Елена Булганова

Первый жених страны

– Помнишь, была передача – «Моя семья»? – спросила Марина, лениво гоняя по тарелке половинку малосольного огурца. – Ее еще вел такой душка ведущий, не знаю уж, куда подевался. Так вот, однажды у него в студии была женщина, такая смешная, даже, можно сказать, уродливая. Она еще всем показывала, какие у нее короткие пальцы, просто шишечки, и говорила, что это отпугивает от нее всех мужиков. Но после передачи она получила сотни писем от мужчин, в том числе от иностранцев, с предложением руки и сердца. Вот что значит момент славы! А вышла за москвича, сейчас уже троих детишек воспитывает. С нормальными пальчиками детишек!

– Сама придумала? – грустно улыбнулась подруге Олеся.

– Чего это – придумала? – Марина сердито хмыкнула и скосила глаза на часы. – В газете прочитала.

– Ну и к чему ты мне это сейчас рассказала?

– А вот я думаю, подруга, что если тебе на телевизионный уровень выйти – с руками бы оторвали. Я уж молчу о том, что ты у нас красавица. Но в этом и есть великое чудо публичности: покажут тебя раз по телеку, и людям ты уже кажешься сделанной из чистого золота, – торжественно произнесла Марина и отъехала на табуретке от стола, всем своим видом показывая, что не стоит уговаривать ее задержаться подольше.

Олеся давно догадывалась: Марине с ней неинтересно. Да, когда-то в школе они дня не могли прожить друг без дружки. Если одна девочка не обнаруживала другую на первом уроке, то сбегала с остальных, неслась проведывать подружку, и плевать ей было на возможные последствия. А теперь у Марины подрастает десятилетний сынишка, который удивительно рисует, пишет какие-то запредельные стихи и рассказывает друзьям, что по ночам воюет в армии света против тьмы. Марина, узнав об этих рассказах, сперва перепугалась до судорог и бросилась искать для сына хорошего психиатра. Но потом как-то успокоилась, отыскала в Интернете сайт родителей, растящих детей индиго, и теперь самозабвенно дружит с несколькими семейными парами. Ей и с Олесей бы хотелось поговорить о своих семейных делах, но Марина деликатна. Не позволяет себе говорить с Олесей о детях, потому что детей у той нет и не предвидится. А о чем же еще? Разве что давать подруге затасканные советы насчет того, как найти жениха и наконец наладить свою жизнь. Каждый раз перед визитом к Олесе Марина специально запасается парочкой жизнеутверждающих историй.

Но и об этом говорить ей тоже скучно и надоело. Сладкая пора девичества давно прошла, и Марина искренне не понимает, почему ее умная и красивая подружка Олеся застряла в ней так надолго, может быть, навсегда. А в школе Марина, слишком рослая и тяжеловесная, очень боялась, что все будет наоборот: подруга безнадежно обгонит ее по удельному весу счастья, и тогда придется стушеваться, незаметно исчезнуть с ее горизонта. А вот надо же, как вышло! Новые приятельницы из Интернета не могут заменить ей Олесю, и иногда Марина даже плачет потихонечку от мысли о том, что любимая подруга потеряна для нее навсегда. Она знает: с каждым годом их пути будут все больше расходиться. Даже если Олеся еще найдет себе мужа, это наверняка окажется какой-нибудь нудный тип со сложным характером и дурными привычками. Едва ли Марина решится ввести новую пару в свой дом, да и к Олесе ходить в гости, быть может, станет затруднительно. А ведь могли бы – вместе, вместе! Вместе рожать, вместе растить, делиться впечатлениями о каждом новом шажочке своих чад к взрослению. Обсуждать мужей, ругать свекровей. Да что теперь говорить об этом!

И Марина с тяжелым сердцем засобиралась домой. Олеся ее не удерживала, только грустно смотрела на подругу, на накрытый стол, половина блюд на котором так и осталась нетронутой. Вкусы у Маринки изменились, что ли? Или новые приятельницы опять присоветовали новую диету. А у нее вот никогда ничего не меняется, даже фигура…

– Так я к чему все это говорила, насчет телевидения, – уже в прихожей спохватилась вдруг Марина. – Я же не просто так воздух сотрясала. Ты ведь скоро в Москву едешь, опытом меняться?

– Нет, пока только опыта набираться.

– Без разницы. Так вот, раз уж будешь в столице, зайди в телестудию, засветись в какой-нибудь программочке. Расскажи о своей одинокой доле. Только пожалостливее расскажи. И увидишь, просто шквал предложений последует.

– Не думаю, что в студию можно попасть прямо с улицы, это же не магазин, – без всякого интереса к теме пожала плечами Олеся. – Да и жаловаться я как-то не слишком люблю.

– Ну не знаю, как туда простые смертные попадают, но у меня в Москве есть подруга – редакторша на телевидении. Мы с ней, правда, только по Инету знакомы, – в скобках подметила Марина. – Но я ей напишу, спрошу, как это происходит. Закину удочку насчет тебя. Договорились?

– Да ладно, – махнула рукой Олеся. Жест ее можно было толковать и как отказ, и как согласие поучаствовать в эксперименте. А на самом деле она просто устала и теперь уж сама торопилась выпроводить подругу. Сколько можно болтать на пороге? На диване ее ждет недочитанная книга, на тарелке остались бутерброды с икрой, и по телевизору скоро начнется очередная серия «Остаться в живых». Все вместе – любимый наркотик, отрада одинокой души. А вот Маринке такие радости даже и не снились. Дома ее ждут грязная посуда, отказ сынишки делать математику и предгрозовое молчание мужа.

А Марина, не ведая мыслей подруги, оживилась так, будто дело уже было сделано. Даже передумала домой уходить. Скинула туфли и куртку, снова вернулась к столу. Скептическим взором обмерила с пола до потолка единственную комнату Олеси, указала подбородком на стену над письменным столом:

– Скоро у тебя там пара десятков фоток висеть будет, а не этот доисторический портрет из журнала «Огонек»! Кстати, а чего этот тип тут растопырился? Ты ведь у нас актеров не жалуешь, эстраду ненавидишь…

Над столом, приколотый к обоям английской булавкой, колыхался на сквозняке портрет известного российского артиста. Артист не участвовал в шумной жизни столичной тусовки, пресса обычно вспоминала о нем лишь тогда, когда был на подходе новый фильм с его участием. Однако всем почему-то было ясно, что после смерти артист однозначно будет объявлен великим. Даже если не сыграет больше ни одной роли. А может, и лучше, если не сыграет. Потому что в последнее время фильмы с его участием явно проигрывали ранним, принесшим ему всемирную славу. Диски с его старыми фильмами Олеся смотрела так часто, что заездила до дыр. А последний фильм так и лежал нераспечатанным на полке под телевизором. Олеся уже посмотрела его в кинотеатре и теперь только вздыхала, натыкаясь взглядом на обложку.

– Это единственный из наших актеров, который внушает мне уважение, – с некоторым пафосом произнесла Олеся. – И на лицо которого мне приятно смотреть.

– Лицо, на мой взгляд, как раз самое заурядное, – поведя плечами, строптиво заметила Марина.

– Зато он не кривляется. Не участвует во всяких скандальных ток-шоу. Не мешает свое имя с грязью. Он – человек, личность, а не тусовочный сброд! – устремилась Олеся на защиту своего кумира.

Но Марина уже что-то припомнила, потому что, не слушая больше, буквально закружилась волчком на месте:

– Ну, если спать с мужчинами – не скандал, то он, конечно, человек с большой буквы!

– Маринка, уважающий себя человек не читает желтую прессу! – напустилась на подругу Олеся.

– Ну а как уважающему себя человеку прикажешь быть в курсе событий? – парировала подруга. И добавила поскорее, потому что говорить дальше об артисте ей тоже было неинтересно: – Так я позвоню тебе перед отъездом. Скажу, как насчет студии, получилось или нет. – И, с высоты своего почти двухметрового роста, Марина по-матерински поцеловала Олесю в пробор.

– Можешь не трудиться, – себе под нос пробормотала та. В тот момент она была уверена, что даже под страхом смерти не переступит порога никакой телестудии. Только такого позора не хватало ей на старости лет. Свои проблемы и горести нужно таить, как сундук с сокровищами, – этой нехитрой житейской мудрости научили ее родители.

Потом нужно было заниматься подготовкой к поездке, вести последние переговоры на фирме, и Олеся напрочь забыла о разговоре с Мариной. Начальство, расщедрившись на курсы повышения квалификации, хотело получить от этой ситуации хоть какую-то выгоду. Олеся должна была за время учебы в Москве не только вырасти как профессионал, но и завязать прочные связи с несколькими потенциальными клиентами.

Одной из положительных черт Марины была ее фантастическая обязательность. Она позвонила Олесе на работу в тот самый день, на вечер которого был назначен отъезд. И проговорила напористо, как о деле давно решенном:

– Так, бери ручку и пиши телефон. Я обо всем договорилась. Будешь светиться на шоу! Позвонишь, как только прибудешь в Москву.

– Так я на рассвете прибуду.

– Ничего, на рассвете и позвонишь! Она редактор утренних новостей, утро для них – самая страда. Значит, позвонишь и скажешь, что ты приехала из Питера, от Марины. Она в курсе проблемы.

И тут Олеся разозлилась, что вообще-то случалось с ней нечасто. Она покраснела, едва не расплакалась и, прикрывая трубку рукой, принялась выговаривать подруге:

– А кто тебя уполномочил сообщать о моих проблемах всему свету? Тем более что проблема существует только в твоем искаженном видении. Это что, очень приятно, рассказывать всем, какая невезучая у тебя подруга, как у нее не задалась жизнь, да?!

– Во дает! – помолчав немного в трубку, громко восхитилась Марина. – И это благодарность за мои старания? – И отключилась.

Ровно через полчаса у Олеси в сумочке пискнул пару раз мобильный телефон. Сообщение было от Марины. Никаких слов, только телефон, судя по первым цифрам – московский, и имя редакторши – Снежана.

Командировка в Москву должна была продлиться всего пять дней. За это время Олесе предстояло прослушать курс лекций канадского профессора, повысить квалификацию менеджера и поделиться с коллегами накопленным опытом. И в результате получить очередной диплом, в общем-то бесполезный, но приятный, как в советское время – почетная грамота.

Всех прибывших в столицу поселили в древнем общежитии где-то на Филях. Увидав номер на двадцать коек, Олеся немедленно пожалела, что вообще согласилась на эту поездку. Она хоть и не слишком была привязана к комфорту, но с трудом переносила чужие голоса над ухом и навязчивый запах не слишком чистых тел. Но и это оказалось еще полбеды. Другие женщины, прошедшие еще советскую закалку, немедленно стали заваривать в банках вонючие супы и открывать консервы. Не выдержав этой невообразимой смеси запахов, Олеся сбежала из общежития и до ночи бродила по скучному спальному району, совершенно такому же, в каком сама она жила в Санкт-Петербурге.

С первого дня стало ясно, что компания не сложилась: кроме нескольких женщин в возрасте, от которых Олеся старательно дистанцировалась, были еще ребята и девочки из провинции, шумные, диковато одетые, однако хорошо осведомленные о тусовочной жизни столицы. Они немедленно стали сговариваться о штурме модного ночного клуба. Олесю вежливо пригласили составить компанию, и она так же вежливо отказалась. И сразу после семинара поехала на Красную площадь. На следующий день – в Сокольники. А на третий день ей стало скучно. Странно, вот по Питеру она могла бродить бесконечно, в любую погоду, в слякоть и в мороз. А в Москве это почему-то не срабатывало. Через час ходьбы по чужим улицам у нее начинался приступ агорафобии.

На четвертый день она позвонила редактору Снежане. Просто для того, чтобы не обижать Марину. Ведь их дружба в последние годы и так уже висит на волоске.

Снежана слова выговаривала с такой скоростью, как будто косила врагов из пулемета:

– Что? Говорите! Какая Марина? Нет, не припоминаю. Из Питера? Насчет участия в шоу? А, да-да. Смотрю график. У вас есть какая-то интересная история?

– Не-ет! – перепугалась Олеся.

– Желаете записаться на кастинг? – торопила ее беспокойная Снежана.

– Зачем?

– Ну, чтобы озвучить уже написанную историю. Сколько вам лет?

– В районе тридцати, – дала Олеся весьма уклончивый ответ.

– На этой неделе ничего обещать не могу. Женщины вашего возраста очень активно желают сниматься в ток-шоу.

Последняя фраза оскорбила Олесю до глубины души. Она тотчас же попыталась дистанцироваться от несчастных, рвущихся на шоу женщин.

– Ждать я не могу, у меня командировка заканчивается, – проговорила она отстраненным голосом. – А побывать на передаче я хотела по работе.

Соврав, Олеся слегка запаниковала: а вдруг Снежана спросит, где она работает? Но редакторша ни о чем не спросила, лишь произнесла голосом таким усталым, будто был поздний вечер, а не самое начало дня:

– Ну, в таком случае могу вас записать на завтра на «Частную жизнь». Тема уже задана, и герои набраны. Вы придете и сядете в зале. Если у вас будет какое-нибудь интересное замечание или история по теме, вы сможете обратиться к специальным людям, которые будут находиться в зале. Или даже к самим ведущим. Постарайтесь быть в студии не позднее девяти утра. Все, до свидания, удачи!

Собственно, этим можно было и ограничиться. Лекции канадского профессора уже закончились, а на утренние часы следующего дня был назначен обмен опытом. И Олеся сама не поняла, в какой момент она решила оставить свой опыт при себе, семинар банально прогулять и оказаться вместо него в переполненном зале в телецентре «Останкино». От волнения и недосыпа ее здорово потряхивало. Олеся сцепляла руки в замок и твердила самой себе, как нерадивой ученице: «Под лежачий камень вода не течет – это истина. Какие удивительные истории начались именно с того, что человек решился и куда-то пошел. А я так нуждаюсь сейчас в какой-нибудь удивительной истории…»

По залу ходили люди с пачками листов в руках, бесцеремонно хватали прибывающих за руки, рассаживали, давали указания. Олесю несколько раз пересаживали. Сперва засунули в самый последний ряд, потом почему-то перевели в первый. Съемка долго не начиналась. Ведущие четыре раза выходили на сцену, и всякий раз что-то было не так, и они с непроницаемыми лицами вновь надолго исчезали. Олеся с тоской подумала, что эта неразбериха может длиться часами. А на улице – свежо и ясно, там зарождается весна, и ее дыхание изредка, налетами, но чувствуется в дуновении пока еще ледяного ветра.

Наконец все как-то наладилось, завертелось. Но Олеся уже выпала из темы, перегорела, и лишь машинально соединяла ладони, когда по специальному сигналу к месту и не к месту взрывался хлопками зал. Потом, примерно к середине записи, она собралась, прислушалась, – и оказалось, что весь зал с серьезными лицами решает вопрос, есть ли ум у женщины. Через минуту Олесю затошнило от происходящего. На сцене какой-то шпендик, по виду типичный неудачник, с понтом доказывал, что женщина неумна по определению. Его оппонентами выступали несколько женщин, рассказывающих о своих успехах в искусстве или в бизнесе. Но шпендик не терялся, любой рассказ немедленно перебивал вопросом:

– А вы сами-то замужем или как?

И если женщина оказывалась одинокой, торжествующе орал в зал:

– Ну и о чем тут еще говорить?!

«Зачем я пришла? – терзала себя вопросом Олеся. – Боже, как стыдно! Еще покажут на экране мое лицо, и потом меня станут связывать с этим отвратительным фарсом».

И она завертела головой, прикидывая, как незаметно выскользнуть из зала. По удаче, сидела она почти в самом проходе, путь был свободен. Неудобно вскакивать у всех на виду, но могут же у нее быть особые обстоятельства? Олеся уже оторвалась от сидения и вдруг, к ужасу своему, услышала прямо над головой голос ведущего:

– Вот вам явно не терпится что-то сказать!

И шашка микрофона оказалась у нее прямо под носом. Олеся смутилась, налилась краской и проскрипела чужим, неузнаваемым голосом:

– То, о чем говорится в этом зале, – это просто какое-то средневековье. Глупо и гнусно.

– Да? – удивился ведущий и сфокусировал на Олесе заинтригованный взгляд. – И в чем же глупость и, как вы утверждаете, гну-усность? – Последнее слово он почти пропел трагическим баритоном.

А Олеся, сообразив, что надо как-то выкручиваться, бросилась на защиту своих позиций:

– У вас нет объективных критериев, если они вообще возможны в этом вопросе. Разговор идет на уровне: мне с ней неинтересно разговаривать, поэтому все бабы – дуры. Но ведь это еще Высоцкий написал:

Ну о чем с тобою говорить?

Все равно ты порешь ахинею.

Лучше я пойду к ребятам пить,

У ребят есть мысли поважнее.

– Я согласен с уважаемым Владимиром Семеновичем! – не разобравшись, воскликнул шпендик. – Получается, мужчина всю жизнь вынужден находиться перед дилеммой: с женщиной он вынужден быть по зову, так сказать, природы, в то время как ему намного интереснее с себе подобными.

Олеся же, нимало не обращая на него внимания, закончила цитировать:

Разговор у нас и прям и крут,

Две проблемы мы решаем глоткой:

Где достать недостающий рупь

И кому потом бежать за водкой.

– Я понял, – сказал ведущий. – Вы здесь представляете фиминистский взгляд на мужчин как на существ ничтожных и порочных.

– Да боже меня упаси утверждать такое! – от всей души заверила его Олеся. Ведущий все-таки казался ей человеком солидным и неглупым. – Я просто хотела сказать, что у мужчин и женщин разные сферы интересов. Даже разный язык. Только любовь совершает чудо, давая влюбленным возможность говорить на одном языке.

– И конечно, с такими взглядами, дамочка, вы катастрофически не замужем? – заорал со сцены шпендик.

– Ошибаетесь, – улыбаясь и глядя противному типу прямо в глаза, отчеканила Олеся. – Я замужем. И я счастлива, что мой супруг никогда не стал бы болтать со сцены подобный бред.

Сказав это, она гордо выпрямила спину, сжала руки на груди и до объявления перерыва ни на что больше не реагировала и на сцену не смотрела. Уходить из зала она не стала – это выглядело бы бесславным бегством. Зато, едва объявили перерыв, тут же бросилась искать выход из телестудии. И немедленно заблудилась в бесконечных коридорах и переходах. Вокруг были люди, но Олеся проносилась мимо них кавалерийским шагом. Она была слишком раздражена произошедшим в студии, чтобы вступать в разговоры. Да и у проходивших мимо нее на лицах словно была вывешена табличка: «Занят, не подходить!»

«Дай бог, чтобы эту сцену вырезали к чертовой бабушке, – непрерывно прокручивалось в ее голове. – А то ведь предстану перед всей страной этакой идиоткой! Родители, кажется, смотрят «Частную жизнь». Они умрут со стыда, если увидят меня в зале. Черт, что же я раньше об этом не подумала?! Да еще на всю страну заявила себя замужней!»

– Олеся! – окликнул ее откуда-то сбоку до боли знакомый голос. Она дернулась и застыла на месте, как взнузданная на бегу лошадь.

Мужчина стоял, наполовину скрытый дверью одной из многочисленных комнат, и, вытянув шею, разглядывал ее во все глаза. Невысокого роста, по-спортивному стройный, субтильный, он даже ногу вторую не поставил на пол, как будто сыграл партию в «Море волнуется» и теперь ждал решения ведущего. Губы по-детски округлились, как будто он готовился снова произнести ее имя. Олесе захотелось упасть в обморок. Она понимала, что происходит нечто необыкновенное и не имеющее никакого реального объяснения. Словно, заплутав в коридорах этого дворца иллюзий, вдруг попала в сказку. Но кажется, даже в сказках такого не случается.

А мужчина выпустил из рук дверь, вяло хлопнувшую о косяк, сделал шаг в сторону Олеси и слегка прищурился.

– Узнаешь меня? – спросил он уже с нотками недоверия, смущенный ее молчанием и неподвижностью.

О, конечно, Олеся его узнала. Узнала своего Гамлета, своего Дон Кихота, своего несчастного солдатика, потерявшего в горниле отечественной войны святую веру в правое дело. И, заметив нетерпение в его широко распахнутых серых глазах, кивнув, пробормотала:

– Узнаю.

Он уже стоял рядом, рассматривал ее с жадным интересом. Олеся втянула живот и почувствовала, как горячая волна заливает ее лицо.

– Ты что, москвичка? – спросил он каким-то странным голосом, как будто обижался на нее за что-то.

– Нет, ленинградка, – ответила она, не замечая, что называет свой город так, как назывался он в пору ее детства. – В командировку сюда приехала.

– У тебя работа связана с телевидением? – Пальцем правой руки он описал просторный круг.

– Нет, – пробормотала Олеся и покраснела еще больше – если, конечно, такое было возможно. – Просто заглянула на одно ток-шоу. Подружка… попросила.

– А я был на записи утреннего эфира, – сообщил мужчина и вдруг улыбнулся своей неповторимой, на всю страну знаменитой улыбкой. – Потом встретил товарища, и мы с ним крепко заболтались. В какой-то момент глянул на часы, спохватился, бросился бежать – и вдруг ты.

Олеся молчала, не делая даже попытки поучаствовать в разговоре. Еще несколько секунд – и волшебная сказка закончится сама собой. Зачем же своими репликами торопить конец? Ясно, что он перепутал ее с другой женщиной, которую, подумать только, тоже зовут Олесей.

– Ты помнишь нашу «Радугу»? – вдруг спросил Он.

Олеся встрепенулась, разлепила пересохшие губы и хрипло спросила:

– Лагерь?

– Ага. – Он радостно закивал, зачесанные назад волосы сперва встали дыбом, а потом упали на лицо, потешно закрыв ему правый глаз.

– Помню, – ответила Олеся почти машинально, любуясь этой веселой прядью и пытаясь навсегда запечатлеть ее в своем сердце.

Удивительное дело, но лагерь она и впрямь помнила. Даже много лучше помнила, чем последнее десятилетие своей жизни. В лагере она пережила первую любовь. Жаль только, что не одна пережила, а со всем девчачьим коллективом за компанию. Ошеломительно красивого парня, гитариста и драчуна, определили в их среднюю группу, хотя по возрасту он явно относился к старшим. Кажется, в старшей группе закончились места. А он бурно бастовал, попав к «малявкам». Боролся за свой перевод, даже когда осознал, каким буйным спросом пользуется у женской половины отряда. Честно говоря, от этого девчоночьего интереса он и пытался смыться в первую очередь. Не нравились ему «малявки»! Олеся до сих пор помнит имя этого парня и помнит поименно всех своих соперниц. А вот имена и лица живших за стенкой других мальчишек напрочь забыла.

И вдруг шальная мысль пронзила ее несколько помутненный рассудок. А вдруг среди безликой массы тех самых, толком не замеченных мальчишек был Он? Ведь они ровесники, она давным-давно выяснила это из газетных публикаций. А мальчишек было так много, безликих, мелких, приставучих, вечно пытающихся на дискотеках вытащить ее на танец, а наутро в столовой облить компотом. Постоянно получающих отлуп, а порой даже хорошую трепку. А вдруг Он был среди них?

– А когда ты первого сентября появилась на пороге нашего класса, я просто глазам своим не поверил…

Слабенькая надежда скончалась на месте. Нет, Олеся никогда не меняла школу и никак не могла появиться на пороге Его класса. Господи, какая же она дура! Он родом из Воронежа, об этом она тоже сто раз читала. Просто где-то под Воронежем тоже был пионерский лагерь «Радуга» и была другая девочка по имени Олеся, возможно чем-то похожая на нее.

– Слушай, ты ведь не торопишься? – спросил Он.

Она помотала головой. Время умерло, перестало существовать, и вопрос Его был начисто лишен всякого смысла.

– Здесь прямо в телецентре есть одна кафешка, – негромко продолжил Он и заглянул ей в лицо. А потом она почувствовала легкое пожатие его пальцев на своем запястье. – Там спокойно, можно немного поболтать. Пойдем?

– Да, – ответила она и пошла за Ним следом.

Кафешка оказалась совсем крохотной, просто комнатка с несколькими столами, спрятанная в веренице коридоров. Здесь все были «только свои». Краем глаза Олеся успела заметить несколько давно примелькавшихся с экранов лиц. Официант, грудастый мужчина с хвостом тонких обесцвеченных волос, при виде нового посетителя не понесся ему навстречу, а со значительным лицом нырнул за прилавок. Через секунду появился вновь, неся на вытянутой руке поднос с кофейником. И, устанавливая его на столике, спросил негромко и значительно:

– Может, дама желает пирожное?

Но Олеся смотрела мимо официанта. Кажется, Он что-то заказал для нее, потому что официант вновь исчез. А Он посмотрел внимательно на ее красное перепуганное лицо и спросил совсем тихо, таким голосом, словно извинялся за что-то:

– А ведь ты не узнала меня, правда?

Олеся поняла, что все кончено. Он ее разоблачил. Она до боли закусила губу и кивнула.

– Я так и понял, – произнес Он. – Я Женя Дорохов, мы с тобой учились вместе в восьмом классе.

– В Воронеже? – пискнула она.

– Точно! У тебя, наверно, от постоянных переездов все школьные годы перемешались в голове.

– Теперь понемногу все становится на свои места, – выдавила Олеся улыбку облегчения. – Нет, я помню, что у меня был одноклассник Евгений Дорохов. И когда видела вас на экране, всякий раз вспоминала школу в Воронеже. Но как-то два образа в моей голове никак не хотели соединяться в единое целое.

– О, я знаю, я тогда был совсем другим! – чуть не опрокидывая движением руки хлипкий столик, воскликнул Евгений. – Естественно, ты не можешь меня помнить. Мне самому мерзко вспоминать, каким неприятным идиотом я был в школьные годы!

– Не-ет! – перепугалась Олеся. – Ничего подобного!

– Не спорь, Олеся, я же себя помню!

Перед таким напором Олеся сдалась, пожала плечами. В самом деле, откуда ей знать, каким он был в школе? Она машинально отхлебнула кофе и закашлялась от обжегшей рот горьковатой жидкости. И чуть отодвинула от себя чашку, решив больше не рисковать. В минуты волнения ей ничего не лезло в горло. А тут еще Дорохов не сводил с нее изучающего взгляда.

– А знаешь, я часто тебя вспоминал. Особенно в перестроечные годы. Волновался за вашу семью. Все думал: а вдруг вы оказались в какой-нибудь горячей точке. А молодец все-таки твой папа! Он же говорил, что хочет после отставки поселиться в Питере или в Москве. Так и вышло. В Питере даже лучше, чем в Москве.

– Так вы и с отцом моим были знакомы? – изумилась Олеся.

– Нет, с какой стати? Просто услышал однажды, как ты пересказываешь подружкам отцовские планы.

Олеся замешкалась на секунду, а потом собрала все свое мужество и сказала, глядя ему прямо в глаза:

– Ты так все помнишь обо мне, столько всего знаешь. Ты что, влюблен был в меня, что ли?

И она заранее улыбнулась, готовясь принять шутейный ответ. Но без тени насмешки, как нечто само собой разумеющееся, Женя в ответ произнес:

– О, конечно, я был в тебя влюблен, Олеся! Еще с лагеря. Я тогда просто умирал, горел на костре собственной страсти!

– А я как реагировала? – спросила она осторожно.

– А ты никак не реагировала, – пожал плечами мужчина.

– Может, не знала? – чуть не плача от волнения, допытывалась Олеся. – Или ты делал мне соответствующие признания?

Дорохов, отставив чашку, стремительно замотал головой:

– Ну, на признания у меня тогда не хватило пороха. Я пытался выразить свои чувства иначе. Швырял в тебя бумажками на уроке, обзывался, прятал портфель. Все как положено.

– Не так уж мало, – вздохнула Олеся. – Почти объяснение в любви.

– Может, ты и догадывалась о чем-то, – у девочек особый нюх на такие вещи. Но уверен, тебе это даже не льстило. Я же был маленький, дурной, вечно ходил с надутой физиономией, – пояснил Евгений и тут же изобразил, какая именно у него была физиономия.

– Я помню тебя! – вскинулась Олеся. Она вдруг ощутила в крови давно забытый кураж и понеслась, едва успевая оформлять в слова проносившиеся в голове образы. – Ты же хорошо учился, правда? Тебя посылали на все олимпиады. Но ты был такой зажатый, педантичный, смотрел на всех как на придурков. Ни с кем не дружил, тебе казалось, что все кругом вечно смеются над тобой. Ты был ужасно обидчивый…

– А еще патологически жадный, – с радостной готовностью поддержал ее Женя, – корчился, когда кто-нибудь касался моей вещи, мог потом даже выкинуть ее, как безнадежно загубленную. А все свои обиды записывал в дневник и потом ночи напролет терзал себе душу его перечитыванием.

– Да, малоприятное зрелище, – выдохнула Олеся. Ей было легко и весело. Голова кружилась так, будто в кофе оказался добрый глоток коньяка. Она даже заметила принесенный лично ей салатик и с удовольствием проглотила несколько ложек.

Но где-то в глубине души уже нарастала черная тоска. Почему молодость так расточительна? – вздохнула она украдкой. Олесе вдруг припомнился ее выпускной вечер. Одноклассник по имени Саша Баранов, который все пытался пригласить ее на танец. Олеся пошла танцевать с ним лишь тогда, когда устала говорить «нет». Во время танца он не сказал ей ни слова, а потом, уже отводя к стене, сунул в руку тетрадку в желтой коленкоровой обложке. Олеся удивилась, однако бросила тетрадку в мешок, где уже лежал аттестат, и забыла о ней. Дома вспомнила, пролистала. Это оказался дневник, ведомый, наверное, с пятого класса. Признание в любви к ней на девяноста восьми страницах. А она даже читать толком не стала, просто затолкала тетрадь в стол и забыла о ней на много лет. Кто он был, этот Саша Баранов? Неприметная личность, тихий троечник, которого не выперли после восьмого лишь благодаря активности его мамочки, члена родительского комитета.

Много лет спустя, переезжая от родителей в бабушкину квартиру, Олеся снова наткнулась на желтую тетрадь и на этот раз перечитала ее от корки до корки. Дочитывала, уже обливаясь слезами. Жалко было себя, по-прежнему одинокую, и непонятно, почему после школы ни один мужчина не пожелал полюбить ее с такой же силой и самоотверженностью, как глуповатый одноклассник. Жалко было и Сашу Баранова, так и не получившего в самые трепетные юные годы хоть толику любви и внимания.

А эта девочка, ее тезка, Олеся? Узнала ли она впоследствии в знаменитом артисте своего безмолвного воздыхателя? Пожалела ли о том, что не удостоила его когда-то своим вниманием? Или даже не вспомнила, не соотнесла, не обратила внимания?

– Если бы ты задержалась в нашей школе еще на год! – мечтательно произнес Женя. – Потом-то я понемногу выправился. Стал ходить в театральную студию. К концу девятого класса со мной уже можно было иметь дело. Но ты-то была уже далеко…

– Жалко, – легко согласилась Олеся. – Если бы я знала, что нравлюсь тебе… Может, с тобой и в восьмом классе можно было иметь дело.

– А я ведь собирался простоять ночь под твоими окнами! – воскликнул Евгений и заулыбался радостно, как будто вспомнил о чем-то необыкновенно приятном. – Да-а, на самом деле! Но это у меня не получилось.

– Почему? – огорчилась вдруг она.

Евгений выдержал паузу и начал рассказывать:

– Я поздно вечером отправился в военный городок, отыскал дом, в котором селили военных с семьями. Квартиры я не знал. Выбрал окно, такое симпатичное, с белыми занавесочками. Я решил, что ты непременно живешь за этими занавесочками. Стал прохаживаться по дорожке за полисадником и ждать утра. А родителей я, разумеется, в планы свои забыл посвятить. Через два часа появилась мама, не понимаю, как она меня разыскала. Для начала отвесила мне оплеуху, а потом велела идти домой. Я категорически отказался. Через полчаса уговоров мать ушла. А еще через час появился отец с палаткой. Эту палатку он использовал, когда в наш город приезжал на гастроли какой-нибудь столичный театр и надо было с ночи занимать очередь в кассу. Я поинтересовался, зачем он пришел. А папа ответил, что мать сходит с ума, боится, что меня изобьют какие-нибудь хулиганы. Чтобы спасти мать от безумия, отец взял палатку и отправился меня охранять. Я стал умолять его прекратить надо мной издеваться, уйти домой. А отец мой был человеком невероятной доброты и кротости. Для него издеваться над человеком было так же немыслимо, как и убить его. Но и несгибаем он был в то же время. Он так вот палец приложил к губам и сказал мне полушепотом: «Тише, сына, людей разбудишь. Делай, что задумал, а я пойду палатку ставить». И разбил стоянку за ближайшим кустом. Боже, каким идиотом я себя почувствовал! Походил еще часа два, уже совершенно деморализованный. А потом вдруг представил картинку: выглядываешь ты утром в окно, там стою я, а в десяти шагах – желто-голубая палатка и рядом с ней мой папаша в рваных трениках делает дыхательную гимнастику по системе Стрельниковой. И поскорее убежал домой.

Олеся смеялась. Смех так и рвался из ее груди, не давая вздохнуть, вгоняя в краску и заливая слезами щеки. Она вдруг так отчетливо увидела все это: и палисадник рядом с двухэтажным кирпичным бараком, и палатку между кустов сирени. Из-за белой занавески она глядит во двор и хохочет над нелепой фигурой своей очередной жертвы. Потом падает на кровать, ставит себе на живот громоздкий телефон и начинает названивать своим подружкам, чтобы и они посмеялись вместе с ней над дурачком-одноклассником.

«Остановись! – в какой-то момент приказала себе Олеся. – Ты не можешь этого помнить, потому что тебя там не было и быть не могло! И между прочим, никто никогда не стоял под твоими окнами! Может, только Саша Баранов».

Но наваждение не исчезало, подкидывая памяти новые картинки той ночи в Воронеже. Лишь усилием воли Олеся перестала смеяться и виновато посмотрела на Женю. Казалось, он был доволен, что сумел ее развеселить. В его улыбке, такой знакомой, разрекламированной тысячами изданий, совсем не было обиды. Когда она примолкла, он продолжил рассказ:

– Наутро я проснулся и решил, что все кончено. Мне показалось, что после такого позора любовь к тебе просто обязана испариться. Я прислушался к себе и обнаружил в душе своей мир и покой. Я так обрадовался этому, что даже начал распевать в голос какую-то песню. Родители уже ушли на работу, я решил по такому случаю устроить себе маленький праздник и завалился с книгой в постель. Я же был отличник, мог себе позволить один-то раз не пойти в школу! Немного почитал, потом уснул. Проснулся я ближе к полудню от какого-то странного беспокойства. Сердце мое словно сжали железные щипцы. Я решил, что меня терзают муки совести за прогул. Вскочил, за две минуты оделся и побежал в школу, чтобы успеть хотя бы на последний урок. Но когда вбежал в школу, техничка уже жала на кнопку звонка. Я поднялся на второй этаж, но зайти в класс не посмел – учительница химии такие вещи не прощала. От греха подальше я укрылся в соседнем крыле школы. Оттуда через большие окна коридора я видел наш класс. Была лабораторная, ты возилась с какими-то пробирками. Я мог видеть только твою спину и профиль, когда ты поворачивалась к соседке по парте. И вдруг я понял, что любовь никуда не испарилась – она возросла. Я был готов столетие простоять в этом коридоре. Чтобы через два окна и двадцать метров школьного дворика видеть твою спину. Вот когда мне показалось, что я понял все о любви!

– А потом я уехала, – шепотом проговорила Олеся.

– Да, всего лишь через месяц.

Помолчали немного, Олеся машинально продолжала потягивать апельсиновый сок, невесть когда возникший перед ней. Голова ее слегка закружилась, будто сок в бокале и вовсе обратился вином.

– Как теперь твоя фамилия? – вдруг спросил Женя.

– Тарасова, – проговорила Олеся, едва не поперхнувшись соком.

– Ты замужем? – спросил он и стал смотреть куда-то в сторону.

– Нет, – тоненьким голосом ответила она и прибавила, поколебавшись: – Я в разводе.

– Ясное дело, что развелась. Я ведь помню твою девичью фамилию – Марченко.

Олеся ощутила, как снова начинает пылать ее едва остывшее лицо. К счастью, в этот момент у ее спутника зазвонил телефон.

Он разговаривал сперва за столом, потом, извинившись перед Олесей, отошел к противоположной стене, а чуть позднее и вовсе вышел из помещения кафе.

«Это ему женщина звонит, – грустно подумала Олеся. – Иначе зачем выходить?»

Через минуту Женя вернулся. Вид у него был печальный.

– Хотел перенести съемку, – сказал он. – Погулять с тобой по Москве. Но режиссер поклялся руки на себя наложить. Когда ты возвращаешься в Питер?

– Сегодня вечером, – ответила Олеся. – А перед этим у нас мероприятие на курсах.

Она была даже очень рада, что у него сегодня съемки и их знакомство вот-вот закончится. Хорошее не имеет привычки длиться долго. Она провела самый счастливый час в своей жизни – и довольно. Нагромоздила тонны лжи, ее не разоблачили – и ладно. Чего же еще желать? Вечер ложных воспоминаний закончен.

– Продиктуй свой телефон, – попросил Женя.

Олеся покорно перечислила цифры. Сама спрашивать его телефон не стала, давая понять, что не ждет никакого продолжения. Ей просто не терпелось уйти, остаться одной. Чтобы заново раз за разом вспоминать эту удивительную встречу.

Двенадцать часов спустя Олеся Тарасова лежала на верхней полке купейного вагона и ждала отправления, чтобы закрыть глаза и открыть их уже в Питере. Она не сомневалась, что сразу уснет, – уж очень нелегкий выдался у нее денек. Немного саднило в груди, самую малость хотелось плакать. Но привычного чувства одиночества не было и в помине. Олеся Тарасова думала об Олесе Марченко как о немного подзабытой, но любимой школьной подруге.

Она пыталась представить Олесю Марченко в школьные годы. Какая она была? Наверно, как все дети военных в ту доперестроечную эпоху, немного заносчива и высокомерна. Хорошо одевалась, была не похожа на остальных девчонок хотя бы потому, что несла на себе отпечаток других мест и нравов. За это приходилось платить отсутствием подруг, необходимостью постоянно приспосабливаться к новому коллективу. Приспосабливаться к новым учителям. Интересно, не вскружила ли ей голову непрерывная череда провинциальных поклонников? Сумела ли потом, после школы, выбрать одного единственного? Узнать бы…

Где-то в недрах дорожной сумки зазвонил и затрясся телефон. Сонная Олеся вяло порылась в вещах, поднесла его к уху и вздрогнула, услышав такой знакомый голос:

– Ты уже в пути, Леся?

– Нет, – пробормотала Олеся. Потом глянула в окно, на поплывшие мимо вокзальные постройки и поправилась: – Да, едем.

Странно, но в кафе она совсем почти не волновалась. А теперь просто зуб на зуб не попадал, слова вылетали скомканные, а Женин голос почти заглушала бешеная пульсация крови в правом ухе. Олеся переместила телефон, но ситуация не исправилась.

– А я сейчас вернулся домой и отыскал фотографию нашего класса. Помнишь, мы все фотографировались, когда собирались в поход?

«О боже!» – подумала Олеся. И снова ответила:

– Да.

Дорохов молчал. Наверно, сказал, что хотел, и теперь считал тему их знакомства исчерпанной до донышка. А может, ждал, что и Олеся ответно что-нибудь припомнит. Но у нее сейчас не было сил ломать комедию. И Олеся уже собиралась попрощаться, когда он снова заговорил:

– Знаешь, Леся, я сегодня понял одну вещь. Хочешь скажу?

– Скажи.

– Может, это звучит смешно, но я стал тем, кем стал, только по твоей милости. Я ведь и думать не думал о том, чтобы стать артистом. Родители мои мечтали, чтобы я получил серьезное высшее образование, как минимум в университете. А когда твоя семья уехала из нашего города, я стал думать: как мне отыскать тебя? Ты ведь могла оказаться в каком угодно городе. Университетское образование тут не поможет. И однажды меня посетила одна нахальная мыслишка: надо, чтобы не я тебя, а ты меня нашла. Для этого требовалось всего два условия. Во-первых, ты должна была задним числом вдруг заинтересоваться моей персоной. Во-вторых, я должен был всегда быть на виду, чтобы ты знала, где меня искать. И оба эти условия работали при одном решении: я должен стать знаменитым. О, я даже не сомневался, что при правильном подходе обнаружу в себе массу талантов. Начал писать роман, но как-то ненароком заглянул в Достоевского, сравнил – и все уничтожил. После этого пошел в Дом пионеров и записался в хор и в драмкружок. Уж что-то должно было сработать.

– Ты не продумал один момент, – сказала Олеся.

– Какой? – заволновался Женя. А может, только сыграл волнение.

– Я могла не знать о твоих чувствах. Или не знать, что ты продолжаешь любить меня. А какая нормальная девушка станет разыскивать пусть и старого знакомого, если не уверена в том, что он будет ей рад?

– Я думал об этом, – очень серьезно возразил ей Дорохов. – Я все-таки надеялся, что ты догадываешься насчет моих чувств. Но ты ведь была такая дьявольски гордая девчонка! Я решил, что в первом же фильме, в котором я снимусь, я скажу какую-нибудь кодовую фразу, которую поймешь только ты. Или уговорю режиссера назвать героиню твоим именем. Или буду в каком-нибудь эпизоде рассматривать твою фотографию. В общем, у меня было очень много идей.

– И сделал ты что-нибудь из этого? – всерьез заинтересовалась, даже приподнялась на локотках Олеся. Интересно ей будет по возвращении в Питер пересмотреть фильм с таким закодированным признанием.

– Нет, не сделал, – легко сознался Женя.

– Понятно, – пробормотала Олеся, снова опуская голову на тощую вагонную подушку.

Они проболтали еще, наверно, с полчаса. А когда распрощались, Олеся уже и думать забыла о сне. Ей хотелось спрыгнуть вниз, побежать все равно куда, выскочить в тамбур и закружиться на месте. Но внизу спала женщина с ребенком, и Олеся только ворочалась потихонечку на своей узкой койке, крутила головой и до боли сжимала кулаки.

– Господи, что же он за человек такой? – бормотала она себе под нос. – Обычные мужчины, даже напомни ты им, что однажды в ясельной группе они оконфузились, испачкав штанишки, будут все отрицать. А этот всю душу передо мной вывернул там, в кафе, так еще и перезвонил. Почему? Может, это какая-то игра для пресыщенной звезды? Может, он с самого начала разыгрывал меня? Вот разве что имя? Откуда ему знать мое имя?

«А ведь я никогда не полюбила бы его в школе, – думала она, уже проваливаясь в сон. – Не полюбила бы его и в свои двадцать, и в двадцать пять лет. А теперь мне кажется, что только такого, как он, и возможно полюбить. Большого доброго мужчину. Хотя ростом он не выше меня, все равно, я знаю, он большой и добрый мужчина».

И заснула она всего за час до того, как принялась стучать в купе растрепанная проводница, кричащая протяжным хриплым голосом:

– Прибыва-аем в город Санкт-Петербург!

Вернувшись домой, Олеся не стала звонить своей единственной подруге Марине, хотя прежде всегда спешила поделиться с ней даже самым незначительным романтическим переживанием. Она боялась, что рациональная Марина начнет высказывать предположения, которые в один миг разрушат то хрупкое счастье, что так внезапно поселилось в ее душе. Впрочем, уже к концу первого дня в Питере счастье как-то съежилось, погасло, уступив место усталой грусти и горькому разочарованию.

«И все? – думала Олеся. – Так мало? Неужели Господь отмерил мне счастья всего на сутки? Но почему, за что? Другие-то счастливы годами…»

К счастью, семинар закончился в пятницу, и ей не нужно было идти на работу. Олеся заварила себе чай с мятой и медом, на скорую руку приготовила пару бутербродов и поставила все это на тумбочку у кровати. Потом, лязгая зубами, достала из комода самое теплое ватное одеяло. Ей казалось, что после мягкой московской погоды ледяной питерский ветер проморозил ее всю насквозь. Она чувствовала себя разбитой и почти больной. Лежа в кровати, она до подбородка натянула одеяло и долго согревала ладони горячей чашкой.

А поздно вечером снова позвонил Дорохов. И счастье вернулось, окрепшее, оперившее свои хрупкие крылышки, полное до краев невероятной надежды. Женя сказал, что через десять дней приедет в Питер. Без всякого дела, просто – к ней в гости. Но всего на один день, до вечера. Больше не позволит съемочный график. Может, она постарается в этот день взять отгул на работе?

Потянулись дни ожидания, полные волнений и серьезной внутренней ломки. Олеся словно взяла обет молчания. Она почти ни с кем не разговаривала, только родителям позвонила, отчиталась о возвращении. И уж тем более не рассказывала о том, что произошло с ней в Москве.

Она до тошноты беспокоилась о том, что важного и интересного сможет сказать Дорохову при их новой встрече. Ну ладно, всю первую встречу они посвятили воспоминаниям о школьных годах. Но что дальше? Она даже отыскала на полке знаменитую книгу Бояджиева о театре и попыталась ее проштудировать. Мысль, что люди знаменитые, в сущности, общаются так же, как люди обыкновенные, приходила ей в голову, но как-то не могла там зацепиться. Ей казалось, что с такими, как Дорохов, непременно надо говорить о чем-то значительном, важном.

Потом ей пришло в голову, что она сможет показать Жене свои любимые места в Питере, и теперь часами бродила по городу, проговаривая про себя целые монологи.

Ей хотелось вывернуть себя наизнанку, освободиться от всей грязи, что накопилась за прожитую жизнь, от пошлости, прилипшей с годами, от всех тяжелых, гадких мыслей, что тяжелым грузом лежали на сердце. Ей хотелось снова стать ребенком. Еще точнее: ей хотелось стать той Олесей, которую много лет назад полюбил ученик воронежской средней школы. Но при этом отдать этому образу все то прекрасное, что было в самой Олесе в ее шестнадцать лет. Потому что Олеся Тарасова даже не сомневалась, что была в свои юные годы куда лучше надменной и холодной Олеси Марченко.

Женя прилетел во вторник. В аэропорту его встречала Олеся и еще один человек, представленный ей как администратор одного из питерских театров. Звали его Валерий, и из всех встречающих он сразу выделялся своей неимоверной толщиной, лысой головой и ямочками на щеках. Он галантно поклонился Олесе, по-дружески постучал Жене по спине своей стокилограммовой дланью и распорядился:

– Бегом в машину, пока журналюшки не налетели!

И они, как маленькие дети, наперегонки бросились через зал ожидания. Правда, узнать Женю в темных очках было бы мудрено. Обыкновенный мужчина средних лет, с типично русским лицом. В машине он первым делом достал из внутреннего кармана упакованную в целлофан черно-белую фотографию. И без слов, улыбаясь одними губами, протянул ее Олесе. Ее немедленно бросило в жар, и трясущимися руками она поднесла фотографию к самому лицу, словно хотела спрятаться за ней.

Собственно, фотографий оказалось даже две. На одной стояли тесной кучкой человек восемь подростков, в основном мужского пола. Небрежно одетые в куртки из плащовки, у ног валяются раздутые рюкзаки из грубой серой ткани. И на их фоне она – королева. Тоненькая девочка со светлыми локонами до плеч. Широкий обруч фиксирует волну волос над высоким чистым лбом. На девочке свитер с крупными узорами, обтягивающие черные джинсики, и рюкзак у ее ног настоящий, импортный, из непромокаемого материала. Двухцветный, хотя этого и не видно на фотографии.

Молча, закусив губу и с трудом переводя дух, разглядывала Олеся снимок. Смотрела, сравнивала. Надо же, она всегда стеснялась своего слишком высокого лба и со школьной поры ходит с челкой до бровей. А оказывается, как пошел бы ей обруч с этой пушистой волной надо лбом. Может, нужно было попробовать? Хотя откуда в те годы у нее взялся бы такой обруч? В магазинах тогда лежали только обручи из жесткой пластмассы, они, как тиски, сковывали голову, давили на виски. Ах, если бы у нее в детстве были такие красивые вещи, как у этой Марченко! Наверно, она тоже стала бы королевой школы или хотя бы класса. Уж самооценка наверняка бы повысилась.

На втором снимке была запечатлена часть какого-то класса, совершенно обычного, с таблицами на стене и хиреющими цветами на подоконнике. Олесе даже показалось на мгновение, что это – ее собственный класс. За партами, склонившись над тетрадками, безучастно застыли ученики. И только она, эта Олеся Марченко, вскинула свою хорошенькую пушистую головку и смотрела, задорно улыбаясь, прямо в объектив. В тощем парнишке, уткнувшемся рядом с ней глазами в парту, Олеся узнала Женю и спросила удивленно:

– Выходит, мы с тобой сидели за одной партой?

– Ты даже это забыла? – засмеялся он. – Ты пересела ко мне тогда, когда поняла, что у меня можно списать, особенно на алгебре. Ты ведь совсем не имела склонности к точным наукам, Лесенька.

– Но разве можно было самовольно пересаживаться?

– О, ты всегда умела настоять на своем. Помнится, ты сказала классной руководительнице, что у тебя плохое зрение и что ты можешь видеть доску только с первой парты в среднем ряду. И она тут же начала подыскивать тебе местечко. Она ведь уже успела попасть под твое обаяние. Я ей был нужен впереди как отличник, на случай комиссий. А вот соседа моего сослали на камчатку. Он был просто счастлив. Я – тоже. Ненадолго.

– Почему же?

– Ну, не совсем же я был идиотом. Я с самого начала понимал, что твой переезд за мою парту вызван лишь соображениями твоей собственной выгоды. И это было не слишком-то приятно.

– Так мы почти год сидели за одной партой и не дружили даже чуть-чуть? Ну, хоть на уровне болтовни на переменах, провожаний домой, приглашений в гости? – в отчаянии допытывалась Олеся.

– Увы, со звонком на перемену я переставал для тебя существовать. Хотя нет, вру: перед контрольными ты кормила меня бутербродами с красной рыбой и копченой колбасой. Я такого в ту пору даже не пробовал.

Олеся опустила глаза. Ей было стыдно за Олесю Марченко и еще больше – за саму себя.

И понеслись вскачь, подгоняя и затмевая друг друга разнообразными впечатлениями, эти невообразимо счастливые, волшебные дни: дни Жениных наездов и дни ожидания, ничуть не менее счастливые и волшебные. Евгения всегда встречал администратор Валера, иногда возил сам, иногда уступал машину Дорохову. Так было в день, когда они поехали в Выборг. Выступать гидом Олесе почти не пришлось: в Выборге Женя снимался в фильме и знал превосходно и Питер, и все его окрестности. Скучно им не бывало. Женя рассказывал Олесе о том, как начиналась его актерская карьера, как, разочаровавшись распределением в Воронежский ТЮЗ, он на едином порыве махнул в Москву. И как сутки напролет дежурил у любимого театра, дожидаясь появления его прославленного режиссера.

– … И через двое суток я увидел, как он припарковался у бортика и идет по дорожке к служебному входу. Я бросился к нему наперерез, схватил за руку, – а сказать ничего не могу, только глаза таращу и рот разеваю. Он перепугался, должно быть, принял меня за маньяка, который охотится на знаменитостей. Спрашивает вкрадчивым голосом: «Кто вы такой?»

А я мычу, одну руку засунул в карман штанов, а другой продолжаю его крепко держать. Он дернулся, повторил вопрос, а сам не спускает глаз с моей руки, ждет, чего я там из кармана достану. Тут происходящее заметил вахтер театра, молодой парень, прибежал с поста и мигом заломил мне руку. Ту, которой я держал режиссера, а другую я все-таки достал, бледный от боли, и простер к режиссеру свой диплом об окончании актерского училища. Тут он посмеялся, велел меня отпустить и даже пригласил в свой кабинет, чтобы я мог привести себя в порядок и, в виде исключения, что-нибудь ему показать. А потом предложил мне роль крестьянина в своем новом спектакле.

Что было дальше, Олеся знала из газет. Что уже тогда знаменитый режиссер задумался о новой трактовке Гамлета. В своем воображении он рисовал принца этаким провинциалом, с детства отправленным подальше от дворца, чтобы не путался под ногами и не мешал родителям править и повелевать. Достигнув совершеннолетия, он вернулся во дворец, но так и не смог понять, почему воспитали его по одним правилам, а жить велят совсем по другим. В мальчишке, напавшем на него перед входом в театр, режиссер как-то сразу увидал своего живущего невпопад Гамлета.

Но еще прежде другой режиссер, из мира кино, случайно наткнулся на Женину фотографию в актерской базе «Мосфильма» и пригласил его на пробы. Для нового фильма ему требовалось юное незамыленное лицо. Фильм стал знаменитым, он рассказал всему миру о том, что терзает и радует молодых людей в новой России.

Олесю удивляло, что свой успех Женя вовсе не считал делом предрешенным, а, наоборот, постоянно списывал на случайность, на то, как «звезды сошлись». Словно стыдился, что сумел, начав с самого низкого старта, так многого достичь. Это и радовало ее, и как-то пугало, как будто в отсутствие непоколебимой уверенности в себе она чутким женским взглядом прозревала залог неминуемого падения.

Сама Олеся тоже рассказывала о себе, об учебе в университете, о работе, что греха таить, не слишком любимой. Но приходилось врать, все время держать в голове, что у нее был муж и что ее отец – бывший военный. Удивительно быстро Олеся к этому привыкла, ложь слетала с ее губ легко и непринужденно, особенно когда она рассказывала забавные истории о разных школах, в которых ей якобы пришлось учиться. Рассказывала о тамошних ухажерах и, чтобы польстить Жене, высмеивала их недостатки и смешные черты.

– А ты изменилась, – сказал ей однажды Женя.

Олеся ощутила уже привычную слабость в ногах и произнесла с бледной улыбкой:

– Я знаю, постарела…

– Это я постарел, – перебил ее Женя. – Ты только стала еще красивее. Но у тебя изменились глаза.

«Сейчас совру про контактные линзы», – подумала Олеся и спросила:

– А что глаза?

– У тебя в те годы были удивительные глаза, прозрачные, словно покрытые коркой льда. Однажды ты отвечала у доски, а я все смотрел в твои глаза и вдруг подумал, что ты могла бы сыграть Снежную королеву. Потом сообразил, что королева – взрослая тетка, а ты – девочка. И тогда я начал сочинять историю про детство Снежной королевы. Я тогда вообще постоянно что-то сочинял, и чаще всего – про тебя. У меня получилось, что Снежная королева прежде была такой же девочкой, как Герда, и у нее тоже похитили брата. Она пошла его искать, но поиски ее сложились не по-сказочному, а по правде, а я тогда очень уважал эту правду жизни, презирал все, в чем, на мой взгляд, ее не было. И в царство снега она пришла такой злой и обиженной, что немедленно сменила на посту прежнюю, престарелую королеву.

– Я уже поняла, что была в те годы ужасной злюкой и стервой, – себе под нос пробормотала Олеся, делая обиженное лицо.

– Да не была ты злюкой! Ты просто еще не успела подобреть, – уверенно произнес Дорохов, как будто для человека добреть с возрастом – дело совершенно естественное и неотвратимое.

Олеся только вздохнула мысленно над его наивностью и проговорила негромко:

– А разве можно подобреть? Я думала, можно только озлобиться.

– Ну, я же перестал быть жадным и нелюдимым. Вот и ты изменилась. И глаза у тебя совсем другие стали, и иногда в них даже прыгают солнечные зайчики, – оптимистично изрек Дорохов и прижал ее к себе. Но не поцеловал, как с замиранием сердца ожидала Олеся, а просто долго вглядывался в ее лицо, словно проводил ему строгую ревизию. И от этого взгляда рвалось на части от счастья и тревоги Олесино сердце.

Все оборвалось быстро и разом. Однажды Женя просто не прилетел в назначенный срок. Не оказалось в зале ожидания и толстого Валерия.

«Не сходить с ума! – приказала себе Олеся. – Он задержался по делу и прилетит позднее. Или позвонит и скажет, что наша встреча переносится на другой день».

И на всякий случай осталась ждать следующего самолета из Москвы. Потом еще и еще одного. У нее просто не было сил подняться с дощатого сидения и спуститься вниз, к автобусу. Почти через два часа ожидания она решилась позвонить сама. Очень долго в трубке раздавались лишь бесконечные гудки. Потом вдруг ответил женский, слегка задыхающийся голос:

– Да, кто это?

И Олеся немедленно отключилась. Внутри ее образовалась космическая пустота. Было ясно, что все кончено. Она вышла из здания аэропорта, машинально влезла в переполненную маршрутку и поехала домой.

Родная квартира показалась глухой и холодной. Женин портрет со стены смотрел как-то уклончиво и виновато, и Олеся старалась не встречаться с ним взглядом. Она легла на диван, закрыла голову подушкой и стала ждать, когда новое разочарование выйдет из нее по капле, как вода из губки. Через пару часов терзаний она уснула и проснулась от трели домашнего телефона.

«Женя? – молнией мелькнуло в голове. – Но он обычно звонил на мобильный. Знает ли он вообще этот номер? А вдруг что-то случилось с его мобильником, и он сумел отыскать меня по городскому?»

Она сдернула трубку и с невероятным разочарованием услышала в ней голос Марины, своей полузабытой подруги, с которой в последний месяц так и не нашла времени созвониться.

– Олесь, ты спишь там, что ли? – недовольным голосом спросила Марина. – Чего трубку не берешь?

– Сплю, – вялым голосом согласилась Олеся. Ей не терпелось освободиться от подруги и вновь укрыться в забытье сна.

– А у меня для тебя горячие новости. Или ты уже смотрела сегодня информационный выпуск?

– Что, в стране переворот? – пробормотала Олеся. – Отстань, Маринка, мне это сейчас неинтересно.

– Да окстись, какой переворот? Ты слышала или нет, что с твоим случилось?

– С кем это, с каким еще моим? – пробормотала Олеся, чувствуя, как гуляет в мозгах ледяной сквозняк.

– Цитирую! – с торжеством в голосе завопила Марина. – На съемках нового фильма пострадал актер Евгений Дорохов. Предположительно получил контузию при взрыве гранаты, неудачно заложенной пиротехниками. Артист в тяжелом состоянии госпитализирован. Точка, конец цитаты! Эй, Олеся, ты что там молчишь?!

Олеся медленно осела на пол. Впрочем, сознания она не потеряла и даже трубку по-прежнему сжимала в руках. Только уже ничего не слышала из-за все нарастающего шума в голове. Поэтому сказала:

– Извини, Маринка, я не могу сейчас разговаривать.

И, не отыскав аппарата в сгустившейся вдруг темноте, уложила трубку рядом с собой на ковер. Через пару минут обморочные явления стали понемногу отступать, перед глазами перестали кружить черные жернова. Олеся вскочила на ноги и бесцельно заметалась по комнате. Она хваталась за разные предметы, брала в руки и затем, не находя им применения, возвращала на место. Постепенно она отыскала и отложила на стол свой паспорт и кошелек, сумку и телефон. Оставалось только переодеться. Олеся рылась в шкафу и непрестанно шептала себе под нос:

– Как можно было оказаться такой подлой предательницей?! Как быстро я списала его со счетов. Дрянь, дрянь!

А когда она уже натягивала свитер, в комнату ураганом ворвалась Марина. Остановилась на пороге комнаты, тяжело, со всхлипами дыша, и во все глаза уставилась на подругу:

– Боже, Олеська, ты живая?

– Конечно, – изумилась ее появлению Олеся.

– Как же ты меня напугала! Слышу, ты что-то бормочешь в трубку, как будто не в себе. Я все бросила, ребенка, уборку, поймала машину и примчалась сюда. А у тебя еще и дверь не заперта. Эй, подруга, а куда это ты собралась?

– В Москву, – ответила ей Олеся. И стала складывать вещи в сумочку.

– В Москву, – испуганно повторила Марина. – А зачем? Ты что, из-за моего сообщения так переполошилась? Боже, какая я дура, не надо было говорить! Хотя по всем ведь каналам передают. Просто новость номер один. Олесенька, ну что с тобой такое, а? Ты ведь не какая-нибудь безмозглая фанатка. Он просто нравится тебе как артист. Ну, что за дела у тебя могут быть в Москве?

– Я еду к Жене, – не поворачивая головы, ввела ее в курс дела Олеся.

– Этого я и боялась, – простонала Марина и прикрыла рукой глаза. – Ты сошла с ума.

Потом вдруг метнулась к подруге, обхватила ее за талию большими полными руками и стала подталкивать к дивану, приговаривая при этом сладко-приторным голосом:

– Олесенька, сядь на диванчик, давай с тобой немножко поговорим. Тебе совсем не нужно ехать в Москву. Там уже все в порядке… Уверена, в следующем выпуске новостей уже скажут, что наш артист поправляется. Или вообще окажется, что это была дутая сенсация и он всего лишь порезал щечку при бритье.

– Да пусти меня! – руками и ногами отбивалась от подруги Олеся. – Ты просто ничего не знаешь!

– Чего я не знаю?

– Ну прости, я тебе этого не рассказывала. Когда я в последний раз была в Москве, я там познакомилась с Женей Дороховым. В «Останкино», куда, если помнишь, ты сама меня и отправила. Он спутал меня с одной своей знакомой, из школьных лет… В общем, не важно, но получилось так, что мы познакомились. Мы встречались с ним здесь, в Питере, несколько раз. Сегодня он должен был прилететь, но не прилетел. И я не знала, что думать. А потом ты мне позвонила…

Марина, тяжело дыша, все-таки повалила подругу на диван и теперь стояла над ней, растрепанная, с широко разведенными руками. Смотрела потрясенными глазами. Потом спросила шепотом:

– Это что, правда, что ли?

– Да.

– Сколько же раз вы встречались?

– А какое это имеет значение?

– А тебе… все это… не пригрезилось, часом?

– Перестань, – сморщилась Олеся.

– А мне почему не рассказала? – страдальческим голосом спросила Марина.

– Да ведь мы с тобой и не виделись после Москвы…

– Но разве не нужно было в первую очередь мне позвонить? Тем более если по моей наводке вы… подружились.

– Извини. Я была не готова все это обсуждать, – вздохнула Олеся.

Марина постояла еще немного, покачалась из стороны в сторону, потом шлепнулась рядом с Олесей на диван. Пару мгновений они просидели так в молчании. Потом Марина положила руку подруге на плечо и спросила негромко, ласково:

– И что же ты теперь хочешь делать?

– Как что? – удивилась Олеся. – Я хочу быть рядом с ним, в больнице, в госпитале, куда там его повезли! Это же ясно.

Она попыталась вскочить на ноги, но Марина держала ее плечо крепко, висела на нем, как якорь, всей тяжестью своего тела.

– Не нужно, Олесенька! – взмолилась она басовитым, набухшим от слез голосом.

– Что – не нужно?

– Не нужно ехать в Москву! Поверь, там тебе никто не будет рад. Там сейчас совсем другие игры.

– О чем ты? – недоумевала, отстраняясь от подруги, Олеся.

– Ну, не до тебя ему сейчас, понимаешь? Было свободное время, весна, Питер, чудесная девушка, то есть ты. Пара встреч – это совершенно ничего не значит, даже если у вас все было по полной программе. Но что-то мне подсказывает, что ничего у вас не было, так, сплошная лирика. А сейчас там рядом с ним мамки, няньки, продюсеры, журналисты. Он тебя даже не узнает или не будет знать, что с тобой делать и куда девать.

– Я поняла, – медленно проговорила Олеся. И отодвинулась подальше от разгоряченной, дышащей жаром Марины. – Ты прямо говоришь мне о том, что у него со мной было несерьезно. И тебя совсем не смущает, что ты ни черта не знаешь о наших отношениях!

Последние слова она проорала на всю квартиру. Марина в молитвенном жесте сложила руки и протянула их к подруге:

– Ну, Олесенька, ну, миленькая! Ты же понимаешь, что так не бывает. Это совсем другая жизнь, Канны, Сочи, бриллианты за сотни тысяч в подарок! Разве он хоть на сантиметр пустил тебя в эту жизнь? Пригласил в Москву, познакомил с друзьями?

– Я знакома с одним его здешним товарищем, с Валерой.

– Ну, один товарищ еще ничего не значит. Хоть десять. Но не пустит он тебя в свою жизнь, уж ты мне поверь. И даже в Москву не пригласит, потому что там – его территория. Я читала, что он вообще очень странный, живет с мамой в огромной квартире, ни жены, ни детей, и даже романы случаются раз в пять лет по обещанию. Пишут, между прочим, что он вообще неправильной резьбы.

– Прекрати!

– Ну, Олесь, а если это действительно так? В лучшем случае он засветит тебя перед журналистами, чтобы показать, что он нормальный мужик. А потом бросит, обязательно бросит!

– Убирайся! – заорала Олеся.

Марина отпрянула, сжалась в комочек, насколько позволяли габариты ее тела, и пискнула жалобно:

– Что?

– Что слышала! Я не желаю выслушивать эти мерзости!

– Олесенька!

– Я устала от этой грязи! Я пропиталась ею насквозь! Стала такой же предательницей, как вы все!

– Телефон звонит! – перекрикивая подругу, рявкнула Марина.

Олеся вздрогнула и закрутила головой. Откуда-то издалека, одинокий и покинутый, грустно попискивал ее мобильник. Она метнулась к сумке, вытряхнула телефончик на ладонь и произнесла, с трудом шевеля сведенными судорогой челюстями:

– Да!

– Олеся? – деловито прозвучал незнакомый голос. – Вас беспокоит Валерий, тот самый, что возил вас на машине. Вы уже знаете, что произошло?

– Знаю…

– Не вздумайте волноваться. Сущие пустяки: небольшая контузия. А теперь вопрос: вы готовы немедленно вылететь в Москву?

– Готова, – твердо ответила Олеся.

– Билет для вас уже заказан. Приезжайте через час в Пулково, я вас там буду ждать. Затем, в Москве, вас также встретит один Женин товарищ и отвезет в госпиталь. Сможете или есть другие неотложные дела?

– Конечно смогу!

– Купить вам что-нибудь в дорогу? – неожиданно с отеческой заботой в голосе спросил Валерий. – Ну, книжку, еду, вещи какие-нибудь?

– Ну что вы! – смутилась и чуть не расплакалась Олеся.

– Нет? А то смотрите, обращайтесь, если что. Евгений велел окружить вас комфортом.

Олеся вернула телефон в сумочку, глубоко вздохнула и снова начала собираться, на этот раз спокойно и сосредоточенно. А Марина все не могла прийти в себя. Она сидела на диване и наблюдала за подругой с таким изумленным и в то же время просветленным лицом, как будто на ее глазах за спиной у той выросли крылья. И вдруг повторила полушепотом свою прежнюю фразу:

– Но ведь так не бывает…

– Да, – кивнула Олеся, лишь на секунду отрываясь от сборов. – У женщины средних лет, небогатой и незнаменитой, нет шансов завести роман со звездой первой величины. Но даже у самой яркой звезды имеются детские воспоминания. Заветные воспоминания, которые подчас кажутся важнее всей последующей жизни. Женя узнал во мне свою первую любовь, девочку, ради которой он достиг того, чего достиг. А я не сумела вовремя сказать ему, что всего лишь на нее похожа.

– И ты пошла на этот обман? – потрясенно протянула Марина.

– Да. Пошла. И не надо говорить мне о порядочности. Это был мой последний шанс хоть немного побыть счастливой!

– Кто говорит о порядочности! – замахала руками Марина. – Просто что же будет, если он узнает правду?

– Что будет – то будет, – ответила Олеся и продолжила сборы.

Марина уселась в кресло и нахмурилась. Ее вдруг посетила предательская мыслишка: а уж не переплюнула ли ее разом Олеся по количеству выпавшего на ее долю женского счастья? И теперь она лихорадочно сравнивала свое, затяжное и незыблемое счастье с Олесиным – лучезарным, но таким призрачным и зыбким. Совершив в уме это сравнение, Марина успокоилась, вновь просветлела лицом и бросилась помогать подруге.

Потом она же проводила Олесю до станции метро. Тащила сумку подруги и не переставала ее наставлять. Олеся, уйдя в свои мысли, Маринины советы не слушала, пока та не гаркнула ей прямо в ухо:

– Ты только этой старухе сразу дай отлуп!

– Какой старухе? – ахнула, содрогнувшись всем телом, Олеся.

– Да матери этого Дорохова! – сердито уточнила та. – Ты представляешь, каким влиянием она обладает, если до сих пор не дала сыну создать нормальную семью? Так что сразу дай понять, что прогибаться под нее не станешь!

– Зачем всегда винить матерей? – возмутилась Олеся. – А если мужчина не вступает в брак, потому что еще не встретил свою любовь?

– Рассказывай! – презрительно перебила ее подруга. – Этот Дорохов весь мир объездил, первых красавиц тонны перевидал. Чего бы ему не встретить свою любовь? Ясно, мамка всякий раз все дело портит.

Они уже стояли рядом с заполняющейся маршруткой, которая должна была доставить Олесю в аэропорт. Поэтому Олеся спорить не стала, да и Марина скомкала конец обличительной речи и обратила к подруге свое лучащееся улыбкой лицо…

– Только ничего мне не желай! – угадав ее намерения, панически зашептала Олеся. – То, что мне желали, никогда не имело привычки сбываться! Лучше молчи!

Марина смутилась на долю секунды, но тут же оправилась, прихлопнула рот и все с той же светлой улыбкой размашистым крестом безмолвно благословила подругу.

В аэропорту «Шереметьево», как в кино, Олеся в зале ожидания увидала человека, державшего в руках листок с ее фамилией. Это был совсем молодой мужчина, круглолицый, вихрастый, с той выразительной мимикой, какая бывает только у актеров. Уже садясь в его роскошную белую «тойоту», Олеся припомнила, что действительно видела его в одном фильме, где он играл вместе с Женей. Это был один из тех начинающих актеров, который уже успел запомниться внешне, но фамилия его еще не была на слуху. Олесе он представился как Иван. И от осознания того, что один артист встречает ее, чтобы отвезти к своему раненому товарищу по цеху, на глазах у Олеси вновь выступили слезы. Она вообще в последнее время сделалась слезлива до невозможности.

– Вы не знаете точно, что случилось с Женей? – спросила она, когда машина на огромной скорости почти летела в направлении города.

– Олесенька, это был какой-то кошмар! – импульсивно воскликнул Иван и выпустил руль машины, чтобы сперва обеими руками схватиться за голову, а потом за сердце. – Это было страшно, как… как на войне, наверное. Мы стояли с Женькой и режиссером на краю поля, проговаривали сцену. Потом вдруг Женя задумался, замолчал, ну, знаете, как бывает, когда ему какая-то мысля в голову стукнет. И тихонько так пошел по кромке поля. Вдруг – взрыв, Женька летит, нас с режиссером засыпает землей. Первая мысль – все, похоронен заживо! Потом откопался, встал, гляжу, а Женька лежит в траве лицом вниз. Меня как пронзило всего: господи, помилуй, все, убит! Бросился к нему, а он головой мотает и никак не может подняться. Ну, слава богу, врач у нас был в группе, осмотрел его и на своей машине доставил в Склиф. Теперь уже все в порядке.

После этого Иван на одном дыхании продолжал рассказывать Олесе, какие трагические случаи подчас происходят на съемках фильма, и за этим рассказом, который она слушала вполуха, Олеся не заметила, как подъехали к зданию больницы. Иван самолично проводил ее до палаты. В узком коридорчике перед дверью палаты толпились, беспорядочно перемещались какие-то люди. Олеся физически ощутила, как чужие взгляды жадно ощупывают ее лицо. Но сама из-за волнения толком ничего не видела, просто автоматически переставляла ноги, опираясь на твердую руку Ивана.

Вот вышел из палаты доктор, ростом и статью похожий на патриарха. Чисто выбритый подбородок его казался досадной ошибкой. Свысока оглядел столпившихся в коридоре людей и молча прошествовал мимо, высоко неся голову. Следом за ним выскочила медсестра, кругленькая, розовая, и заговорила трагическим полушепотом, вытягиваясь и привставая на носочки:

– Пожалуйста, посетители, ведите себя потише, тут ведь больница!

Иван шагнул толстушке навстречу, взял ее за руку и, держа так, будто собирается пройтись с ней в туре вальса, зажурчал что-то в розовое ушко. Девушка слушала чуть растерянно, потом отыскала глазами Олесю, осмотрела ее с ног до головы по-детски любопытным взором и сказала:

– Да, я в курсе, проходите.

– Прошу вас, Олесенька! – провозгласил Иван с таким надменным видом, будто все зависело от его решения. И сделал рукой широкий жест в направлении белой двери.

Олеся, замирая от тревоги и волнения, вошла в палату. Это была не реанимация, чего она очень опасалась. Обыкновенная комфортабельная палата на одну персону. Шторы такие плотные, что совершенно не пропускали дневного света. В палате царила полутьма. Олеся так растерялась, что даже не сразу сообразила, куда идти.

– Лесенька! – окликнул ее до боли родной голос. – Это ты?

Она почти подбежала к узкой больничной койке, наполовину укрытой ширмой. И замерла, потрясенная, почти не узнавая в лежащем под капельницей человеке своего Женю. Исчезли брови, ресницы, и лицо выглядело несколько закопченным.

– Ты что примолкла? – спросил он, не открывая глаз. – Изменился?

– Да-а…

– Просто брови спалил, и глаза до сих пор не открываются, – весело откомментировал Дорохов. – Я так рад, что ты приехала.

– Разве я могла не приехать? – удивилась Олеся.

– Ну, могла обидеться, что я не явился на свидание.

Олеся сердито тряхнула головой. Может быть, какая-то там Олеся Марченко именно так и поступила бы. Но только не она.

– Ты кокетничаешь со мной, – догадалась она.

– Есть немного, – охотно согласился Евгений. – Просто хочу, чтобы ты расслабилась и успокоилась. Валерка сообщил, что на тебе лица не было, когда ты заходила в самолет.

– Все-то тебе докладывают, – проворчала Олеся. На самом деле ей было очень приятно, что Женя обсуждает ее со своими друзьями.

Она села рядом с кроватью на кем-то приготовленный стул и тихонько погладила краешек одеяла. Ей бы сейчас не мешало спрятаться где-нибудь ото всех и хорошенько прорыдаться. Слишком много свалилось на нее за сегодняшний день.

– Что же ты не поцелуешь калеку? – вдруг нейтральным голосом спросил ее Женя.

Она растерялась, неловко ткнулась ему губами в щеку. И уже хотела выпрямиться, но Женя вдруг скрестил руки у нее за спиной, притянул к себе и поцеловал по-настоящему. Губы его слегка пахли порохом.

Отпущенная на свободу, потрясенная Олеся сумела лишь пролепетать:

– А я уж думала, что этого никогда не произойдет. Я имею в виду, что в Питере ты даже не делал попыток.

– В Питере мы с тобой доигрывали наш несостоявшийся школьный роман, – ответил ей Женя.

– Что же мне теперь делать? – помолчав немного, вдруг снова разволновалась Олеся. – Как я оставлю тебя здесь такого?

– Не оставляй.

– Да как же, как?

– Ну, возьми на работе отпуск за свой счет. И поселяйся в моей квартире, – как о чем-то давно решенном, посоветовал ей Дорохов.

– С твоей мамой, что ли? – напряглась Олеся.

– Зачем же с моей мамой? Я уже большой мальчик, имею отдельное жилье, – засмеялся Женя.

– А это удобно? – совсем потерявшись, спросила Олеся.

– Не знаю, как тебе. А я буду просто счастлив.

В этот момент в палату заглянула медсестра со шприцем в руке. Другая, высокая и худая, но с такими же любопытными глазами, остренькими, как буравчики.

– Пожалуйста, посидите в коридоре, – попросила она Олесю.

– Я подумаю, – шепнула она в Женино ухо и бросилась вон из палаты.

Теперь коридор был пуст, толпа рассосалась, не было и Ивана. Олеся, бездумно улыбаясь, прислонилась к стене и закрыла глаза. У нее немного кружилась голова и горели губы. Ударивший по носоглотке острый запах заставил со вскриком открыть глаза. Рядом с ней стояла маленькая медсестра и совала в лицо вонючую ватку. Наверное, вообразила, что посетительнице от волнения стало плохо.

– Не надо, – сквозь кашель запротестовала Олеся. – Мне хорошо.

– Да что вы переживаете?! – улыбаясь во весь рот, воскликнула медсестричка. – Он же поправится. Присядьте на стульчик и посидите себе спокойно. – И спросила, не в силах больше бороться с любопытством: – А вы с Дороховым, наверно, давно знакомы?

– Месяц, – улыбаясь, ответила Олеся.

– Господи, всего месяц! – ахнула девушка. – А он вызвал вас из Питера!

И унеслась куда-то, громко цокая двадцатисантиметровыми шпильками, унося с собой новое мерило женского счастья…

Лишь на пару секунд в маленьком коридорчике стало тихо и спокойно, как и должно быть в больнице. А потом Олеся услышала твердые, чуть тяжеловатые шаги, которые приближались к ней с неотвратимостью рока. Она глянула в конец коридора: оттуда быстро шла невысокая худощавая женщина в квадратных очках и с кичкой на голове. Олеся задохнулась от ужаса и в следующий момент присела на корточки за стоящую у стены каталку. И там затихла, обхватив руками коленки.

– Вы что, прячетесь от меня? – раздался у нее над головой изумленный голос.

– Нет, – пробормотала Олеся, попыталась встать и, не удержав равновесия, вообще завалилась на правый бок. – У меня просто ноги подкосились… от волнения.

– Так присядьте на кушетку, – строго рекомендовала ей женщина. – Меня зовут Вера Ильинична. Я – мама Евгения. А вы?

– Олеся, – пробормотала Олеся. Темные глаза женщины из-за толстых стекол, кажется, смотрели на нее недобро и подозрительно.

– Очень приятно. – Короткий кивок. – Я спустилась в буфет выпить кофе, и там мне сказали, что к Жене приехала его знакомая из Питера.

«Лучше бы не говорили», – вздохнула Олеся.

– Спасибо, что приехали так быстро. Я заметила, конечно, что Женька ждет кого-то. Но он ведь скрытный у меня, слова не вытянешь, – произнесла женщина и вдруг тепло улыбнулась. У нее оказалась удивительно молодая улыбка – яркая, белозубая.

Олеся осторожно промолчала. Женщина без всякого стеснения разглядывала ее в упор. А потом сказала:

– А ведь я узнала вас.

– Узнали? – содрогнулась Олеся.

– Женя все-таки сказал мне пару недель назад, что неожиданно встретил в Москве свою знакомую еще из школьных лет. А потом вдруг стал при любой возможности летать в Питер. А теперь, когда я вас увидала, а особенно когда имя услышала, то вспомнила, что вы с Женей вместе учились в восьмом классе. Правильно?

– Правильно, – обреченно выдохнула Олеся.

– Вы не слишком-то изменились с той поры. А я хорошо запомнила год, когда мой сын вдруг стал читать только Куприна и только одну его повесть. А потом повесил над столом вашу фотографию. Я ведь сейчас не раскрываю никаких тайн, правда? – уточнила женщина, все еще пристально вглядываясь в Олесино лицо. – Вы, конечно, знаете, что мой сын был в вас влюблен?

– Знаю, да…

– Отец ваш, если не ошибаюсь, был кадровый военный? – продолжала пытать ее Вера Ильинична. – Поэтому вы прожили в Воронеже только один год. Сейчас, конечно, он уже в отставке?

– Конечно. – Если говорить односложно, то, кажется, меньше лжешь. А лгать этой женщине было непривычно и очень тяжко.

– А ваша мама? Надеюсь, все живы и здоровы?

– Здоровы… То есть у папы с ногами не все в порядке. Вены.

– Да, профессиональная болезнь военных, – подхватила Вера Ильинична. – Ну ничего, главное, что жив. Вот Жениного папы с нами давно уже нет…

Олеся ничего не понимала. Женщина говорила с ней, будто со старой знакомой. Но Олесе в каждом ее слове мерещился хитрый подвох. Она отвечала через силу, дрожала над каждым словом. А Вера Ильинична словно почувствовала это и спросила в упор:

– Вы что, боитесь меня?

– Не-ет! – затрясла головой Олеся.

– Ну я же вижу, вы вся трясетесь. Если вы так за Женю волнуетесь, то успокойтесь уже, возьмите себя в руки. Я говорила с главврачом. Все будет хорошо. А вы что себе думаете? Вернетесь в Питер или немного поживете здесь?

– Я ничего пока не знаю, – шепотом ответила Олеся. – Женя сказал, что я могу пока пожить в его квартире, которая все равно пустует. Но это неудобно, конечно, а потом, мне же надо ходить на работу…

– Конечно, неудобно, – строго перебила ее Вера Ильинична. – Там почти нет мебели, и ремонт еще не закончен.

– Я понимаю…

– Поживете пока со мной, в нашей с Женей квартире. Будем по очереди носить в больницу обеды. Потому что я узнавала, кормят здесь неважно.

– Ну что вы, – даже отшатнулась от неожиданности Олеся. – Это тем более неудобно, я вас стесню…

– Ну, у нас, слава богу, не двадцать квадратных метров.

– Все равно, я так не могу!

Вера Ильинична вдруг крепко сжала Олесину руку повыше локтя своими тонкими твердыми пальцами. И сказала, глядя прямо в глаза:

– Вижу, Олеся, что у вас какие-то предубеждения насчет меня. Наверное, вы думаете, что я не разрешаю сыну жениться, верчу им, как хочу. Но это не так. Женя сам решает, как ему жить. О многих событиях его жизни я узнаю последней. Или вообще не узнаю. Другое дело, что иногда мне приходится играть роль ведьмы. Ведь вы, наверно, уже поняли, что за человек мой сын. Добрее его, мне кажется, нет никого на свете. Я благодарна Богу, что Женя как-то в этой жизни очень быстро занял то место, которое занял, иначе его давно бы уже сжевали и косточки выплюнули. Я не знаю, почему доброта и доверчивость порой пробуждают в людях худшие чувства. Но это так, увы. Иногда мне приходится защищать сына от не слишком порядочных людей, которые настойчиво лезут в его жизнь. Но этой необходимой защитой мое вмешательство в его жизнь заканчивается, уж поверьте мне, Олеся.

– Я верю, – ответила Олеся и низко опустила голову, чтобы Вера Ильинична не увидала, как заливает ее щеки бордовая краска.

В тот же день она поехала вместе с Верой Ильиничной в ее квартиру и позвонила на работу, чтобы выцыганить у начальства несколько дней за свой счет. Родителей своих ставить в известность она пока не стала. Не хотела волновать, да и объяснять пришлось бы им слишком многое. Решила просто звонить им каждый вечер по мобильному, как будто из Питера.

За всю свою прежнюю жизнь Олеся летала на самолете считаное количество раз. А теперь – почти каждый день. Ее отпуск давно закончился, а она все еще обитала в Москве, вместе с Верой Ильиничной ждала, когда Женя вернется из больницы. И три раза в неделю летала в Питер на службу. Хорошо хоть начальство, которому Олеся пространно наплела о своих обстоятельствах, позволило работать не каждый день. Перелеты поначалу забавляли и горячили кровь, но быстро вошли в привычку, понемногу стали раздражать. В понедельник утром она, сонная и разбитая, ввалилась в салон очередного самолета, который должен был доставить ее в Питер к началу рабочего дня. Место ей досталось у окна. И это было очень хорошо: не придется толкаться в узком проходе, пропуская запоздавших пассажиров. Олеся устроилась с комфортом, то есть поджала ноги, проглотила таблетку аспирина, закусила ее захваченным в дорогу большим яблоком и положила на колени газету, купленную тут же в аэропорту. И спросила себя, что делать: поспать еще немного перед работой или почитать газету с претенциозным названием «Жизнь», потому что когда еще удастся хоть что-то почитать.

Вдруг она вздрогнула, и надкушенное красное яблоко покатилось в проход, под ноги бредущим к своим местам пассажирам. С обложки на нее смотрело ее собственное лицо. Олеся зажмурилась, отодвинула газету подальше от глаз и снова посмотрела. Наваждение не исчезло. На фотографии она была запечатлена в полный рост, в движении, отчего изображение оказалось несколько смазанным.

Но лицо, к сожалению, вышло отчетливо, во всей красе: с приоткрытым ртом и безумными глазами. Фоном служили больничные стены. Олеся удивилась: она помнила журналистов, толпящихся у входа в отделение, но не заметила, чтобы кто-то наводил на нее камеру.

Вокруг ее мятущейся фигуры были разбросаны фотографии поменьше, в основном Женя в компании различных женщин. Над всем этим пламенел крупный заголовок:

«ЖЕНЩИНА ИЗ ПРОШЛОГО ЕВГЕНИЯ ДОРОХОВА?»

Олеся съежилась в своем кресле, прикрыла лицо ладонью. Ей вдруг показалось, что все проходящие мимо бросают на нее любопытные взгляды. Это было так нестерпимо стыдно, даже щеки запылали. Кое-как занавесившись волосами, Олеся перевернула газетную страницу и стала читать:

«Как уже известно нашим читателям, 30 мая всеми любимый и уважаемый артист Евгений Дорохов едва не подорвался на гранате, установленной на съемочном поле боя в Подмосковье каким-то криворуким пиротехником. К счастью, ужасный слух, что лицо артиста изуродовано, оказался всего лишь плодом воображения недобросовестных писак. Артисту опалило плечо, и он на пару часов начисто лишился слуха и зрения.

Известно, что Евгений не слишком любит давать информацию о себе, а люди, так или иначе связанные с ним, также заражаются от него этой странной молчаливостью. С этим заговором молчания столкнулся и наш корреспондент, когда старался хоть что-то выведать у врачей Склифа. Господа врачи, не будьте так жестоки! Пока вы замалчивали состояние знаменитого пациента, тысячи женщин и девушек нашей страны едва не сошли с ума от тревоги за жизнь своего кумира.

И еще нечто очень интересное заметил наш корреспондент, тоскуя в неизвестности посреди больничных стен. После пятичасового пребывания артиста в клинике возле его палаты появилась женщина с перепуганным лицом, в сопровождении одного из друзей Евгения. Она буквально ворвалась в палату, где пробыла минут десять. Наблюдательный фотограф подсмотрел, что, когда она вышла из палаты, глаза ее блестели от слез, а с губ начисто исчезла помада. После женщина была замечена за милой беседой с матерью Жени.

Надо отметить, что все прежние женщины, замеченные в обществе артиста, на поверку оказывались или подругами его матери, или дочками этих самых подруг, или костюмершами или гримершами, которых галантный Женя водил в рестораны в благодарность за отлично выполненную работу. Мы срочно подняли архив, но испуганной посетительницы там не обнаружили. Так кто же она, господа? Затянувшееся одиночество первого жениха страны давно уже всерьез пугает армию его поклонниц. Ради их спокойствия нам бы хотелось как можно скорее узнать имя этой женщины и точно установить, в каких отношениях она находится с артистом. Друзья Дорохова, как обычно, отказываются от комментариев. Лишь один из них прозрачно намекнул, что эта женщина как-то связана с прошлым Жени. Мы заинтригованы! Просим всех, кто узнал неизвестную по фотографии, немедленно связаться с нашей редакцией».

Самолет уже набрал высоту и величаво плыл вперед, расталкивая облака. А Олеся даже не заметила, в какой момент он оторвался от земли. Ей было плохо, тошно. Она чувствовала себя так, будто узнала, что объявлена во всесоюзный розыск. Как посмели эти журналисты объявить на нее охоту? Как посмели смаковать подробности, превращая все хорошее в нечто отвратительное, дурно пахнущее, клубнично-продажное? Знает ли про эту статью Женя? И что скажет, когда узнает? Не упрекнет ли ее в том, что она была так неосторожна, что не сумела укрыться от внимания человека с фотокамерой?

И вдруг Олеся отчетливо поняла: им предстоит расстаться. Никакая любовь не в силах противостоять такому цинизму. Она же просто не сможет посмотреть ему в глаза! И Олеся заплакала тихонечко в своем углу, все так же закрывая ладошкой лицо.

На работу она по прилете в Питер так и не поехала. Позвонила и пожаловалась на сильное отравление. Как она могла поехать в офис, если там уже все наверняка прочитали эту ужасную статью. Да ее сведут с ума расспросами! Даже голос секретарши, принявшей сообщение о болезни, показался Олесе каким-то неестественным. Едва выслушав, девушка попыталась что-то спросить. Но успела произнести лишь:

– Олесь, а…

Но та уже швырнула трубку. И поехала домой залечивать душевные раны.

Вовсю трезвонил телефон. Олеся взяла трубку, приблизила к уху и замерла, не произнося ни звука. Она на ходу постигала законы конспирации.

– Леська! – долетел до ее ушей такой родной и любимый Женин голос.

– Женечка, – прошептала она, прижимая трубку к уху.

– Ты что же по мобильному не отвечаешь? Забыла после самолета включить, да?

– Забыла…

– А почему у тебя такой голос? – вдруг занервничал на другом конце провода Женя. – Что случилось, Лесенька?

– Ты видел статью в газете? – тревожным шепотом спросила его Олеся. – Ну, эту, с моей фоткой?

– Да-а, мне уже принесли ребята. А ты что, расстроилась из-за нее?

Олеся промолчала. Расстроилась – это явно не то слово, чтобы передать ее нынешнее состояние.

– Послушай, Лесь, но ведь это ерунда, – заговорил Женя. – То есть нет, конечно, для тебя сейчас это совсем не ерунда. Вот я сейчас пытаюсь вспомнить свое состояние, когда про меня в первый раз напечатали какой-то бред. Честное слово, я готов был вызвать журналистов на дуэль. А мама как переживала – страшно вспомнить. А потом мы просто привыкли и перестали обращать внимание. Вот, Леся, ты просто скажи себе: это не про меня. Это не имеет ко мне ни малейшего отношения. Я могу сколько угодно возмущаться такими публикациями, но я ведь не ухожу из профессии, даже не перестаю сниматься в кино. А значит, я это принимаю. Как неизбежное зло. Ты понимаешь?

– Понимаю.

– Ну, не перестанешь же меня любить, если журналисты напечатают о нас какую-нибудь гадость? – шутливо осведомился Дорохов.

– Конечно, не перестану, – спокойным и серьезным голосом произнесла в трубку Олеся. – Ну как ты мог подумать, что из-за такой-то ерунды… Жди, я скоро прилечу к тебе. Все равно соврала на работе, что ужасно больна.

Они с Верой Ильиничной готовили праздничный обед к Жениному возвращению из больницы. Дата выписки была пока неизвестна, но врачи уже пообещали: вот-вот. И обе женщины, крутясь у плиты, словно пытались наколдовать скорейшую встречу с любимым человеком. Когда позвонили в дверь, Вера Ильинична рысцой затрусила в прихожую. Олеся осталась наблюдать за дозревающим соусом. Краем уха она слышала, как хозяйка подробно выспрашивает строгим голосом, кто и зачем пожаловал. Потом хлопнула дверь. Через минуту женщина заглянула на кухню и сказала немного сердито:

– Олеся, там один человек пришел, хочет с тобой поговорить.

– Какой еще человек? – мигом разнервничалась Олеся.

– Не бойся, это какой-то товарищ Жени. Иди, я сама тут все закончу.

В просторной гостиной расположился по-хозяйски высокий чернявый человек с прилизанными волосами. Из-за ушей выглядывали смешные глянцеватые завитушки. Глаза у человека тоже были очень темные, пронзительные и недобрые. Олесю он оглядел с ног до головы с откровенным и оценивающим интересом.

– Павел, – представился он затем, не вставая, но неким волнообразным движением тела обозначая вставание.

Олеся кивнула ему и села на стул в противоположной стороне гостиной, интуитивно постаравшись увеличить между ними расстояние. Человек разглядывал ее с холодной усмешкой, но голос, когда он заговорил, неожиданно прозвучал с обвораживающей вежливостью:

– Не удостоите ли меня короткой беседой, Олеся, уж не знаю, как вас по батюшке? Впрочем, вы еще слишком молоды для отчества. Так поговорим?

– Поговорим.

– Олеся, уважаемая, вы тут у нас оказались просто втянутыми во всероссийский скандал, – поведал Павел и улыбнулся, обнажая синеватые десны. – Все спорят, с кем это у Жени роман и роман ли это вообще или какая-то очередная разводка. Ну, вы сами небось читали?

– Читала, – со вздохом согласилась Олеся.

– И что скажете?

– Ничего не скажу. Я просто не обращаю на это внимания, – сообщила ему свое новое кредо Олеся.

– Нет, подождите, это не дело, – почему-то разволновался Павел. – Этак только хуже сделаете. Мало не обращать внимания, надо направить все это громадье слухов в какое-то выгодное нам русло.

– Вы кто? – в упор спросила его Олеся, приподнимаясь со стула. Павел не нравился ей до такой степени, что хотелось, как в детстве, убежать с криком и забиться в угол.

– Ну, я консультирую Женю по его связям с общественностью, – туманно сообщил Павел.

– А если я позвоню ему и спрошу?

– Ну, если это вам так необходимо, – с презрительным недоумением воззрился на нее мужчина, потом достал из кармана пиджака и протянул ей свой мобильный телефон. – Вот, я уже набрал Женькин номер, посылайте вызов. Вообще-то он даже в курсе, что я тут сейчас сижу.

Олеся заколебалась, отмахнулась от протянутого телефона и кивнула Павлу:

– Так в чем суть вопроса?

– Да в том, что надо бы на волне интереса подсунуть журналистам историю вашего знакомства в лучшем виде, – с готовностью отвечал Павел. – Я не знаю подробностей, но знаю, что вы вроде бы учились с Женей в одной школе, да? И он конечно же был в вас без памяти влюблен. Красивая история, черт меня побери.

– Нет-нет, – поспешила сказать Олеся. – Я не согласна. Это только наша история. Больше никого не касается.

При этих словах Павел рывком поднял голову, смерил женщину внимательным взглядом, в котором Олеся вновь отчетливо прочитала раздраженное презрение.

– Господи, да чего же вы так боитесь, деточка? Конечно, вы к этому не привыкли. Да, у нас тут свои законы, в которых, поверьте, нет ничего дурного или противоестественного. Просто в вашем мирке они не в ходу и априори рассматриваются как некое вселенское зло. Хотите, озвучу вам один из законов нашего мира? Говорить и молчать надо со смыслом, а не потому, что или говорить нет настроения, или молчать нет мочи. Если некая звезда уверяет, что ни за что не пустит журналистов в свою личную жизнь, значит, в этой жизни нет ровным счетом ничего достойного интереса, одна гадость и серость. Приходится компенсировать это завесой тайны. А вот если есть что сказать, то надо понимать, в какой момент это необходимо сказать, чтобы было красиво, но не пошло и не избито. У вас в пассиве как раз есть подходящая история. За чем же дело стало?

– Я не могу принять такое решение одна, – пробормотала Олеся, желая поскорее отделаться от визитера.

– Но я же сказал вам – позвоните Евгению! – крикнул, хлопая себя по ляжкам, незваный гость. – Вот же, я даю вам телефон. Обсудите этот вопрос с ним. Ну что же вы, в самом деле…

Слова «такая тупая» Павел благоразумно опустил, лишь рывком выпростал вперед руку с зажатым телефоном. Повинуясь этому звериному напору, Олеся взяла телефон и вышла с ним в соседнюю комнату. Тупо глянула на табло с набранным номером и едва не нажала кнопку вызова, но опомнилась и отшвырнула телефон на диван.

«Что ты делаешь, безумная? Как только подобная статья увидит свет, найдутся десятки людей, готовых доказать, что Олеся Тарасова никогда не училась в городе Воронеже и ее отец никогда не был военным. А ведь где-то живет дочь бывшего кадрового военного Олеся Марченко, и об этом тоже знают сотни людей».

Она бегом вернулась в гостиную, сунула в руку гостя телефон и произнесла с напором:

– Пожалуйста, уходите, я не желаю, чтобы моя личная жизнь становилась достоянием гласности.

Человек удалился, насмешливо скаля зубы и поглядывая на Олесю как на придурочную. После его ухода она все же позвонила Жене. Заговорила сначала о чем-то другом, но зуб не попадал на зуб, слова комкались, и скоро Женя сам догадался спросить:

– Что случилось, Лесенька?

– Тут приходил один человек, – понизив голос, начала рассказывать Олеся. – Сказал, что он у тебя вроде как пресс-аташе, но соврал, конечно. Ведь ты бы мне обязательно позвонил, если б направил его ко мне. Он хотел напечатать в газетах статью о наших с тобой отношениях начиная с детства, то есть со школы, с Воронежа. Я его прогнала. Это ведь какой-то самозванец, верно?

Женя рассмеялся мягко, необидно, но Олеся все равно обиделась.

– Ну что ты смеешься?! – воскликнула она, едва справляясь с подступившими слезами.

– Бедная ты моя, – уже без смеха произнес Дорохов. – Замучилась с этими акулами пера. Ну как мне тебя убедить, чтобы ты перестала обращать на них внимание?

– Но этот же человек не работает на тебя, правда? – гнула свое Олеся.

– Конечно, нет у меня никакого пресс-аташе. Но человека этого я знаю. Он журналист, и в общем-то неплохой мужик. Немного надоедливый, конечно, но ведь и ему надо как-то зарабатывать.

«Ну не на нашей же с тобой жизни ему зарабатывать!» – едва не заорала Олеся.

– А я знал, что он к тебе заявится, – несколько виноватым голосом продолжал Женя. – Да-а, он и у меня в палате сегодня утром побывал и все порывался съездить в Воронеж, разузнать подробности. Я отшучивался, как мог. Я не стал предупреждать тебя о его приходе, чтобы не давить на тебя, понимаешь. Подумал, ты сама решишь, говорить с ним или нет. Или нужно было все-таки позвонить? – вдруг заволновался он. – Ты прости меня, Лесенька, если я поставил тебя в трудное положение. Я ведь говорил, что для меня все эти публикации уже давно совершенно ничего не значат.

– Все нормально, – сдавленно произнесла Олеся. На самом деле все было совсем не нормально. Впервые за все знакомство Олеся не понимала своего любимого и была на него обижена.

– Ты только учти, что статья эта, скорее всего, все равно появится, – вдруг окончательно добил ее Женя. – Завтра или послезавтра. Ну, додумают они сами, чего не удалось вытянуть из нас. Пообещай, что ты не станешь из-за этого переживать.

– Обещаю, – похолодевшими губами прошелестела Олеся. – А тебя когда выписывают?

– А меня – точно завтра, прямо с утра.

Этих слов оказалось достаточно, чтобы хоть на остаток дня Олеся забыла обо всех своих неприятностях и отдалась радостному предвкушению встречи.

Назавтра обе женщины вскочили на рассвете и снова стали жарить и парить. Олеся все думала о статье в газете, терзалась тем, что в очередной раз ее ложь будет растиражирована на всю страну. К чему это приведет? Страшно даже подумать…

Вера Ильинична то и дело бегала к телефону, звонила куда-то, а потом вдруг огорошила Олесю сообщением:

– Олеся, я должна уйти на пару часов. Мне нужно помочь одной моей приятельнице.

– Что, прямо сейчас? – поразилась Олеся. – И сына из больницы не встретите?

– Думаю, ты это сделаешь не хуже меня, – с таинственной улыбкой ответила ей женщина. – Праздничный стол готов, Иван привезет Женю на своей машине. А я вернусь к обеду.

Олеся проводила Веру Ильиничну до порога, едва не плача от благодарности. А через полчаса приехал Женя. В квартиру он поднялся один, без сопровождения, своим ключом открыл дверь. Олеся, увлеченно моющая на кухне сковородку, прозевала его приход. Выскочила на звук его голоса распаренная, с мокрыми красными руками и застыла в конце коридора в полной растерянности.

– Ну? – спросил ее Евгений.

– Что – ну?

– Где же дружеские объятия?

– А не знаю, как тебя обнимать. Боюсь задеть какое-нибудь травмированное место.

– Ты его не заденешь. Потому что после ударной работы врачей травмированной остается только душа.

– Почему? – заволновалась Олеся. – Что с ней?

– Потому что все эти дни в больнице я изводил себя вопросом: дождешься ли ты моего возвращения, или столь быстрый переход от романтики к грязной посуде – кивок на ее руки – остудит твой пыл и заставит сбежать в Питер?

– Зачем ты так говоришь, Женя? – обиженно произнесла Олеся и тут же захлюпала носом.

– Эй, ты обиделась, что ли? – Дорохов подобрался поближе, тревожно заглянул ей в лицо.

– Ну да, обиделась, – честно призналась Олеся. – Пойми, ты такими словами словно хочешь подчеркнуть мою значительность, что ли. Но так нарочито, что даже обидно. Ведь на самом деле совершенно понятно, что никуда я деться не могу и все зависит только от тебя.

– Серьезно? Буду знать, – расцвел в улыбке Женя.

И Олесина обида испарилась без следа.

– Пойдем в столовую, мы там столько для тебя приготовили, – широким жестом пригласила она.

Но Женя не сдвинулся с места.

– Подожди, Леська, я уже съел с утра свою кашку. Сперва я хотел тебе кое-что сказать.

– Что? – испугалась и, кажется, даже побледнела Олеся.

«Он узнал о моем обмане! Боже!»

– Я тут посчитал на больничной койке, что мы с тобой знакомы уже больше половины жизни.

У Олеси слегка отлегло от сердца. Она зажмурилась, затрясла головой:

– Ужасно, даже не говори!

– Так вот, я подумал, может, пора нам узаконить наши отношения?

– Что? – вздрогнула Олеся. – Ты мне делаешь предложение? Здесь, в прихожей?

– Ой, прости, не учел, – смутился Женя. – Сейчас повторю все то же самое в гостиной.

– Господи, да не в этом дело!

Душа Олеси просто рвалась на части. Не сумев справиться с натиском мыслей и эмоций, она зажмурилась и разрыдалась.

Горячие ладони нежно сжали ее плечи. Олеся открыла один глаз и увидала совсем близко смущенное и испуганное Женино лицо.

– Разве я предложил что-нибудь ужасное?

– Нет! – Она так отчаянно замотала головой, что во все стороны полетели слезинки. – Просто когда ты сказал это, мне вдруг стало так страшно. Я всякий раз смотрела на тебя и думала: с этим мужчиной я никогда не смогла бы поссориться. И вдруг мне представилось, что все это будет: и ссоры, и обиды, и сведение счетов. Но это ерунда, конечно, просто блажь какая-то.

Женя отпустил ее плечи, помрачнел, опустил голову и отступил в глубь коридора. Но через пару секунд снова поднял голову и посмотрел на Олесю с ласковой, но какой-то уже отстраненной улыбкой.

– А ведь ты права, – протянул он изумленным голосом.

– В чем права? – содрогнулась Олеся.

– Ты же знаешь, я никогда прежде не был женат. И для меня семейная жизнь все еще остается маленьким раем, тихой пристанью. Когда я валялся на койке, то все думал о том, как счастливо мы могли бы устроить свою жизнь. Обустроить квартиру, нарожать детишек. Но наверное, не стоит приносить в жертву сиюминутному желанию то действительно ценное, что есть в нашей жизни.

– Что самое ценное? – пробормотала Олеся, которой от страха хотелось упасть в обморок.

– Это моя любовь к тебе, Лесенька. Ты – маленькое чудо, дважды случившееся в моей жизни. Наверное, чтобы не разрушить все это, я должен тебя отпустить. Возможно, время нам подарит еще одну встречу. Может, и нет. По крайней мере, я всегда буду думать о том, что всю жизнь любил одну женщину. Но первый раз я встретил ее еще легкомысленной девчонкой, окруженной поклонниками, а второй раз – умудренной жизнью женщиной, самодостаточной, ни в ком не нуждающейся. И это помогло нам избежать роковой ошибки. В любом случае, Лесенька, если я знал тебя – значит, я знал любовь.

Евгений шагнул к оцепеневшей Олесе и снова обнял ее за плечи, но руки его на этот раз были холодны, как лед, холоден был и короткий поцелуй в висок. Рядом с ней словно стоял призрак Дорохова, лишенный души и плоти. Он склонился к ее уху и шепнул:

– Я уйду сейчас, чтобы ты могла спокойно собраться. Прощай, моя Лесенька.

– Прощай, – через силу ответила Олеся, которой все сделалось безразлично.

И в тот же миг призрак снова обрел плоть, налились жаром руки на ее плечах, горячее дыхание обожгло ее ухо.

– Попалась, Леська!

– Ты! – Она вырвалась из его объятий, отскочила в угол и зашипела, как кошка: – Господи, что за шутки! Ты ведешь себя как жестокий подросток. И некогда больше не смей проделывать со мной свои актерские штучки!

И, измученная, опустошенная, счастливая, она снова разрыдалась и села прямо на паркет прихожей, предоставив Дорохову возможность извиняться и приводить ее в чувство по полной программе.

«Завтра или послезавтра» – набатом гудело в ее голове в те моменты, когда она хоть на миг переставала думать о замаячившей на горизонте свадьбе. И в тот же миг от страха у нее слабели ноги и словно черная тень проносилась перед глазами. «А может, ничего и не произойдет? – немедленно прибегала на помощь мыслишка-оптимистка. – Одна статья уже была, и ничего же не случилось. Ну, напишут и успокоятся. А может, завтра Алла Пугачева решит снова выйти замуж, и все бросятся писать об ее избраннике, а о нас с Женькой и думать забудут».

Статья в «Комсомольской правде» вышла через два дня. Олеся узнала об этом прежде, чем осмелилась подойти к киоску и купить газеты. Утром она вышла из дома, собиралась сходить в магазин за хлебом и едва не споткнулась о девушку с двумя тонкими косицами, торчащими в разные стороны и с маленьким, почти детским личиком. Девушка сидела на ступеньках прямо под дверью и, казалось, дремала, прислонившись к косяку. Но стоило Олесе выйти за порог, как девушка вскочила на ноги и почти вцепилась ей в сумку.

– Простите, вы – Олеся Марченко? – задыхающимся голосом спросила она.

– Нет, – покачала головой Олеся, все еще пытаясь обойти девушку.

– Но ведь ваша девичья фамилия – Марченко? – тараща глаза, простонала девушка.

– Нет!

– Зачем вы так? Я вас жду уже три часа.

– А зачем вы меня ждете?

– Я хочу взять у вас интервью, – простодушно призналась девушка.

– Но я не даю никаких интервью, – отрезала Олеся, пытаясь обойти девушку и мысленно кляня охрану, зачем-то пустившую ее в подъезд.

– Почему? – от всей души удивилась юная журналистка. – У вас такая красивая история. Я просто плакала, когда ее читала. В нашей газете всегда хорошо писали об Евгении Александровиче.

– А откуда вы узнали мою историю? – холодея, спросила Олеся. И, услыхав ответ, бросилась бежать по лестнице.

– Ну хотя бы сфотографировать вас можно? – отчаянно крикнула ей вслед девушка.

Статья на развороте «Комсомольской правды» называлась:

«ПЕРВЫЙ ЖЕНИХ СТРАНЫ НАШЕЛ СВОЕ ПОТЕРЯННОЕ СЧАСТЬЕ»

Олеся читала ее в сквере позади дома, спрятавшись за кусты акации и вздрагивая от каждого шороха. Ей хотелось вырыть нору в этой серой и притоптанной миллионами ног земле, чтобы никто не застал ее на месте преступления, не начал разговаривать с ней и задавать вопросы.

«Не хочу злорадствовать, но факт: девушки и женщины России потеряли одного из лучших женихов страны, – писала женщина-журналистка. – Замечательный артист Евгений Дорохов никому и не подавал особых надежд. Он никогда не был знаменит своими амурными похождениями и уже одним этим внушал едва ли не больше уважения, чем своими потрясающими ролями. Но поклонников мучил вопрос: по какой причине их кумир обрек себя на многолетнее одиночество? Успокойтесь, дорогие, одиночеству пришел конец, и скоро, похоже, быть свадьбе.

Так кто же оказалась та загадочная женщина, навещавшая актера в больнице после того, как он был взаправду ранен на съемках фильма об афганской войне? Мы провели журналистское расследование и под конец сами были поражены и растроганы этой красивой и печальной историей.

… Олеся Марченко была единственной дочерью в семье кадрового военного, бравого артиллериста. Отец ее сделал удачную карьеру и вышел в отставку в звании полковника. Но это было уже потом. А вначале – бесконечные переезды из города в город, служба в Германии и Чехословакии. Олеся росла красавицей, родители одевали ее как маленькую принцессу. Естественно, стоило ей появиться в новой школе, как все мальчишки влюблялись в нее, а девочки начинали дружно ненавидеть. Вот таким солнечным зайчиком (см. фото) появилась она в восьмом классе на пороге воронежской средней школы, в классе, где учился Евгений.

Вспоминает Геннадий Перегудов, одноклассник Олеси и Жени:

– Я помню первое появление Олеси в нашем классе! Эта девочка уже тогда умела себя подать. Когда она вошла, в туфельках на каблучках, с распущенными по плечам белыми волосами, мы, мальчишки, просто обалдели! А Женя уткнулся в свою тетрадь и не поднимал глаз, как будто появление новенькой его не касалось. Но он вообще был очень закрытым человеком, умел скрывать свои чувства.

Олеська была хитренькой! Сразу смекнула, кто у нас в классе лучший ученик. И на второй день заявила учительнице, что из-за плохого зрения должна сидеть на первой парте. Ну, ее и посадили с Женькой. Тут уж он никак не мог ее не заметить! Мы видели, конечно, что он в нее по уши втрескался. Например, в классе они всегда появлялись одновременно. Но не вместе, потому что Олеся из своих понятий гордости с мальчишками никогда не ходила. Значит, Женя дожидался ее у дома и до школы шел за ней следом. Она могла на перемене очень жестоко посмеяться над ним и тут же через минуту попросить списать домашку по алгебре. Женя все терпел от нее.

Вспоминает Ирина Ильинична Рамзина, учительница:

– Да, не сказать, чтобы Олеся была семи пядей во лбу. Училась неважно. Но зато вся она была такая… В общем, когда я слышу выражение «столичная штучка», сразу вспоминаю Марченко. Я очень переживала за Женю, боялась, что и он забросит учебу. Но у него оказался крепкий характер. А Олеся потом переехала в другой город, даже до лета не доучилась, и больше я о ней не слышала.

Да, Олеся Марченко была очень гордой девочкой. Такой воспитал ее отец. Да и мать строго пресекала все разговоры о мальчиках. Ведь она знала, что через пару месяцев вновь придется уезжать, и хотела оградить дочку от зряшных влюбленностей. Заметила ли Олеся любовь тихого отличника? Даже если заметила, то виду не подала.

Прошли годы. Жизнь Олеси Марченко менялась вместе со страной, в которой она жила. Вышел в отставку отец, потрясенный тем, что армию, которой он отдал всю свою жизнь, теперь топчет и пинает всяк, кому не лень. Олеся вышла замуж, неудачно, и скоро осталась одна. Теперь она с родителями живет в Питере и работает рядовым менеджером в одной из многочисленных питерских фирм. Устроить личную жизнь как-то не пыталась, времени не хватало, да и душевных сил. Школьные годы остались в ее памяти каким-то ярким пятном, когда жизнь впереди еще казалась такой прекрасной и полной сюрпризов.

Поехала в Москву на курсы повышения квалификации. Сама судьба привела ее в тот день на телестудию «Останкино». Олеся решила принять участие в одном из ток-шоу. И в коридорах студии ее окликнул Евгений.

Трудно представить, что творилось в тот миг в душе Олеси. Да, она знала, что есть такой актер – Евгений Дорохов, смотрела фильмы с его участием, но отчего-то никогда не вспоминала, что когда-то они сидели за одной партой. Десятки школ, сотни лиц смешались в ее памяти, и она давно забыла фамилию и лицо своего незадачливого поклонника. А вот Евгений ее не забыл!

Мы отыскали одно раннее интервью Дорохова. На вопрос корреспондента об его личной жизни артист произнес тогда такие слова:

«Да, в моей жизни есть кто-то, кого бы я хотел отыскать. С этой девушкой мы были знакомы еще по Воронежу. Я не стану называть ее фамилию, потому что не знаю, что сейчас происходит в ее жизни. Но я бы очень хотел однажды встретиться с ней».

И вот эта встреча, наконец, произошла. И мы счастливы за Евгения – редко кто бывает так предан своей юношеской мечте, и еще реже эта мечта сбывается. Наша газета желает ему прекрасного продолжения этого удивительного романа».

К статье прилагалось несколько фотографий. Одна – из больницы, только с другого ракурса. И Олеся вновь изумилась: ну когда ее успели нащелкать? Скрытые камеры, что ли, в ход пустили? На второй фотографии была изображена Олеся Марченко. Это был ее увеличенный и оттого слегка расплывшийся портрет, взятый с какой-то фотографии, но не из тех, которые показывал ей Женя. Похоже, журналисты и впрямь успели смотаться в Воронеж. Может, эту фотографию дал им этот самый одноклассник Перегудов? На портрете был виден отложной воротничок нешкольного платья, волосы в художественном беспорядке спадают на плечи, в сдержанной улыбке небольшого пухлого рта – осознание собственного превосходства. Наверно, и Перегудов был влюблен в Олесю и фотографировал ее после уроков на свой «Зенит».

И Олеся вдруг поняла, что больше всего на свете ненавидит эту девочку с фотографии. Ну почему жизнь так несправедлива? Ведь в детстве, надо признать, они действительно были очень похожи, разве что распущенных волос Олеся Тарасова никогда не носила. Но почему-то никогда она не была звездой в своем классе, и мальчишки не так уж часто обращали на нее внимание. Да, взрослые иногда говорили, глядя на Олесю: «Какая хорошенькая девочка, вырастет и превратится в красавицу». Но ничто в природе не подтверждало их слова, и Олеся была уверена, что говорят они это просто из вежливости. Так и получилось: давно выросла, а в красавицу так и не превратилась.

Но зато ей бы никогда даже в голову не пришло злостно эксплуатировать влюбленного в нее мальчишку! Только заподозрив, что кто-то в нее влюблен, она в присутствии этого мальчика впадала в оцепенение. Глаз поднять на него не смела, не то что попросить написать за нее контрольную! Отчего же все хорошее досталось этой надменной Марченко? И, увы, достается до сих пор…

Хотя, господи, о чем это она?! Олеся Марченко ни в чем не виновата. И не Марченко заварила эту кашу. Эта она, Олеся Тарасова, решилась на подлог и за это должна быть наказана. Наказание неминуемо – в этом нет сомнения. Но что же ей делать: покорно ждать, когда топор обрушится на ее шею? Или убежать, уехать, спрятаться от позора? Ответа не находилось. Посидев в кустах еще четверть часа, Олеся заставила себя встать и на подгибающихся ногах поплелась по направлению к дому.

Пока ничего не случилось, надо жить дальше. И ведь надо же еще устроить встречу Жени с родителями. А это будет ой как не просто!

В семье Тарасовых с незапамятных времен соблюдалась негласная традиция: по субботам вся семья собиралась за обедом. Сколько головной боли доставляла эта традиция Олесе! От скольких планов и встреч пришлось отказаться, чтобы в субботу в разгар дня обязательно приехать к родителям на Гражданку. Как часто пыталась она объяснить по телефону, что никак, ну просто никак не может быть в субботу, но готова приезжать каждый вечер на неделе. Родители, люди в целом понятливые и толерантные, тут замыкались, разговаривали с ней сухо, и в конце концов Олеся не выдерживала и срочно меняла свои планы.

Правда, потрясения эти остались в прошедшей юности. В последние годы у Олеси редко обнаруживались другие планы на субботу. Она даже придумала себе такую отмазку: принесла собственное семейное счастье в жертву родительскому капризу. Ведь сколько романтических свиданий сорвалось из-за этих обедов!

За последний месяц, а особенно после переезда в Москву, она пропустила сразу несколько родительских суббот, и потому отношения с родителями были натянутые. Ведь она так ничего и не рассказала им о переменах в своей жизни, а в телефонных разговорах все выглядело так, что она по-прежнему живет в Питере. Теперь же предстояло во всем признаться, а вдобавок попросить родителей об очень большом одолжении. И Олеся отчаянно трусила, когда прямо с самолета ехала на субботний обед.

Приехала она раньше положенного часа, в полдень. Мать, увидав Олесю в дверях квартиры, разом нахмурилась, спросила:

– Ты что, не спишь по ночам?

– Сплю, – рассеянно произнесла Олеся. В душе у нее все сжималось и переворачивалось от страха.

Мать попыталась задействовать ее на кухне, но из этого мало что вышло хорошего. Все падало, разбивалось, проливалось у нее в руках. Сев за стол, Олеся поняла, что не в состоянии проглотить и крошки. Мать через минуту тоже отставила тарелку и приказала дочери:

– Говори, что случилось-то?

– Лучше вы сначала поешьте, – бледно улыбнулась ей и отцу Олеся.

– Нет, ты уж сначала отчитайся. Не томи.

Услыхав их разговор, отец отложил в сторону газету и поменял очки на «даль».

– Мама, папа, впервые за много лет я прошу вас о помощи, – собравшись с духом, произнесла Олеся.

– Чем можем – поможем, – немедленно отозвался отец и нервно скомкал еще непрочитанный газетный лист. Потом поспешно скинул его со стола и сложил руки на коленях. Мать, замерев на месте, в упор смотрела на дочь. Олеся прикинула в уме, чего примерно они могут ожидать, внутренне усмехнулась и сказала:

– Когда я была в командировке в Москве, я там познакомилась с одним человеком.

Отец с довольным видом закивал. Мать помедлила немного и нейтральным голосом проговорила:

– Это хорошо.

– Это очень известный в нашей стране человек. Вы его прекрасно знаете. Это Евгений Дорохов.

Повисла пауза. Мать недоуменно наморщила лоб, а отец заерзал на табуретке с видом ученика, пойманного с несделанным домашним заданием, но через пару секунд с облегчением хлопнул себя по коленям и воскликнул:

– С этим, что ли? – и ткнул подбородком в сторону тумбочки, на которой стоял телевизор.

– Угу, с этим.

– А мы-то чем тебе можем помочь? – сразу перешла к деловому вопросу мать. – Ну, познакомилась и познакомилась, очень даже замечательно. Что ж, что артист, может, человек неплохой, и сложится у вас с ним чего. Привози его к нам, пусть посмотрит, что мы с отцом люди положительные и живем не в нищете.

В отличие от Марины мать не стала говорить, что это невозможно, и подозревать дочь в безумии. Родители современные нравы знали неважно и ничего удивительного в знакомстве их дочери со знаменитостью не находили.

– Мама, папа, все не так просто, – мучительно краснея, принялась объяснять Олеся. – Понимаете, Женя подошел ко мне, потому что принял меня за другую. За девочку, которая когда-то училась с ним в одном классе. Ее отец был военный, она проучилась на новом месте даже меньше года, а потом ее увезли куда-то еще. И больше он ее не видел. И самое удивительное, что ее даже звали как меня – Олеся.

– Ну так что, прояснилось недоразумение? – нетерпеливо спросила мать.

Отец же смотрел на Олесю, склонив голову на плечо, и, кажется, был не прочь еще послушать историю первой любви известного человека. Но при словах жены встрепенулся и принял строгий вид.

– Если бы недоразумение прояснилось, мы бы немедленно разошлись с ним в разные стороны, – горько вздохнула Олеся. – А мы стали встречаться. Недавно на съемках он получил травму, и я несколько недель провела у него в Москве. С мамой его познакомилась. А теперь он, естественно, хочет познакомиться с вами. Но если вы мне не поможете… я не знаю, что произойдет!

– Да в чем трудность-то? – выпрямился на стуле отец. – Ведь вот они мы!

Но мать уже обо всем догадалась и смотрела на Олесю в упор, гармошкой наморщив лоб. Потом отвела взгляд и осуждающе помотала головой.

– И за кого же ты нас хочешь выдать?

– Ну, отец той Олеси был военный, про мать я ничего не знаю…

– И на том спасибо.

– Да, я знаю, я виновата, – заторопилась Олеся. – Я понимаю, что не должна просить вас врать… Но вы могли хотя бы не выдавать меня.

– Не понимаю, – недоуменно протянул отец, осознав вслед за женой проблему. – Вот я всю жизнь прослужил бухгалтером на предприятии. Может, не особенно выдающаяся профессия, но я ее освоил досконально и неплохо с ней справлялся. А ты предлагаешь соврать кому-то, что я был каким-то долдоном военным. Это, по-твоему, уважительное отношение к отцу? А по отношению к твоему женишку и вовсе безобразие.

Мать движением руки прервала пространный монолог отца и проговорила в сердцах:

– Дура ты все-таки выросла, Олеська! Могла бы сразу сказать: так, мол, и так, обознались, не она я. Может, он это так сказал, лишь бы разговор завести. Может, и сложилось бы у вас чего по-честному, по-хорошему.

– Не сложилось бы, – покачала головой Олеся. – Поймите, этот человек не на том уровне находится, чтобы даже разговаривать, не то что завязывать роман с первой встречной. Он бы просто извинился и пошел по своим делам.

– А при чем тут уровень? – разволновался отец. – Ты у нас, кажется, тоже ничего, на уровне. Что он, принц наследный? Так принцев у нас в стране давно повывели, значит, брешет. Чего же ты себя принижаешь, дочка?

Олеся молчала, низко опустив голову. Стало ясно, что все пропало, родители не идут на компромисс. Впрочем, это было ясно с самого начала. Мать, широко расставив ноги и сложив руки на груди, нависала над ней, как призрак возмездия.

– Скажи ему правду, – с мукой в голосе выговорила она. И страстное желание увидеть наконец дочь счастливой капелькой влаги заплескалось в ее глазах.

– Поздно, мама. Вчера в газете появилась статья с историей нашего романа.

– Ну, так скажи ему, что ты сирота, – отходя от нее, отрезала мать. – Жилплощадь, слава богу, отдельную имеешь. Там и принимай своего принца.

– Зачем вы так?! – почти взвыла Олеся. – Неужели наплевать на мою судьбу?

Отец беспомощно закрутил головой, отыскивая мать вопрошающим взглядом. А та сказала печально:

– Нет, Олеся, нам не наплевать на твою судьбу. Я ведь не первый день наблюдаю за тобой. Ты в последний месяц стала истеричной, инфантильной, какой-то полубезумной. Ты – как струна натянутая, вот-вот сорвешься. А сорваться можешь так, что приходить в себя станешь до старости. А ведь ты и так в цейтноте: пора уж судьбу устраивать. Вот и думай, почему я ради этого твоего мужчины врать не хочу, да и дома у нас принимать его не желаю. Хоть он и хороший артист. Все.

Когда мать закончила речь, Олеся ушла в свою комнату, прилегла на диван и накрыла голову подушкой. Сразу стало жарко, душно, все тело покрылось потом. Но Олеся упорно тянула подушку на лицо, норовя укрыться от дневного света.

«Что же это со мной происходит? – вдруг пришла ей в голову здравая мысль. – Я никогда раньше не валялась вот так под одеялом. В минуты стресса включала музыку или брала в руки книжку. Я действительно меняюсь, и совсем не в лучшую сторону. Прежде мне это даже нравилось, мне казалось, что я становлюсь все больше похожа на эту чертову Олесю Марченко. И больше нравлюсь Жене. А теперь я вижу, что действительно ударяюсь в детство. Или, попросту говоря, схожу с ума».

Эти и другие мысли проносились в ее голове, но в общем-то не сильно задевали за живое. Из-под одеяла Олеся так и не вылезла до тех пор, пока в комнату не зашла мать. Присела на край кровати, побарабанила пальцами по подушке и сказала голосом, в котором прозвучала безмерная усталость:

– Ладно. Приводи своего мужчину. Мы с отцом постараемся не засыпаться.

Олеся мигом скинула с головы подушку, ладонями прижала вставшие дыбом волосы и спросила удивленно:

– Почему вы передумали?

– Отец меня уломал, – нехотя ответила мать. – Сказал, что теперь другие времена наступили. Что раньше было плохо и шло человеку во вред, то теперь остается плохо, а идет, однако, на пользу. Надеется, старый дурень, что ты все-таки порадуешь нас внуками. Хотя бы и от артиста.

Женя прилетел через два дня с двумя букетами и огромным тортом в руках. Олеся безмерно по нему соскучилась, она эти дни провела в Питере, утрясала дела по увольнению из фирмы.

– Зачем? – ахнула она, пытаясь обнять Женю, но утыкаясь лицом в цветы. – А мать всю ночь наполеон творила.

Дорохов весело рассмеялся, широко расставил руки, завешенные подарками:

– Что делать, в первый раз еду в гости к родителям невесты. Вино купим по дороге.

– Да у нас никто не пьет…

– И отец? Впервые слышу о непьющем бывшем военном.

Олеся в очередной раз покраснела и пробормотала:

– Мама кого угодно пить отучит.

И они поехали на Гражданку. Хотя родители и согласились, Олесе все равно было не по себе. Слишком хорошо знала она их патологическую честность. Следила за родителями в оба глаза и пуще всего боялась, что мать на секунду останется с Женей наедине и выложит ему всю правду. Но мать и отец держались безукоризненно. Отец даже поднатужился и выдал несколько армейских историй, как подозревала Олеся, прочитанных в какой-нибудь книжке. В тот же вечер Олеся и Дорохов вернулись в Москву. Родителям Олеся прозрачно намекнула, что очень скоро они, должно быть, получат приглашение на свадьбу.

Вполне спокойно прошли две недели. Женя заканчивал съемки в фильме об афганской войне. Уже десять дней снимался он на Кавказе, близ Владикавказа, и Олеся быстро поняла, что разлуки скоро станут неотъемлемой частью ее жизни. Стараясь отвлечься, она всерьез занялась дороховской квартирой, целый день носилась по магазинам, выбирала мебель, разговаривала с дизайнерами. Почти каждый день гостила у Веры Ильиничны, пила с ней чай и рассказывала о своих задумках. А вечером звонил Женя, и они разговаривали порой часами. Жизнь медленно, но верно входила в свою колею, и уже плохо верилось, что когда-то так много было пролито слез и такой недостижимой, нереально-счастливой эта жизнь представлялась.

Задумывалась Олеся и о работе здесь, в Москве. Покупала газеты, просматривала вакансии, иногда даже звонила работодателям. Но окончательного решения пока не принимала. Пусть сначала устроится их с Женей жизнь, пусть они пока привыкнут, притрутся, окончательно поймут, чего ждут друг от дружки. А пока этого не случилось, не стоит связывать себя посторонними обязательствами.

А потом случилось событие, одновременно печальное и радостное, словно предвещающее тот кошмар, что уже стоял на пороге ее жизни и только ждал подходящего момента, чтобы ворваться в нее.

Ночью Олесе приснился пугающий сон: будто Женя стоит на пороге комнаты и смотрит на нее сердито, с отвращением. Она открыла глаза и едва не заорала от ужаса: на пороге их спальни, в дверном проеме, действительно смутно виднелась какая-то фигура. Дрожащей рукой она дотянулась до ночника, зажгла и направила луч света прямо на дверь. Там стоял Женя и смотрел на нее действительно очень странно.

«Он все узнал!» – взорвалось у нее в голове. Мгновенно взмокшая, обессиленная, Олеся откинулась на подушку.

– Олеська, ты что, испугалась? – подскочил к ней Дорохов. Взял за обе руки и стал целовать, щекоча губами ее ладони. Лицо его разгладилось, исчезло то озабоченное и напряженное выражение, которое успела заметить Олеся и которое так ее напугало.

– А ты как думаешь? – пролепетала она. – Приехал неожиданно, не позвонил, так еще в квартиру входишь, как тать в ночи! Ведь мы с тобой разговаривали вечером, почему не сказал, что летишь в Москву?

– Ну прости, Лесенька! Не сказал, потому что сам не думал, что сегодня окажусь дома. Просто появилось срочное дело в Москве. Собирался позвонить с дороги, но какие звонки посреди ночи! Думал, ты услышишь, как открываются двери, и не станешь пугаться. А ты, оказывается, спишь как младенец.

А до Олеси вдруг дошло запоздало: Женька вернулся! А она так истосковалась без него, совершенно потерялась в этом огромном темном городе с его черными длинными ночами! И, коротко взвизгнув, она повисла у Дорохова на шее.

Чуть позднее она суетилась на кухне, чуть не рыдая о том, что поленилась приготовить что-нибудь вкусное, обошлась, как обычно, бутербродами. Нет, ей еще много придется поработать над собой, чтобы стать идеальной женой. Теперь приходилось наскоро сочинять, что подать на ночной импровизированный пир. Олеся, подумав, решила напечь блинов – это у нее всегда хорошо получалось.

Женя пришел из ванной с мокрой головой, сел на табуретку и снова посмотрел на нее каким-то странным, словно вопрошающим взглядом. И вдруг Олеся поняла: нет, не все в порядке, и вовсе не по делу он прилетел в Москву. Настроение вновь скатилось на ноль, последние блины получились темными и бугристыми. Не в силах больше выносить неизвестность, она подошла к Жене, села на паркет и обхватила руками его колени.

– Скажи мне, что случилось? Я же не слепая, вижу, что-то не так.

– Я – идиот, – глухо произнес Евгений, гладя ее по голове.

– Почему же?

– Я тебя приревновал.

– К кому? – удивилась Олеся.

– Похоже, к духу святому.

– Подожди, – попыталась она собраться с мыслями. – Тебе кто-то что-то наговорил про меня?

– Не стоит об этом…

– Нет, подожди, я должна это знать! У тебя самого вроде бы не было оснований подозревать меня в чем-то дурном. Значит, тебе что-то сказали. Позвонили, да? Или уже в газете пропечатали?

– Не в газете, – дернул плечом Дорохов. – Позвонили и сказали. А я сорвался…

– Значит, ты летел проверить, одна ли я в твоей квартире и вообще – в квартире ли? – медленно проговорила Олеся, с трудом осознавая смысл произносимых слов.

Женя молчал. На него было больно смотреть. Олеся встала с пола и села напротив, опустив голову, безвольно уронив руки. Несколько минут длилось молчание, прерывающееся лишь потрескиванием сковородки.

– Но ведь ничего не произошло, – не слишком уверенно проговорила Олеся. – Ты убедился, что я тебе верна. Или… не убедился? Что-то я уже теряю нить проблемы…

– Да разве в этом дело, Лесенька! – с болью почти выкрикнул Женя. – Дело в том, что мы переступили. Нет, не мы – я переступил! Понимаешь?

Олеся тяжело перевела дыхание. Она понимала, о чем сейчас пытается говорить ей Женя. Наверное, она даже заплакала бы от обиды, если бы не была сама виновата перед ним по самую макушку. Она встала и обняла его за плечи:

– Перестань. Просто мы еще плохо знаем друг друга. Моя мама всегда говорила: любовь – не повод для доверия. Как это ни печально.

«Знал бы ты меня лучше – выгнал бы за порог».

– А что же тогда повод? – печально спросил Дорохов.

– Я не знаю. Прожитые годы, наверно.

– Не сердишься на меня?

– Ничуть. Я счастлива, что у тебя нашелся повод вернуться ко мне хотя бы на эту ночь. А твоя якобы ревность – это просто повод нам побыть вдвоем.

– На день тоже, – порадовал ее Дорохов. – Я улетаю завтра вечером, точнее, ночью.

Остаток ночи они не спали, а на рассвете уехали в Подмосковье и весь день провели вместе. Никогда еще, даже в Питере в их первые свидания, Олеся не чувствовала себя такой счастливой. И такой спокойной. Оставив машину, они бродили по маленькому городку, название которого Олеся сразу забыла, обедали в местном кафе, где готовили совершенно по-домашнему, а потом нашли речку с такой чистой проточной водой, как будто они каким-то чудом оказались в тысяче километров от мегаполиса. И купались в ней до посинения, а потом согревали друг дружку крепкими объятиями да дикими плясками на пустынном берегу.

Женя улетел поздно вечером, вызвал такси и велел не ждать от него звонка, а ложиться спать. Олеся и впрямь умирала от усталости и была уверена, что уснет, едва коснувшись головой подушки. Но стоило Жене покинуть квартиру, как странная, словно предгрозовая тишина сгустилась в ней. Заснуть отчего-то не получалось. Всю ночь Олеся не спала, прислушиваясь к каждому шороху, засыпала на секунду и тут же открывала глаза, испуганно таращилась на дверной проем. Ей все казалось, что Женя снова вернется. Ведь может погода оказаться нелетной если не в Москве, то в этом самом Владикавказе.

Она уснула под утро, и то, можно сказать, наполовину: мозг отключился, а тело все не находило покоя, глаза то и дело обшаривали комнату, уже населенную фантомами сна, губы шевелились, пытаясь призвать эти неясные фигуры к порядку. А на рассвете грянул телефонный звонок.

Олеся вскочила и побежала к аппарату, радуясь освобождению от ночных кошмаров и заранее растягивая губы в улыбке. Но звонил не Женя.

– Ну что, невеста без места? – прошипел в трубку чужой, искаженный голос. – Собирай свои манатки и сваливай из квартирки!

– Что?! – не спросила, а выкрикнула Олеся. Разговор вдруг показался ей продолжением ночных метаний. Она с надеждой посмотрела на кровать, обвела глазами комнату. Нет, все вокруг было слишком реально, увы!

– Что слышала, – с готовностью ответил голос. – Всех обманула, бесстыжая. Но ничего, правда выплыла наружу!

– Кто вы?

– Кто надо! – Голос явно не страдал оригинальностью выражения. – Читай сегодняшние газеты.

Олеся крепко прижала трубку к уху, прижала щекой к плечу, чтобы освободить безвольные, трясущиеся, как у древней старухи, руки. И спросила тихо-тихо:

– Это вы, Олеся?

Голос в трубке словно поперхнулся, проглотил заготовленное ругательство и был погребен за цепью сплошных звонков. Олеся сжимала трубку еще с минуту, потом осторожно положила ее на столешницу. Постояла немного посреди комнаты, пытаясь сообразить, что ей теперь делать: сразу собрать вещи и покинуть квартиру или сначала сбегать за утренней газетой. Эта милая комната казалась ей последним оплотом на земле, выходить за ее пределы было до одури страшно. И все-таки она решилась, кое-как и наспех оделась, напялила на нос большие темные очки. И осторожно приоткрыла дверь на лестницу.

И едва тут же не захлопнула ее снова, потому что на пороге кто-то сидел.

– Здравствуйте! – прокричала ей снизу уже знакомая круглолицая девочка-журналистка. Это она вновь сидела на коврике, для удобства сложив его в два раза. Наверное, была единственная, перед чьим обаянием не могли устоять суровые охранники. – Я вас жду, – улыбаясь, сказала девочка, как будто у ее визита могла быть какая-то другая цель. – Вы уже знаете?

– Что – знаю? – выдавила из себя Олеся.

– Ну, обо всей этой дурацкой шумихе. В «Комсомольской правде» о вас большая статья. И я снова хочу взять у вас интервью.

Странно, но девочка говорила доброжелательно, и на ее круглом личике Олеся не прочитала ни тени презрения или негодования. Это ее слегка ободрило. Но все равно от девочки надо было спрятаться, и она все время потихоньку тянула на себя дверь, сужая зазор.

– Это же в ваших интересах, – с тревогой следя за ее маневром, поспешила сказать журналисточка.

– Почему – в моих?

– Ну, как же, такая клевета, ведь надо им как-то ответить…

– Уходите! – ожесточая свое сердце, твердо произнесла Олеся. – Иначе я позову охрану. Вас вообще не должно здесь быть. И отвечать я никому не собираюсь.

– Зачем вы так? – обиделась девочка. – Разве я вам что-то плохое сделала?

– Уходите, говорят вам!

И журналистка ушла, не оглядываясь, наверное, сочиняя в уме убийственную статью про Олесю. Через пять минут после того, как лифт замер на первом этаже, Олеся рискнула спуститься по лестнице, шмыгнула, не дыша, мимо охранника и побежала к ближайшему киоску. Название газеты она узнала от девочки, но это и не требовалось. Еще издалека она увидала кричащий заголовок во всю страницу:

«ПЕРВАЯ НЕВЕСТА СТРАНЫ ОКАЗАЛАСЬ ФАЛЬШИВКОЙ?»

Олеся купила газету, и ей показалось, что женщина-киоскер посмотрела на нее очень странно. Со своей добычей Олеся почти побежала обратно к дому. Сердце колотилось о ребра, мешало дышать. Охранник в холле почему-то поднялся на ноги, хотя обычно ограничивался только вежливым кивком. А Олеся задохнулась от мысли, что сейчас он возьмет да и не пустит ее в подъезд. Полной грудью она вздохнула, только забежав в квартиру и с ходу заперев ее на все замки.

Теперь можно было раскрыть газету на развороте, собраться с духом и начать читать. Но сперва Олеся несколько минут, словно завороженная, рассматривала фотографию женщины с жирными плечами и растрепанными редкими волосами. Женщина, недобро прищурившись, смотрела на Олесю с газетного листа. Ее пухлые губы были горестно сжаты, словно женщине только что сказали что-то обидное, на что она не может ответить и молча пережевывает свое горе.

А далее шел текст:

«Вчера в редакцию нашей газеты обратилась женщина, только что прибывшая в столицу из Хабаровска. Женщина плакала и умоляла провести ее к главному редактору. Мы долго не могли понять ее проблему, а когда, наконец, уловили, то просто-напросто растерялись. Женщина утверждала, что она и есть та самая Олеся Марченко, первая любовь знаменитого артиста Евгения Дорохова, о которой уже несколько недель регулярно выходят публикации и даже, по слухам, снимается телевизионная программа. В доказательство своей личности женщина предъявила паспорт и военный билет своего отца, полковника в отставке. А также свидетельство о рождении – потому что бывшая Олеся Марченко теперь замужем и в паспорте у нее стоит другая фамилия. Но, узнав, что некая особа в Москве без зазрения совести пользуется ее именем и биографией, почтенная мать семейства не удержалась и бросилась покупать билет в столицу.

Мы пригласили несчастную, замученную женщину в редакцию и долго отпаивали ее чаем и кормили бутербродами. Между делом и побеседовали. Вот отрывок из нашей беседы.

Корр. Скажите, Олеся, вот вы так все бросили и поехали в Москву. А стоила ли игра свеч? Ведь у вас дети, хозяйство?

О. Естественно стоило! А что бы вы сделали, если бы узнали, что кто-то пользуется вашим именем, судьбой? Я плохо разбираюсь в законах, но я уверена, что это – подсудное дело! В конце концов, если в нашем законодательстве нет такого закона, можно ведь обратиться в Страсбургский суд.

Корр. Вы настроены решительно. В самом деле хотите судиться?

О. Прежде всего я хочу оградить Женю от этой самозванки. Он всегда был немного не от мира сего, его любой мог обвести вокруг пальца. Ужасно думать, что даже мировая слава и известность не защитили его от очередного обмана.

Корр. Кстати, а как вы узнали об обмане? Прочитали в газете?

О. Я не увлекаюсь газетными публикациями, потому что знаю: там лишь один процент правды, остальное – ложь. Но мне позвонила бывшая школьная подруга из Воронежа, сказала, что мной очень интересовались журналисты, что приезжали, разговаривали с бывшими одноклассниками, учителями. А потом появились эти статьи в вашей газете и в других тоже. Приятельница их прочитала и не могла понять, почему пишут обо мне, а на фотографиях изображена совсем другая персона. Я просто перепугалась. Раз она сумела обмануть человека, который меня хорошо знал, значит, готовилась, собирала материалы, рылась в моем прошлом. Хотя мне и нечего скрывать, все равно это очень неприятно.

Корр. Интересно ваше мнение: как вы оцениваете сходство между вами?

О. Никакого сходства я не увидела! Любую можно взять из толпы и сказать, что она похожа на меня в детстве.

(На самом деле между нынешними женщинами нет ни малейшего сходства. Однако обе они таинственным образом похожи на детскую фотографию Олеси Марченко.)

Корр. Как вы относитесь к Евгению Дорохову?

О. Я его не забывала. Напрасно пишут, что я его не замечала, была холодна. Это просто элементарная девичья стыдливость не давала мне возможность показывать свои чувства. Я помню, как придумала предлог, чтобы сидеть с ним за одной партой: плохое зрение. Потом меня увезли в другой город, но многие годы я вспоминала Женю. Помню, как я была поражена, когда впервые увидела его на экране, и сразу в главной роли.

Корр. Не появилось мысли напомнить ему о своем существовании?

О. Да я даже не сомневалась, что он уже давно и думать забыл обо мне! Ведь у него теперь была совсем другая жизнь. А я была уже замужем, родила первого ребенка. Нет, ни на минуту я не задумывалась о том, чтобы как-то связаться с Женей.

Корр. А как отреагировал ваш муж, когда вы вдруг собрались в дорогу, да по такому удивительному поводу?

О. Мой муж мне доверяет и знает, что я еду сюда не ради романтических отношений со своей первой любовью. И он тоже считает, что надо наказать негодяйку, которая обманула такое количество людей!

После вот такого спонтанного интервью мы отвезли женщину в ближайшую гостиницу. Бедняжка была так измучена, что буквально засыпала, сидя за столом. Наши журналисты установили над Олесей нечто вроде шефства: распределились, кто в ближайшее время будет показывать ей Москву, кто позаботится об устройстве ее быта. А вот насчет ее плана обязательно наказать самозванку, вывести ее на чистую воду… Тут редакция имеет свой взгляд на проблему.

Наивная женщина полагает, что некая особа присвоила себе ее имя, порылась каким-то образом в ее биографии и сумела надуть знаменитого артиста, соблазнив его воспоминаниями о первой любви. Но лично мне Евгений Дорохов совсем не кажется наивным одуванчиком, которого так легко поймать на откровенный обман. Увы, эта история еще раз доказывает, что без жестокого пиара не может обойтись даже не дутая знаменитость. Дорохов уже переступил тот возраст, когда ему так хорошо удавались роли наивных мальчиков, трогательных молодых людей. Еще пара лет – и нужно будет переходить на роли благородных отцов, а эта ниша уже забита актерами весьма не хилыми, многие из которых не уступят Евгению в таланте и харизме.

Возможно, Дорохов в этот нелегкий для любого актера переходный период и впрямь встретил женщину, которую полюбил и с которой решился наконец связать свою жизнь. Только вот жениться ему сейчас без шума на никому не известной гражданке из толпы – катастрофа! Вот так и возникла эта милая и романтичная история, цель которой – выжать слезинки из сентиментальных читателей старше тридцати и дать понять публике, что артист еще совсем молод, вот даже заново переживает свою юношескую любовь. Что ж, от правды жизни не убежишь, лично мне даже не обидно. Главное, история и впрямь была красивая и чистая! Жаль только, что со временем получила дурное послевкусие. Видно, не доработали что-то пиар-технологи, не учли, что какая-то женщина из глубинки бросит все и примчится восстанавливать справедливость.

Интересно и то, подлежит ли в самом деле уголовному преследованию женщина, так лихо окрестившая себя Олесей Марченко (а как же на самом деле ее зовут?). В следующем выпуске нашей газеты мы обсудим эту ситуацию с юристом и с некоторыми известными людьми, не понаслышке знающими, зачем знаменитым людям приходится прибегать к не очень чистому пиару».

К статье прилагался материал для изучения: свидетельство о рождении Марченко Олеси Анатольевны, уроженки Хабаровска (вернулась, значит, в родное гнездо), и три фотографии: детская фотка Олеси Марченко и две подрощенные претендентки на это имя. Смотреть на фотографию взрослой Марченко Олесе Тарасовой было неприятно, как будто это ее, толстую, распаренную, простоволосую, застукал безжалостный фотограф. Она все еще отождествляла себя с этой женщиной, даже после ее злобного шепота в трубке. Впрочем, не факт, что звонила именно она.

Олеся отложила газету и минут десять сидела неподвижно, дышала через раз. Теперь, когда все было кончено, словно невероятный груз свалился с ее плеч, давно уже занемевших под невыносимой тяжестью постоянного вранья. Итак, развязка наступила, можно выдохнуть, а потом встать и уйти в никуда. Нет, зачем же так, она просто вернется к себе домой, в свою прежнюю жизнь, будь она неладна! Олеся встала и начала собирать вещи. Но была слишком рассеянна и просто ходила бесцельно по квартире, щупала стены, проводила ладонями по гладким поверхностям. Женя не звонил.

Из ступора ее вывел скрежет ключа в замочной скважине. Олеся побелела, ноги сделались ватными, и она тряпичной куклой опустилась прямо на паркет. Она решила, что это примчался с Кавказа Женя. Но это была Вера Ильинична. Пожилая женщина стояла в дверях комнаты и молча смотрела на другую женщину, сидящую на полу. Первой, не выдержав пытки безмолвия, заговорила Олеся.

– Приехали посмотреть, не вывожу ли я домашнюю обстановку? – жалобно кривя лицо, спросила она.

– Зачем вы так, Олеся? – тихим голосом осадила ее Вера Ильинична. – Мы вроде с вами не ссорились.

– Да, но теперь все изменилось, верно? Вы ведь не думаете, что Женя и впрямь вступил со мной в сговор и ловко подогрел любовь публики?

– Не думаю… Но и не понимаю толком, что произошло. Или это очередная выдумка наших журналистов?

Олеся вдруг разом перестала огрызаться, заморгала и произнесла растерянно:

– Я и сама не понимаю, как все это случилось. Женя окликнул меня в «Останкино», спросил, узнаю ли я его. А я, конечно, его узнала, потому что смотрела все его фильмы. А он узнал во мне Олесю Марченко, вот в чем дело…

– Как вас зовут? – печально спросила женщина.

– Олеся. В самом деле, хотите, я вам паспорт покажу?

Вера Ильинична вместо ответа слабо повела в воздухе ладонью.

– Значит, произошло невероятное совпадение, – констатировала она. – Но почему вы сразу не сказали об этом Жене? Ну хорошо, понимаю вас, пусть не сразу, но чуть позже, когда познакомились, разговорились? Ведь вы же чувствовали, что нравитесь ему, и не важно, какая у вас фамилия? Разве вы не знаете, что мужчины всю жизнь выбирают женщин примерно одного типа?

Вера Ильинична говорила с таким жаром, будто все еще можно было поправить, а уже сдавшаяся Олеся лишь вяло мотала головой:

– Мне так и мама моя говорила… Я думала, ему нужна только одна Олеся. Марченко. Он ведь столько сделал, чтобы завоевать ее. А я никто, просто женщина из толпы.

– А как же родители? – встрепенулась Вера Ильинична. – Ведь Женя, я знаю, был у вас в гостях, знакомился с ними? Неужели тоже врали?

– Врали.

– Печально, – неуловимо меняясь в лице, произнесла пожилая женщина. – Когда не понимаешь другое поколение, это еще можно пережить. Но когда перестаешь понимать своих ровесников…

– Просто у вас нет дочери, – растолковала ей Олеся. – С неустроенной личной жизнью. Тогда вы бы все понимали.

– Господи, дочь, сын, разве это имеет значение? Женя тебе звонил? – вдруг переключилась Вера Ильинична.

– Нет, – тяжело помотала головой Олеся.

– Наверно, не знает еще об этом скандале.

– Бьюсь об заклад, что знает. Каналы связи налажены отлично.

– Послушай, Олеся, я вовсе не собираюсь выгонять тебя из дома, как ты тут себе вообразила, – разом собравшись, твердо заговорила Вера Ильинична. – Наоборот, я считаю, что ты должна дождаться Женю и объясниться с ним. То есть сделать все по-людски.

Олеся молча слушала и смотрела в глаза говорящей женщине. И удивительным образом читала в них совсем другое, противное тому, что она говорила.

«Убирайся из этой квартиры! – вот что в этих глазах было написано. – Убирайся из жизни моего сына, не причиняй ему лишней боли. Он, может быть, даже попробует тебя простить, но я не хочу, чтобы это произошло! Не для того он столько лет искал свое счастье, чтобы нарваться на хитрую корыстную лгунью».

– Вы ведь хотите, чтобы я ушла? – спросила Олеся.

Женщина нервно передернула плечами, как будто ей было холодно или противно.

– Не важно, что я хочу, Олеся. Но я расскажу тебе одну историю. Знаешь, Женька в детстве был без ума от собак, особенно больших, серьезных. Он всегда выбегал во двор, когда сосед выгуливал там своего кавказца. Но мы жили очень тяжело, собака была бы для нас лишним ртом. А потом как-то муж получил повышение, стал лучше зарабатывать, и мы решили ко дню рождения сына подарить ему собаку. Кстати, и в охранных целях – город наш и в советские времена спокойствием не славился. И мы рассказали ему об этом заранее, ну, чтобы выбирал, присматривался. И мы были просто поражены, когда Женя сказал нам, что не хочет держать дома собаку.

«Почему?» – спросили мы с отцом. А он нам ответил: «А вдруг на меня нападут хулиганы с ножом, собака станет меня защищать, и в схватке они ее убьют? Я никогда себе этого не прощу».

Не знаю, зачем я это тебе рассказала… Может, ты понимаешь?

– Понимаю, – уверенно кивнула Олеся.

– Я ведь даже не сомневаюсь, что Женя простит тебя. Еще решит, что он сам виноват, что ввел тебя своей ошибкой в искушение… Но можно ли построить что-то незыблемое на вранье, вот в чем вопрос?

Олеся слушала ее и безнадежно смотрела на телефон. Он молчал. Похоже, Вера Ильинична преувеличивала лояльность своего сына.

– Я уйду, Вера Ильинична, я сейчас уйду, – перебивая женщину, выкрикнула Олеся. – И я не буду пытаться вновь увидеться с Женей.

– Да, так, наверно, будет лучше, – печально констатировала Вера Ильинична.

Через час Олеся навсегда ушла из квартиры на Котельнической набережной. Журналисты удивительным образом прошляпили ее уход. Вера Ильинична сама проводила ее до Ленинградского вокзала и лично раздобыла в кассе билет до Питера на ближайший дневной поезд. Итак, все было кончено.

Поезд прибыл в Питер к вечеру. Посреди дороги Олеся неожиданно заснула, проснулась от прикосновения проводницы к своему плечу. И панически заметалась, разыскивая на полке свалившиеся с ее носа темные очки. Везде ей мерещились косые взгляды, шепоток, хотя ни один из спутников даже не посмотрел ни разу в ее сторону.

Вот она и дома. Однокомнатная квартира, скромное гнездышко, устроенное когда-то с такой любовью, показалось ей теперь тесной, как чулан, и скучной, как чужое счастье. Едва переступив порог, Олеся почувствовала абсолютную отрешенность от этого места. Так, наверно, чувствовала себя Золушка, вернувшись из дворца в свою каморку.

Через секунду зазвонил телефон в прихожей. Свой мобильный Олеся отключила еще в Москве. А сейчас подумала, что напрасно это сделала. Теперь приходилось бросаться в неизвестность.

Она сдернула трубку и услышала голос, чуть искаженный расстоянием:

– Лесенька, где ты?

– Я в Питере, – ответила она спокойно, равнодушно. – Ты же в Питер звонишь.

– Но почему ты в Питере?! – потрясенно выкрикнул Женя. – Вчера я оставил тебя в Москве!

– С того времени кое-что произошло…

– Ты об этой дурацкой публикации? Плюнь и забудь, – невозмутимо посоветовал Евгений.

– Просто плюнуть и забыть? – пораженно прошептала Олеся. – Что же ты не позвонил мне сегодня утром? Долго думал, прощать меня или не прощать?

– Да я спал как убитый после ночного перелета!

И тут Олеся запаниковала. Вера Ильинична предупреждала ее, что так будет. Она думала, что готова. Оказалось – нет. Как раненый боец, собирающий последние силы, чтобы доползти до лазарета, она зажмурила глаза, втянула в себя воздух и произнесла на одном дыхании:

– Я уехала потому, что после того, что я натворила, нам нельзя больше быть вместе, нельзя доверять друг другу и строить планы на совместное будущее. И если ты этого не понимаешь, ну, значит, с тобой что-то не в порядке.

Женя молчал, и ей показалось, что сейчас он просто повесит трубку. Но он вдруг сказал совершенно будничным тоном:

– Хватит дурить, Леська. Возвращайся в Москву. Ничего ужасного ты не натворила, уж поверь, бывают вещи и похуже. И кстати, я подозревал нечто в этом духе. Уж очень странная у тебя была амнезия на все, что связано с Воронежем.

– Так ты подозревал? – шепотом уточнила Олеся.

– Да, и что тут такого ужасного? Поверь, я не настолько уж инфантилен, чтобы всю жизнь любить свое детское воспоминание. Но я всей душой полюбил женщину, которую встретил весной в «Останкино». А была она или не была моей первой любовью – это не имеет никакого значения.

Олеся помолчала, пытаясь переварить сказанное, потом тусклым голосом спросила:

– А может быть, правду пишут в газетах?

– А что пишут в газетах?

– То, что ты, может, просто пиарился за мой счет? – замирая от ужаса, выкрикнула Олеся.

И снова долгое молчание, теперь тяжелое, едва ли не враждебное.

– Сама поняла, что сказала? – после паузы спросил Женя, и голос его звучал теперь совсем по-другому. Олеся давно догадалась, что за Женькиными мягкими манерами скрываются железная воля и умение стойко держать удар.

– Просто я хочу завершить эту историю, – устало, безнадежно проговорила она. – Встреться с настоящей Олесей, возможно, в ней ты найдешь то, что всю жизнь искал в женщинах. Ты можешь себе позволить этот поиск. А мне суждено хвататься за любой шанс. Шанс с тобой я провалила.

И повесила трубку. И поняла, что до этого звонка в ней еще жила надежда. Теперь же не осталось ни грана. Потому что если Женя догадывался об обмане и не предостерег ее, не просчитал, что такое может произойти, значит, скандал был ему только на руку. Вот она, та червоточинка, которую она так боялась в нем найти. И о которой, кажется, с самого начала догадывалась. Слишком все было хорошо. Слишком…

Олеся сняла трубку с телефона, бросила на диван и привалила сверху подушкой. Ей больше нечего было ждать.

Но на следующее утро телефон пришлось все-таки включить. Олеся догадалась, что родители вполне могут узнать о ее позоре и тут же бросятся разыскивать ее по разным номерам. Позвонят на мобильный, потом на московский номер, методом вычисления догадаются, что она уже в Питере. И на самом деле, едва трубка вернулась на рычаг, как телефон сразу захлебнулся негодующей трелью. Но это были еще не родители. Звонила Марина.

– Олесечка! – заорала она во всю силу легких. – Я тебя везде разыскиваю. Просто на удачу позвонила тебе на эту квартиру.

– Да, я уже здесь, – мрачно ответила Олеся.

– Он выгнал тебя? – с гневным придыханием спросила подруга.

– Нет, что ты… Жени нет сейчас в Москве, он на съемках.

– Значит, мамашка его выгнала, – мрачно констатировала Марина. – Я так и чувствовала, что этой ведьмы тебе надо опасаться.

– Не надо так говорить! – глотая мигом набежавшие слезы, выкрикнула Олеся. – Она – не ведьма! И меня никто не выгонял. Я сама ушла!

– Сама? Ну ты и дура! – просто задохнулась от негодования подруга. – Нужно же было держаться до последнего. И еще разобраться, кто здесь фальшивка: ты или эта жуткая толстуха с фотографии.

– Чего же тут разбираться? – усмехнулась Олеся. – Ясно, что я.

– Да ничего еще не ясно! – продолжала разоряться Марина. – Ведь решать все равно ему, артисту твоему! А как ты думаешь, кого он признает своей первой любовью, если ты – красавица, а та – уродка пузатая? Да после ее фотографий в газете тебе вообще больше нечего опасаться!

Олеся слушала, борясь с искушением снова засунуть трубку куда подальше. В сущности, Маринка все правильно говорила, но как же это противно!

«По сути, все то же самое мне Женя сказал, просто в более культурных выражениях», – усмехнулась она про себя, а вслух произнесла:

– Перестань, Марина, при чем здесь эти сравнения? Речь идет об обманутом доверии. Я на всю страну выставила его посмешищем. Я заставила даже своих родителей обманывать его. Разве такое можно простить?

– Ну, может, годика через два и не простил бы, а сейчас, пока чувства играют и кровь бурлит, простит наверняка!

В голосе Марины звучали железная уверенность и знание жизни во всех ее аспектах.

– Но я себя не прощу, – отозвалась Олеся так тихо, что подруга ее не услышала и продолжала орать в трубку:

– Да простит, вот только мамаша его наверняка мутит там воду! Надо тебе мчаться в Москву и там постараться всеми доступными способами ее перекуковать! Известное дело – маменькин сынок!

– Марина! – твердо проговорила Олеся, до боли сжимая кулаки и терзая ногтями нежную плоть ладони. – Ты подменяешь понятия. Маменькин сынок – это твой муж Алексей. Он вырос с одной матерью, наблюдал за ней и очень хорошо изучил слабые места женщин и способы бить по ним, даже не открывая рта. Мужественность он понимает как жестокость, твердость характера – как маниакальную упертость. А Евгений вырос в семье, где царила любовь, и ему просто не нужно ничего себе доказывать…

Но ее уже никто не слушал. Марина отключилась, едва начался разбор качеств ее Алексея. И Олеся немедленно пожалела о своих жестоких и неуместных словах. А с другой стороны, так даже лучше.

«Теперь ты осталась одна», – сказала она себе. И пошла на кухню заваривать чай.

Странно, как быстро пришла в запустение эта прежде такая уютная квартира. Теперь на кухне стоял запах сырости, из холодильника веяло теплым смрадом, в оконных рамах вольно расплодились какие-то летучие твари. Олеся ходила по своей квартирке, пробовала привести ее в порядок и – не находила себе места. Ей было скучно, тошно и очень хотелось плакать. Почему-то о собственных бедах Олеся больше не думала. Теперь ее больше всего угнетали слова, сказанные сгоряча Марине. Она вдруг вообразила, как ее школьная подружка сидит на табуретке посреди кухни и тихонько плачет, пытаясь понять, за что ее вдруг так унизили и оскорбили. Ведь она так пыталась по мере небольших своих силенок утешить попавшую в беду подругу.

Думать об этом было невыносимо, и Олеся бросилась включать телефон, набирать Маринин номер. Но подруга отвечать не торопилась, в трубке тянулись бесконечные звонки.

«Надеюсь, не выкинулась же она с балкона», – мрачно рассуждала Олеся.

Она даже решилась включить свой мобильный, чтобы снова попытаться найти Марину. Но едва засветилось табло, телефон немедленно зазвонил сам. Олеся глянула на номер – и сердце ее ушло в пятки. Номер был московский, но ей не знакомый. Это могло означать лишь очередную неприятность. И все-таки она решилась ответить.

– Олесечка, вы? – вальяжно спросил незнакомый мужской голос.

– Да…

– Дорогая моя, я вас обыскался! – воскликнул мужчина. – Ну куда же вы подевались? Что это такое?

Олеся окончательно растерялась: человек говорил так, будто они были знакомы, причем весьма коротко. Быть может, она действительно что-то подзабыла. Либо это человек из ее прошлого. Хотя ее прошлое до недавнего времени вовсе не было связано со столицей. Да и не было у нее давно никакого прошлого.

– Мы знакомы? – спросила она осторожно. – Я с вами о чем-то договаривалась?

– Возможно, мы с вами много о чем договаривались, – тотчас же безбожно раскокетничался незнакомец. – Вам виднее, Олесечка.

– Перестаньте! – выкрикнула Олеся. – Зачем же обманывать, ведь мы с вами не знакомы!

– Ну, этот недочет очень легко исправить!

– Да кто вы, черт побери?!

– Меня зовут Виталий, – очень весомо произнес мужчина. – Олеся, я звоню вам с самого раннего утра, чтобы передать одно приглашение.

Олеся не успела спросить, чье именно, да и спрашивать не собиралась, но мужчина сам произнес весьма известную фамилию, переждал секундочку и осведомился:

– Надеюсь, фамилия вам знакома?

– Фамилия – да, – согласилась Олеся. – Но с носителем ее я вроде не знакомилась. С какой стати он меня куда-то приглашает?

– Ну, он же не вас одну приглашает. Хотите, перечислю, кто там будет?

Олеся не успела отказаться, а мужчина уже сыпал именами. Фамилии артистов, певцов и шоуменов вылетали без заминки.

– А главное, шикарное место, в центре Москвы. Уверяю, вы не пожалеете. Давайте договоримся, где я вас подхвачу…

– Не пойду я никуда! – завопила Олеся. – С чего вы решили, что я пойду куда-то к чужим людям, в незнакомое место.

– А вы что, можно подумать, в пансионе благородных девиц воспитывались? – уже неторопливо и раздраженно перебил ее мужчина. – Не знакомы, так познакомитесь, с кем удастся. Хватит ломаться, а? Можно подумать, вас еще когда-нибудь позовут в такую теплую компашку. Так идете?

– Нет!

Одним нажатием пальца Олеся умертвила телефон, зашвырнула его в ящик стола. Потом посидела немного на краешке дивана, чувствуя себя самозванкой, которую даже эта квартира больше не хотела принимать. Снова зазвонил телефон, стационарный. Возможно, это звонила Марина, обладавшая редким качеством прощать самые тяжкие обиды в течение получаса. Но Олеся больше не хотела извиняться перед ней. День она провела в каком-то оцепенении, даже вещи так и не сумела разобрать. В полночь заставила себя лечь в постель, будучи уверена, что не заснет до утра. С полчаса поплакала в подушку – и уснула.

Сон принес облегчение, и утром Олеся проснулась с вполне здравой мыслью: нужно, если еще не поздно, вернуться на прежнюю работу. Звонить своему начальнику она не решилась и с целью разведать обстановку позвонила секретарше Валентине, своей приятельнице.

Валя, узнав голос, ахнула так громко, что, наверно, переполошила всю фирму:

– Олеська! Вернулась? А мы все гадаем, где ты теперь!

– Да я в Питере, – скучным голосом подтвердила Олеся. Почему-то была у нее надежда, что никто на фирме не прочитал треклятую газету. Как же, не прочитали.

– Мы так за тебя переживаем, – с придыханием журчала в трубку Валя. – Девчонки вчера все бегали по фирме бледные, все твердили, что ты от переживаний даже можешь сделать с собой что-нибудь. У тебя ведь такая нежная натура. Борис Львович даже наорал на них и пообещал выговора влепить. Нет, ну какая гадина!

– Кто? – без особого интереса спросила Олеся.

– Ну, эта, вторая, другая! Представляешь, она все имеет, мужа, детей, так нет же, приперлась в столицу, чтобы разрушить твое счастье. И на что надеялась? Неужели тоже думала захомутать Дорохова! Ой, Олеська, прости, это я оговорилась! Нет, ну она бы хоть в зеркало на себя посмотрела! Такую первую любовь встретишь – и собственная юность дурным сном покажется. Бедняжка Дорохов, над ним теперь все потешаются, что он когда-то любил такую страхолюдину! Хотя, конечно, он ее любил тогда, а страшная она стала сейчас… Но кто же вдумывается так глубоко.

– Извини, Валь, мне звонят на мобильный, – проговорила на одном дыхании Олеся и повесила трубку.

Стало ясно, что про эту работу можно забыть. Может, на волне сочувствия ее и восстановят в должности. А за спиной станут злорадствовать и потешаться. И через десять лет на фирме она будет «той самой, которая едва не окрутила Дорохова, но обломалась бедняжка – и вернулась поджавши хвост». Нужно срочно искать другую работу. Вот только какое количество людей провели пару приятных минут, сравнивая в газете ее фотографию с детской фотографией другой Олеси, и есть ли у нее хоть один шанс в другом месте остаться неузнанной? Еще один день пролетел бесцельно, а ближе к вечеру Олеся поехала к родителям.

Мать отворила дверь, посмотрела изумленно, потом шагнула вперед и крепко обняла Олесю. И вот так, не выпуская из объятий, провела ее в квартиру.

– Я молилась, чтобы ты вернулась домой, в Питер, к нам, – сообщила она, тяжело переводя дыхание. – На пироги тесто поставила. Отец на дачу поехал, но звонит каждый час, волнуется за тебя.

– Как вы узнали?

– Да мы бы и не знали, только со вчерашнего рассвета звонки начались. Мы с отцом даже не знали, что у нашей семьи такое количество неравнодушных знакомых, – невесело усмехнулась мать.

– Простите меня, ты и папа, – зажмурившись, пробормотала Олеся.

– Не терзай себя, дочка. Мы с отцом одинаково с тобой виноваты. Нельзя было тебе потакать. Как же это мы не подумали, что эта женщина может объявиться в столице? Наваждение, что ли, на нас нашло?

– Я думала об этом, – призналась Олеся.

– Боялась? – с несчастным видом спросила мать.

Олеся покачала головой:

– Не-ет. Мне казалось тогда, что она – это часть меня. Как будто сестра-двойняшка, понимаешь? Я чувствовала, что когда-нибудь мы обязательно встретимся. Только мне представлялось, что она меня обязательно простит… И даже порадуется моему счастью.

– Какой же ты еще ребенок, Олеська, – тяжко и безнадежно вздохнула мать. – Ну, устраивайся, твоя комната в полном порядке. Отдыхай, отсыпайся.

– Я постараюсь, мама…

– Сама ушла из московской квартиры или попросили тебя? – не глядя на нее, как-то в сторону спросила мать.

– Сама.

– Ну и молодец. Чего ждать-то? Такое не прощают.

– А если прощают? – вскинув голову, спросила Олеся.

– А если и прощают, то лишь до первого милиционера. Жизнь-то семейная и так не проста, нельзя в эту дорогу с таким грузом выходить.

Олесе стало немного легче дышать. Наконец-то она почувствовала почву под ногами. Мать говорила о случившемся так, как сама Олеся думала и понимала, не искала для нее оправданий, не обвиняла в случившемся кого-то еще. Не тешила дочь иллюзиями, что из этой ситуации еще существует какой-то выход.

На кухне Олеся почти рухнула на табуретку. От запаха еды у нее закружилась голова. Мать изменилась в лице, спросила ее, комкая слова:

– Да ты не беременна ли?

– Нет, мамочка, – бледно улыбнулась в ответ Олеся. – Я просто очень давно ничего не ела.

Мать всплеснула руками и бросилась наливать ей суп.

– А вы бы с отцом, наверно, так надеялись заполучить внука или внучку? – спросила Олеся, ощущая на губах все ту же застывшую жалкую улыбку.

Мать ответила не сразу, сперва поставила перед ней тарелку, достала из холодильника миску с салатом. Потом проговорила, не в силах скрыть горечь:

– Знаешь, дочка, если нет особой надежды, что ребенок будет лучше и счастливее тебя, – стоит ли рожать. Сейчас у молодежи путей не больно много. А вдруг он вырастет и будет, как те несчастные дети, которые в телевизоре уже который год сидят на поляне?

Больше о серьезном они не говорили. Олеся так измучилась, что едва сумела доесть первое, хоть и была по-настоящему голодна. Голова так и норовила стукнуться о столешницу. Заметив это, мать погнала ее спать. Олеся зашла в свою бывшую комнату, прилегла на диван – и немедленно отключилась.

Мать осторожно потрясла ее за плечо. Олеся открыла глаза и тут же застонала от отчаяния. Во сне рядом с ней был Женя и было счастье. Зачем ее вырвали из этого сладкого забытья!

– Там к тебе приехали, – отчего-то шепотом сказала ей мать. И добавила со значением: – Из Москвы.

– Кто? – одними губами спросила ее Олеся. И уставилась на мать безумными, вопрошающими глазами. Та, поняв ее взгляд, медленно качнула головой: «Не он».

– Кто? – вновь повторила Олеся.

– Да не разобралась я. Женщина такая интересная, яркая блондинка. Знаешь такую?

«Это она, Олеся Марченко», – подумала Олеся и задрожала. Мать смотрела на нее, кажется с трудом удерживая слезы.

– Так я скажу ей, что к тебе нельзя, – решила она и пошла прочь из комнаты. – Зря я только тебя разбудила.

Но Олеся уже сползла с дивана и накинула на плечи халат.

– Я поговорю с ней, мамочка. Скажи, пусть проходит в мою комнату.

Мать замешкалась на пороге, посмотрела на дочь с явным сомнением, но промолчала, вышла. А через пару мгновений в комнату вошла высокая женщина с копной выбеленных и взбитых, словно сливки, волос. Женщина улыбалась, и в ее больших зеленоватых глазах читалось искреннее сочувствие.

– Здравствуйте, – мелодично произнесла незнакомка, застывая на пороге.

Олеся тяжело перевела дух. И спросила:

– Кто вы?

– Я – редактор программы «Пусть говорят», – с готовностью ответила женщина. – Меня зовут Таня, будем знакомы.

И протянула Олесе крупную холеную руку. Руку Олеся пожала, но тут же задала новый вопрос:

– Вы что, хотите пригласить меня на эту передачу? Этого еще не хватало, в самом деле.

– Олесенька, – почти нежно произнесла редактор Таня. – Я вас очень понимаю. Я бы на вашем месте прореагировала точно так же. Но поверьте, участие в нашем ток-шоу – это то, что вам сейчас нужно.

Олеся несколько мгновений в упор смотрела на гостью, потом улыбнулась ей ужасной улыбкой, больше похожей на оскал мертвеца.

– Вы в этом так уверены?

– Ну конечно! – воскликнула Татьяна. – Вы сейчас в тупике, в депрессии, вы не знаете, что вам делать. А позвольте, я скажу вам мой девиз? Если не знаешь, что делать, – делай шаг вперед! Это что-то из боевых искусств. Участие в шоу станет для вас таким шагом. А потом, вы услышите мнения людей, их советы, в конце концов.

– Вы думаете, мне помогут дурацкие советы?

– Вам поможет само публичное обсуждение вашей проблемы. А потом, вы сможете лицом к лицу увидеться с вашей соперницей! – торжествующе заключила Таня.

Олеся вздрогнула и снова ощутила сковавшую тело слабость.

– С какой соперницей? – шепотом спросила она.

– Ну с этой, с Марченко, – пояснила Татьяна и наморщила свой идеально прямой носик. – Вы не считаете, что вам нужно с ней встретиться?

– Нужно, – согласно кивнула Олеся. – Я хотела бы попросить у нее прощения.

– Олесенька, поверьте, лучше всего вам сделать это у нас на передаче! Потому что в любом другом месте она просто выцарапает вам глаза. Вы не представляете, какая это ужасная женщина! Толстая, страшная, скандальная. Дорохов уже сбежал от нее подальше от Москвы, а мать его, кажется, срочно уехала к родне в Воронеж. А потом, простите, но я не понимаю, за что, собственно, вам перед ней извиняться? Вы ей ничего дурного не сделали.

– Не сделала, – усмехнулась Олеся. – Я только украла ее прошлое.

– Олесечка, милая, ну о чем вы говорите! – воскликнула Таня так громко, что в комнату заглянула мать и тут же скрылась, держась за сердце. – Она сидела в какой-то дыре с мужем и двумя детьми и знать не знала, что ее бывший воздыхатель сделался звездой первой величины. Она его просто совершенно не пом-ни-ла! А потом, она же по телику смотрит только ситкомы да еще «Комеди Клаб», Евгений просто не мог попасться ей на глаза. Она и газет наверняка не читает, но вот нашлись же добрые люди, подсунули ей статью! У нее сейчас просто звездный час какой-то, апофеоз всей ее дурацкой жизни! Так что, Олесечка, мы с вами договорились насчет нашей программы?

– Нет, – качнула головой Олеся. – Извините, но я не могу.

– Вы, может быть, боитесь, что вас осудят? – попробовала догадаться редакторша. – Олесенька, даже не думайте об этом! Поверьте, людское мнение на вашей стороне. Ну, может, какой-нибудь мужичонка с замашками патриархальными из зала вякнет что-нибудь против вас.

Только в Москве общественное мнение давно уж определяют женщины. А женщины вас любят!

– А за что женщинам-то меня любить? – окончательно запуталась, ничего уже не понимала Олеся. – А потом, я действительно совершила нечестный поступок…

Но Татьяна, замахав на нее руками, заговорила страстно, горячо:

– Олеся, нечестные поступки совершают все и ежедневно. А вы совершили нечто гораздо более важное. Вы показали, что в борьбе за счастье надо идти до конца! Вы все поставили на кон. Да, проиграли, но могли ведь и выиграть! А потом, кто сказал, что проиграли? Ходят слухи, что Дорохов готов был вас простить, но вы уехали, убежали из Москвы. Олесенька, поверьте, я лично просто восхищаюсь вами! Мы построим передачу так, что на фоне этой бабищи вы будете казаться ангелом небесным. И это будет прекрасная прелюдия к вашему победному возвращению в столицу.

– Я не стану участвовать в передаче, – твердо повторила Олеся. Тряхнула головой, пытаясь отогнать наваждение. – И в Москву я не вернусь.

– Вернетесь, Олесенька, обязательно вернетесь. Вы сейчас немного придете в себя, попробуете жить прежней жизнью, – и эта обычная жизнь покажется вам еще чернее и ужаснее прежнего. И вернетесь к нам. Но только не упустите момент. Поймите, Олеся, вы совершили невозможное для простой женщины из Питера – вы стали интересны московской тусовке. Если бы вы знали, как люди добиваются этого годами, какие деньги и связи идут в ход. И ноль результата. А вы этого добились, почти не затратив усилий. Вы думаете, к каждому человеку, что выступает в нашем шоу, уговаривать на дом приезжает редактор? Да еще в другой город? Так пользуйтесь же результатом.

Олеся уже не спорила – тупо мотала головой. А Таня продолжала говорить, почти не обращая на нее внимания. Щеки ее пылали, глаза блестели.

– Я понимаю, Олесенька, я ведь вижу, что вы за человек. Вы – чистая, умная, настоящая. А я скажу вам, что вся наша великосветская тусовка – это те же марченки, только облагороженного вида. Но поймите, эти люди могут предоставить вам удивительные возможности. Вы можете, например, написать книгу или начать певческую карьеру. Думаю, у вас есть таланты, не случайно же вас полюбил такой требовательный мужчина. Так используйте свой шанс, Олеся! И если вы упустите его, то предадите тех женщин, которые поверили в вашу готовность идти до конца. Только не надо бояться, что ваши действия кто-то назовет спекуляцией на имени знаменитого Дорохова. Вы и так проявили невероятную скромность, и люди это оценили, поверьте! Ведь посмотрите, что происходит повсеместно. Певица выходит замуж, а потом еще два года дает концерты в свадебном наряде! Другая отрекается от собственного ребенка, впаривает журналистам, что потеряла его вскоре после родов. А через пару лет ребенок загадочным образом оказывается жив и здоров и растет в материнском доме. И ничего никто не осуждает! Так чего же вам теряться?

– Спасибо вам, Таня, – от всей души произнесла Олеся. Ей было неудобно перед этой женщиной, которая так пламенно и искренне умоляла ее не упустить свой шанс. – Я подумаю над вашим предложением. Можно, я вам позднее позвоню?

– Конечно, Олесенька! – вскричала Таня. – Я уверена, что мы с вами еще встретимся. Ваша судьба сейчас в ваших руках. Так я жду вашего звонка в самое ближайшее время.

Когда ушла гостья и тишина воцарилась в доме, в комнату снова осторожно заглянула мать, спросила тихонечко виноватым голосом:

– Попьешь с нами чаю, Олесечка? Я вертуту с яблоками испекла. Батька с дачи приехал, о тебе спрашивает.

Олеся повернулась к матери и сказала решительно:

– Мама, я должна уехать из города.

– Куда же? – перепугалась мать.

– Не знаю пока. Мама, помнишь, когда я училась в школе, мы иногда все вместе ездили во Псков? Кто у нас там живет?

– Да кто же там живет? – повторила вслед за ней мать, совершенно сбитая с толку. – А, так Маша там живет, подруга моя с училища. Ну, тетя Маша, разве ты не помнишь ее?

– Помню немножко. Скажи, она согласится принять меня на недельку, а?

– Да уж не знаю, десять годочков, как я ее не видала… Доченька, миленькая, да зачем тебе уезжать?! Разве в этом доме ты не под защитой? Мы более ни одной живой души к тебе не пустим, костями ляжем с отцом у них на пути.

– Нет. Я должна уехать, – покачала головой Олеся. – Не могу я здесь больше от любого шороха вздрагивать. И мне нужно сменить обстановку. Через неделю-другую все забудется, я вернусь, найду новою работу, и все у нас будет по-прежнему. Только найди мне адрес этой самой тети Маши.

Мать несколько минут стояла неподвижно посреди комнаты, моргала, шевелила губами, а потом воскликнула:

– Сей момент, Пете позвоню. Это сынок Машенькин, помнишь ли его? Он, я знаю, раз в неделю, по обыкновению, ездит к матери на машине, проведывает и продукты ей отвозит. Может, он как раз туда собирается, вот и возьмет тебя с собой. При одном условии – если жива еще моя Маша.

Мать убежала звонить и через пару минут появилась с отрадными вестями. Псковская Маша была жива, а сын ее Петя так обрадовался компании, что готов был ехать прямо сейчас. Через полтора часа он будет стоять под их домом. На одном дыхании выдала мать эту информацию и убежала на кухню: готовить гостинцы Маше.

Петр, маленький, лысоватый, появился на пороге их квартиры ровно в назначенный час. Он сильно смахивал на большую птицу, вдобавок болеющую орнитозом. Круглые глаза словно обведены были красным карандашом, и ежесекундно по ним скользила истонченная и морщинистая пленка век. Казалось, он не спал неделю, а то и больше. Мать заметила, запаниковала, спросила заискивающе:

– Петенька, да тебе, может, передохнуть надо? Хочешь, постелю тебе в гостиной на диване? А прямо с утра и поедете, аюшки?

– Некогда на диванах разлеживать, – хриплым мужественным голосом проговорил Петр. – Мне с утра на работу. За это время мать требуется повидать.

Через десять минут они уже выходили из квартиры, сопровождаемые отчаянным взглядом матери и покряхтыванием отца. Перегнувшись через перила, мать крикнула вслед:

– Утром позвони мне обязательно, волнуюсь я что-то, слышишь, Олесь?

Ездил Петр на начищенной до блеска старенькой «Ладе» нежнейшего салатового цвета. Машину свою он любил и холил настолько, что даже не позволил Олесе самой захлопнуть дверцу. Нет, самолично усадил на переднее сиденье, бережно тюкнул дверцей, а потом еще натянул на кулак обшлаг рукава и с минуту шлифовал ее поверхность. Потом, уже заняв водительское место, долго и сосредоточенно вслушивался в урчание машины, оглаживал панели, что-то бормотал нежно себе под нос. Олеся, дожидаясь отправки, даже успела задремать.

Наконец тронулись. Первые полчаса, пока колесили по улицам Питера, Петр молчал, и это давало надежду, что до Пскова доедут без пустопорожних разговоров. Однако, едва выехали на трассу, он тут же задал вопрос:

– У тебя что, неприятности какие?

– Почему вы так думаете, Петр? – с усилием улыбнулась ему Олеся. Но мужчина смотрел только вперед и ответил рассеянно:

– Мать твоя со слезами в голосе разговаривала. Я сразу смекнул, что дело плохо. Да и зачем бы молодой красивой девке в деревню убегать?

Олеся пожала плечами, не опровергая, но и не поддерживая догадку Петра.

– С мужиком проблемы? – спросил он через полминуты равнодушно, но настойчиво.

– Угу.

– С мужем или так, проходящим?

– Так…

– Ну, это пустые переживания. Блажь одна, – отрезал Петр. И принялся подробно и муторно рассказывать что-то о собственных отношениях с женой, не то бывшей, не то настоящей. Олеся снова закрыла глаза и частично отключилась. Только мычала время от времени что-то сочувственное. Она опасалась, что, замолчав, Петр немедленно погрузится в сон. И не заметила, как задремала сама.

– Слышь, Олеся! – Петр хлестнул ее по руке своей огромной ладонью. Олеся слабо охнула и подпрыгнула на сиденье.

– Погляди, там за нами красная «тойота» шпарит.

Олеся вывернула шею и долго рассматривала дорогу. Но белесые питерские сумерки съедали изображение, словно смотришь через белую кисею. Красную машину Олеся, тем не менее, разглядела, тем более что ехала она прямо за ними. Но и других машин на трассе хватало. Правда, двигались они гораздо быстрее Петровой машины и поминутно со свистом пролетали мимо. Никуда не торопилась только красная. Олеся недоуменно глянула на водителя, спрашивая взглядом, стоило ли будить ее ради какой-то машины.

– Чую, по нашу душу они пристроились, – опасливо произнес Петр, впиваясь глазами в зеркало. Олеся даже рассмеялась от такого предположения:

– Да на что мы им? Просто едут неспешно. Как и мы.

– Так ведь я уж два раза скорость сбрасывал, – внес ясность Петр. – Может, ты не заметила, но мы с моей девочкой просто летели по первости. Глядь, уже впереди Псков виднеется. Я, когда их приметил, мы, это самое, маневрировать с моей девочкой начали. То тише едем, то шибче. Словно приклеились к моему капоту, гады.

Теперь занервничала и Олеся. Оглядывалась, щурилась, но за тонированным стеклом не могла рассмотреть даже очертаний фигур.

Резкий звук заставил ее покрыться холодным потом. Звонил ее мобильный, попутно сообщая, что номер не подлежит определению. Олеся несколько секунд опасливо рассматривала дисплей. Это могла быть мама – она так и не научилась пользоваться мобильным и в случае необходимости звонила с городского. Но мать просила отзвониться завтра. Еще через секунду Олеся решительно отключила телефон. И тут же столкнулась взглядом с совсем уж подозрительными и тревожными глазами Петра. Потом он снова стал рассматривать в зеркало красную машину.

– Оторваться бы от них надо, – наконец процедил он.

– Может, лучше остановиться, спросить, что им от нас нужно, – внесла свое предложение Олеся.

– С ума сошла? – грубовато осадил ее Петр. – Кто угодно может на дороге оказаться. Может, это у них прием такой: сперва на психику действовать, а потом…

Справа по курсу вдруг словно сгустился туман, загасил бьющий в глаза закатный луч. Олеся глянула туда и разглядела в клубах пыли торопливо летящий вперед пестро окрашенный КамАЗ. Тот спешил выбраться с ненадежной проселочной дороги на широкую трассу. В этот же миг «ладушка» Петра взвизгнула и рванула вперед. Замерев, увидала Олеся, как медленно поплыла назад махина КамАЗа, как удивленно смотрел сквозь стекло заросший водитель на невесть откуда образовавшуюся у самого носа крохотную машинку. Олеся едва успела перевести дух – обошлось! Но она ошибалась. Когда чудовищный удар придал «Ладе» неиспытанное ею до сих пор ускорение, она, гордо вскинув бампер, мигая фарами, смело устремилась в свой, увы, последний полет.

Очнулась Олеся от странного ощущения: кто-то беспардонно копался в ее лице. Оттягивал губы, дергал за нос, жал на подбородок. Олеся распахнула глаза и увидала совсем близко темные острые черты, клочковатые брови с налетом седины и прищуренный черный мефистофельский глаз. И прерывисто закричала от ужаса.

– Ша, детка, ша! – прикрикнул на нее чужой скрипучий голос. – Не дергайся мне тут, без глаз оставлю!

– Что случилось? – пробормотала Олеся, слабо отбиваясь от чужих горячих рук. Потом увидала на незнакомце белый халат и сама догадалась – что.

– На машинке полетала, лапочка, – недовольно проскрипел Мефистофель. – Торопилась куда-то, наверно.

И снова стал ощупывать ее лицо.

– А где Петр?! – уворачиваясь, пронзительно вскрикнула Олеся.

– Какой еще Петр? – уклончиво, как почудилось ей, спросил доктор. Как будто заранее готовился скрыть от нее что-то очень дурное.

– Мужчина, который был за рулем машины.

– Лапочка, ну откуда же мне знать? – на секунду оставив ее лицо в покое, развел руками доктор. – Я осматривал только тебя. Думал, ты и была за рулем.

У Олеси от ужаса волосы зашевелились на голове. Если Петр мертв, то это ее и только ее вина. Потому что та красная машина наверняка кралась за ними не случайно.

Она заплакала от страха, и ей показалось, что к щекам приложили раскаленное докрасна железо.

– Эй-эй! – закричал врач и стал подолом белого халата вытирать ей слезы. – А ну-ка прекрати реветь, пока я не зашил тебе порезы вот такущими швами! Хочешь остаться уродиной?

Олесе было все равно. Но плакать она перестала.

Мужчина отдалился от нее. Рывком распахнул занавески и ткнул куда-то острым темным пальцем:

– Видишь, что там такое?

Олеся села на кушетке и вытянула шею. Но увидеть смогла только одноэтажное здание из красного кирпича. И пожала плечами.

– Это наш местный морг, вот что это такое, – припечатал доктор. – И если бы твой Петр оказался там, я бы об этом уже знал. Потому что я – главврач этой захудалой больницы, и все туда попадают только с моего ведома! А если его там нет и в операционной тоже нет, значит, он либо живой-здоровый ожидает гаишников у останков своей машины, либо его отвезли в другую клинику.

– Почему не сюда? – прошелестела Олеся.

– Этого я знать не могу. Может, его отвезли на скорой в Псков, а тебя на попутке – поближе, сюда. Опять же это говорит о том, что твои раны выглядели внушительнее.

– Так меня на машине сюда привезли? – хриплым шепотом спросила Олеся.

– Именно!

– А машина какая была – красного цвета?

Главврач со стоном хлопнул себя ладонью по лбу:

– Лапочка, скажи, я похож на человека, который с утра до ночи прохлаждается на завалинке и разглядывает проезжающие машины?!

– Красная машина, – не слушая его, с ужасом повторила Олеся.

Мужчина метнулся к двери, распахнул ее и гаркнул:

– Сюда кто-нибудь, живо!

Прибежала медсестричка, бледненькая, испуганная. Пролепетала, застывая на пороге:

– Да, Яков Маркович?

– Кто видел, как к нам доставили эту мамзель?! – закричал доктор так, будто винил несчастную во всех смертных грехах. И вдобавок топнул ногой, отчего загремела и заходила ходуном вся обстановка смотровой.

– Я видела, – зеленея, прошептала медсестра.

– Так скажи, ради бога, этой дурынде истеричной, какая машина ее привезла!

– Какая машина, – перепуганно повторила девушка. – А, красная машина, иномарка. Они сказали, что в десяти километрах по трассе случилась авария, и сразу уехали. Ой, они еще сфотографировали нашу больницу.

– Почему сфотографировали, кто позволил? – зарычал Яков Маркович, недоуменно буравя медсестру взглядом.

– Ой, так что же было делать, они ведь сразу уехали. Даже не сказали толком, что за авария случилась.

– Ладно, свободна, – сжалился главврач, и девушка опрометью бросилась из смотровой. – Ну, слышала? – обратился главврач к Олесе. – Значит, в порядке твой Петр, раз они тебя с твоими двумя переломанными ребрами и порезаной мордашкой к нам привезли. А его, значит, или в Псков, или на месте осмотрят и подретушируют. Ведь, лапочка, труп в Псков не повезут, поближе закинут. Значит, к нам.

И, сочтя пациентку совершенно утешенной, Яков Маркович стремительно удалился из кабинета. Минуту спустя вернулась все та же медсестричка и помогла Олесе перебраться на каталку, а потом отвезла в палату, где из пациентов присутствовала лишь какая-то старуха, начавшая издавать жалобные стоны, едва в палате зажгли свет. Олесе сделали укол в бедро, после которого она не то чтобы заснула, но как-то растеклась, осовела, и мысли ее сделались вялыми, бесформенными.

«Надо бы позвонить родителям, – думала она. – Но как это сделать, ведь телефончик мой пропал, наверное, а к стационарному никто не повезет. А потом, что я скажу им, когда спросят о Петре?»

Она заснула и во сне видела тело Петра, неподвижно лежащее между обломков его «ладушки». Вызвал ли хоть кто-нибудь «скорую»? Наивный доктор думает, что Олесю отвезли на попутке в ближайшую больницу, потому что ее повреждения были серьезнее. А на самом деле люди из красной машины помогли только Олесе, потому что Петр, живой или мертвый, был им попросту неинтересен.

Утро началось с того, что сонная уборщица принялась с закрытыми глазами шуровать шваброй, беспощадно сотрясая кровати. Проснулась и застонала старуха. Кажется, на этот раз без всякого притворства. Сморщилась Олеся от приступа тупой боли в ребрах. В палату вдруг ворвалась медсестра, не вчерашняя, другая, но такая же зашуганная, закричала с истерическим надрывом:

– Ой, тетя Шура, бросайте ваше мытье скорее, Мемзис с обходом идет!

– Ничего, пока до нас дойдет, я уж и закончу, – меланхолично отвечала уборщица. – Наша палата крайняя по коридору.

– Ой, нет-нет, теть Шура, он прям сюда идет!..

И заткнулась, потому что в этот момент в палату влетел главврач. Вид его и впрямь был страшен, пронзительные черные глаза едва не выскакивали из орбит. В правой руке на отлете он сжимал свернутую газету и держал ее так, будто изготовился бить ею мух. Ойкнула, отскочила к стене медсестра, оцепенела уборщица, и примолкла старуха на койке. Олеся во все глаза смотрела на взбешенного главврача и надеялась только на то, что он не станет избивать собственную больную свернутой газетой.

– Что это такое? – потрясая газетой, прохрипел Яков Маркович. И швырнул газету Олесе на кровать. Газета развернулась в полете, и Олесе оставалось лишь приподнять голову, чтобы прочитать бордовый заголовок через весь лист:

«ПЕРВАЯ НЕВЕСТА СТРАНЫ УМИРАЕТ В БОЛЬНИЦЕ ПОД ПСКОВОМ»

Чуть ниже располагалась фотография двухэтажного здания, снизу каменного, деревянного сверху, с одинокой фигуркой в белом халате на ветхом крыльце без перил. И ее собственная фотография с дурацкой улыбочкой, ненавязчиво обведенная чем-то крайне напоминающим черную рамку.

Олеся нашла в себе мужество взять газету в руки и раскрыть на развороте. И тут не удержалась – коротко вскрикнула от ужаса. Здесь тоже была ее фотография – на носилках. Задравшаяся юбка оголила ноги, одна рука беспомощно свисает, лицо залито кровью. Хорошо, хоть фотография была черно-белой.

– Что это? – продолжал орать главврач. – Почему мне звонят с утра пораньше какие-то невнятные личности и спрашивают, умерла невеста или еще жива? А я даже не понимаю, о чем они говорят! Какая невеста? Почему первая? Сколько всего невест? Можешь ты мне это сказать?!

– Не могу, – прошептала Олеся.

– Ну так я сейчас выпишу тебя к чертовой матери!

– Хорошо, – согласилась Олеся и попыталась спустить ноги с больничной койки. Тупая боль снова сокрушила ее тело, она рухнула лицом в подушку и разрыдалась в голос.

– Ну что ты? Что ты? – засуетился вокруг нее главврач, и людоедские искры разом погасли в его глазах. – Я же пошутил, лапочка. Выгнать не выгоню, а вот чья ты невеста – сказать заставлю.

Олеся вытерла глаза рукавом больничного халата и произнесла вполне твердо:

– Простите меня. Я попала в отвратительную, гнусную историю. По своей вине, но теперь почему-то начинают страдать люди, которые просто оказываются рядом. И я не знаю, как с этим покончить.

Яков Маркович с минуту рассматривал ее взглядом задумчивым и оценивающим, потом рявкнул:

– Кать! Коляску!

Прибежала медсестра, притащила отчаянно громыхающее инвалидное кресло. В него главврач, отогнав медсестричку, самолично пересадил Олесю и повез прочь из палаты. Притихшая было старуха отчаянно застонала им вслед.

Мемзис привез Олесю в свой кабинет. Табличку на дверях она прочитать не успела, но поняла это, увидав стол с безукоризненно ровными стопками бумаг и большой черный телефон, трезвонящий громко и отчаянно. Главврач, бросив Олесю на пороге, схватился было за трубку и тут же с яростным чертыханием швырнул ее обратно на рычаг.

– Зачем вы меня сюда привезли? – слабо улыбаясь, спросила Олеся.

– Зачем привез?! – снова загрохотал Мемзис. – Да затем, моя лапочка, что скоро эту больницу, кажется мне, начнут брать штурмом. И это – единственное место, куда все эти личности пройдут только через мой труп. Впрочем, если желаешь дать пару-тройку интервью, я с удовольствием вывезу тебя на крыльцо или даже за ворота. И оставлю сидеть на травке. Мне же легче будет.

– Не надо, – робко попросила Олеся. Тут взгляд ее снова упал на телефон, и она взмолилась: – Пожалуйста, позвольте мне сделать один звонок домой! Потому что я даже представить не могу, что сейчас творится с моими родителями.

– Если видели этот ужас, то, наверно, без сознания лежат, – безжалостно припечатал главврач.

Олеся побелела и тоже собралась упасть в обморок.

– А ну не вздумай отключаться! Звони сейчас же! – распорядился главврач и рывком поставил черный аппарат ей на колени. С противно екающим сердцем Олеся набрала домашний номер.

Трубку взял отец, и это был дурной знак, – обычно мать успевала первой.

– Дочка! – крикнул он так отчаянно, словно уже не надеялся услышать ее голос. – Ты живая? А мы с матерью уж не знаем, куда нам бежать, что делать!

– Мама где?

– Да тут она, рядом! – прокричал отец, и Олеся расслышала на заднем плане горестные материнские всхлипы. – Я ее к трубке не подпускаю. Ведь с ночи звонят и говорят, что вроде умерла ты, или ранена, или вот-вот умрешь. В любое мгновение ожидаем рокового известия…

– Нет-нет, я жива и почти здорова! – перебивая отца, тоже перешла на крик Олеся.

– Почти? – прорвался в трубку материнский вопль. – Что с тобой случилось?

– Поломала несколько ребер, но это ничего, не опасно, со мной рядом главврач больницы, он может подтвердить. Но, мамочка, я не знаю, где Петр, жив ли он?

– Да живой он, – неожиданно утешила ее мать. – Звонил нам. Только он не видел, куда ты подевалась. Очнулся в своей раздолбанной машине, а тебя рядом нет. Потом уж ему свидетели сказали, что какие-то люди тебя неизвестно куда увезли.

– «Девочка» погибла?

– Что?! – вскрикнула мать. – Какая девочка?!

– Машина Петра.

– А, да. Петечка сказал дословно: «Остались от машинки рожки да ножки».

Олеся сжала зубы. Сколько, должно быть, мужества понадобилось Петру, чтобы произнести эту фразу.

– А ты куда же подевалась? – не переставала допытываться мать.

– Меня увезла проезжающая машина и доставила в поселковую больницу.

– Машина? – напряглась мать. – Какая машина? Слушай, Олеся, через пять минут после твоего ухода к нам снова заявились визитеры. Ты с ними едва-едва разминулась на лестнице. Не помню, из какой передачи ли, газеты, но они очень мечтали взять у тебя интервью. Мы с отцом погнали их прочь. Но позже отец говорил, что надо было задержать их подольше, пока вы с Петром не уедете со двора. В общем, у нас есть подозрение, что они прямиком поехали за вами. Я даже звонила тебе на телефон, с целью предупреждения, но услышала слова, что ты отключена. А Петр сказал, что вас преследовала какая-то машина. Неужели взаправду они?

– Не знаю, мамочка, – устало прошептала Олеся. – Мне уже все равно. Главное, чтобы вы больше за меня не беспокоились.

– Да как же не беспокоиться. Держимся из последних сил и одной только мыслью, что, может, потребуется ехать за тобой.

– Простите меня…

Трубка выпала у нее из рук, упала на истертую кожу дивана, а сама Олеся без сил прислонилась щекой к его кокетливо выгнутой плешивой спинке. Сквозь навязчивый гул в ушах она слышала, как главврач кричит в трубку:

– Спокойно, товарищи, ситуация под контролем. Что значит, хотите забрать? Пациентка должна еще минимум неделю провести в стационаре! А потом забирайте на здоровье, только обеспечьте транспорт, не на автобусе же вы ее до Питера повезете! Кто говорит? Главврач говорит!

Закончив разговор и швырнув в ознаменование этого трубку на рычаг с такой силой, что затрещал предсмертно аппарат-ветеран, Мемзис напустился на Олесю:

– Ляг, ляг, тебе говорят, на диван, и лежи тут тихо, как мышка! Еду сам стану тебе приносить. И не смей даже выглядывать в коридор! Спи!

– Хорошо, – покорно кивнула Олеся, хоть и знала хорошо, что не сможет задремать ни на минутку. Яков Маркович еще поскрипел на нее зубами и удалился, заперев на прощание кабинет.

Лежать Олеся тоже смогла недолго. Тело ныло и саднило, требовало покоя, но возбужденные нервы изнывали от жажды хоть какой-нибудь деятельности. Она сползла с дивана, на слабых, неверных ногах сделала десяток кругов по комнате, пока не расходилась понемногу. Потом набрела на окно, толкнула ветхую раму и тяжело оперлась о подоконник, наполовину высунувшись наружу.

Окно смотрело в сад, забытый, неухоженный. Солнце хозяйничало в этом садике с полудня и до самого вечера, и большинство зеленых насаждений уже истлело, пожелтело, побурело, приготовилось к смерти. А ведь лето еще только входило в силу. Олеся смотрела в сад и кусала губы. Как все несчастливые люди, она во всем наблюдала крах и гибель и все переносила на себя. Сад казался ей воплощением собственной жизни: и посеяно все было бестолково, и погибнет рано и бесцельно. Она не заметила, что плачет, плачет обильно, так, что слезы уже смочили ворот ветхого больничного халата.

Хлопнула дверь, и появился Мемзис, без обеда, зато с улыбкой, удивительно смягчившей его темные грубые черты. Олеся едва успела кулем свалиться на диван, но не успела утереть слезы.

– Опять рыдаешь, царевна несмеяна! – заревел он, когда Олеся попыталась укрыть от врача мокрое лицо. – Натворила дел, так хотя бы соблюдай достоинство!

– Зачем? – спросила его Олеся.

– Зачем? – задохнулся тот. – Ну, в таком случае вообще не знаю, о чем с тобой говорить! По мне, так и умирать надо с достоинством, а ты, слава богу, пока не умираешь! И вот что я тебе скажу, лапочка: не пройдет и пары лет, и ты как самое замечательное событие своей жизни будешь вспоминать, как пряталась в заштатной больничке, в кабинете главврача, от журналистов всей России!

– Я знаю, – неожиданно согласилась с ним Олеся. – В этот день, 30 июня, я обязательно буду вспоминать вас и вашу больницу. И звонить вам буду, если позволите.

– Правда? – сощурился на нее главврач. – Смотри, не обмани, лапочка.

– Не обману. Все это пройдет, я знаю. Останутся только воспоминания, немножко грустные, но по большей части забавные.

– Наконец-то ты заговорила как разумный человек, – горячо поддержал ее Яков Маркович. – Я рад. Вся эта история твоя, твоя слава, твой позор – как волна в море, набежит и отхлынет. Можно просто перескочить через нее, и забыть, и дальше бежать. А можно, конечно, подставить голову, чтобы она по тебе всю гальку и песок протащила, да еще за собой в пучину уволокла. Понимаешь меня?

– Понимаю…

– Ну вот, а раз понимаешь, тогда вытри слезки и поговори с одним человечком, – снова расцветая в улыбке, вдруг объявил ей главврач. И начал потихоньку приотворять захлопнувшуюся было за его спиной дверь.

– Яков Маркович, зачем? – застонала Олеся, уже догадываясь, кто окажется сейчас за этой дверью.

– Затем, чтобы было с кем этот день вспоминать, – хитро прищурился главврач.

– Вы зачем так со мной поступаете?

– А я не сказал тебе, деточка? – развел руками Мемзис. – Ах, прости, ведь разговору с тобой у нас об этом не было. Так вот, оказалось, что я поклонник твоего жениха. И вообще люблю хорошее русское кино. Ну как мог я ему отказать?

И с удивительным проворством исчез за дверью. Олеся, держась за поломанные ребра, дохромала до окна и прижала к стеклу пылающее лицо. Через мгновение тихонько пропели половицы за ее спиной, и вот уже теплые ладони легли на ее понуро опущенные плечи.

– Леська, я дурак, – первым делом сообщил ей Женя.

– Почему? – Такого начала разговора она не ожидала.

– Я сказал тебе ужасную глупость. Как будто я догадывался, что ты – не та, за кого себя выдаешь! Да не догадывался я ни о чем! Это просто мужская гордыня меня разобрала. А потом только я понял, какие ужасные вещи ты могла обо мне подумать! И ведь подумала же, наверно? Ну что ты молчишь, Лесенька?

– Подумала, – нехотя признала Олеся.

– Простишь меня?

– Я-то прощу. А вот мне какими словами просить у тебя прощения?

– А я давно уж простил! Да-а, на самом деле! Ну, было поначалу немного обидно. Но не ребенок ведь я, чтобы подолгу свои обиды смаковать.

– Дело не в обидах, Женечка, – тихо проговорила Олеся. – Все гораздо серьезнее. Помнишь, когда ты примчался в Москву среди ночи, ты сказал: ужасно, что мы переступили. Что ты переступил. Что позволил гадкой клевете пролезть в наши отношения, и теперь это останется с нами навечно. Но мне тогда показалось, что ничего страшного не произошло, и мне даже польстила немного твоя ревность. А вот я переступила всерьез, и обратного пути здесь быть не может. Ты никогда уже не сможешь мне верить. Сколько раз ты еще упрекнешь меня за эту ложь, если не вслух, то в своем сердце? Ведь я, Женя, совершила ужасное: я убила твою мечту, твою первую любовь. Смешала ее с грязью всем на потеху. – Проникнувшись собственными словами, она тихонько заплакала, ладонями заслоняя от слез порезы.

– Философ ты мой! – как-то легкомысленно засмеялся Дорохов. – Давай с тобой договоримся на всю оставшуюся жизнь. Если я когда-нибудь попрекну тебя этой историей, ты скажи мне два слова: «Псков, больница». И я вспомню, какой ужас пережил, когда мне сообщили об аварии, когда переслали эти жуткие фотографии. Ну, пусть ребра и лицо – это твоя искупительная жертва. А страх и отчаяние – моя. Все, мы в расчете.

Но Олеся по-прежнему жалась лицом к стеклу. А потом сказала:

– Все равно твоя мама меня никогда не простит. Она – не ты.

– Моя мама? – опешил на секунду Женя. – Да плохо же ты ее знаешь! Моя мама сидит сейчас на стульчике вот под этой самой дверью. И это она обзванивала все больницы в окрестностях Пскова. Когда по одному телефону нас послали подальше, мы поняли, где тебя искать.

Олеся глубоко вздохнула и, наконец, сделала то, чего ей хотелось больше всего на свете: повернулась и посмотрела на Женю. И улыбнулась ему сперва недоверчиво, а потом радостно, неудержимо…

Олесю разбудило осторожное позвякивание со стороны кухни. Она выползла из-под простыни, недоуменно прищурилась: настенные часы показывали всего пять часов утра. А за окном совсем темно, и приходится снова привыкать к этим черным московским ночам. И тут она вспомнила, что Женя сегодня на рассвете снова улетает на съемки. Кое-как натянула в темноте халат и поплелась на кухню.

– Зачем встала? – напустился на нее Дорохов. – Тебя, между прочим, мне доверили под расписку.

– А мне Яков Маркович велел расхаживаться, – отбилась Олеся. – Давай я приготовлю тебе завтрак.

– Опоздала, будущая жена! – рассмеялся Женя. – Я уж все приготовил, съел и посуду вымыл. Вот тебе и преимущество выходить замуж за старого холостяка.

– А я думала, что у холостяков одни недостатки да капризы.

– Кстати, – вдруг припомнил что-то Женя, и лицо у него сделалось смущенное. – Я забыл тебе кое о чем рассказать, а сейчас уже цейтнот…

– Нет, скажи хоть в двух словах, – заволновалась Олеся, которая все еще не отвыкла ждать все время плохих новостей.

– Тут ко мне обратились ребята, молодые киношники. Хорошие, между прочим, ребята, толковые. Так вот, они хотят снять фильм про наш с тобой роман. Но ты, наверно, в штыки воспримешь такое предложение?

– Опять хочешь пропиариться за мой счет? – кокетливо пропела Олеся.

– Ну, не без того.

– А и пусть снимают! – махнула она рукой. – Почему бы и нет. В конце концов, мы в долгу перед средствами массовой информации. Они прямо срежиссировали нашу новую встречу.

– А ты права. – Женя на бегу чмокнул ее в щеку. – Кстати, ты можешь принять участие в написании сценария. Ребята заверяли меня, что будут счастливы сотрудничать с нами. Хотя, может быть, и врали… Ладно, приеду – разберусь.

Запрыгал по столу мобильник.

– Все, выхожу, – сообщил кому-то Женя.

Но еще минут пять они обстоятельно прощались в прихожей и никак не могли расцепить рук, разорвать объятия. Потом Женя все-таки открыл дверь и воскликнул, замирая на пороге:

– О, а это что за сюрприз?

Испуганная Олеся высунула голову на площадку. На коврике перед дверью, свернувшись калачиком, спала давно знакомая ей юная журналистка. Волосы разметались по цементу, юбчонка зябко натянута на поджатые к самому животу ноги.

Женя аккуратно перешагнул через девушку, присел на корточки и заглянул ей в лицо.

– А ведь я ее знаю, – шепотом проговорил он. – Это, Леська, одна моя в прошлом большая поклонница. Приехала из какой-то глубинки, первый месяц спала в скверике за театром. И ходила на все мои спектакли. О, это такая хипповая была девчонка! То брилась наголо, то одевалась так, что билетерши отказывались ее пропускать в театр. Но она все равно как-то проникала. А потом переросла, взялась за ум, учиться пошла. Я уже несколько лет ее не видел. Но приятно узнать, что не пропала девочка.

– Она выучилась на журналистку, – так же шепотом сообщила Олеся.

– О, это как раз для нее, с ее-то пробивной силой. Ну, Лесенька, до встречи. Кушай, спи и поправляйся.

Евгений легко поднялся на ноги и вступил в кабину. Олеся еще немного постояла на площадке, пока не замолк внизу шум лифта. Потом опустилась на корточки перед спящей девушкой и легонько потрясла ее за плечо.

Та проснулась, как просыпаются совсем маленькие дети, которые слишком далеко уходят в своих снах и с трудом возвращаются к реальности. Заморгала, протерла кулачками глаза и ошеломленно уставилась на Олесю:

– Ой, это вы?

– Тише! – прижала Олеся палец к губам. – Как тебя зовут?

– Оля.

– Заходи в квартиру, Оля.

– Зачем? – спросила девчушка. – Ой, вы хотите дать мне интервью?!

– Какое интервью? – напустилась на нее Олеся. – Ночь на дворе. Попьешь со мной чаю, а потом я положу тебя спать на диване. – И протянула журналисточке руку.

Девочка смотрела на нее во все глаза.

«Сейчас убежит», – подумала Олеся.

Но та уже доверчиво улыбнулась и вложила в Олесину руку свою озябшую ладошку.

Content

Елена Булганова
Первый жених страны