчивается в шесть. Иногда, правда, бывают сверхурочные часы, но вчера этого не было.

– Когда именно вы его видели?

Я потерла лоб ладонью.

– Кажется, я видела его в тот день лишь мельком. Один или два раза… Я прошла по коридору мимо кабинета, где сидел Марк, и кивнула ему. В другой раз я столкнулась с ним в коридоре. Все.

– У вас не было в тот день каких-либо совещаний, летучек, производственных пятиминуток? – Ершов смотрел на меня с недоверием, словно я скрывала от него правду.

– В тот день – нет, – я подавила вздох. Как же мне объяснить ему, постороннему человеку, что у нас все «не как у людей» – все кувырком и не по плану! Что мы, как сумасшедшие, могли обсуждать какую-то проблему с утра до вечера, вне всяких рамок рабочего дня, засиживаясь порою допоздна? Сидели на нашей «семейной» кухне и спорили до хрипоты по поводу различных «концепций» и «творческих идей». Как я старалась подобрать команду, объединенную и увлеченную одним общим делом, – не людей, которые будут просто просиживать в офисе штаны, строго «от и до», а вдохновенных «крейзиков», для которых дело превыше всего? Ну, и еще то, что называется «корпоративной честью, этикой и профессионализмом». Я хотела, чтобы мы были не просто классными, а лучшими в своем деле! И не жалела для этого ничего – ни денег, ни времени, ни нервов. Да и этот ролик для Каннского фестиваля был задуман тоже как своего рода вызов, как некая планка для нас: сдюжим – не сдюжим? Потянем – не потянем? Все это было азартной игрой, увлечением, на которое мы поставили слишком много…

Но вряд ли капитан Ершов понял бы меня.

– Мы совещались по мере необходимости, – взяла я «офисный» тон. – Но вчера мы запланированных совещаний не устраивали.

Капитан Ершов поднял брови, но ничего не сказал.

– Связано ли убийство Марка Свешникова с его профессиональной деятельностью?

– Не знаю, – для большей убедительности я пожала плечами. – Не думаю.

– Его убили выстрелом в грудь, практически в упор. Это мог сделать только кто-то из его близких. Мать Свешникова, Ирина Алексеевна, сказала, что при всем его очень широком круге друзей и знакомых Марк был довольно-таки замкнутым человеком и нелегко сходился с людьми. Он старался никого не впускать на свою личную территорию. Это – ее слова. А вы что можете сказать о своем сотруднике?

Этот вопрос застал меня врасплох. Я вся подобралась.

– В целом Ирина Алексеевна права. Кроме того, я стараюсь не лезть в личную жизнь своих сотрудников…

– Я как раз хотел спросить вас о его знакомых. Кого из них вы знали?

Капитан Ершов занес ручку над блокнотом, явно собираясь записать имена и фамилии.

– Боюсь, я ничем не могу вам помочь. Я никого не знала. И как именно он проводил свое время после работы – тоже.

И я вдруг с удивлением подумала, что это – чистая правда! Я знала о своих сотрудниках все и… ничего! Я знала, как сердится Марк и как выглядит Никита в приступе вдохновения; я знала, что Марк никогда не пьет кофе с молоком – только крепкий, черный. А Никита, наоборот, с молоком и с сахаром. Я знала, что Гриша не гурман и из всех на свете деликатесов предпочитает воблу с пивом. Знала, что Марк любит, когда у него все под рукой и на столе все в идеальном порядке, а Никита творит только в бардаке, а по-другому и не умеет. Я знала, что Никита быстро все придумывает, быстро принимает решения, а Марку для этого нужно время, он не такой «легкодум», как Никита. Я знала, что Никита быстро теряет интерес к уже оформившейся идее и не любит ее долго дорабатывать. Марк же предлагает сразу несколько окончательных вариантов проекта и все делает основательно и солидно. Но я не знала, чем они занимались после того, как покидали пределы нашего офиса. Я даже проморгала судьбоносный роман Ульяны и Никиты и не знала, что таинственная дама, в которую был влюблен Марк, и есть Ульяна. Я судила о людях очень поверхностно, «вытягивала» из них суть, а все прочее в их жизни оставалось для меня «за бортом». Неужели я действительно такая сухая, «железобетонная» Вешнякова… Меня недавно в этом упрекал Гриша. Но ведь это же не так! Или все-таки так и есть?

Я сглотнула.

– Понимаете, мы не были так уж близки между собою. И не делились друг с другом подробностями своей личной жизни. Поэтому я ничего не могу сказать вам. Извините.

Капитан Ершов посмотрел на меня с недоверием. Рука его застыла над блокнотом.

– Был ли в последнее время Марк Свешников чем-то озабочен или расстроен? Вам так не показалось?

– Пожалуй, нет.

– Для руководителя вы слишком уж ненаблюдательны, – упрекнул меня Ершов.

– Простите… Я могу закурить?

– Нет, – отрезал он, словно это я сидела в его кабинете, а не он – в моем.

– Простите, – повторила я.

– Чем занимался Свешников в последнее время? Над чем он работал? У него было какое-то конкретное задание?

В кабинет вошла Ирочка.

– Там на проводе… Васильев.

– Скажи, что я перезвоню ему потом. Я беседую с капитаном полиции. Валерий Николаевич, вы будете чай или кофе?

– Спасибо. Чай. Зеленый.

– Ирочка, мне тоже чай. С сахаром.

Ирочка вышла.

Так! Горячо-горячо! Эх, если бы я могла переговорить со своими сотрудниками и предупредить их, чтобы они ничего не рассказывали Ершову о пропавшем «каннском ролике», который совершенно ни к чему приплетать к убийству Марка! Но Ершов явился в офис с самого утра и поставил меня в затруднительное положение. Хотя, может быть, я делаю ошибку, не рассказав ему все как есть? Веду себя как Гриша, который затеял доморощенное расследование и при этом едва не погиб. А Марка убили… И я изо всех сил покрываю свой родной коллектив, в котором завелся убийца и предатель? Жутко хотелось курить, почему-то зачесался правый глаз… Я потерла его и провела рукой по лежавшей передо мной папке, словно стирая с нее несуществующую пыль.

– Профессионалом Марк был отличным: способным, исполнительным. – Я выдержала легкую паузу.

Промелькнула – как-то некстати – циничная мысль, что народное поверье – о покойниках либо ничего, либо хорошо – несет в себе некое рациональное зерно. Ведь умерший уже ничего возразить не может. Хоть ты тресни! И тогда получается одностороннее избиение – все равно что пинать ногами инвалида. Особенно если говорить именно плохо.

Я отвела взгляд и продолжила:

– Мы работали над рядом проектов. Вряд ли они представляют для вас интерес. Это реклама Калининградского рыбзавода, реклама двух марок алкогольных напитков и ребрендинг одной мебельной фабрики из Подмосковья.

– Можно узнать точные координаты заказчиков?

– Я уверяю вас, что наши рекламные заказы не имеют никакого отношения к убийству Марка.

– Это решать не вам, – одернул меня Ершов.

– Ах, да! Извините…

Я сообщила ему координаты заказчиков и вновь с тоской посмотрела в окно.

Вошла Ирочка с двумя чашками зеленого чая и маленькой сахарницей на подносике.

Ершов отпил глоток и поставил чашку на стол.

– С кем из коллег Марк Константинович был особенно близок?

Опять горячо! Если я укажу на Никиту, он может не выдержать давления и психануть, сломаться. Никита – тонкий, творческий человек, а как ведут себя творческие люди, когда судьба загоняет их в угол, я не знала. И рисковать не желала.

– Ни с кем. Марк всегда держался немного особняком. Он сидел в одной комнате с Никитой Белогоновым и Ульяной Радовой. Они близки друг другу по возрасту. Можно сказать, сверстники. – Хотя, это неправда. Марк был старше Никиты на пять лет. Ему было тридцать два, а Никите – двадцать семь. Марк был уже отчасти… заматеревшим волком, уставшим от жизни и узнавшим, почем фунт лиха. И еще эта его любовь к Ульяне, которая свалилась на него как дар небес – или как проклятье! Все это случилось с ним в самом опасном возрасте – между тридцатью и сорока, когда все старое уже приелось, а все новое ужасно пугает. И привычную свою жизнь жалко… но возникает такое ощущение, что выхода нет и прыгать с обрыва все-таки надо… Марк и прыгнул. Весь последний год он был сам не свой. Это заметили все. Но как же тщательно Марк скрывал от всех свою «даму икс», как он не хотел, чтобы его тайна выплыла наружу и он превратился бы в уязвимое, беззащитное существо… Любовь всегда делает человека беспомощным – ты не можешь противостоять ей, не можешь сделать вид, что ничего особенного не происходит. И как трудно было Марку скрывать все это! Здесь, в моем офисе, возник роковой треугольник – с испанскими страстями, «корридой» и страданиями, а я все это проглядела за вечными нашими «концепциями» и «идейками»!

– Белогонов и Радова, – уцепился за эти фамилии Ершов. – А с кем-то другим Марк Свешников не откровенничал? Какая вообще обстановка была в вашем коллективе?

– Замечательная! – вырвалось у меня.

Я перехватила недоуменный взгляд Ершова и пояснила:

– Мы все поддерживали друг друга и старались как единая команда. Разногласия, конечно, у нас бывали. Вы бы не поверили, если бы я принялась вас уверять, что ссор и конфликтов у нас вообще никогда не было. Такое невозможно в принципе. Любой нормальный коллектив – как семья, где существует все: и обиды, и примирения, и взлеты, и охлаждения. Но все наши размолвки никогда не перерастали во что-то серьезное. Мы шли на компромисс и мирились. Мы бы не смогли комфортно сосуществовать, если бы обижались друг на друга слишком долго.

Я нервно выдвинула ящик стола и с шумом задвинула его обратно. Капитан Ершов меня здорово раздражал, хотя это была его работа и он задавал мне те вопросы, какие считал важными и нужными. Но мне почему-то казалось, что он мне не верит и думает, что я скрываю от него правду. И, несмотря на то что так все и было, это ощущение изрядно меня нервировало.

– Коллектив у вас, значит… спокойный, неконфликтный, – подобрал нужное слово Ершов.

– Можно сказать и так.

– Коллектив – неконфликтный, Марк Свешников – замечательный, профессионал он отличный… только вот его убили, и все тут! И убил явно кто-то из своих.

Напьюсь и обкурюсь, и вообще, отрублюсь, как только этот чурбан покинет мой кабинет. Вызову Ирочку, велю ей – никого не принимать, и все!

– Я вас понимаю, – кисло улыбнулась я. – Но помочь ничем не могу. Я в диком расстройстве – убит мой сотрудник! И вы… – я замолчала.

– Какие-то проекты остановятся в связи с убийством Свешникова?

– Нет. Марк не был незаменимым сотрудником. Хорошим – да. Но не тем, на ком все держится.

– А на ком все держится?

– На мне, на моем заместителе и на Никите Белогонове. Он у нас – главный генератор творческих идей. Вот без него – да! Мы без него как без рук.

Мы наконец расстались, крайне недовольные друг другом. Он – тем, что я ему толком ничего не сказала, не дала ни одной зацепки. Я – тем, что своими расспросами он крайне нервировал меня и усилил мое и без того угнетенное состояние духа.

* * *

Через какое-то время Гриша заглянул в мой кабинет.

– Ушел? – понизив голос, спросила я.

Гриша кивнул.

– Тогда собери народ на кухне. У меня имеется краткое сообщение.

Я обвела своих подчиненных суровым взглядом. Тамара Петровна явно недавно плакала. Ульяна была бледна как смерть. Никита держался изо всех сил, но у него это получалось плохо. Руки его слегка подрагивали, на подбородке алел свежий порез. Брился, рука дрогнула – он и порезался, машинально отметила я про себя. Ирочка молча готовила всем кофе и бутерброды. Гриша сидел во главе стола и хмурился. Когда я вошла, он освободил это место для меня.

Мы все были в сборе, не хватало… только Марка. Казалось, сейчас откроется дверь, и он войдет, отпустит какую-нибудь шуточку… И все засмеются, переглядываясь друг с другом. Но это была иллюзия… Марка с нами больше нет.

Я все стояла и смотрела на своих сотрудников. Наконец я заговорила.

– Я собрала вас сегодня по очень печальному поводу… – начала я. – Убит один из наших сотрудников, Марк Свешников. Есть все данные, чтобы полагать: его убийство и пропажа каннского ролика – явления одного порядка. Капитан полиции, Ершов Валерий Николаевич, уже допросил всех вас. Я хочу знать: что вы ему сказали? Я не сообщила ему о пропаже ролика – мне не хотелось смешивать все в одну кучу, не хотелось, чтобы наш офис – в полном составе – подпал под подозрение. Но я не могла предупредить вас об этом. Поэтому мне интересно знать: какой информацией владеет Ершов?

Все загалдели разом.

– Я… я… – всхлипнула Тамара Петровна. – Я ничего ему не сказала.

– Я думал только о Марке в тот момент, – вырвалось у Никиты. – Ни о каком ролике я не…

– О ролике я промолчал, – Гришин усталый голос потонул в общем шуме, но он сидел рядом со мной, и я его услышала.

– Нет, – Ульяна разжала губы и выдавила: – Я не говорила об этом. Я вообще старалась не упоминать о наших профессиональных делах. Хотя Ершов расспрашивал меня, и еще… – Ульяна запнулась. – Спрашивал: не было ли между нами… романчика! – Это слово Ульяна почти выплюнула. А я представила, как все это прозвучало в устах Ершова: отечески снисходительно. Вроде, как эдакий разговор «по душам».

– А я, честно, – забыла, – призналась Ирочка. – На меня столько всего свалилось в последнее время, столько всяких переживаний, что у меня этот ролик совсем из головы вылетел… – Ее голос задрожал, и Гриша успокаивающе погладил ее по руке.

Мне вдруг стало почти весело.

– Значит, о ролике наша доблестная полиция ничего не знает? Уже хорошо. Можно сказать – замечательно! А я думала… я боялась…

Я запнулась и обвела «своих» взглядом.

«Ты думаешь, что мы – стукачи какие-то, – читала я в их взглядах, – и не понимаем, что можно говорить, а чего – нельзя? Ты думаешь, ты одна болеешь за свое дело, переживаешь, если что-то не клеится и не складывается? А мы просто работаем за зарплату, мечтаем в конце рабочего дня поскорее оказаться дома и выкинуть из головы все, что связано с нашей вечной суетой, «креативными идеями», нервотрепкой и обсуждением очередного заказа и самодуров-заказчиков? Да ведь у нас здесь просто кипят страсти и ставки растут, как во время матча «Реал-Мадрида» и «Барселоны». Неужели ты раньше этого не замечала?»

Неожиданно у меня комок встал поперек горла.

– Простите… и спасибо, – я села на место.

И в этот момент Тамара Петровна озвучила вопрос, который, видимо, волновал всех:

– И что теперь дальше будет?

И я дала единственно возможный честный ответ:

– Не знаю.

После нашего «внепланового» совещания Ирочка вновь приготовила для всех кофе, и я сказала, что на сегодня работа окончена – в связи с форс-мажорными обстоятельствами, и все могут идти по домам. Кто хочет. Все дружно выразили свое желание остаться. Даже Тамара Петровна, которая обычно пользовалась каждым удобным случаем, чтобы отпроситься пораньше и отправиться домой, к Вазгену и к Арсюше.

Времени у нас было мало, просто в обрез, но мне показалось, что мы сможем все. Мы снова – единая команда, и мы свернем горы… Я вызвала Никиту и дала ему задание – восстановить ролик! От шока он на минуту потерял дар речи. В ответ на его возражения я просто махнула рукой.

– Кто из нас начальник? Ты или я? Возражения не принимаются, более того – они отметаются с ходу. Ты у нас – товарищ творческий, так что постарайся. Все равно у нас другого выхода нет, – заявила я. – Ролик мы должны восстановить во что бы то ни стало!

Никита помолчал.

– Это нереально. Я… не смогу.

– Сможешь! Я даже не сомневаюсь в этом, иначе бы не дала тебе такое дурацкое задание. Поверь мне! Если бы я в тебе сомневалась или не знала твоих возможностей, не сказала бы тебе это. И ты бы вообще не работал у меня. Мне какие-то другие люди не нужны. Я долго собирала свою команду. Она строилась как по кирпичикам, один к одному. Это – наш шанс. Идея – отличная, если не сказать – гениальная, и мы должны участвовать в фестивале. И получить награду! Я верю в наши силы.

– Уговорили, – буркнул Никита. – Но если что…

– Я все поняла. Если идея застопорится или выйдет что-то не то, то я и буду считаться виноватой. Я и только я.

– И еще… я хотел спросить…

– Спрашивай! – я взяла в руки ручку. – Я постараюсь ответить на любой твой вопрос.

– Смерть Марка как-то связана с этим роликом?

Я поставила ручку на острие, она упала и покатилась к краю стола. Я перехватила ее и посмотрела Никите прямо в глаза:

– Честно?

Он кивнул.

– Я не знаю… Я просто узнала о смерти Марка – и все. Все мои мысли спутались. Как так получилось? Почему? Будем считать, что твой вопрос открыт, но на него пока нет ответа.

– Я понял. – Никита нахмурился и прибавил: – Я постараюсь восстановить наш ролик.

– Да… – я с горечью улыбнулась. – Спасибо. Постарайся, пожалуйста.

Ластик, найденный мною у Гришиной двери, не шел у меня из головы. А если это Никита? Если он одним махом убрал Марка и напал на Гришу, а до этого напал на меня? Что тогда?..

Вопросы эти были просто дурацкими, они мне очень не нравились. Я сердито засопела и волевым усилием заставила себя сосредоточиться на текущих делах.

На следующее утро, ближе к десяти часам, в кабинет заглянула Ирочка. Вид у нее был виноватый.

– Там к вам… пришли… – она махнула рукой.

– Я же просила: ни с кем меня не соединять, никого не пропускать ко мне.

– Это мать Марка, Ирина Алексеевна.

– Ирина Алексеевна?! – маму Марка я видела всего один раз в жизни. В памяти мелькнула женщина с интеллигентным лицом, седыми волосами и печальными глазами. Отец Марка умер, когда ему было двенадцать лет, и мать воспитывала его одна. – Хорошо. Проси ее. Приготовь чай.

Ирина Алексеевна была очень бледна. Она вошла, слегка пошатываясь.

– Ирина Алексеевна! – кинулась я к ней. – Я бы сама к вам приехала, если бы вы мне позвонили! Я просто думала… простите… это все так неожиданно…

Она сжала мою руку.

– Это вы меня простите… я должна была вам позвонить… предварительно… поставить в известность о своем приезде…

– Нет-нет, все нормально. Вы чаю хотите?

– Нет… Марк… – она запнулась. – Я не могла поверить, подумала, что это какая-то чудовищная ошибка! Что сейчас мне позвонят и извинятся за ложное сообщение. Но потом… когда до меня дошло, что это правда… – она замолчала и уставилась пустыми глазами куда-то прямо перед собой.

– Садитесь, пожалуйста, – тихо сказала я, придвигая стул. – Может быть, выпьете чаю…

Она ничего не ответила. Вздохнула и тихо заговорила:

– Вы знаете, Влада Георгиевна, часто нам кажется, что снаряд дважды в одну воронку не попадает. Но получается, что это не так. Сначала жизнь отняла у меня мужа. Мужчина в расцвете сил – ему еще и сорока не было, – умер от рака, угас как свечка, за несколько месяцев, у меня на руках. Чего мы только не делали – и к научным светилам ездили, и к народным целителям ходили, и все – зря.

Я думала, что просто свихнусь! Ведь мы с мужем поженились, еще будучи студентами, и думали, что нас ждет долгая счастливая семейная жизнь. Мы оба были учеными, но вскоре мне пришлось оставить карьеру. Марк часто болел, муж учился в аспирантуре, и мне пришлось везти на себе весь дом. Мы посчитали, что одного ученого для нашей семьи вполне достаточно. Мы прошли через все круги ада… Сначала мы жили вместе с родителями мужа и его престарелой бабушкой, которая постепенно выжила из ума. Она… считала, что Марк – соседский ребенок, и при каждом удобном случае старалась выставить его за дверь. Мне приходилось ни на минуту не упускать сына из поля зрения. Потом нам дали комнату в коммуналке и только через несколько лет – квартиру. Мы даже не успели насладиться этим счастьем, как Костя заболел и вся жизнь пошла под откос…

Вошла Ирочка с подносом, на котором стояли две чашки чая. Я сделала ей незаметный знак рукой, она неслышно приблизилась и поставила чашки на стол.

Ирина Алексеевна вскинула на нее глаза и поблагодарила легким кивком головы. Ирочка удалилась.

– О чем это я? – спросила она. – Ах, да! О болезни Кости! Не буду вас утомлять долгим рассказом, но в итоге мы с Марком остались вдвоем. Я работала в библиотеке научным сотрудником, зарплата у меня была маленькая. Мне пришлось заняться репетиторством, преподавать русский язык и литературу, а также английский и французский – я неплохо знала языки. Короче, я кое-как вытянула Марка, дала ему образование. Сначала он прыгал с работы на работу, я уже начала было думать, что мой сын – хронический бездельник и не способен долго задерживаться на одном месте, но, когда он устроился работать к вам, я подумала… что все не так уж плохо и жизнь налаживается… – она замолчала. – Но я пришла сюда не затем, чтобы рассказывать о своей жизни… – уголки ее губ дрогнули. – Я пришла потому, что меня допрашивал капитан Ершов. Он… он считает, что Марка убил кто-то из его близких… из своих…

Я вся подобралась.

– Ирина Алексеевна! Не принимайте слова капитана Ершова слишком близко к сердцу – у него работа такая, в конце концов: всех подозревать, выдвигать различные версии. Кажется, это так и называется на их языке: версии, улики, неопровержимые доказательства… Это просто их работа. – Я старалась, чтобы мой голос звучал спокойно. Не хватало еще усугубить горе его матери сообщением, что, возможно, ее сын – подлец и вор… Тем более что убедительных доказательств на этот счет у меня не было.

– Я все понимаю. Но… – Ирина Алексеевна опустила голову. – Марк действительно в последнее время сильно изменился. Действительно… Я не сказала об этом капитану Егорову. Не захотела… А вам… – она снова замолчала. – Вы не подумайте, что я сошла с ума или что-то в этом роде… Я давно уже хотела прийти к вам и поговорить. Но не успела… – Ирина Алексеевна достала из сумки белый платочек и поднесла к глазам.

– Валерьянки вам накапать немного? У нас есть…

– Нет. Я справлюсь… Я хорошо знала своего сына. Он жил отдельно, но между нами всегда были теплые отношения, мы с ним хорошо понимали друг друга. Я чувствовала Марка, понимала его настроение; по одному его виду я могла определить – хорошо ли у него идут дела или не очень. Марк стал другим, и я долго не могла понять, в чем дело. Потом я догадалась – у него проблема с женщиной. Он серьезно влюбился. Мой сын всегда относился к женскому полу с излишним легкомыслием, за что я его, естественно, ругала. Не то чтобы мне хотелось поскорее «передать» его в чьи-то заботливые руки, нет, я никогда не давила на него в этом вопросе, но из-за его легковесности и цинизма мне часто становилось не по себе. И вот только лишь по косвенным признакам я поняла, что в этот раз мой сын – пропал! Когда я попыталась расспросить его об этой девушке, неожиданно услышала резкую отповедь: «Отстань!» Хотя прежде мой сын никогда не разговаривал со мной таким тоном… Я решила не трогать его. Подумала: придет время, и он сам поделится со мной… Но дальше – больше… Марк стал каким-то скрытным и… чужим. Я не узнавала своего сына, меня это пугало и настораживало. Скажу больше: мне стало по-настоящему страшно, но я решила, что накручиваю сама себя, делаю из мухи слона. Обычно, когда Марк приезжал ко мне, он расслаблялся, шутил… Дурачился. Но в последнее время он был просто сам не свой. Я думала, это из-за девушки. Но потом мне показалось, что все гораздо хуже… Он говорил о том, что на работе его недооценивают, цепляются к нему, не дают развернуться. Мне эти разговоры очень не нравились, я попыталась выяснить: что происходит. Но мой сын ушел в глухую оборону, и это не понравилось мне еще сильнее… Пару раз я подслушала его телефонные разговоры. Звонили ему на сотовый, и он уходил с телефоном на балкон или в туалет. Что-то встревожило меня, подтолкнуло и я… подслушала. Прильнула ухом к двери ванной комнаты… – Губы у Ирины Алексеевны вновь дрогнули. – Он говорил быстро, отрывисто… что-то о деньгах… что этого мало, ему, мол, недоплатили. Потом он рассердился и почти перешел на крик, но внезапно осекся… Он называл своего собеседника генералом, и я почему-то решила – это как-то связано с военными. Марк во что-то вляпался, подумала я…

– Мы не имели дело с военными…

– Я подумала, может, вы получили от них какой-то заказ на рекламу? От комендатуры, например…

– Нет-нет… – в висках у меня «застреляло».

– И еще… – Ирина Алексеевна помолчала и продолжила: – Я нашла это в бумагах Марка… – И она протянула мне лист бумаги, сложенный вчетверо.

Я развернула его.

Это была та самая записка, которую Гриша нашел у себя в портфеле! Но в несколько измененном варианте. Очевидно, Марк распечатал ее на принтере, перечитал и подправил текст. А затем распечатал окончательный вариант.

– Что это значит? – спросила она.

– Пока не знаю, – солгала я. – Можно, я оставлю ее у себя?

– Да-да. Конечно. – Ирина Алексеевна скорбно поджала губы. – Теперь все это уже не имеет никакого значения. Я не уберегла Марка…

– Не надо так, – запротестовала я. – Вы ни в чем не виноваты.

– Когда у вас будут дети, вы поймете меня. Мать всегда виновата, если что-то случается с ее ребенком. Знаете, а ведь я до сих пор не верю, что Марка больше нет… Наверное, боль придет позже. А сейчас мне кажется, что он вот-вот позвонит, приедет ко мне… Я все время прислушиваюсь к мобильному. Там стоит мелодия: «Спи, моя радость, усни». Я пела эту колыбельную, когда Марк был маленьким. И я не знаю, как я с этим справлюсь… – мать Марка замолчала.

В горле у меня застрял комок.

– Извините, я отняла у вас время, – сказала она.

– Ради бога! Если вам захочется, вы всегда можете прийти сюда…

– Не захочется… здесь мне все будет напоминать о нем… – Ирина Алексеевна встала со стула. – Марк часто говорил мне о вас. Называл вас строгой, но справедливой. И ему нравилось у вас работать.

– Спасибо. Мы поможем вам… – Слово «похороны» не шло у меня с языка. – Проводить Марка.

– Я все сделаю сама. Мне помогут родственники и знакомые. Я позвоню вам…

Я проводила мать Марка до дверей. Через минуту ко мне заглянула Ирочка. Глаза у нее были заплаканные.

– Я только сейчас поняла, что Марка больше нет и никогда не будет, – всхлипывая, сказала она. – Все кажется: дверь откроется – и он войдет. Отпустит какую-нибудь шуточку, подмигнет. Он умел поднимать настроение…

– Да… – Я думала о тех странных разговорах Марка с кем-то неизвестным, которые подслушала Ирина Алексеевна. Как же мне хотелось бы ошибиться! Но Марк, получается, по уши завяз в этом дерьме, поэтому его и убили. То ли как ненужного свидетеля, то ли как «отработанный материал», или как шантажиста… И кому же Марк передал ролик и все наши материалы? Подгорову и Хризенко? Но при чем здесь какой-то генерал? Что за странная комбинация? Во всяком случае, записку в Гришин портфель подложил именно Марк!..

– Влада Георгиевна! – пролепетала Ирочка. – Можно, я сегодня пораньше домой уйду? У меня страшно голова разболелась, и… вообще…

– Иди.

Я отпустила сотрудников и тоже поехала домой. Перед самым моим уходом заглянул Гриша и сказал, что его брат нашелся. Он сам вернулся в санаторий, по доброй воле. Он, оказывается, угнал фургон из ближайшей деревни и рванул в Москву – к Грише на работу. А потом – вернулся. «Мишка все время плачет, видимо, у него уже совсем плохо с головой: он никого не узнает и постоянно повторяет: «Я не виноват». Пока он остается там. А что будет дальше – никто не знает», – сообщил Гриша.

Голова моя была пустой и тяжелой. Клонило в сон, хотелось полностью отключиться и ни о чем не думать… Я подумала, что моя жизнь катится куда-то под откос, а я не могу вмешаться в этот неумолимый процесс…

…У двери своей квартиры я увидела стоявшую на коврике огромную корзину роз: алые – по краям, а в середине – белые. Корзина показалась мне какой-то ужасно огромной, как в кино, и я попятилась назад, словно чего-то испугавшись.

– Ну как? – прогремело сверху.

Он уже спускался по ступенькам: большой, веселый, руки засунуты в карманы. Черная куртка распахнута на груди.

– Я… я же просила больше не звонить и не приходить, – чопорно сказала я. – Неужели непонятно? По-моему, мы все уже выяснили.

– Да ладно ломаться-то! Взрослая женщина, а ведешь себя как ребенок.

– Что значит – «ломаться»? – мой голос сорвался на фальцет. И выглядела я, наверное, смешно и нелепо. Меня бросило в жар, руки почему-то задрожали.

– А то не знаешь! – Он подошел и, ни слова не говоря, сгреб меня в охапку. – Я уже соскучился по тебе, моя лапочка!

Это было не по правилам, не так, как я себе это представляла. Мне почему-то хотелось, чтобы Шаповалов приполз ко мне, бледный и исхудавший, и долго умолял – простить его. А я бы сказала «нет» и заставила бы его помучиться, пострадать… А он явился, как снег на голову, веселый, оживленный! Притащил веник – и думает, все в порядке!

– Мы с вами так не договаривались, – сказала я, резким движением высвобождаясь из его объятий.

– Как – так?

– Ну… вот так. Пришел без звонка, и… я должна все забыть?

– Если тебе так хочется – помни! Я что, против? – с явным удивлением в голосе сказал Шаповалов.

Его карие глаза смотрели на меня, не отрываясь.

– Я не собираюсь тебя прощать! – сказала я, поджимая губы. Наверное, со стороны я выглядела как надо: эдакая высокоморальная героиня ставит на место загулявшего героя – расхристанного грубоватого парня, запутавшего в трех соснах.

– Влад! Ты что считаешь, что я должен был приползти к тебе на коленях, бить поклоны до земли и слезно молить: «Прости, ради Бога»? – Его глаза сердито сверкнули.

Я же не могла признаться, что мне хотелось именно этого!

– Я угадал?

– Я не хочу обсуждать эту тему.

Так быстро и легко прощать я его не собиралась. Все-таки я-то мучилась, страдала и переживала, а он так запросто, словно играючи, с полпинка хочет получить прощение. Так не бывает!

– Хорошо, – с расстановкой произнес он, в его голосе прозвучала угроза. Мы, словно два горца, бряцали оружием: кто кого? И пока мы занимались этим обоюдным устрашением, никто не желал уступать другому или просто пойти ему навстречу. «Железобетонная Вешнякова» – вспомнила я, как называют меня конкуренты и соперники. Я вздернула подбородок.

– Видела бы ты себя сейчас! – фыркнул Шаповалов. – Шпагу бы тебе в руки или пистолет, и – вперед!

– А ты думаешь – я тряпка?! Глубоко заблуждаешься! И пускать слюни перед тобой я не намерена! Так же, как и таять из-за твоего букета! Меня этим не удивишь!

– Я думал, ты – жен-щина, – с присвистом произнес Шаповалов. – Понимающая и мягкая. А ты…

– Что – я? Ну, говори! Не молчи! – голос мой предательски задрожал…

– Я уж лучше помолчу.

– Вот что, – слезы мои высохли, не успев толком появиться. – Забирай свой букет и мотай отсюда. И чтобы я тебя возле моих дверей больше не видела!

Дура, сигналило в мозгу, настоящая дура! Получается, моя мамаша права? Я – синий чулок, не настоящая женщина, я совсем не умею привлекать мужчин, а тех, кого все же привлекаю, – сразу отпугиваю. Я обречена на вечное одиночество…

Я кинулась к корзине и ухватилась за нее. Зараза, она была страшно тяжелой, и я не смогла сдвинуть ее с места.

– Я помогу, – зловещим тоном сказал Шаповалов. – Не утруждайтесь, Влада Георгиевна! Не надо!

Он схватил корзину, как будто это была маленькая вазочка, и потащил ее к окну на площадке.

– Сейчас я избавлю вас от этого мусора. Одну минуту!

– Нет! – неожиданно выкрикнула я. – Не надо!

– А пошла ты к черту!

Корзина с грохотом выпала из его рук, и бело-алое великолепие рассыпалось по ступенькам.

Я опустилась на колени и принялась собирать цветы в охапку.

– Что ты наделал! – с плачем сказала я. – Зачем?!

На меня тут же налетел темный вихрь: горячий, сумасшедший, всепоглощающий. Я не успела ничего ни сказать, ни крикнуть – властные жаркие губы накрыли мой рот, и я обмякла. Силы разом предательски покинули меня, будто меня опоили зельем и я погрузилась в летаргический сон.

Его руки лихорадочно срывали с меня одежду, скользили по телу…

– Подожди! – едва успела шепнуть я. – Не здесь. Не сейчас…

Но меня не услышали. Горячие руки буквально сминали меня, как кусок пластилина, и лишь краем сознания я понимала, что я… пропала и погибла. И если я сию минуту не дам отпор, то потом будет катастрофично поздно…

Мы влетели в коридор, спотыкаясь и дрожа от лихорадочного возбуждения, внезапно накрывшего нас, как неотвратимая болезнь или тропический ливень. У меня стучали зубы, я понимала, что все мои теории, сомнения, возражения, мое вечное желание сделать все «по правилам» и «как надо» разбились, как кусок стекла от одного его прикосновения.

Шаповалов был моей погибелью и моим наваждением.

Там же, в коридоре, я бессильно сползла на пол по стенке, и крепкие мужские руки подхватили меня.

– Не вздумай потерять сознание! – прорычал он мне прямо в ухо.

– Не… буду… – еле проклацала я застучавшими, как в ознобе, зубами, обхватывая обеими руками его мощную шею.

Все мгновенно смешалось в таком горячечном и сладко-тревожном бреду, что мне казалось, что я проваливаюсь то ли в сон, то ли в какую-то иную реальность, из которой на краткие мгновения выныривали наши тела – его мускулистые плечи, легкая щетина, царапавшая мне кожу, мои собственные руки… Я ныряла в этот бред – и тонула в нем, мне было так жарко, что, казалось, температура подскочила под сорок градусов, никак не меньше, и я сейчас просто взорвусь изнутри, как раскаленный атомный реактор. Я почему-то старалась натянуть на себя простыню, а Шаповалов все время сдергивал ее – мы все-таки добрались до кровати, – и когда он проводил рукой по моему телу, словно очерчивая его, я ощущала, как меня вновь охватывает желание, и мне хотелось непрерывно чувствовать тяжесть его тела, его силу и упругость…

– Ты жива? – Шаповалов зажал зубами мочку моего уха и слегка прикусил ее.

– Вроде да… – Я повернулась к нему и приподнялась на локте. – Что это было?! – добавила я шепотом.

– У-ра-ган, – и его рука легла на мою грудь.

– Мы сошли с ума, – жалобно сказала я. – Честное слово. И я не знаю, как быть дальше…

И вдруг я осеклась.

«Дальше» – это была запретная зона, куда заходить было нельзя – ни при каких обстоятельствах! Мужчины не любят, когда «дамы» заглядывают далеко вперед, они презирают таких женщин.

Я искоса посмотрела на Шаповалова. Он озадаченно тер подбородок.

Я пропала, мелькнуло в голове, я – клиническая идиотка, и зачем я только порчу такую минуту! Зачем?! Вот сейчас он встанет и уйдет – и будет прав. У него своя жизнь, у меня – своя. В его жизни присутствует эта сдобная Алена и их общий ребенок, и для меня нет места в этом треугольнике. Шаповалову просто хочется провести со мной время, вот он и старается. Только и всего…

Шаповалов встал, обмотавшись простыней, словно тогой, и, не глядя на меня, пошел к двери.

– Ты куда? – испугалась я.

– На кухню. Попить, – голос его прозвучал устало и озабоченно.

Нагрузила мужика своими «дальше»! Сейчас он оденется и уйдет, и будет сто раз прав. Зачем я ляпнула, не подумав? Зачем?!

Я накинула халат и тоже пошлепала в кухню. Шаповалов сидел мрачный и жадно пил воду из стакана.

– Что-то случилось? – спросила я, плотнее запахивая халат.

– Случилось. – Он залпом допил воду и отставил стакан. – Еще как случилось!

Я без сил опустилась на табуретку.

– Я не знаю, что там у тебя случилось, только прошу тебя: не бросай меня! Если ты намерен все мне объяснить, разложить по полочкам и расставить точки над «i», пусть это произойдет позже, завтра или послезавтра. Но пусть эта минута, этот вечер, эта ночь будут нашими. Я – взрослая женщина и понимаю, что у тебя есть определенные обязательства перед Аленой и ребенком. Ты сейчас не хочешь принимать никаких решений, но в глубине души ты знаешь, что придется это сделать, от сына никуда не убежишь, и тебя ждет долгая жизнь с этой женщиной, которая тебя, наверное, очень сильно любила – и любит до сих пор, раз она решила родить тебе сына. Иногда мужчины не принимают своих детей сразу, но потом все кардинально изменяется… К тебе это тоже придет. Но пока… помедли, оставь это время нам – и только нам двоим. Я никогда ничего не просила у судьбы, предпочитая разбираться со всем сама – я же сильная, считала я, и поэтому в состоянии «разрулить» любую проблему. Но сейчас я прошу Бога только об одном: пусть он не уходит сию минуту, а останется у меня, и пусть не говорит, что нам надо расстаться, потому что во Владивостоке у него осталась любимая женщина и сын…

– Ты, похоже, влипла… Помнишь, я взял у тебя рисунок того мальчика. Руслана Аслаева?

– Мальчика?.. – я попыталась вникнуть в смысл этих слов, но получалось плохо.

– Да. Горы, солнце за горами? Закат… Вы его еще использовали в ролике в качестве центрального материала. Помнишь?

– Да. Помню…

– Все оказалось хуже, чем… Я долго думал об этом, и меня вдруг осенило. Ты думала – закат, а это не закат и не солнце. Это – костры! Там располагается лагерь боевиков! Мальчик случайно нарисовал эти костры – их отблески в небе, и этот рисунок представляет собой серьезную угрозу для боевиков. И они ни перед чем не остановятся, чтобы уничтожить всех, кто причастен к этому!

– Ах вот ты о чем! – вырвалось у меня. – Но это же ерунда!

– Не понял, Влад! – Шаповалов сдвинул брови. – Ты хоть вникла в то, что я сказал? Это, по-твоему, ерунда?

– Не знаю. – Я подошла к Шаповалову и потерлась щекой о его спину. – Я, наверное, очень глупая, или у меня все мозги разом отшибло, и я утратила способность соображать… Повтори, пожалуйста, еще раз. Я очень постараюсь понять.

После того как Шаповалов несколько раз подряд все мне объяснил и прибавил, что я крайне легкомысленно отношусь к серьезным вещам и что он не допустит, чтобы я подвергала себя серьезной опасности – сделает все, чтобы со мной ничего не случилось… после этого я перебралась к нему на колени и, обхватив его руками за шею, почувствовала себя страшно счастливой. Я очень старалась выглядеть серьезной и озабоченной, хотя запах его кожи, его упругие мышцы и решительный подбородок просто приводили меня в экстаз. И я не могла ни о чем другом думать.

Хоть ты тресни!

– Наверняка эти костры видел не только Руслан. Но почему же тогда никто не сообщил об этом лагере в местную полицию или в компетентные органы? – спросила я, не сводя глаз с Шаповалова.

– Потому что местные, если и знают об этом, будут молчать. Они все повязаны друг с другом. И очень часто они покрывают боевиков, не выдают их. Знаешь такую присказку: «Ночью – бандит, днем – крестьянин. Кто это? Ответ: местный житель». Давай спать. Уже светает…

Уснули мы только утром. Шаповалов сказал, что позвонит одному своему однокласснику, тот занимает высокий пост в органах, и попросит помощи. И уже перед тем, как провалиться в забытье, я вспомнила слова матери Марка о «генерале», и мой сон сняло как рукой.

Шаповалов ведь все мне объяснил! И дело вовсе не в моих конкурентах – Хризенко и Подгорове, а в этом рисунке, по которому можно точно определить местонахождение лагеря боевиков! И как только в мою дурную голову не пришла эта мысль! И с каким это генералом разговаривал Марк? Может быть, это настоящий генерал, а может – кличка главаря боевиков, которому Марк решил продать наш ролик? Но как же Марк догадался о том, что означает этот рисунок? Каким образом? Хотя, если об этом догадался Шаповалов, к такому же заключению мог прийти и Марк. Марк всегда был дотошным, въедливым, внимательным к деталям. Вот Никита ничего бы не заметил. Никита – стратег, мыслит он обычно широко, масштабно. А вот детали и мелочи Никита часто упускает или не придает им должного значения… Марк был другим. Он догадался обо всем и вошел в контакт с людьми, которым позарез была нужна эта информация и которые могли за нее заплатить. Поэтому его и убили – он слишком много знал и стал опасен, как говорится в дешевых детективах и американских боевиках.

Ролик понадобился тем бандитам из джипов, которые со мной «поговорили» и «предупредили» меня. Все дело – в чеченских боевиках, а не в Хризенко и Подгорове, как я подумала вначале!

– Шаповалов… а Шаповалов, – тихонько потрясла я его за плечо. – Шаповалов…

– М-м, – промычал он и перевернулся на другой бок. Одеяло сползло с него. Я накрыла его и поцеловала в плечо.

– Спи, – тихонько сказала я, хотя он меня не слышал. – Спи. А я пойду на кухню. Размышлять, прикидывать: как же выбраться из этого переплета? А переплет, как ты сам сказал, нешуточный. И как нам выкарабкиваться из него – я не знаю.

Когда Шаповалов проснулся, я уже приготовила оладьи и сидела в кухне, глядя в окно.

– Давно вскочила? – спросил он, откусывая большой кусок и смачно жуя.

– Не очень.

– Не спалось?

– Не-а. Я, кажется, знаю, что нам надо делать.

– Я же сказал, – с легким раздражением выговорил сквозь оладью Шаповалов. – Все предоставь мне! Я сам все улажу. У меня есть одноклассник в органах, и он…

– Я все поняла, Олег. Боюсь, тут нам не поможет никакой одноклассник из органов. Нужен более высокий уровень.

– У тебя он есть?

– У меня – нет. А вот у одной моей сотрудницы – есть. Николай Радов – вот кто нам нужен… и мы немедленно собираем военный совет, вызываем Ульяну и объясняем ей, в чем дело…

Ульяна приехала вместе с Никитой. Они расположились в кухне, и я впервые с удивлением отметила, как же они подходят друг другу. Оба – высокие, красивые, с прямыми спинами и с тем, что негласно называют «породой».

– Ребята, – обратилась я к ним. – Располагайтесь, пожалуйста. Я сейчас объясню, в чем дело. Извините, что вызвала вас, но дело действительно срочное, оно не терпит отлагательств.

– Все нормально, Влада Георгиевна, – тихо сказала Ульяна. – Рассказывайте.

– Одну минуту. Заварю для всех кофе.

Во время моего рассказа за столом царило молчание, меня никто не перебивал. Никита сдвинул брови, Ульяна крепко сжала пальцы.

– Поэтому мне и нужна твоя помощь, – обратилась я к Ульяне. – Вернее, помощь твоего отца. У него есть связи, и он знает, на кого нам следует выйти, чтобы сообщить о лагере боевиков. Только там есть еще этот мальчик, Руслан Аслаев. Не хотелось бы, чтобы он пострадал из-за всей этой истории. Никоим образом! Если вычислят, что из-за его рисунка разгорелась вся эта заваруха, ему, я думаю, не поздоровится.

– Я свяжусь с отцом сегодня же, – сказала Ульяна. – А потом сообщу вам.

– Я даже не думал… – начал было Никита… – Получается, что мы подставили мальчишку?

– Но мы же не знали… – протянула я, глядя куда-то в сторону.

– Так-то оно так, – возразил Никита, – но все равно, как-то мне не по себе…

– Не бери на себя всю вину… А потом, у Тамары Петровны или у Гриши есть адреса ребят в Чечне, и мы сегодня же свяжемся с Русланом, убедимся, что с ним все в порядке, предупредим его.

Ульяна и Никита уехали, мы с Шаповаловым остались вдвоем. Он взял мою руку и начал перебирать мои пальцы.

– Я позвоню Тамаре Петровне и узнаю адрес Руслана. Она попросила на сегодня отгул, придется нам самим поискать ее записи.

– Давай. Мальчишку надо предупредить, – согласился Шаповалов. – В этом я с тобой полностью солидарен. Лучше не откладывать это дело. Негоже подставлять пацана под эти разборки!

Приходно-расходная книга, где были записаны адреса, нашлась в шкафу у Тамары Петровны. Адрес и телефон Руслана Аслаева я нашла сразу же, там же был и телефон его школы. Я позвонила туда, и сотрудница школы долго не могла взять в толк, чего же я хочу. Мадина Дзагоева, учительница, с которой мы общались в прошлый раз, уже не работала там, она уволилась. Женщина, представившаяся Зариной, попросила меня подождать и куда-то отошла…

– Сказала: подождите, – пояснила я Шаповалову, прикрыв трубку рукой.

Зарина подошла к аппарату через несколько минут и сообщила, что вот уже неделю Руслан Аслаев в школу не ходит – и где он – никто не знает.

В моем сердце словно бы все сосуды оборвались.

– Спасибо, – тихо сказала я и повесила трубку. – Кажется, мы опоздали… – сказала я, взглянув на Шаповалова в упор. – Руслан исчез! Его нигде нет. И получается, что Никита прав – мы виноваты в этом… – И я заплакала, вытирая слезы рукавом халата. Я не могла удержаться, вспоминая коротко стриженный затылок мальчишки, пытливый взгляд его темных глаз и шрам на локте…

– Замолчи! – Шаповалов сверлил меня глазами и яростно потирал подбородок. – Не реви, ради бога! Надо подумать, что делать дальше. А бабские слезы ничему не помогут.

– А что мы можем сделать? Мы – здесь, а он – там… – И тут меня осенило: – Шаповалов! Мы должны поехать туда! Срочно! – я бестолково заметалась по кухне, но Шаповалов схватил меня за руку.

– Я только что хотел предложить тебе это, но ты меня опередила. Будем считать это моим личным промахом и поражением.

– Нет, Олег, мы все делаем вместе… Господи! – и я вплеснула руками. – Наверное, я несу бред: как же мы поедем, и вообще, как доберемся до этого села? Нас убьют по дороге, мы просто не попадем к Руслану!

– Думать так заранее – дохлое дело, да и не по правилам это – загодя расписываться в поражении. Я вот что решил: я поеду туда один! И не спорь со мной, – поднял Шаповалов руку. – Тебе там точно делать нечего. Это опасно, Влада! Я не хочу тобой рисковать. Пойми меня… Это не прогулка в соседний лес, а арена военных действий. Неизвестно, где рванет, а где – повезет.

– Но в тот раз все ведь обошлось!

– Обошлось… – эхом откликнулся Шаповалов. – Но это могло быть чистой случайностью.

– Мне не нравится, что мы ссоримся!

– Мне тоже. Поэтому ты останешься, а я поеду… И я не хочу даже спорить на эту тему. Я же беспокоюсь о тебе, пойми!

– Нет! Я с тобой! Олег! – я прижала руки к груди. – Я прошу тебя… Я не переживу, если ты поедешь один. Я хочу поехать с тобой! И не спорь… – проговорила я скороговоркой. – Это бесполезно! Ты меня еще не знаешь: я жутко упрямая и настырная. И если что-то мне втемяшится в голову, все – пиши пропало! Ты меня слышишь, Олег?

– Не глухой, – буркнул он. – И не кричи… так громко. Я этого не люблю.

– Извини, – я подошла к нему и провела рукой по его волосам. – Извини, я больше не буду кричать. Просто я не хочу тебя отпускать, я хочу поехать с тобой. Возьми меня, пожалуйста!

– Если что… я себе никогда этого не прощу, – сказал Шаповалов сквозь зубы.

– «Если что» не произойдет. Поверь мне. Все будет хорошо. Я в этом уверена.

– Ну что с тобой делать, – сказал Шаповалов, обхватывая меня руками. – Комар ты назойливый! Кажется, я в тебя влюбился…

– Ох, Шаповалов! – сказала я, обмирая от счастья. – Умеешь ты сказать нужные слова в нужный момент…

Все было решено, все вышло удивительно быстро и слаженно. Я дала Грише наставления, связалась с Тамарой Петровной, позвонила Ирочке. Никита вызвался поехать со мной, но я наотрез отказалась. И так есть кому меня сопровождать. – Оставайся в фирме, ты нужен здесь, – сказала я.

Ульяна позвонила мне.

– Папа просит вас подъехать к нему вместе с Олегом Николаевичем. Если удобно, завтра, с десяти до двенадцати.

Мы договорились на десять тридцать. Ровно в назначенное время мы оказались в кабинете Радова.

У него были веселые, смеющиеся глаза. Ульяна чем-то походила на него, хотя он и был ей не родным отцом.

– Садитесь! – взмахнул он рукой, указывая на массивные коричневые кресла. – Располагайтесь, как вам удобнее, и расскажите все сначала. Только подождите немного, – он посмотрел на часы и нахмурился. – Сейчас придет один человек, в чьей компетенции как раз находятся данные вопросы. Он поможет вам лучше меня. У вас пара минут есть?

– Конечно, Николай Александрович.

– Мой товарищ запаздывает немного, хотя это для него нехарактерно, но дела могли и задержать его. Ничего удивительного в этом нет. – Радов сел и забарабанил пальцами по столу. – Как там Ульяна? Справляется с работой? Нам с матерью она ничего не говорит. Партизанит, уверяет, что все отлично.

– Так и есть, – улыбнулась я. – Девочка у вас замечательная! И работник она хороший.

– Рад это слышать, – наклонил голову Радов. – Надеюсь, что не… Ба! Кого я вижу… – Он встал со стула и пошел кому-то навстречу, широко раскинув руки в стороны.

Я повернула голову.

По военной выправке и решительно вздернутому подбородку сразу было видно военного со стажем, а быстрый внимательный взгляд выдавал в вошедшем человека, привыкшего часто отдавать краткие четкие указания.

– Александр Гаврилович! – представил его Радов. – Фамилию его вам знать не обязательно. Генерал ФСБ. Ему вы можете рассказать все как есть. И уж он-то найдет выход из создавшегося положения.

Я переглянулась с Шаповаловым. Он кивнул, как бы подбадривая меня, и я слегка откашлялась…

Секретарша Радова, немолодая женщина с туго стянутыми в узел волосами, принесла чай в серебряных подстаканниках. Я отпила глоток.

– Слушаем вас! – обратился ко мне Радов.

Когда я все рассказала, наступила тишина. Все молчали.

– Ну, что скажешь? – Радов повернулся к Александру Гавриловичу. – Запутанная история! И где теперь искать этого мальчишку?

– У вас этот рисунок с собой? – голос у Александра Гавриловича оказался низким и звучным.

– Да. Я принесла его. Достать?

– Покажите.

Я вынула рисунок из папки и протянула его генералу.

– Вы говорите, что мальчишка из Веденского района?

– Да. Село Элиджи-Ведено.

– Мы определим точное местонахождение лагеря боевиков. У нас есть топографические снимки местности. Я думаю, это будет нетрудно сделать. Мы привлечем опытных специалистов, у них уже есть практика подобной работы. Спасибо вам.

– Александр Гаврилович, – начала я, волнуясь. – А что будет с Русланом Аслаевым? Его нигде нет, и найти его не могут.

– Возможно, он почувствовал опасность и где-то спрятался. Мы попробуем разыскать его.

– Я хочу поехать в Чечню и найти его сама. У мальчишки никого нет, и я волнуюсь за него.

– Не советую. Обстановка там, как вы и сами знаете, опасная. Неспокойная. Риску подвергать себя не стоит.

– Я все понимаю. Но по-другому не могу! Я вроде как за него отвечаю. Сама втравила его в эту историю с рисунком и теперь должна отвечать. Я все обдумала и решила поехать.

– Препятствовать вам я не могу. Женщина вы взрослая, отдаете себе отчет в своих действиях. Но еще раз повторюсь: не советую. Мы со своей стороны постараемся сделать все, что можно.

– Нет. Я вылетаю завтра или послезавтра.

– Что ж! – генерал развел руками в стороны. – Уважаю. Запишите кое-какие координаты: туда вы сможете обратиться за помощью. Думаю, это вам понадобится. И при проверке документов тоже эти телефоны не помешают. Идет?

Генерал ФСБ протянул мне пару визиток и объяснил, что нужно говорить и как.

– Я постараюсь снабдить вас нужными документами… Для «зеленого коридора». Позвоните завтра по первому номеру, он наверху, и мой подчиненный все вам расскажет.

Александр Гаврилович встал, я тоже поднялась. Он пожал мне руку и кивнул:

– Вы едете одна?

– Нет. С… коллегой, – указала я на Шаповалова.

– Это хорошо. – И генерал неожиданно подмигнул мне: – Мужская поддержка всегда нужна! Даже самым храбрым и независимым женщинам. Желаю удачи…

– Спасибо.

Радов проводил генерала до двери и вышел вместе с ним в приемную.

– Ну как? – шепотом спросила я у Шаповалова. В этом большом торжественном кабинете я чувствовала себя словно бы уменьшившейся в размерах и не могла даже разговаривать в полный голос. Здесь все было таким массивным, торжественным, помпезно-парадным. И крепкие стулья, и тяжелый стол, и черное кожаное кресло, и темно-бордовый ковролин, и портрет президента над столом, и даже тяжелая чугунная пепельница внушали почтение и трепет.

– Не нравится мне все это, – сердито мотнул он головой. – Не ездила бы ты туда, ей-богу! Я бы и сам быстро смотался и вернулся.

– Нет, – я сжала его руку. – Мы поедем вместе…

Вернулся Радов, сел за стол, и в этот момент зазвонил телефон. Он снял трубку и коротко бросил: – Я занят. – Он посмотрел на меня: – Думаю, Александр Гаврилович решит ваш вопрос в ближайшее время. Надеюсь, ваша поездка будет удачной. Я бы не рекомендовал вам ехать, как и Александр Гаврилович, но вы – женщина отважная и уже все за всех решили сами. Как я понял, отговаривать вас бесполезно. Как говорится, Бог в помощь, и я, как и моя дочь, буду ждать вашего возвращения. Если возникнет необходимость – звоните.

– Спасибо. Спасибо вам за все!

– Что мог, то и сделал. Удачи!

Все было уже сто раз переговорено и передумано. Я и не предполагала, что споры у нас будут возникать чуть ли не ежесекундно, причем по самым пустяковым вопросам.

– Нет, это невозможно! – хватался за голову Шаповалов. – Зачем тебе целая бадья шампуня? Ты что, едешь на целый месяц? А эта юбка, тапочки и две пары кроссовок? Зачем?!

– Если, не дай Бог, мы попадем под дождь или кроссовки выйдут из строя, где я найду там запасную обувь? Где?

– Там нет ливней, – буркнул Шаповалов. – Там жара!

– Откуда ты знаешь?

– Смотрел в Яндексе. Интересовался: куда мы едем и чего нам там ждать! В смысле погоды.

– Отлично. Загорю на солнышке. Тогда я выкидываю теплый свитер.

– Непрактично, – буркнул Шаповалов. – Могут быть перепады температур, и в горах ночами холодно…

– Но ты же будешь у меня под рукой, Олег? – улыбнулась я. – Зачем мне свитера. Ты меня и согреешь.

Он притянул меня к себе и посадил на колени.

– Не нравится мне все это, Владушка. Совсем не нравится! Может быть, все-таки останешься?

– Нет, – мотнула я головой. – Не останусь! А ты, если хочешь… оставайся… – выпалила я и крепко зажмурила глаза. Даже сама мысль о том, что он может «остаться», была невыносима. Если он это скажет, то… конец всему. Земля сойдет со своей орбиты, Средиземное море выйдет из берегов…

Но ничего этого не произошло…

– Ладно, вроде все уложили! Утром выезжаем. Проверь паспорта и документы. Мы с тобой теперь сотрудники благотворительной международной организации «Мир детей» при ЮНИСЕФ. Усвоила?

– Конечно. Давай-ка спать ляжем пораньше. Вставать-то в шесть…

…Мы прилетели в Грозный. Стояла какая-то аномальная жара, градусов тридцать пять, не меньше. Я подумала, что не взяла крем от загара, ох сразу обгорю, пойду пятнами, Шаповалов увидит меня в таком неприглядном облике, и я ему сразу разонравлюсь… О чем я думаю? Господи, какая чепуха! И в то же время как же мне было важно знать, что я хорошо выгляжу!

А потом – незаметно – в мою душу закрался страх – глупый, иррациональный.

В Москве у меня страха не было.

А здесь он появился.

Вопреки всеобщему, широко распространенному мнению, я вовсе не была храброй женщиной, наоборот, я боялась слишком многого. Просто когда-то, в один прекрасный момент, мне надоело бояться, и я решила притвориться храброй. И тогда у меня все стало получаться. Потому что главное – прогнать этот страх и вести себя так, словно на свете нет таких проблем, которые невозможно решить, нет ситуаций, с которыми я бы не справилась…

И теперь мне требовалось вспомнить эту забытую истину и вести себя так, словно я сидела в своем офисе, пила кофе из большой кружки и морщилась, рассматривая план-проект очередного заказчика… Шаповалов словно прочитал мои мысли и повернулся ко мне:

– Дрейфишь?

– Ничуть! – и я вздернула подбородок. – Все нормально.

– Здесь и бояться-то не стыдно, – кратко бросил он. – Война! Тут взрослые мужики седеют за один день и кричат «мама». А ты строишь из себя героиню. Если тебе страшно, так и скажи.

– Обязательно, – я потерлась носом о его ветровку. – Как только начну бояться, скажу. Непременно.

И страх постепенно пропал: я вновь заставила себя не бояться.

Город Грозный выглядел таким же белым, чистым и, как ни странно, неживым, как и в первый наш приезд. Может быть, дело было в этой странной, стерильной красоте белых, новеньких, только что отстроенных зданий, широко раскинувшихся площадей и гулких проспектов и сказочных фонтанов? Эта красота резко контрастировала с войной, со взрывами, которые до сих пор гремели на этой земле.

Город изо всех сил старался опровергнуть эту реальность – реальность войны. Но это не получилось…

И повсюду, где мы встречали людей, они бросали на нас быстрые настороженные взгляды, «сканировавшие» по принципу: «свой-чужой».

Из-за этих взглядов мне становилось неуютно, хотелось куда-то спрятаться. Но это было невозможно.

Мы раздобыли «уазик», договорившись с загорелым Мансуром о поездке в Веденский район, и выехали за город. Я подумала, что война – это всегда неожиданность, когда ты не знаешь, в какой момент и где именно бабахнет, и это тягучее ожидание просто непереносимо.

«Уазик» трясло, мы сидели, тесно прижавшись друг к другу. Когда на очередном ухабе нас подбросило, я охнула и ударилась головой о крышу автомобиля.

– Осторожнее, – схватил меня за локоть Шаповалов. – Дорога тут – не подарок. – Я прижалась к нему и неожиданно нащупала в его кармане пистолет. Я вскинула на него глаза. Шаповалов посмотрел на меня без тени улыбки, и я отвела взгляд в сторону, понимая, что любые вопросы сейчас прозвучат глупо.

Мы – на войне.

Мы проехали очередной блокпост, и наш водитель о чем-то кратко переговорил с высоким бородачом. У него было красное загорелое лицо, гортанная речь. Он что-то крикнул нашему водителю, открыл дверь и осмотрел нас, с грохотом закрыл ее.

– Вдруг это бандит? – шепотом сказала я Шаповалову. – И нас сейчас высадят из машины?

– Все может быть. Не волнуйся раньше времени, слышишь, я тебе запрещаю паниковать.

После двух-трех минут ожидания мы двинулись дальше, и я спросила у водителя:

– Мансур! Что-то случилось?

– Нет. Но два дня назад в Элиджи-Ведено были взрывы, и ехать туда небезопасно. Школу взорвали, и еще пару домов.

– Школу?! – я ухватилась за руку Шаповалова.

– Да. Местную. Так ехать дальше или нет?

– Поехали! – я закрыла глаза.

Иногда я открывала их и смотрела в окно. Слева и справа по обочинам тянулись горные хребты. Небо было блекло-голубым, словно выцветшим от жары. «Уазик» в очередной раз подпрыгнул и остановился.

– Приехали! – обернулся к нам Мансур. – Машина забуксовала, бензин кончился. Но мы уже почти приехали. Пешком тут меньше километра. Вон туда. Провести не могу. Должен это хозяйство караулить… Так что извините.

– Мы дойдем. Дорогу я примерно помню, так что проблем нет, – сказала я, выбираясь из машины.

– Прямо, прямо, а потом – направо, – махнул рукой Мансур. – Не ошибетесь…

– Спасибо.

– Счастливо!

Из-за духоты было трудно дышать, дорожная пыль скрипела на зубах.

Мы пошли вперед, и эта чертова пыль вскоре пропитала буквально все: одежду, легкие, волосы. Хорошо бы сейчас принять горячую ванну, это стало бы таким неземным наслаждением! Как там раньше говорили: полцарства за коня? А я бы отдала полцарства или чего угодно другого за ванну с душистой пеной.

Мы шли вперед, практически не разговаривая друг с другом, экономя силы и нервы. Как ни странно, в этой тишине, среди этих безмятежных гор я сильнее всего чувствовала присутствие войны, хотя пейзаж был исключительно мирным. Но сообщение, что вчера тут несколько раз прогремели взрывы, опровергало эту безмятежность, подчеркивая ее обманчивость и иллюзорность.

– Ты хочешь пить? – спросил Шаповалов.

– Хочу. Но – позже. Нельзя останавливаться. Если мы остановимся, я захочу присесть и немного отдохнуть, а нам надо попасть в это село как можно скорее. До наступления темноты.

– Это точно.

В село мы пришли примерно через сорок минут. Оно выглядело вымершим, только где-то тявкнула собака и хлопнула дверь.

– Ты знаешь, где живет эта учительница?

– Помню. Пятый дом слева.

Какое-то время Мадина Дзагоева смотрела на меня, не узнавая. Ее лоб прорезала вертикальная морщинка, и она невольно отступила в глубь дома.

– Вы приезжали к нам! Вместе со своими сотрудниками… и подарили школе компьютеры.

– Да. Сейчас мы только вдвоем. И мы хотели бы остановиться у вас.

– Простите… – она быстро вышла в соседнюю комнату и вернулась через пять минут. – Вы хотите здесь остаться?

– Да, на одну или две ночи. Мне нужно найти одного мальчика, Руслана Аслаева. Помните его?

– Да.

– Он пропал. И никто не знает, где он.

– Я уже не работаю в школе. Уволилась. А о Руслане я ничего не слышала. У него деда недавно убили.

Я посмотрела на Шаповалова, а он – на меня.

– А школу вчера разбомбили, – добавила она.

– Я знаю. – Мы сейчас, если можно, оставим у вас вещи и пойдем искать Руслана.

– Пожалуйста. – Она кивнула: – Идите за мной… Я покажу вам вашу комнату.

Свободная комната оказалась в низком сарае, во дворе. Мы бросили на кровать рюкзак и сумку и вышли во двор.

– Уточни у нее, где живет Руслан, – предложил Шаповалов.

– Я помню. Зрительная память у меня хорошая. Он живет на окраине села. Это на другом его конце.

– Тогда не будем терять время.

В доме Руслана не было. Мы постучали в дверь несколько раз, но ответом была только тишина. Калитка была сломана и хлопала на ветру. На окнах висели старые ситцевые занавески.

– Может быть, зайдем? – предложил Шаповалов.

– Нехорошо как-то. Это ведь чужой дом. Здесь свои обычаи, свои порядки. А мы вломился без спроса.

– Не стоять же здесь до вечера!

Мы вошли во двор и обошли дом кругом. Никого.

Я остановилась и провела рукой по лбу:

– Я кажется, знаю, где он. Руслан как-то рассказывал мне о старой крепости, он любил там бывать. Может, поищем его там?

– А далеко она?

– Минут двадцать пешком. Или чуть дольше… это зависит от того, как мы пойдем, быстрым шагом или медленным.

Мы пошли по тропинке, поднимавшейся в горы. Тропинка была узкой и неровной, иногда она становилась почти отвесной, и тогда Шаповалов подсаживал меня, и я, хватаясь руками за кусты или за каменные выступы, подтягивалась вверх. Так карабкались примерно полчаса, и, когда в очередной раз я подтянулась и поднялась на каменистый пятачок, я увидела разрушенную крепость. Солнце уже садилось за горизонт, и его алые лучи цеплялись за неровные зазубренные края.

– Вот она! – сказала я Шаповалову, прикладывая руку козырьком к глазам.

– И где ты собираешься искать Руслана?

Я пожала плечами:

– Не знаю. Но он где-то здесь. Я уверена в этом! Не знаю почему, но уверена.

Мы обогнули крепость и увидели редкий лесок.

– Давай посмотрим там.

– Стой здесь. Я пойду один, – негромко сказал Шаповалов.

– Только возвращайся быстрее.

Он ушел. Я вернулась к крепости и заглянула в бойницу. Буйная поросль травы прикрывала крупные камни у основания крепости, серо-белые, выветрившиеся от ветра и времени.

– Руслан! – негромко позвала я. У самого моего уха просвистел камень. Я быстро пригнулась. – Кто здесь? – я оглянулась и порхнула в пролом в стене. – Руслан? – повторила я, уже менее уверенно.

– Я тут, – прошелестело сзади.

Я резко обернулась. Я не слышала, как Руслан прокрался следом за мной.

Он выглядел осунувшимся, похудевшим. Глаза его ввалились, под ними чернели круги. Он был в черных вылинявших брюках и серой футболке.

– Я… приехала за тобой. Здравствуй! – спохватилась я. – Ты меня помнишь? Я приезжала в вашу школу, заходила в твой класс, на урок рисования, просила детей нарисовать…

– Помню… – перебил он меня. От его внимательного, пристального взгляда мне стало не по себе.

– А… почему ты не дома? Я заходила к тебе…

– Вам нужно уезжать отсюда, скорее… Они убили деда! Я спал, когда они пришли… Еле успел выскочить через окно, перелез через забор. Я слышал, как они добивали деда прикладами… С тех пор я здесь… Вам надо уехать! – повторил он. – И как можно скорее, нельзя медлить! Лучше вернуться другой дорогой, я покажу.

– Спасибо. Но я приехала не одна. И я не… я не собираюсь так быстро уезжать. Мне надо кое-что с тобой обговорить…

– Ау! – слышала я негромкий зов. Шаповалов!

– Мы здесь.

– Слышу.

Увидев Руслана, Олег протянул ему руку:

– Здоро́во!

Маленькая рука мальчишки утонула в лапе Шаповалова.

– Значит, ты – Руслан, а я – Олег Николаевич. Можно просто Олег… Мы приехали за тобой.

Внезапно Руслан метнулся в сторону, и тут же короткая автоматная очередь прорезала воздух.

– Ложись! – крикнул мне Шаповалов, прикрыв меня своим телом. Он повалил меня на землю, рухнул на меня сверху и шепнул мне в самое ухо:

– Не двигайся, молчи! Может быть, нас не заметят…

Трава была густой, и она пахла сыростью, какие-то мошки запутались в моих волосах… я чихнула…

– Тише! – разъяренно прошипел Шаповалов. – Тише!

Я замерла. Знойная духота, разлитая в воздухе, тоже словно бы замерла, воцарилась такая страшная, неподвижная тишина, что мне сразу стало ясно – что-то произойдет. Обязательно. Сердце отчаянно, со страшной силой, заколотилось о ребра; мне хотелось поднять голову, взглянуть вверх, но меня крепко прижимал к земле тяжеленный Шаповалов. Он предупредил, чтобы я не двигалась, и я лежала, уткнувшись носом во влажную траву, и боялась пошевелить даже пальцем…

Откуда-то сверху послышался тонкий саднящий звук, и что-то со страшным грохотом впечаталось в стену крепости совсем рядом со мной.

Мы с Шаповаловым содрогнулись, ударная волна прошла сквозь наши тела.

– Что это? – прошептала я одними губами.

Но, как ни странно, Шаповалов меня услышал.

– Кажется, нас бомбят.

– Может, лучше побежать?

– Нет! Нас заметят.

– Но лежать – это так глупо…

И, как бы в подтверждение моих слов, что-то оглушительно разорвалось совсем рядом с нами. Я зажала уши руками.

– Я больше не могу! – прокричала я.

– Тогда вставай! – заорал он мне в ухо. – И беги в лес! Или стой ближе к стенке башни! А я попробую кое-что сделать…

– Я никуда не побегу…

Шаповалов скатился с меня, и я встала на четвереньки. В глазах моих прыгали черные точки.

– Иди к стене!

– Я… не могу…

– Тогда ползи! – заорал он. – Живее!

Шаповалов выхватил из кармана пистолет и передернул затвор.

Заткнув уши руками, я подползла к стене крепости и бессильно привалилась к ней. Автоматные очереди раздавались где-то совсем неподалеку: короткие, лающие.

– Прости, Шаповалов, что я тебя втравила во все это…

– Заткнись!

Все внезапно стихло. И вдруг с удивительно беспощадной ясностью я поняла, что это – конец. Такой неотвратимый и будничный, какого никогда не бывает в фильмах, а бывает только в жизни. Никакого пафоса и героизма – нас просто сейчас подстрелят, как куропаток, и все… Похоже, нас окружили со всех сторон, и кольцо врагов постепенно сжимается. Мысли мои стали очень ясными, четкими, и это меня испугало. Шаповалов, бледный, со вздернутым подбородком, стоял у стены и смотрел в окошко бойницы.

– Что-нибудь видишь?

– Ни черта.

Пуля ввинтилась в воздух и с надсадным звуком ударилась о стенку древней крепости. Каменная пыль взметнулась с пола, серое облачко повисло перед нами. Шаповалов дико заорал, выстрелил в окошко бойницы и рявкнул:

– Ну, идите же, сволочи! Сюда!

Пуля срикошетила, ударившись в стену, мелкие камешки, подпрыгнув в воздухе, упали у моих ног.

Я провела рукой по волосам: они были густо запорошены пылью.

– Помыться не успела… – сказала я.

– Что?

– Ничего. Это я так… сама с собой говорю. Помыть голову не успела.

– А…

Шаповалов все стрелял и стрелял. Пули наступавших бандитов вились вокруг нас, как осы; камни осыпались со стен крепости, подпрыгивая на полу. Одна пуля пролетела в нескольких сантиметрах от моей головы, и я инстинктивно пригнулась.

Шаповалов выругался и отшвырнул пистолет.

– Патронов не осталось, – процедил он сквозь зубы. – Надо было прихватить больше. Не подумал…

Он сел рядом со мной, прямо в густую траву, и обнял, уткнувшись носом в мои волосы.

– Ты только не бойся, – прошептал он.

– А я и не боюсь.

И это было почти правдой. Была только дикая, ноющая усталось и еще – полное отсутствие всяких мыслей, и желание, чтобы все поскорее закончилось – таким невыносимым было это ожидание, и звуки стрельбы, и каменная бело-серая пыль, от которой у меня першило в носу и горле, и бледное лицо Шаповалова, которому я ничем не могла помочь…

– Скорей бы уж! – вырвалось у меня.

Шаповалов крепко обхватил меня обеими руками. Мы замерли, боясь пошевелиться. Внезапно наступила тишина, а потом раздался гулкий грохот и эхо громом раскатилось по горам. Я уткнулась носом Шаповалову в грудь и стиснула зубы. Грохотало теперь с регулярной периодичностью. Потом что-то царапнуло меня по щеке, я невольно вскрикнула, и все закружилось, завертелось перед моими глазами…

Очнулась я на белой как снег незнакомой кровати.

Первым, что я увидела, было лицо Шаповалова.

– Где я? – спросила я, пытаясь приподняться.

– В больнице. Лежи!

– Все нормально? – нахмурилась я.

– Да. Мы с тобой попали в эпицентр боевой операции, едва выжили, – Шаповалов слабо улыбнулся. – Вот такие мы с тобой везучие!

– Да.

Это было очень странно: всю жизнь я считала себя невезучей, но упорной. Терпение и труд, как известно, все перетрут. А тут – везучесть! И впрямь повезло. «Нам повезло», – подумала я.

– Кстати, тебе привет от Александра Гавриловича. Он тебя, правда, поругивает, но – умеренно…

– Хорошо. А… Руслан? Что с ним? – забеспокоилась я.

– Выжил. Он еще более везучий, чем мы оба, вместе взятые. Просто в рубашке родился пацан!

Шаповалов встал и подошел к окну.

– Знаешь, я подумал… У пацана же вообще никого нет! Родителей его убили. Деда – тоже. Может, мы возьмем его к себе? Я всегда мечтал о втором сыне…

Я замерла. Было страшно даже моргнуть.

– Ах да… но… у тебя же есть сын от Алены? Ваш сын… – вымолвила я наконец.

– Теперь уже мой… – весело сказал Шаповалов. – Исключительно – мой! Алена написала мне, что она выходит замуж за турка и уезжает в Турцию. Она ездила отдыхать в Анталию и там с ним познакомилась. И ребенок – помеха новому семейному счастью. Так что придется тебе принимать меня к себе с двумя пацанами! Я, вообще-то, даже уже сомневаюсь, что я такой завидный жених, отличная партия! – захохотал Шаповалов. – Я – отец-одиночка с двумя детьми, какая девушка согласится выйти за меня замуж?.. А?

– Я согласна, Шаповалов, конечно, если ты сделаешь мне официальное предложение!

– Делаю, делаю… Еще как делаю! Могу даже встать на колени, если пожелаешь.

– На колени вставать не надо, Шаповалов. Таких жертв я от тебя не требую. – Я отвернулась, почувствовав соленый привкус слез на губах.

Он подошел ко мне и присел на край кровати.

– Тебе все сотрудники твои буквально обзвонились. Сотовый оборвали! Спрашивают: как ты там? Кстати, Никита и Ульяна приглашают нас на свою свадьбу. Но, по-моему, у вас там еще одна свадьба наклевывается! Твой заместитель выразился – очень туманно! – что скоро у них с Ирочкой, твоей секретаршей, грядет некое знаменательное событие. Больше он ничего не сказал, как я его ни пытал. Твой зам, как я понял, любит порой напустить туман и обожает витиевато выражаться.

– Да. Он такой, – улыбнулась я. – Мой зам и боевой соратник.

– У меня для тебя есть еще одна хорошая новость.

– Куда уж лучше! Все новости – просто замечательные! Вот только поправиться бы мне поскорее… Не торчать же здесь! А что у меня было? Ранение?

– Скажешь тоже! – фыркнул Шаповалов. – Легкая царапина. А вообще, ты храбрая девочка, я тобой горжусь. – Он наклонился и поцеловал меня в губы.

У меня перехватило дыхание.

– Так вот, – продолжил он. – Твой ролик нашелся!

– Да ну! – я присвистнула.

– Он был… знаешь у кого? Ни за что не догадаешься!

– У бывшего мужа твоей сестры! У Макса Генералова! Это он вел переговоры с Марком Свешниковым!

– Генералов?! – я сглотнула. – Но Маша…

– Не знаю, насколько серьезно твоя сестра замешана в этом, – негромко сказал Шаповалов. – Это еще будут выяснять… Факт один: она сболтнула ему о вашем ролике и о том, что вы везете его в Канны. Генералов – модный художник, он вечно тусуется с разными людьми. Он либо прихвастанул, либо просто слил кому надо эту информацию, теперь это уже в точности не выяснишь.

– Почему? – спросила я, внезапно похолодев.

– Потому что, говоря о Генералове, теперь можно употреблять только прошедшее время. Его зарезали в его собственной квартире, все там перевернули вверх дном… Искали ваш ролик. Генералов попридержал товар, задумал продать его подороже. Только он малость просчитался: люди, с которыми он намеревался заключить эту сделку, вообще не торгуются. Его просто убили… Вот и все… Как только эти люди узнали о том, что ты собираешься выпустить ролик, основанный на рисунках детей, проживающих в районе боевых действий, они сразу поняли, чем это чревато для них. И решили похоронить твою идею на корню. А Марк Свешников… – Шаповалов внезапно умолк.

– Продолжай! – попросила я.

– Он был в одной связке с Генераловым. Это Марк украл ролик. Распечатка входящих и исходящих звонков мобильного телефона Генералова доказала, что они тесно контактировали друг с другом. Кроме того, у Генералова нашли что-то вроде дневника, где он фиксировал свои переговоры со Свешниковым. Так вот… Свешников все сделал, но запаниковал и захотел, чтобы вы ничего не предпринимали. Поэтому он и нападал то на тебя, то на Гришу. Он по этому поводу даже консультировался с Генераловым! А потом между ними пробежала черная кошка. Свешников решил, что ему мало заплатили, и выразил свое недовольство Генералову. Об этом Генералов тоже пишет в своем дневнике. И Генералов решил убрать Марка. Но он и сам уже был под колпаком у бандитов… Как и ты…

– Наверное, это они напали на Гришу в подворотне, когда мы выходили от Никиты и Ульяны.

– Возможно, – пожал плечами Шаповалов.

– А ролик? – спросила я после недолгой паузы.

– Они его не нашли. У Генералова был хитрый тайник в стене, и ролик обнаружили специалисты из ФСБ. Так что он теперь – твой!

– Наш, – прошептала я одними губами. – Наш! Ты тоже причастен к этому.

Шаповалов пожал плечами:

– Ни на какие лавры я не претендую. Мне они ни к чему. Я все сделал ради тебя.

– А откуда ты вообще знаешь о Маше и о Генералове?

Олег усмехнулся:

– Твоя любезная сестренка сама позвонила мне и назначила свидание.

– Шаповалов! И ты… пошел?!

– Я был зол на тебя! Ты закатила мне истерику и сбежала. А тут под рукой оказалась Маша, и я решил пойти… Она пригласила меня в квартиру своей подруги и принялась усиленно обхаживать. Коньяк, кофе, фрукты, сигареты… Короче, полный расслабон!

– И ты поддался?

– Я вовсе не такой козел, как ты обо мне думаешь. И Маша твоя абсолютно не в моем вкусе.

– Ты говорил, что я тоже не в твоем вкусе!

Он покосился на меня:

– Это чтобы позлить тебя. Ты была вся из себя такая крутая и неприступная! А на самом деле… Твои шоколадные глазищи, попка, ресницы… я, как дурак, сразу потерял голову и влюбился…

– Да уж! И что было дальше… с Машей?

– Ну, мы посидели, она вдруг и ляпнула насчет Генералова, что она, мол, ему рассказала про ваш ролик. И Генералов, мол, еще сказал, что никакого приза вы не получите – там все первые места заранее распределены! Это чтобы тебя маленько «потоптать». А позже, когда ты сказала, что Марк упомянул в телефонном разговоре какого-то генерала, в мозгу у меня что-то щелкнуло…

– А почему ты мне сразу ничего не сказал?!

– Но это же были лишь мои догадки, это раз. А второе – я не хотел тревожить тебя раньше времени. Перед нашим отъездом я связался с Александром Гавриловичем и изложил ему свою версию. И он начал работать в этом направлении.

– Шаповалов! Это что еще за игры за моей спиной?!

– Я не хотел тебя волновать. Нам предстояла серьезная поездка, ты бы начала дергаться, звонить сестре, выяснять отношения… Ты ведь всегда идешь до конца и не признаешь компромиссов. Насколько я понял твой характер…

– Ты хорошо его понял. Это – факт.

– А о нашедшемся ролике и смерти Генералова мне сообщили только два часа назад.

– А сколько я здесь вообще нахожусь? – вдруг спохватилась я.

– Третий день.

– Ясно, – я замолчала. – Шаповалов, а… а что у тебя было с Машкой? Ну, после кофе-коньяка и ее сообщения о Генералове.

Наступила пауза. В этой тишине я слышала, как бьется мое сердце.

– Ничего, – спокойно ответил Шаповалов. – Я же сказал, что она – не в моем вкусе, а на тебя я был просто зол. Посидели мы, попили кофе с коньяком, а когда дамочка стала проявлять активность, я развернулся на сто восемьдесят градусов и уехал. Сослался на неотложные дела и отчалил.

– Да?! – И я глупо улыбнулась. – Только в дальнейшем ни с кем больше не устраивай никаких посиделок! Ладно? Я – жутко ревнивая особа! И ничего подобного не потерплю!

– Я это уже понял, – улыбнулся Шаповалов. – И – впредь ни-ни!

– Хорошо. Наклонись ко мне, я тебе кое-что скажу… – Я притянула Шаповалова к себе и прошептала ему на ухо: – Повтори мне это еще раз… ну, насчет шоколадных глазищ и попки! Я хочу опять услышать это…

Три месяца спустя

Мы с Шаповаловым присели на ступеньки кафе и рассмеялись.

– Слушай, может, возьмем бутылку шампанского с собой? Допьем в номере.

– Я уже и так пьяная, – я прислонилась к плечу Шаповалова и рассмеялась. Узкое черное платье поехало вверх, обнажив мои колени.

– Ну… – протянул он. – Ты же выпила совсем немного.

– А я пьяна не от шампанского… – Я задрала голову. На темно-синем, почти ультрамариновом небе высыпали звезды. Они сверкали, как бриллианты, лежащие на бархатной подушке за стеклом витрины. Было по-летнему тепло, даже немного душно.

– Шаповалов! Мне так все здесь нравится. Ты даже не представляешь! Кто бы мог подумать, что я получу Гран-при, окажусь на сцене… и мне будет рукоплескать весь зал? Вау! И журналисты будут брать у меня интервью…

– По-моему, больше всех сиял твой зам. Он выглядел как новоиспеченный нобелевский лауреат.

– Гриша! – я расхохоталась. – Да. Он давно мечтал об этой награде! Можно сказать, бредил ею с тех пор, как мы взялись за работу над роликом.

– Давал интервью, а сам все на твою секретаршу косился. Какое он, мол, впечатление производит на нее? И еще, он пару раз кому-то звонил и спрашивал: как поживает Борис? У него сын есть, что ли?

– Да это кот! Рыжий такой бандит! Они с Ирочкой уехали, а кота тетке оставили. Вот он и беспокоится. У них с Ирочкой любовь-морковь, так что волноваться за эту парочку нам не стоит. У них все в порядке.

– А Ульяна и Никита сейчас на Бали…

– Бали… – мечтательно протянула я. – Ужасно хочется на Бали!

– Скукотища там жуткая, на этом Бали. Был я там, и скажу тебе – ничего особенного! Если тебе хочется отдохнуть по-настоящему, лучше рванем на Алтай или в Забайкалье. Ты еще даже во Владивостоке не была! А там – красотища! Можешь мне поверить. Приедешь – и ахнешь. Просто рот от восторга откроешь.

– Уговорил, Шаповалов. – Я прижалась к нему и оглянулась, словно нас кто-то мог подслушать… – Знаешь, Шаповалов, я такая счастливая, даже страшно иногда становится – вдруг мне все это снится?

Зазвонил мой сотовый.

– Да, Руслан… как там Володька? Все нормально? Ага. Отлично. У нас с папой тоже все хорошо. Приедем – расскажем обо всем. Вам уже подарки купили.

Я нажала на отбой и убрала сотовый в сумку.

– Может, зря мы на Руслана Вовку оставили, надо было няню нанять?

– Ничего, – сдвинул брови Шаповалов. – Пусть пацан учится быть ответственным. А то вырастет какой-нибудь хлюпик! Я этого допустить никак не могу. Парень должен уметь отвечать за себя и за других.

– Он будет похож на тебя. И Вовка – тоже… Я просто уверена в этом.

– Тогда – для комплекта – нам не хватает маленькой Влады.

– Ох, Шаповалов, не забегай вперед, не торопи события.

– А я и не тороплю… – Он обхватил меня за плечи. – Куда нам торопиться-то?

– Сейчас, например, – в отель.

– Устала, хочешь спать?

– Нет, – я посмотрела на него и зажмурилась. – Просто я соскучилась по тебе.

– Тогда не будем терять время!

– А шампанское?

– Шут с ним! Кстати, – Шаповалов на миг умолк. – Я тоже очень счастлив… Все хотел сказать тебе, но ты меня, как всегда, опередила!

Content

Екатерина Гринева
Гений страсти, или Сезон брачной охоты