Высоцкий Михаил

Все в свое время [СИ]

Высоцкий Михаил

Все в свое время

Год Трех Отважных Духов, начало лета

Глубокий вдох, и как будто сотни острых игл разрывают тело изнутри. Выдох, и легкие выворачивает наизнанку. Вдох, и щемящая боль идет волной нестерпимой горечи. Выдох, и по горлу проносится огненный смерч, испепеляя адским наслаждением. Вдох. Выдох. Спокойное, размеренное дыхание, боль — иллюзия Али-обманщика, что дана Верным Псам, чтоб они в полной мере могли познать жизнь. Потому что боль испытывают только живые. Те, кто ушел за облака, уже никогда больше не испытают боли, потому каждый миг страданий надо ценить точно так же, как миг наслаждений. Так учил старый ведун, когда Нит был еще совсем молодым щенком, и так ведуны будут учить до тех пор, пока Верные Псы не исполнят свой долг.

Вдох. Выдох. Жар постепенно превращается в тепло, которое равномерно заполняет каждую клетку измученного тела. Тепло идет из груди, растекается волной спокойствия, придавая новые силы. Их у него много. Недаром Ниту дали имя Сила — его тело, казалось, само вытягивает силу из мира вокруг, цепляется за жизнь так, как не удается никому другому. Сколько раз он умирал? Один, два, десятки? Сколько раз Али-обманщик посылал испытание болью, грел его своим огнем, пил сладкий сок, что течет внутри каждого из Верных Псов? Много. Даже если бы Нит умел считать до ста, он бы уже давно сбился со счета. Мудрый ведун как-то сказал, что у него особая, ярко-желтая судьба, которая раз за разом посылала молодому охотнику все новые и новые испытания. Может и так. Нит не мог объяснить, почему именно с ним все время что-то происходит. Почему Али-заоблачный не берет его к себе в голубой мир. Другие уходят к свету небесного огня, пить благородную воду над облаками, а он остается, хотя с той жизнью уже много раз мог ступить на этот последний путь.

Вдох. Выдох. Три дня он так не дышал. Спокойно. Глубоко. Размеренно. Три дня он ловил дыхание на лету, зная, что стоит на миг промедлить, и они разорвут его. Точно так же, как разорвали Дима Железо. Как разорвали Дима Камня. Как разорвали Ната. Их было четверо. Как всегда, охотник, истребитель, следопыт и молодой. Остался он один. Лучший друг, Дим Камень, следопыт, погиб первым — он даже не успел заметить, как они открыли ему дорогу за облака. Дим Железо ушел вторым, он продержался до вечера, но когда острый осколок раздробил ему ногу, поверил своей боли и сдался. Хотя мог бежать и дальше. Нат, хоть и молодой, продержался почти двое суток — облака дважды темнели и светлели, прежде чем он упал и перестал дышать. Они обошли Ната стороной — хитрый мальчишка сумел перехитрить всех, и попал в голубой мир, даже не получив имени. Нит остался последним. У него больше не было оружия, не было сока земли, а только изможденное бегом тело, боль и воля к жизни. Любой ценой. Это было неправильно, настоящий Верный Пес никогда не должен желать невозможного, но Нит всегда считал, что Али-заоблачный должен только радоваться, когда кто-то из его чад проживет еще один день под облаками. И Нит жил. Вопреки всему. И бежал. Вопреки логике, вопреки здравому смыслу, вопреки боли — он бежал третий день, и знал, что будет бежать и дальше.

Вдох. Выдох. Остановка на миг, дать телу почувствовать изнутри тепло, даже если это тепло приходит через адские муки острыми иглами огня, и бежать дальше. Потому что они идут по следу. Они всегда идут по следу — больше чем пальцев на руках и ногах, слишком много, чтоб принять честный бой. Нит Сила знал, на что он способен. В честном бою он может убить одного. Двух. Трех. Если повезет, даже пятерых — все же он был охотником, а не истребителем. Если их будет десять — он убьет троих-четверых, прежде чем остальные разорвут его на части. Но не два десятка. Если бы Дим Камень не погиб так глупо, если бы Дим Железо не потерял свое оружие… Опытный истребитель, опытный следопыт, опытный охотник — они смогли бы принять бой, но Али-владыка решил иначе, и теперь оставалось только бежать.

Вдох. Выдох. Глубокий вдох, выдох, чтоб очистить легкие от яда. Нит прислушался. Они уже должны были быть здесь. Они никогда не теряют след — ни песок, ни вода, ни камень не могут сбить их со следа. И они никогда не сдаются, Нит знал их повадки слишком хорошо — он получил имя уже в тринадцать лет, и пятый год ходил на охоту. Что-то было не так. Что-то заставило их повернуть, а, как знает любой щенок, они могут повернуть, только если учуют людей. Живых людей. Чем больше — тем лучше, они не знают, что такое страх, и им абсолютно все равно, убивать младенца, деву или опытного истребителя.

"Но здесь не может быть Верных Псов!", — молнией пронеслось в голове Нита. "Земли охоты лежат далеко на севере, я не мог сбиться с пути!"

Нит всегда чувствовал землю. Он не понимал, почему другие идут по кругу, когда хотят идти вперед — потому он и стал охотником. Следопыт находит, охотник преследует, истребитель уничтожает — так было, есть и так будет, до той поры, пока в Верных Псах горит огонь Али-владыки! Нит бежал на юг, в те земли, где нет и никогда не было людей, где не росло ни одной березы, специально, чтоб ни один из его братьев и ни одна из его сестер не ушли в голубой мир раньше срока, но…

Нит затаил дыхание и прислушался. Размеренные звуки мертвой степи, шум ядовитого разнотравья, и легкий, почти неуловимый предсмертный крик. На самом краю слышимости, далеко — услышать и понять такое может только охотник с даром. Так убивают только они, так умирают только люди. Глупые, слабые люди, которые не умеют терпеть боль, потому что они всегда убивают с остервенением. Дим Камень, Дим Железо, Нат — они умерли молча, а эти, чужие, умирали с криком, и их было много, очень много… Один, два… Нит научился считать только до двадцати, но сейчас он не стал ждать — даже если это чужие люди, он должен им помочь. Потому что люди всегда помогают друг другу, когда охотятся на них, когда сражаются с карами, когда мерзнут и голодают — слабый помогает сильному, потому что только сильный сможет защитить слабого. Так было, так есть, так будет, и не может быть иначе.

Вдох, выдох. Нит перешел на бег, стараясь не подвернуть ноги на острых камнях, легко, как будто танцуя — если бы его увидел кто-то со стороны, то никогда бы не сказал, что этот человек бежит три дня, без сна и отдыха, без еды и лишь на одном бычьем пузыре сока. Из оружия у него остался только нож, старый, стальной, с непонятными знаками — семейная реликвия, которая досталась по наследству от деда. Таких ножей больше не было ни у кого из Верных Псов. Горько утратить подобную реликвию, Нит часто мечтал, как наступит тот миг, когда его сын получит имя и право на оружие, а он, старый и мудрый охотник, передаст нож в руки юнца, как когда-то передал ему дед, но… Сейчас было не лучшее время для мечтаний. Сейчас было время отправлять их туда, откуда они пришли — в тьму небытия!

Скоро Нит уже и без дара охотника мог слышать звуки боя. Очень странного боя. Громкого. Странные, непривычные звуки — свист и глухие, тяжелые удары, как падает вековая сосна под порывом ураганного ветра. Оружие так не звучит. Оружие или бесшумно, как его нож, или издает легкие щелчки, как лук истребителя. Но сейчас не время думать, Нит боялся не успеть — звуки боя с каждой секундой становились все тише, все реже раздавались голоса живых и шипение тех, кому Али-владыка не дал имени. Людей Нит не боялся, даже если они сильнее и безумнее лесных кар, но они — другое дело. Если придется сражаться с ними, сколько бы их не оставалось, в одиночку… Шансов на победу нет. Промедление подобно смерти. Нит старался бежать еще быстрее. На пределе своих сил, но не переходя через него, потому что последний резерв всегда нужен для боя. Нит понимал это лучше прочих, потому он считался хорошим охотником, а те, кто не осознал, часто не возвращались даже из первого боя. Лучше не успеть во всеоружии, чем прибыть вовремя, но лишенный всяких сил.

Нит все же опоздал. Когда он добежал до поляны, бой уже закончился, и не нужно было быть ведуном, чтоб понять, что здесь произошло. Пир крови. Когда они убивают, красный сок всегда течет полноводной рекой, и довольный Али-обманщик полно утоляет свою вечную жажду. Когда они умирают, то умирает земля, потому что Али-владыка не дал им сока жизни, а по венам у них течет зеленый яд. Сейчас перед собой Нит Сила, лучший охотник Верных Псов, видел лишь тела, много тел, как людских, так и принадлежащих племени главных врагов человека.

Их было даже больше, чем он думал — дважды по двадцать и еще несколько. Мудрый ведун называл эти числа, но Нит никогда не мог понять, зачем они нужны, ведь любое большое всегда можно посчитать и малым. И все они были мертвы. Это было понятно сразу, потому что если бы хоть кто-то их них остался жив, то полз бы сейчас к Ниту, чтоб хотя бы на последнем издыхании, но убить человека. Они так делают всегда. Также, как и люди — детям Али-владыки никогда с ними не ужиться под одними облаками. Убивать людей — их единственная цель в жизни. Но сейчас не время для радости. Сейчас время для скорби. Охотник видел, что погибших людей было еще больше, и пусть они чужаки, смерть человека всегда горе для другого. Молодые, здоровые, Нит видел их светлые, полные предсмертной боли лица, лица без единого шрама, без гнилостных язв, без следов кислотных ожогов — мало какой везунчик из Верных Псов может дожить до взрослых лет, сохранив облик младенца, часто даже ведуны бывают бессильны. В этот день немало историй услышит Али-судья, и голубые чертоги Али-заоблачного встретят немало новых гостей…

"Но почему так произошло?", — спрашивал сам себя Нит, и не находил ответа. Так много мертвых тел он видел всего два раза в жизни, когда был разрушен первый дом, и той зимой, когда морозы убили каждого пятого в городе. Но даже тогда умирали слабые, женщины и дети, а чтоб дважды по двадцать воинов погибли в одном бою… "Они были плохими воинами", — решил для себя Нит.

Он имел право на так думать. Когда этой весной возле города заметили их крупную стаю, почти такую же, как эту, на ловлю отправились четыре лучших истребителя и три охотника, все, кто мог держаться на ногах после тяжелой весенней лихорадки. Нит Сила был среди них. Они загнали стаю в ловушку, и уничтожили, потеряв всего одного человека — то был славный бой и большая радость! А будь их дважды по двадцать, они смогли бы очистить все земли в округе… Но чужаки предпочти уйти в голубой мир, а не сражаться, как пристало настоящим мужчинам. Нит не мог не осуждать их выбор, выбор слабых, но зато теперь, предав тела огню, он мог с чистой совестью вернуться домой.

Все равно он не знал, где осталось племя странных чужаков. Где их женщины и дети. Следы вели с юга, но как долго они шли на встречу смерти? "Если племя смогло отправить в бой так много не готовых охотников, это было, наверно, очень большое племя", — думал Нит, осматривая доспехи и странное оружие чужаков. Плохие доспехи. Как будто из далекого прошлого, их тех времен, когда люди еще не знали, как воевать с ними — слишком легкие, чтоб выдержать острые клыки, но слишком тяжелые, чтоб увернуться от покрытых ядовитой слизью щупалец. Похожие доспехи носили далекие предки Верных Псов, но сейчас любой младенец знал, что против них это бесполезно. Против них нужна или толстая броня, какую носили истребители, сплетенная из веток желтой ивы, в которой увязнут когти и клыки. Или легкая, ничего не прикрывающая туника из листьев дуба-обманки, как у охотников, способная защитить от случайно попавшего яда. Доспехи же чужаков были не только странные, но и глупые — они прикрывали только голову и грудь, как будто есть какая-то разница, на какую часть тела попадет яд. Если они обхватили щупальцем ногу или впились клыками в руку, единственный шанс спастись — отрубить ее. Сразу. Пока красный сон не донес яд в сердце. А что касается оружия… Тут нужен был мудрый ведун, а не охотник. Слишком чужое, даже скорее чуждое, оно не вызывало у Нита никаких эмоций, и парень осматривал скорее по привычке, чем ожидая найти нечто действительно ценное. Но, тем не менее, нашел.

Совершенно не то, что искал.

Одно из тел пошевелилось. Это было не движение, не стон — это был призрак дыхания, когда выходящий из легких воздух заставляет пузыриться во рту густую красную пену. Среди чужаков оказался выживший, и какими бы странными они ни были, долг Нита, как человека, был ему помочь. Потому что люди всегда помогают другим людям, так завещал Али-владыка, и если нарушить этот завет — племя Верных Псов навсегда исчезнет из мира под облаками, и останутся только болота, они да дикие лесные кары.

Осторожно, чтоб не отправить раненного в голубой мир раньше срока, Нит осмотрел чужака. Молодой, в таких же, как у остальных, доспехах, только с ритуальным орнаментом из крестов. На груди глубокая, но не смертельная рана от рогов, рога — не щупальца и не клыки, они не покрыты ядом. Одна нога неестественно вывернута, из левой руки торчит белая обнаженная кость, правая сжимает какой-то амулет, родовой знак или племенной тотем — Нит не был ведуном, чтоб понять природу этой вещи. Покрывающий голову шлем треснул, но, судя по всему, голова чужака не пострадала, удар хвоста прошелся вскользь, и не грозит ничем, страшнее обычной тошноты и головной боли. Крови пролито много, но глупый доспех хоть в чем-то помог, пропитавшись красным соком, и не дав Али-обманщику выпить его до последней капли. А главное — естественный, розовый цвет лица, без следа желтизны — значит в кровь не успел попасть яд, а остальное… Будет на то воля Али-владыки — выживет, нет — значит настало время уйти за облака. Нит чувствовал, что под страшными на вид ранами трепещет живое сердце, а значит чужака можно и нужно спасти.

Вот только что с ним делать? Излечить его раны могут лишь ведуны, а до города Верных Псов три дня бега. Тащить на себе… Нит был не истребителем, и даже не следопытом, а охотником — худощавым, невысоким, ловким, но его сила была сродни силе вольной птицы, а не могучего медведя. Вот Лад Бык, тот мог на себе хоть двух таких чужаков до города донести, и даже не запыхаться, но зато он никогда бы не нашел дорогу, большой и сильный, он совершенно не умел слышать мир. Или Бул Нож, хоть и не самый сильный, но умный, ему пророчили судьбу ведуна — он знал все древние письмена, мог пересчитать всех жителей города, он бы обязательно что-нибудь придумал, но воевал немногим лучше женщин, и даже в одиночку с кем-то из них справится не мог. Плохие воины, они никогда не уходили от города дальше, чем на день пути, а тут был Нит Сила, который должен был что-то сообразить, и…

Реакция охотника не подвела. В кустах за спиной только раздался шорох, а он был уже готов к бою — ноги согнуты в коленях, одна рука максимально расслаблена, вторая наоборот, напряжена, и сжимает дедовский нож. Если это они — сейчас будет бой, и не важно, сколько их. Если это обычный хищник, который пришел на запах крови, чтоб выпить застывающий красный сок — Нит не будет его трогать, потому что хищники — такие же дети Али-владыки, как и люди, только неразумные. Предание огню — скорее обычай, чем обязанность, и Нит никогда не стал бы сражаться с тем же волком, защищая от хищника тела чужаков. Так было справедливо, ведь люди охотились на волков ради пропитания, а значит не имели права мешать им утолять и свой голод.

Но это были не они и не хищник — это был человек. Молодой смуглый воин, в таких же, как у остальных, доспехах, только живой и без единой раны на теле — он громко и совершенно неумело пробивался через кусты, не замечая, что ядовитые недотроги уже почти созрели и в любой момент могут выстрелить в него струей кислоты, чтоб потом досуха выпить набухшими корнями тело. Воин — хотя какой он воин — лез напролом, и в глазах его Нит прочитал… Нет, не угрозу. Не огонь гнева. Не смерть. Нечто странное. Любовь, страх, злость и ненависть, а еще — трусость. Нит всегда гордился своим умением читать по лицам, но конкретно это лицо… Оно было… Странным. Трусливое, Нит даже не сомневался, что этот так называемый "воин" бежал, когда напали они, и отсиживался в стороне, когда убивали его братьев, но тем не менее, хоть это и невозможно, трусость казалась его естественной частью, как и любовь. Этого Нит не мог понять. Любовь бывает на лицах матерей, которые кормят грудью свое новорожденное дитя. На лицах сестер, которые дождались своих братьев с охоты. На лицах детей, которые после долгой разлуки дождались отца или мать. Но любовь на лице воина-труса… Зато со злостью и ненавистью все намного проще — злость на самого себя, что бежал, а ненависть к Ниту, как и положено испытывать к любому незнакомому чужаку. Глупо. Прочитав за доли секунды всю гамму чувств, охотник не испытал презрения или тревоги. Лишь облегчение. Самый сильный трус не может быть врагом, испугавшись, ты проиграл еще до начала боя, а значит этот человек всего лишь станет орудием, которое поможет донести раненного воина до города.

Трус — Нит мысленно дал чужаку такое прозвище — вылез из кустов и направил на охотника свой родовой амулет. Или оружие. Это было совершенно не важно, потому что его руки дрожали, и даже самый острый меч в руках такого "храбреца" не опаснее ивового прута, а тугой лук — легкого дуновения ветра.

— Хейху! Айюво! Тайудуи! Ливхи! Мэлоу!

Странные, резкие, обрывистые, и в то же время достаточно мягкие и текучие слова, звуки — совершенно незнакомая речь, совершенно непонятный смысл, хоть нечто похожее крутилось в самых сокровенных, детских воспоминаниях Нита. Что-то из сказок, про прошлое, про те времена, когда люди не утратили бессмертие и могли живыми попасть в голубой мир. Но это было не важно. Из какой бы глубины веков не вышли странные чужаки, найти общий язык с ними будет не сложно. Ведун, который понимает рев медведя, вой волка, шепот дождя и свист ветра, всегда поймет и другого человека. А отдавать приказы можно и не зная чужой язык — не это встревожило Нита. А голос. Женский высокий голос. Но Трус не был женщиной, и это смущало охотника сильнее, чем непонятные слова и странное оружие.

— Дон! Тмувго! Эвей!

"Хватит!", — Нит Сила стряхнул с себя секундное оцепенение. Он не собирался вести с чужаком долгие беседы, а потому, как учил его старый Мир Волк, напрягся, и "выстрелил". Так "стрелять", не важно, собой или камнем, могут только охотники. Это такая же часть их дара, как и умение идти по следу. Ноги, спина, грудь, даже голова — все это превращается в один большой лук, все связки становятся единой тетивой, и только что стоящий на земле человек взмывает на несколько человеческих ростов, чтоб обрушится сверху на ничего не подозревающего врага. Как следопыт может найти цель сквозь любые преграды, как истребитель может кулаком крушить скалы, как ведун понимает язык зверей и природы, как женщина может сотворить новую жизнь, так охотник может быть быстрее и выше. Недолго, доли секунд, но и этого бывает достаточно. Трус даже не понял, что произошло — только что его "враг" стоял где-то далеко, и вот он уже здесь, оружие (или все же родовой тотем? амулет?) выбито из рук, а острый стальной нож упирается в грудь.

— Ты будешь делать, что я тебе скажу, — спокойно сказал чужаку Нит, нисколько не тревожась, что может быть неверно понят. — Если не хочешь попасть в голубой мир.

Иногда один лишь тон может сказать не меньше, чем слова — Трус все понял. Кивнул. Он не хотел в голубой мир, он боялся тех слов, что скажет Али-судье. Али-заоблачный раз каждому, но только тот, кто исполнил свой долг, будет по-настоящему счастлив в свете небесного костра.

— Хорошо. Тогда не мешай мне.

Не обращая больше на чужака внимания, Нит подошел к раненному воину, присел и начал срезать с него тугие доспехи, которые поддавались с большим трудом. Хоть раны не смертельные, их нужно промыть и прижечь огнем. Их яд в раны не попал, но кроме него есть много других опасностей, и каждый охотник должен уметь оказать первую помощь другому. Сначала доказав силу, теперь Нит показывал Трусу доверие и доброжелательность — ему нужно было найти контакт, и он добился своего. Трус подошел ближе и осторожно коснулся плеча охотника, как будто это был какой-то ядовитый куст.

— Мэяхел? — спросил он, показав сначала на раненного воина, а потом на себя, как будто бы расстегивая скрепляющий доспехи ремень.

— Хочешь помочь? — осторожный кивок, оставалось только надеяться, что они правильно поняли друг друга. — Хорошо. Помоги мне снять эти доспехи.

Вдвоем дело пошло значительно быстрее. Там, где Нит тратил много времени, чтоб перепилить упругий и плохо поддающийся ремень, чужак легко дотрагивался до ничем не примечательной застежки, дергал за какой-то шнурок, что-то поворачивал, и целые куски доспехов слетали с тела. Нит не мог этого понять. Такой простой на вид доспех оказался целой системой, где одни пластины плотно прилегали к другим, а третьи перекрывали швы между ними. И все это абсолютно ни для чего — острый рог прошел через все пластины, как горячий нож сквозь слой медвежьего жира. Зачем это нужно? От кого такие доспехи могли защитить? Будучи опытным охотником, Нит Сила знал всех опасных хищников на неделю пути от города Верных Псов. Кроме них, Нит сражался с медведями, волками, кабанами черными и рыжими, с болотными кошками и белыми лисами. Нит знал повадки лесных каров, он даже однажды нашел небольшое человеческое племя, всего тринадцать человек, совершенно дикое, забывшее железо и огонь, помог им добраться до города и стать Верными Псами. Но нигде и никогда не было врагов, от которых могла бы помочь такая защита. И это было странно.

Тем временем доспехи удалось полностью снять. Хорошо, что раненный воин по прежнему лежал без сознания. Нижний слой ткани пришлось отдирать от тела вместе с коркой застывшей крови, и раны опять открылись, но по другому было нельзя. Иногда только через боль и кровь можно получить спасение. Это понимали оба, только когда Нит запалил и поднес к ране огненный прут, чужак вцепился в руку охотника и резко замотал головой.

— Но! Но! Додуи!

— Я хочу помочь. Если хочешь, чтоб твой брат жил, красный сок жизни должен быть предан огню, — как можно мягче объяснил Нит, но чужак будто и не слышал его слов.

— Но! Но! Вэйтмо, жастна! — причитал он, пытаясь что-то найти в своей заплечной сумке.

Охотник задумался. С одной стороны он был уверен, что поступает правильно. Страх дикарей перед огнем вполне объясним, многие племена считали, что он священен. Может быть, и для этих чужаков касание огня было табу, тогда Нит должен был все равно сделать то, что должен. Но с другой стороны в глазах Труса был не страх перед огнем, а страх перед ошибкой — похоже, у него был другой метод защитить красный сок. Будь на месте охотника Дим Камень или Рон Седой — они бы даже не стали слушать лопотания странного дикаря. Но ведь недаром ведуны всегда выделяли Нита среди прочих охотников. Нит Сила умел думать и принимать новое, потому решил подождать — пусть даже Али-обманщик сделает на несколько глотков больше.

Тем временем чужак наконец нашел то, что искал. Странную металлическую коробку, в которой был ни на что не похожий гель. Густой, полупрозрачный, с острым кисло-сладким запахом, он переливался всеми цветами радуги, как будто внутри было бесчисленное множество крошечных кусков граненого хрусталя. А еще, оставаясь бесцветным на руках, стоило ему попасть на рану, как гель тут же вспенился, от него пошел пар, и уже через несколько мгновений там, где была глубокая рана, осталась лишь темно-бордовая пленка, густая и прочная. Не кровь и не кожа, а какая-то ткань, которая мигом срослась с телом в единое целое, и Нит седьмым чувством понял, что угрозы красному соку жизни больше нет, гель справился с раной лучше огня. Чужак действительно знал, что делал, и охотник не стал ему больше мешать.

Трус старался вовсю. Потратив почти весь гель на открытые раны, он вправил на место ногу, специальной пружиной с двумя фиксаторами стянул и скрепил сломанную кость, обмотал руку моментально сжавшимся стальным каркасом, закрепившим ее в нужном положении. Зачем-то сделал три укола — в локоть, бедро и грудь; разжал рот и из тканевой фляги с длинной гибкой трубкой влил прямо в горло немного белой жидкости. Все его действия были достаточно уверенны, он не сомневался, что и как нужно делать, тем самым заслужив в глазах Нита долю уважения. Нет, Трусом он быть не перестал — но зато теперь он еще стал Лекарем, и, самую малость, ведуном. Охотник всегда уважал чужие знания, и всегда готов был признать чужое совершенство. Странные манипуляции, саму суть которых он не мог постичь, имели свой, вполне определенный, смысл, и результаты появились даже быстрее, чем Нит ожидал. Буквально через несколько минут лицо раненного воина порозовело, и он раскрыл глаза. Мутные, серые, но полные жажды жить — это хороший признак. Если человек не хочет раньше срока идти в голубой мир, то и Али-заоблачный не будет его торопить.

— Майло! Юаэлай! — счастье чужака, казалось, искрилось и било через край. Оно заполнило всю поляну теплым светом, и не нужно было быть ведуном, чтоб понять, как рад он своему брату.

— Нубил… — речь раненного скорее угадывалась, чем была слышна. Сколь бы ни были волшебны препараты Лекаря, исцелить в один момент такие травмы не под силу даже Али-владыке.

— Майло амсохэпи! Амсоглэ юаэлай… — лилась бессвязная речь чужака, но ни Нит, ни раненный воин даже не пытались его понять. Охотник отстраненно наблюдал за картиной, вспоминая, где именно он мог слышать похожую речь, а раненный воин, явно из последних сил, вцепился здоровой рукой в своего друга, да так, что тот вынужден был замолчать.

— Элис? Нубил, вохэпн висхё?

Нубил, именно так звали трусливого лекаря, не ответил, лишь бросил в сторону быстрый взгляд, и опять повернулся к своему другу. Они молча смотрели друг другу в глаза, но это, наверно, и был тот ответ, которого воин ждал и боялся. Понимание, что произошло нечто нехорошее, гримаса боли, намного более страшной, чем от раны в груди и изломанных костей — боли вечного расставания. И сознание опять покинуло его. Нит слишком хорошо читал по лицам, чтоб не понять произошедшее — воин потерял в этом бою дорогого человека, и это было для него намного страшнее, чем собственные раны. Проследив за взглядом Нубила, охотник увидел неподалеку молодого, стройного и безнадежно мертвого воина — ему еще повезло, их когти разорвали ему шею, и он умер быстрее, чем успел это осознать. Легкая смерть, светлая дорога в голубой мир, но… Что-то заставило Нита напрячься, и через миг он понял, что в мертвом воине не так. Он был девушкой. Молодой, красивой, стройной, женственной девушкой, которая еще могла родить десять детей, но глупо погибла, сражаясь в одном строю с мужчинами. Как истинный Верный Пес, впитавший чуть ли не с молоком матери уважение к женщине, да что там — преклонение перед Женщиной, как перед божеством, единственным, которое способно дарить жизнь, этой смертью Нит был потрясен больше, чем всеми остальными. Потому что смерть мужчины — это лишь ступень в его жизни, которую пройдет каждый, прежде чем попасть в голубой мир, а смерть молодой женщины — это несуществование для всех тех детей, что она могла родить. Ведуны говорят: когда умирает воин, плачет Али-владыка, когда умирает женщина, плачет весь мир. Разве можно подобрать слова лучшие?

— Нубил, — позвал охотник, и, когда чужак повернулся, показал пальцем на мертвую девушку и спросил. — Элис?

— Элис, — кивнул Нубил. — Лэйди Элис Кроуфод.

— А он? — жест Нита ну нуждался в переводе. — Как его зовут?

— Эдвард. Лорд Эдвард Гамильтон, — представил своего друга Нубил.

— Вот и познакомились, Эдвард, — задумчиво произнес Нит Сила, и ему, наконец, удалось поймать давно ускользающую мысль.

Эдвард, Элис — такими именами в страшных детских сказках, которые рассказывала ему мать, могли звать загадочных древних бриттов, у которых были короли и королевы, которые жили далеко на западе и сгинули много-много лет назад. Но, видно, не до конца — кто бы мог подумать, что там тоже осталась человеческая жизнь. "Мне во всем этом не разобраться", — решил для себя Нит. — "Надо отвести их к ведунам, пусть они решают, что делать дальше". Но, чтоб окончательно проверить свою догадку, он спросил Нубила то одно единственное слово, которое осталось в памяти Верных Псов и прошло сквозь века. Слово, которым, иногда, называли весь тот ужас, что окружал людей. Всё: коварные болота, ядовитые растения и травы, убивающие своим дыханием пески, вода, от одного глотка которой в страшных муках умирал даже самый сильный охотник. Хищники, болезни, дожди, голод, холод, набеги каров, даже они — чтоб назвать оживший кошмар, с которым год за годом, поколение за поколением боролись Верные Псы, достаточно было произнести лишь одно слово, и все понимали, что имелось в виду. Слово, смысл которого давно забылся, и лишь ведуны хранили его в бездонных глубинах своей памяти. Нит Сила произнес это слово.

— Лондон?

— Лондон, Лондон! — вместо того, чтоб, как все нормальные люди, ужаснуться, Нубил почему-то весело закивал, как будто услышал нечто очень приятное, чем можно и нужно гордиться. А потом, показав сначала на мертвую девушку, потом на Эдварда, потом на себя, добавил. — Эдинбеа! Виафром Эдинбеа!

Нит ничего не понял, но уверенно кивнул в ответ. Теперь он был точно уверен, что сможет найти с чужаками общий язык.

1980 год от Рождества Христова, 22 марта

— Эдвард, ну наконец-то!

— Сэр, лейтенант военно-космических сил Гамильтон по вашему приказу прибыл! Слава Иисусу!

— Королю слава! Отставить! Ты садись, я с тобой не как начальник, а как дядя хочу поговорить.

— Слушаюсь, сэр! — щелкнув каблуками, молодой сияющий парень занял место для посетителей, и, пока дядя, лорд Дэвид Гамильтон, прославленный адмирал и директор Королевской Военной Академии Эдинбурга, самого престижного ВУЗа империи, перебирал какие-то бумаги, осмотрел его кабинет. В последний раз. Сегодня он, наконец, получил звание лейтенанта, а значит скоро его отправят на службу, может быть — в Новую Шотландию, или даже на одну из космических баз, а потом, героем, через несколько лет, он вернется в Эдинбург, где и дальше будет служить во славу империи! Так было с его дедом, отцом, дядей, с двумя старшими братьями… Да что там говорить — одна только фамилия Гамильтон в имперской армии говорила больше любых титулов и званий. И никто из Гамильтонов никогда не проходил весь путь, от курсанта до адмирала или генерала, ни разу не "понюхав порох" — его дед блестяще подавил восстание в Африке, служба дяди в Новой Шотландии вошла во все учебники по военному делу, значит и он, Эдвард, должен будет как-то проявить себя, не в штабных учениях, а в настоящем деле. Британская империя будет гордиться лордом Эдвардом Гамильтоном.

Как гордится его дядей, адмиралом Дэвидом Гамильтоном. Вся левая стена кабинета увешана наградами, от боевых орденов до золотого креста, который вручает только король, и только за выдающиеся заслуги перед верой и отечеством. Тут же висит картина, портрет в полный рост, выполненный в старинной манере голографической живописи — Его Величество Генрих XII вручает коленопреклоненному адмиралу шпагу и дает испить из Святого Грааля крови Христа. Эдвард был на этой церемонии, стоял в задних рядах, и помнил, какая гордость за род Гамильтонов переполняла его душу.

На правой стене не было наград, но были боевые трофеи. По ним, как по страницам открытой книги, читалась вся жизнь директора академии. Тут были головы африканских львов и южно-шотландских тигров, слоновьи бивни и желтые скальпы кровожадных дикарей, стяг разбитых мятежников Нью-Кардифа и золотой крест, подарок благодарных ацтеков новому военному губернатору Теночтитлана к шестьсот пятидесятой годовщине обращения к Христу. Тут же висело и оружие. От старинных английских луков и аркебуз, до плазменной твердотельной винтовки "MAS-9/9" и личного боевого распятия с благословением самого Папы. В самом углу неприметно пылилась шпага, та самая, с картины напротив, хоть каждый подданный Его Величества знал, что ценность этого оружия стократ превышает ценность всех остальных трофеев. На всю Британскую империю таких шпаг было всего пять — у короля, адмирала Гамильтона, лорда Гордона, и две — в музеях, Королевском музее Эдинбурга и Музее истории Нью-Лондона. И больше, чем пять, этих шпаг никогда уже не станет.

На стене кабинета за креслом адмирала не было трофеев или наград. Там было всего лишь три вещи — распятие с Иисусом Христом, и два портрета, самого Дэвида Гамильтона и Папы Марка III, гордости рода Гамильтонов — хоть он и не пошел стопам своих предков, не стал военным, но его служение во имя Иисуса было временем общепризнанного расцвета католичества, когда удалось полностью искоренить еретические секты по всей империи.

— Эдвард, — отложив бумаги, Дэвид устало потер виски. — Во-первых, поздравляю с окончанием академии. Мы с твоим отцом гордимся тобой, своей учебой ты не посрамил славы предков. А во-вторых, у меня есть для тебя нехорошая новость. Вот, держи, — адмирал протянул Эдварду какой-то конверт.

— Что это, сэр?

— Приказ. Подписанный Его Величеством. О назначении лейтенанта Эдварда Гамильтона комендантом гарнизона базы ВКС в Нью-Перте.

Эдвард нахмурился. С одной стороны, комендант базы военно-космических сил — это почти пик карьеры для любого военного, о котором можно только мечтать, ну и уж конечно не должность зля зеленого двадцатидвухлетнего лейтенанта, вчерашнего курсанта академии. Но, с другой стороны, такое могут оформить или через личные связи, но Гамильтоны никогда не пользовались своим положением в обществе, предпочитая добиваться всего своими силами. Или за большие заслуги — но у Эдварда не было никаких особых заслуг, один из лучших курсантов выпуска, он объективно понимал, что ничем особо экстраординарным не выделялся. Или по политическим причинам. А вот это уже очень плохо. Гамильтоны всегда старались держаться вне большой имперской политики, но политика не всегда отвечала взаимностью. Знатный дворянский род, близкий королевской династии Стюартов, он не мог не вызывать зависти, а значит вокруг всегда хватало недоброжелателей и плелись коварные интриги.

— Сэр, позвольте задать вопрос?

— Эдвард, я же просил, без формальностей. Я догадываюсь, что ты хочешь спросить — почему именно ты и почему так сразу комендантом.

— Да, дядя Дэвид. Это ведь не нормально. Я ожидал, что буду служить в африканских или ново-шотландских частях.

— Да, не нормально. Я лично подавал на тебя представление, служба в гарнизоне у алмазных рудников южной Африки, как раз то место, где истинный Гамильтон может себя проявить. Но там, — неопределенный жест, хотя и так понятно, что "там" — в закулисье королевского дворца, — решили иначе. Мое представление было отклонено. Ты понимаешь, что это значит?

— Нет, дядя Дэвид, — честно признался Эдвард. — Но я думаю, ничего хорошего.

— Увы, — адмирал печально вздохнул. — Кто-то мечтает, чтоб Гамильтоны были опозорены, и я даже догадываюсь, кто это может быть… Но мы ничего не можем сделать. Приказ подписан королем и благословлен Папой, потому теперь вся надежда на тебя. Постарайся нас не подвести, Эдвард — в твоих руках сейчас, можно так сказать, честь рода. Мы с твоим отцом попробуем тебя вытянуть, но это займет время, месяцы, а может даже несколько лет. Это зависит от того, какие силы выступили против нас. Впрочем, тебя это не должно заботить.

— Но, дядя Дэвид, что с этим назначением не так? — Эдвард наконец задал главный вопрос. — Или имеется в виду, что комендантом я буду формально, а реальная власть…

— Да нет, тут как раз все в порядке, — отмахнулся адмирал. — Настолько грубо тебя никто не будет подставлять. Но скажи мне, что ты знаешь про базу ВКС в Нью-Перте?

Эдвард задумался. С одной стороны, он и не должен был знать все военные базы империи — на четырех материках, в ближнем космосе, на поверхности луны, всюду, где были интересы Британской империи, было развернуто несколько сотен баз. От небольших, где служило несколько сотен человек, охраняя нефтяные вышки в пустынях северной Африки, до целых военных городов, вроде Космордома святого Марка на Острове Каменных Истуканов. С другой стороны, название Нью-Перт было чем-то смутно знакомо, вроде оно звучало на одной из лекций, но точно вспомнить Эдвард не мог.

— Не помню, дядя Дэвид.

— Не удивительно. Вот, держи, — директор академии протянул ему топографический планшет, в который с метровым разрешением была записана вся доступная карта земной поверхности. — Думаю, тебе многое сразу станет понятным.

Эдвард привычным движением включил планшет, дал мысленный приказ показать базу в Нью-Перте в масштабе один к пятистам тысячам, и… сначала даже не понял, что за край показан на карте. То ли остров, то ли архипелаг, омывается то ли океаном, то ли какими-то болотами — память тут же выдала карту мира, но нигде на Земле не было такого странного образования. Тысячи квадратных миль, и ни одного города, лишь скромный крест на самом побережье, отмечающий ту самую военную базу. Это было настолько абсурдно, что Эдвард невольно приказал еще в пятьдесят раз уменьшить масштаб… И все сразу стало на свои места. Он вспомнил, где слышал про базу Нью-Перт, и это воспоминание не доставило особой радости.

— Таврида?

— Да, Эдвард. База ВКС Нью-Перт — наш последний форпост в Мертвых Землях, на берегу Черного моря. И тебе придется там служить.

— Но зачем? — невольно вырвалось у парня, и, пока дядя не ответил, поспешил уточить. — Я не спрашиваю, зачем меня туда назначили — зачем нам нужна эта база?

— Зачем? — адмирал грустно вздохнул. — Я тебе отвечу, зачем. Затем, что мы — Британская империя. Мы покорили три материка, мы вышли в космос, бы были на соседних планетах. Нам благоговеет сам Иисус, мы — избранные, мы владыки земли и космоса, прошлого и настоящего. За нами будущее. С каждым годом все ближе и ближе победа на дальнем востоке, мы продвигаемся по Гангу и Амуру, потом и кровью очищая эти земли от гнусной языческой магии желтолицых. Наши гарнизоны стоят у стен Иерусалима и во льдах Антарктики, мы принесли веру в Иисуса ацтекам и майя, по всему миру гремит слава Британии! Над нами не властны оказались козни дьявола, по всему миру звучит девиз империи — "За Иисуса и короля!", и каждый, от черного раба до прославленного лорда, знает, что власть над миром творится в Эдинбурге! Скажи, разве не так? И вот мы, британцы, владыки мира, оказались бессильны перед жалким серым пятном! Мы были на Венере и Марсе, но даже не знаем, что творится на север от Тавриды! А ведь там лежат огромные, богатейшие земли. Что мы знаем про них? Карасарайское ханство? Да мы даже не знаем, существует ли оно в реальности. Огромная terra incognita в каких-то нескольких тысячах миль от Британии, куда не способны заглянуть ни спутники, ни самые сильные слуги Христа. Откуда не вернулись элитные отряды уэльских хускарлов, ни один беспилотный самолет — даже власть Папы оказалась бессильной разогнать царящий над Мертвыми Землями мрак. Это пощечина. Это пощечина всем нам, пощечина империи, пощечина Иисусу, а британцы никогда не терпели такого обращения с собой. И если у нас что-то не получается, то значит, что мы приложили слишком мало усилий, но мы не сдаемся, рано или поздно мрак над Мертвыми Землями будет развеян, и именно для этого служит наш верный форпост, база Нью-Перт, куда через Средиземное и Черное моря доходят эскадры наших боевых линкоров. Скажи, Эдвард, ты это хотел услышать? Эту правду?

— Дядя… — патетическая речь адмирала была настолько чуждой, настолько несвойственной этому человеку, что молодой лейтенант даже не нашелся, что ответить.

— Да, Эдвард, я твой дядя, а все, что ты только что слышал — ложь. Нью-Перт — наша ошибка, которую слишком гордые короли не признают никогда. Наше поражение. Мертвые Земли — наша кара за прошлые грехи, а Нью-Перт — самое гнилое место нашей империи. Ты знаешь, что за последние десять лет там сменилось шесть комендантов? Из них трое погибли в бою, двое сошли с ума, а один дезертировал? Ты знаешь, что в Нью-Перт посылают смертников, хоть и говорят, что это особая честь? Эдвард! Слушай меня внимательно! Я хочу тебе сказать одно — просто постарайся выжить! Там тебя не ждут с распростертыми объятьями, в Нью-Перте не работает спутниковая связь, чтоб передать сигнал тревоги нужно выйти далеко на юг, в море, но даже тогда на помощь в тяжелую минуту не придет космический десант. Я уже попросил своих друзей, вместе с тобой в Нью-Перт переведут несколько взводов иностранной гвардии, ацтеки, индусы, афганцы, майя — может они и неполноценные люди, но хорошие солдаты. Продержитесь. Я постараюсь вытянуть тебя из этой дыры, но и ты должен проявить осторожность — я не хочу, чтоб мой брат потерял своего любимого сына. Ты обещаешь мне быть осторожным, Эдвард?

— Обещаю, дядя Дэвид.

— Хорошо. Это главное. Теперь детали. Мне не удалось узнать про службу в Нью-Перте, но я нашел несколько служивших там ветеранов, их тех, что вернулись живыми — они посвятят тебя в курс дела, что же еще я тебе хочу сказать…

Они говорили еще долго. Прославленный адмирал и молодой лейтенант, но главные слова уже были произнесены, и Эдвард понимал, что теперь его судьба лишь в его собственных руках. И вернется он, если будет на то воля Господа нашего, Иисуса Христа — потому что ничего в мире не происходит без его воли.

— Можешь идти, — адмирал, наконец, закончил свои наставления. — Не забудь то, что я тебе сегодня сказал, мы еще встретимся перед отъездом. Рейс в Нью-Перт отходит через месяц с небольшим, так что у тебя еще есть время — считай, что я тебе дал увольнительный, проведи его с толком. И не подцепи чего нехорошего, а то сам знаешь, медицина в далеких гарнизонах и в Эдинбурге — две совершенно разные вещи…

— Дядя! — умоляюще попросил Эдвард, намекая, что история пятилетней давности уже давно в прошлом, ему уже не семнадцать лет, и он знает, откуда берутся дети. — У меня невеста… — добавил он, и тут же вздрогнул, подумав, что молодая леди Гордон может и не дождаться его с первого же места службы.

— Не волнуйся, Катрин хорошая и порядочная девушка, — как будто прочитав его мысли, улыбнулся Дэвид Гамильтон. — Иди уж, занимайся своими делами… И обязательно поговори с отцом. Пусть ваша последняя встреча закончилась не лучшим образом, но он любит тебя.

— Я знаю, дядя Дэвид. Я обязательно поговорю.

— Хорошо. Иди уже.

— Так точно, сэр! Слава Иисусу!

— Королю слава, — отмахнулся адмирал, возвращаясь к бумагам.

Щелкнув каблуками, Эдвард развернулся и строевым шагом вышел из кабинета. Ему было о чем подумать этим вечером. Но это потом. Потому что сейчас у дверей уже ждал верный Нубил, преданно смотрящий на своего хозяина. За долгие годы, проведенные вместе, они так привыкли друг к другу, что Нубил по едва уловимым морщинкам возле глаз умел улавливать всю гамму настроений лейтенанта, что не умела даже родная мать. Иногда он понимал Эдварда даже лучше, чем тот сам себя, и сейчас мгновенно почувствовал, что его хозяин встревожен и немного опечален.

— Лорд Эдвард, что случилось? Чем я могу помочь?

— Все в порядке, Нубил, — улыбнувшись, Эдвард похлопал рукой его по плечу. — Пока все в порядке. Пришел приказ, мы едем служить в Нью-Перт, а это довольно опасное место, и дядя боится, как бы со мной там чего-то не случилось.

— Я буду с тобой, лорд Эдвард! Я не дам тебя в обиду! — искренне заверил своего хозяина смуглолицый афганец.

— Я знаю, Нубил. Я знаю. Ведь ты мой лучший друг.

Тревога хоть и не оставила Нубила, но сейчас всю его душу переполняло счастье. Хозяин назвал его другом, а большей радости не мог себе представить ни один раб. А что касается службы… Нубил искренне верил, что с его хозяином все будет хорошо, потому что он будет рядом и сможет в случае чего его спасти. Ведь недаром говорят, что предать может каждый, кроме собаки и родового раба — только они любят своего хозяина лишь за то, что он есть.

Год Трех Отважных Духов, начало лета

— Это точно можно есть? — Нит покрутил в руках странный брикет, с сомнением бросив взгляд на Нубила.

— Итбл, итбл! — заверил тот, и, чтоб охотник не сомневался, первым вгрызся в плотный серый брусок.

Нит сомневался не долго. Старые охотники всегда учили молодых, что любая еда, кроме той, которую ты точно знаешь, всегда ядовита. И это так. Уже будучи опытным охотником, он сам показывал, как одна неверно выбранная травинка может убить могучего зубра. Цвет, форма, запах, даже правильные чувства при касании — если ты точно не может опознать съедобный фрукт, ягоду или гриб, то перед тобой смертельно опасный яд. Если не хочешь раньше срока попасть в голубой мир, помни об этом. Что же касается еды чужаков… Она была такой же неправильной, как и они сами. Твердая, без запаха и вкуса, ощущения, как будто грызешь сухой мел. Но, тем не менее, съедобной. Нит чувствовал, что пустой желудок принимает пищу, начинает осторожно работать, и красный сок малыми порциями разносит питательные вещества по организму. Это было хорошо. Охотник мог спокойно голодать неделю, но трехдневный бег отнял слишком много сил, а ведь им троим еще предстояла обратная дорога. Вести охоту в незнакомых краях не сложно, но Нит боялся оставлять чужаков одних. Они были слишком слабы и неподготовлены к жизни — любой мальчишка из Верных Псов знал про окружающий мир больше, чем Эдвард и Нубил.

Нит в этом убедился почти сразу. Когда Нубил помог залечить раны Эдварда, охотник жестами дал ему понять, что нужно собрать все тела вместе и придать их огню, но он даже предположить не мог, что мужчина с женским голосом будет трогать их тела голыми руками! Едва успел его остановить, в последний момент, когда тот уже почти дотронулся до ядовитой зеленой крови. Потом пришлось объяснять, что листья карликового дуба, которым Нубил собирался вытереть руки, вызывают глубокие незаживающие язвы. Даже костер чужак правильно не мог сложить, все пытался туда подбросить несколько ветвей все того же дуба, не понимая, что в их дыму на землю спускается Али-обманщик, и дарит человеку волшебные грезы, из которых уже никогда не выйти. Почти все приходилось делать самому, следя за каждым шагом Нубила — тот, например, порывался закопать тела людей в землю, предав огню только их тела, как будто никогда даже не слышал про песчаных кротов, которые мигом сбегутся со всей округи на такое угощение. Глупый, глупый чужак — он совершенно ничего не знал, и зачем-то пускал глазами воду, когда Нит подарил огню девушку-воина. Верные Псы отучивают это делать в младенчестве — воды, которую можно пить, вокруг слишком мало, чтоб так расточительно выпускать ее через глаза. Чужак этого не понимал, но тут уже Нит Сила ничего не мог поделать.

А еще Нубил не знал, что имеет какую цену. Он собирался взять с собой совершенно не нужные доспехи, которые не спасут ни от хищников, ни от них, но при этом думал бросить воду. У каждого из погибших воинов оказалось по несколько фляг чистой, благородной воды — Нит не мог пройти мимо такого богатства, и приказал все эти фляги взять с собой, намериваясь порадовать таким даром женщин Верных Псов. Они будут за это очень признательны. Что касается еды, Нит не сразу поверил, что странные серые бруски и есть еда чужаков, но когда испытал ее на себе, эти запасы тоже решил взять. Один такой пакет в холодную зиму может спасти чью-то жизнь, а значит весной у Верных Псов появятся несколько новых молодых воинов, охотников, истребителей — Нит хорошо помнил, какой голодной была зима семь лет назад, когда последние запасы были истощены, как он несколько месяцев питался оленьей шкурой, время между "уроками холода" проведя в полузабытье, полусне-полуяви, впав в спячку, как болотный медведь. Когда снега спали и охотники ушли за добычей, он проснулся. А другие, более слабые, так во сне и ушли на свидание с Али-заоблачным.

Что касается оружия, то тут Нит был непреклонен — бросить все! Если оно не помогло против них — оно бесполезно, и сколько не пытался Нубил его переубедить, ничего не получилось. Стреляющая тугим теплом палка? Ну и пусть. Его огненный прут тоже умеет выпускать струю пламени, но его же никто не использует как оружие против них. Они горят только мертвыми, и только если их правильно подпалить — против живых помогает лишь нож, меч или острые стрелы. Использовать другое оружие — признать собственное бессилие, даже слово ведуна против них не имеет силы, единственное, что Нит разрешил оставить — те самые тотемные амулеты, которые были и у Нубила, и у Эдварда. Что-то вроде фигуры грустного человека, который вцепился и держится за крест, устало опустив голову. Нит чувствовал в этих амулетах странную, чужую, враждебную, но в то же время не опасную силу, и что с ними делать предстояло решать ведунам. Знать, видеть и помнить — их долг, их ноша, их дар.

Потом, когда огонь догорел, они делали специальные колесные носилки, больше похожие на телегу, которую может везти один человек. Делать носилки на колесах, которые может двигать один человек, когда-то научил еще совсем юного Нита старый ведун Рик Огонь — прошло много лет, настало время, и эти умения пригодились. Ведуны никогда ничего не делают просто так. Несколько прутьев, слой плотного, как ткань, дерна, на скорую руку вырезанный диск из березы стелящейся, чья кора мягкая и очень упругая, немного работы ножом и огненным прутом — и вот уже для раненного воина готово походное ложе.

Затем крепили к нему Эдварда, который бросало то в жар, то в холод. Он больше не приходил в сознание, и только тихо бредил, время от времени повторяя, как заклинание, слово "Элис". Но и хуже ему тоже не становилось. Нит верил, что им удастся довезти раненного воина до города Верных Псов. У охотника был опыт обращения с раненными — если они всегда убивают, то те же кары часто оставляют в живых, лишь помучив человека и доставив ему страдания. Не злые, но безумные, они часто нападали на слабых женщин, когда те собирали ягоды за городскими стенами. Охотники не всегда успевали прийти вовремя на помощь.

Наконец, когда облака стали почти черными, они двинулись на север. Здесь, в степи, ночью идти даже безопаснее, чем днем — редкий хищник в мире под облаками видит в этой непроглядной тьме, филин, летучая мышь да слепая лиса, что чувствует тепло человеческого тела. Ни один из них не опасен опытному охотнику, а встреча с ними одинаково смертельна в любое время суток. Ночью весь мир засыпает, степь превращается в почти доброе к человеку место, это не лес, где смерть не знает времени суток. Опасные островки зелени тут встречаются не часто, и, в основном, земля песчаная, безжизненная и ровная. Обманчивые болота легко угадывались издалека, хитрым вонникам тяжело пробиваться сквозь песок, здесь не водилось травы-дурмана, одну из самых опасных трав, которую не сразу учует даже опытный охотник. Оно любило большую воду, берега рек, и это было еще одной из причин, почему Верные Псы так редко ходили на другой берег большой реки. Самое страшное, что может ждать человека в ночной степи — встреча с ловчей ямой песчаного крота, да шипы-недотроги, что растут под землей и выпускают свои иглы-споры в ноги незадачливых путников.

Странный Нубил — Нит решил называть чужака по имени, не определившись, Трус он, Лекарь, или кто иной — пытался зачем-то возражать. Он показывал жестами, что ночью надо остановиться и спать, а идти днем, когда облака станут светлыми — Нит не мог понять причины столь неблагоразумного предложения. Сам он не спал уже четвертые сутки, и не собирался спать, пока не вернется в город. Спать за межой городских стен — даже не глупость, а верная смерть, ведь во сне над человеком властвует Али-обманщик, и любой хищник всегда будет только рад столь сладкой и беззащитной добыче. Сон — это дар Али-владыки, чтоб его дети еще при жизни могли краем глаза заглянуть в голубой мир, увидеть мир без облаков и почувствовать кожей жар небесного костра, но, как и любым даром высших сил, им нужно распоряжаться бережно, а не бездумно тратить во время охоты. Нит объяснил это Нубилу, постаравшись, как это делают ведуны, передать историю не словами, а чувствами. Если у него и получилось, чужак никак не дал это знать. Он только кивал и глотал странные белые круглые камни, которые наполняли его тело новыми силами. Он предлагал эти камни и охотнику, но Нит отказался — они пахли ядом, а запах редко бывает настолько обманчивым. Может они и помогали, давали новые силы, но при этом травили человека изнутри — Нит умел контролировать свое тело и ему не нужна была такая помощь.

Ночь прошла без смертей. Огненный прут, который дарил и огонь, и тепло, и свет, помогал охотнику идти по своим следам. Его дыхание было глубоким и ровным, его шаг — размеренным, песок лился под ногами мертвым соком земли, глаза Нита подмечали любые опасности. К счастью, самым страшным за эту ночь была стая летучих мышей, что решили прилететь на свет огненного прута — пронзительный свист, и оглушенная стая улетает прочь. Как учили ведуны, побеждай врага его врагом. Глаза филина ослепит свет, уши летучей мыши оглушит звук, нюх волка собьет со следа острый запах, против их ненависти к людям нет оружия иного, чем человеческая доблесть и готовность принести себя в жертву.

Другое дело Нубил. Охотнику иногда казалось, что чужак сам себе самый страшный враг — он спотыкался на ровной земле, он вздрагивал от любого звука, от него волнами шел запах страха, столь сладкий для любого хищника. Его дыхание с каждым часом становилось все тяжелей, как будто бы он вез не раненного друга, а гору светлого камня. Он был неподготовлен к жизни, что он впервые вышел за городские стены, потому что даже ребенок пяти лет знает про мир неизмеримо больше.

Но самое страшное было даже не в этом. В Нубиле не было тяги к жизни, страсти, того, что есть в любом звере и человеке, мужчине и женщине, младенце и старике. Того, что заставляет жить, стремление существовать, стремление продлить свой род. Такое иногда случается с женщинами, которые больше не могут иметь детей — их существование становится бессмысленным, потому что им больше недоступен дар Али-владыки. Но воин без страсти — мертвый воин. Охотник это понял далеко не сразу. Мелкие мазки сливались в единую картину: Нубил старался идти по следам Нита, когда ему приказывали — подчинялся и испытывал облегчение, когда тело одолела усталость — покорился, даже не попытавшись пересилить тягостное томление. Он пил, когда начинала мучить жажда, и глотал белые камни, когда покидали силы. Он задыхался, когда легким не хватало воздуха. Чужак даже не пытался пересилить себя. В каждом его шаге звучала обреченность, обреченность перед судьбой, перед той долей, что ивовой нитью расстелил перед ним Али-владыка. Раненный зверь с остервенением бросается на более сильного врага, мать грудью закрывает свое дитя, истребители и охотники ввязываются с ними в безнадежный бой, чтоб дать женщинам и детям время уйти — ни на один из этих поступков Нубил был не способен.

"Мертвый живой человек", — думал Нит. — "Дойти с ним до города будет сложнее, чем я думал". Но бросить его не мог — человек всегда должен помогать другому человеку. Это закон.

Когда облака стали совсем светлыми, им пришлось делать привал. Чужак слишком ослаб, он не мог переступить через собственную усталость, и стоило Ниту остановиться, как тут же повалился на сырой песок.

— Плисто!.. Акенмуэнимо… — слова были непонятны, но умоляющий тон не нуждался в переводе.

— Если я прикажу, ты будешь идти, — суровый взгляд охотника был чужаку лучшим ответом.

— Но… Но… Плис… — взгляд загнанного в капкан животного, которое уже покорилось, но еще надеется на чудо. Которого не произойдет.

Перед Нитом стоял нелегкий выбор — или заставить чужака двигаться дальше, загнав его, как волки загоняют раненного оленя, или дать ему отдохнуть, а значить проявить слабость, потерять время и подвергнуться опасности, днем в этих местах отдыхают только те, кто решил навсегда проститься с жизнью, или же… сделать чужаку зло. Которое, наверно, покажется ему великим благом. Сложный, неоднозначный выбор, но, как истинный Верный Пес, Нит умел быть жестоким.

— Хорошо, — решил он. — Жди здесь. Позаботься пока о нем, — жест в сторону Эдварда. — Я скоро вернусь.

Нубил кивнул, доставая из рюкзака флягу с трубкой, а охотник позволил своему сознанию растянуть нить телесных уз, ослабить ту цепь, что связывает душу и тело в единое целое. Теперь он видел не только глазами, но и гибкими "щупами" сознания, которые могли вытягиваться из тела в поисках того, что должно было "помочь" чужаку. Он делал то, что обычно на охоте делают следопыты, хоть эти умения никогда не считались сильной стороной Нита. Если дар охотника, дар преследовать, горел в нем ярким огнем, то дар следопыта тлел потухшими углями. Он не мог свободно взмыть над миром, чтоб душе открылось то, что скрыто самому острому глазу. Не мог увидеть белку, что укрыла в глубоком дупле своих бельчат, за двадцать полетов стрелы, как делал когда-то на спор Дим Камень. Не мог одновременно видеть душой и глазами, выпустить душу, оставив сознание в теле.

Но это было и не нужно. Следопыты ищут их, ищут хищников, что притаились в засаде, ищут смертоносные окна подземных болот, которые глаз и нос отличить не способны. То, что искал Нит, нашлось совсем неподалеку, в одном-двух полетах стрелы — неглубокая расщелина, где, на склонах, сквозь каменистый грунт пробивалось несколько пучков зелено-желтой травы. Чахлые на вид, совершенно на первый взгляд неприметные, они любили старые могилы и места, где когда-то пролился красный сок жизни. Их обходили стороной животные, только безумные лесные кары готовы были пролить озера крови, лишь бы увидеть квелый желто-зеленый росток.

Али-трава. То ли благо, то ли проклятье — в землях вокруг города Верных Псов ее росло немало, и редко кто из щенков ни разу этой травы не попробовал. Еще реже находились те, кто пробовал ее дважды. Нит не был исключением. Мудрые ведуны понимали, что через это каждый должен пройти сам, и никогда не запрещали детям делать такую глупость. Жевать Али-траву. Становиться равным богу. Самое страшное в том, что это была не иллюзия. Испробовав Али-травы, любой младенец мог пойти на бой против болотного медведя, и выйти из него победителем. Али-трава дарила радость, силу, бодрость духа, выносливость, все то, о чем любой воин может только мечтать — только это была чужая сила. Чужая радость. И потом за дар богов приходилось платить втройне. Брать чужую силу, но отдавать свою, испытывать краткое блаженство, но долгие часы адских мук.

Готов ли на такое Нубил? Не готов. Но он не оставил охотнику выбора, жизнь воина дороже, чем боль труса. Потому, осторожно, не прельстившись сверх необходимого, Нит срезал с куста пять-шесть желто-зеленых травинок — этого должно было с запасом хватить на дорогу до города.

Когда Нит вернулся, чужак дремал, свернувшись у ног бессознательного воина, и к ним осторожно, бесшумно, не поверив своей удаче, подбиралась степная змея-одноглазка, что откладывает яйца только в мертвых телах. Промедли Нит на несколько мгновений, и в голубой мир отправилось бы два новых гостя — змея-одноглазка не опасна, она никогда первой не нападет на человека, но укус ее так же смертелен, как и у остальных змей. Нит не стал убивать. Отпугнул брошенным камнем, и оставил в покое — мясо змей не съедобно, их шкура жжет кожу и не поддается обработке, их яд быстро выдыхается и теряет всю свою силу. Только они убивают ради убийства, мудрость Али-владыки гласила, что любая из тварей имеет право на жизнь. Что же касается Нубила… Нит уже махнул на него рукой. Еще человек так устал от земной жизни, то это только его выбор. Они дойдут до города, а дальше чужака будут судить те, кто имеет на это право.

Пока же, чтоб хоть немного облегчить его участь, охотник вспоминал слова ведунов — Али-трава даст больше сил, если не жевать ее, как делают глупые кары, а сделать особый отвар. Измельчив шесть травинок, он прогрел их огненным прутом, растер в белесый порошок, добавил несколько капель воды, дал немного отстояться и всю эту массу хорошо размял, чтоб она превратилась в однородный серый ком с резким, терпким запахом, от которого глаза начинали лить воду. Теперь этот ком надо было еще раз нагреть и растворить в воде. Зачем? Неизвестно. Почему, дважды нагретый, порошок начинал растворяться? Неизвестно. Еще одна шутка богов — Верные Псы давно привыкли, что мир вокруг непознаваем, и выжить можно только приняв его таким, какой он есть. Напиток, который даст любому человеку силы богов, был готов.

— Вставай, — охотник не собирался церемониться с чужаком, проявлять снисходительность, и будил так, как опытные охотники глупых мальчишек — ногами. — Вставай.

— Вотсзэхэл! Вотаю дуи? — проверенный поколениям метод не подвел, и уже через несколько мгновений сон оставил Нубила.

— Пей.

— Вот? Дрин? Айдово тодрин, айв джас…

— Пей! — огонь в глазах охотника не сулил чужаку ничего хорошего, и тому ничего не оставалось, как подчиниться. Поднеся ко рту флягу, сначала осторожно, с подозрением, сделал скромный глоток… Затем второй, третий… Когда фляга опустела, Нит кивнул, и, как нечто само собой разумеющееся, продолжил. — Теперь пошли.

"Мы и так слишком долго сидим на одном месте", — добавил он про себя. — "Три лисы, волк-одиночка и стая рыжих крыс — пока их слишком мало, но скоро на наш запах соберется вся степь"… После того, как следопыт выпускает из тела душу, какое-то время он видит и знает больше, чем простой человек, и Нит мог точно сказать, сколько хищных глаз сейчас примерялись к трем человеческим телам. Нубил этого не знал. Он ничего не знал про этот странный, смертельно опасный и такой непривычный мир, но сейчас это его не заботило. С каждым глотком отвара в тело как будто вливались новые силы, уходила усталость, сонливость, голод и жажда, сознание становилось светлым и ясным, хотелось идти, бежать, лететь куда-то в облака и, опьяненный собственной силой, он был готов броситься с голыми руками на любого врага… Охотник помнил эти чувства. Помнил по себе. Потому нисколько не сомневался, что теперь чужак сам будет тащить его вперед. Он не ошибся.

— Батай… Ай… Вотвозэт? Айфилайке… Джизэ! — чтоб описать переполняющие его чувства, чужаку не хватало слов своего языка.

— Пошли, — повторил Нит, и Нубил не заставил себя ждать. Ни о каком привале речь больше не шла.

Как охотник и думал, теперь уже ему приходилось приноравливаться к быстрому шагу своего спутника, то и дело спасая его из очередной беды. Быстрому, но слепому — яд Али-травы толкал чужака вперед, его глаза просветлели, но разум окончательно погрузился в туман. Он рвался через песчаную рябь, под которой строят норы те самые рыжие крысы. Пытался перебраться через кусты нож-травы, обманчиво-нежные листья которой по остроте немногим уступают стали. Все время упускал из виду, что там, где легко пройдет человек, не всегда проедут носилки с раненным. И говорил. Все время, не переставая, говорил: высокий девичий голос разливался над степью полноводной рекой. Он комментировал Ниту все, что видел, а когда понял, что охотник его начисто игнорирует, просто говорил вслух. Или даже пел, забавные, хоть и совершенно непонятные песни, повторяя все время "майкин, майджизэ энмайло!". Пел громко, даже не пытаясь себя сдерживать — опьянение Али-травой на каждого человека действует по-своему, и в случае Нубила оно нашло выход через боевые марши и лирические баллады. В тишине степи звуки разносились на многие полеты стрелы, но, к счастью для путников, хищники степи предпочли не связываться со странной добычей.

Когда облака начали темнеть, чужак выдохся. Опьянение перешло в следующую стадию — теперь он и сам не смог бы объяснить, что толкало его весь день на певчие подвиги. Через силу перекусив, отравленный Али-травой организм мог обходиться без еды и воды до той поры, пока не умрет от голода и жажды, он всю ночь молчал, не издав ни единого звука. Даже тогда, когда Нит нашел тело молодого Ната — уже обглоданное до самых костей. Нубил молчал, когда охотник предал тело своего друга огню. Молчал, когда они зарылись в землю, спасаясь от нежданного ночного дождя. Лишь следующим утром, когда облака были уже совсем светлые, он тихо позвал, каким-то образом вспомнив единожды названное имя охотника:

— Нит, амсосори… Айдонан дэстэн вотэз хэпнтуми…

— Все в порядке, Нубил, — охотник постарался голосом передать интонацию спокойствия. — Все в порядке. Ничего страшного не произошло, все так и должно быть.

Чужак кивнул. Они еще не знали языки, но в общем уже понимали друг друга. Третий день пути обещал быть опаснее: степь подходила к концу, и дальше на север начиналась лесостепь. А леса — это смерть. Ведь недаром у Верных Псов зеленый был цветом смерти и траура — каждый раз, когда женщина умирала родами, все ее дети одевали зеленые туники. И наоборот, желтый — цвет жизни, когда молодой Верный Пес проходил посвящение и получал имя, он имел право одеть желтое, как символ своей радости. Синее же, цвет воды, которая несет смерть, но без которой невозможна жизнь, носили ведуны, потому что только они могут отличить добро от зла, мудрость от глупости, правду от лжи.

К счастью, Нубил уже успел понять, что до сих пор живой он только благодаря опыту Нита. Опьянение прошло, сила осталась — теперь он старался быть сосредоточенным, не забывал про раненного друга, который продолжал метаться между двумя мирами. Когда понимал, слушался приказов охотника, когда не понимал — переспрашивал. Нит сразу дал понять, что любые два близкорастущих дерева — потенциально смертельная ловушка, где ждет-не дождется неопытного зверя голодный паук. Что любая ветка может быть змеей, что кусты иногда стреляют, а толстый поваленный древесный ствол может за миг превратиться в муравьиное полчище. Что самый безопасный путь — по песку, а самый опасный — по траве, под которой никогда не отличить твердую землю от болота. Что болота бывают не только там, где мокро, что свежесть лесных трав туманит голову, что… Перечислять можно до бесконечности. Нит дал понять, что сила в этом мире — ничто. Тут выживают те, кто лучше всех приспособился, и у Нубила нет ни единого шанса без руководства охотника пройти даже на один полет страны.

Нубил слушался. Не слепо, как в первый день, когда его вел страх, а с пониманием. Али-трава не только "излечила" усталость тела, она дала надежду душе, и Нита это заставило немного переосмыслить впечатление о своем спутнике. Чужак больше не казался ему безнадежным трусом. Да, он был труслив. Да, он был слаб. Но все это шло не изнутри, а было наносным. Как будто взяли могучего воина, и лишили его мужественности, оставив только самые низменные, самые недостойные черты. Превратили медведя в лису-отбросницу, которая только и выживает тем, что настолько жалкая, грязная и вонючая, что ей брезгуют другие хищники. Когда же Али-трава дала те силы, которые должны были быть у Нубила, но он их был лишен — в лисе на время проснулась тень того самого медведя. Серая, размытая, но уже по ней можно было понять, каким могучим хищником мог бы стать чужак, если бы над ним не сотворили непотребство. Какое? Нит не знал. Ответ должны были найти ведуны, он же сейчас испытывал к Нубилу противоречивые чувства. Жалость и презрение. Жалость к медведю, который так и не стал тем, кем ему было предначертано стать, презрение к лисе, которая не виновата в своей судьбе, но уже сам Али-владыка не во власти что-то изменить. И только Али-трава, обманка, самая сильная из тех, что растут под облаками, на время открыла сокровенное, но когда ее действие кончится, тень Нубила-медведя развеется, и все страдания достанутся Нубилу-лисе.

Единственное, что радовало охотника — это произойдет потом. Через несколько дней. Когда они будут в городе. Пока же, в дороге, рядом с ним идет человек, который мало знает, но быстро учится, ничего не умеет, но готов это признать. Человек, в котором обреченность и жажда смерти отошли на второй план, а проснулось, как ни странно, любопытство. Он сам первым спрашивал, почему Нит поступил так, а не иначе. Зачем посыпал холмик листьями, а в осиный улей (осиный ли? бывают ли осы с восьмью паучьими лапами?) бросил камень. Спрашивал пальцами, получал ответ жестами, пытался запомнить самые простые слова. Три — "дерево", грас — "трава", граун — "песок", "иди", "стой", "туда", "нет". То, что нужно, если хочешь выжить. Язык Верных Псов был богат, ведуны знали намного больше понятий, чем окружало их в жизни. Они знали слово "плавать", хоть реки и озера убивали любого, кто рискнет зайти в их воды. Знали слово "безопасность", хоть даже в городской черте всегда можно было найти двадцать по двадцать смертельных угроз. Знали слово "книга", хоть уже многие поколения ни один из псов не держал бумагу в руках. В конце концов Верные Псы знали слово "Солнце", хоть никто из них никогда не видел вечно горящий огонь, что плавает в воде над облаками и освещает голубой мир. Но эти слова не нужны, если ты хочешь просто жить, а не мечтать о несбыточном.

Днем Эдвард ненадолго пришел в сознание. Он сквозь слабость узнал Нубила, и тот даже успел объяснить, что они идут на север и скоро будут в безопасности, после чего опять погрузился в свой горячий бред. Он называл Нубила Элис, говорил с призраками, пока раны и горящий внутри огонь не вернули его во тьму беспамятства. Нубил не лил воду из глаз. Он лишь сжал крепче кулаки, да на лбу сгустились глубокие морщины.

— Не волнуйся. Все с ним будет в порядке. Он сильный, он обязательно выживет, — заверил Нит.

— Впорадкэ? — переспросил чужак, как будто пытаясь под звучанием непонятных слов найти глубоко сокрытую в них истину.

— В порядке, — подобрав, как ему показалось нужную интонацию, еще раз повторил охотник.

— Айхоуп… — вздохнул Нубил.

Уже ближе к вечеру им пришлось перебираться через настоящий лес, где даже облака не видны за густыми зелеными кронами. И тут, в первый раз за три дня, Нит не успел уследить за своим спутником — тот неосторожно наступил на розовый цветок, который тут же обвился вокруг ноги, и дернул, впившись сотней крошечных крючков. Нубилу еще повезло. Его обувь выдержала первый рывок цветолова, и Нит успел перерезать стебель быстрее, чем еще несколько десятков точно таких же цветов спеленали бы чужака и утащили под землю. Но это не главное. Носилки, которые и без того ехали по лесу с большим трудом, опрокинулись, и Эдвард скатился прямо к корням могучей сосны — Эдвард уж было совсем попрощался с раненным воином, но случайности иногда тоже бывают счастливыми. Под корнями не было муравейника рыжих муравьев, чей укус парализует дыхание. Там не было липкой паутины, куста нож-травы, не росли ядовитые недотроги, там… Там была крапива. Обычная, рыжеватая, с мохнатыми прожилками, которая жалит и обжигает тело, но не несет ни смерти, ни серьезных увечий. А заодно давит вокруг себя другие, намного более смертоносные травы. Драться толстыми вениками из крапивы — любимая забава щенков, у которых еще нет имени, так они учатся терпеть боль и быть ловкими, а попробовали бы они так поиграть другими травами… Еще крапива съедобна — в голодные годы, весной, когда охоты почти нет, иногда неделями весь город сидит на крапиве, и пока никто от такой диеты не умер.

Вдвоем они быстро вытащили Эдварда, и Нубил пообещал, что такого больше не повториться. Не словами. Выражением лица. Виноватым, встревоженным, решительным — чужак хорошо понял, что своей невинной оплошностью он только что чуть не погубил друга, хоть как раз в этот раз ему не было в чем себя винить. Цветолов — тварь для любого Верного Пса опасная, она никак себя не выдает, и может неделями лежать под землей, выставив на поверхность ловчие цветы. Которые, в свою очередь, могут быть совершенно любой формы, цвета, и даже запаха, а чтоб, даже случайно, не задеть ни один, даже самый крошечный цветок… Для этого нужно быть охотником.

Кроме прочих забот, Ниту приходилось постоянно следить за организмом Нубила и напоминать, что он должен время от времени есть, пить и поить Эдварда. Легкость Али-травы лишала человека всех плохих чувств, и он мог просто не заметить, что умирает от жажды. А еда нужна для того, чтоб потом, когда действие травы пройдет, чужак легче пережил последствия. Ведь чем больше берешь у богов, тем больше оказываешься им должен. Нубил не понимал, что с ним происходит, он действительно не чувствовал голода, но послушно ел свои сухие брикеты и запивал их водой из фляг. А еще он пока не осознал, что воды в этом мире нет, и не замечал, что любые родники Нит старается обойти десятой дорогой. А если приходилось перебираться через ручей, то искал сломанное дерево, и оно обязательно находилось — звериная тропа, животные тоже чувствуют идущую от воды смерть. Пищевая пирамида воды — только растения научились пить местную воду, а для тех, кто не мог питаться одними лишь травами, красный сок жизни был единственной доступной влагой.

Нубил ничего этого не знал, и щедро пил из тех фляг, что, по настоянию Нита, они собрали с убитых в бою воинов, не осознав, что каждый глоток чистой воды стократ ценнее, чем сама фляга, "термостабилизирующая дезинфицирующая емкость высокой степени герметизации". Даже если бы он смог перевести и объяснить Ниту эти слова, ничего бы не изменилось. Если у тебя есть вода, хранить ее можно хоть в бычьем пузыре, если нет — ни одна самая совершенная фляга не выручит.

В целом же охотник был доволен. Путешествие проходило спокойно, насколько спокойным бывает дикий лес — если никто из странников по дороге не умер, то это уже большая удача. Хорошее время, начало лета — уже прошла ранняя весна, когда оголодавшие за зиму хищники готовы разорвать любого, кто хоть чем-то напоминает добычу, но еще не наступила осень, когда те же самые хищники собирают запасы на зиму, понимая, что на голодный желудок холод им не пережить. Раннее лето, когда повсюду богатые травы, много ягод, красных, черных, зеленых; ранняя осень, когда созревают плоды и рожают женщины Верных Псов — два самых безопасных времени года. В эти периоды хищники ходят с ленцой, подбирая добычу по силам, откладывают помет и выгуливают молодняк; травы еще не набрались и уже истратили яд — все благоволит тем, кто решил в эти поры года начать охоту. Даже дожди, постоянные осенью и в середине лета, идут очень редко, а капли их не убивают, а всего лишь вызывают ожоги и нарывы. И некоторые дурные щенки, желая показать свое мужество, даже гуляют под дождем, хвастаясь потом кровоточащими ранами — какое в этом мужество, глупость одна. Нит так никогда не делал. Он слишком хорошо помнил, что случилось с его другом, когда тот однажды не успел спрятаться от летнего ливня. Даже они убивают гуманнее, чем живительный яд небес, который прожигает кожу до костей, но питает жизненной силой все растения.

Еще на день ближе к городу, к безопасности — только там, за прочным узором стен, человек может не бояться природу, но каждый из Верных Псов верил, что когда-нибудь и весь остальной мир обретет покой.

— Лук, лук! — Нубил отвлек охотника от размышлений, таких же вечных, как и ежедневные тягости жизни. Он удивленно указывал рукой куда-то в сторону. — Лук, уотзэт?

Нит остановился. Он помнил эти места — охотничьи четверки сюда время от времени забредали, это уже была почти граница тех территорий, где Верные Псы старались навести лад. Ему не нужно было оборачиваться, чтоб понять, что заинтересовала чужака — он и так это знал. Руины. Белесые, как кости после затяжного дождя, метами ровные, местами покосившиеся — таких немало встречалось по всей земле. Древние башни, дома-муравейники, между которыми тянулись ленты застывшего камня… Что может быть в них интересного? Верные Псы помнили, что там когда-то жили их предки. И знали, что для многих эти руины стали вечной могилой. Но что это могло изменить? И зачем? У них теперь есть свой город, а руины — они просто стоят. Да, большие. Да, устрашающие и внушающие почет, но там нет охоты, нет добычи, зато есть много камней, которые даже ночью излучают густой фиолетовый свет, и медленно убивают каждого, кто захочет осветить им дорогу. Интерес Нубила был понятен охотнику, но он не собирался его поощрять — для выживания лучше обходить любые руины десятой дорогой, а значит не стоит на них и заглядываться. Странно, что чужак раньше их не замечал — они уже прошли мимо десятка подобных, а иногда и более внушительных, древних сооружений.

— Не важно, — резко бросил Нит. — Идем дальше. Твой друг умирает, и если ты хочешь его спасти, то мы должны поспешить.

— Бат… Джизэкрайс, кэсидрал… Риэл кристиан чёч инпэгн лэн… Айкэнбеливит… — бормотал Нубил себе под нос.

И единственное, что мог уловить охотник в интонациях — удивление. Чужак явно не ожидал встретить в этих землях нечто похожее — что же, если так, то ему немало открытий еще предстоит. Даже Ведуны чей взор не знает границ, признавали, что знают ничтожно малую его часть.

А потом была ночь. И еще один день. Али-трава не теряла силы, Эдвард, не приходя в сознание, боролся за жизнь, и Ниту пришлось тратить драгоценную воду, чтоб хоть как-то сбить его жар. Дважды нападали волки — обычные, серые, старые волки-неудачники, которым уже не удавалось поймать быстроногие заячьи стаи. Напали от безысходности. Нит не стал их убивать. Ему не нужна была пища, а запах смерти слишком сильный и может привлечь тех, с кем встреча будет уже не такой радостной. Жизнь волков оборвут другие — он победил их одной лишь силой воли, заставив уйти с пути. Верные Псы называли это "боем глаз" — двое смотрят в глаза друг друга до тех пор, пока более слабый не сдается. Вести бой глаз с неразумными хищниками — редкий дар, которым Нит очень гордился. Правда у него получалось только с волками, и, очень редко, белыми лисами — самыми безвредными из хищников в этих краях, но каждый раз, победив в бою глаз, охотник испытывал глубокий прилив сил, как будто ему доставалось часть жизненной энергии проигравшего.

Для Нубила время уже давно потеряло свой счет, день слился с ночью, странное оцепенение, предвестник той боли, что причиняет Али-трава, заволокло картину мира. Единственное, за чем он не забывал следить — состояние своего друга. Которое значительно ухудшилось. Жар перешел в холод, бред — в глубокий сон, из которого возвращаются только те, кому Али-заоблачный простелил особый путь. И то ли утром, то ли вечером, то ли на четвертый день пути, то ли на пятый, когда надежда поросла мхом, а вера затянулась туманом, чужак сначала даже не понял, что к нему обращаются.

— Нубил! Мы пришли, Нубил. Мы уже у города.

А даже если и понял… Последние часы он видел только худую спину Нита и носилки с Эдвардом перед собой (почему перед? Всю дорогу они были сзади? Нубил не помнил…). Слова растаяли в сознании озерным туманом, и, когда им на встречу вышли защитники, чужак уже был в глубоком забытье.

1980 год от Рождества Христова, 10 мая

— Слава Иисусу! Сэр, мы скоро причаливаем! Какие будут приказания?

— Королю слава. Соберите всю команду на палубе, форма парадная. Вы, надеюсь, понимаете, что на новом месте мы должны сразу произвести самое лучшее впечатление?

— Так точно, сэр! Будет сделано! Мы покажем им, что такое третий ацтекский полк! Позвольте начинать.

— Начинайте…

— Слушаюсь, сэр! Слава Иисусу!

— Королю слава.

Стоило сержанту с совершенно непроизносимым именем (Эдвард про себя называл его Марком — это было проще, чем каждый раз выговаривать Маркенцекоталь, или что-то в этом духе) выйти за дверь, как показная бодрость карнавальной маской слетела с лица молодого лейтенанта. Перед собой можно было не притворяться. Какое может быть "лучшее впечатление" в этой дыре? Его послали на край вселенной, и все, что он мог — делать красивую мину при плохой игре. С такими раскладами даже марсианская база, формально закрепившая власть Британской империи над красной планетой, смотрелась бы предпочтительнее. Там хоть если не слава, так почет — суровые условия, гордое слово "колонист", сухой паек и знаменитые красные звезды на погонах. Все девушки любят "марсиан", считается, что низкая гравитация способствует повышению потенции, и стоит человеку с красными звездами подмигнуть, как за ним бегут толпы юных прелестниц… Какая еще гравитация? Пол года в мужском коллективе, где из женщин — стокилограммовая врач-афганка да кухарка похожей комплекции из еще какого-нибудь малого народа. Им там легко, низкая гравитация, свой вес не чувствуют, вот и превращаются в шарики, все равно ни одна мужским вниманием не будет обделена. Вот и проявляют потом астронавты на земле чудеса, рассказывая сказки, как благотворно влияет низкая гравитация… Суровое место, но там хоть какие-то позитивные стороны можно найти, а тут?

Вроде бы не далеко. Гибралтар, Средиземное море, Черное, база на Тавриде. Стратосферным аэролетом пол часа пути, да вот беда — не летают они сюда. И ничего не летает. А ведь каждый британец знает, что с ним мощь веры. Что с ним Иисус. Что Господь никогда не оставит тех, кто верует, кто праведен. Что Господь никогда не оставит короля и Британию, и мощь веры подарит чудеса, о которых сам пророк Моисей не мог и мечтать. Даже на Луне стреляют плазменные пушки PoB ("Power of Belief" — "мощь веры", прим. автора), летают PoB-гравилеты, быстрее скорости света долетит с Марса на Землю весть, которую мощью своей веры и PoB-передатчиком отправит священник-связист. Для мощи веры нет запретов, она повсюду — всесильная на британских островах, благословленных Иисусом, слабее в Новой Шотландии, слабая на Луне, едва ощутимая на Марсе, основа всей британской цивилизации… Тут, возле берегов проклятой Тавриды, она ничего не дает. Святой крест здесь лишь распятие, не способное отразить пули; гарнизон сюда приплывает на судах, которые сжигают, как два века назад, нефть и газ. Связь — и вовсе гонцами, оружие — тяжелое, с огромным, неподъемными аккумуляторами, их специально проектируют по образцам из далекого космоса, где мощь веры слишком слаба, чтоб дарить власть над миром. Так что вроде и рядом, но с домом не поговорить, на отпуск домой не съездить — выходит, дальше, чем на Марсе.

Так там зато хоть есть солнце. Маленькое, холодное, лишь звезда, но настоящее. А тут его нет. И дальше на север его нет — огромные просторы Европы и Азии, Мертвые Земли, вечно покрыты густыми облаками, и ни один синоптик не смог это объяснить. И ни один священник разогнать. Как узнал Эдвард перед отъездом, сам Папа, часовая молитва которого может излечить смертельно больного, а всеношная — воскресить недавно умершего, однажды на месяц ушел в келью, где, на хлебе и воде, молился Иисусу, чтоб облака отступили хоть на миг и спутник смог заснять хоть малый кусочек Мертвых Земель… Тщетно. Ядовитые земли язычников, что когда-то не приняли Иисуса Христа, хранили свои секреты, и выстроенная на побережье Тавриды база никогда не знала солнечных дней.

Нет, место было определенно самым страшным, что только можно придумать. И разговоры с ветеранами, которые устроил дядя Эдварда, это только подтвердили. О чем только они не рассказывали… О бушующем море, которое может потопить любой линкор, о хищниках и грозах, слетающих с гор призраках и живых, осязаемых местных жителях, которые бывают страшнее любого зверя… Причем байки так тесно переплетались с реальностью, что Эдвард однозначно понял только одно — во всем придется разбираться на месте. Ему, молодому и зеленому лейтенанту. И двум полкам — ацтекскому пехотному и германскому специального назначения. Если переводить с военного на нормальный — мясу, которое не жалко, и безжалостным убийцам, ставшим на путь исправления, принявших в тюрьмах сан и присягнувших на верность Иисусу и королю. Последних было немного, не полк, а взвод — два десятка человек, но каждый из них был предан лично Эдварду. Потому что каждый из них знал — таких, как они, Иисус прощает лишь единожды, и совершив грех вторично, они обрекут себя на вечные муки ада. Да и ацтеков была лишь рота, семьдесят человек рядовых, три капрала да сержант Марктототам — но и то дядя подсуетился. Если бы не он, дали бы каких-нибудь рабов-хань, из последней партии восточных пленников, и справляйся с ними, как знаешь… Конечно, это уже гипербола — никто и никогда желтолицым оружия не доверит, но мысли у Эдварда витали именно такие.

А ведь еще местные… Гарнизон базы… Две с половиной сотни человек… Как они примут коменданта-мальчишку? Как с ними наладить контакт? Они ведь наверняка из простых, рядовые, франки, германцы да италийцы, с редким вкраплением британцев, из самых опустившихся, которые даже не смогли получить офицерское звание или поступить в один из колледжей. Причем все, как один, немного сумасшедшие — Мертвые Земли даже самого здорового психически человека быстро сводят с ума. Хотя какие это Мертвые Земли… Граница. Таврида имеет связь по морю с большой землей, сюда из Британии раз в две недели приходят транспорты с продовольствием, медикаментами, чистой водой, вооружением и боеприпасами, топливо-смазочными материалами, формой… Все, что нужно, идет прямо из Глазго, потому что здесь ничего нет. Здесь земля не родит, здесь нет питьевых родников, а опреснять морскую воду — слишком расточительно. Здесь нет солнца для батарей, а ветряки ломаются слишком быстро, чтоб обеспечивать гарнизон энергией ветра. Опять же, даже на Луне и Марсе есть запасы трития — в Нью-Перте ничего нет.

Какой в такой обстановке может быть "парад", какое "впечатление"? А впрочем, может. Только оно и остается. Эдвард Гамильтон никогда не был "папенькиным сынком", всего в жизни он добивался лишь своими силами, и, какими бы интригами не забросила его сюда судьба, он был уверен, что справится. Потому что должен. Потому что Гамильтон. Потому что дома его ждет любимая девушка, Катрин, и если будет нужно — он пришьет к лицу маску уверенности, так, что никто под ней не заметит молодого и испуганного парня.

— Лорд Эдвард? Можно?

Никто, кроме верного Нубила Муххамеда.

— Заходи, Нубил.

— Слава Иисусу. Лорд Эдвард, я уже собрал все ваши вещи, можете проверить, вот, это из академии, это то, что передала ваша матушка…

— Нубил, Нубил, хватит! Ты же знаешь, я полностью тебе доверяю, если говоришь, что собрался, значит так оно и есть. Сам ты как? Все еще плохо? Лекарство, которое ты пьешь, не помогает?

— Лорд Эдвард… — второе правило раба, "никогда не жаловаться своему хозяину", в этой паре часто нарушалось, но все же вбитая с рождения наука часто мешала афганцу открыто рассказывать хозяину про свои беды.

— Да ладно тебе. Морская болезнь — не самое страшное, что может случиться в жизни. Ты не переживай, мы уже почти прибыли, скоро будем на берегу, а там не качает. Ты что-то еще хотел?

— Да, лорд Эдвард, вот, это форменный парадный мундир комендандта, в котором он, по уставу, должен вступать в звание и отдавать его преемнику. Это формальность, ее обычно не соблюдают, но я подумал, что вам это должно понравиться. И взял на себя смелость перешить его под ваш размер.

— Ну надо же… Я и забыл, — молодой лейтенант покачал головой. — А ты молодец. Не прогуливал, как твой хозяин, пары по уставу. Надо же, а ведь действительно, сейчас вспоминаю, было такое еще до Войны Апокалипсиса… Подожди, а кресты зачем? Я ведь не принимал сан…

— Лорд Эдвард, по уставу до назначения полкового капеллана комендант считается духовным лицом, временно исполняющим его обязанности. Этот пункт устава был оспорен на Третьем Эдинбургском Соборе, поскольку нарушает основополагающий принцип единоличия преемственности церкви от святого Петра, но так и не был отменен, поскольку комендант является прямым представителем Его Величества, власть которого также дана нам свыше, от Господа нашего, Иисуса Христа…

— Ладно, Нубил, я уже понял! — Эдвард впервые за сегодня улыбнулся, примеряясь к странной форме. — Надо же… Помоги мне одеть… А это куда? Это ведь, если я не путаю, церемониальное дуэльное оружие?

— Перевязь со шпагой, она не является обязательной, но право на ее ношение во время подобных церемоний среди прочего дано роду Гамильтонов за доблесть, проявленную при отражении татарской агрессии тысяча шестьсот третьего года.

— Тогда ладно. Ну что, как тебе?

— Лорд Эдвард, вы неотразимы!

— А зеркало считает иначе, — усмехнулся лейтенант. — Вполне даже отразим…

Хотя то, что отражалось в большом серебряном зеркале, действительно внушало уважение. Не краски попугая, но и не строгие зелено-желтые тона повседневной формы, нечто среднее. Сразу выделяющее человека из толпы. И придающее ему, что ли, уверенности. Вроде как и не мальчишка двадцати двух лет от роду, а мужчина, воин, командир. Рядом с которым даже битые ветераны смотрелись рядовыми. Как раз то, что нужно было Эдвадру для первого дня службы, сразу показать, что он сюда не срок отбывать прибыл, а командовать. И воевать, если надо. Нубил знал свое дело — верный раб никогда не подводил своего хозяина в таких делах, о которых истинному аристократу не пристало беспокоиться. Ни служанка, ни самая заботливая жена не смогла бы так позаботится о Эдварде, как Нубил Муххамед — женщины знают толк в кухне, а не войне. Ведь недаром цвет шотландской аристократии всегда имел рабов-мужчин, рабы-женщины — удел германцев, франков, италийцев, пиренейцев, шведов и прочих викингов, которые только так и могут потешить свое мужское естество. Не говоря уже про черных рабов, которым нельзя доверить даже самую простую работу, а черные самки не могут вызвать ничего, кроме брезгливости. Хотя их Эдвард видел пару раз в жизни — после того, как Первый Пертский Собор постановил, что черные не имеют души, а потому не могут быть приобщены к Иисусу, им было запрещено ступать на землю Британии, чтоб не осквернять своими черными ногами святую землю.

— Лорд Эдвард, я могу еще чем-то помочь? — Нубил отвлек хозяина от любования в зеркале.

— Спасибо, Нубил, больше ничего. Ты свободен, позаботься там о моих вещах…

— Конечно, лорд Эдвард. Слава Иисусу!

— Королю слава.

Провожая взглядом своего родового раба, Эдвард в очередной раз задумался о превратностях судьбы. Ведь могла она подарить ему и другого. Ситха, индуса, кого-то из славян — небольшая польско-булгарская народность испокон веков, со времен татарской инвазии, жила в верхнем течении Темзы. Все низшие народы всегда были рады отдать своего сына в вечное услужение лорду, который родился в тот же день и час, хоть и знали, что им после этого придется навеки покинуть Британию. А повезло именно с афганцем. С рождения вместе, хозяин и раб не могли представить жизнь друг без друга, Нубил сопровождал Эдварда в школу, носил его вещи, готовил в общежитии колледжа, они вместе служили в Королевской Военной Академии Эдинбурга, где, конечно, рабам никогда не доверяли оружие, но устраивали специальные курсы по этикету, лекарскому делу, знанию устава. Даже на первые свидания они ходили вместе — хозяин и его раб, который до этого прослушивал специальные курсы, о чем нужно не забыть при общении хозяина с девушками. Эдвард знал, видел, и других рабов, в его среде их имел почти каждый, и потому хорошо понимал истинную цену Нубила. Цену, которую никогда не заплатить — рабы из темных народов даются аристократам при рождении, тогда же они проходят обязательную процедуру кастрации, чтоб низкие гормоны не мешали служить, и служба эта длится до самой смерти. Или раба, или хозяина — если хозяин умрет первым, то раб не имеет права жить дольше, чем хозяину будут отданы последние почести. Если он после этого не убьет себя сам, то будет казнен, но Нубилу это не грозит. Верный афганец, он не оставит Эдварда и после смерти. Они пришли в этот мир под одной звездой, и уйдут одной дорогой.

— Слава Иисусу! — опять появился сержант Марк. — Сэр, рядовой состав построен. Уже виден берег, что прикажете делать дальше?

— Королю слава. Ждать. Я сейчас поднимусь.

Еще раз проверив, как сидит форма, и убедившись, что сидит она идеально, Эдвард глубоко вздохнул, перекрестился, мысленно попросил о помощи Иисуса и всех святых, превратил лицо в мертвую маску и вышел на палубу.

Само прибытие прошло в дымке легкой нереальности. Был строй, была речь, вроде бы красивая и полная оптимизма. Был волевой взгляд, который старался не замечать унылый серый пейзаж. Порт, горы в дымке, густые облака, под которыми не понять, утро сейчас, полдень или вечер. Еще один строй, на берегу — это была не пересменка, а прибытие пополнения, потому никто из них не излучал особого оптимизма. Еще одна речь, приветствие. Исполняющий обязанности коменданта, младший лейтенант Клаус Отто фон Геленберг, седой немец раза в два старше Эдварда со следами длительного запоя на физиономии. Церемониальное вручение ключей от базы, еще одна речь, последняя, на этот раз уже перед объединенным строем, что-то вроде "вас не забыли, мы понимаем ваши трудности и совместными усилиями будем идти к светлой цели"… Все пустое. Все это говорил не Эдвард Гамильтон, живой молодой парень, а безликий имперский лейтенант, аристократ, представитель величия Британии на ее самом дальнем фронтире. Эдвард ни на секунду не вышел из накинутой роли, и, чтоб было легче, изо всех сил старался видеть перед собой не людей, а серую толпу. Не лица, полные боли, насмешки, надежды, снисхождения, усталости и вселенской тоски, а формы. Рядовые, капралы, сержанты базы Нью-Перт — винтики британской военной машины, которые принимают присягу на верность королю, присягают нести свет истинной веры и обязаны выполнить любой его приказ. Потому что здесь он, Эдвард, главный. Триста пятьдесят жизней — весь персонал базы, от рядового на гауптвахте до вольнонаемных кухарок — в его полной власти. Его приказ — закон в последней инстанции, ближайший суд в тысячах миль и неделях пути, да и то — только королевский военный суд Эдинбурга имеет право рассматривать дела против аристократов. Большая власть, еще большая ответственность, и ни одного шанса снять ее со своих плеч. Чтоб бы ни произошло в Нью-Перте, пока Эдвард Гамильтон комендант — это будет на его полной ответственности.

Потому нужно было сразу провести четкую грань между собой и остальными, допустив к начальственному телу только капралов и сержантов, да и с ними вести себя строго, но справедливо. Основы военной психологии, курс полковника Невила МакРидса, второй-четвертый триместры. "Начальник, который ведет себя с подчиненными, как с равными", — не забывал повторять полковник в конце каждой лекции, — "мертвый начальник". И приводил тысячу и один пример — как солдаты не исполняли приказ, как солдаты бежали с поля боя, как солдаты бросали офицеров умирать, спасая свои шкуры, и все потому, что те были в свое время слишком снисходительны и проявляли излишнюю и совершенно ненужную в армии человечность.

Потом была поездка в древнем, неизвестно из какого музея добытом гусеничном вездеходе на двигателе внутреннего сгорания. Офицерский дом, лейтенанту не положено жить в одних казармах с рядовыми, горячий душ, ванная — Эдварду объяснили, что здесь вода большая ценность, которую специально завозят в танкерах, но он, как высший офицер на много тысяч квадратных миль, мог себе такое позволить. Ему много чего по дороге объясняли. Только он не слушал. Сидел с каменным лицом, и думал только об одном: как бы продержаться! Хорошо, что рядом был верный Нубил, которого специально учили подхватывать нить разговора, когда хозяину недосуг. Он потом все это перескажет, в спокойной, почти семейной обстановке — раб-кастрат был для Эдварда почти как родной брат, даже намного ближе — родные братья, Питер и Джэфри Гамильтоны, были старше Эдварда на девять и восемь лет соответственно, дружны между собой, женаты, имели по двое детей, успешно делали карьеру, и очень редко вспоминали, что их мать когда-то родила еще одного сына. А их родовые рабы, Славек из поляков и Расул, курд, были двумя расплывшими жирными свиньями, только и способными, что хлопотать по кухне.

Наконец, уже на закате дня — Эдвард продолжал мыслить привычными понятиями "рассвет" и "закат", хоть тут никогда не было ни того, ни другого — он дошел до своего будущего кабинета. Откуда и предстояло командовать базой следующие неизвестно сколько лет — формально назначение было на пол года, но Эдвард понимал, что такой короткой "ссылкой" его злопыхатели не ограничатся, и если дядя не поможет — придется ему сидеть здесь до третьего пришествия Христа. Старинный дубовый стол, несколько стульев, пустые стены, простое деревянное распятье с потертой позолотой, сейф для оружия, устав, Библия — придется немало поработать, прежде чем кабинет "оживет". Где личные дела? Где сводки? Где отчеты, сколько на складе боеприпасов, сколько воды, пищи, как обеспечен лазарет? Где сводки капеллана о психологическом здоровье личного персонала? Посещаемость воскресных проповедей? Хороший начальник не должен знать все, но должен в любой момент иметь доступ к любой информации. Где макет базы, чтоб, при тактическом планировании, каждый сержант знал, за какой участок отвечает его взвод? Ладно, пусть не в трехмерной проекции, хотя бы из папье-маше, из пластика, отлить такое может любая мастерская! Где связь? Хорошо, высокая степень ионизации воздуха, высокая влажность, радиосвязь не работает, не говоря уже о мощи веры, которая в Мертвых Землях и сама мертва. Но проводная связь должна быть! Найти на складе волокно, алюминий, медь, вытянуть, подвести, камера, микрофон, экран — комендант должен в любой момент знать, что происходит на вверенной ему территории. Организовать, устроить, подвести, начать прямо с завтрашнего дня! И чем-то украсить стены. Ярким. Голые, они угнетают, а тут и так не слишком веселая атмосфера, чтоб раскрывать двери унынию.

А пока Эдвард собирался познакомиться с теми, кто будет промежуточным звеном между ним, и рядовым составом. Сержанты и младший лейтенант, сегодня на вечер Эдвард назначил им общий сбор в своем кабинете, чтоб познакомиться лично. И составить впечатление, что это за люди. Насколько они надежные. Насколько им можно доверять. Без этого невозможно нести службу, маршал Британии не должен знать каждого солдата, но про адмиралов и генералов он должен знать все, от меткости в тире до знания молитв и проблем на личном фронте. И вниз по служебной лестнице. До последнего раба.

— Лорд Эдвард, я распаковал ваши вещи и почистил оружие. Чем-то еще могу помочь? — Нубил был единственным, в общении с кем Эдвард почти всегда пренебрегал любой субординацией.

— Спасибо, Нубил. Больше ничего. Доложи, когда сержанты соберутся.

— Лорд Эдвард, они уже собрались. Ждут в приемной. Я решил их пока не пускать и дать вам время отдохнуть. Я что-то сделал не так?

— Ты все сделал правильно, Нубил. Пусть заходят.

Эдвард подошел к окну. Привычка встречать посетителей или обернувшись к окну, или зарывшись в бумаги, досталась ему от дяди — адмирал Дэвид Гамильтон всегда так поступал, давая подчиненным понять, что их самое срочное дело для него всего лишь рядовая проблема, и созерцание пейзажа Королевской Военной Академии Эдинбурга намного важнее, чем депеша о инопланетном вторжении. Жаль, что Таврида — не Эдинбург. За спиной лейтенанта скрипнули двери. "Пусть Нубил смажет", — сделал Эдвард пометку в памяти.

— Сэр, по вашему приказу сержантский состав базы ВКС Нью-Перт прибыл! Слава Иисусу!

— Королю слава, — кивнул Эдвард, разворачиваясь к гостям.

Их было шестеро. Уже знакомый младший лейтенант Клаус Отто фон Геленберг, немец, ацтек Марк, и еще четверо. Как Эдвард и думал, потомки континентальных европейцев, которые до сих пор верной службой отплачивали богоизбранным британцам за то, что те спасли их во время татарской инвазии и приютили в своем доме на правах приемных детей. Высокий блондин, скорее всего скандинавского происхождения, швед или викинг; среднего роста смуглый брюнет, похожий на италийца, выбритый совершенно не по уставу; рыжий ирландец, все время дергающий правым веком; и… Тут Эдварду пришлось задуматься. С одной стороны, все подданные британской короны равны в правах. С другой стороны, военная служба — исключительно мужское дело. А четвертым сержантом была женщина, ровесница Эдварда или немного старше. Да, не красавица. Лицо немного, на его вкус, "тяжелое", но далеко и не уродина — просто миловидная девушка лет двадцати-двадцати пяти, которая не только умудрилась пойти в ВКС, не только стать сержантом, а и загреметь в эту дыру! Впрочем, о ее судьбе Эдвард еще узнает из личного дела. Сейчас взгляд на девушке он задержал не дольше, чем на остальных, после чего кивнул всем шестерым.

— Вольно. Присаживайтесь. Как вы, наверно, уже знаете, я — ваш новый начальник, комендант, лейтенант Эдвард Гамильтон. Нам теперь вместе служить, и мне хотелось бы, господа, познакомиться с вами поближе. Прошу вас. Начнем, пожалуй, с вам, младший лейтенант.

— Младший лейтенант Клаус Отто фон Геленберг, в прошлом — космический десант, части общего назначения, в прошлом — исполняющий обязанности коменданта базы.

— Общего назначения? — невольно вырвалось у Эдварда название элиты элит — тех, кто штурмует астероиды, имеет право не преклонять колени перед королем и, за выслугу лет, как правило получает ненаследное дворянство.

— Так точно. Майор частей общего назначения, понижен в звании и переведен на базу ВКС Нью-Перт за дисциплинарное правонарушение! С подробностями вы можете ознакомиться в лично деле!

Немец-майор, который стал младший лейтенантом… Чудо в квадрате… Для немцев, как для родственного британцам народа, существует немного ограничений: они не могут занимать высшие государственные посты, наследовать дворянство и на военной службе получать звания от полковника и выше. И если уж немец повысился до майора в самом элитном отряде ВКС, а потом был низложен до младшего лейтенанта на край света — его правонарушение должно было действительно быть серьезным.

— Обязательно ознакомлюсь, — кивнул Эдвард, оборачиваясь к сержантам. — Господа…

— Сержант Эрик Питерсон, воздушно-десантные войска, части наблюдения и подавления, — представился швед.

— Старший сержант Генрих Джонсон, воздушно-десантные войска, части наблюдения и подавления, — а это уже был ирландец, хотя скорее все же валиец.

— Сержант-капеллан Ирвин Эрнест Гауди, в прошлом — космический десант, части общего назначения… мое дело идет вместе с делом младшего лейтенанта фон Геленберга, сэр.

— Хорошо, обязательно изучу. Но кажется мне представились еще не все присутствующие… Или кто-то считает, что моя просьба к нему не относилась? — учитель театрального кружка, где Эдвард играл одно время, мог бы гордиться своим учеником — ни жестом, ни голосом, ни взглядом лейтенант не дал понять, что как-то выделяет девушку по половому признаку. И тем самым, похоже, совершил свою первую, и далеко не последнюю ошибку.

— Сержант Элис Кроуфод, пехота, части прямого уничтожения, — представилась девушка, и добавила. — На всякий случай, сэр — я не "милашка", не "крошка", не "девочка", не "солдатская подстилка" и не "армейская шлюха", если желаете — могу в любое время провести сдачу всех нормативов, а также полностью соответствую занимаемой должности, последнее свидетельство чему датировано третьим февраля сего года и находится в моем личном деле. Также предупреждаю, что любые попытки воспользоваться служебным положением с целью склонить меня к неуставным отношениям бесполезны и чреваты заявлением в королевский военный суд Эдинбурга. Я закончила, сэр.

— Благодарю вас, сержант, только не нужно обобщать на меня ваш предыдущий неудачный опыт. Ваши отношения с прошлым начальником меня нисколько не интересуют, как и ваша личная жизнь, потому когда вас спрашивают, извольте отвечать по форме и на заданный вопрос. Вам ясно, сержант Кроуфорд?

— Так точно, сэр.

— Ну и отлично. А теперь слушайте и запоминайте. То, что было раньше — забудьте. Хватит уже, база Нью-Перт давно превратилась в посмешище всех ВКС, и назначение сюда иначе как заключение никто не рассматривает. Настало время все изменить. Мы превратим эту базу в образцовый военный городок, укрепим, обновим и перестроим, но наша первостепенная задача — поднять боевой дух личного состава, и делать это нужно в первую очередь личным примером! Младший лейтенант фон Геленберг, вы что-то хотите спросить?

— Нет, сэр. Я хочу сказать.

— Ну говорите.

— Сэр, позвольте дать вам один совет… Дружеский… То, что вы только что сказали… Даже не пытайтесь. Я не как саботажник говорю, а как опытный офицер, который, простите за откровенность, повидал на своем веку больше, чем вы. Уже многие пытались… Провести, перестроить, поднять… Да то там — захватить, удержать, и храмы Христу по всем Мертвым Землям, ручейки и безмятежные олени… Ну так вот, сэр — они плохо кончили. И, чтоб вы не обольщались… Вас сюда не назначили — вас сюда тоже сослали. Так что если хотите вернуться… нет, я не буду ничего говорить. Вы тут осмотритесь, и потом, если захотите, мы продолжим этот разговор. И еще, сэр — не переживайте, мы будем исполнять все ваши приказы, тут нет саботажников, только вот… Ничего это не даст, сэр. Пробовали. Спасибо, что выслушали, сэр. Прошлый комендант перебил меня почти сразу…

— И что с ним случилось? — к всеобщему удивлению, Эдвард лишь улыбнулся.

— Сошел с ума, сэр. Ушел за стены. Предположительно — погиб.

— Вот видите. Он не дослушал — и погиб, значит мне это не светит. Ваша речь была очень убедительной, младший лейтенант, я всегда с удовольствием выслушаю ваши советы, более того — я прошу их давать, если вам будет казаться, что я совершаю ошибки. Только делать будем по-моему. И для начала вот что — в ближайшие дни нам нужно сделать по базе следующие изменения…

Разговор выдался долгий и тяжелый. Нет, сержанты не мешали, они выслушивали все идеи Эдварда, только вот реакция… Ирвин Эрнет — абсолютно ко всему безразличный, "будет сделано", и все тут, мол, "мне нет до этого никакого дела, но если очень прикажете, начнем завтра прямо с утра". Генрих — нервный, у него оказался не только глазной тик, а еще и заикание, по лицу время от времени начинали ходить красные пятна, но советы давал дельные и толковые. Элис все воспринимала в штыки, не женщина, я противная и настойчивая язва с явными признаками феминизма, в каждом предложении Эдварда ей чудилось ущемление ее прав, и ей казалось, что специально для нее, как для девушки, он подбирает то ли самые легкие, то ли вообще невыполнимые задания. Только Эрик вел себя так, как должен вести британский солдат — спокойно, уверенно, здраво, он лейтенанту сразу понравился, и Эдвард уже мысленно прикидывал, что одного старшего сержанта на базу слишком мало. Марк вел себя тише воды, ниже травы, вникая в обстановку, Клаус Отто… Вел себя так, как должен вести отставной космодесантник, бывший майор, самый старший и опытный в этой компании. То есть как родитель, что наблюдает за играми детей в песочницу. Сложные люди достались Эдварду, но других нет, и они понимал, что именно с ними и придется работать… Уживаться… И как-то вести дела.

Уже за полночь совещание закончилось, все основные вопросы были решены. Сержанты разошлись, а Эдвард, под тусклый свет люминесцентной лампы, засел за письмо. Доставивший подкрепление корабль уходил завтра рано утром, и капитан любезно согласился взять с собой письмо молодого лорда. Хоть это и не было предусмотрено инструкциями, более того — любая личная переписка не то, чтоб запрещена, но должна проходить суровый контроль соответствующих служб, чтоб ни дай Бог, никто не выдал секретной военной тайны. Но иногда Эдвард плевал на устав. Потому что его письмо было предназначено только для одних глаз. Ровные строчки ложились на желтоватый лист — романтика древности, когда мнемонические детекторы еще не научились напрямую превращать мысли человека в электронный текст. Романтика, которой сейчас так не хватало…

"Катрин, любимая!

Как же я по тебе скучаю!

Сейчас, когда ты читаешь эти строки, я служу далеко-далеко, на краю земли. Тут очень интересно, со мной вместе служат интересные люди, но каждую свободную секунду я вспоминаю о тебе. Я вспоминаю твою улыбку и тонкие ямочки в углу твоих губ, твои голубые глаза, и аккуратный носик. Мне хочется зарыться в твои густые волосы, как тогда, на вершине Артур Сит. Но жизнь тут очень суровая и я прячу эти воспоминания в самое сокровенное место своей души, где они будут храниться вечно, до конца моих дней"…

Письмо заняло всю ночь, трижды Эдвард его писал, рвал и переписывал, пока светлеющее небо не заставило его поставить точку. Последняя весточка домой на следующие месяцы — и начало службы.

Лейтенант Эдвард Гамильтон приступил к исполнению обязанностей коменданта базы Военно-Космических сил в Нью-Перте, полуостров Таврида, Мертвые Земли.

Год Лисы и Медведя, середина осени

— Ведун вернулся!

— Ведун!

— Ведун, Ведун!

Весть о ведуне мигом разлетелась по всему городу. Каждый, и стар, и млад, знал, что к Верным Псам вернулся ведун. Древний старик, ему уже было далеко за тридцать, а может, чем Али-обманщик не шутит, шел и пятый десяток — над теми, кого избрал путь знаний, время имеет иную силу. Когда приходит их время, ведуны покидают город — они идут в странствие, и никому неведомо, какими путями крутит их земля. Ведуны иногда возвращаются уже через неделю, иногда их нет несколько месяцев, иногда год… А иногда уже не возвращаются никогда. Но Верные Псы их не хоронят — ходят легенды про ведуна, который ушел из города двенадцатилетним мальчишкой, а вернулся через двадцать пять лет седовласым мудрецом, и только древние беззубые тридцатилетние старухи признали в нем друга детства. Возвращаясь, ведуны рассказывают Верным Псам истории своих странствий, потому каждое возвращение ведуна считается великим праздником.

Этого тоже помнили лишь немногие. В прошлом истребитель, он стал на путь знаний уже зрелым воином, и ушел в год Большого Костра. Что он принес своим детям? Этого никто не мог предугадать. Сейчас в городе было четверо ведунов, уже прошедших свой путь, и один, который только готовился к странствию — дорога каждого из них была слишком извилиста, чтоб простые охотники, следопыты или женщины могли ее понять.

— Нит, ты идешь?

— Иди, Дим, я тебя догоню.

Дим Камень убежал, но молодой охотник не спешил встречать ведуна. Он удобно устроился между двумя толстыми ветвями своей любимой березы, одетый в одну лишь легкую тунику, кинжал деда болтался на груди, беззаботно грыз кислое яблоко и ни о чем больше не думал. Жизнь удалась. Добрая длань самого Али-владыки покрыла землю: теплая сухая осень, ленивые хищники, много сытных, сладких плодов, а значит зимой умрут только самые слабые. В этом году он, пятнадцатилетний мальчишка, впервые взял на руки своего новорожденного сына, и хоть тот прожил всего два дня, это было непередаваемое чувство соприкосновения с чудом. Зато две другие его дочери были здоровы и часто радовали молодого отца, с каждым днем набираясь новых сил. Еще в нем пробудился дар "боя глаз", охотники впервые взяли его на Большой Совет, а все потому, что этим летом он совершил самый настоящий подвиг. Когда Верные Псы ходили на большую охоту, их окружили живые болота — топь, которая сама может перемещаться с места на место. Семеро ушли в голубой мир, пока мальчишка, Нит, который и охотником-то стал только прошлым летом, не указал им единственный путь к спасению. Он услышал землю, и провел их через грань: громко выл Али-обманщик голосами волчьих стай, но ничего не смог сделать. Теперь Нита все уважали. К его мнению прислушивались даже опытные охотники, а лучший друг, Дим Камень, которому только предстояло пройти испытание следопыта, и вовсе боготворил.

Нит доел яблоко, сладко потянулся и спрыгнул на землю. На самом деле ему не особо хотелось к ведуну. Что этот старик может рассказать интересного? Про дома из железа и камня, про бескрылых небесных червей, про ласковую заботу мертвой стали, про холодный огонь, который не жарит, но обжигает? Это все только сказки. Нит Сила считал себя опытным охотником: он умел считать до двадцати, знал несколько букв, несколько сотен опасных деревьев и трав, умел обходить вонники и быстро бегать. Зачем ему нужны знания, от которых нет никакого толку? Это глупые старые охотники ценят ведунов за их "мудрость": Нит был молод и свято верил, что он во всем разбирается лучше этих закостеневших двадцатилетних стариков. Но ведунов уважал. Не за байки да сказки, а за тот дар, которым Али-владыка с ними щедро поделился. Только они могли понимать зверей, приказывать деревьям, лечить змеиные укусы, предсказывать погоду, а еще ведуны видели невидимое, знали прошлое и помнили будущее. Именно ведуну Нит Сила был обязан своей жизнью — если бы мудрый Рик Огонь не показал охотникам где, забившись в дупло, дрожит от страха пятилетний Нит, он бы погиб в лесу в тот страшный день, когда в голубой мир ушла вся его семья…

Плохие воспоминания. Не стоит ими омрачать такой чудесный день. Нит выгнал их на задний двор памяти, где они и хранились бережно все эти годы, тугой нитью удерживая дано утраченное прошлое. И, вгрызаясь в последнее, третье по счету, яблоко, неспешно двинулся к Камню Предков. Возле него всегда собирались ведуны, а еще, если очень постараться, в камне можно было увидеть целых три картины, одна под одной: гору с храмом на вершине, человека с распростертыми руками и две переплетенные змеи. По легенде, в эти изображения предки Верных Псов вложили нечто очень важное, желая сохранить его для потомков, но ни один ведун еще не смог объяснить их сакраментальный смысл. Или не захотел. Тяжка ноша помнить будущее, потому ведуны часто говорят меньше, чем знают. Но они всегда повторяют, что когда-нибудь Али-владыка растопит свод облаков, и внуки внуков Верных Псов своими глазами увидят небесный костер. Сказки, конечно, но в самые тяжелые годы только эта вера и вытягивала людей из бездонных болот отчаяния. Пока же Камень Предков — просто большой булыжник, по форме напоминающий высокий трон, но вокруг себя он сеет неуловимые искры тепла, и любое сказанное с него слово почему-то звучит громче и убедительнее.

Ведун еще не начал свою историю. Старый, седой, морщинистый, красный сок его жизни потемнел и пульсировал по телу бугристыми синими реками, в легком голубом одеянии, едва покрывающем грудь, он как будто смотрел куда-то вдаль, но каждый Верный Пес знает, что нет ничего зорче взгляда ведуна. Следопыт видит даль, охотник — цель, истребитель — слабое место врага, глазами женщин смотрят их нерожденные дети, но только ведун видит смысл и истинную суть. В этом их мудрость и долг, распознать и научить других, а сказки… Сказки для детей. Они уже видят мир, но еще не понимают, потому и слушают заворожено истории ведунов про далекие края и древние времена. А может и времена грядущие, с ведунами ни в чем нельзя быть точно уверенным.

Наконец взгляд старика прояснился, и он начал свою историю. Как всегда, без предисловий.

— Нет хищника, сильнее медведя, но Верные Псы его не боятся, потому что медведь один, а их много. Нет хищника, хитрее лисы, но Верные Псы ее не боятся, потому что у нее есть только хитрость, а у них — разум. Нет хищника, свирепее волка, но Верные Псы его не боятся, потому что волк зол, а они храбры. Когда Али-владыка ушел за облака, он дал людям три вещи, чтобы жить: силу, разум и цель. Сила и цель без разума — путь безумия, сила и разум без цели — путь разрушения, разум и цель без силы — путь смерти. Только вместе они составляют жизнь, и живет по-настоящему только тот, кто отольет в себе стальной стержень силы, и волей разума направит его к верной цели. Кто забудет об этом — тот сделает первый шаг по ложному пути, и ждут его большие беды. Кто будет помнить и твердо ступать по пути верному, не соблазнится сладкими речами Али-обманщика, не даст силе затмить разум, разуму исказить цель, а цели выпить силу, тот найдет то, о чем даже не мечтал. Но тот, кто слеп, никогда не отличит путь ложный от пути верного. Слепцы, что имели великую силу, твердый разум и нерушимую цель, нанесли миру самые глубокие раны, но не во власти Али-владыки дать людям прозреть. Каждый сам должен пройти это испытание, и нет того проводника, который научит слепого открывать глаза.

— Нет места, страшнее болот, но Верные Псы их не боятся, потому что умеют находить тайные тропы, — продолжал ведун. — Нет силы, страшнее воды, но Верные Псы ее не боятся, потому что умеют обращать ее силу в добро. Нет врага, страшнее их, но Верные Псы их не боятся, потому что ими движет лишь ненависть, а Верными Псами — любовь. Каждый из нас уйдет в голубой мир, пить сладкую воду и греться у вечного огня Солнца. Когда встретит нас Али-судья, он спросит: что сделал ты, чтоб быть достойным воды над облаками? И каждому придется давать ответ. Тому, кто жил любовью, и ушел в голубой мир, защищая детей от их нашествия. Тому, кто жил страхом, и умер в трепете. И даже тому, кто был слишком слаб, и ушел в мир за облаками по своей воле. Всех выслушает Али-судья, но всех пропустит дальше, потому что не добр он, но справедлив. Потому что на его суде каждый человек будет судить себя сам, трус будет вечно терзаться своей трусостью, смертник — малодушием, и только храбрец будет в вечной благодати, ибо ему не за что себя осудить. Легко жить, когда тебя обвиняют другие, но нет более тяжкой кары, чем винить себя самому. Каждый человек сам выбирает свой путь, и нет того судьи, кто искупит за человека его проступки.

— Нет мира, выше облаков, но и в мире под облаками Верные Псы нашли свое место. Нет времени, страшнее зимы, но даже в снегу Верные Псы находят силы жить. Нет ничего, сильнее смерти, но Верные Псы научились жить в тени ее дыхания. Можно придумать много испытаний, но самое суровое среди них — просто жить. Когда Али-обманщик греет огнем и пьет сок твоей жизни, когда умирают те, кто близок и дорог, когда цель кажется миражем, силы истощены, а разум просит избавленья. Жить, когда глаза хотят лить воду; забирать кусок у слабого, потому что нужен хоть кто-то сильный; убивать плоть от плоти своей, дабы избавить от страданий. Жить, когда уже звучит голос Али-заоблочного, жить, когда светлые камни сжигают изнутри, когда лишился всего, что имел, и ничего не получил взамен. Просто бороться, потому что когда есть борьба — есть враг, а значит цель. Просто умирать, потому что смерть — это избавление. Просто вести и быть ведомым, искать и находить, хотеть и получать, но нет ничего сложнее, чем жить ради самой жизни. Не каждый человек на такое готов, и нет никого, кто в этом ему поможет.

— Далеко-далеко, за лесами, за горами, я видел медведя. Большого, как целая гора, и такого же неторопливого. Он спал, и вековые сосны были его постелью, а лоси бегали по его шерсти, потому что думали, что это трава. Его шкура была настолько прочной, что ее не мог прокусить ни один хищник, а когда его лапа упала в ручей, то образовалось новое озеро. Этот медведь был сильнее всех остальных медведей вместе, и стоило ему захотеть — он мог дунуть и разогнать облака. Но он спал. В его шерсти копошились крысы, в ушах свили гнезда птицы, а лапу облюбовали бобры, и медведь ничего не мог с ними поделать. Потому что он был такой большой, такой сильный, ему так все легко давалось, что медведь потерял в жизни всякую цель, и заснул, не замечая, что даже самую прочную шкуру когда-нибудь прогрызут острые крысиные зубы. Так и люди. Когда-то они были похожи на этого медведя, такие же большие и сильные, жили в прочных домах, летали в голубой мир и не боялись облаков. Но потом люди заснули, крысы прогрызли стены их домов, кроты подкопали фундамент, птицы растащили крышу на гнезда, и когда с небес упала мертвая вода, люди оказались перед ней беззащитны. Потому если ты сильнее, никогда не упивайся своей силой и не позволяй ей превратить тебя в раба, потому что даже самая великая сила легко может обернуться слабостью.

— Далеко-далеко, за лесами, за степями, за пустынями, за большой водой, а может быть где-то совсем рядом, живут люди. Они не плохие и не хорошие, не добрые и не злые, не великие и не ничтожные. Они обычные люди, которые живут тем, что есть, мечтают о том, что будет, и не помнят того, что было. И среди них есть один точно такой же. Не мудрее и не глупее, не честнее и не подлее. У него есть свои беды и радости, силы и слабости, этот человек любит и ненавидит, рвется в бой и боится уйти в голубой мир. Но когда придет час, именно этот человек должен будет сделать выбор: или совершить то, что должен, и все погубить, или нарушить свое слово, но оставить все, как есть. Он еще не знает об этом. И еще долго не узнает. Но стрелы судьбы уже заправлены, нити судьбы сплетены, цепь событий ускоряет свой бег, и ему никуда не уйти от страшного выбора между смертью и бесчестием. Выбор будет сделан еще нескоро, еще многие родятся, многие умрут, зима сменится летом, а лето — опять зимой, но неизбежность уже написана, и сам Али-владыка не в силах предначертанное изменить. За что же ему такая доля? Кара за грехи или награда за добрую службу? Нет. Так распорядилась всесильная судьба, которой не указ сами боги. Судьба может убить сильного, сделать слабого героем, подарить чудо или отнять все, что имел. Судьба может распоряжаться человеком, зверем, птицей, даже они ходят под властью судьбы. Но есть одно, что сильнее судьбы, есть только одно, над чем она не властна — свободный выбор человека. Судьба доведет до развилки и задаст вопрос, но какой будет ответ — зависит только от человека. И каждый должен помнить, что когда настанет час бросать жребий, судьба будет не властна над его рукой.

— Далеко-далеко, в давние времена, а может быть совсем недавно, жил человек. Он был очень добрый, сильный и всем людям желал только добра. Он делал добрые поступки, учил мудрости, показывал верный путь и наставлял тех, кто сбился с дороги. Но были и другие люди. Они тоже хотели добра, но их добро было совсем другим… — продолжал, и продолжал, и продолжал свои речи старик.

Верные Псы всегда внимательно слушали ведунов. Они не все понимали, но старались уловить каждое их слово, потому что там часто скрывался второй, третий, десятый смысл — но этот ведун превзошел всех остальных. Он говорил не о говорящих змеях и летающих ящерах, не о живой воде и сладких ягодах, чей сок дарит языку радость, а уму — свободу. Ведун рассказывал про то, что, кто ходил хоть раз на охоту, испытывал на себе. Про страх перед смертью и тягость жизни, про веру и надежду, про свободу и предначертанность, про величие человека и его ничтожность перед силами судьбы. Про добро и зло, про правду и ложь, про то, что одно всегда может обернуться другим, а добрые намерения приведут к страшной катастрофе. Про горечь потерь и чарующий аромат надежды. Ведун говорил про жизнь, иногда простыми, иногда заумными словами превращая размытые образы в осмысленные фразы, и, можно не сомневаться, что и внуки тех, кто собрался у Камня Предков, будут повторять своим внукам эти слова.

— А еще, — говорил ведун, и невозможно было предугадать, о чем сейчас он будет вести свою речь, — не нужно бояться Али-заоблачного, потому что страшна не смерть, а боль умирания. Страшно не умирать, а знать, что ты оставляешь других. Не уходить в голубой мир, а понимать, что твой земной путь остался незавершенным, и ты мог сотворить намного больше, чем сотворил. Ты, — указующий перст старика поймал Тита Жилу, могучего истребителя лет двадцати, который только этим летом уничтожил дважды по двадцать их, — не переживешь эту зиму. Ты, — молодая девушка лет четырнадцати вздрогнула и испуганно обхватила свою старуху-мать, — родишь сына, и его дар ведуна приведет Верных Псов к небывалому величию. Твой, — Гер Волос, охотник лет двадцати пяти, спокойно встретил голос судьбы, не отводя от ведуна взгляда, — жизненный путь оборвется в огне, но судьба еще не написана, избегай огонь и проживешь еще долгие годы. Ты, — пятилетний безымянный сорванец чуть не упал с ветвей березы, — найдешь в лесу благородную воду, но бойся вонников, потому что смард земли не захочет отдавать тебе свой сок жизни. Твоя стезя еще не пройдена, твое чрево еще не заперто, — старая женщина смотрела на ведуна с долей грусти и смирения, но после его слов ее глаза разгорелись безумным пламенем надежды, — и трое Верных Псов еще ждут часа, когда ты одолеешь свой страх и подаришь им жизнь. Твое, — молодой ведун вникал словам старого с истинным благоговением, — странствие ведет в земли снега, где безрогий олень укажет тебе путь к спасению. Твоя, — еще одна женщина вздрогнула, — дочь скоро уйдет к свету, но не печалься, потому что следующей осенью ты родишь сразу двоих сыновей. Твоя, — на этот раз палец поймал Нита, как бы тот ни старался держаться в тени, — судьба ярко-желтого цвета, ты пройдешь там, где другие потонут, и Али-заоблачный еще долго будет не рад встрече с тобой. Тебе, — толпа ахнула, но ошибки быть не могло — впервые ведун давал два предсказания одному человеку, и человеком этим оказался Нит Сила, молодой охотник пятнадцати лет, — открыты многие пути, но чтоб найти среди них единственно верный, всегда помни, что человек не может оставить в беде другого человека.

Не прощаясь, ведун спустился с Камня Предков и ушел, а толпа за его спиной еще долго трепетала. Кто-то смеялся, кто-то едва сдерживал слезы, Тита Жилу окружили три смешливые девушки, которым он обещал ребенка, и обреченный истребитель веселился вместе с ними, потому что до зимы еще далеко, а значит у него будет время закончить земные дела. И только Нит Сила не разделял общей радости и грусти. Он, незаметно, исчез, растворился, как умеют только самые талантливые охотники. Ушел, чтоб на пожелтевших ветвях своей любимой березы задуматься над словами ведуна, над желтой судьбой, и еще раз вспомнить свою короткую, но такую яркую жизнь, где было место и славе, и горю, и почету, и даже всеобщему презрению…

1983 год от Рождества Христова, 21 марта

— Сэр, срочная депеша! Получен сигнал, завтра на базу прибывает королевская эскадра в составе линейного крейсера "Святой Марк", эсминцев "Георгий-победоносец", "Стремительный", "Георг II Умелый", а также транспортных кораблей "Бирмингем II", "Джерси", "Лидс III", "Ковентри", "Бристоль II". Слава Иисусу!

— Королю слава… Вы уверены, что ничего не перепутали? Никаких инструкций, просто эскадра?

— Так точно, сэр! Какие будут приказания?

— Никаких. Хотя… Передайте, что ли, чтоб причал прибрали, а то негоже, такие гости, а у нас неприбранно… Да, и еще, пусть старшие сержанты Гауди и Кроуфорд ко мне зайдут, надо строевые занятия, что ли, провести, показать, что мы тут не только бюджет проедать умеем…

— Так точно, сэр! Слава Иисусу!

— Королю слава…

Гонец ушел, а капитан Эдвард Гамильтон грустно усмехнулся.

— Ну надо же… Какое совпадение… Три года. Прошли ничтожных три года.

Целых три года, в которые, при желании, могла бы уместиться целая жизнь. Ровно три года назад он, молодой выпускник академии, получил свое первое, и, похоже, последнее назначение. Переполненный идеалами мальчишка, который рвался что-то изменить… Вроде и не постарел, наоборот, похорошел — двадцатипятилетний капитан, при полном параде, верный христианин, исцеляющий земли язычников, с тремя боевыми орденами, уверенное волевое лицо, ровная спина, твердый шаг, уверенность и внутренняя решимость, которую инстинктивно чувствует любая девушка. Да ко всему этому еще и лорд — он бы вызвал в Эдинбурге настоящий фурор! На любом балу, на любом королевском приеме. Вот только эта жизнь для Эдварда Гамильтона — неосуществимый миф. Не мечта, а именно миф, то, что никогда не сбудется. Потому что Эдинбург там, а он здесь. На базе Нью-Перт, под облаками. За три года он всего дважды видел солнце, мельком, по несколько дней, когда в Черном море проходили учения — но сколько же счастья и незабываемого тепла доставили эти минуты…

А теперь все меняется. Куда? Неизвестно. Но уж точно не к лучшему. Первое, что теряет человек на базе ВКС Нью-Перт — надежду на лучшее. Линкор "Святой Марк", призрак прошлого, реликт тех времен, когда мощь веры еще не подарила флоту Британской империи безграничную силу. Турбины, атомный двигатель, оружие, которого достаточно, чтоб разнести на части Луну. Музейный экспонат, куда разве что водили курсантов на лекциях по истории, вышел в море — разве в этом может быть что-то хорошее? Раз линкор, значит как минимум адмирал, раз адмирал — значит тысячи солдат будут понапрасну брошены в мясорубку Мертвых Земель. Тем более, пять транспортных кораблей класса "Лондон", а значит, по минимальному распорядку, минимум десять тысяч человек. В разы больше, чем побывало на базе Нью-Перт за все годы ее существования. Три эсминца сопровождения, хотя от кого можно защищать в море, где самый страшный враг человека — сама вода?

На третью годовщину той даты, которую Эдвард в шутку называл "вторым днем рождения и первым днем смерти", судьба опять собиралась сделать резкий поворот, но воспринял он это с философским спокойствием. Нью-Перт научил. Мертвые Земли научили. Не волноваться о завтра, потому что оно может и не наступить, а радоваться сегодня, потому что оно уже есть, и никуда от тебя не денется. Эдвард не любил, как валиец Джонсон, видеть повсюду знаки судьбы, и воспринимал любые совпадения абсолютно спокойно.

Так и на этот раз. Три года, целых три года, изменили лейтенанта, старшего лейтенанта, капитана Эдварда Гамильтона до неузнаваемости. Не внешне, изнутри. Куда только делся тот боевой задор? Куда делся бравый спорщик, который каждый раз, до того злополучного августовского вечера, пытался переспорить старину Клауса Отто фон Геленберга, мир праху его? Куда делся задор провести связь, устроить наблюдение, утроить бдительность? Все сделать по новому? Кабинет коменданта, большей частью, фактически был все тем же, как и три года назад, когда Эдвард впервые зашел в эти стены. Разве что личных вещей добавилось. Фотографий, под старину, на бумаге. Карандашных набросков. Несколько книжек. Забавный игрушечный ослик в углу, пальма, живая, на столе, да картина. Большая, голографическая, она занимала всю ту стену, где когда-то было окно — в этом была неприкрытая ирония. Когда Эдвард приказал замуровать окно, он долго думал, что же может его заменить? Натюрморт, добрый солнечный пейзаж, портрет? Нет. Солнце на картине никогда не заменит солнце настоящее, потому Эдвард приказал повесить то, что у всех подданных короны вызывает трепет и ужас, а у тех, кто служил на базе Нью-Перт — только легкую ухмылку.

Картину Лондона. Вечной столицы. Такого, каким он был, какой есть, и каким будет. Огромный город на Темзе, величественные соборы, дворцы, шпили первых небоскребов. Широкие проспекты, зеленые парки, сады, особняки знатных родов и жилые кварталы ремесленников. Улицы, мосты, тротуары, люди и броневики, священники в рясах и ряды хускарлов в полном боевом облачении. А еще цветы, много цветов, в основном — красных, алых и желтых роз, Лондон всегда славился их великолепием. Много людей. Испуганных, не понимающих, куда-то бегущих, и наоборот, застывших в оцепенении, нерешительных и полных жизни. Застывших на картине, застывших в жизни.

А еще дьявол. Люцифер. Вельзевул. Сатана. Владыка ада, который поднялся из геенны огненной на землю, дабы сравнять столицу столиц с землей. Получеловек-полузверь, воплощение всех страхов человеческих, иссиня-черный, с кроваво-алыми рогами, высочайшие из соборов были ему по колено, и ничто не могло остановить владыку ада в смертельной поступи по землям людей. Великан в стране лилипутов, падший ангел в час Апокалипсиса, за ним шла волна пожаров, под ним жизнь обращалась в прах, его крылья распахнулись на много миль, а страшный дьявольский оскал не оставлял живому никаких шансов. Он пришел, чтоб погубить человечество. Он был призван, чтоб разрушить Лондон, чтоб обратить Британию в ад, а когда падет последний бастион христовой веры — погубить и остальные народы. Дьявол во плоти. Дьявол-плененный. Дьявол-павший.

Под картиной не нужно было ставить дату, потому что каждый британец мог точно назвать тот день и час, который был запечатлен. Девятого июня тысяча семьсот тридцать шестого года. Три часа пополудни. День, когда Люцефир пришел на землю. День, когда Люцифер сокрушил Собор святого Петра, вон он, догорает в руинах, и над разбитым куполом, как будто в насмешку, стоит перевернутый крест. День, когда столица мира, как называли тогда Лондон, познала поступь владыки ада, когда розы напились кровью, когда король пал в первых рядах, а за ним навеки пали многие части британской армии. День, когда Британия потеряла лучших своих сыновей. Апокалипсис. Последний день старого, и первый день нового мира. Потому что девятого июня тысяча семьсот тридцать шестого года, в три часа пополудни, людям была явлена истинная мощь веры, и вместе со всем городом дьявол был заперт вне времён. Он и сейчас такой же. Вечный. "Вечная столица", где вне времени существует-не (в оригинале "where exists not") Люцифер плененный.

Да что там говорить, если каждый британец своими глазами все это видел. Не на картине, в жизни — дома, машины, люди, розы, Люцифер. В огромном мерцающем куполе, который отделяет область небытия от остального мира. Область, где вечно, до последнего дня вселенной, будет скалиться старый облезлый пес, плакать маленький мальчик в красной жилетке, тянуться к оружию молодой, смертельно раненный солдат, у которого ветер легко взлохматил смешную шевелюру. Вечно седой святой отец будет стоять у правой ноги Люцифера, закрыв глаза и подняв над собой крест, а молодая куртизанка в безумной страсти отдаваться своему любимому, надеясь умереть во блаженстве. Над Лондоном никогда не бывает сумерек, и в самую темную ночь в нем три часа пополудни. Купол прозрачный, необъяснимая сила веры дает увидеть тех, кто уже никогда не вдохнет полной грудью. Но они не умерли. Они и сейчас существуют-не, и так будут вечно. Время Лондона остановилась, кусок Темзы застыл в своем неторопливом течении, но такой ценой человек, которому никогда не одолеть высшую силу, избавил мир от дьявола, запечатав его в мире вне времён. В Лондоне. В городе, которого больше нет.

Да, есть новая столица, Эдинбург. Да, в Перте, старом Перте, в честь которого назвали военную базу, стоит отстроенный Собор святого Петра, и Папа молится за благоденствие державы. Да, сын короля уцелел, и род Стюартов поныне правит Британской империей. Но именно Лондон остался для всех британцев главным символом их величия. Их горя, их ужаса, их триумфа, силы их веры — каждый британец испытывает божественный ужас, когда стоит на насыпном Кургане Павших и со смотровой площадки видит, как Люцифер превращает во прах мир их далеких предков. Каждый британец знает и помнит про час Апокалипсиса, про ужас неудержимой смерти, про обреченность смертников. Но только тут, на базе ВКС Нью-Перт, понимают, что этот ужас никуда не ушел. Он просто переместился. Из Лондона в Мертвые Земли, где и сейчас жизнь немногим хуже, чем у застывших на голографической картине людей. В том и состояла ирония. Эдвард показал, что даже картина вечного разрушения Лондона не так страшна, как вечные облака за окном и хмурые горы мертвой Тавриды.

— Вызывали, сэр?

Элис и Ирвин. Старшие сержанты. Последние из тех, с кем он начинал эту безумную службу почти три года назад. Последние, кто остался в живых. Не считая, конечно, верного Нубила — раб никогда не оставит своего хозяина, и сколько раз только его теплые речи удерживали молодого лорда на краю безумия, не давая ему переступить через бездну.

— Вызывал. Вы уже слышали последние новости?

— Так точно, сэр! — за три года Ирвин Эрнест почти не изменился, все такой же небритый и, на первый взгляд, безразличный.

— Это хорошо. Потому что разговор у нас будет не по уставу, и если про него еще кто узнает — нас как минимум четвертуют, как предателей империи.

— Казнь четвертованием уже давно не применяется! Сэр, Вы несколько отстали от жизни! Веков этак на пять… — заноза Элис за эти годы не потеряла своего язвительного сарказма.

— Ничего, Элис. Не волнуйся, специально для нас вернут. Потому что я вас буду сейчас подговаривать не к чему-то там, а к самой прямой государственной измене.

— Мы собираемся дать бой, сэр? Только дайте приказ! — иногда тяжело было понять, серьезно Ирвин говорит, или в шутку.

— Нет, Ирвин. Линкор, три эсминца… Какой еще бой… Да и зачем… Нет. Они идут не для этого.

— Откуда вы знаете, сэр? — на людях Элис никогда не переходила с Эдвардом на "ты", хоть это было скорее игрой, потому что про их отношения и чувства знала даже последняя складская крыса. Та самая, которую подкармливали всей столовой — кошки на базе не прижились, и крыса была единственным домашним любимцем трех сотен бравых вояк.

— А вы думаете, я шесть лет в академии штаны просиживал? И ничего не смыслю в британской военной доктрине? Нет. Идут большие перемены. Британия собирается высадить в Мертвых Землях десант, небольшой, этак тысяч десять-пятнадцать ничего не умеющих мальчишек, которые надеются только на свой нательный крест да мощь веры. Не спрашивайте, зачем, это большая политика, а я про нее знаю не больше вашего. Но я буду не я, если нас не погонят в первых рядах. Как самых знающих. На убой.

— Сэр, за стены? Вглубь континента? Но это же…

— Безумие, Ирвин? Я знаю. Ты знаешь. Мы все знаем, только вот в Эдинбурге об этом даже слушать не захотят. Вернее не захотели. Раз эскадра тут, а я до сих пор не получил никаких приказов, то завтра меня отстранят от службы.

— Сэр, а может тогда вас отправят…

— Элис! Не будь столь наивной! Нас всех уже списали в утиль, три года назад, и поныне удивляются, как это так, что мы до сих пор не загнулись. Мы уже никогда не вернемся в Британию. Да и что там делать? Нет, даже не надейтесь. Да и не об этом я хотел поговорить. Ирвин, Элис, вы должны мне помочь. Я, из самых лучших побуждений, собираюсь устроить небольшую диверсию против империи, но без вашей помощи у меня ничего не получится. Скажите, вы хотите спасти несколько сотен жизней?

— Обижаете, сэр.

— Тогда слушайте внимательно…

Когда старшие сержанты ушли, Эдвард устало откинулся на кресло. Да, кого-то он мог спасти. Но не себя. На своей жизни он уже давно поставил крест, и слова клятвы, понятие чести, долга, гордость за имя Гамильтонов — если прикажут, он пойдет в Мертвые Земли, и будет там сражаться с любым, даже невидимым врагом! А Элис, Ирвин, толстый Джим из третьей роты, работяга Герард из второй, вечно хмурый Клаус из первой и весельчак Хьюи Джонатан из четвертой резервной, ацтеки-братья Губи и Хуби, странный замкнутый иудей Давид, из тех, что не признали Третий Храм и до сих пор ждут своего мессию-машиаха… Они должны жить. Они поклялись служить Родине, а не погибать по прихоти британских генералов, за здравие каждого из которых молится по епископу, а молодые афганки-прислужницы тайком от леди-жен радуют танцем живота. Эдвард стал настоящим командиром. Тем, кто не только приказывает, а и чувствует ответственность за своих солдат, и он хотел уберечь их в кровавой мясорубке, которую, наверняка, по прихоти своей затеяли всесильные британские лорды.

Ночь только началась, но сегодня Эдвард не собирался засиживаться далеко за полночь. Он пошел спать, в холодную, пустую офицерскую спальню, и как провалился в сон, так и не выныривал из царствия Морфея до самого утра. Когда эскадра подошла к берегу, и пушечный залп возвестил последний день "спокойного" существования базы ВКС Нью-Перт. А то и вообще последний день существования. Но Эдварда это уже не сильно волновала. Его охватила какая-то апатия, как у осужденного перед плахой, когда уже знаешь, что все кончено, но палач еще не пришел, а значит и жизнь зависла в странном состоянии между бытием и небытием… Апатия Мертвых Земель, силой воли капитан стянул ее с себя, как стягивают в морозное утро теплое одеяло, и окончательно расправится с ней помог верный Нубил.

— Лорд Эдвард! — в глазах вбежавшего в комнату афганца стояла тихая паника. — С вами все в порядке… Там корабли… А все лежат… И никто не…

— Успокойся, Нубил. И давай по порядку. Что там случилось такого экстраординарного, что ты заикаться начал?

Выяснилось, что когда под утро эскадра подошла к берегу и дала залп, с базы ей не ответили. Что было не только грубейшим нарушением устава, а и самым настоящим преступлением — то ли изменой, то ли заговором, это еще предстояло решать суду. А когда Нубил решил выяснить, в чем тут дело, он вдруг обнаружил, что весь личный состав базы охватила горячка, что все, от поваров на кухне до дежурных на посту, лежат без движения и стонут, едва подавая признаки жизни. Естественно, что он тут же в панике бросился к своему господину, и сейчас не знал, что дальше делать.

— Нубил, успокойся. По уставу нам положено еще пол часа, когда будет повторный залп, тогда и ответим. Давай сюда мой парадный мундир, если такие гости, то будем встречать их во всеоружии…

Нубил постепенно приходил в себя. Как всегда рядом с хозяином, который и подумает, и решит, и прикажет. Настоящий, достойный раб, в лучшем смысле этого слова — если хозяин говорит, что все в порядке, значит нечего волноваться, потому что хозяин все и всегда знает лучше. Через пять минут они были готовы, через десять уже ехали в гусеничном вездеходе, через пятнадцать Эдвард осмотрел солдат, и убедился, что у них обычная водяная лихорадка, тяжелая, с нехорошими последствиями, но при оказании своевременной помощи — не смертельная. Через тридцать Эдвард лично ответил на залп линкора "Святой Марк", а еще через пол часа он же в полном одиночестве, не считая Нубила, встречал на причале десантный бот, первым с которого на берег вышел седой разъяренный вояка в чине полковника. Глаза его были налиты огнем, и не сулили Эдварду ничего хорошего — впрочем, это было последним в жизни, что могло испугать молодого капитана.

— Капитан Эдвард Гамильтон, комендант базы ВКС Нью-Перт, и родовой раб Нубил Муххамед, сэр! Слава Иисусу!

— Слава королю. Капитан Гамильтон! Позвольте объясниться, что за чертовщина происходит? Какого дьявола вы не отвечали? Где личный состав базы? Клянусь Иисусом, если вы немедленно не дадите объяснения, я прикажу вас казнить, и плевать, лорды вы, или нет!

— Сэр, боюсь, виноваты форм-мажорные обстоятельства, — если полковник, который даже не удосужился представиться и предъявить документы, хотел испугать Эдварда угрозой казни — он сильно просчитался. Тот, кто служит на границе Мертвых Земель, быстро теряет страх перед своей смертью. — На базе эпидемия водной лихорадки, весь личный состав нуждается в срочной госпитализации. Вы сами в этом можете убедиться.

— Какой еще к дьяволу лихорадки!

— Водной, сэр. В докладе от тринадцатого октября тысяча девятьсот восемьдесят первого года мною были детально описаны причины, симптоматика, протекание и последствия данного заболевания, о чем свидетельствует запись в журнале коменданта базы! Не волнуйтесь, сэр, водная лихорадка не передается от человека к человеку, и в данный момент на базе находиться абсолютно безопасно!

— Господе Иисусе… Черт знает что… Не база, а бордель какой-то… Лейтенант! — бравый солдафон выскачил из-за спины полковника, как черт из табакерки. — Начинайте высадку! Чтоб к вечеру весь личный состав был размещен на базе, а что касается вас… Мы еще с вами разберемся, капитан Гамильтон.

— Так точно, сэр! Слава Иисусу!

Эдвард тихонько отошел в сторону, и больше ни во что не вмешивался. С транспортов на берег начали регулярно курсировать десантные боты, какой-то заумный врач охал и ахал, осматривая первых больных, прыткие разведчики муравьями разбредались по базе, и видели все то же — стонущих бессознательных людей в горячке. Полковник белел, краснел, серел, но ничего не мог поделать — направил к Эдварду бригаду врачей, которым капитан в деталях объяснил, что такое водная лихорадка, чем она вызывается и как ее лечить.

— Значит, говорите, виновата вода? — ядовито ухмыльнулся полковник, когда капитан закончил, и врачи разошлись выполнять свои прямые обязанности.

— Так точно, сэр! Местная вода имеет измененный физико-химический состав и оказывает на организм человека фармакологическое действие, в малых дозах приводящих в болезни, названной нами водяная лихорадка. В дозах от одного грамма и более неминуем летальных исход.

— И как же это так, вся база так дружно траванулась? Если знали про воду?

— Не могу знать, сэр! Могу только предположить, что вода случайным образом попала во внутреннюю замкнутую систему водоснабжения. Ржавые трубы, сэр. Мною неоднократно в течении двух лет составлялись рапорты с просьбой предоставить трубы и систему фильтрации на замену, что не было выполнено, сэр! Из имеющихся резервов нам хватило только на замену фильтров для офицерского дома, о несомненной пользе чего свидетельствует мое доброе здравие, сэр!

— Ваши рапорты… Читал я их, капитан, те еще шедевры эпистолярного жанра… А ведь вы считались одним из лучших выпускников академии… Ладно, разберемся. Случайность это была, или диверсия… Как я понимаю, надежды на ваших людей сейчас особой нет?

— Никак нет, сэр! Водная лихорадка делает человека неработоспособным на срок от двух недель до нескольких месяцев, после чего он нуждается как минимум в полугодичной реабилитации! Сожалею, сэр…

— Разберемся, капитан. Со всем разберемся. А сейчас мне бы хотелось поговорить с вами наедине. Где мы можем это сделать?

— Думаю, мой кабинет подойдет, сэр.

— Отлично! Ах, да… Лейтенант! Передайте капитану Гамильтону бумаги. Ознакомьтесь, капитан. На время проведения операции "Четвертая цель" вы временно отстраняетесь от комендантских обязанностей, и они все переходят ко мне… Да что я говорю, почитайте, разберетесь.

Пока вездеход вез их к офицерскому дому, Эдвард пролистал бумаги, и первое, что бросилось ему в глаза — "полковник Вильгельм Моррисон".

— А ведь мог и сам догадаться, — прошептал Эдвард.

Полковник был своеобразной легендой. Еще в академические годы среди курсантов про тогда еще майора ходили самые нелепые легенды, мол, варит язычников на Пасху и лично вырывает языки тем, кто скажет хоть слово против короны. Цепной пес короля и Папы, в любой армии в любое время должен быть такой безумец, который будет только рад пойти в пекло и повести остальных за собой. Человек, который через слово поминает черта и Иисуса, плюет на устав, которому все равно, отправлять на тот свет африканских бездушных негров или британского лорда, верного слугу Господа. Лучшую кандидатуру для операции в Мертвых Землях не найти — адмиралы останутся сидеть на линкоре, пить глинтвейн и слушать хор церковных мальчиков, а полковник поведет солдат умирать. Вернее он пока еще думает, что за победой, но Эдвард знал, что нет в мире той силы, которая могла бы победить Мертвые Земли.

А еще бумаги пестрели надписями "совершенно секретно", "дело королевской важности", "операция по классу А". Что в переводе с военного на обычный значило следующее: в Мертвых Землях готовится не просто очередная военная операция, а нечто имперской важности, и здесь и сейчас полномочия полковника временно выше, чем у короля в своем дворце. Эдварду было о чем подумать…

— Выпить ничего нет? — уже в кабинете Вильгельм, который к этому времени несколько успокоился, перестал кричать, и перешел на нормальный деловой тон.

— Никак нет, сэр. По уставу не положено. Не пью. Да и не завозят нам ничего такого…

— И правильно делают! А то совсем уже… — картина Лондона вызвала у полковника явное одобрение. — А тут ничего… Как вообще служба, капитан?

— Честно? Отвратительно, сэр…

— Понимаю… Ну ничего, не волнуйся! Скоро тут все изменится! Даже если вся эта "эпидемия" твоих рук дело… Скоро мы вырвемся из этой дыры, капитан! Не веришь? А зря… Вот, ознакомься. Этих бумаг официально не существует, о том, что там написано, знают только трое, я, майор Эндрю Никлсон и майор Лесли Керр. Ты будешь четвертым. Так положено, если кто-то из нас погибнет — другие должны довести дело до конца. Читай, читай, только про себя, потому что если хоть слово из этой папки будет произнесено вслух — я буду должен тебя тут же убить. Да ты и не захочешь, такое даже любимой мамочке не рассказывают. Читай, Эдвард Гамильтон, и гордись, что нам с тобой выпала такая честь.

И Эдвард читал. Тонкий документ, три листа убористым шрифтом. Без всяких грифов "совершенно секретно", печать Папы, виза короля, бланк Собора святого Петра в Перте. И слова. Сухой, выжатый канцелярский язык, заумные ученые фразы, лишенные всяких эмоций. "Отчет группы перспективных технологий", "анализ нейтринных потоков", "результат координатных расчетов вычислительной машины"… Сухие слова, под которыми скрывалась страшная, великая, способная перевернуть мир истина. Величие Британии, которое ранее ей даже не снилось. Конец кровопролитных восточных войн, быстрое и окончательное подавление желтолицых, а то и, чем Иисус не шутит — второе падение Иерусалима, конец проклятых иудеев, с которыми пока приходилось считаться, и триумф Христовой веры. Новые планеты, новые звезды, а то и новые галактики — все это открывалось с трех страниц, и теперь Эдварду было понятным, куда брошены такие силы…

Вот только одно "но"… Те, кто писал отчет, были учеными. Попами. Кабинетными генералами. Теми, для кого синоним слова "ужас" — картина вечного Лондона. Потому что документ говорил, "что", но не говорил, "как". Как пробиться в самое сердце Мертвых Земель, на сотни миль на север, и остаться при этом в живых? А Эдвард мог ответить. Коротко и ясно. Никак. Точно так же можно было написать "мы свяжемся с Господом Богом и он дарует нам полную победу" — идея хорошая, только с реализацией определенные проблемы.

Об этом, коротко, четко и без эмоций, Эдвард и сообщил полковнику. Как только тот забрал у него папку и сжег, убедившись, что из пепла при всем желании не восстановить секретный текст, содержание которого во всей полноте знали не более десятка жителей земли, включая короля и Папу.

— Трусишь, капитан? Вот и остальные струсили! Потому вам и нужен я, я никогда не трусил, и если нам прикажут разворотить Мертвые Земли — разворочу их к чертовой матери! Запомни это, капитан, хорошо запомни, потому что тех, кто бежит или сеет панику, я всегда казню лично, и, поверь, испытываю при этом превеликое удовольствие! Входите, лейтенант, нечего подслушивать за дверью!

— Я не подслушивал, сэр! Я… — в кабинет бочком заполз давешний лейтенант.

— Отставить! Докладывать по существу!

— Сэр, осмотр базы закончен! Недееспособный личный состав переведен в лазарет, где им оказывается первая помощь! Сэр, — лейтенант на секунду замялся, — в карцере найден здоровый человек, что прикажете с ним делать?

— Ну надо же! У вас тут даже карцер есть? Хвалю, капитан! С вами еще не все потеряно! За что хоть его, а? Что он тут такое натворил, что вы его в карцер засунули? — Эдвард молчал, стараясь не выдать свое удивление, потому что карцер пустовал уже несколько лет, но Вильгельм понял его молчание по-своему. — Проявили неуставное отношение? Это правильно, капитан, устав — для слабаков, а если хочешь власти — игнорируй его, как я всегда это делаю! Лейтенант, а ну-ка давайте этого "заключенного" сюда, посмотрим, с кем наш ангелочек-капитан был так суров…

— Так точно, сэр!

И, как будто только и дожидались приказа полковника, в кабинет вломились два здоровенных амбала, судя по физиономиям — чистокровные ацтеки, а между ними, в лохмотьях, весьма отдаленно напоминающих военную форму, с гордо поднятой головой, втянув живот и выставив вперед грудь, шествовал "заключенный". Эдвард только закрыл глаза и крепче сжал губы. То, чего он боялся и всеми силами старался избежать, все таки произошло.

— Ну, кто это тут у нас…

— Старший сержант Элис Кроуфорд, сэр! И если ваши люди не перестанут на меня так пялиться, клянусь, я лично им лишнее пообрываю! А этой твари капитанской передайте, что я лучше еще год в карцере просижу, чем под него лягу!

— Какие хорошенькие у нас старшие сержанты пошли… Лейтенант, освободить заключенную! Капитан, старший сержант — теперь вы будете служить вместе под моим личным руководством! За этим будет забавно понаблюдать…

Эдвард молчал. Он мог сказать многое, он мог оправдываться и ругать, проклинать и пытаться объясниться, но какой это имело смысл? Элис не захотела бросать его даже в смерти, и сделала для этого единственно верный с такими людьми, как полковник, шаг. Сыграла на эмоциях. Представься она невестой Эдварда — и была бы отослана куда подальше, а теперь Вильгельм Моррисон сделает все, чтоб Элис Кроуфорд и Эдвард Гамильтон до последнего часа были вместе. Есть такие люди, которые только и живут тем, что делают другим людям гадости, и полковник — их ярчайший представитель. Но если ты женщина, то всегда найдешь дорогу к любящему и любимому. Даже в смерти. Мужчины, увы, на такое очень редко когда способны.

— …а вам, капитан, — продолжал о чем-то вещать полковник, но Эдвард в полузабытье слышал его через слово, — я бы посоветовал обращаться к христовым невестам, эти всегда будут рады, а не совращать сержантов ВКС…

Эдвард через силу улыбнулся. Он шел умирать, но теперь цель изменилась. Теперь он идет, чтоб спасти, и не важно, сколько жизней придется принести в жертву, чтоб солнце земное, улыбка Элис Кроуфорд, продолжала светить.

Год Трех Отважных Духов, начало лета

— Они будут жить?

— Плохой вопрос, Нит Сила. Жизнь не имеет начала и конца, и каждый, кто однажды был рожден, будет жить вечно. Твои друзья высоко поднялись по дороге на облака, щедро напоили Али-обманщика соком своей жизни, Али-заоблачный уже готов распахнуть им врата в голубой мир, но если ты позовешь, они еще могут вернуться.

— Но почему я, ведун? Почему я должен их позвать?

— Я уже говорил когда-то, потому что у тебя ярко-желтая судьба, и те, кто рядом с тобой, тоже попадают в ее сияние.

— Но как же тогда Дим Железо? Дим Камень? Нат? Почему не попали они?

— Потому что их время пришло. Судьба забрала твоих братьев, но подарила друзей — позови их, и они вернутся.

— Но как мне их звать? Я ведь даже не знаю их имен, только те клички, с которыми я не чувствую у них родства.

— Это ты должен понять, Нит Сила. Я помогу исцелить их тела и удержать нить души, я покажу тебе эту нить, но, как плату за дар видеть, такие, как я, лишены права возвращать человеку душу.

— Хорошо, ведун. Я попробую. Но скажи мне еще, рана того, кто называет себя Нубилом…

— Нет, Нит Сила. Та рана, о которой ты говоришь, была нанесена во младенчестве. Он был лишен части себя, и прошло слишком много лет, чтоб вернуть потерянное. Его ущербная душа смирилась с тем, что никогда не породит новую жизнь, и даже если вернуть прежнее тело, его разум уже никогда не примет утраченное.

Нит вздохнул. Когда он узнал, что именно случилось с Нубилом, что какие-то изверги, страшнее их, острой сталью совершили непотребное, он надеялся только на ведунов. Всесильных, мудрых, которые всегда дадут совет и знают многие ответы. Но не сложилось. Нубил сотворенный — полумужчина-полуженщина, и навсегда уже останется таким. Ведун, величайший из тех, что был у Верных Псов за многие годы, никогда не ошибался. Старик, который три года назад вернулся из дальних краев, был настоящим кудесником, его дар был настолько силен, что даже остальные спрашивали его совета. А Нит, так и вовсе боготворил — пятнадцатилетний мальчишка подрос, и уже не считал мудрость и жизненный опыт лишними.

Когда его, уставшего, за десять дней охоты он ни разу не сомкнул глаз, встретили защитники, то чувству радости уже не оставалось места. Они отнесли раненного воина Эдварда и потерявшего сознания Нубила в общий дом, позвали ведуна, после чего Нит говорил. Говорил об охоте. О том, что его братья ушли в голубой мир. О том, что их стало на двадцать и двадцать меньше. Говорил о чужаках, говорил с молодой девушкой, которая не вовремя родила Диму Камню сына, и очень хотела, чтоб он его увидел. Но не сложилось, и Нит увидел ребенка за брата и друга. Хорошенького мальчишку. Сильного, здорового, с таким же выражением умненьких глаз, как было у Дима. Если он проживет первые годы, то Нит станет ему за отца — Верные Псы не знали слов "чужой ребенок", и каждый был для другого отцом, братом или сыном. А все женщины были сестрами и дочерьми, только мать была у каждого своя, потому что человека, который подарил тебе жизнь, никто и никогда не заменит. Нит подарил этой девушке целых четыре фляги с благородной водой, а остальные фляги Нит раздал охотникам, тем, кому вода нужнее всего, потому что далеко от города Верных Псов нигде не добыть живительный сок земли.

А потом Нит ел и спал. Долго спал. Все темное время суток. Его силы возвращались, его тело отстраивало то, что было разрушено, сдвинутые кости возвращались на свои места, сходились растянутые сухожилия. А рядом все это время сидел самый молодой из ведунов, и тонкими, цельными, неуловимыми жестами рук направлял течение сока жизни в нужное русло. Питал кровью разум, заставлял ее течь быстрее, разнося жизнь из легких через сердце по всему телу. Ведуны плохие воины. Они не ходят на охоту, но их знания дают им власть над жизнью, над природой, над разумом, и когда охотник или истребитель, который не щадит себя, возвращается в город — только умения ведунов могут вернуть ему утраченные силы.

Утром, когда облака начали светлеть, а защитники тушили огненные пруты, что каждую ночь освещали стены города, Нит пошел к чужакам, где и встретил мудрого ведуна.

— Те раны, что получил хороший воин, — продолжал старик, — причинили ему немалую боль и страдания, огонь Али-обманщика щедро прогрел его, но вы успели вовремя. Я залечил то, что терзало его тело, но смерть сейчас идет от его души, и если хочешь вернуть его к жизни — уговори его остаться. Те раны, что получил плохой воин, идут от Али-травы, его тело сжигает себя изнутри, а душа боится боли и не хочет возвращаться. Если хочешь вернуть его — убеди, что боль не наказание, но испытание.

— Но как я их уговорю? Ведь они меня не слышат, да и говорим мы на разных языках…

— Каждый, имеющий уши, слышит. Не обманывайся тем, что их глаза сомкнулись, а их тела не будут тебе отвечать, говори, потому что сила слова часто сильнее любого чуда. И не обманывайся тем, что ты не понимаешь их слов — у всех людей единый язык, но звуки разные. Ты должен услышать не звуки, а слова, которые за ними стоят, и тогда ты поймешь их речь. Сложно понимать рев медведя, потому что он не знает, чем боль смерти отличается от укуса пчелы. Сложно понимать вой ветра, потому что ветер безумен, и сам не знает, о чем говорит. Сложно понимать шелест воды, потому что ее язык намного глубже, чем человеческий. Чтоб делать это, нужно быть ведуном. Чтоб понимать другого человека, не нужно ничего, кроме желания слышать и быть услышанным. Но… ты прав. Даже если ты сможешь их понимать, они слишком мало прошли по пути воина, чтоб научиться понимать тебя. Я помогу тебе в этом. Я сделаю так, что твои слова проникнут прямо в их разум — но сами эти слова должен будешь найти ты сам.

— Хорошо, ведун. Я сделаю это.

Верные Псы уважали своих ведунов. Они просили советы, задавали вопросы, обращались за помощью. Но никто и никогда не спорил с ведунами. Если старый мудрец говорил, что это не в его силах — значит ни спорами, ни уговорами, ни угрозами того не изменить. У ведунов были свои запреты, и только они сами знали грань допустимого.

— Тогда иди. Я позову тебя, когда твои друзья будут готовы слушать.

Нит ушел. У него еще было много дел. Конец весны — начало лета среди Верных Псов еще называлось "временем обновлений", потому что это было единственное время, когда было много свободных рук, чтоб строить, отстраивать, обустраивать город. Небольшое количество охотников могло добыть пропитание на весь город, а делать запасы еще не пришло время — листья, травы, плоды еще не набрали земных соков. Из женщин рожают только те, чьи дети поспешили обогнать свой срок, а значит в городе много свободных рук, которые должны заниматься полезным делам. Латать крыши, укреплять стены, углублять подвалы, замуровывать все щели, чтоб сквозь них во время дождей и снегопадов не пробилось ни капли ядовитой воды. Выжигать сорную траву, что всегда найдет себе лазейку, лечить благословенные березы, без которых Верным Псам не прожить. Дублить шкуры, шить одежду, выделывать бычьи пузыри. Укладывать дрова, точить оружие, натягивать луки, острить стрелы — когда пройдет лето, и начнется большая охота на тучного зверя, зайца, кабана да быка, не будет времени делать новые стрелы. Ковать плохое железо и хорошую сталь, ее немало осталось о предков и хватит на много поколений, плести тугие веревки, набивать мягкие тюфяки, вытачивать из дерева новые кадушки — каждому Верному Псу найдется дело по силам. Никто не останется обделенным. Есть работа для женщин, для детей, для старух, для воинов, что вернулись с охоты и отдыхают. Даже для ведунов — глаза мудрых стариков остры, и они тоже помогают в меру своих скромных сил.

Нит Сила нашел работу по своему таланту. Он с детства любил лазить по деревьям, прыгать с ветки на ветку, дар охотника подарил ему невиданную ловкость и балансировку, умение контролировать свое тело. Потому Нит ремонтировал крыши. Это была одна из самых сложных и самых важных задач: если в каком-то из домов крыша не выдержит, прохудится, особенно зимой, когда все покрывают метровые снега — у жителей дома нет шансов выжить. На покатые крыши нужны камни или сталь, их скрепляют кедровой смолой, прожигают огнем, чтоб заплавить даже мельчайшие щели. И обязательно обновляют, каждый год. Нит любил это дело. Он представлял трещины маленькими смертельными змейками, и, как на охоте, преследовал их, и уничтожал — это было интересно, увлекательно и совсем не опасно, змеи-трещены не кусались, а только ядовито посвистывали на ветру, не в силах убежать от человека. А еще только на крышах и на охоте он был один — Нит понимал, что по одиночке Верные Псы никогда бы не выжили, но ничего не мог с собой поделать. Он любил одиночество и всегда старался сторониться большой толпы.

Ведун позвал его только к вечеру.

— Я дал их разумам образы, которые растолкуют твои речи. Теперь ты можешь с ними говорить. Найди слова, исцели раны разума, верни души. А тела исцелят себя сами, огонь Али-обманщика потушен, им нужно лишь спокойствие и забота.

Старик ушел, а Нит стал на колени перед раненным воином и его другом. Он не знал, о чем говорить. Он мало говорил, с друзьями об охоте, с девушками о тех мелочах, что так радуют их прямые и незатейливые души. Он говорил на Большом Совете — деловито, уверенно, только по сути, к мнению одного из лучших охотников уже несколько лет прислушивались и старики, и дети. Он говорил сам с собой, со своими погибшими родителями, с дедом — говорил, даже зная, что никогда не услышит ответ. Но быть лекарем души… Особенно у чужаков, про которых ничего не знаешь… Откуда они пришли, что они забыли в этих землях, что гложет их души? Потеря братьев? Потеря дома? Как убедить жить человека, если не знаешь, от чего в этой жизни он бежит? Нит не знал. И поступил так, как подсказала ему интуиция: начал просто говорить. Рассказывать о своей жизни. Вспоминать детство, забавные моменты, которые бывают у каждого. Вспоминать первую любовь, первую охоту, первую встречу с ними, когда молодой двенадцатилетний мальчишка убил сразу двоих, вызвав общую зависть своих сверстников и поощрительные взгляды старших. Своих сыновей и дочерей, тех, кто выжил, и тех, кто ушел в голубой мир, так и не обретя имени. Двух симпатичных трехлетних девчонок, которые постоянно бегали за своим любимым папой, двухлетнего карапуза, который только-только учился говорить. Вспоминал, как он сам в таком же возрасте впервые осознавал мир, как слушал сказки деда, как упал с обрыва над рекой, в последний момент уцепившись за корень сосны. Как его проткнул рогами олень, лишь чудом не задев сердце, как он спас троих женщин, своим телом закрыв от озверевшего кабана. Как холодными зимами, когда снег долго не хотел таять, они придумывали забавные игры, стараясь не замечать, что запасы еды уже давно опустели. Рассказывал про ведунов, мудрых, но старых, истребителей, сильных, но медленных, охотников, быстрых и ловких, но слабых, следопытов, что видят все на многие полеты стрелы, но без помощи друзей обречены. Про женщин, про защитников, про город, про березы — священные деревья, что сам Али-владыка пометил белым.

Нит говорил о своей жизни, такой, как она есть, без прикрас. Местами веселой, чаще грустной. Но в каждой истории была жажда жить, потребность бороться, стремление достичь цели — Нит, даже в самые сложные минуты, никогда не мечтал умереть, стремился выжить, вопреки всему, и он старался просто передать это чувство. Как умел, может быть слишком прямо, может быть слишком наивно — ведун иногда слушал слова Нита, но никогда ничего не говорил. Он приходил к раненным по ночам, после работы, говорил, и шел спать. Охотник не пытался рассказать все и сразу, да и не уместить восемнадцать лет в несколько вечеров — когда иссякала мысль, он останавливался, и уходил, чтоб вернуться на следующий день. Женщины поили раненных, ведун следил, чтоб их раны не открылись, чтоб яд Али-травы вытекал плавно, а не одним, способным убить, рывком. И, через десять дней, воин Эдвард впервые открыл глаза. В них было не безумие, не страх, не боль, а та самая жажда жить, которую Нит старался передать своими речами.

— Ты справился, — голос седого ведуна никогда не выражал похвальбы, но Нит почему-то сразу понял, что старик доволен. — Запомни этот день, несложно латать тела, но редок дар возвращать ушедшие души. Твой жизненный путь тернист и извилист, но что бы ни случилось дальше — достойное жизни дело ты уже совершил, а значит она была не напрасной.

Нит не ответил. Он не чувствовал гордости, не упивался собой, а просто радовался, что до конца исполнил свой долг и вернул раненного чужака к жизни. Человек не может оставить в беде другого человека, потому что только в единстве сила и шанс людей.

1983 год от Рождества Христова, 24 мая

— А как же ваш график, полковник? Где же ваш великий график?

— К дьяволу график! Капитан Гамильтон, мы идем вперед! Потому извольте заткнуться и подчиняться приказу!

— Полковник, вы сошли с ума! Посмотрите по сторонам! Неужели вы не видите…

Полковник не видел. Он уже давно ничего не видел, но глаза-огни как будто гипнотизировали остальных, и они шли за ниш, шли, и умирали. Только Эдвард пытался пробиться сквозь стену безумия, но даже он последние дни делал это скорее по привычке. Потому что они слишком далеко зашли. И их осталось слишком мало, чтоб вернуться. Живые мертвецы, как в детских сказках, которыми пугают непослушных детей, не желающих молиться перед сном Иисусу. А что касается графика… Эдвард уже месяц поминал его недобрым словом, но ничего не мог поделать.

Месяц, потому что ровно месяц назад, двадцать четвертого апреля, началось это коллективное самоубийство. Под красивым именем "военная операция Британской империи". Началось бы и раньше, да все тот же график не позволил. Идиотский график, которым полковник похвастался в первый же день. Как же давно это было… Два месяца и десять тысяч жизней назад…

— Смотрите, капитан! — Вильгельм Моррисон из очередной папки извлек красивый, цветной, с разными хитрыми пометками, лист бумаги. — Смотрите и восхищайтесь!

— Что это, сэр? — Эдвард пытался понять смысл графика, затухающей кривой, но без пояснений сделать это было проблематично.

— Ну уж точно не портрет старшего сержанта Кроуфорд в голом виде! Это, капитан Гамильтон, секретный военный документ! Результат стратегических расчетов генерального штаба, который наглядно демонстрирует, что наша миссия имеет все шансы добиться успеха! Вот, смотрите сами, все гениальное просто — вот формула, по оценкам наших аналитиков, которые, между прочим, базировались в основном на ваших и ваших предшественников донесениях, отношение количество потерь личного состава к общему числу на единицу пути есть постоянная величина. Десять процентов на сто миль пути. Наш маршрут, по разным оценкам, порядка тысячи семисот миль, общая численность личного состава — двенадцать тысяч человек. А вот вам и график — до цели дойдет не менее пяти тысяч, вернется — не менее двух. Высшее командование сочло такие потери вполне допустимыми, так что радуйтесь, капитан Гамильтон — у нас неплохие шансы возвратиться живыми!

— Что за бред! — красивый график, за которым скрывалась запланированная гибель десяти тысяч человек, заставил Эдварда забыть о субординации. — Тот, кто составил этот график — клинический идиот!

— Вы что-то имеете против аналитического центра генштаба? — в голосе полковника прозвучала угроза, но Эдварду сейчас любые потенциальные неприятности были глубоко безразличны.

— Имею? Да их за такое самих надо в Мертвые Земли отправить! Какие еще "десять процентов на сто миль"? Мы люди, а не цифры! Мы все поляжем, и пятидесяти миль не пройдя! Полковник, мне плевать, что там ваши "аналитики" нарисовали — я служу тут три года, и на своей шкуре испытал, что такое Мертвые Земли! Можете засунуть себе этот график… в папку. И забыть, как страшный сон, — в последний момент Эдвард все же вспомнил, что перед ним легендарный "майор-палач", как его прозвали бунтовщики Новой Южной Шотландии.

— Обязательно учту ваши пожелания, пока еще капитан Гамильтон.

— Учтите, — Эдвард окончательно взял себя в руки. — А также учтите то, что за время существования базы мы не ходили далее чем на двести миль на север, да и то только с проводниками из местных. Без них — не дальше прямой видимости, о чем мною неоднократно было упомянуто в докладах вышестоящему начальству.

Они тогда еще долго спорили. Вернее Эдвард спорил, Вильгельм Моррисон все время порывался свернуть капитану шею, но то ли убежденность молодого офицера взяла свое, то ли полковник и сам подсознательно не верил в красивые цифры генштаба… Все же служил не первый десяток лет, знал, как красиво иногда все выглядит на бумаге, и мерзко в реальности… Он решил проверить. И, вместо того, чтоб, как было запланировано изначально, всей группировкой, двенадцать тысяч человек на броне, двигаться на север, полковник послал одну роту. На разведку. Сто человек, ветеранов, задание которых было проще, чем найти королевский дворец в Эдинбурге — продвинуться на двадцать миль на север по пересеченной местности, разведать обстановку и вернуться. Пятнадцать бронетранспортеров, включая один командный, по музеями Британской империи хранилось немало ходового антиквариата, восемнадцатый век. Оружие, запас горючего на неделю пути, строгие инструкции, долгие наставления Эдварда, который хоть как-то пытался объяснить, что за земли лежат за стенами базы… Десять часов ожидания и один тяжелораненный солдат, который не дожил до утра, но успел рассказать, как машины тонули посреди чистого поля в болоте, как огромный медведь рвал когтями сталь, игнорируя залпы автоматов, как глохли двигатели, а одно насекомое перекусало и убило экипаж двух боевых машин. Обычный крупный комар — Эдвард предупреждал про них, и даже советовал ставить сетки и все время держать включенным ультразвуковой генератор. Пренебрегли. Не поверили. Заплатили за небрежность жизнями. На двадцать миль не продвинулись — машины бросили, назад возвращались своим ходом, половина погибла, когда решила смочить лицо в кристально-чистом роднике, вторую половину до смерти покусали обычные булыжники. Это при том, что про скрытый в воде яд и опасность любых одиноких камней-кустов-трав был предупрежден каждый. По два раза. С личной росписью под документом, Эдвард настоял, чтоб потом не было обвинений, что это он виноват, бывший комендант, который не обеспечил нужной информацией.

Полковник рвал и метал. Потерять на пустом месте целую роту — это был крупнейший из провалов в его карьере! Но отступать не собирался. Приказал всем солдатам, с утра до ночи, как "Отче наш" зубрить отчеты базы Нью-Перт, адмиралу со "Святого Марка" вежливо посоветовал заткнуться и не учить его воевать, и вынужден был ждать, пока придут карасарайцы. Все же признал, что без местных о "графике" можно забыть, но поставил четкий срок — месяц. Если через месяц проводники не придут, собирался выступать имеющимися силами. Эдвард связался с местными, через обычный стеклянный шар, который в принципе не мог работать — подходишь к нему, и говоришь, а тебя за сотни миль слышат. "Игрушка дьявола", как его ласково называл бывший капелан Ирвин Эрнест Гауди. Передал карасарайцам суть своей просьбы, а дальше оставалось только ждать. Связь была односторонней, предсказать поведение дикарей невозможно, и ответ они получили, только когда семнадцатого апреля у стен базы ВКС появились четверо. В легких одеждах, с примитивным оружием, они совершенно не боялись огромной армии, три дня торговались с полковником за закрытыми дверями, пока не достигли какого-то уговора. Эдварда в его суть не вникал. И уже двадцать четвертого апреля армия двинулась в путь. Мимо гор Тавриды, вглубь полуострова, и дальше, на север, на материк… Семьсот миль в одну сторону, броня, только после капремонта, теоретически способная разгоняться до полу сотни миль за час по самой пересеченной местности! Лучшее из вооружения, хоть и старое, но ничем не уступающее новым образцам, разве что вместо божественной силы нужны патроны, аккумуляторы и бензин! Казалось бы, легкая прогулка, сутки пути…

С тех пор прошел месяц. Если первые две недели, пока вели проводники, еще удавалось хоть как-то держать строй, а потери временами были даже меньше, чем по графику, то потом смерть смело наверстала свое. Бронетранспортеры давно уже были брошены, еще на границе Карасарайского ханства, человек оказался живучее стали. Проводники ушли, честно предупредив, что дальше на север — смерть. От бодрой двенадцатитысячной армии остались жалкие ошметки, пять сотен человек. Остальных убивала флора и фауна, травил яд, разлитый в земле, воде и воздухе, сводили с ума страшные видения, от которых не мог защитить ни один респиратор. Люди крестились, молились, выли от ужаса, но шли вперед — если большой отряд еще мог хоть как-то пережить ночь, то любой дезертир жил не дольше, чем успевал скрыться за первыми кустами. Мертвые Земли убивали, не желая считаться ни с какими графиками, но полковник Вильгельм Моррисон этого не видел. Он шел вперед сам, и вел за собой тех, кому повезло выжить — несчастных солдат, старшего сержанта Элис Кроуфорд, капитана Эдварда Гамильтона, родового раба Нубила…

А самое страшное — что даже если бы сознание вернулось к полковнику, поворачивать было поздно. Карасарайское ханство осталось далеко на юге, да и как с ними выйти на связь? Это название у них гордое — как бы прямой приемник великой Татарской империи, куда на правах провинций входили земли от Атлантики до Японии, от Белого моря до Индийских гор. Только та империя, что могла на равных тягаться с Британской, исчезла с мировых карт, а то, что называлось Карасарайским ханством… Три десятка сел, пару городков, одна "столица", Карасарай, "Черный дворец", где в черной юрте-шалаше-кибитке сидел голый-босый хан Азат Тагирхан. Не более двух тысяч жителей — армия полковника была в шесть раз больше, чем все это ханство. Когда начинала поход. Города "карасарайского ханства" — точки на бескрайней плоскости Мертвых Земель, спрятанные в самых укромных местах, сами карасарайцы — одичавшие, забывшие порох и колесо люди, которые, тем не менее, хорошо научились выживать в этих краях. Они с радостью меняли древние картины, книги, артефакты из разграбленных мертвых городов на золото, за свои услуги проводников просили золото, а нужно оно им было для того, чтоб отливать статуи своих правителей и украшать ими курганы. Без золота, заранее не договорившись, карасарайцев никогда не найти — они уже давно научились сливаться с природой, и британцы оказались фактически один на один с Мертвыми Землями. Вся разница была — как умирать. Возвращаясь, то есть признав, что все это было напрасным, или все же двигаясь вперед, надеясь на случайность и Иисуса. Хотя тут даже он бессилен, до цели оставалось почти три сотни миль, они прошли лишь половину пути, а последний вездеход с припасами, водой и оружием заглох прошлой ночью. Сколько люди могут унести на себе? Сто фунтов? По нормативам может быть, в реальной жизни у каждого оставалось по несколько фляг, и Эдвард спорил с полковником скорее по привычке, чем в надежде реально что-то изменить.

Но были два человека, которых не затронула общая безнадежность. Верный Нубил, который просто не ощущал на себе тягости пути, свято веря в счастливую звезду хозяина и надежно укрывшись за его спиной, и Элис Кроуфорд. Девушка, которая уже давно ничего не скрывала. Они были с Эдвардом вместе, на зло всем и всему миру, они любили друг друга, и она радовалась, что единственный дорогой в жизни человек рядом с ней. Пусть даже это последние часы их жизни. Эдвард, как мужчина, то есть существо более логичное и менее иррациональное, радоваться этому не мог — больше всего он хотел бы отправить девушку куда-нибудь далеко-далеко, то ли в Новую Шотландию, то ли Австралию, то ли вообще на Марс, но понимал, что тут его желания ничего не значат.

— На что вы надеетесь, полковник? Скажите, вы что, ослепли?

— Это вы ослепли! Капитан Гамильтон, отставить пораженческие настроения! Мы идем вперед! Не забывайте, что у нас есть Цель, с большой буквы! И я приказываю вам — если меня убьют, вы должны идти дальше! До победного конца!

— За Иисуса и короля…, - автоматически Эдвард пробурчал девиз армии, наблюдая, как еще один из солдат завис мертвым телом высоко на дереве — кто же мог знать, что его ветки могут пробить любой доспех, и двигаются быстрее боевого робота-андроида. Которые тоже не работают в Мертвых Землях.

— Вы как хотите. Можете за Иисуса, можете за короля, а лично я всю свою жизнь воевал за Британию, и к дьяволу того Христа вместе с его "богоизбранным" королем…

Святотатство? А кого сейчас это интересовало… Война обращает в веру даже закоренелых язычников и атеистов, но сейчас была не война, а бойня. Как можно воевать с миром? С природой? И какой дурак назвал эти земли "мертвыми"? Да, может они такими и были, когда-то, двести пятьдесят лет назад, когда свершилось Второе Пришествие и Война Апокалипсиса. Может Татарская империя и умерла в огненных муках, вместе с землей, оставив после себя руины и жалкое сопротивления желтолицых на дальнем востоке, которые тужились поднять над собой флаг великой империи. Но сейчас эти земли были не мертвы. Тут царила жизнь — странная, уродливая, неизвестно откуда взявшаяся, но ничем не хуже и не лучше, чем где-нибудь в джунглях Африки или Новой Южной Шотландии. И жизнь смертельная. Убивающая. Себя и человека. Вместо руин и пожаришь здесь были густые леса и широкие степи, вместо высохших каналов — полноводные реки. Только все это было враждебно человеку. Невероятно, парадоксально, аномально сильно, и вечно укрыто облаками — земли нужно было назвать Смертельными, Убийственными, Жестокими, но уж никак не Мертвыми.

— А надеюсь я на чудо, — как ни странно, полковник все же ответил на заданный вопрос. Странным, непривычным для него спокойным голосом человека, который даже не представляет, что такое настоящее безумие. — На чудо, капитан Гамильтон. Вы видели карасарайцев? Вы видели этих дикарей, по сравнению с которыми мавры — венец эволюции и светоч цивилизации? Вы видели, как эти голые обезьяны прогуливались там, где лучшие из моих бойцов боялись сделать лишний шаг и умирали сотнями? Но кто вам сказал, что они тут одиноки? Вы что-то знаете про Мертвые Земли, капитан Гамильтон? К дьяволу! Вы ничего про них не знаете! И никто не знает! Но мы должны идти и надеяться, потому что мы — британцы! Мы повернули орду, мы пережили Апокалипсис, и уж поверьте старому полковнику, лейтенант — все это не благодаря таким, как вы, чистоплюям. Которые даже смерти боятся. Все это сделали мы, те, кого вы называете безумцами! Забудьте про страх, лейтенант. Если вам не хватает надежды на свои силы — надейтесь на чудо, как это делаю я. И перестаньте сверлить меня своих злым взглядом, я сюда вашу Элис за косу не тащил, она сама прибилась, и нечего вешать на старого больного полковника всех собак. Эй, солдат! Чего стал? Никогда кишки товарища не видел? А ну двигай давай, у тебя еще будет возможность на это добро насмотреться!

И солдаты двигали. Шли. Иногда даже с песнями. Пять сотен, двадцать три роты — даже легионы в худшие годы Римской империи не знали такой недокомплект. А расформировать… Да кому оно надо? Если из взвода или роты только один солдат — пусть он сам себе будет и капрал, и сержант, все равно врагов, с которыми нужен строй и четкая вертикаль, на пару тысяч миль в любую сторону не наблюдалось. С деревьями же и медведями воевать — во всем мире почти вымерли, а тут вон как расплодились, шага не дают ступить — командиры не нужны, тут уж только от твоей ловкости все зависит. Успел пол рожка в голову разрядить, увернулся от когтей — значит повезло, значит еще минут десять можешь пожить, пока какая-нибудь подземная живность не решит тебя за ногу цапнуть. О том, что звери бывают не только ядовитые, но и обычные, все уже давно забыли — это казалось уже чем-то из разряда добрых детских сказок, что Святой Николай рассказывает на Рождество.

Пять сотен, четыре с половиной… Вечером лагерь разбивали четыреста сорок шесть человек — утром осталось четыреста десять. Куда делось еще тридцать шесть, если дежурные не сомкнули глаз, а всю ночь горели костры? Никто не знает. Все привыкли. Пару раз находили чьи-то ноги, торчащие прямо из земли, или обглоданный до белой кости, явно человеческий череп — но сознание уже прошло фазовый переход, и такие картины не то, что ужаса — даже брезгливости не вызывали. Сознание людей постепенно отключалось, мозг реагировал только на внешние раздражители, полностью заблокировав все, что исходило изнутри. Пойти помолиться, поесть, попить, сходить в туалет, тут же, из туалета "в кустиках" не возвращаются. Проверить оружие, и идти дальше. Куда, зачем? Мозг не знает. Мозг видит фигуру в офицерском мундире, и идет за ней, а фигура в мундире идет по карте, и не важно, что карте той три сотни лет, ни одного приметного ориентира не осталось, а все электронные системы нахождения пути еще в базе Нью-Перт вышли из строя. Не важно, что компас не работает, крутит, как ему заблагорассудится, солнца нет, облака одинаково сумрачны все время, и идут все "на глаз", лишь изредка проверяя верность направления реками. Которые, вроде бы, как всем казалось, текут все еще там, где должны. К счастью, пока еще попадались в основном мелкие, но ближе к цели нужно было пересечь Данаприс, самую крупную из рек этой части континента, но как это сделать — пока еще никто не думал. Потому что не надеялись до этого момента дожить.

Еще день, и еще, и еще, и еще… Двадцать девятого мая — воскресенье. Служба. Последний капеллан, человек с саном, погиб неделю назад, когда неосторожно лег спать, не заметив притаившуюся рядом крысу. Службу провел Эдвард — полковник был еще жив, но за день до этого поцарапался о какой-то куст, и теперь бредил, никого не узнавал, температура подскочила до сорока, но все равно шел вперед сам и отдавал приказы. Всем уже казалось, что и мертвым он не остановится. Семьдесят человек из двенадцати тысяч — каждый двухсотый. Везунчики? Многие из них такими себя не считали, и отдали бы многое, чтоб умереть одними из первых и не идти через весь этот ужас. Но Эдвард их уговаривал держаться. И держался сам — душевно, телесно, и за руку Элис, которая даже тут не забывала, что Господь сотворил женщину, чтоб она была верной поддержкой и опорой своему мужчине. Вчера они поженились. Странная свадьба, в роли священника — афганец раб, в роли колец — свернутые трубочки из условно безопасной травы. Разве что обещание любить друг друга до самой смерти прозвучало со злой иронией. Свадебное путешествие, она же первая брачная ночь — к ближайшему костру, соблюдать "приличия" в тени, значит точно не дожить до утра. Завтра, если доживут, собирались дать свадебный пир, солдаты подбирали воду и пайки погибших, потому и того, и другого было более чем достаточно. А сегодня служба. Странная и немножко безумная, как и все вокруг, вино и хлеб — сухой концентрат и вода, разве что кресты настоящие, в последнее время люди только на них и надеялись, хватаясь в первую очередь за крест, и только во вторую — за автомат. Это была уже не вера, это было нечто по ту сторону — Папа и Собор святого Петра казались чем-то вроде Ориона и Туманности Андромеды — вроде такое и существует во вселенной, но где-то очень далеко, а крест — он вещественный, он под рукой, его можно пощупать, на него можно понадеяться. Поможет? Вряд ли. Так и остальное все не поможет, а если так — то чем крест хуже? Он хоть красивый. У каждого — свой, по уставу положено только наличие, но его в армии не выдают, кто какой принесет с гражданской службы — у того такой и будет. Все же вещь слишком личная, как звезда Давида у иудеев и две змеи у желтолицых — те тоже со своими символами никогда не расстаются.

На следующее утро полковник умер, и никто не удивился, что Эдвард повел пять десятков человек дальше. Куда? Вперед. Зачем? Умирать. Говорят, когда люди теряют над собой контроль институтов общества, они превращаются в диких зверей, которые убивают, грабят, насилуют, не слушаются никаких авторитетов — так вот, это не правда. Солдаты, которых империя бросила на смерть, продолжали ей служить, даже в безумном походе на север по Мертвым Землям не забывая, что Эдвард — офицер, лорд, дворянин. Казалось бы, сейчас самое время проявится всему самому низшему, тварной природе, животному началу — но нет. Люди оставались людьми, выручали друг друга, помогали, делились последним, прекрасно понимая, что это — не спасение, а оттянутая гибель. На сколько? На минуты. Может часы. Если очень повезет — дни, но это вряд ли, потому что уже на следующее утро их осталось всего тридцать пять, и никто не знал, куда делись остальные. Вроде были, и нет. Но было ядро, которое продолжало удерживать остальных по эту сторону безумия — Эдвард, его жена Элис и Нубил. Капитан и старший сержант поклялись друг другу быть рядом до самой смерти, поклялись самым святым, их любовью, что не бросят друг друга, а раб просто был рядом с хозяином, как положено, до самого конца. И, скорее всего, именно это их и сберегало — судьба уже давно разлучила всех друзей, в отряде не осталось ни единого человека, который знал бы другого, служил бы вместе, и только они втроем продолжали вместе балансировать по нити над ущельем вечной тьмы. В Мертвых Землях сложно было поверить, что где-то там, на небесах, есть рай, куда попадают дыши крещенных праведников… Казалось, что ужас вокруг — нечто вечное и неизменное, оно было всегда, будет до конца эпох, до третьего, последнего, пришествия Иисуса Христа, и когда человек умрет — его душа продолжит безумный поход на север… Неизвестно за чем — единственный человек, который знал конечную цель кровавой авантюры, Эдвард, даже сейчас ее никому не открыл. Не потому, что это было секретом. Вовсе нет. Просто люди ради шли великой цели, а узнай они, что впереди их ждет всего лишь какое-то жалкое невиданное могущество далекой-предалекой Британской империи… То, что в кабинете на базе Нью-Перт вызывало трепет, тут бы не вызвало ничего, кроме брезгливого презрения.

Ближе к полудню — когда облака становятся чуть светлее, чем в остальное время — в отряде началось какое-то странное оживление. Люди выходили из летаргического сна, и, как ни странно, туман в их глазах замещало не отчаяние, а радость. Бодрость. Даже надежда — на то, что вот-вот это все должно закончиться. Не на счастливый финал, просто на финал — какой-нибудь. Солдаты в последний раз проверяли оружие, шутили, травили незатейливые пошловатые армейские анекдоты. Эдвард и Элис держали друг друга за руку, как невинные семнадцатилетние влюбленные на первом свидании, разгоряченные доселе еще невиданным чувством. Все ждали чуда, чуда избавления, и оно настало. Оно пришло из леса — пришло на клыках и на когтях, на рогах и на острых хвостовых опереньях, на жгутах-щупальцах, что уродливо торчали по всему телу — люди так и не поняли, кем было то божье провиденье, что избавляло их от страданий.

Но они были солдатами. А потому сражались. Как умели, как их учили, удерживая строй, отступая, прикрывая друг друга, ведя круговую оборону. В центре — офицеры, их задача в боевом столкновении — отдавать приказы. Первый эшелон, второй, плазменные пушки, с глухим шлепком выпускающие пучки раскаленных ионизированных газов. Подствольные гранатометы, огнеметы, лучи боевых ГКРов, генераторов когерентного излучения высокой мощности, в сфокусированном режиме, в режиме широкого луча. Пластиковые ножи конструкции Гордона и Клейна, оружие ближнего боя, индивидуальной защиты и последнего рубежа — Британия никогда не скупилась на вооружение своей армии. Со времен Вильгельма Великого, даже нет, раньше — с тех времен, когда римляне безуспешно штурмовали туманные берега, со времен Беовульфа и Артура Святого, армия Британии была лучшей, вера британцев — крепка, а их храбрость в сражениях с татарами за земли франков вошла в легенды. И теперь они показали себя во всей красе. Невиданные чудовища — Эдвард даже толком не смог их рассмотреть, лишь обрывочные картинки — шли волной, рвали, кусали, дробили, кололи, травили ядом. Прокусывали доспехи, вдавливали ребра в сердце, ломали позвоночники, сворачивали шеи, но даже умирая, даже погибая в муках, солдаты Его Величества не посрамили свою честь. Последний бой — самый красивый и достойный бой в их жизни, за каждого убитого они отправляли на тот свет одну тварь, и, хоть кольцо вокруг Эдварда и Элис редело, они не могли не восхититься доблестью своих спутников, которых даже не знали по имени. Муж и жена, капитан и старший сержант, они даже в этот час были вместе, ожидая, пока остальные падут, чтоб рука об руку встретить смерть в бою. Рядом не было лишь верного Нубила — Эдвард вытолкнул его подальше в начале боя, в сторону, противоположную той, откуда пришли чудовища, мечтая, чтоб раб выжил и оказал им с Элис последние почести, похоронив по христианскому обычаю. Рядом. Навека.

Тридцать человек. Двадцать. Пятнадцать. Десять. Последний бой, последняя жертва, последняя слава, за которую не дадут орден и про которую никогда не узнают родные. Ряды редеют, и вот уже капитан берется за оружие, чувствуя, как его руку крепко сжимает дорогая сердцу рука.

— Я люблю тебя, Эдвард Гамильтон, — беззвучно произносят губы, которым уже никогда не узнать сладости поцелуев.

— Я тоже люблю тебя, Элис Кроуфорд, — такой же беззвучный ответ.

И вот они наедине. Спина к спине. Вроде бы рядом еще кто-то — два, три солдата? А может и нет? Может, это миражи воспаленного воображения, мир вокруг не воспринимается как реальность. Эдвард знает только одно — Элис рядом, за спиной, с оружием в руках, и если он хочет, чтоб она жила — он должен сражаться. Глаза заливает пот, руки в крови, не своей, товарищей, но это уже не играет роли. Боль в груди — вроде бы ее что-то проткнуло, но это не имеет значения. Боль в руке — сломана кость? Не важно. Вторая еще может стрелять — чудовища умирают, а за спиной… За спиной пустота. Но и безопасность. Никто не прикрывает, но и не убивает со спины — значит Элис тоже победила, и сейчас, вот-вот, придет к нему на помощь. Эдвард сражается. Как умеет. Уже не с чудовищами — со всем миром, с собственной болью, но его ярость настолько велика, что и эти враги уступают. Затихают. Исчезают. И приходит покой… Спокойствие… И темнота… Нет мыслей, никаких — нет туннеля, в конце которого ждет свет и любовь. Есть только тьма… "Наконец-то…"

Но что-то давит… Что-то выталкивает его из темноты, из покоя, и сквозь размытую реальность Эдвард видит лицо. Не то, которое ждал. Не самое любимое лицо на свете. Не лицо Элис. Но то, что он видит — тоже прекрасно, потому что это лицо Нубила, верного Нубила, который теперь, в час смерти, позаботится о нем… В последний раз…

— Нубил… — произносят пересохшие губы, выдавливая из опустевших легких последние глотки воздуха.

— Мой лорд, я так счастлив! Я так счастлив, что вы живы!

"Я жив? Какое это имеет значение? Я мертв, Нубил, ты просто этого не понимаешь, я умер три года назад, когда дядя отправил меня в Тавриду, я умер два месяца назад, месяц назад, я умер вчера и сегодня — неужели ты этого не видишь, Нубил?" — хочет сказать Эдвард, чтоб хоть как-то отвлечь свои мысли, но губы его задают вопрос, на который он не хочет знать ответ. Не хочет больше всего на свете, но как наркоман без дозы, не может не спросить.

— Элис… Что случилось с ней?

Нет ответа. И его не может быть. Но на миг, всего лишь на один миг, пелена спадает. Все становится таким четким, каким оно не бывает никогда в жизни — сейчас Эдвард стал зорче любого орла, и в глазах Нубила он прочитал ответ на свой вопрос. Элис умерла. Прикрывая его со спины, как воин, любимая даже в этот час соединила воедино долг и любовь, как умела только она одна на всем белом свете. А значит и ему, Эдварду, пора исполнить клятву, и уйти за ней — сознание покинуло его, и парень погрузился в мир, которого не существует. В мир грез.

В мир, где смешалось прошлое и будущее, то, что было, и то, чего не будет никогда. Он беседовал под луной с Катрин на Артур Сит, Катрин из прошлого, а рядом стояла Элис, которой там просто не могло быть — хоть на самом деле они были уже не в Эдинбурге, а Иерусалиме, на площади перед Третьим Храмом, где верный Нубил Муххамед читал лекцию по истории, рассказывая про Войну Апокалипсиса, а рядом за партой сидел Вильгельм Моррисон, и зудел голосом дяди, повторяя, что он обязательно вытянет их с Катрин из Нью-Перта, и лично Папа объявит их мужем и женой. А потом события прыгали — Эдвард был мальчишкой в какой-то деревне, видел, как всю его родню убивают страшные лесные чудовища, сам охотился на этих чудовищ, рядом с ним охотился Нубил — вместе с Нубилом они сидели на березе, Эдвард обнимал Элис, Нубил — Катрин, ели яблоки, а строгий лейтенант Клаус Отто фон Геленберг стоял на камне и рассказывал про больших медведей. Опять иерусалимский Храм, он же Собор святого Петра — на него нападают чудовища из Мертвых Земель, и он, Эдвард, вместе с Элис, Нубилом, совершенно незнакомым парнем, Клаусом, Ирвином, дядей Дэвидом и другими сражаются против них, огнем, крестом и звездой Давида, и чудовища отступают. Чудовища бегут прочь, а Эдвард бежит за ними! Остальные уже отстали, устала Элис, притормозил Нубил, уже нет вокруг никаких храмов — только чудовища, проклятые чудовища, которые лишили его любимой, он, капитан Эдвард Гамильтон, и тот самый незнакомый парень — они бегут по лунному мосту, что перекинут над звездами, бегут в другие галактики, далеко-далеко, на край вселенной и еще дальше. Эдвард уже не хочет бежать, хочет остановиться, повернуть, вернуться туда, где остались дорогие ему люди — но в душе разгорается охотничий азарт! Догнать тварей! Уничтожить! Тем более, его спутник бежит рядом, и вроде бы совсем не уставший — гордость Эдварда не позволяет ему отстать, он бежит следом, по странной нитке, что связывает облака и землю. Бежит вниз. Сквозь облака. Сквозь небо. Бежит к странному, дикому городу, которого не может быть в природе, бежит к своему телу — уже нет тварей, но есть спутник, от которого нельзя отстать. Это очень важно. Не проиграть. Не сдаться. Эдвард бежит вниз, туда, где на дощатом полу лежат два смутно знакомых тела — хочет остановиться, понять, чьи это тела, но уже не успевает. Он взял слишком большой разгон, и нить вбивает его в одно из тел, вдавливает, заставляет за миг пережить всю ту боль, что терпело это тело дни и недели, не решаясь поделить с душой. Вдавливает и впитывает, тело и Эдвард становятся одним целым, и только тут до него доходит, что это тело — его. Что он — жив. Что он лежит на соломе, совершенно голый, его рука — в креплениях, что должны дать костям верно срастись. А рядом слышны два голоса, старый и молодой, и хоть язык их непонятен, каким-то чудом каждое произнесенное слово превращается в образ, и уже этот образ мозг переводит в привычные английские слова.

Эдвард открыл глаза.

Год Трех Отважных Духов, начало лета

— Ведун, когда он сможет говорить? Когда его душа и тело станут опять едины?

— Он уже может говорить. Но его разум пуст, как разум новорожденного, он боится этого мира, как боится младенец, он не понимает его, как не понимает мир малое дитя. Но он уже не ребенок. Он разучился верить: он слышит наши слова, он понимает нашу речь, но его страх закрыл путь вере, он готов бросить себя во тьму, лишь бы избавиться от этого страха.

— Но почему, ведун? Мы ведь люди, и он человек — как могут люди боятся друг друга? Как может человек желать зла другому человеку?

— Увы, но даже моей мудрости не хватает, чтоб найти ответ. Я вижу форму вещей, но нужен намного более зоркий взгляд, чтоб увидеть их суть.

— Зато я могу ответить.

Голос Эдварда. Чужой, сухой язык, резкие слова, бессвязные звуки "батайкэнансэ". Но понятный смысл. Великий ведун, который может понять зверя и говорить с туманом, сотворил чудо — вручил Эдварду дар, про который никто из Верных Псов ранее не слышал. Дар говорить мыслями. Каждое его слово в сознании тех, к кому он обращался, превращалось в зримую, краткую, мгновенную картину-образ, показывая, что вкладывал Эдвард в свои слова. Эдвард говорил "дом" — люди видели картину родного дома, говорил "дождь" — видели падающие с неба капли, говорил "любовь" — каждый видел нечто свое, личное. Сначала воспринимать такое общение было тяжело, когда не слышишь слова, а видишь картинки, но постепенно приходило привыкание. Со временем люди переставали замечать, что с ними говорят на чужом языке, ведь даже при обычном разговоре мы думаем образами, а не звуками и их начертанием. Мы думаем образами, и какая разница, какой системой звуков их выражать? Когда Эдвард говорил что-то непонятное, вроде слов "эскадра", "Папа" или "мощь веры" — Верные Псы не видели ничего, потому что в их головах не было того образа, с которым можно связать данное слово. Все то же самое было справедливо и в обратную сторону. Все, что говорили Эдварду, он видел, если в сознании находился подходящий образ. Так он долго не мог понять, кто такие "охотники", "истребители" и "следопыты", потому что его жизненный опыт не содержал подобных образов. Но это все произошло потом, а первый разговор и Эдварду, и Ниту давался с трудом.

— Я могу ответить, — повторил Эдвард. — Желать зло ближнему — в самой природе человека. Добро нам принесено свыше, человек не рождается добрым, но становится таковым. Увы, далеко не каждый. Люди хуже зверей. Человек — самое страшное существо во вселенной. Звери убивают лишь ради пропитания, а среди людей немало тех, кто делает это просто так, по прихоти, из жажды славы и власти.

Нит не стал спорить. Тот, кто хоть однажды видел, что творят они, никогда не назовет человека "самым страшным".

— Но скажи, воин Эдвард, неужели среди племени бриттов ты никогда не встречал добрых людей? Неужели каждый из вас желает зло каждому, и в час дождя никто не укроет под своей крышей?

— Это не так, — Эдвард нисколько не удивился, что его знают по имени, и знают, откуда он родом — Нубил мог все это рассказать под пытками, или просто так, рабы редко попадают в плен и их не учат держать язык за зубами. — Я знал много добрых, отважных, смелых людей, которые готовы были отдать свою жизнь за совершенно незнакомого человека. Очень много. Но я знал и тех, кто говорил красивые слова, а сам желал тебе скорой смерти. Потому… скажите мне, чужестранцы, кто вы? Где я? Что со мной случилось? Почему я понимаю ваш язык, и…

— Их долг исполнен. Те, кто шел по твоим стопам, ныне вкушают сладкую воду над облаками и их греет вечный огонь голубого мира, — на последний, незаданный вопрос ответил ведун. — Не печалься о них, потому что печаль ведет к слабости, печаль искажает цель и затуманивает разум — то, что произошло, не изменить, над тем, что произойдет, властна лишь воля человека.

На этом старик счел свою миссию исполненной. Ведуны никогда не здоровались и не прощались — сложно желать здравия и просить о прощении, если в твоих глазах прошлое, будущее и настоящее. Ведуны приходят и уходят, когда того пожелают сами, они помогают, когда их помощь нужна, и оставляют, когда считают свой долг исполненным. Если седой мудрец ушел — значит он больше не нужен, значит Нит справится с остальным.

— Мы — Верные Псы, — ответил молодой охотник. — Мое имя Нит Сила, я — охотник, я нашел тебя и твоего друга на поле боя, ты был тяжело ранен, но мы закрыли твои раны и донесли тебя до города. Сейчас ты в городе. Ты был ранен в сражении с ними, но я успел вовремя, пока ты еще не ушел слишком далеко по пути в голубой мир. Ты понимаешь наш язык, потому что тебя научил ведун. Я ответил на твои вопросы, воин Эдвард? Теперь ты уже не испытываешь страх?

— Мой друг… Где он? Что с ним случилось?

— Он здесь. Он потратил слишком много сил, и сейчас его душа далеко — мы надеялись, что ты поможешь нам его вернуть…

Нубил действительно был рядом. Эдвард удивился, как он сразу его не заметил — верный раб лежал на соседнем тюфяке, тоже обнаженный, и то ли спал, то ли был без сознания, его грудь вздымалась, но глаза были закрыты. Спящий раб… Холодное солнце… Невозможные вещи, потому что первое, чему учат родовых рабов — даже через самый глубокий сон ловить голос хозяина. С самой колыбели, когда два младенца только учились узнавать мир. Если лорд проснулся — будят раба, если голодный лорд кричит во сне — раба тоже будят, потому что он должен быть готов прислужить в любое время. Рядом же лежали их вещи, одежда, уже очищенная от крови и заштопанная, кресты… Оружия не было, но это и не удивительно, Эдвард бы и сам не стал в такой ситуации доверять чужаку оружие, но то, как к ним отнеслись… Пожалуй, так относятся только к тем, кому действительно не желают зла.

— Мне нужны лекарства… Диагносты… Аптечка… Ты меня понимаешь? Со мной были вещи — такие тюбики и коробочки, где они?

— Я не знаю, о чем ты говоришь. Его тело здорово. Он съел много Али-травы, и теперь боится вернуться, потому что по возвращению его ждет боль. Если хочешь помочь, позови его. Как я позвал тебя. Если он твой друг и ты ему дорог, он вернется.

Эдвард задумался. С одной стороны, слова чужака были скорее похожи на лепет диких африканских пигмеев, которые били в большие барабаны, вдыхали дурман и думали, что их души уходят общаться с предками. С другой — на теле Нубила действительно не было ран, он напоминал глубоко спящего человека, и не знай Эдвард так хорошо своего раба, он мог бы поверить, что тот и вовсе притомился и сладко спит. Потому парень решил рискнуть, в любом случае он ничего не терял, а страх выставить себя дураком — последнее, чего боится человек, который прошел через Мертвые Земли. Накинув форму — то, что дикари не знают приличий, не значит, что их должен забывать британский лорд — он подошел к афганцу, и тихо, нежно, как любящая мать, позвал:

— Нубил! Нубил, друг, проснись. Нубил, это я, твой Эдвард, ты мне нужен. Вернись, Нубил…

И раб вернулся. Дернулись веки, открылись глаза, а в следующий миг комнату заполнил стон такой боли, что привычный ко многому Эдвард невольно заткнул уши. А Нит наоборот, улыбнулся, как будто произошло нечто хорошее, Святой Николай подарил ему на Рождество самую желанную игрушку или любимая девушка ответила согласием. Стон боли затихал, превращаясь в булькающие всхлипывания, глаза раба закрылись, но тело уже не лежало спокойно, а дергалось в мелкой судороге.

— Что с ним? — закричал Эдвард, попытавшись схватить Нита, но не устоял и повалился на тюфяк. — Что вы с ним сделали? Он умирает! Что ты сидишь? Помоги, Нит Сила!

— Наоборот, он живет. Я же сказал, он съел слишком много Али-травы — она дает силы, но потом творит с человеком то, что ты видишь. Твой друг боялся этой боли, но ты его позвал, и теперь он уже не уйдет. К сожалению, ни я, ни кто другой ему теперь не может помочь — боль будет терзать его, пока не затихнет сама. Но она не убьет. Я знаю, потому что сам прошел через это — пройдут еще дни, прежде чем твой друг вернется в этот мир. Но ты не волнуйся. Женщины дадут ему воду деревьев, они знают, что делать с такими больными, через Али-траву проходят почти все.

— Ничего не понимаю… Дикость какая-то… Неужели нет никаких обезболивающих? — Нит отрицательно пожал плечами. — Ладно… Но смотри, если с Нубилом что-то случится…

— С ним все будет в порядке. Ведун говорил, что твоя душа была изранена намного сильнее, но у тебя хватило сил вернуться — вернется и он.

— Очень надеюсь…

Эдвард задумался. Он совершенно не понимал, куда попал, что за люди его окружают? Еще одно племя дикарей, вроде карасарайцев, только северное? Про которое британцы раньше никогда не слышали? Очень может быть. Скорее всего, так оно и есть — Мертвые Земли велики, и после крушения Татарской империи небольшие группы людей могли выжить. Но тогда остается только одно: узнать про это племя как можно больше, потому что бесполезно что-то предпринимать, пока не владеешь полной информацией о людях, и жизни и обычаях. Тем более пока раб без сознания, они привязаны к дикарям. Главное — занять себя, хоть чем-то, и не в коем случае, никогда, ни при каких условиях не вспоминать о…

— Она будет тебя ждать, — голос Нита пулей сквозь оконное стекло ворвался в голову Эдварда, вытянув из водоворота безумия прежде, чем тот утянул парня на дно.

— Кто будет?

— Элис. Я видел ее. Она была красивая и молодая. Она ушла в голубой мир, как уходят воины, с оружием в руках, в сражении с ними, и она будет тебя ждать. Женщины всегда умели ждать лучше нас, ждать и дарить тепло — их дар. Не губи свою душу, ты ее не вернешь, сохрани, и она будет этому только рада.

— Но как ты узнал… — Эдвард не мог произнести ее имя, каждый раз, когда приходили воспоминания, легкие как будто стягивало тугим жгутом и горечь заполняла горло.

— Твое лицо. Каждый раз, когда ты произносишь ее имя, твое лицо умирает.

Эдвард вздохнул. Он ничего не мог с собой поделать. Клятвопреступник, который выжил вопреки собственному желанию, он теперь остался с этим грузом один на один. Элис, его Элис, ушла туда, откуда не возвращаются — с этим нельзя смириться, нельзя привыкнуть, но можно принять, как данность, как испытание, которое нужно пройти. Кому-то свыше было угодно, чтоб старший сержант погибла, а капитан остался жить — теперь нужно было понять, за что ему подарена отсрочка и в чем теперь его долг. И как можно меньше думать. Отвлечь себя, чем угодно — хотя бы теми же чужаками. "Верными Псами", как назвал свое племя Нит, и образ в голове Эдварда сложился в этакого получеловека-полусобаку, который даже после смерти остается со своим хозяином… Нет, не хозяином — другом. Чужаками, которые жили в сердце Мертвых Земель: строили каменные дома, лечили больных, и, судя по всему, не особо тяготились своим существованием.

— Хорошо, Нит Сила. Ты прав. Но и у тебя ко мне, наверно, есть вопросы — задавай, и я дам честный ответ, — кивнул Эдвард, разминая непослушные ноги и снимая с руки уже не нужное крепление, кость срослась, и только шрамы напоминали о ране.

Нит задумался. У него было много вопросов, но он видел, что чужак сейчас слишком слаб, и не желал его особо утомлять. Потому задал самое первое, что его заинтересовало, еще тогда, при первой встрече, в степи.

— Почему твои друзья погибли? Вас было так много, почти дважды по двадцать, а их всего столько же. Вы были воинами, раз пошли на охоту, почему тогда они погибли? Такой большой отряд даже с вашим оружием мог истребить их без потерь…

Эдвард усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья, как плачут не всегда от горя, так смеются не всегда от радости. Тридцать пять человек — по меркам дикарей это много, тридцать пять чудовищ, настолько страшных, что их образ даже не отложился в памяти — мало. А что будет, если сказать Ниту про двенадцать тысяч? Сколько всего Верных Псов? В Карасарайском Ханстве самое крупное селение — "столица" — полторы сотни человек, они живут в более спокойных краях и каждый год кочуют на новое место. Верных Псов не может быть намного больше. Сотня-две, не удивительно, что отряд в тридцать пять человек, один взвод, показался охотнику целой армией. Двенадцать тысяч… Он даже не поймет такого числа, и как ему объяснить, что случись чудо, истреби они чудовищ "без потерь" — прожили бы еще день-два, пока не растаяли по одному, растворившись на просторах смерти?

— Я… я не знаю. Наверно, мы были плохими воинами — мы никогда не встречались с тварями, о которых ты говоришь, и не знали, как с ними бороться.

Теперь настала очередь усмехаться Ниту. Воины, которые никогда не встречали их… С кем же тогда они воевали своим дивным хлопающим оружием? С медведями? С кабанами? С волками? С другими бриттами? У Верных Псов ребенок становился взрослым, получал право на имя только после того, как убивал одного из них. Это правило почти не знало исключений, и в те счастливые годы, когда они месяцами обходили город стороной, многие щенки так и жили без имени — с детской кличкой, которую дает себе ребенок, когда начинает говорить. Такой, как "Нит", "Тит" или "Дим". Или "Нат" — молодой спутник с последней охоты, который так и не успел заслужить взрослое имя.

— Мне очень жаль, но я не могу дать тебе другой ответ, — продолжил Эдвард, — потому что я его не знаю. Что еще ты хочешь спросить?

— Многое, — честно признался охотник. — Но мы будем говорить не сейчас. Твое тело долго было без движения, но дух устал, и теперь нуждается в отдыхе. Ведун сказал, что ты должен много спать, если хочешь быстро восстановить свои силы.

Эдвард не спорил. Его характер жаждал действий, но ноги не желали держать и тело клонило в сон, как будто оно все эти дни не лежало, а тяжело работало. Потому, прижав к груди крест и мельком глянув на Нубила, которому не становилось ни лучше, ни хуже, Эдвард сам не заметил, как погрузился в сон… На этот раз именно, сон, а не бред — чудовища больше не штурмовали Собор святого Петра, а Клаус Отто не читал лекции — обычный сон уставшего человека, который потом при всем желании не вспомнишь. Даже не кошмар, а нечто совершенно неопределенное — какое-то девичье хихиканье и хитрый взгляд украдкой, попробуй такое сновиденье разбери…

Когда на следующее утро (день? вечер? в Мертвых Землях без часов время невозможно определить) Эдвард проснулся, его уже ждал завтрак — несколько скромных, кислых, но сочных ягод, кусок чего-то, вроде стельки, или шкуры столетнего борова, и питье. Мелкая чаша, примитивная, не фарфор, а просто грубо обожженный кусок глины, в котором было несколько глотков странного напитка. Вроде сладковатой воды, прозрачной, с легким зеленоватым оттенком — не худшее из того, что парень пил за последние годы. Скромно, заключенных в имперских тюрьмах лучше кормят, но для дикарей и это, судя по всему, было щедрым столом. Эдвард помнил, как ели карасарайцы — примерно то же самое, только хан Азат позволял себе каждый день съедать по куску конины и пить выменянное у британцев вино из золотых чаш. Потому был и за такое благодарен хозяевам, а сладковатую жидкость смаковал так, как будто это было лучшим шотландским виски.

— Лорд Эдвард… — позвало его нечто, что можно было назвать скорее булькающим скрипом, чем голосом.

— Нубил! Слава Иисусу! Ты жив! — Эдвард обычно не позволял себе крайности в отношениях с рабом, но тут не удержался, по-дружески обняв его. — Как ты, друг? Только не говори "хорошо"! Вижу я, как тебе "хорошо"…

— Мне хорошо, лорд Эдвард, — афганец попытался выдавить улыбку, но у него плохо получилось. — Хорошо, потому что вы живы. Нит вылечил вас. Он хороший. Хозяин, простите, что я не могу вам помо… кхэ…

— Молчи! Главное, чтоб ты быстрее выздоровел, а за меня не переживай. Я уже большой, сам как-нибудь разберусь! Молчи, я сказал! Это приказ! Нит, — охотник, сегодня он был одет во все зеленое, молча наблюдал за картиной братания, Эдвард даже не заметил, как он вошел в комнату. — Нит, он пришел в сознание. Это хорошо или плохо?

— Это бывает. Он сильно хотел тебя видеть, его желание оказалось сильнее боли — не радуйся и не огорчайся, пока не придет срок, ему ничто не в силах помочь. Мы можем только ждать. Я вижу, как твое тело уже впитало душу.

— Да, спасибо, сегодня мне уже намного лучше.

— Тогда оставь общий дом, идем, я покажу тебе наш город.

Эдвард не очень понимал, что такое "общий дом", но пошел за охотником с радостью. Ему не терпелось "на свободу" — силой воли вычеркнув из памяти старую жизнь, чтоб не сойти с ума, он стремился заполнить пустоту новыми впечатлениями. Увидеть новый город. В Эдварде проснулся британский офицер, да он никогда и не засыпал, а значит провести рекогносцировку на местности, разведать — его первостепенный долг. Даже если вокруг будут лишь жалкие лачуги на болоте, между которыми бродят грязные, неопрятные дикари, одетые в одни лишь набедренные повязки… Такие, как на картинках из учебников истории. Когда Нит говорил "город" — Эдвард представлял себе примитивное поселение, вроде тех, что до сих пор строили черные и полулюди-полузвери из влажных лесов Новой Южной Шотландии, куда еще не пришло слово Иисуса. Он читал труды христианских философов, которые описывали мир, каким бы он стал, если бы в 1736 году Британия не устояла — все народы, пережившие глобальный катаклизм, должны вернуться к первобытному строю. История уже знала подобные примеры. Это было неизбежно, изолированные от мира, люди называли свои шалаши "домами", а стойбища — "городами", гордились тем, что у вождя лачуга не из соломы, а из камня, забивали деревянные клинья плазменными пушками. Люди забывали цифры, науку, искусство и живопись становились примитивными, сохранялась только литература, постепенно превращаясь в устное народное творчество. Вопрос выживания ставил на второй план все остальное, инженеры становились кузнецами, ученые — шаманами, которые и сами не знали, почему их предсказания погоды сбываются. Величественные дворцы растаскивались на камни, с каждым новым поколением воспоминания о прошлом забывались все сильнее, пока не превращались в легенды, а сами люди становились собирателями и охотниками, позабыв достижения своих предков…

Эдвард догадывался, что с Верными Псами в полной мере этот процесс не успел произойти — тот дом, где он очнулся, был сложен из камня, стены обработаны, значит местные жители знали металл и имели примитивные инструменты труда; еда прошла термическую обработку — не забыли огонь; одежда простая, но не звериные шкуры — уцелело ткацкое мастерство. Эдвард готов был увидеть нечто вроде шотландской деревни четырнадцатого-пятнадцатого века, когда еще в быт не пришла паровая машина, с поправкой на местный колорит.

Но то, что его ждало, в первый момент показалось чем-то вроде продолжения давешнего бреда. Город, которым он не может быть, парящие над форумом древнего Рима аэролеты, Моисей, ведущий свой народ по проложенным среди пустыни автострадам, поселение пигмеев Сахары во льдах Антарктики. Сочетание несочитаемого. Для того, чем было поселение Верных Псов, сложно было подобрать название. Пожалуй, самое подходящее — крепость-парк, причем крепостная часть оставила далеко позади любые замки средних веков, а парковой могли бы позавидовать и королевские сады Эдинбурга. Создавалось такое впечатление, что городов было на самом деле несколько, только какой-то безумный небесный архитектор перемешал их, и то, что получилось, высыпал на землю. Строгие, в одну линейку, ряды ухоженных деревьев; ажурная дорожка из песка; навес из на скорую руку сбитых жердей, завешанных сырой звериной шкурой. А рядом единым черным монолитом нависает настоящий бастион, бункер, который устоит и в эпицентре ядерного взрыва. Аккуратно прополотый парковый газон; примитивная хибара из грубых, необработанных бревен, такая от первого дуновения ветра повалится; каменный дольмен, который и через тысячу будет стоять, целый и невредимой, удивляя археологов будущего мастерством их далеких предков. Брусчатые дорожки, временные шалаши и дома десяти ярдов в высоту — дикари так не строят. А вокруг всего этого — стены. Эдвард пока не мог их рассмотреть вблизи, но если то, что сверху, люди, а не куклы-манекены — то высота стен была больше двадцати ярдов, а ширина достаточная, чтоб два человека могли спокойно разминуться. От кого нужны такие стены в Мертвых Землях, где людей днем с огнем не найти? Ответ содержится в вопросе. Если людей нет, то единственный враг — сами земли, вряд ли местных хищников остановишь примитивным деревянным частоколом.

Крепостью был и весь город, и каждый второй дом. Изнутри Эдвард видел пока только один из них — "общий дом", который оказался намного больше, чем он думал. Настоящий лабиринт, с коридорами, комнатами, кладовками, проемами дверей, разве что без лестниц, освещенный странными, не горящими факелами, природу которых Эдвард понять пока не смог — и все это совершенно просто. Кроме них с Нубилом в доме больше не было ни одного человека, хотя лежаков тут было не меньше, чем в казарме на базе Нью-Перт. Что же касается остальных домов, то Эдвард видел их только снаружи, но и этого хватало для восхищения. Не лачуги, а миниатюрные твердыни, метровой толщины каменные блоки, гранит, а не легкий известняк, пригнанные так, что между ними не видно щелей. Мрачные, без единого окна, узкие входные двери-лазы, все выполнено на первый взгляд грубо и кустарно, но стоит присмотреться, и понимаешь, что без высоких технологий такое никогда в жизни не построить. Даже входные двери не завешаны лозой-хворостом, а хорошо подогнанными стальными плитами, как люки старинных ядерных бомбоубежищ, подводных лодок и космических кораблей — откуда у дикарей могла взяться сталь и инструменты для ее тонкой обработки? Для этого нужна металлургическая промышленность, развитая энергетика, наука — ничего из вышеперечисленного в Мертвых Землях в принципе не могло быть. Все это было уничтожено двести пятьдесят лет назад, вместе с людьми, страной и богатейшими землями, которые превратились в гнилую язву на теле планеты.

Самих жителей города Эдвард даже не сразу заметил. Улицы были пустынны, только изредка то здесь, то там проносились детские силуэты, но что можно сказать по детям? И юный лорд, и раб, и трудолюбивый ацтек, и желтолицый язычник — несколько особей жило в зверинце при Королевской Военной Академии Эдинбурга — все дети одинаковые. Как учили Эдварда всю его жизнь, "господь сотворил так, что в индивидуальном развитии человек повторяет путь божественной эволюции, только одни так и остаются на уровне обезьян, другие становятся людьми, и лишь потомки саксов и кельтов, достойнейших из народов земли, поднимаются еще на ступень — только британцам дано право утверждать мировой порядок и нести слово Иисуса". Хотя последние годы несколько поколебали в сознании молодого офицера имперские устои.

— Им здесь нечего делать, — несколько удивившись вопросу по поводу отсутствия людей, ответил охотник. — Сок земли собран, раны зимы исцелены, пора сбора плодов придет еще не скоро, как и Большой Совет. Каждый имеет свое дело. Ты хочешь увидеть других Верных Псов?

— Это было бы неплохо. Мне интересно узнать про ваше племя.

— Мы не племя, — судя по тем мысленным картинам, которые уловил Эдвард, местные жители знали слово "племя", но себя с ним не ассоциировали.

— А кто вы?

— Мы Верные Псы.

Общение через образы давалось нелегко. Одинаковые слова могли выражать разные понятия, разные ступени развития, разные основы мировоззрения — не удивительно, что в такой ситуации тяжело сразу найти общий язык. Но Эдвард старался. Он старался сделать зарубки в памяти, отложить на потом то, что не удалось понять сразу, и все же разобраться, что за странный народ ему довелось встретить в самом сердце Мертвых Земель.

— Если ты хочешь увидеть сразу много Верных Псов, ты должен ждать, — продолжал Нит.

— Чего ждать? — не удержался Эдвард.

— Я не ведун, чтоб дать тебе ответ. Верные Псы собираются в большом горе и большой радости, но что из этого ближе по пути судьбы под силу сказать лишь мудрейшим из ведунов. Но если ты хочешь увидеть не всех, но многих — мы можем сделать это прямо сейчас.

— Хочу, — кивнул Эдвард, догадавшись, что "ведунами" называют местных шаманов.

— Тогда иди за мной.

Следующие несколько часов они ходили по городу, и если молодой капитан надеялся найти ответы хоть на какие-то вопросы — его надежды не оправдались. У Верных Псов все было неправильно, не так, как должно быть у нормальных людей. Начиная с того, что это, удаленное от мира, изолированное поселение обязано было пройти этап генетического вырождения. Узкие рамки родства, дети от близких родственников, никакой свежей крови — это неминуемо должно было привести к негативным последствиям. Даже среди британской аристократии, где каждый род помнит своих предков за последние тысячу лет, и строгие законы регламентируют браки и рождения детей, время от времени проскакивают генетические заболевания, против которых медицина бессильна. Тут же, казалось, не деревня на краю света, а новый Вавилон. Огромное разнообразие фенотипов, типичные европейцы, светлые, высокие, с голубыми глазами; потомки смуглых татар; русы — нечто среднее, именно Татарской Русью когда-то называлась та провинция империи, где сейчас лежало сердце Мертвых Земель. Узкоглазые темноволосые пришельцы с востока — близкая родня тех самых желтолицых, которых уже несколько сотен лет теснила Британская империя. Но это еще можно было понять, каково же было удивление Эдварда, когда, за ткацким станком, он увидел самую настоящую мулатку, причем, судя по чертам лица, в первом поколении. Откуда тут, за тысячи и тысячи миль от Африки, ей взяться? Какими причудами судьбы сюда занесло черную кровь? Нит был прав — Верные Псы не могли быть единым племенем, среди них были представители всех народов земли, разве что ацтеков не встречалось. Но самое удивительное — казалось, что они и не замечают между собой никаких отличий. Когда Эдвард спросил про мулатку, Нит просто не понял его вопрос — он знал эту девушку по имени, они, вроде как, даже были друзьями и собирались встречаться, когда она "станет женщиной". Он понимал, что ее кожа другого цвета, иные черты лица, но никак не мог это сопоставить с понятием "расы". Такого слова в местном языке просто не было.

— Я Верный Пес. Она Верный Пес. Эдвард, я не понимаю, что ты хочешь от меня услышать — она женщина, я охотник, у нее есть свой долг, свой путь, своя сила, у меня они тоже есть. Она здорова и может рожать здоровых детей — про какие другие отличия между нами ты хочешь услышать?

— А я? Я тоже Верный Пес?

— Конечно нет. Ты человек. На тебе нет долга, ты не принял путь и не раскрыл свою силу.

Эдвард сдался. Еще одна зарубка, еще один вопрос без ответа — сколько же их накопилось за этот день. Он уже не пытался в чем-то разобраться, а просто наблюдал и запоминал. За тем, как Верные Псы живут. За их бытом, за самой примитивной кузницей, дубильной, ткацкой мастерскими. Наблюдал, как они работают, как женщины и дети трудятся на равных с мужчинами, но при этом каждый выполнял лишь ту часть работы, которая ему заведомо была по силам. Смотрел оружие. Мечи, простые, железные, и стальные; стрелы, луки — вроде дерево и жила, но натянуть его далеко не слабому Эдварду не удалось. Списал на последствия болезни. Пытался найти обереги — вера в волшебную силу предметов характерна любой примитивной цивилизации, только на позднем этапе приходит понимание, что тот же крест или икона — лишь символ, они даруют силу тем, кто верует, и бесполезны в руках язычника. Не смог. Среди вещей, что окружали Верных Псов, не было ни одной бесполезной — никаких идолов, "чудодейских" амулетов, только оружие, посуда, одежда. Простая, но удивительно легкая и прочная, Эдвард не знал такой ткани, похожа на шелк, но намного прочнее. И повсюду странные светящиеся шары, они не имели никакого видимого источника энергии, а их теплый желто-оранжевый свет напоминал застывший огонь. Эдвард даже притронулся к одному из шаров — на ощупь он был теплый, но не горячий, примерно одной температуры с человеческим телом. Нит не мог не заметить его любопытства.

— Это огненные пруты, — сказал он, как будто бы это хоть что-то объясняло.

— Огненные? Но я не вижу тут огня.

— Его сейчас нет, но если надо — его всегда можно вызвать.

— А как они работают? Ну, устройство, как они сделаны, что у них внутри, что заставляет их светиться и гореть? Ты меня понимаешь? — допытывался капитан.

— Я тебя хорошо понимаю, но не могу тебе ответить. Их никто не делает, огненные пруты — дар Али-владыки, каждую осень их приносят ведуны, чтоб Верные Псы могли пережить зиму. К весне они теряют свою силу, а поздним летом умирают — тогда Верные Псы становятся слепыми, и больше не могут выходить ночью под облака.

Вот и попробуй что-то из этого понять. Что за "пруты"? Какие-то артефакты имперских времен? Вряд ли. Скорее всего еще одно порождение Мертвых Земель — какие-нибудь живые существа или плоды фантастического дерева, которые, будучи сорванными, еще целый год могут светить — флюоресценция или фосфоресценция, в академии по физике давали только самые базовые знания. А может быть наземные светлячки-переростки, причем теплокровные и живые — это и объясняет то, что их температура близка температуре тела человека. Помочь тут, опять же, могут только местные шаманы, они же ведуны — в ответ на каждый второй вопрос Нит ссылался именно на них.

— А ведуны, они знают?

— Ведуны знают все, что было, и помнят все, что будет, — только и ответил Нит.

Эдвард задумался. По всему выходило, что именно с ведунами ему и стоило вести переговоры, как единственному, а потому официальному, представителю своей империи. "Всесильные" и "всеведующие", в его понимании они были чем-то вроде непререкаемой касты высшего духовенства, которая в своем узком кругу хранила секреты, и делилась ими только по мере необходимости, тем самым еще сильнее укрепляя свой собственный авторитет и власть. Как христианская церковь и мощь веры. Это, конечно, еретические мысли, проводить подобную параллель, но Эдвард был уже не тем мальчишкой, который несколько лет назад готов был лично казнить еретиков. Церковь — это не только слуги Иисуса, посредники между Господом Богом и людьми — это еще и стержень цивилизации, именно церковь последнюю тысячу лет двигала научный прогресс, церковники открыли атом и первыми высадились на луну. Именно в руках церкви была мощь веры — основа всей жизни Британской империи, без их благословения не мог подняться ни один аэролет, не могло работать ни одно современное оружие. И чудо, когда одно слово человека в рясе заставляло ожить мертвую машину, укрепляло не только веру людей, но и власть церкви — знания и вера сделали ее намного сильней, чем мечи и щиты крестоносцев. Раз такое происходило в развитом обществе, то здесь, на руинах прошлого, умение из мягкого железа делать прочную сталь автоматически делало человека равным богам.

С богами тоже не все было ясно. Нит все время упоминал некоего Али: то Али-владыку, то Али-заоблачного, то Али-обманщика, но когда Эдвард прямо спросил, так ли зовут их бога, ответил отрицательно.

— У Верных Псов нет богов, у нас есть свой путь, по которому мы должны идти, и долг, который каждый из нас должен исполнить.

— Тогда кто же такой Али-владыка?

— Али-владыка — хранитель мира и распорядитель судеб.

Вот и попробуй разберись. Если кто-то хранит мир и вершит судьбы — разве он не бог? Даже Господь, после Второго Пришествия, когда был в небытие пленен Люцифер, больше не вмешивается в дела мира — его сын ушел во второй раз, пощадив человечество и оставив его на попечение святой церкви христовой. По крайней мере, так она учила.

— Нит, — Эдвард уже понял, что имя каждого из местных жителей состояло из двух частей — короткой клички и значимого слова, причем последнее давалось после какого-то обряда инициации, — а я могу поговорить с ведунами? Задать им вопросы? Или это табу?

— Конечно можешь. Ты можешь говорить с кем угодно, только тебе не всегда ответят. Люди могут быть заняты, или просто не понять, у тебя очень странные мысли и к ним нужно привыкнуть.

"У меня как раз нормальные", — мысленно усмехнулся Эдвард. С точки зрения местных он сам, наверняка, казался каким-то дивом заморским, чудом в перьях — слоняется по городу непонятный чужак, говорит образами, во все углы заглядывает, разве не подозрительно? Хотя неприязни к себе он не чувствовал, максимум — легкий интерес, что было тоже весьма странно. Изолированная на протяжении веков группа, ограниченное общение, отсутствие контакта с остальной цивилизацией — неужели им не интересно, кто он такой? Всю мировую историю европейцы покоряли дикарей своими чудесами, ружьями, пушками, да прочими безделушками. Когда в тринадцатом веке британцы, переплыв Атлантику, открыли Новую Шотландию, ацтеки сразу приняли их за посланцев богов, не удивительно, что именно среди этого народа так быстро прижилось христианство. Любой чужак, в любом обществе, всегда вызывает интерес уже только тем, что он не такой, как все. Но не среди Верных Псов. Мужчины, которых было непропорционально мало, и женщины, старые и молодые, они только бросали на Эдварда беглый взгляд, и возвращались к своей работе. Только дети, особенно совсем малые, поглядывали с любопытством, но не более того. И никакой неприязни, никакого отчуждения, в языке Верных Псов не было слов "лазутчик" или "шпион". Или Верные Псы были слишком беспечны, что вряд ли, в этих землях беспечный человек — мертвый человек, или они действительно не представляли, что люди могут враждовать с другими людьми. Это больше похоже на истину, годы изоляции должны были сплотить выживших, только вместе, только оказывая взаимовыручку, они могли выжить. Но почему тогда так безразлично отнеслись к чужаку? Или он здесь не первый британец?

Тем временем Нит вел Эдварда куда-то к окраине города, и тому, наконец, удалось примерно оценить размеры поселения. "Правильный круг диаметром около двух миль, жилые и промышленные объекты расположены радиально-симметрично", — по привычке отметил Эдвард, как будто в будущем собирался проводить здесь десантную операцию. Даже по современным меркам, довольно большая территория. Этого он тоже не мог понять. На первый взгляд, Верные Псы не занимались никакой сельскохозяйственной деятельностью — нигде не было видно полей, садов или огородов. Только деревья, "березы", вспомнилась страница из учебника ботаники, дома и дорожки. Если так, то не было никакой насущней необходимости ограждать настолько большую территорию, почти четыре квадратных мили. С точки зрения обороны, с точки зрения банального удобства, комфорта, не имея никакого транспорта, было бы логичным устроить некий жилой форт, небольшой, периметром сотню-другую метров, где жить, а если уж Верным Псам так нравились березы — садить их по ту сторону стен. Даже с точки зрения здравого смысла строить огромную стену, отвлекать постоянным дежурством сильных и умелых воинов, ограждая по сути совершенно пустую территорию внутри, казалось полнейшим безумием, но зачем-то же Верные Псы это сделали. Что-то подтолкнуло их на такой шаг. Эдвард сначала думал, что этот город — не их, что люди просто нашли какой-то древний военный объект Татарской империи и поселились на его территории, но потом от этой мысли пришлось отказаться. Нит привел Эдварда к самой настоящей стройке — аккуратно сложенные каменные блоки, инструменты, бережно прикрытые шкурами, фундамент и зачатки первого этажа — Верные Псы расширялись, а не жили тем, что осталось от предков.

— Ведун здесь. Только мы должны ждать, он говорит с землей, а этот разговор может затянуться надолго.

— Что он делает? — переспросил Эдвард.

— Говорит с землей, — послушно повторил охотник.

Вот и попробуй пойми. Что это? Шаманский обряд, обязательный ритуал, когда ведун должен "попросить" у земли разрешения что-то построить, или часть самого строительного процесса? Но, скорее всего, все же первое — в то время как с десяток мужчин бездельничали, седой старик (старик? ничего подобного! едва за тридцать — даже седина, глубокие морщины, вздутые вены, дряблая серая кожа, темные круги под глазами не могли скрыть, что ведун еще очень молод) стоял на коленях, прижав руки к земле, и что-то очень тихо нашептывал. В целом же ничем, кроме признаков ранней старости, от остальных Верных Псов он не отличался — та же одежда, никаких особых амулетов, вроде тех, которыми так любят украшать себя дикие африканцы. Но общее уважение к ведуну ощущалось почти физически, на него смотрели, как верный христианин смотрит на мощи святого, а иудей — на свой Храм.

— А зачем он это делает? — продолжал допытываться Эдвард. — Это какой-то обряд?

— Обряд? Я не понимаю, что ты хочешь спросить. Он просит землю ненадолго отпустить своих детей, дать им волю, но это сложно. Земля стара и очень медлительна, у нее очень сложный язык, и она не любит, когда без цели тревожат ее сон. Ведуны говорят, что если разгневать землю — она будет дрожать, и тогда произойдут большие беды.

Эдвард вздохнул. Все, как он и думал, любое примитивное общество объясняет явления природы теми или иными проявлениями богов. Гром, молния? Зевс-громовержец гневается. Солнечное затмение? Небесные боги света сражаются с богами тьмы, и чтоб солнце вернулось нужно принести большие жертвы. Землетрясение? Гнев земли. Наверняка какое-то из землетрясений прошлого разрушило дома Верных Псов, вот ведуны и взяли себе это на вооружение — теперь строительство каждого нового дома начинают с таких вот "разговоров", тем самым укрепляя свой авторитет и свою значимость в социуме. Мол, не будет ведунов — некому будет говорить с землей, она разгневается и все порушит… Говорить с Нитом, убеждать его, что земля трясется не от гнева, а при столкновениях литосферных плит, Эдвард не стал. Он был офицером, а не миссионером, чтоб нести дикарям свет божественных знаний. Потому вместе с остальными терпеливо ждал, пока ведун закончит — строители заметили незваных гостей, но никак на них не отреагировали.

Ожидание затянулось, а затем события начали развиваться с такой скоростью, что Эдвард не успевал ничего понять. Сначала Эдвард почувствовал слабое головокружение, тошноту, легкость по всему телу, как когда-то, во время практики, когда молодых курсантов на неделю отправили на орбиту, испытать на себе влияние невесомости. А потом… то, что происходило, было за гранью реальности. Строители, словно воздушные акробаты, огромными прыжками взмывали в воздух, легко подхватывали каменные глыбы, как будто они были из невесомого аэрогеля, и, как ребенок кубики, укладывали их на стены растущего на глазах дома. Делали они это все так сноровисто, споро, что, казалось, всю свою жизнь провели в невесомости. Именно в невесомости. Эдвард больше не почувствовал собственного веса — он свободно парил, как будто закон всемирного тяготения утратил свою силу. Земля больше не держала его, воздушным шариком капитан уносился куда-то ввысь, наслаждаясь чувством полета… чтоб в следующую секунду повалиться на землю. Гравитация, наконец, вспомнила, что именно она — основа вселенной, что она присуща любому телу и любой волне, и напомнила об этом зарвавшимся людишкам. Эдварду — болью вывихнутого колена, строителям — несколькими упавшими блоками и чудом уцелевшими головами. Но если капитан еще долго приходил в себя, местные жители к подобному исходу были готовы и спокойно продолжили работу. Произошедшее нисколько не выбило их из колеи, наоборот — за пол минуты невесомости стены дома выросли на несколько футов, но теперь над ними нужно было еще работать и работать, в спешке далеко не все "кубики" удалось поставить на свои места…

— С твоей ногой все в порядке? — спросил охотник, который за все это время не сдвинулся с места.

— Вроде ничего серьезного… Нит… Скажи мне… Что это было?

— Я же сказал, ведун попросил землю, и она отпустила своих детей.

— Детей… Ты хочешь сказать, что эти камни — дети земли, и любой ведун может заставить их потерять свой вес?

— Не камни, — вместо охотника ответил незаметно подошедший ведун. — Мы все дети земли, потому что рождены ею, и, как всякая любящая мать, она из лучших побуждений не желает нас далеко отпускать. Она дает нам воздух и воду, дает пищу, чтоб мы могли жить и продолжать свой род. Земля любит нас, и, когда приходит тепло, а соки жизни бодрят ее древнее тело, она вспоминает молодость, когда была не землей, а пылью среди бесконечности — тогда все ее чувства пробуждаются. И сколь бы ни был тих голос человека, она может услышать каждого, потому что мать всегда слышит своих детей. Я попросил ее дать нам немного пошалить. Отпустить нас, на несколько ударов сердца, как мать отпускает младенца, когда он делает первые шаги, чтоб тут же опять цепко прижать к своей груди. Земля — не ветер и не вода, мы не можем ее заставить, а только просить, она строгая мать, но любит нас, и почти всегда отвечает на наши просьбы. Ты, — обожженный скрюченный палец ведуна указал на Эдварда, — хотел говорить со мной. Но тебе это не нужно. Скоро ты сам найдешь ответы на все свои вопросы, потому что эти ответы уже есть у тебя в голове, только ты не хочешь их слышать. Ты хотел найти силу, которая принуждает, но среди Верных Псов нет такой силы. У Верных Псов есть долг, и есть цель — ты уже знаешь об этом. Не ищи иллюзии, потому что тому, кто живет в мире теней, суждено навеки блуждать в густом тумане видений.

Не прощаясь, не дав Эдварду вымолвить и слова, ведун повернулся, и ушел куда-то по своим делам. Человек, который только что "уговорил" землю на время отказаться от закона всемирного тяготения, и, судя по реакции Нита, это было здесь в порядке вещей. Ничего из ряда вон выдающегося, кто-то использует строительные леса, краны, тягачи, сложные инженерные конструкции, а кто-то отменяет гравитацию. Подумаешь, какие мелочи, вон первосвященник иерусалимского Храма тоже одной силой молитвы может мертвых возвращать к жизни…

— Он всегда такой? — спросил Эдвард, провожая взглядом молодого старика.

— Конечно. Он ведун. Он видит настоящее, знает прошлое и помнит будущее — если ведун сказал, что ты сам найдешь ответы на свои вопросы, то так оно и будет.

— То есть ты хочешь сказать, что ведуны никогда не ошибаются?

— Никогда. Видеть, знать и помнить — их дар.

"Ну что же, придется пока ограничиться и этим", — мысленно вздохнул молодой британец. Зато теперь он уже точно не считал ведунов шарлатанами. Кем бы ни были эти странные люди на самом деле, в них была какая-то скрытая сила, какая-то загадка — и тем лучше! Разгадывая еще одну головоломку, можно отвлечься от воспоминаний и дурных мыслей — жизнь продолжается, и она не так уж и плоха! Погибших все равно не вернуть. Надо жить дальше. Придумать, зачем, и жить. Например, чтоб расплатится с Верными Псами — его не звали в гости, его с того света вытащили. Он Верным Псам жизнью обязан, и должен отработать свой долг. Если надо — потом и кровью.

Следующим пунктом "программы" оказался обед. В первом попавшемся доме, охотник попросил хозяйку накормить их, та кивнула, куда-то ушла, и вернулась уже с едой. После чего продолжила кормить грудью младенца, рядом на четвереньках бегал еще один годовалый малыш и две девочки постарше, двух-трех лет, на тюфяке в углу комнаты спит какой-то мужик, то ли муж, то ли сожитель, то ли просто так прилег отдохнуть, в другом углу мальчик и девочка лет двенадцати-тринадцати что-то мешали в огромной ступе… Никто никого не смущался, может Верные Псы и были дикарями, но нравы их начинали Эдварду нравится. Простые, наивные — человек голоден, значит его надо накормить. Человек устал — приютить. А будешь ты в беде — и тебя кто-нибудь поможет. В Британии так себя не поведешь, разве что лучшие друзья тебе всегда будут рады, да и то без приглашения не принято в гости ходить… Другой мир. Другие обычаи. Цивилизация…

Еда была скромной: ягоды, кусок жилистого, горчащего мяса, что-то вроде острого соуса, мясную горечь забить, и сладковатая вода. Та же самая, что и утром. В Британии таким собаки побрезгуют, здесь — обычное меню. Нит каждую ягодку смаковал, как великий деликатес, а пил и вовсе крошечными глотками, как пьют только самые дорогие коллекционные вина. И все это с таким каменным лицом, что Эдвард не удержался.

— Нит, скажи, ты всегда такой хмурый? За весь день ни разу не улыбнулся…

Охотник отозвался не сразу. Дожевал ягоду, запил глотком воды, и только потом ответил.

— Сегодня мой зеленый день, воин Эдвард. У Верных Псов не принято в такие дни смеяться. Этой ночью умерла моя дочь. Ей было четыре года.

— О господи… Какой ужас, прости меня, я даже подумать не мог… — от неожиданности ответа охотника Эдварда невольно пробил озноб.

— Ничего страшного. Она только начала свой путь, на ней нет греха, и мы когда-нибудь обязательно встретимся в голубом мире. Завтра я буду улыбаться, но сегодня — день моей скорби.

Эдвард не нашелся, что ответить. Наверно, не все так радужно в жизни Верных Псов, раз траур по родному ребенку у них длится один день. Это Мертвые Земли. Они умеют причинять боль.

Доедали обед в молчании.

Год Большого Костра, конец осени

Осень в этом году выдалась погожей, хоть и дождливой. Долго не приходили холода, щедрая земля дала богатый урожай, раздолье для охотников, были заготовлены обильные запасы мяса, все женщины родили в срок и большинство из младенцев выжило. Ведун ушел в свое странствие, взрослые были заняты последними приготовлениями к зиме, запасали лекарственные травы, повсюду проходили обряды соединения — через девять месяцев должно было родиться еще одно поколение Верных Псов. А дети были предоставлены сами себе. Их сейчас не трогали, та работа, куда можно направить семи-девятилетних щенков, мальчишек и девчонок, осталась позади, и до первых снегов они будут играть, веселиться и просто радоваться жизни.

Летние забавы остались уже позади, пожухла и потеряла свою щипкую силу крапива, которой так весело драться стая на стаю. Теперь компания Нита предавалась традиционной осенней забаве — прыгать через лужи. После недавнего дождя их было много по всему городу, песок не успевал впитывать столько воды, и можно было смело носиться между проложенными дорожками, показывая всем свою храбрость и ловкость. И не важно, что стоит оступиться, недопрыгнуть — в лучшем случае лишишься стопы. А подвернется нога, упадешь в лужу — ни один ведун не поможет, ядовитая вода мигом превратит тело в кровавое месиво. В этом и была вся соль игры. Не сделать ни единой ошибки. Потому что первая ошибка будет и последней — странные забавы, но среди щенков так повелось испокон веков, и очень редко случались трагические случайности. А если и так, значит судьба, детские игры иногда бывают тоже очень жестоки.

Компания у Нита подобралась на славу. Он сам, Вит, Кир, Шон, чуть старший Дим, и четверо девчонок — Ора, Кия, Вена и малая Лея — она прибилась к компании совсем недавно, но уже успела показать себя храброй и доброй. Она всегда первой жалела тех, кто ломал ногу или руку, помогала дойти до ведуна, а еще, когда Нит ее о чем-то просил, краснела и застенчиво отводила глаза. Но и остальные щенки были не хуже. Они все подружились еще прошлым летом — тогда их было десятеро, но Ар не пережил зиму, простудился и умер, а Ваша этим летом утонула в болоте, когда со старшими собирала ягоды. Они тогда еще все одели зеленые повязки и ходили так целую неделю, проводив свою подругу в голубой мир. Неформальным вожаком компании был Вит — в нем уже прорезались зачатки дара истребителя, он даже однажды помогал взрослым справиться с ними, и мог голой рукой сломать даже небольшое дерево. Дим был явным следопытом — он уже чувствовал свою душу, хоть и не мог отпустить ее далеко от тела, Нит — охотником, он лучше остальных умел находить людей, быстро бегал и был намного ловчее остальных. У Шона и Кира дар еще не прорезался, но они были близнецами, и ведун однажды сказал, что один из них тоже когда-нибудь станет ведуном, чем братья очень гордились. Правда, тот же ведун сказал, что второй близнец до этого не доживет, но это их не особо печалило, потому что любой успех одного они всегда воспринимали как общий. Что касается девушек — у Оры и Вены уже прорезались черты будущих матерей, Лея была совсем маленькой, а Кия умела видеть — женщин-ведунов не бывает, но бывают видящие женщины, которые помогают другим рожать и видят путь ребенка.

В целом — обычная компания. Среди Верных Псов такие часто сбивались, пока не оформится дар, потому что потом просто не будет времени на общие игры, но друзьями они оставались до конца жизни.

Когда прыгать через лужи друзьям надоело, как всегда, никто не упал и даже не обрызгался, они собрались у Камня Предков, чтоб придумать себе какую-нибудь еще забаву. Но судьбе было угодно распорядится иначе.

— Эй, найденыш! Опять детство вспомнил? Все никак в лужах не напрыгаешься!

Из тысячи голосов Нит всегда бы узнал этот голос. Гор. Щенок, на полтора года старше — ровесник Дима и глава своей компании. Только их было всего пятеро — в тот год, когда они родились, какая-то эпидемия выкосила почти всех младенцев, а тем, кто выжил, досталось слишком много женской заботы, потому щенки из компании Гора были заносчивы. Хоть они были всего на год старше, но часто называли Вита и его компанию "малышами", а особенно их вожаку, Гору, не нравился Нит. Тоже будущий охотник, он не мог простить, что щенок на год младше раньше пробудил свой дар, чем он, и все время старался его чем-то задеть. Например, называть прыжки через лужи "детством", хоть Нит своими глазами видел, как несколько дней назад Гор со своими друзьями занимался тем же самым.

— Тебе чего надо, Гор? Шел, так и иди себе! — вступился за друга Вит, но тому только этого было и надо.

— Вот и пойду! Вы тут играйтесь, малыши, нечего взрослыми делами заниматься. А найденыш наш, наверно, еще говорить не научился, раз за него другие отвечают!

Детская психология отличается от взрослой. То, что для взрослого пустые слова, для ребенка может быть смертельной обидой — отняли любимую игрушку, обозвали нехорошим словом, а самое страшное — когда над тобой смеются. Вроде и причин обижаться нет, какое кому дело, назвали тебя малышом, посмеялись — улыбнись в ответ и пойди своей дорогой. Но чтоб так поступить, нужен жизненный опыт, социальная адаптация — все то, чего у ребенка быть не может. И Нит обиделся. За то, что его назвали найденышем. За то, что обидели его друзей, обозвав их малышами. За то, что это все сделал Гор — не враг, нет, Верные Псы с младенчества знают, что единственный настоящий враг — они, но человек, с которым рядом находится неприятно. Которого хочется поставить на место, и не важно, что он только этого и ждет — ребенок еще не умеет обдумывать последствия своих поступков, и не всегда найдется рядом взрослый, который в нужный момент сможет остановить.

— Подожди, Вит. Эй, Гор! Это куда ты идти собираешься?

— Надо же, у нашего найденыша голосок прорезался! А идем мы туда, куда только взрослым можно, за стены! Вы еще малыши, вам нельзя!

— Сам ты малыш! — детская обида не знает логики.

— Ух, говорить научились, так теперь самые смелые! А пойти за стены слабо? Слабо! Потому что ты просто трусишь!

— А вот и не трушу!

— А вот и трусишь!

— А вот и не трушу! Вот возьму, и тоже за стены пойду!

— Вот и не пойдешь!

— Вот и пойду!

— Нит, — старший Вит попытался вразумить своего друга, — туда нельзя идти, сейчас даже взрослые охотники не выходят из города…

— Перестань, Вит. Раз ему можно, то и мне тоже можно! А вы действительно лучше за мной не идите, вас могут за это родители поругать…

— Нет уж! — высказал общее мнение Дим. — Мы тебя не бросим! Кто этого Гора знает, что он задумал! Вместе пойдем! Кто еще с нами?

В конце концов пошли почти все. Нит, Дим, Вит, Кир, Шон, из девчонок — Кия и Лея. Ора и Вена испугались, и их не стали за это упрекать — все таки девчонки, когда в них просыпается дар, они живут уже не для себя, а для своих детей. Им собой рисковать нельзя, жизнь одной женщины в десять раз ценнее, чем мужчины, потому что она может родить еще десять детей, а он уйдет из этого мира, ни на кого не переложив свой долг. Так что в результате собралось одиннадцать человек — семеро из компании Вита и четверо из компании Гора.

В конце осени все входы в город покрываются плотной прозрачной пеленой, защитники запечатывают их своей силой, превращая город в отдельный замкнутый мир. Но покрываются не равномерно — сначала самые крупные, через них уже нельзя пройти уже к первым холодам, потом средние, а самые узкие остаются проходимыми до глубокого снега. Потому, если знать и уметь, всегда можно найти выход. Защитники не тронули детей, они никогда не останавливают Верных Псов. Их долг — защищать город от врагов, они добровольно отдали за эту кару и честь нечто большее, чем жизнь, они утратили посмертие, получив взамен вечную тяжелую службу. Все дети знают об этом и иногда пользуются, это ведь так интересно, увидеть, что происходит по ту сторону стен. Но, как правило, летом, когда даже за стенами мир был относительно миролюбив…

Осенью все было по другому. За стенами царил мрак, тяжело дышали укрытые листьями болота, ядовитые травы в последний раз тянулись к свету, метались ветки хищных деревьев в отчаянной надежде получить последнюю добычу, прежде чем придет безжалостная зима. Зима — это смерть, осень — предсмертные судороги.

За стенами было темно и страшно. Страшно даже опытным охотникам, которые умели гасить любые чувства, что уж говорить про детей, самому старшему из которых только исполнилось десять. Страшно так, как никогда в жизни — ужас голодных зим, болезней, эпидемий приходит постепенно, к нему успеваешь привыкнуть; трепет боя слишком скоротечен, его не успеваешь почувствовать. Страх осенней земли пронизывает сразу и целиком. Его чувствует каждая клетка, все тело кричит "опасность!", "спасайся!", "беги!". Единственное желание — вернуться. Причем немедленно, наплевав на все, вернуться за стены, где добрые ведуны приручили холодный ветер, где поколения Верных Псов очистили от яда землю, где единственные деревья — дающие жизнь березы, а самое страшное — падающая с неба вода. Страх взывает к разуму, но у него есть соперник. Другой страх. Смешной, но не менее сильный — страх опозориться и навсегда прослыть в глазах своих приятелей слабаком, трусом. Любой взрослый скажет, что цена позора по сравнению с ценой жизни — меньше чем ничто, но чтоб понять это, нужно прожить и испытать на себе.

— Ну что, малыши, страшно? — Гор постарался придать своему голосу ехидцу — нелегкое дело, когда у самого зуб на зуб не попадает. — Давайте, возвращайтесь к своим мамочкам, слабаки. А ты, найденыш, возвращайся к своему ведуну!

— Сам возвращайся! Ничуточки мне не страшно! — храбрился Нит, едва сдерживая дрожь.

— Да ну? Тогда давай, кто быстрее добежит до старого пня! Догоняй! — бросил Гор, тут же вырываясь в перед.

Он хорошо знал слабое место Нита. Мальчишка, который с первых дней жизни в городе доказывал всем и каждому, что он ничем не хуже остальных, легко заводился и легко поддавался эмоциям. Бежать по осеннему лесу, да еще и наперегонки… Безумие, но не совсем — на такое способны лишь те, у кого есть дар охотника. Гор, старший, и Нит, более одаренный — полтора года опыта против врожденного таланта. Глупость против глупости. Прямо через длинный язык подступившего к городу болота, по узким кочкам, быстрее, чем проснутся впавшие в зимнюю спячку коричневые жабы, меткий язык которых убивает быстрее укуса самой гремучей змеи. По узкой природной насыпи, перелететь через кусты нож-травы, осенью они не так опасны, возле зарослей травы дурмана — быстрее, чем она успеет выпустить бесцветное облако едкого и туманящего голову дыма. Вперед, обогнать свою судьбу — Нит видел перед собой не щенка, а добычу, Гор видел за своей спиной не найденыша, а целую стаю их. Каждый из них желал только одного — быть первым, любой ценой, доказать сопернику и самому себе, что ты — лучше. Каждый был уверен, что он лучше — опытный Гор, который уже был на настоящей охоте, Нит, с особой судьбой, который просто не имел права проиграть.

Старый пень — известное каждому щенку место. Он уже неизвестно сколько поколений стоит посреди пустой поляны, огромный, таких деревьев испокон веков не росло в этих краях, гладко срезанный и совершенно трухлявый — каждый Верный Пес отламывает себе по маленькому кусочку пня, его размывают дожди, стачивает ветер, а пня все не становится меньше. Там, где пню наносят раны, нарастает новая древесина, и точно такая же трухлявая. Светлое место, рядом богатые заросли малины, в середине лета вся поляна возле пня покрыта ковром черники, ее обходят стороной болота. Но главное — именно возле пня Верные Псы получают имя. Ни в коем случае не в городе, город помнит и любит каждого своего щенка, и если услышит новое имя — не примет, как кошка может не принять своих котят, если их облить чем-то пахучим. Имя дается людьми и для людей, а старый пень стал символом взрослой жизни. Каждый мальчика мечтает о том дне, когда Большой Совет соберется возле пня и даст ему не кличку, но истинное имя — Сила, Меч, Камень, Огонь, Дерево, Береза, Лист, Ум… Потому и дорогу от городских стен до пня знает каждый — два полета стрелы по прямой, если летом, и не меньше десяти, если осенью.

Гор и Нит умчались вперед, а остальные ребята двинулись следом. Они даже не пытались догнать двух будущих охотников — бесполезно. Будущие истребители, следопыты, ведуны и просто дети с неопределенной судьбой, они шли осторожно, старались держаться поближе друг к другу. Спереди и сзади — Вит и Чар, следопыт из компании Гора, по бокам — близнецы Кир и Шон, Дим, девчонки и еще двое из друзей Гора в середине. Старались вспоминать "уроки холода" — каждую зиму старшие стараются передать младшим все, что они сами знают о мире, рассказать о каждом растении, о каждом признаке, по которому можно опознать скрытый вонник. О каждом хищнике, о его сильных и слабых сторонах, о ягодах, плодах и травах, которые можно есть, и которые нельзя. Только про них ничего не рассказывается — этот урок каждый проходит в своей жизни сам. К взрослой жизни, к первой охоте, на которую молодой Верный Пес всегда идет четвертым, с опытными охотником, следопытом и истребителем, дети должны знать как можно больше про окружающий их мир, потому что смерть и страшные увечья могут таиться повсюду.

В принципе, считается, что к девяти-десяти годам каждый щенок должен знать про внешний мир не меньше, чем взрослый. Но это в идеале. И в то время года, когда дни теплы, облака светлы, а ночи коротки. Осенью все преображается — стреляющие шипами ветви деревьев, которые летом легко отличить по легкой изморози, буреют, хитрят цветоловы, подставляя свои щупальца под упавшие листья, и даже болота прячут свой ядовитый смрад, по едва уловимым признаком которого каждый Верный Пес чувствует опасность. Потому без мелких неприятностей не обошлось. Руку одного из близнецов обожгла старая брошенная паутина — она свисала с дерева прозрачными нитями, Шон не заметил, и получил на руке три черных отметины. Дим угодил в кротовую нору — к счастью, без хозяев, но острые края норы-ловушки оставили на ноге свой след. Кеч, истребитель из компании Гора, сначала споткнулся, упал и больно оцарапал лоб старой корягой, а потом задел плечом куст малины, которая хлестнула колючими ветками прямо по идущим следом девчонкам. Кия успела увернуться, Лея — нет, два шипа впились ей прямо в плечо, откуда потекли тонкие струйки крови. Она даже не вскрикнула — только нахмурилась, и, как учили взрослые, выдавила кровь, чтоб грязь с ветки не заразила сок жизни. Но больше всего повезло Виту — он в самый последний момент успел заметить, что старый срубленный ствол, переброшенный этим летом через язык болота, совсем съеден болотными муравьями, и первый, кто на него ступит, тут же провалится в тину. Заметил совершенно случайно, и не только спасся сам, а и спас остальных, повел их другим путем, еще более долгим, но безопасным. Так что компания добралась до старого пня в полном составе, что, учитывая пору года, можно было спокойно засчитывать за первое взрослое испытание. Правда, их принято проходить в одиночку, в крайнем случае вдвоем, но и не в девять, а в тринадцать-четырнадцать лет. А иные к четырнадцати годам уже и имя получали — знаменательный возраст, как раз середина жизненного пути. По крайней мере для мужчин, иные женщины-героини до тридцати лет умудряются рожать, когда самое время нянчить первых внуков.

Нит и Гор уже были там. Живые, уставшие, запыхавшиеся, и очень злые. Они стояли друг напротив друга, красные, и молчали, но в этом молчании было больше, чем скажет даже самая красноречивая речь.

— Нит, Гор, с вами все в порядке? — рассудительный не по годами Вит тут же попытался взять ситуацию под контроль, но тщетно.

— Он обманщик!

— Сам ты обманщик! Найденыш, я был первым, а ты пришел за мной!

— Нет, я был первым! Это ты пришел второй!

— Да ты просто трус! Боишься признать, что проиграл!

— Я не проиграл! Это ты проиграл!

— А докажи!

— А вот и докажу!

— Докажи! Видишь вон то дерево? Кто быстрее на него заберется — тот и выиграл. Ну что, струсил?

— Не струсил! Полезли!

— Нит, не надо! — Вит сделал последнюю попытку вразумить друга. — Остановись, это глупая затея. Это очень опасно.

— Перестань, Вит, ты лучше смотри, чтоб этот, — кивок головой в сторону Гора, вокруг которого уже собралась тройка его дружков, — не жульничал.

— Хорошо.

Первое, чему учили Верные Псы своих детей — смиряться с неизбежным. Суровая, короткая, яркая и полная событий жизнь, в которой просто нет времени для печали, приучает принимать мир таким, какой он есть. Не только Вит, но и остальные ребята видели — спор между Нитом и Гором дошел до критической точки, и как бы они ни старались, победителем с этой поляны уйдет только один. И хорошо, если со вторым при этом ничего не случится. Дерево, которое так опрометчиво Гор выбрал для своего спора, действительно было непростым — напоминающее по форме молнию, с гладким стволом, на котором уступами росли странные грибковые образования, оно легко отсвечивало бирюзой, странные листья-иглы шевелились совершенно не в такт ветру, а два дупла не предвещали ничего хорошего. В таких, как правило, живут те, с кем человеку лучше не встречаться — милые белочки из детских сказок не смогли выжить в новой суровой реальности. Но решение было принято. Гор и сам уже был не рад, что в пылу спора затеял это соревнование, но отступать поздно. Сейчас решалось, кто сохранит за собой авторитет, а кто навеки будет заклеймен позором, и, по команде Вита, две живые кометы пустились в сторону дерева.

Дар охотника — скорость, ловкость, выносливость, чувство врага. Умение замечать малейшие детали, острый глаз, если следопыт видит на многие полеты стрелы вокруг, то охотнику доступны тончайшие нити мироздания. Там, где для остальных был гладкий ствол, Ниту и Гору открывались крошечные трещины, уступы, незаметные шероховатости, за которые, при должном умении, можно было зацепиться руками. Они еще не были настоящими охотниками. Их дар не вошел в полную силу, и даже такое испытание было за гранью возможностей, но жажда победы обострила все чувства, придала недостающих сил, и вот уже два смазанных комка спиралью сплелись в объятья с деревом…

Нит победил. Гору еще оставалось три-четыре своих роста, когда он достиг вершины. Сказались "уроки холода", Нит был внимательным и старался уловить то, что ускользало от остальных. Он знал больше трав, больше растений, больше хищников; он знал, что голое дерево в форме молнии — дальний родственник обыкновенной березы, что грибы-наросты совершенно безобидны, если не пытаться их сдирать, по едва уловимому жужжанию понял, что в дупле обычное пчелиное гнездо, а пчелы поздней осенью никогда не покидают его без особой на то причины. Нит знал, что по стволу этого дерева идут незаметные вертикальные желобки, и если их "поймать", то подъем значительно облегчится. Пока Гор терзался сомнениями, пытаясь "прощупать" путь, Нит смело шел вперед, и на глазах всех доказал, что он — лучший! Теперь Гор не то, что трусом его обзывать не будет, теперь он даже не посмеет посмотреть ему в глаза!

Довольный, Нит спрыгнул с дерева, заранее приметив удобный песчаный бугорок, и тут же попал в объятья своих друзей. Они искренне радовались его победе, смеялись, поздравляли, и даже страх перед осенним вечерним лесом ушел куда-то на второй план — все были переполнены энтузиазма, счастья, что их глупая выходка так счастливо закончилась. Особенно радовалась Лея. Всегда застенчивая, робкая, на этот раз она пересилила саму себя, обхватила Нита, поцеловала в щечку, как семилетние девчонки целуют восьмилетних мальчишек, зарделась и шепнула на ушко что-то вроде "поздравляю". Нит улыбнулся ей в ответ, и… его глаза застекленели. За один миг все эмоции как будто смыло волной, остались только чистые, голые, холодные воля и разум.

— Что это? — резкий, острый, ломаный голос, четкие слова-приказы — такого Нита его друзья еще никогда не приходилось видеть.

— Это? — Лея посмотрела на свое плечо, куда указывал палец друга. — Да ничего страшного, Нит, малиной поцарапалась…

— Высокой, очень упругой, листья пожелтели, но не опали, а свернулись в трубочки?

— Да, — пока Лея вспоминала, быстро ответил Вит — он уже понял, что здесь что-то не чисто, раз его друг так всполошился из-за обычной царапины.

— Нож. Огненный прут. Быстро! Лея, терпи! Будет больно!

Было больно. Лея держалась, как могла, но сдержать стон было выше ее сил. Когда кромсают твою руку, когда на твоих глазах лучший друг превращает плечо в кровавое месиво, выжигает тебя изнутри, когда делают глубокий разрез от плеча до локтя, и заливают кровь огнем… Когда тебе всего семь лет, ты хочешь жить, и совершенно не понимаешь, что происходит… Лея кричала. Крик сменился стоном. Стон — забытьем. Теперь уже все понимали, что произошло нечто очень нехорошее, ни одна рана не смогла бы вызвать такой спокойный, глубокий сон, такую умиротворенную улыбку, когда твое тело режут на куски. Нит старался. Он шел все дальше и дальше, огнем и сталью он пытался поймать нечто неуловимое, стеклянные глаза восьмилетнего мальчишки, который не готов, не может, не умеет, боится, но должен делать то, что делает. Убивать свою подругу, чтоб ее спасти — он уже рвал ножом грудь, вся рука, от плеча до кисти, была лишь одним куском горелого мяса, пока, наконец, не уцепился за нечто крошечное. Осторожно, как величайшую драгоценность, он извлек из тела две малюсенькие иголки — одна добралась до пальцев, вторая приближалась к сердцу, положил их на камень, и растоптал. Они кричали. Обычные иголки с обычного куста малины, только живые, со жгутиками — они верещали, извивались, когда массивный булыжник превращал их в прах, и Нит остановился только тогда, когда даже мокрого места на камне не осталось. Тяжело вздохнув, он прислонился к стволу уже забытого всеми дерева.

— Помогите ей. Может еще удастся что-то сделать…

В голосе была обреченность, но ослушаться никто не посмел. Вит, Гор, Кич, Дим, Шон, Чар — все они уже забыли свои споры, вместе укутывали девушку, вместе несли ее в город, где их уже ждали. Они все вместе стояли у ее постели до самого утра, наблюдая, как старый ведун пытается стянуть ее раны, и стояли следующую ночь, и еще одну, и на четвертый день вместе провожали Леню в голубой мир — огонь последнего земного костра освещал хмурые лица.

Их никто не винил. Такое иногда случается. Дети гибнут, это неизбежно — кто-то сразу после рождения, кто-то проживет год, кто-то два. Лее повезло прожить семь лет. А потом везение закончилось. "Муравьиная малина" — страшное, редкое растение, которое даже опытный охотник не всегда сможет распознать, похожее на обычную, но вместо иголок — муравьиные королевы. Они проникают в тело, и если не выдавить их в первую же минуту, огнем и сталью — заходят в сердце, размножаются в крови, и все это время человек живет, дышит, и даже не понимает, что он превратился в живое оружие. Которое может взорваться в любой момент. Человек живет, а внутри него копошится муравьиная колония — они заполняют все тело, а потом, в один прекрасный миг, вырываются наружу в поисках новых муравейников. А на месте тела остается куст той самой "муравьиной малины". Если бы Нит не выдавил вовремя королев, если бы не заметил — Лея пронесла бы их в город, а если не проявить вовремя меры, одна колония спокойно может убить и сотню человек… Получается, что Нит герой, который всех спас.

Всех, кроме Леи. Но ее он и не мог спасти, это тоже все понимали, единственный шанс — вытянуть королев-иголок в первые секунды, когда они еще только просыпаются в месте укуса и не успели пустить в тело яд, который должен превратить кровь в среду для их обитания. Но кто мог об этом знать? Дети? Просто чудо, что это знал Нит — поведал кто-то из старших охотников, а он запомнил. Винить его, что не успел вовремя? Да наоборот, все, и даже мать Леи, готовы были носить его на руках — подумаешь, ушла чуть раньше времени в голубой мир, зато ушла чистой, и, даже, в сознании — перед самой смертью ведуну удалось вернуть ей душу, и Лея успела со всеми проститься. Простилась они и с Нитом. Маленькая хрупкая девушка — ее раны были исцелены, но муравьиный яд проник слишком глубоко в кровь, и ведун ничего не смог с этим делать. Не смог договориться с кровью.

Лея ушла, Нит остался. Его никто не винил, никто не винил Гора, что затеял ту вылазку, никто не винил Вита, что не распознал куст-паразит. По меркам Верных Псов, все обошлось, но… Как Али-судья не наказывает, но выслушивает, заставляет человека вспомнить все, что он сотворил, так не наказали Нита, но мальчик-охотник в тот день умер во второй раз, и родился охотник-юноша. Который навсегда запомнил первый в своей жизни поцелуй, и первого человека, который умер только и исключительно по его вине.

А что касается Гора… В четырнадцать лет он получил имя, Гор Дрожь, а в шестнадцать ценой своей жизни спас четырех женщин — они успели убежать, пока одинокий охотник сражался с целой их стаей. Когда его предавали огню, Нит одел зеленые одежды — они не стали друзьями, но два охотника всегда уважали друг друга, и единственного сына Гора и Кии Нит всегда считал и своим сыном.

Маленькая Лея навсегда осталась в его сердце.

1982 год от Рождества Христова, 21 сентября

Нежные пальцы Элис играли на груди Эдварда мелодию любви. Тонкие, едва ощутимые прикосновения, точные, как выстрел снайпера, и дарящие тепло, как камин в зимнюю ночь. Пальцы сержанта дарили ласку, и так же ловко нажимали на спусковой крючок, гладили и умело подтягивались по канату. Она всегда и во всем была лучшей: в беге, стрельбе, тактических спаррингах, фехтовании и любви. Даже готовить Элис умела не хуже Нубила, а если надо — могла сама себе перешить форму или починить сломанное оружие. Ей восхищались, ее ядовитый язычок доводил многих до белого каления, ее боялись, слушались, уважали, а лорд Эдвард Гамильтон ее полюбил. Полюбил сразу, в первый же день, но понял это только через пол года, а признался и того позже, услышав "я тоже" в ответ. Тот ноябрьский день 1981 года стал самым счастливым днем его жизни, и вот уже почти год они вместе. Взрослые люди, которые прячутся, как подростки от родителей. Старший лейтенант и сержант, начальник и подчиненная — строгий устав британской армии "с целью недопущения" категорически запрещал подобные связи. Но кого это может волновать, если между двумя вспыхнуло настоящее Чувство с большой буквы?

Они встречались украдкой. Каждый, от старшего сержанта Гауди до последнего солдата, знал про отношения Эдварда и Элис, но все равно на людях они держали дистанцию, придерживались четкой субординации и всем своим видом старались показать, что всего лишь сослуживцы. Задание роте Элис давались точно такие же, как и остальным, она точно так же ходила на разведку, выполняла марш-броски, имела наряды в охранении. Все понимали, что за этим стоит, но никто ничего не говорил — в Эдинбург не ушел ни один донос, солдаты не завидовали Эдварду, а искренне радовались, что хоть кому-то в этом аду привалило счастье. Лейтенант, а вот уже пол года как старший лейтенант, быстро стал на базе Нью-Перт своим, он все еще не сложил руки, и каждый солдат знал — если их и заберут отсюда, то только усилиями Эдварда. Лорд Гамильтон с каждым транспортом отправлял кучу писем, своим родственникам, знакомым, просто в министерства — бомбардировал требованиями не тянуть с ротацией, а еще ни разу не попросил пополнения. Он не хотел, чтоб по его вине еще кто-то попал в этот ад, но центр как будто забыл про базу ВКС Нью-Перт, забыл о том, что здесь служат британские подданные… Эдварда уважали, и на его неуставные отношения смотрели с усмешкой — холодные днем, влюбленные страстно бросались друг другу в объятья ночью, и какое кому дело, что сержант Кроуфорд ночует в офицерском доме чаще, чем у себя в казарме…

И чаще, чем сам Эдвард. Комната старлея была украшена на женский вкус, теплые тона, цветы — не живые, живых тут не достать — в хрустальной вазе, картины и фотографии. Элис часто ночевала здесь одна, пока Эдвард до утра возился в рабочем кабинете, а иногда, как сегодня, они приходили, и просто заваливались спать — когда пробежишь двадцать миль с полной выкладкой, по пересеченной местности, с полным боекомплектом за спиной, да еще и уложившись в положенное по нормативу время — на никакую страсть уже не остается сил. Разве что легкие, игривые касания — игра пианиста, движения скульптора любви, который даже так может доставить дорогому человеку радость.

— Эд, ты спишь?

— Еще нет…

— Я у тебя уже давно хотела спросить, почему ты здесь?

— В смысле? Я не понимаю…

— Ну как же. Ты — лорд. Даже я, девчонка из провинции, наслышана про славных Гамильтонов. Они у нас настоящая опора трона и веры. Неужели, если бы ты очень попросил, не нашлось бы ни одного человека, который помог бы тебе отсюда выбраться?

— Элис, я же тебе говорил…

— Подожди. Ты думаешь, я не знаю, что ты, тайком, каждый раз пишешь слезные просьбы, чтоб некоего сержанта Кроуфорд отсюда перевели, и тебе каждый раз отвечают отказом? Эд, любимый, я тебе много раз говорила — это бесполезно. Меня сюда вышибли до конца моих дней. Представляешь, начинается третье тысячелетие, а на базе Нью-Перт все так же дежурит бабушка-сержант Элис Кроуфорд, сидит на вышке под старым-старым зонтиком и вяжет внучкам шерстяные носки…

— Элис! Я же сказал тебе, что когда-нибудь мы обязательно выберемся отсюда. Да, я пишу. Да, пока у меня не получается вытащить тебя отсюда, но я тебе обещаю, что не оставлю попытки. Мы обязательно вернемся, а потом поедем в Новую Шотландию, построим на самом западе дом, как ты хотела, двухэтажный, с крыльцом-верандой, и у нас будет трое детей. Два мальчика и девочка.

— Эд, перестань! Так не честно! Кто из нас девушка, о семейном очаге и детях мечтать, ты или я? Я с тобой серьезно говорю, а ты…

— Я тоже серьезно!

— Нет, не сбивай меня, колючка. Знаешь же прекрасно, когда ты начинаешь так говорить, я сбиваюсь. Ты мне ответь — ты из-за меня здесь? Ты не хочешь уезжать, потому что боишься оставить меня одну? Эд, если так — не стоит. Тут мы все загнемся, а если тебе удастся вырваться — для меня не будет большей радости.

Эдвард вздохнул. Этот разговор начинался уже несколько раз, но раньше ему как-то удавалось свернуть с темы, теперь же в нежном голосе любимой звучал стальной колокольчик. Когда так происходит, она доводит любое дело до конца, значит и ему придется отвечать.

— Элис, все намного сложнее, чем ты думаешь. Вот ты сказала "лорд", а что мне от этого лорда? Родовой раб, семья, которая меня знать не хочет, кресло в парламенте, если мои два старших братца дубу дадут? Это там да, там я гордился, а тут уже успел понять, что все это дворянство — суета сует. Что людей надо судить по делам, а не длине родословной. Нет уж, теперь ты послушай, не перебивай. Да, я боюсь тебя оставить одну, боюсь, что с тобой может что-то случиться, боюсь, потому что люблю больше всего на свете. Ты — смысл моей жизни, и если я тебя потеряю, то просто станет незачем существовать. Но если бы я мог вернуться… Элис, я бы вытянул тебя. Я бы сделал все возможное и невозможное, я бы лично вызвал на дуэль Его Величество и добился аудиенции с Папой — я бы вытянул тебя, потому что нет ничего на свете, что для меня дороже твоих глаз. Твоих рук. Твоих губ. Твоих нежных прикосновений. Но я не могу. Ты говоришь, что я лорд… Элис, проклятье, в этом-то все и дело! Это не ты будешь в третьем тысячелетии носки внукам вязать — это я буду до конца своих дней гнить в этой дыре. Понимаешь, в Британии нет ни одного человека, который может мне помочь. Думаешь, отец? Братья? Да они даже слышать про меня не хотят! За два года — ни единого письма! Когда мы расставались, отец даже не захотел меня принять, а братья прикинулись больными. Мать… Это она во вторую очередь мать, а в первую — леди София Гамильтон, и никогда не посмеет перечить своему мужу. Только не спрашивай, почему все именно так — это семейная грязь, когда я узнал, самому противно стало, дрязги и сколки, наша аристократия любит такое дело… Нет у меня семьи. И мой титул для всех — пустой звук. Ты — единственное, что у меня есть в этой жизни.

— А дядя? Он же у тебя прославленный адмирал.

— Дядя? — Эдвард грустно усмехнулся. — Уж кто-кто, а дядя мне точно не поможет… Элис… Раз уж ты завела этот разговор… Пообещай мне одно. Пообещай, что когда я добьюсь для тебя перевода, вытяну тебя, ты уедешь. Что исполнишь приказ старшего по званию.

— Эд, ты колючка. Не переживай ты так, выберемся мы отсюда, вдвоем выберемся. Рано ты себя похоронил. Я тебе рассказывала про Лину?

— Не помню…

— Значит, не рассказывала. Была у меня когда-то подружка, Лина, мы на фабрике познакомились, она буфетчицей была. И каждый раз, когда мы на обед приходили, рассказывала, как когда-нибудь поедет в Африку и найдет там второе распятие Христа. Представляешь, ей когда-то в детстве попалась книжка, что после Второго пришествия Иисус не ушел на небеса, а был повторно распят, где-то там, в черных джунглях, вот они и решила это место найти. Мы тогда, конечно, посмеивались украдкой, Лина была еще той барышней, не то, что я — без маникюра даже мусор не ходила выбрасывать, где она, и где Африка. Но однажды приходим, а в буфете уже новенькая работает, только сегодня устроилась. Что с Линкой случилось — не знает, вроде та уже месяц назад подала заявление, по собственному желанию. Ну, тогда мы еще ничего толком не поняли, пошутили с бабами, мол, наверно, действительно а Африку уехала. А потом по городу слух пошел — ведь действительно уехала. Собралась незаметно, с женихом простилась, он и сам толком не понял, как там случилось, села на аэролет и улетела. Сначала в Александрию, там зона закрытая, но у экстрималов налажена туристическая дорожка в сторону пирамид, а потом на юг, по Нилу… И ни слуха, ни духа. Месяц от нее вестей нет, два, три — через пол года мы ее уже похоронили, через год уже и вспоминать перестали, так, разве что мельком, а через три года, я уже тогда в армию собиралась, помнишь ту историю, я тебе рассказывала, встречает меня знакомая с фабрики. И говорит, мол, представляешь — сидим мы все на воскресной службе, слушаем проповедь, и тут вдруг привидение в церковь врывается. Худющее, кожа да кости, а ведь Линка всегда была девушкой упитанной, в теле, волосы водорослями свисают, кожа просвечивает, под глазами синяки, как будто год не спала, только сами они и горят! Пришла, села на свое место, у нее всегда в церкви отдельный стул в углу стоял, с детства повелось, дочь священника, и сидит, вместе со всеми молитвы повторяет, крестится. Даже не сразу признали, только потом кого-то осенило — да ведь это Линка вернулась! Живая и здоровая! Ну, тогда ее толком расспросить не успели, сразу после службы ушла, а потом мы уже все собрались. И я тоже там была. А она нам как начала про свои приключения рассказывать, так волосы у всех дыбом стали — чтоб наша Линка, да такое пережила! Как она одна, голодная, червями в джунглях питалась, как от львов на дереве пряталась, как пила воду, и чуть крокодилу на зуб не попала. Как траванулась и на последнем издыхании лежала, с жизнью прощалась, как ее черное племя нашло, сначала чуть не съели, потом всем племенем изнасиловали, потом она наложницей вождя была, пол года на цепи, как собака, сидела. Родила ему даже наследника, как умудрилась сбежать, по саванне блуждала, через реки и горы перебиралась… На каждую историю — свой шрам, такие не нарисуешь, где от плети, где от острых зубов. Но самое удивительное — не то, что с ума от всего этого не сошла, рассудка не лишилась — она все это время второе распятие искала. Задалась целью, и шла вперед, любые испытания терпела, потому что верила в свою счастливую звезду. Нашла что-то, или не нашла — уже не говорила, только улыбалась грустно, и бросила мимоходом, что вера ее окрепла, а в церковь она больше ни ногой. Попробуй пойми. В конце концов ее наши спасли, военная экспедиция Папского Престола, ты, наверно, слышал, когда пол сотни тысяч вояк на берег слоновой кости согнали, якобы, учения проводили. И все рассказывала так живо, так задорно, что я теперь, когда сложно, всегда Лину вспоминаю. Вот кто действительно любит свою жизнь. Какой силы дух в этой серой мышке, нам и не снилось, она после всего этого, представляешь, опять буфетчицей на ту же фабрику устроилась! Женилась, детей, правда, больше не может иметь, но уже троих усыновила — польского мальчишку, курда и италийку, ты же знаешь, в наших детских домах если ты не британец — житья не будет. В церковь, кстати, так больше ни разу не зашла, и дарами мощи веры не пользуется. Говорит, неправильная у нас вера, человек должен своим трудом всего добиваться, а не чудо господнее получать. А так — обычный человек, поправилась, похорошела, я как-то, уже на службе, с ней встретилась, спросила в шутку, не собирается ли куда опять путешествовать, и знаешь, что ответила? Что собирается. Хочет на гору Суншань, в монастырь Шаолинь как-то попасть, вроде, там можно найти ответ, но пойдет туда не раньше, чем дети подрастут и на ноги станут. А когда я спросила, не устала ли от первого путешествия, сказала, что нет. Что все в жизни только к лучшему, и даже если бы знала, что год придется негритянской подстилкой быть, в хлеву валяться, отбросы есть — все равно бы со своего пути не свернула. Я теперь всегда в тяжелые минуты ее вспоминаю. Когда сюда посылали, когда первый раз в Мертвые Земли пришлось идти — все боятся, а я себе говорю "дорогуша, если Линка смогла, то чем ты ее хуже", и стыдно становится. Так что не бойся, Эд-колючка, все у нас будет хорошо, Линка три года в Африке одна продержалась, неужели мы вдвоем не продержимся? И побрейся, наконец, ты колючий, не положено офицеру с такой щетиной ходить.

— А вот так положено?

— Ай! Ты чего? Эд, ты куда полез, что, мало сегодня набегался? Перестань, у меня голова болит, и вообще пора спать, нам завтра рано на службу…

— Знаешь, Элис, ты права — может что когда потом и, а сейчас оно вот. Поспать мы еще всегда успеем, и служба никуда от нас не убежит. Ну-ка, кто это у нас такой мягонький…

— Эд, перестань… Эд… Колючка…

Иногда нужно сказать много слов, а иногда хватает и одного. Потому что оно значит больше, чем любая, даже самая красивая речь. И слово это — Любовь.

Год Трех Отважных Духов, начало лета

Ночь выдалась тяжелой, утро — пасмурным и унылым. Всю ночь Эдвард не мог уснуть, боролся со своими воспоминаниями, которые даже не утопить в вине — как он выяснил, Верные Псы знали процесс сбраживания, но алкогольные напитки были у них чем-то вроде лекарства, а не средством забыть себя. И вообще, отношение к питью у них было совершенно особым. Проживая в мире, где любая чистая вода — яд, где дождь — смерть, а реки — филиалы ада, они умели ценить каждый глоток. Причем то, что они пили, было не водой. Вечером, когда они с Нитом уже расставались, Эдвард спросил, что за напиток они пили сегодня.

— Сок земли, — ответил охотник.

— А где вы его берете? Есть какие-то подземные родники?

— Воин Эдвард, никогда не пей воду, которую родила земля, потому что она ведет в голубой мир болотным путем, — "умрешь неприятной смертью", автоматически перевел Эдвард, который уже начал понимать основные образы Верных Псов. — Пить можно только благородную воду, сок жизни — то, что течет внутри каждого живого, кроме них, и сок земли. Только деревья и травы умеют пить воду, те, кто не имеет корней, обречены искать сочные плоды или пить чужой сок жизни, и лишь Верным Псам Али-владыкой дан сок земли. Он начинает течь внутри священных деревьев каждый раз, когда приходит первое тепло, и идет до тех пор, пока мертвые ветви не родят новую жизнь.

Священные деревья… Единственными кандидатами, которые подходили на эту должность, были березы — только они росли повсюду в этом странном селении, хотя Эдвард даже не предполагал, что существует березовый сок. Он никогда не пил подобную экзотику, хотя, когда он был в Новой Шотландии, ему довелось попробовать сладкий кленовый сироп — не впечатлило. Но ничего другого не оставалось. Тем более, как он только сейчас сообразил, действительно на стволе каждого дерева у основания была аккуратная повязка, как обвязывают рану дорогого тебе человека. Зато теперь стало на одну загадку меньше. Сад вокруг был вовсе не декоративным парком, посаженным для красоты, а своеобразной фермой. Только растили на ней не пшеницу, не рожь, не фасоль, горох или новошотландский томат, а воду. Вернее березовый сок. Оригинальное решение, от хорошей жизни к такому не придешь. Но тут сразу возникал следующий вопрос. Березы могут дать сок только весной, но ведь человеку вода нужна постоянно.

— Нит, а в остальное время года что вы пьете?

— Сок земли, — пожал плечами охотник.

— Постой. А где вы тогда его берете? Или ваши березы дают его круглогодично?

Нит задумался. Тяжело было понять ход его мыслей — лицо охотника не выражало никаких эмоций. Он одинаково бесстрастно рассказывал о ведунах, богах и смерти своей дочери — как оказалось, несколько дней тому назад она подхватила какую-то странную лихорадку, после того, как игралась с перелетной птицей, потом лежала в бреду и этой ночью умерла. Все ведуны оказались бессильны, и оставалось только скорбеть и радоваться, что эта болезнь не передается от человека к человеку. Одна такая зараза могла спокойно выкосить половину города — тут не было как таковой медицины, лишь примитивные травы, настои, а все остальное лечили ведуны, "договариваясь" с болезнью. Или не договариваясь, это уж насколько упорная болезнь попадется. Причем Нит действительно верил, что ведуны лечат одними разговорами, и после увиденной антигравитации Эдвард уже не так скептически относился к подобным заявлениям.

— Я отвечу на твой вопрос, воин Эдвард, но для этого я должен отвести тебя в дом воды, хоть время его открыть еще не настало.

Так они посетили последний пункт экскурсионной программы. Очередной, ничем не примечательный дом-крепость, узкий лаз, тесный шлюз-предбанник, стальная герметичная дверь, такой любая подводная лодка будет рада, за которой… Эдвард сначала не понял, что это такое, и лишь потом до него дошло — бассейн. Глубокий, темный резервуар, до дна заполненный березовым соком. Идеальные стыки каменных стен, чтоб сюда не просочилась ни одна капля ядовитой воды, и ни одна капля драгоценного сока не вытекла наружу. Рядом с бассейном несколько проградуированных посудин, чтоб тот, кто придет сюда за водой, не забрал ни одной лишней капли. Все сделано не просто на совесть, не просто с любовью — чувствовалось, что эти чертоги были для Верных Псов чем-то вроде храма, местом настолько святым, что даже посетить его без особой нужды считалось святотатством. Понятно, почему сюда не хотели вести чужака — а вдруг он решит эту воду отравить, одна щепотка химиката — и все племя медленно умирает от мучительной жажды.

— Каждую весну мы собираем сок земли и несем его в дом воды, — тем временем говорил Нит. — Когда дом воды становится полон, с ним говорит ведун. Он просит сок земли уснуть, и, чтоб не тревожить его сон, мы закрываем дом воды до той поры, пока не настанет его время.

— Выходит, из-за меня тебе его пришлось расконсервировать раньше, чем положено… А много у вас таких домов воды? Или это единственный? — хоть Эдвард и не мог точно оценить глубину, но по его прикидкам выходило, что в любом случае такого количества воды всему город на год не хватит. Даже если очень экономить.

— Много, — кивнул Нит. — Дважды по дважды по двадцать, и еще несколько.

А вот это уже впечатляло. Далеко не самое простое гидротехническое сооружение, даже с помощью местных всезнаек-ведунов построить такое должно быть не так уж илегко. А тем более заполнить. Сколько сока дает береза за день? Пинта, две, три? Галлон? Не больше. Умножить на количество дней, умножить на количество деревьев… Да такому труду, все это собрать, запечатать, пчелы со своим медом позавидуют. А потом хранить, беречь, следить… Естественно, что вода у Верных Псов будет цениться — интересно, как они купаются, и купаются ли вообще. Эдвард в последний раз мылся еще на базе Нью-Перт, неизвестно сколько месяцев назад, хотя, как ни странно, грязным себя не чувствовал.

Все еще пребывая под впечатлением, он проведал Нубила — верному афганцу не стало ни лучше, ни хуже — после чего отправился спать. На этот раз не в общий дом, где, как он понял, жили только раненные и больные, а к хозяйке, девушке со странным именем Нетакая, где сразу завалился на постель. Никаких намеков на улучшение генофонда, как часто бывает принято у диких изолированных племен, где застаивается кровь, из чужака не собирались делать быка-производителя. Просто у Нетакой была в доме свободная пастель, у Эдварда своей не было, вот его туда и провели. Ночью его мучили тяжелые воспоминания и бредовые сны, где он то сражался с чудовищами, то догонял улетающую куда-то в бесконечность каплю воды, которая только и могла его спасти, а следом, верхом на березе, летел ведун, и противным голосом хихикал. Когда пришло утро, такое же хмурое и безрадостное, как и любое другое утро в Мертвых Землях за последние несколько веков, сны бесследно растаяли, и вместо противного ведуна рядом хихикала миловидная девушка. Еще бы хоть один луч солнца… Но увы. Небесное светило никогда не радовало эти края своим светлым ликом.

На столе у постели уже стоял завтрак: каша из безвкусных злаков, три кислых ягоды, миска березового сока, по местным меркам — вполне приличный завтрак, а сама хозяйка сидела чуть в стороне, занятая рукодельем. Спать до полудня у Верных Псов было не принято, у них вообще ночь и сон были связаны лишь весьма отдаленно — огненные пруты позволяли работать в любое время суток.

— Доброе утро, — Эдвард решил, что пора налаживать связи, хватит ограничивать общение Нитом и ведунами. — Большое спасибо за завтрак. Я не очень стесняю вас?

Нетакая только смущенно захихикала, отрицательно качнула головой, зарделась и полностью ушла в свою работу, не проронив ни единого слова. Первый блин комом, войти в доверие не вышло. Или Эдвард что-то делал не так, или просто не понимал местные обычаи, к счастью, как раз в это время за своим гостем зашел Нит. Эдвард вздохнул с облегчением. Несмотря на все его странности, общаться с молодым охотником было приятно и в будущем они вполне могли стать хорошими друзьями. Первым делом они проведали Нубила, его состояние оставалось без изменений, и, по словам Нита, будет таким еще много дней, но Эдвард не мог так просто бросить своего родового раба. За двадцать пять лет жизни они расставались лишь несколько раз, Нубил был незримой тенью лорда Гамильтона, они прошли огонь, воду и Мертвые Земли, и вообще, не подобает британскому офицеру бросать своих. Только убедившись, что афганцу не стало хуже, Эдвард мог перейти к тому разговору, к которому мысленно готовился еще со вчерашнего вечера.

— Послушай, Нит, как-то нехорошо получается. Вы меня спасли, приняли как дорогого гостя, кормите, поите, дали крышу над головой, заботитесь о моем рабе, ничего не требуя взамен, а я, как нахлебник, только сижу на вашей шее. Я так не могу, и за ваше гостеприимство я должен отплатить своей благодарностью. Можно мне найти какое-то дело? Я, конечно, не кузнец, не ткач, и строитель из меня аховый. Я еще плохо знаю вашу жизнь, но в том мире, откуда я пришел, я считался хорошим воином. Я мог бы, например, стать охотником, помогать вашим воинам добывать пропитание…

Нит в ответ улыбнулся и покачал головой.

— Но почему, Нит? Я действительно хочу вам помочь! Я не привык быть обузой, и не хочу ей быть.

— Скажи, хороший воин Эдвард, что ты будешь делать, если увидишь куст с розовыми цветами, на котором чистит перья белооперенная птица? — вопросом на вопрос ответил охотник.

— Я… я не знаю.

— Ты должен замереть и не двигаться, не дышать до той поры, пока птица не улетит, после чего сорвать цветки, но не больше трех, и только с разных веток, иначе куст издаст крик боли, белооперенные птицы слетятся со всего леса и заклюют тебя до смерти. Хороший воин Эдвард, на тебя нападают два волка: серый с черной полосой и просто черный, что ты будешь делать?

— Ммм… Защищаться?

— От кого?

— От волков…

— Тогда ты умрешь. Серых волков с черной полосой и просто черных волков не существует, если ты их увидел — твой разум затуманила трава-дурман, ты должен закрыть глаза и уходить, пользуясь только слухом, потому что твои глаза тебя всегда занесут в болото. Скажи, хороший воин Эдвард, ты вышел на поляну, где растет десять разных грибов: три желтых, три красных, три белых, один черный. Они растут из одной грибницы возле старого упавшего дерева, что ты будешь делать?

— Соберу грибы, покажу их потом кому-нибудь, чтоб он сказал, какие из них съедобные?

— Тогда ты умрешь. Цветные грибы считаются хорошей пищей, но они растут всегда возле осиных гнезд, как только ты дотронешься до гриба, он испустит облако сладкого для ос нектара, и осы, чье гнездо свито в старом дереве, набросятся на тебя, а один их укус смертелен. Ты должен найти болотный мох и зажечь его огненным прутом, но сам не дышать, от этого запаха грибы засыпают, а осы становятся вялыми, после чего собрать грибы, но ни в коем случае не вырывать грибницу и не трогать их голыми руками. И скажи еще, хороший воин Эдвард, что ты будешь делать, если встретишь в лесу кого-то из них?

— Я не знаю… Что я должен делать?

— Если ты охотник, то должен сражаться и победить. А ты умрешь. Эдвард, ты знаешь меньше, чем любой младенец. У тебя нет дара, ты никогда не слушал "уроки холода", ты умеешь сражаться, но не умеешь выживать. Ты не знаешь, что делать, если на тебя набросился разъяренный медведь, ты не справишься даже с рыжей крысой, потому что не знаешь, чего она боится больше всего. Ты никогда не поймаешь зайца, ты не знаешь слабое место кабана, ты не пройдешь даже через сухое болото, простой паук будет для тебя смертельно опасным. Эдвард, я много дней шел с твоим другом, вы пришли из беспечного мира и сможете выжить только в городе, или если рядом будет опытный охотник. Тебя не возьмут на охоту даже молодым.

— Тогда что мне делать?

— Смотреть. Учиться. Запоминать. В городе всегда много работы и каждому найдется свое дело. Идем, воин Эдвард, я покажу тебе нашу жизнь…

Только сейчас Эдвард понял, как мало вчера он успел рассмотреть. Например, дома. Только на первый взгляд все они казались одинаковыми, этакими бункерами времен атомной войны — в архитектурных деталях прослеживалась четкая функциональность. Дома воды были этакими приземистыми верхушками бочек, основная часть которых спрятана под землей. Жилые дома были шире и выше остальных, остроконечная кузница имела сложную систему вентиляции, складские помещения выделялись большими дверями, чтоб туда можно было занести даже самый габаритный груз. Причем наблюдалась четкая шестиугольная планировка: все здания имели три выхода, каждый из которых выводил строго по направлению к соседнему. Как объяснил Нит, такая планировка нужна на случай снежной зимы, когда весь город покрыт многометровым слоем снега, и единственный способ добраться до соседей — огненным прутом проплавить сквозь него туннель. Снег, особенно подмороженный, безопаснее воды, если к нему не притрагиваться голыми руками. Зимой город превращался из обычного человеческого поселения в подснежный лабиринт-муравейник, или скорее, если судить по форме "сот", подснежный улей.

— Нит, а зачем такие трудности? — удивился Эдвард. — Почему нельзя было построить один большой дом, где все бы жили рядом, там же хранить воду и припасы? По-моему, так было бы намного проще и удобнее.

— Так делали наши предки. Но потом пришла болезнь, и лишь каждый второй пережил зиму. Теперь мы так больше не делаем. Если наступают большие холода, мы собираемся в общих домах, и греем друг друга.

Суровая необходимость диктовала свои правила. Если в одном из домов начинали болеть — его на время просто вычеркивали из общего муравейника, если люди выживут — хорошо, нет — значит пришло их время уйти в голубой мир. Главное, чтоб они не потянули за собой остальных. Жестоко, но разумно, единственная альтернатива — подвергать риску заражения весь город.

Вообще, город — единственный, а потому не имеющий имени — в понимании Верных Псов был почти живым. Нит говорил о нем, как о близком родственнике, с которым разве что пообщаться толком не получается. Город был всем — он давал воду, он давал тепло, он давал защиту, Верные Псы мыслили себя и свой город единым целым, и Нит на полном серьезе рассказал про ритуал принятия имени. Когда совершеннолетние охотники получали взрослое имя — мало того, что обязательно за городом, так оно еще и обязательно должно было быть значимым словом.

— Когда меня зовут Нит Сила, — объяснял охотник, — город думает, что меня назвали сильным, и не обижается. А если бы меня назвали Нит Эдвард, город бы подумал, что это какой-то другой, чужой, Нит, и не стал бы меня защищать.

— А я? Выходит, раз я чужой, город меня защищать не будет?

— Будет. Когда человек спасает жизнь человека, он становится ему отцом, и теперь город будет защищать тебя, как моего сына.

Эдвард невольно улыбнулся. Хорошие новости. Вместо отца-лорда, который в гробу видел своего младшенького сына, получить в родители мальчишку, который тебя лет на пять младше. Да еще и целый город в родственники, скажи это ему пару месяцев назад — только бы рассмеялся.

— Кстати, Нит, по поводу родственников… Та девушка, у которой ты меня поселил… Она какая-то…

— Не такая? Я знаю. Она отказалась сама брать себе имя, потому другие ее назвали Нетакой. Она действительно странная, младше меня на зиму, а еще ни разу не рожала. Но ты ее не бойся, воин Эдвард, Нетакая добрая, только очень доверчивая. Она слушала много сказок и теперь не хочет взрослеть. Ведуны говорят про таких, что они имеют мир внутри.

Не рожала в семнадцать лет… Да роди в таком возрасте кто-то из британских подружек Эдварда — это был бы целый скандал, благородным леди положено сначала делать карьеру, затем выходить замуж и лишь потом задумываться о детях. А тут — естественный порядок вещей. Ты мужчина? Изволь охотиться, добывать пропитание, рисковать своей жизнью. Женщина? Изволь рожать детей. Не хочешь? Заставлять никто не будет, но тогда ты не выполняешь свой долг, а это хуже любого позора. Другая жизнь, другие обычаи, другая система ценностей, на первом месте стоит не отдельная личность, а выживание всего вида — понять можно, принять тяжело.

Потом, по просьбе Эдварда, Нит показал ему городские стены. И рассказал совершенно удивительную историю — оказывается, город в понимании Верных Псов не только был живой, а еще и рос. Потихоньку, понемногу, и чтоб ему было не тесно в своих пеленках-стенах, Верные Псы каждый год, планомерно, переносили их на несколько метров. Для этого у них были специальные дни в середине весны, когда кузнецы и кожемяки, портнихи и поварихи, охотники и ведуны превращались в каменщиков. Задача титаническая и безумная. По-сути, каждый год всю стену нужно отстраивать заново, но, как понял Эдвард, помимо чисто ритуального, у этого дела был и свой практический смысл. Верные Псы не просто существовали. Они жили ради великой цели — вернуть Мертвым Землям жизнь, не извращенную фантазией безумца, а нормальную, естественную жизнь, как была здесь до тысяча семьсот тридцать шестого года. И город был тем самым ядром, вокруг которого, как снежный ком, должна была пойти волна изменений. Пока еще ядрышком. Крошечным пятном посреди бескрайних просторов Мертвых Земель, но так, год за годом, метр за метром, они собирались выиграть свою войну. И не важно, что на это уйдет жизнь сотен и тысяч поколений — Верные Псы мыслили свою жизнь как ступень в исполнения долга, потому время теряло свой смысл. Какая разница, увидят победу внуки, правнуки, или столь далекие предки, что не хватит слов для обозначения родства? Главное, что победа будет достигнута. Рано или поздно, так или иначе.

Посмотреть на стены сверху, увы, не удалось — по словам Эдварда, в мирное время туда могли попасть только защитники, а это вроде, как понял парень, была особая отдельная каста, которая не принимала участия в остальной жизни народа, а занималась только и исключительно обороной городских рубежей. И только в случае нападения на стены пускали остальных. Эдвард не стал настаивать. Тем более, в городе как раз началась легкая суматоха — люди не паниковали, но спешно заканчивали свои дела и торопились скрыться в домах. Хотя охотник не проявлял никаких признаков беспокойства, Эдвард решил уточнить.

— Нит, а что сейчас происходит?

— Ничего.

— Тогда куда все так спешат? Мне показались, вы чуть ли не отражать вражеское нападение собираетесь.

— Нет. Просто скоро будет дождь. Но ты не бойся, в городе вода облаков не несет смерти. Мы всегда успеем укрыться.

Они успели. Их приютил большой дом, где уже ютилась давешняя бригада строителей и целая орава детей. Дождь начался как будто по расписанию: как только последний люк был задраен (назвать это дверьми у Эдварда не поворачивался язык — двери, это нечто прямоугольное и широкое, а не узкий лаз со стальной перегородкой), на землю упали первые капли воды, и шел без перерыва несколько часов. Но даже это время ни взрослые, ни дети не сидели без дела — оказывается, в доме была небольшая кладовка, где как раз на такой случай хранились заготовки для будущих стрел. Во время охоты их никто не экономил, они расходовались быстро, так что всегда нужно было иметь запас. Удивительная практичность, Верные Псы даже не догадывались, что можно просто без дела лежать на диване или проводить светский раут, обсуждая за бокалом вина последние королевские скачки. Если есть время, дело тебя всегда найдет — Эдвард тоже попробовал что-то смастерить, но… То, что у него получалось, стрелами можно было назвать только с большой натяжкой, скорее испорченный почем зря материал. Как любил говорить Калус Отто, "опыт приходит только с получением опыта". Трудно не согласиться.

После дождя был обед, а затем Нит показал Эдварду, как работает он сам, когда не на охоте. Чинит крыши. Крепит стальные листы, латает щели, балансируя на крошечном карнизе, бодро заплавляет их густой смолой. Эдвард тоже попробовал. Естественно, у него ничего толком не получилось, он просто не видел тончайших, тоньше волоса, трещин, которые, по словам Нита, вполне могли привести зимой к разрушению всей конструкции, а значит гибели людей. Но парень не расстраивался. Он уже прикинул, где он сможет приложить свои силы, чтоб хоть чем-то отблагодарить Верных Псов за их гостеприимство. Стройка, кузница, общие представления об инженерном деле — офицер британской армии должен знать не только тактику, стратегию, историю и богословие, а и устройство оружия, так что в программе академии было несколько технических курсов. А не поможет — будет дрова рубить, туши разделывать, бревна таскать, да что угодно. Три года в Нью-Перте любого белоручку превратят в мастера на все руки.

Вечером опять проведали Нубила, эта процедура уже превратилась для Эдварда в своеобразный ритуал, и разошлись по домам. Нит к себе, Эдвард — к Нетакой. Хозяйка уже ждала его с ужином, все такая же молчаливая и застенчивая, но у парня еще днем появилась интересная идея, и он собирался довести ее до логического конца. После сытного ужина (кусок горчащего сала, два жестких листа, зеленая ягода, миска березового сока) он обратился к девушке.

— Нета? — девушка вздрогнула. — Слушай, можно я тебя буду звать просто Нета? Можно? Хорошо. Слушай, Нета, а хочешь, я тебе расскажу сказку, про далекую-далекую страну Британию, отважного рыцаря и его любимую девушку, которую похитил злой и хитрый колдун? А еще в этой сказке будут коварные драконы, добрые друзья, и…

— Хочу! — ну надо же, любопытство действительно перебороло смущение, девушка отложила свое шитье-вышивание-вязание, и впилась двумя глазами в Эдварда.

— Ну слушай! В далекой-далекой стране Британии жил когда-то отважный рыцарь, и однажды он встретил девушку настолько прекрасную, что его сердце сразу же переполнилось любовью. Но эта девушка служила у злого и коварного колдуна…

Эдвард рассказывал, и рассказывал, и рассказывал… Вспоминал все те сказки, что когда-то довелось читать, баллады, легенды, придания, мифы. Все, как одна, девушки в его рассказах были прекрасны, все колдуны — коварны, драконы — сильны, а рыцари — храбры. Короли были разные, и добрые, и справедливые, и злые, и алчные. Иногда победа рыцарю давалась легко, иногда с трудом, иногда он ходил по самому краю царства живых, и лишь помощь верных друзей позволяла спастись. Иногда конец был счастливый, иногда трогательный, иногда девушка оставалась с рыцарем, иногда уходила к его лучшему другу, но это было только к лучшему, потому что ни один рыцарь не хочет своей возлюбленной судьбы молодой вдовы. Простые, наивные, но очень красивые, сказки настолько очаровали Нетакую, что когда обессиленный Эдвард закончил, она чуть не плакала. И первое, что он увидел утром — влюбленные глаза, которые просили продолжения вчерашнего вечера чудес.

Но продолжение это настало только ночью. Днем Эдвард, наконец, попробовал себя в деле — он помогал строителям, и хоть получалось не очень, те не сказали ни слова против. Он помогал кузнецу, бил тяжелым молотом, через пол часа не чувствовал собственных рук, но вроде заготовку не полностью испортил. Он помогал мять кожи. Попробовал разобраться в устройстве ткацкого станка, потерпел неудачу, но, вроде как, понял, как с ним работать… Эдвард перепробовал все, куда ему разрешили применить свои силы, и что-то даже получалось. По крайней мере, Верные Псы отнеслись к нему благосклонно, никто особо не ругал, а мудрый ведун посоветовал обратиться к травнику. Там, оказывается, нужно было не знание трав, а острый и цепкий взгляд, чтоб со снайперской точностью определять нужные пропорции для целебных снадобий. Та женщина, которая обычно ему помогала, сейчас как раз начала рожать, так что помощь Эдварда оказалась очень кстати. Травник показывал ему травы, рассказывал, что они могут делать, и как малейшая ошибка в дозе может превратить целебную настойку в смертельный яд. Цепкая память парня пыталась объять необъятное, за день запомнить все то, что Верные Псы учат с момента рождения. Полного успеха он не добился, но теперь, хотя бы, представлял, к чему в местных лесах не то, что притрагиваться — даже подходить близко нельзя. Нит еще днем простился с Эдвардом и ушел на охоту, настала его очередь, зато с охоты пришла бравая четверка — на них напала целая стая волков, и теперь несколько дней весь город будет есть свежее мясо.

Утром и вечером Эдвард проведывал Нубила, ночью — опять рассказывал Нете сказку. На этот раз — длинную и грустную сказку про рыцаря и деву-воина, которые верно служили своему королю, а он их предал, о тех чувствах, что вспыхнули между ними, и о трагической развязке, когда рыцарь поразил дракона, но так и не смог спасти свою верную спутницу… Историю настолько жизненную, полную таких чувств, что той ночью ни Эдвард, ни Нета не смогли уснуть — она всю ночь проплакала на его плече, а он утешал девушку, повторяя, что это всего лишь глупая сказка, а в жизни все было хорошо, и рыцарь с девой-воином навеки остались вместе.

Четвертый день, пятый, шестой… Неделя, две недели… Капитан британской армии, лорд Эдвард Гамильтон постепенно привыкал к новой жизни. Привыкал к Верным Псам, их странной, удивительной, героической и трагичной жизни. Привыкал к работе, привыкал ценить каждый глоток. И каждую ночь рассказывал Нете сказки. Они сидели, прижавшись друг к другу, и Эдвард говорил про рыцаря и деву-воина — она уже на следующий день чудесным образом ожила, и теперь они всегда были вместе, сражая одно чудовище за другим. Доверчивое милое существо, Нета вздрагивала, попискивала от страха, хихикала, когда парень пересказывал бородатые британские анекдоты, крепче прижималась к нему и просто млела, когда очередное злобное чудище бывало повержено. Такая близкая, она была совершенно непохожа ни на красавицу-Катрин, мечту всех эдинбургских парней, которая в свое время отдала именно Эдварду свое сердце. Ни на стальную Элис, которая никому и никогда в жизни не позволяла увидеть свою слабость. Их отношения нельзя было назвать любовью, Эдвард воспринимал Нету скорее как младшую любимую сестренку, которой у него никогда не было. Сестренку, которую хочется порадовать, и каждый день он придумывал новую, не похожую на прежние, сказку, вспоминая все, что прочитал за свою не такую уж и длинную жизнь, и переделывая это на новый лад. И Нета отвечала парню взаимностью. Она не признавалась Эдварду в своих чувствах, но в таких случаях слова и не нужны.

С каждым днем парень все лучше и лучше узнавал Верных Псов, но не переставал удивляться этому удивительному народу-племени. Вся их жизнь была построена вокруг дара. У женщин был только один дар — дарить новую жизнь. У мужчин — три. Дар следопыта, дар охотника, дар истребителя. Первые, следопыты, умели каким-то образом "отделять душу от тела" и видеть на расстоянии, хороший следопыт мог увидеть все на милю вокруг, и использовали свой дар на охоте, чтоб находить добычу. Вторые, охотники, умели чувствовать цель, были очень быстры, ловки и выносливы, они были проводниками и из оружия предпочитали лук, из которого просто мастерски стреляли. Третьи, истребители, были мастерами ближнего боя, обладали огромной физической силой, могли голыми руками разбивать камень и без всякой антигравитации легко жонглировать тяжеленными камнями. Причем дар, той или иной силы, был у каждого — в один прекрасный день к удивлению Эдварда кузнец, травник и кожемяка отправились на охоту; первый оказался охотником, второй — следопытом, третий — истребителем. Охотились всегда или тройками, или четверками — четвертым мог быть любой Верный Пес, в котором дар еще не полностью проснулся, и называли его молодым. Сама охота занимала неограниченное время — они могли вернуться уже на следующий день, могли через неделю, а могли вообще никогда не вернуться.

Кроме трех, отдельно стояли дар ведуна и дар защитника. Первый — нечто вроде умения говорить со всем миром. На глазах потрясенного Эдварда ведун договаривался с медведем, уговаривая его показать богатый пчелиный улей, ведуны общались с ветром, землей, водой, камнями, болезнями. Когда парень чем-то отравился, ведун попросил его желудок "не шалить", и уже через пол часа острая колющая боль полностью прошла. Кроме этого, ведуны много знали, причем знание их было не от мира сего. Каждая их речь была загадкой, ребусом, шарадой, и в то же время полным философской глубины посланием, где они касались таких вопросов, как смысл бытия и место человека во вселенной. Например, однажды ведун остановил Эдварда и прочитал ему целую лекцию, смысл которой: мы часто не понимаем, к чему могут привести наши, казалось бы, самые безобидные поступки, и должны быть готовы держать ответ за свои дела. А мораль: слова творят реальность даже в большей мере, чем может себе представить человек. Вот и попробуй понять, что это могло значить — ведуны никогда ничего не говорят просто так, и если именно Эдварду предназначалась такая речь, значит именно в его случае она должна была иметь свой скрытый смысл. Какой? Этого Эдвард, к сожалению, так и не смог понять. Дар ведуна пробуждался редко, но мог пробудиться у каждого, вне зависимости от того, какой дар был у человека до этого.

Если остальные дары шли от природы, дар защитника был сознательным выбором человека. Защитником мог стать каждый: охотник, следопыт, истребитель, даже женщина или ведун, хоть таких случаев было очень и очень мало. Для того, чтоб получить этот дар, не нужно было ждать подарка от судьбы, а нужно было принять четкое и осознанное решение. Отказаться от всего. От привычной жизни, от семьи, от редких, но от этого еще более радостных празднеств. Отказаться от своего дара, от судьбы, даже от имени, и все это ради пожизненного служения. Добровольно сделать себя рабом города. В защитники уходили, как в монахи — навсегда, безвозвратно и только по своей воле, но если монах теоретически может вернуться к светской жизни, защитник — никогда. Они становились уже не людьми — некими телесными призраками, которые не знали сна, отдыха, не боялись небесной воды, но не могли отойти от городских стен дальше, чем на полет стрелы. Они никогда не общались с людьми, их дежурство продолжалось днем, ночью, летом, зимой — вроде как они умирали, потому что иногда защитников становилось на одного меньше, но что происходит с их телами — не знал никто. Кроме, разве что, ведунов, но они об этом не говорили. Дар защитника — фактически бессмертие, но только возле городских стен. Их было не так уж и много, редко кому хватало решительности и храбрости умереть заживо, чтоб превратиться в безликого стража границ. Эдвард видел их вблизи — вроде как человек, но его черты неуловимым образом искажены, так что даже с нескольких футов невозможно было определить, мужчина перед тобой, или женщина, старик, или ребенок, в доспехах, или обнаженный. Когда люди говорили про себя, они никогда не называли защитников частью Верных Псов — скорее это была часть города. Основная обязанность защитников — не пропускать в город чужаков. И именно в их власти были городские "ворота". Хотя как таковых, ворот в стене не существовало. Цельная и монолитная, она была совершенно сплошной, и когда Эдвард в первый раз это осознал, он даже не сразу своим глазам проверил. Прошелся по периметру, пробуя стену на ощупь — цельная. Ни единой щели. Но в то же время "ворота" были. Просто их нужно было уметь видеть, Нит научил этому Эдварда, когда вернулся с первой охоты. Смотреть не на камень, а на опоясывающее город ожерелье, и тогда, вдруг, приходило понимания, что в некоторых местах через стену можно пройти. Не телепортация, просто "ворота" были как будто бы в другом слое реальности — в это было тяжело поверить, еще сложнее увидеть, но Эдвард попробовал, и у него получилось. Только что была стена, и вот он уже проходит сквозь проход, который только на половину похож на стену. Легче всего это объяснить с двумя глазами. Представьте, что они видят перед собой одну и ту же картину, только один — стену, а второй — ворота. Или просто поднесите к одному глазу ладонь, вы будете одновременно видеть и ее, и то, что она закрывает. Эдвард был настолько потрясен, что даже не сразу нашел подходящие слова, чтоб описать свое изумление. Одно дело, когда нечто загадочное творит ведун — мало ли, что за умения скрываются в этом седом тщедушном теле. И совсем другое дело, когда то же самое делаешь ты сам. Обычный человек, который пол года назад даже в страшном сне представить не мог, что когда-нибудь научится ходить через стены.

— Нит, но ведь это чудо!

— Чудо? Может быть. Мы называем это даром, он есть у каждого, кого признал город. У тебя тоже есть дар, только он крепко спит, а ты только что заставил его ненадолго проснуться.

— И я когда-то тоже смогу стать охотником?

— Охотником, истребителем, следопытом… Дар часто бывает обманчивым. Я не ведун, чтоб знать ответ, но я тебе отвечу так. Любой человек может разбудить свой дар. И ты тоже можешь.

Дар… Чудо… То, во что нельзя поверить, потому что оно противоречит любым законам физики и здравого смысла… Оно идет от веры… Верь, что можешь пройти сквозь стену, и у тебя это получится. Вера… А ведь когда-то Эдварду уже посчастливилось побывать в месте, где любые, даже самые невероятные чудеса, могут стать реальностью… В далеком и беззаботном детстве…

1972 год от Рождества Христова, 13 января

Старинный город разительно отличался от всего, к чему привык Эдвард. Тут не было широких проспектов Глазго и небоскребов Нью-Лондона, царственности древнего Эдинбурга и одухотворенности Перта, где в тени Собора святого Петра чувствуешь себя на три шага ближе к Богу. Узкие улочки, желтый камень, яркое полуденное южное солнце, совершенно чужие люди — ни одного креста, ни одного христианской часовни, смуглые лица, странные головные уборы, языческие символы… Когда-то столица Иерусалимского королевства, а ныне просто Иудеи, как будто специально противопоставляла себя всем остальным городам, сознательно отказывалась от современности, погружая себя в дрему двухтысячелетней давности. Вечный город, где учил и был распят Иисус, где крестился святой Муххамед, город, отбитый крестоносцами у аравийских язычников, имел особый запах, и каждый, кто сюда попадал, чувствовал на себе его загадочное дыхание.

Эдвард старался вести себя сдержано, но ему это плохо удавалось. Что поделаешь, когда компания тринадцати-четырнадцатилетних подростков вырывается из-под опеки своих требовательных наставников, вырывается из строгости специализированных школ, они стараются насытиться каждым мигом этой неожиданной свободы. Действительно неожиданной. Еще месяц назад никто и предположить не мог, что король Иудеи Балдуин XVI и королева Рут-Ханна лично пригласят группу молодых британских аристократов посетить Иерусалим, и его святая-святых — Третий Храм. Или просто Храм, как его называли местные. Странные перипетии судьбы, политические переговоры между Британской короной и Иудеей завершились подписанием очередного договора "о дружбе", одним из пунктов которого и был этот обмен — в это же самое время точно такая же группа иудеев подъезжала к Перту, где им покажут Собор святого Петра. Как проходил отбор? Всем известно, за Эдварда замолвили словечко его отец и дядя, у других тоже были свои влиятельные родственники, а худой молчаливый мальчишка с вьющимися пепельными волосами явно представлял службу имперской безопасности. Еще бы, такой шанс — сколько шпионов бесславно сгинуло на этих узких, извилистых улочках, а тут сами приглашают, грех от такого отказаться. Тем более, такой шанс выпадает только раз в жизни — для иноверцев Храм закрыт, и все его чудеса они могут только узнавать из легенд.

Но это все ненужные политические подробности. Пока эксурсовод рассказывал про историю Иерусалима, мальчишки и девчонки ерзали в нетерпении — им хотелось вырваться, побегать, своими руками пощупать древние стены, обветренные камни. Пройтись по тем же улочкам, где почти две тысячи лет назад ходил Христос, а не сидеть весь день в закрытом и душном салоне. Мощь веры была недоступна Иудеем — они до сих пор использовали древний дизель, и вместо того, чтоб лететь с ветерком на скоростном аэролете, вот уже четыре часа приходилось медленно петлять в примитивном колесном мобиле. Но ничего не поделаешь — тут была другая страна, другая вера, другой порядок, и никого не волновало, что британские лорды и леди испытывают дискомфорт. Захотели поехать? Так теперь терпите. Тем более, настоящий аристократ, даже когда ему плохо, должен держать на лице вежливую улыбку, быть обстоятельным и снисходительным к другим. Эдвард даже честно пытался слушать, что рассказывает гид — бесполезно, тот витал своими историями в пыльной древности, перескакивал от Соломона к братьям Маккавеям, а от пророка Иова к Самсону и Давиду, и все это каким-то образом пытался привязать к небольшой лавке благовоний, мимо которой они как раз проезжали.

Одно радовало. Сейчас, по плану, посещение Храма — ради большого исключения и по личному указанию первосвященника им, христианам, было дано специальное разрешение посетить притвор и святилище — а потом свободное время. До вечера. Без присмотра. Делай, что душе угодно. Ушлый Джеймс Грант уже собирал себе компанию, но от них Эдвард старался держаться стороной, ему не нужны неприятности в чужой стране, о которой часто предпочитали молчать, рассматривая исключительно мифического "потенциального южного противника". Это только кажется, что иудеи так беспечны — позвали к себе юных лордов, половина из которых уже прошла курс молодого бойца, и даже надзора над ними не организовали. Им даже не запрещали приветствовать друг друга, как положено офицерам: "Слава Иисусу! Королю слава!" В этом городе британцы были настолько чужими, всем, поступками, манерами, внешним видом, что любые их попытки что-то сделать незаметно заранее обречены на провал. Они всегда на виду, и лорд Эдвард Гамильтон будет вести себя чинно и благородно, прогуливаясь по улочкам Иерусалима. Но это потом. Сейчас — Храм. Теоретически, про этот "объект иудейского культа" Эдвард знал почти все — как будущего офицера, его заставляли изучать "стратегический объект приоритета А-1". Но одно дело картинки на экранах и голографические реконструкции, а другое то же самое, только когда видишь его своими глазами…

Что бы ни говорила церковь, даже она признавала — сила в Храме есть. То, что послужило толчком для Апокалипсиса, то, что спасло Иерусалимское королевство, и продолжало верой и правдой служить потомкам крестоносцев, принявших новую веру. Другой вопрос, откуда эта сила? От Бога или от дьявола? Про Третий Храм ходили легенды, но мало кто из христиан видел его воочию, и еще меньше было тех, кому было дозволено созерцать чудеса изнутри. Эдвард ждал этой встречи. Четырнадцать лет — самый бунтарский возраст, когда хочется перечить старшим, убежать из дома и все делать не так, возраст, когда человек ищет себя. Эдвард не стал, как сверстники, пробовать тайком провезенный из Новой Южной Шотландии дурман, не напивался до бессознательного состояния, не уходил из дома с бродягами, его поиск себя скорее был внутри, он пытался разобраться в окружающем мире, и надеялся, что Храм ему сможет помочь. Самым непривычным было отсутствие рядом верного Нубила, но тут уж ничего не поделаешь — афганца пришлось оставить дома, в Эдинбурге. Иудеи не признают чужого рабства, хоть и имеют свое — его восстановил король Балдуин XI еще две сотни лет назад, потому что "так было написано в Торе". Раз у древних иудеев были рабы, то и новым положено их иметь — во многом потомки христиан-крестоносцев придерживались древних обычаев намного строже, чем сам иудейский народ.

— …а сейчас все выходим из мобиля, — тем временем обратился к детям их гид. — Дальше находится зона Бейт а-Микдаш, в ней запрещено использовать любые транспортные средства неживой природы.

Наконец-то! Радостная орава молодых лордов и леди, они же просто подростки, которых повезли на самую удивительную экскурсию в их жизни, вывалила из мобиля. И дальше на гору шли пешком. Новая застройка Иерусалима — по-сути, единственного городе Иудеи, хоть и выполнена под старину, но была очень плотной. Жилые дома, торговые, служебные теснились впритык одни к другому, подходя к самой храмовой горе, потому появления Храма стало для всех полной неожиданность. Эдвард с трудом сдержал эмоции. За свои четырнадцать лет он успел побывать на трех материках и на луне, видел дикие джунгли Новой Южной Шотландии и видел развалины городов желтолицых сразу после жестокого боя. Но это… Говорят, что когда двести пятьдесят лет назад строили Храм, были большие споры — придерживаться ли древних эскизов времен Первого и Второго Храмов, археологических реконструкций, традиции, или отстроить по-новому. Шли богословские и политические дебаты, едва не началась гражданская война… Но все было решено одним человеком. Или же мессией, как назвал он сам себя, и как признал его монарх Иерусалимского королевства и весь его народ. Господь велел отстроить старый, но по-новому — и дальнейшие споры не имеют смысла. Не дело людей с волей всевышнего препираться.

Храм был действительно велик. В прямом смысле этого слова, по размеру он вполне мог сравниться с Собором святого Петра, а то и превосходил его, и уж конечно выделялся своим монументализмом. Возведенный на вершине горы, окруженный стенами, он больше напоминал не современные церкви и соборы, не ажурную готику средних веков, а храмы древнего Египта, переделанные в рыцарские времена. Башни, колонны, пирамидальные уступы, все из белоснежного камня, постройка выполнена не на века, а на тысячелетия. Масштабы Храма потрясали воображение, хоть храмовая гора никогда не была особо большой, казалось, что сама реальность раздвинулась, чтоб этот дворец был воздвигнут на острие иглы. Построенный по принципу пирамиды, каждый следующий ярус чуть уже предыдущего, он почему-то одновременно казался и приземистым, стелящимся по земле, и возвышенным, подпирающим небеса — оптическая иллюзия, но понять ее суть было невозможно. Несмотря на всю свою грандиозность, он не подавлял, как святилища древних Египтян, где человек изначально должен был чувствовать себя песчинкой у ног божественного пантеона. Храм одухотворял. Это был действительно дом, построенный людьми для Бога, даже если весь христианский мир отрицал подобную ересь. Место, куда даже Творцу должно быть нестыдно время от времени спускаться, если он решит посмотреть на жизнь своих творений. По вере иудеев, отсюда началось сотворения мира, и сюда народ собирался на поклонение царю небесному. А внутри была сила.

Шехина, сила Храма, "Слава Божия"… Не знающая никаких запретов в его стенах, она чувствовалась в городе, слабела за городскими стенами и исчезала на побережье Средиземного Моря, где стоял Форт Бирмингем — крупнейшая база британских вооруженных сил за пределами самой Британии. Более ста тысяч военнослужащих на постоянной основе, еще пятьдесят-семьдесят тысяч временных, семьи офицеров, обслуживающий персонал — Форт Бирмингем был сравним по размерам с самим Иерусалимом, и все лучшее, что имела Британия, шло именно сюда. Четвертый в мире по размеру храм — после Собора святого Петра и кафедральных соборов Эдинбурга и Нью-Лондона. Вторая по размеру постоянно дислоцируемая флотилия, после Королевского порта Глазго. Второй по размеру полигон, после Центрального полигона Новой Шотландии, где триста лет назад впервые испытали ядерное оружие. Город-крепость, официально он был построен для "охраны британских рубежей от африканского вторжения" — но какой африканец додумается вторгаться в Британию через Иудею? Все всё понимали. И ничего не могли поделать. Там, где Храм терял свою силу, властвовала Британская империя и ее мощь веры. Если бы это имело хоть какие-то шансы на успех, уже завтра король объявил бы Иудее войну, каждый верноподданный Его Величества был бы двумя руками за, но какой в этом смысл? Какой смысл воевать против Храма, если в его стенах мертвые будут оживать, и стоять на стенах Иерусалима хоть до третьего пришествия Христа? Какой смысл посылать своих сыновей на верную смерть, если Храм давит любую мощь веры? Патовая ситуация — иудеи были заперты вокруг своего Храма, на крошечном пяточке, окруженные со всех сторон Британской империей, они не могли никуда вырваться, они были обречены вечно жить в этих границах, но и Британия не могла сдавить в кулак этот небогоугодный анклав чуждой традиции.

Живым олицетворением силы Храма был первосвященник. Тот ли самый Моше Коэн, что две с половиной сотни лет назад объявил себя мессией-машиахом и отстроил свой Третий Храм, или кто иной — загадочная бессмертная личность, которая никогда не покидала стены Храма, никогда не претендовала на светскую власть, которая до сих пор оставалось у потомков легендарных братьев Готфрида и Балдуина Бульонских. Первосвященник совершал обряды и лишь по его воле происходили чудеса, он был связующей нить и посредником, через которого сила нисходила к остальным служителям храма. Он мог карать и миловать, отменяя даже любые решения Синедриона, хоть почти никогда не пользовался этим правом. Он мог низводить и возводить на трон королей, хоть династия Балдуинов не давала ему повода для таких действий. Во всем мире не было более верных иудеев, чем потомки рыцарей-крестоносцев, что за века в Палестине сменили святой крест на Менору. Одно время даже набирала силы ересь, которая утверждала, что первосвященник и есть Господь, но он сам был первым, кто выступил против этой ереси. Это все же был человек. Древний, как библейские патриархи, и намного более влиятельный, чем цари древней Иудеи. Его мало кто видел, еще меньше было тех, кому посчастливилось с ним общаться, даже личную аудиенцию у Папы легче получить, чем у этого человека. Лишь он имел доступ в святая святых, лишь он достоверно знал, что скрывается в Ковчеге Завета.

Увы, увидеть этого человека ребятам было не суждено. Сначала во внешнем дворе их долго инструктировали, объясняя, что можно, а что нельзя делать на территории Храма, заставили покрыть головы и проверили, чтоб все были положено одеты. Потом провели через ворота, где стояли на дозоре стражи-левиты, и водили по внутреннему двору — показывали жертвенник всесожжения и медный умывальник, незаметный снаружи, это был целый парк-сад между стенами Храма и самим зданием святилища. Показали притвор — врата между миром смертных и миром божественным, провели в святилище, где хранилась Менора и Жертвенник воскурения. Сюда редко ступала нога христиан. В зале, где проходят службы, сейчас было почти пусто, но можно было представить, что в случае беды здесь может разместиться весь народ иудейский — огромный зал поражал воображение, его фигурная простата ничем не уступала по красоте богатой лепнине и ярким витражам христианских соборов. Помост для чтения Ветхого Завета, лампады, жертвенники, строго по сторонам света, закрытые врата в святая святых А еще чудеса.

Их никто не показывал специально. Дом Бога — не цирковой балаган. Люда не приходили за развлечениями, но весь храм был пропитан силой чудес. Или черной магии. Именно так называли это некоторые особо рьяные христианские священники — Менора была бесовским огнем, на жертвенниках тайком приносились в жертву крещеные дети, их кровь пили во время черных месс, а первосвященник — лич, бессмертный-мертвый адепт темных сил, сила которого идет от черного алтаря с якобы Ковчегом Завета, а на самом деле логовом дьявола-змия. Официальная позиция Папского Престола была более умеренной — сейчас они старались молча не замечать чудеса Храма, хотя сразу после Войны Апокалипсиса не раз звучали призывы стереть с лица земли осквернивших святую землю язычников. Тяжело не замечать то, что есть. В Храм приходили больные и немощные — одно слово священника, и исцелялись любые раны. Сюда приходили голодные — одно слово священника, и являлись любые деликатесы. Сюда приходили страждущие — и находили то, что терзало их души. Даже те, кто умер, могли здесь вернуться в жизни, но священники пользовались этим очень редко. Если Господь призвал к себе, значит земное время человека пришло, и не дело перечить высшей воле. Тем более, Шехина, Слава Божия, опустилась лишь на сам Храм, лишь внутри можно было поддерживать божественное существование, но дом для Господа не может быть домом для людей. Даже короли Иудейские жили в своем дворце, и в святилище они имели столько же прав, сколько и остальные иудеи. Вся их власть заканчивалась в Притворе, как и все, что имеет отношение к человеку, а дальше начинался божественный мир.

Причем чудеса не были тайными. Они не происходили в закрытых комнатах, за тяжелыми занавесами, сокрыто от людских глаз, в большие праздники и по заранее известному торжественному сценарию. Прямо на глазах Эдварда в святилище ввели человека — его нога была сломана, грубая повязка густо пропитана кровью, он тяжело дышал и едва держался в сознании. Одно слово священника-коэна, и кости сами стали на свое место, глубокая рана покрылась здоровой кожей, и человек едва ли не выбегал вприпрыжку. Это было не чудо на показ, это была часть обыденной жизни Храма.

Настало время покидать Храм. Молодым британцам показали немало, еще больше осталось скрытым от их глаз. Чужая вера, чужой обряд, чужая жизнь — кого-то это впечатлило и заставило задуматься о том, что есть вера христова и откуда идет ее исток. Кто-то остался равнодушным, предвкушая, как после "этого занудства" оттянется по полной, вкусив сладкий плод свободной жизни без вечного контроля опостылевших взрослых. Джордж Уильям Дуглас и Елизавета Дуглас, дети известного своими ортодоксальными взглядами лорда Якова Дугласа, губернатора всей Новой Шотландии, все время экскурсии едва сдерживали свое отвращение, и теперь, наконец, высказали все, что думают. "Когда-нибудь и здесь, на руинах, будет сила Христа" — это было самым мягким из их выражений, и иначе как "проклятыми дьяволопоклонниками, чтоб им вечно гореть в адском пламени" местных служителей они не называли. Что касается Эдварда, он не был столь категоричен — Храм его впечатлил, в хорошем смысле этого слова. Это был достойный дом, который люди построили для своего бога, даже если их вера ложная. Ни одна голограмма не могла передать того чувства, которое испытывал человек в этих стенах, чувства, близкого к религиозному экстазу, но все же… Если иудеи хотели этой экскурсией приобщить еще кого-то к своей религии, они просчитались. Пусть мощь веры не так красива. Она не может напрямую исцелять и творить из воздуха манну небесную. Но она двигает аэролеты, она дает свет, она дала Британии власть над миром, и то, что на палестинском берегу остался еще не покоренный ею островок, скорее ошибка природы. Будущее за Британией. Когда-нибудь весь мир станет под британскую корону, покорятся желтолицые, забудут свою веру иудеи, и славный девиз "За Иисуса и короля!" улетит в космос покорять иные миры…

Свободное время Эдвард вместе с Джозефом Гордоном и его сестрой Катрин начали в небольшой и уютной корчме. Попробовали местные блюда, оценили кухню, пообщались, обменялись впечатлениями. Потом к ним присоединились Эдвард Скотт и Арчибальд Поллок с Анной Бэлфор. И уже вшестером они весело провели оставшееся время, запасаясь свежими впечатлениями и зарядом солнечной бодрости перед долгим и унылым учебным годом в самых элитных школах Шотландии…

Год Трех Отважных Духов, середина лета

Тот день ничем не отличался от остальных. На небе были все те же самые тучи, такой же щедрый стол, мечта любого гурмана — пучок жесткой травы, волчьи потроха и березовый сок. Нубил уже несколько дней как пришел в себя, вызванная Али-травой лихорадка постепенно отступала, но силы афганца возвращались очень медленно. Он уже мог садиться, но еще не мог встать — приходилось несчастному рабу терпеть, что не он, а его хозяин оказывает заботу. Эдвард был уже не тем наивным британским офицером, как в первые дни — он несколько раз выходил за городские стены, недалеко, по известным маршрутам, но все же. Он даже сам попробовал Али-траву — крошечный кусочек, с разрешения Нита, просто чтоб на себе почувствовать, что пришлось испытать Нубилу. Почувствовал. В полной мере. Легкость, окрыление, когда любая работа вызывала радость, хотелось одеть крылья, и улететь куда-то за облака. Разбитость, тоска, ноющая боль в каждом мышце, состояние, когда кажется, что все беды мира обрушились на твою голову. И от этой боли не уйти, не забыться — ее можно только вытерпеть. А ведь доза была в сто раз меньшая, что пришлось принять Нубилу — не удивительно, что раб так долго не мог отойти. Нета вчера вытребовала очередную сказку, на этот раз как рыцарь и дева-воин с помощью скипетра власти проникли в подземный склеп кодуна-лича, где тот как раз приносил в жертву сто прекрасных дев, и пока дева-воин сражалась с мертвецом, рыцарь нашел и разбил сферу, в которой была заперта вся его сила.

Нит несколько дней как вернулся с охоты, и сегодня должен был принять участие в Большом Совете — сходке самых авторитетных охотников. Как таковой, верховной власти у Верных Псов не было, распорядок их жизни был настолько четко регламентирован обычаем, что каждый и так знал, что ему делать. Даже распределением обязанностей никто не руководил — если у кого-то получалось хорошо работать с металлом, он помогал кузнецу, пока сам не становился кузнецом, хорошо строить — строил. Что и где — тоже никто не решал. Все устройство города напоминало огромный улей с сотами, пчела не знает, что такое правильный шестиугольник, у нее нет рабочего плана и распорядка дня. Можно было заранее сказать — тут будет жилой дом, тут — мастерские, тут — склад, тут — дом воды. Кто в них будет жить? А кто поселится, тот и будет, кому с кем удобнее жить, тот с тем жить и будет. У Верных Псов отсутствовало понятие семьи, хотя каждый знал, кто его отец и мать, но в одном поколении все считались друг другу братьями и сестрами. Люди спокойно уходили и приходили, если устраивало — жили так, не устраивало — искали другое место. Все ремонтные работы тоже происходили спонтанно, а если какой из домов забывали — об этом напоминал ведун. Делили добычу, готовили, да все Верные Псы делали по обычаям, потому им и не нужен был единый вожак. Но иногда возникали особые вопросы. Торжественные, давать имя молодым, важные, решать, в каком направлении дальше нужно вести охоту, непредвиденные, сильное наводнение или новая болезнь. Тогда собирался Большой Совет.

Это было единственное время, когда вечно кочующие группы охотников сходились в городе. Теперь Эдвард уже мог примерно оценить общую численность Верных Псов — чуть больше тысячи. Из них две трети женщины всех возрастов, и две трети еще не имеющие полного имени дети. А значит взрослых охотников было очень мало — порядка сотни, треть от трети, и именно на их плечах лежала защита и выживание города. Высокая смертность — только за одну охоту, когда Нит нашел Эдварда, Верные Псы потеряли двух неплохих охотников и одного молодого парня, компенсировалась только еще более высокой рождаемостью — каждый год рожали все женщины от четырнадцати до тридцати, и в первые месяцы осени город Верных Псов должен был напоминать огромные ясли. Эдвард этого еще не застал, но по рассказам своих новых знакомых мог примерно представить такую картину… До весны доживала половина младенцев, а дальше — как получится. Уже в четыре-пять лет ребенок считался достаточно взрослым, чтоб не держаться за материнский подол, а самому принимать решения.

На этот раз причина Большого Совета была торжественная — сразу шестеро молодых парней прошли инициацию (кого-то там убить на охоте, Эдвард толком не разобрался), и теперь просто светились от счастья — мудрые старшие им дадут настоящее, взрослое имя! Нит был, оказывается, среди Верных Псов почти легендой, хоть это никак не чувствовалось в повседневной жизни, но его ловкость, удачливость и особый дар уже при жизни становились преданием. И хоть Эдвард не входил в Большой Совет, его тоже пригласили наблюдать за церемонией. Но она должна была начаться чуть позже, а пока — обычный рабочий день. Эдвард уже неделю как трудился на "кухне", где, к удивлению для самого себя, во всю полноту раскрылся талант повара — сказались полтора года совместной жизни с Элис, которая честно пыталась научить капитана готовить, не доверяя желудок своего любимого Нубилу. Тогда не получалось, зато теперь Эдвард радовал Верных Псов настоящими деликатесами — оказывается, даже из старого жилистого кабана и нескольких корзин сорной травы вполне можно приготовить нечто необычное. Эдвард вспоминал званные приемы в родовом поместье Гамильтонов под Эдинбургом, и старался повторить те кулинарные шедевры, если не содержанием, то хотя бы формой — для Верных Псов было откровением, что еда бывает не только съедобной, но и красивой.

Но до "работы" Эдварду дойти так и не удалось. Его отвлекли странные, непривычные звуки — частые щелчки, как будто стреляют очередями из лука, и глухие удары, как падает с высоты нечто тяжелое. И тут же все охотники, свободные, занятые делом, и даже спящие, дружной волной при полном параде бросились в сторону городских стен. Как только они успели за секунду накинуть свои легкие тканевые туники-доспехи и вооружиться? Даже при боевой тревоге по уставу британской армии положено больше времени на подготовку. Эдварда с собой, естественно, никто не звал, но напряженные сосредоточенные взгляды не могли его оставить равнодушным. В Эдварде проснулся офицер: он не может оставаться в стороне, когда гражданское население под угрозой, и даже если его помощь не понадобится, он должен знать, что происходит. В крайнем случае постоит сбоку. Живя в городе Верных Псов, парень не только работал, спал, ел и рассказывал сказки — он учился сражаться, как сражаются Верные Псы. Особой, легкой манерой, тут академические уроки фехтования были скорее помехой, в бою без правил любой из местных мальчишек за минуту заколол бы чемпиона Британии. Учился пользоваться мечом и луком, чувствовать специально сплетенные для него доспехи, учился не отражать удар, а уходить от него — среди хищников Мертвых Земель почти каждый был физически сильнее человека, и даже при скользящем ударе мог сломать оружие и руку. Получалось средне, но, по крайней мере, в открытом бою он бы не был больше обузой. Без плазменной пушки, без углепластиковых боевых костюмов особой прочности, в плетеных из веток ивы доспехах с примитивным железным мечом — сталь была слишком дорога, чтоб переводить ее на оружие — пародия на дикаря из дешевого голографического фильма, а не представитель одного из древнейших дворянских родов Британии. Тем не менее, здесь воевали именно так, и воевали успешно. Там, где лучшие британские солдаты погибали тысячами, охотники Верных Псов прошлись бы без потерь, для них это легкая прогулка.

Когда одетый и снаряженный Эдвард добрался до городских стен, еще ничего не началось. Охотники стояли плотной группой, но их напряжение было не страхом, а готовностью к бою. Кем бы ни был пока еще незримый враг, Верные Псы были готовы к встрече — сотня таких воинов любому может дать отпор. Осталось только понять, что на этот раз несет им угрозу. Нит был далеко, в самом центре толпы, потому Эдвард обратился к Рону Седому — истребителю лет двадцати пяти, по меркам Верных Псов — почти старику, одному из самых сильных и авторитетных воинов, с которым сдружился две недели назад на вырубке деревьев в миле от городских стен.

— Рон, что происходит? Почему вы все собрались здесь?

— Они пришли. Пока защитники еще справляются, но их слишком много. Они прорвутся через стены, и тогда мы их встретим.

Загадочные они — те самые не имеющие имени существа, которые убили Элис. Тогда в горячке боя Эдвард даже не успел их толком рассмотреть, да и старался как можно реже вспоминать те минуты. Но теперь настало время познакомиться с самыми опасными хищниками Мертвых Земель, которых Верные Псы искренне считали первыми врагами всего сущего. Если с другими видами можно жить бок о бок, то их — только уничтожать. До последнего. Истреблять, пока последний из них не исчезнет с лица планеты…

Первая тварь в совершенно противоестественным прыжке перемахнула через высоченные стены, а за ней, одна за другой, последовали ее товарки… И закипел бой… Первые несколько секунд Эдвард был в стороне, и успел рассмотреть своих врагов — его чуть не вырвало. Более отвратного существа парню еще не доводилось видеть. Метровая серая крыса с тигриными лапами, облепленная пузырящейся слизью, хвост-змея с тяжелым острым лезвием на конце, маленькие прикрытые роговыми пластинами глазки, змеиный язык, крокодилья пасть с тремя рядами акульих клыков, и самое мерзкое — пара шевелящихся щупалец, которые торчали с двух боков и жили своей жизнью. Существо, которое просто не может возникнуть в процессе эволюции, плод больного воображения кровавого маньяка, Господь такого не мог сотворить. Машина, созданная убивать. Такому действительно не место ни под солнцем, ни под облаками, и даже на имя оно не заслуживает. Люцифер плененный, владыка ада, до конца времен застывший над Лондоном, прекраснее этого чудовища — он хоть и страшен, но гармоничен, а это… Прямой вызов мирозданию и здравому рассудку, но чем-то очень знакомый…

Додумать свою мысль Эдвард не успел — за первой тварь последовала вторая, третья, четвертая… Как бы ни старались защитники, они повалили толпой, и вовсе не собирались сражаться по-мужски. Они стремились в центр города. Туда, где женщины, дети, безобидные, беззащитные, и единственным препятствием на их пути была жалкая кучка людей. Которая вовсе не горела желанием приносить в жертву своих дочерей и жен. Верные Псы стали стеной, и пока жив последний охотник — им никогда не пройти в город…

Бой был страшным. Скорости, которые Эдвард даже не мог себе представить, охотники прямо в упор выпускали очереди стрел, истребители принимали на себя удары когтей и клыков, чтоб ответить смертоносными выпадами. Следопыты, на первый взгляд самые бесполезные в бою, все это координировали — только их "зрение" позволяло Верным Псам хоть как-то ориентироваться в этом адском бульоне. Но Эдвард этого не видел. Он сражался наравне со всеми, его охватил странный боевой азарт, который можно назвать холодным: не опьянение, а кристальная четкость, когда чувствуется каждая слизистая ворсинка на теле врага. Эдвард не видел бой в целом. Он не видел, что другим охотником приходится его постоянно прикрывать, не видел, что, когда их стало слишком много, Верные Псы начали организованно отступать, и на неслышный призыв отозвались молодые — мальчишки одиннадцати-пятнадцати лет, которые только и ждали этой минуты доблести. Эдвард не видел Нита — охотник опять, в который раз, потерял свой лук и меч, и то, и то было сломано их ударами, и теперь сражался одним лишь стальным кинжалом, семейной реликвией. Эдвард не видел, как не выдержал ритм боя Рон Седой — его сердце билось с перебоями, сок жизни вытекал полноводной рекой, но опытный истребитель просто не мог позволить себе умереть, и потому сражался, голыми кровоточащими руками вырывая щупальца своего врага. Эдвард ничего этого не видел. Как и когда-то, на лесной поляне, был только он, противник, и тот, кто прикрывает со спины — тогда это была Элис, теперь — все Верные Псы, весь народ, ставший ему новой семьей. Точным ударом распоров брюхо твари и отпрыгнув от брызнувшей во все стороны ядовитой крови — зеленая густая жидкость просто не могла быть ничем, кроме яда, он уже двигался дальше, отражая своим мечом направленный в спину какого-то следопыта удар. А через миг и сам с трудом увернулся, пропустив движения клинков на хвосте в дюйме от тела, чтоб в следующую секунду перерубить чью-то лапу. Ему казалось, что тело стало легким, меч невесомым, а движения намного быстрее, чем он привык. Тогда, в прошлый раз, чудовищ не смогли остановить плазменные пушки, гранатометы и ГКРы, а лишь доблесть солдат и чудо, теперь помогли мечи, луки и город. Лишь потом Эдвард понял, что в горячке боя время для него действительно замедлило свой ход, воздух стал плотнее, а стремительные ядовитые клыки не поспевали за хрупким человеческим телом — город заступился за своих детей. Он не мог остановить врагов, убить их — он и так изрядно проредил их ряды, лишь каждый четвертый перебрался через стены, а остальные так и остались там, сраженные защитниками. Но он помогал своим детям, как мог — давал последний вздох тем, чье сердцу уже остановилось, давал возможность видеть не только глазами, быть быстрее, сильнее и точнее, чем могут быть люди.

Сущая мелочь, но именно она и принесла победу. Эдвард так и не понял, что произошло — просто в один прекрасный момент они закончились, и как-то так оказалось, что Верные Псы смогли выдержать эту атаку, почти не понеся потерь. Больше сотни крысино-тигрово-крокодило-осминожьих тел, их тел, никто не собирался подсчитывать это зеленое месиво, и всего пятеро погибших людей — Рон Седой, истребитель, его сердце не выдержало горячки боя, Кар Цветок, следопыт, он был недостаточно ловок, удар их когтей раздробил ему колено, так что он не смог увернуться, когда кто-то из них "взорвался" и облил его с ног до головы своей ядовитой кровью. И трое молодых, они пришли на помощь старшим, и теперь имя получат только в голубом мире. Точнее двое молодых, и…

Эдвард не верил. Смотрел, видел, но не верил — ему хотелось выколоть себе глаза, чтоб эти два подлых существа не причиняли опять эту щемящую боль. Ему хотелось сойти с ума, уничтожить весь этот мир, и заставить тех, кто сотворил все это, страдать точно так же, как страдал он. Еще этой ночью он рассказывал ей сказку про рыцаря и деву-воина, еще утром они простились, и Нета нежно улыбнулась ему и погладила по небритой щеке. Молодая девчонка, младшая сестра, в сплетенных на скорую руку ивовых доспехах, с мечом, который он сам выковал и подарил ей дней десять назад. Мертвая. Она так хотела почувствовать себя героиней сказки, девой-воином, которая рука об руку со своим любимым побеждает врагов. Она хотела жить, любить и быть любимой, всегда хотела быть чем-то большим, чем машиной по производству детей. Она мечтала посмотреть мир, и боялась, что Верные Псы будут над ней смеяться, не такая, как все, Нета… Ей бы еще играться с куклами, целоваться на первых свиданиях и гулять под луной, а она лежит в луже собственной крови… Мертвая. Красивая, милая, с застенчивой улыбкой, которую не смогла стереть даже смерть, ей было не место в этом бою, она погибла, не успев даже дотронуться до своего первого врага. Погибла счастливой. Всю свою жизнь она искала сказку, а нашла смерть — смерть пришла через ночные разговоры, чтоб разлучить Эдварда с еще одним близким человеком. Сначала Элис, теперь Нета… Одна пошла за ним в ад, потому что так любила, что не могла бросить, вторую он сам привел на плаху, хоть ведун и предупреждал, что слова творят реальность даже в большей мере, чем может себе представить человек, и мы должны нести ответственность за свои поступки. Теперь он жив, он — победитель, вокруг радостные лица, Верные Псы поздравляют друг друга и смеются, счастливые, что битва оказалась выиграна столь малой ценой. А Нета больше никогда не услышит сказки, никогда не увидит солнце, не станет девой-воином и не найдет своего рыцаря… Она лежит у его ног… Мертвая.

— Теперь ты понимаешь, — Нит незаметно подошел со спины, не обращая внимания на настроение своего друга — для Верных Псов гибель Нетакой ничего не значила. Человек, который мало того, что не использовал свой дар, отказывался рожать детей, так еще и полез не в свое дело — в их понимании это был закономерный и заслуженный результат, и никто не собирался скорбеть о ней больше, чем о других, достойных, героически погибших воинах.

— Что понимаю? — Эдварду не хотелось сейчас ни о чем говорить, но слова выходили сами, помимо его воли.

— Понимаешь, кто наши самые страшные враги. Помнишь, я задал вопрос — как может человек желать зла другому человеку? И ты сказал, что человек — самое страшное существо во вселенной. Теперь ты видел их. Скажи, как может человек желать зла другому человеку, когда в мире под облаками существуют они? Теперь ты понимаешь, что нет никого, страшнее их, во всей вселенной?

— Есть, Нит, — Эдвард глубоко вздохнул. Горячка боя и потеря Неты — он еще не успел с ней свыкнуться, и когда не смотрел на землю, ему казалось, что это все было лишь плодом больного воображения, а девушка уже ждет его дома, ждет, когда он расскажет ей очередную сказку, как рыцарь и его верные друзья победили несметные полчища самых кровожадных в мире чудовищ. — Мне горько признавать, но есть.

— Но кто? Кто может быть страшнее, чем они?

— Те, кто их сотворил, Нит. Люди.

Картинка из учебника по истории… Глава "Война Апокалипсиса"… Параграф "биологическое оружие"… Карандашный набросок… Белая мышка, ажурные крылышки-щупальца, хвост трубой, хитро щурится и скалится своими острыми зубками на злобного язычника-татарина, который в панике бросает свой автомат и убегает… Тогда Эдвард пририсовал мышке клыки побольше — ему показалось, что такое милое создание просто не могло быть хорошим оружием, и его нужно было сделать чуть страшнее… Теперь эти самые клыки убили Нету, до этого — Элис, а самой главной тварью, как всегда, оказался человек. Не чужак, а свой, британец, верный слуга Иисуса и короля, он умер два столетия назад, а его творения до сих пор приносят людям боль и страдания…

1732 год от Рождества Христова, 22 марта

Традиционное торжественное заседание Лондонского Научного Общества проходило с небывалым размахом. Мероприятие, которое по традиции проводилось раз в пять лет, и обычно не отличалось особой скромностью, но на этот раз превзошло само себя — еще бы, ведь его своим вниманием почтили две высшие особы государства! Его Величество Генрих VIII и Его Преосвященство Нэвилл Маккинли, епископа Лондона, "второй после Папы", как его метко прозвали острословы. И пришли они сюда по очень важному поводу: группа биологов, которая до этого много лет только тем и занималась, что брала деньги из казны, на этот раз выдала на-гора нечто феноменальное. Некое биологическое оружие, в которое буквально влюбился с первого взгляда генеральный штаб. Но, так как военная доктрина Британской Империи утверждалась не ими, а королем, нужно было его высочайшее разрешение, чтоб новый тип оружия пошел в массовое производство. В принципе, предварительное согласие короля уже было получено, но нужно было оформить это официально, потому в Большом зале Лондонского Научного Общества проходила специальная конференция, в программе которой был всего лишь один доклад. Ну и, конечно, повышенные меры безопасности — по данным разведки, противник еще не знал про эти разработки, потому стоило держать все это в максимальном секрете, и на презентацию кроме короля и кардинала были приглашены только самые доверенные лица. Даже самого докладчика — сухопарого мужичка лет сорока-сорока пяти, из состоятельных крестьян, проверяли несколько раз, прежде чем допустили на трибуну. К докладу все уже было готово. Все материалы загружены, слова многократно отрепетированы — осталось лишь сделать презентацию и надеяться, что королю она придется по душе.

— Ваше Величество, Ваше Преосвященство, господа, позвольте мне начать. Кхэ. Извините. Я немножко волнуюсь. Итак. Как вам должно быть хорошо известно, одним из наиболее перспективных, наряду с ядерных, химическим, бактериологическим оружием, а также силой нашей веры, являются исследования крупных биологических форм, которые должны иметь ряд неоспоримых преимуществ. Таких как автономность, возможность функционирования в непредвиденных условиях, возможность самоподдержки и саморегенерации. Все это, наряду с тем, что на данный момент потенциальный противник не обладает как подобным оружием, так и средствами эффективной защиты, делает исследования данного направления одним из наиболее важных и актуальных в сложившейся военно-политической обстановке. Также невозможно не отметить, что, в отличие от других видов оружия, особенно ядерного, биологическое оружие не является разрушительным для объектов инфраструктуры, и, в теории, позволяет провести захват территории с минимальными потерями личного состава.

— Однако создание эффективного биологического оружия ранее сталкивалось с рядом определенных трудностей, и основная из них — все предыдущие модели разрабатывались на основе хищников. Помимо повышенной агрессивности, сложностей контроля, это также приводило к тому, что, уничтожая пищевую базу, они обрекали сами себя на голодную смерть. Что в достаточной мере ограничивало их потенциальное применение: только области с высокой плотностью населения. Также данные модели имели ряд других существенных недостатков, на которых я не буду останавливаться.

— Однако, кхэ-кхэ, все эти трудности нами были успешно разрешены. Господа, позвольте представить вам АТО-3, Автономный Травоядный Очиститель третьей модели. Вот, прошу, обратите внимания на слайды: на них представлены уже функционирующие лабораторные образцы, а также результаты полигонных испытаний. Вот, это статистика, как вы можете видеть, по тактико-техническим характеристикам каждый из образцов обладает параметрами, сравнимыми с… Простите, я немножко увлекся. Итак. Как я уже говорил, основной проблемой предыдущих исследований было то, что за основу брались хищные животные. Но в наших исследованиях впервые предложен вариант создания автономного биологического оружия на основе генома травоядных! Тем самым достигнута основная цель, пищевой базой для этого вида являются любые растения, что позволяет им автономно существовать и размножаться даже в области с низкой плотностью населения неограниченно долгое время.

— В качестве ядра нашего исследования мы использовали результаты группы Гордона и Клауса, вот, можете ознакомиться, так называемый "проект по комплексной интеграции элементов генома различных живых организмов Зайцемедведь ("Harebare")". Как вам должно быть известно, основной задачей данного проекта было создание искусственных жизнеспособных биологических видов, имеющих черты, органы и целые системы органов отдельных животных, а также обеспечение скоординированного взаимодействия между ними. Нами была проведена полная переработка данного проекта с целью приспособления к поставленной перед нами задаче. Основной упор сделан на поражающий фактор, потому, с целью максимизации данного фактора, нами проведено генетическое скрещивание ДКН "Зайцемедведя" с другими геномами. Кхэ. Простите. Вот, здесь показаны основные элементы разработанной нами системы. Главным поражающим фактором мы выбрали токсическое поражение организма, потому нами была проведена комплексная работа по интеграции различных нейротоксинов и модифицированных политоксинов. Взяв за основу яд королевской кобры, мы разработали общую систему циркуляции и регенерации токсинов, которая позволяет использовать их как напрямую, через укус, так и путем попадания обогащенной токсинами крови на потенциального противника. Причем нами впервые достигнуто поражающее воздействие при экстремально низких уровнях воздействия. Проще говоря, одной сколь угодно малой дозы достаточно, чтоб вызвать немедленную смерть.

— Помимо этого, нами полностью переработаны все основные функциональные системы организма. Усилена мускулатура, утолщены нервные волокна, что позволяет добиться более высокой скорости реакции, дополнительно усилены обоняние и слух, эффективность чего подтверждена на полевых испытаниях. С целью увеличения эффективности физического повреждения противника нами переработаны передние конечности и хвост, также подверглись модификации лицевые мышцы, помимо необходимых для питания резцов и коренных зубов интегрированы выдвижные клыки, куда подведены таксиновыводящие железы. Но основным поражающим фактором наша группа считает специально переработанные щупальца. За основу нами были взяты щупальца обыкновенного ядовитого кальмара, после чего мы провели их модификацию, приспособив к существованию в воздушной среде, для контроля над щупальцами рядом с костным мозгом интегрирован специальный заранее запрограммированный управляющий элемент, что позволяет в боевых условиях вести ими автономное управление, не отвлекая на это основную нервную систему. Помимо большой концентрации ядовитых желез, щупальца также способны при наличии элементной базы синтезировать серную, соляную и плавиковую кислоты, а высокое внутренне давление приводит к тому, что даже в случае повреждения внешнего покрова будет произведен массовый выброс токсинов и кислот с поражением всех близконаходящихся объектов. С целью комплексного управления всей этой системой нами разработана специальная программа, которая в дальнейшем была переведена в генетический формат и занесена в ДНК, тем самым данный биологический объект не нуждается в дрессировке и сразу по производству полностью готов к применению в любой обстановке.

— Вот, на данной анимации вы видите результаты комплексных боевых испытаний данного биологического объекта. Как вы можете видеть, благодаря высокой скорости и быстрой реакции он свободно может передвигаться даже под плотным огнем потенциального противника, хорошо развитые органы чувств позволяют моментально определять первостепенные задачи и уничтожать их по мере спадания степени приоритета. Достаточный уровень защиты позволяет вынести несколько прямых попаданий, а совокупность различных факторов поражения приводит к тому, что с одинаковой степенью легкости поражаются как одиночные слабозащищенные пехотинцы противника, так и хорошо вооруженные боевые машины. С целью координирования действий, в каждую особь интегрированы приемник и передатчик ультразвуковых колебаний, что позволяет вести комплексные боевые действия всей стаей. Вот, сейчас — вы видите, как в то время, как одна из особей отвлекала противника, вторая подкралась со стороны и совершила акт уничтожения. Теперь мы переходим к следующему этапу. Как видите, по сценарию к потенциальному противнику прибыло подкрепление, значительно превосходящее по боевой мощи данную группу биологических объектов. Но вы можете наблюдать, что даже это не стало значительным препятствием, нами полностью блокирован инстинкт самосохранения, более того — основным приоритетом каждой особи является уничтожение противника, и лишь второстепенной задачей собственное выживание. Вот, видите, прямо сейчас — уничтожение одной из особей возле корпуса боевой машины привело в значительному выбросу кислоты и фактическому уничтожению самой машины. Следует упомянуть, что это был опытный образец с специально измененным кислотным составом, но даже серийные образцы в боевых условиях будут обладать достаточно высокой степенью повреждения. Тем самым на полевых испытаниях было подтверждено, что использование данных биологических объектов значительно, на порядки, превосходит эффективность прошлых разработок, а экспертное заключение генерального штаба подтверждает, что по боевой эффективности группа из двадцати особей эквивалентна нескольким ротам регулярного войска в полном обмундировании и при полном боекомплекте.

— Но это еще не главное. Как мною уже упоминалось, разработанный нами биологический вид способен к длительному автономному существованию в условиях естественного природного окружения. Нами были произведены испытания, группа из пяти особей в течении месяца находилась на территории замкнутого военного полигона, имитирующего естественные природные условия средней полосы Европы, где применение данного оружия выглядит наиболее целесообразным. Вот экспертные результаты: данный вид полностью интегрировался в окружающую среду, не нанося ей никаких повреждений. Наличие в желудке симбионтов различной природы позволяет расщеплять фактически любую белковую пищу, в качестве питания использовались любые объекты растительного происхождения, листья, трава, возможно питание корой деревьев. А также, на чем я хочу сделать особый акцент, достигнуто идеальное сосуществование с другими биологическими видами, вот, вы можете наблюдать, агрессивность проявляется только при прямом нападении, при этом в остальных случаях поведение полностью соответствует таковому у травоядных животных. Однако, можете наблюдать, стоит в поле зрения появится человеку, как следует моментальное нападение! Это как раз и есть предмет нашей гордости. В генетический код данного оружия напрямую заложена система распознания генетического кода человека, после чего режим функционирования переключается из пассивной в активную фазу, происходит выброс специальных гормонов и нападение! При этом, за счет того, что в ДНК фактически отсутствуют элементы генетического кода хищников, достигается максимально возможная эффективность уничтожения живой силы врага: после уничтожения противника наш биологический объект больше не отвлекается на него, как на нечто, не участвующее в пищевой цепочке и не имеющего никакой ценности, а сразу переходит к следующему противнику.

— Тем самым подытожу. Кхэ. Господа, нашей группой впервые была разработана и апробирована в условиях, приближенных к реальным, новая биологическая система. Разработанная на основе проекта "Зайцемедведь", интегрирующая в себе элементы генома различных живых организмов, физические, биологические, токсические факторы повреждения, высокий уровень интеллекта, возможность координировать свои действия, возможность размножения, абсолютную нейтральность к окружающей среде, изначально запрограммированная на уничтожение исключительно живой силы противника, данная биологическая система полностью удовлетворяет всем поставленным перед нами задачам.

— В дальнейших планах нашей группы первостепенным является модификация данной системы, в частности мы планируем видоизменить задние конечности и хвост с целью быстрого перемещения в водной среде, упрочнить броню, провести дальнейшие усовершенствования системы приоритетов, добавить и улучшить органы восприятия. В частности нами запланирована пространственная локация, тепловой инфракрасный режим ориентирования, дальнейшие работы по увеличению токсичности и возможность самоорганизации, с целью приспособления к изменяющимся условиям окружающей среды. Все эти разработки мы планируем закончить к следующему заседанию Лондонского Научного Общества. Но уже и без этих возможностей, по заключению экспертной комиссии генерального штаба, данная модель является полностью функциональной, и может быть рекомендована к массовому производству. Спасибо за внимания. Ваше Величество, Ваше Преосвященство, господа, может есть какие-то ко мне вопросы.

— Есть один, — тишину впечатленного зала прорезал голос Джорджа Ньютона, внука легендарного Исаака. — Я его уже задавал вам в ходе работы, но внятного ответа так и не услышал. Скажите, откуда эти ваши АТО-3 будут знать, кто перед ними — "потенциальный противник" или доблестные солдаты Его Величества? И не произойдет ли так, что противника-то мы уничтожим, но и сами потом не сможем с ними справиться.

— Спасибо за ваш вопрос. Господин Ньютон, к сожалению я должен констатировать, что на данный момент системы, которая позволяла бы однозначно отличать своих от чужих, разработать мы не смогли. Все потенциальные модели, ультразвуковой код, блокировка агрессии по определенным элементам обмундирования, нами были отклонены, как не удовлетворяющие поставленной задаче — врагу достаточно достать один экземпляр такого кодирующего ключа, и вся система потеряет свой смысл. Потому наиболее оптимальным фактором на данный момент является система фильтрации по особенностям ДНК. Как известно, британцы, как наиболее развитая богоизбранная нация, является следующим этапом эволюции по сравнению с остальными народами, населяющими Землю, потому наша цель — выявить основные физико-химические отличия, которые позволили бы данный факт записать в численной форме, и основываясь на нем ввести в код блокировку. Я думаю, что в ближайшее время проблема будет решена, у нас уже есть определенные наработки, осталось только провести корреляционный анализ…

— Короче, пока они будут и наших, и не наших, — подытожил Джордж.

— Пока да. Но, Ваше Величество, это проблемы мы обязательно уже в ближайшее время решим.

Его Величество Генрих VIII кивнул. Ему понравилось. Большой любитель всяческой экзотики, владелец целой коллекции чучел, где было все, от львов до австралийских аборигенов, был впечатлен презентацией. И не важно, что из десяти слов он с трудом улавливал одно. Не важно, что клан Ньютонов имел какие-то глупые претензии. Его Величество смотрел на картинки, и ему нравилось: он так и представлял себе, как невообразимые чудовища, крысы в человеческий рост со скорпионьим хвостом, когтями, клыками, шипами, тошнотворного вида шевелящимися щупальцами, да еще и ядовитые, резвятся на улицах татарских городов. Они были настолько отвратны и омерзительны, что влюбили в себя монарха с первого взгляда, а когда он смотрел видео, где эти этих самых тварючек испытывали на военнопленных, практика использования вооруженных пленников с целью испытания новых видов вооружений крепко прижались в британской армии, то уже тогда готов был оплатить лаборатории любые счета. Может он был не очень образован, не очень дальновиден и все вопросы управления государством давно уже скинул на своего духовника, а ныне Папу Марка II, но уж такой вопрос мог решить и сам.

— Нам понравилось, — вольготно раскинувшись в кресле, Генрих VIII объявил свою монаршую волю. — Пусть живут.

Год Трех Отважных Духов, середина лета

Нет лучшего лекаря, чем время? Вранье. Нет худшего палача, чем время. Когда острая боль переходит в хроническую, когда минутная боль потери переходит в многочасовые страдания. Когда уходит сон, а его места занимает полуночный бред, когда раз за разом приходят мысли, "а если бы я поступил не так", и понимание, "поздно". Понимание, что ничего не изменить, что прошлое — утрачено навсегда, и как бы не пытался жить настоящим и надеяться на светлое будущее, прошлое уже никогда тебя не оставит. Когда не можешь сдаться, забыться в алкоголе или чужих объятьях, а вынужден раз за разом переживать самые неприятные минуты, и каждый раз осознавать нависшую безнадежность… Даже не депрессия — казнь. Человек сам себе выносит приговор, и сам его приводит в исполнение, но не сразу, бросившись со скалы, а медленно, смакуя каждую минуту боли, надеясь хоть страданиями расплатится за собственные ошибки… Ситуация, из которой нет выхода, потому что далеко не каждую ошибку можно исправить.

Эдварду было тяжело. Даже, пожалуй, тяжелее, чем в первые дни в городе — тогда он только привыкал к новой жизни, старался острыми впечатлениями перебить горечь былой потери. Старался убежать. А теперь оказалось, что куда бы он ни бежал — тропа его жизни все равно возвращалась на круги своя. Проторенная колея, магистральный путь, на котором предавали, убивали и умирали те, кто был ему дорог. Внешне Эдвард крепился. Теперь с ним был верный Нубил — раб достаточно отошел от своей болезни, чтоб опять везде и всегда быть рядом с хозяином. Хорошо хоть его подобные мысли не терзали. Родовых рабов с детства учили, что в их жизни может быть только один человек — хозяин. Все остальные — иллюзия. Именно для того, чтоб низменные телесные страсти не отвлекали раба от его службы, все они в младенчестве проходили кастрацию, чтоб их любовь и верность хозяину всегда была чистой и не запятнанной грехом. Лорд Эдвард Гамильтон для Нубила Муххамеда был всем: солнцем и луной, пищей и водой, отцом, братом и сыном. Когда Нубил пришел в себя, его абсолютно не взволновала окружающая действительность — главное, чтоб хозяину было хорошо. Чтоб хозяин был одет, обут, накормлен и напоен, Эдварду стоило огромных трудов объяснить рабу, что он не претендует на лучшие куски добычи и его полностью устраивают ежедневные порции. Нубил совершенно не хотел общаться с другими людьми, а Верные Псы игнорировали его в ответ, хоть ведун и дал афганцу такой же дар общения образами. Он ночевал с Эдвардом, работал вместе с ним, всегда готов был услужить и помочь — то, что смотрелось естественным в высшем британском обществе, и даже на базе Нью-Перт выглядело нормально, тут казалось совершенной дикостью. Раб в мире, где рабства в принципе не могло существовать. Где каждый человек был по определению равен другому — Верные Псы не могли понять Нубила, он не хотел понимать их, а Эдвард уже устал наводить мосты. Единственный, с кем афганец более ли менее общался — Нит Сила. Но даже охотник, вместе с которым они через пол мира пронесли умирающего офицера, скорее лишь терпел Нубила, с жалостливой брезгливостью. Верные Псы вообще относились к людям, как к механизмам по исполнению определенной работы, не замечая, что у человека за душа. Умеешь охотится, сильный физически, здоровый, способен иметь детей? Честь тебе, и хвала. Не умеешь? Да будь ты хоть трижды Личностью с большой буквы — ты не будешь никем. Любое отклонение от нормы — преступление. Особенно это чувствовалось в отношении к девушкам. Та же Нета, весь ее проступок — не хотела рожать и слишком много мечтала. Казалось бы, какая мелочь, ведь человек хороший, добрый, светлый, но нет — Эдвард был единственным, кто до конца стоял у ее погребального костра. А потом целую неделю носил зеленое — цвет яда, смерти и траура.

Жили они с Нубилом там же, где и раньше. Сначала Эдвард думал, что не сможет, что все ему будет напоминать о Нете, но оказалось, что нечему напоминать. Девушка не имела никаких личных вещей, и с ее уходом дом сразу превратился в безликое здание, точно такое же, как и все остальные — человек как будто исчез, был вычеркнут из мира, и единственное место, где он остался — память Эдварда. Верные Псы не имели кладбищ, не желали помнить своих предков, а прах мертвых был лишь удобрением для берез. Зато вместо Нетакой с ними поселилась Ивона. Симпатичная, рано повзрослевшая правильная девушка. Восемнадцать лет, четверо детей, собиралась рожать пятого, темные круги под глазами, заботы по хозяйству. Какие еще сказки? Надо исполнять долг, работать, спать, рожать детей, вся для общего блага, для общего процветания. Сказки — для детей, а хочешь поговорить — иди к ведуну. "Или давай следующего ребенка я рожу от тебя" — сказано было без всяких эмоций, как просят подвинуться в транспорте или передать хлеб за столом. Какая еще любовь, какая еще романтика — эти чувства пусть остаются для малышей, а взрослым людям нужно заниматься своим делом… В принципе, Эдвард не мог сказать, что Ивона плохая. Хорошая девушка. Милые карапузы — старший мальчик и три девочки, четырех, трех, двух, одного года. Следила за хозяйством, нормально уживалась с Нубилом — была самым обычным Верным Псом…

И именно эта обычность угнетала. Вместо восхищения этим дивным народом пришло странное чувство чуждости. Вроде люди как люди, живут, общаются, радуются и страдают, рожают и умирают, но если присмотреться — это был большой муравейник. В котором у каждого двуногого насекомого еще до его рождения была написана четкая роль, и он не мог, не имел права, да и не хотел что-то менять. Жизнь каждой рабочей особи, а других не было, ничего не стоила — траур по самым близким людям Верные Псы носили не больше дня, а потом вообще переставали их вспоминать. Каждый их шаг — на охоте, в городе, да где угодно, был расписан заранее, те же кулинарные эксперименты Эдварда вызвали бурный интерес, но сами Верные Псы даже не пытались их повторить. Делали все так, как их научили предки, и сами передавали то же знание потомкам. Даже ведуны — мудрецы, чьими способностями Эдвард до сих пор не уставал поражаться, были точно такой же частью механизма. А те, кто пытался восстать… Противостоять… Жить не так, как остальные… Такие, как Нета… Их не обижали — их просто окружали молчаливым недоумением, которое было больнее любой прямой обиды. Люди не могли выжить в обществе муравьев — нужно было или стать таким, как все, принять разумные, но не тобой установленные правила, или же умереть. Третьего не дано.

Если раньше Эдварду казалось, что он постепенно привыкает к новой жизни, к новому обществу, то теперь, после смерти Неты, эта иллюзия рассеивалась. Да, он мог принять внешнюю сторону жизни. Работать, выполнять свои обязанности, в будущем, может быть, даже охотиться — после той битвы Эдвард как будто перешел на новый уровень — теперь он научился "видеть" спиной, и иногда, очень редко, даже выигрывал поединки с двенадцатилетними мальчишками — более старшие оставались для него все еще непреодолимым препятствием. Но изнутри, там, где живет личность человека, он продолжал оставаться чужаком. Даже не британцем, лордом, аристократом и офицером — человеком. Который не может просто так сказать "она поступила глупо, значит пришло ее время уходить в голубой мир". Который не может слепо исполнять свой долг, а главный долг Верных Псов — возвращение Мертвым Землям жизни. Да, отличная цель. Да, рабочие методы. Но никто из них никогда даже не задумывался, что можно это делать как-то по другому. Не безумно каждый год расширять стены, строить несколько новых домов и высаживать на отвоеванные земли березы, а проявить фантазию! Может быть, с первого раза получится хуже. Но люди на то и люди, тем и отличаются от зверей, что в них горит божья искра — в каждом человеке маленькая частица творца, которая заставляет не жить по писанным канонам, а бунтовать и добиваться своего. Творить нечто новое. У Верных Псов тоже была эта искра — их дети были теми же самыми непоседами, которые придумывали себе игры, для которых палка была медведем, а старая коряга — чудовищным болотным кабаном. Но потом общество безжалостно ее выжигало. Если ты девочка — рожай, мальчик — иди на охоту. Ты — Верный Пес, у тебя есть дар и долг, и ты должен всегда им следовать.

Тот же дар… Как узнал Эдвард, у многих детей он проявлялся разносторонне — они имели что-то от следопытов, что-то от истребителей, что-то от охотников. Но потом каждому из них нужно было сделать выбор, и отказаться от всех частей дара, кроме одной — Верные Псы охотились тройками или четверками, и им не нужны были те, кто может иметь сразу несколько талантов. Почему это никто не заметил? Почему никто не попытался даже развить универсала? Почему молчали ведуны? Потому что традиция. Так делали предки, "так завещал Али-владыка" — универсальное объяснение, списать все на бога, который на самом деле не был богом. Это можно понять, принять, смириться, но невозможно стать таким — для этого нужно родиться Верным Псом, вырасти Верным Псом и Верным Псом умереть. Псы, верные своему долгу, они однажды взвалили его ношу, и теперь собирались нести ее до конца времен. Или до победы. Смотря что раньше наступит.

Эдвард пытался об этом говорить. С Нитом — единственным человеком, который, на его взгляд, мог вырваться из плена железных стереотипов, но с каждым разом все больше и больше убеждался, что это совершенно бессмысленное занятие. Куда бы ни шел разговор, он обязательно возвращался к долгу, а дальше терял свой смысл.

Или система ценностей… Нит как-то рассказал, что в голодные годы, когда не удавалось сделать много запасов, Верные Псы творили то, что человек не может в принципе сотворить — убивали своих детей. Мальчиков, до десяти лет. Старше — нельзя, охотники, они полезны и без них не выжить, девочек — нельзя, им еще рожать. А мальчиков можно. Дикость, но рассказывал это Нит не с отвращением — с гордостью. Что ради долга Верные Псы готовы идти на такое, мать убьет своего сына, потому что она может рожать, а от него нет особого толка. А если мать старая и рожать больше не может — сын ее убьет. И это тоже нормально, потому что голод, а значит самые полезные для общества обязательно должны выжить. Человек такое даже представить не может, насекомое — запросто. Как после таких рассказов уважать Верных Псов? Как после такого жить с ними? Как обустраивать свою семью, если придет голодный год, и тебе, может быть, придется убивать плоть от плоти, кровь от крови своей? Эдварду тогда захотелось напиться, но единственный напиток — березовый сок, а от брожения его заговаривали ведуны.

И не только это стало возмущать Эдварда. Например, отношение к женщинам. Он долго не мог разобраться в этом вопросе — то охотники ценой своей жизни спасали попавших в беду девушек, то относились к ним, как к вещам. То отдавали лучшие куски добычи, то полностью игнорировали, как будто мнение женщин для них значило меньше, чем крик голосистого младенца. Он долго не мог понять, в чем тут дело, пока не поговорил по душам с Витом Горой — истребителем, другом Нита и просто хорошим человеком, который умел думать чуть шире, чем остальные, и не удивляться странным вопросам чужака. Как оказалось, этот вопрос лежал скорее в теологической плоскости. Каждая женщина в понимании Верных Псов была святой богиней. Дар творить новую жизнь поднимал ее на высшую, недоступную остальным ступень, женщины были объектом преклонения, и не удивительно, что если нужно было их спасти ценой собственной жизни — это был риторический выбор. Женщина-идол, женщина как объект почитания, женщина святая — их смерть была огромной трагедией, потому что если умрут все охотники, кроме одного — через поколение род Верных Псов возродится, а если умрут все женщины — исчезнет навсегда. Культ женщины-матери, где превыше всего ценятся вошедшие в детородный возраст девушки, а старухи, которые больше не могут рожать, добровольно избавляют остальных от обузы. И в то же время, мнение женщины для Верных Псов ничего не значило. Идол, но не человек, бог, но не советчик. Его уважают, бьют земные поклоны, приносят дары, жертвуют собой, но кто из нас будет слушать шепот деревянного истукана? Кто будет слушать, что пытается объяснить тебе каменный алтарь? Кто будет слушать женщину? Действия одинаковой бесполезности, тому, перед кем преклоняются, не обязательно подчиняются — у каждого своя часть ответственности. Женщины отвечают за то, чтоб каждый год новое поколение Верных Псов издавало первый крик, мужчины — охотятся, сражаются, думают, принимают важные решения. Одни не могут без других, другие — без первых, одни принимают решения, другие безропотно им подчиняются, и все свято верят, что это единственный возможный ход вещей, потому что только так они могут исполнить свой долг.

Можно с таким смириться? Можно. В Британии, где последнюю сотню лет благородных леди даже стали пускать в парламент, пока еще без права голоса, а леди Камилла Льюис четверть века была губернатором Новой Южной Шотландии, многие мужчины мечтали о таком патриархате. Но видеть безропотную Ивону, которая даже не пытается в жизни ничего решать… Эдвард к таким девушкам просто не привык. Веселая Катрин, душа компании, заводная девчушка, которая может перечить даже собственному отцу, знаменитому лорду Гордону, и на неделю убежать с друзьями из дома. Сильная Элис, Человек с большой буквы, милый воин, который всю свою жизнь сражался, смеялся и любил. Добрая Нета, родившаяся не там и не тогда, которая верила в сказки, не боялась всего мира и пыталась изменить свою жизнь. И чинные, дородные, степенные женщины Верных Псов — рожают раз в год, в начале сентября, по расписанию, готовят, шьют, убирают и учат своих дочерей быть точно такими же, как они. Взрослые в четырнадцать, пожилые в двадцать два, старые в тридцать. Добрые, но слишком хорошо знающие свое место. Рабыни своей традиции.

А может все дело было в самом Эдварде… Он много раз думал об этом, но так и не смог найти ответ. Смог бы на его месте ужиться другой? Мудрый лейтенант Клаус Отто фон Геленберг, загадочный Ирвин Эрнест Гауди, сержант Эрик Питерсон — кто бы мог подумать, что бравый скандинав по своей прихоти бездарно погубит два десятка солдат? Или дядя Дэвид? Может, Эдвард требует от жизни слишком многого, и стоит уже остепениться, хватит уже приключений на одно место, принять все таким, как оно есть, жить без любви, заниматься любовью по расписанию, собирать березовый сок и воевать с ними? Тем более, как он выяснил, набеги, подобные этому, проходили довольно регулярно, раз в два-три года, они прекрасно знали про человеческое поселение, и не оставляли попыток уничтожить того, ненависть к кому была заложена на генетическом уровне. Человека. Принять свою жизнь такой, как она стала, верный Нубил всегда поддержит, а Ивона — девушка ничего, если бы не малость отвислый живот, имела бы все шансы на равных смотреться с лучшими британскими красавицами, да и постоянный отец ее детей этой зимой погиб, так что она была в поисках нового…

Смириться? Или взбунтовать? Забыться, или отдаться безумию? Сложный выбор. Неоднозначный. Всегда можно найти доводы и за, и против — Эдвард уже начинал спорить сам с собой, а это не особо хороший симптомом. Нужно было выговориться. Не с ведуном — с ними говорить было фактически невозможно, потому что казалось, что они знают твои мысли и слова на многие годы вперед, и только по доброте душевной изволят отвечать. Не с Нубилом — тяжело говорить с тем, кто всегда с тобой согласен. С Нитом. Охотник даже если не поймет, то хотя бы выслушает, не перебивая, а там гляди, и скажет что-то дельное… Все же парень не дурной, хоть и сплетенный обычаями, и, вроде как, родственник… Названный отец — должен попытаться дать сыну совет, что ему, блудному и непутевому, дальше в жизни делать. Скажет "смирись" — значит так тому и быть, надо будет смириться, похоронить память Элис и Неты, зарыть в землю мундир офицера, порезать на куски надежду и жить, как все живут. Скажет "бунтуй" — бунтовать, бороться, даже если твой враг существует лишь в твоем воображении. Ничего не скажет — думать дальше, но уже будет не так тягостно, когда с кем-то поделишься своими проблемами — они вроде как и не такими тяжелыми становятся.

Повода для разговора долго не находилось. Сначала Верные Псы были заняты — после нападения нужно было убрать их тела. Смертоносные при жизни, они и после смерти оставались опасными. Ядовитая кровь, кислотная слизь тел, даже содержимое их желудков несло угрозу, превращая плодородную землю в некую мертвую субстанцию. Британские биологи в свое время постарались, создавая новое биологическое оружие, да так, что до сих пор их результаты не то, что превзойти — повторить не могли. Все разработки в научном обществе, общество — в Лондоне, Лондон — вне времени. Гуманное оружие "чистой земли", которое должно было очистить широкие вражеские земли от людей, сохранив природу и животный мир, пережило своих создателей, и отлично прижилось в Мертвых Землях. Травоядные убийцы, они паслись на широких просторах степей, паслись на островках лесов, паслись в болотах, настолько опасные, что ни один другой хищник даже не пытался их тронуть. Размножались, сбивались в стаи, и все время искали людей, а как находили — уничтожали. Верные Псы были последними, но ожившие химеры не оставляли надежд и их уничтожить. Тварей вели гены. Все, в ком есть человеческая ДНК, подлежали уничтожению, вот и происходили раз в несколько лет такие штурмы… Для того и нужны были стены. Они были достаточно умны, чтоб не нападать в одиночку, и самая большая опасность была в том, что когда-нибудь они соберут слишком большие силы.

Потом был торжественный Большой Совет, где сразу девять молодых получили имя — трое заслужили эту честь во время боя. Лан Широкий, Вер Лист, Гис Скорость, Чур Шкура, Ват Круг, Нил Штаны, Вис Голова и Вис Ночь. Пятеро истребителей, два охотника и два следопыта. Почему такие прозвища? Эдвард не понял. Лан был не шире и не уже остальных, Гис не производил впечатления бегуна, один Вис не был особо умным, а второй никак не отличался ночью и днем. Но какой-то глубинный смысл был, причем ритуал у старого пня проходил в странной манере — все члены Большого Совета одновременно выкрикивали имя кандидата, и если оно у всех совпадало — так его и называли. Причем заранее никто не договаривался, но каким-то чудом почти всегда с первой попытки приходили к нужному решению. Только с Вером Листом не сложилось — сначала половина назвала его Корнем, вторая половина — Каплей, но со второй попытки как-то все пришли к тому, что он — самый настоящий Лист. Как объяснял Нит, старшие охотники просто чувствуют, как нужно назвать молодого. Вроде это знание к ним приходит само по себе, настолько оно очевидно, он сам, например, был назван Силой за свою двужильность, за то, что мог дольше прочих охотников преследовать добычу, и силы никогда его не оставляли. А вовсе не за физическую мощь, в этом плане лучший охотник заведомо проиграет худшему истребителю.

На следующий день после совета Нит опять ушел на охоту. На этот раз так называемую "широкую": их погибло слишком много, а значит можно было смело покидать город большому числу охотников одновременно, не опасаясь, что за время их отсутствия что-то произойдет. И охотиться не в близлежащих лесах, а дальше, в степи — город стоял на границе двух природных зон, смертоносного леса и относительно безопасной степи, причем во второй и выжить было легче, и охота богаче — там водились крупные быки, быстрые кабаны, хитрые зайцы. Но там же не было никакого спасения от них — на открытом пространстве крысо-тигро-акуло-осминоги могли нагнать любого, потому широкие охоты начинались только после уничтожения крупных их стай. Охоты были долгими, по несколько недель, и сытными — за одну такую охоту можно было набить мяса на пол года вперед. Не все же травами, листьями и ягодами питаться, да березовый сок пить.

После возвращения Нита с охоты опять не сложилось — Эдвард был слишком занят Нубилом, раб только-только начал приходить в себя, а уже пытался прислуживать своему хозяину, так что приходилось все буквально выхватывать из его рук. У афганца началась депрессия, он не мог смириться с собственной слабостью и с тем, что ему прислуживает хозяин, когда ситуация наладилась, умер ведун, один из четырех. Не самый старый, не самый мудрый, обычный ведун — утром вышел к Камню Предков, собрал вокруг себя народ, рассказал несколько баек, а потом сказал, что он сейчас умрет. И через минуту умер. Три других ведуны даже не пришли с ним проститься, а простой народ два дня ходил в зеленом, как траур закончился — Нит опять ушел на охоту, и разговор опять был отложен… Тем более у Эдварда появился новый повод для раздумий: он наконец присмотрелся к Камню Предков, странному монолиту в самом центре города, который он видел и раньше много раз, но никогда не обращал особого внимания. А там было чему удивляться — в самом камне, как будто впечатанные лазером, одна в другую переливались три голографических картины. Для Верных Псов это были просто изображения, для Эдварда: иерусалимский Храм, распятый Иисус, символ бесконечности Хань, с которым желтолицые уже двести пятьдесят лет держались против британских войск. Выполненные с ювелирной четкостью, картины завораживали и вызывали изумление, причем Верные Псы понятия не имели, что это значит. Камень достался им от предков. Предки что-то хотели передать, но потомки забыли — ну и ладно. Ведуны могли бы напомнить, но этого не делали — значит знанию еще не время открыться. Эдвард даже не понял, как изображение было нанесено, вплавлено, впечатано, вбито в камень — еще одна загадка, на этот раз без шансов быть хоть когда-то раскрытой.

А потом, наконец, все как-то так сложилось, что разговор с вернувшимся с охоты Нитом начался сам собой. Сначала на отвлеченные темы, вроде успехов Эдварда в боевом мастерстве, потом перешли просто к жизни, а там зацепилось — и парень выложил все, что накипело. Про то, что он привык к совершенно другому миру, что местная жизнь его с каждым днем все больше и больше угнетает, что он не может так, жить ради чужого и непонятного долга, что даже говоря понятными друг другу словами, он не может ни с кем найти общий язык.

— …я чужак, Нит! — эмоции Эдварда били через край, и куда только повылетали все уроки риторики. — Понимаешь, я совсем чужой! Вы живете в мире, где не бывает по-другому. Вы к этому всему привыкли с момента рождения, для вас это — единственная возможная жизнь. Для меня нет. Такое существование… Это противоречит всему, чему меня учили. С чем я сроднился, что стало частью меня — солдаты должны спасать детей, потому что дети — наше будущее, а не убивать, потому что солдаты сейчас нужнее. Женщина должна рожать, если она хочет этого ребенка, по любви, а не из обязанности… Предков нужно помнить и уважать, а не удобрять их прахом березы… Да что там… У вас все не так! Тебе проще, ты не знаешь другой жизни, но я… Я так не смогу. Я никогда не стану одним из Верных Псов. Для того, чтоб стать Верным Псом, нужно Верным Щенком родится! Я — чужак! Я…

— Я тоже чужак.

— Ты… ты что?

— Я чужак. Я не родился Верным Щенком, и до пяти лет даже не знал о существовании города. У меня было свое имя, которое дали родители, у меня был дед, который подарил этот кинжал. Меня долго называли найденышем, потому что меня нашли в лесу — нашел Рик Огонь, ведун, который стал для меня вторым отцом. Я не родился Верным Псом, но стал им.

— Но как же… Но кто тогда ты?

— Я — Нит Сила, охотник, Верный Пес. Ты хочешь узнать, кем я был? Я расскажу тебе эту историю. Но сначала скажи — ты знаешь, как называются эти земли?

— Мертвые Земли… — невольно вырвалось у Эдварда, который уже и сам давно успел понять всю глупость этого названия.

— Так называете эти земли вы. Кары называют их "мир", и другого мира для них не существует. Верные Псы их никак не называют, потому что злу не нужно название: мы исполним долг, сделаем эти земли чистыми, и тогда они сами скажут нам свое имя. Там, где я родился, эти земли называли очень просто: Русь.

— Русь? Но как же… Провинция Татарская Русь была полностью уничтожена в ходе Войны Апокалипсиса… — строчки из учебников истории сами всплывали в памяти.

— Русь была уничтожена тринадцать лет назад. Когда погибли все близкие мне люди, когда я обрел новую семью и принял свой долг. Я — Нит Сила, Верный Пес. Я — последний русич.

7478 год от Сотворения Мира, лето

— Ах ты хулиган малой! Ты куда залез? А ну быстро слезай, пока я отца не позвала!

— Мам, я не могу! Помоги!

— А залезть туда сам смог? Вот и спускайся как-нибудь сам, нечего, ты уже не маленький.

Пришлось спускаться. Старая полусухая яблоня была священным деревом — считалось, что в ее нее возвращаются души предков и смотрят на людей, потому плоды нельзя срывать раньше срока, а можно только собирать, когда предки сами их подарят. Детям строжайше запрещали даже подходить в яблоне. Высокой ствол, толстые ветви, которые с земли казались такими удобными ступеньками, а старое птичье гнездо так заманчиво манило… Нитомиру, Нитке, как его обзывала старшая на два года сестра, всегда хотелось посмотреть, что там внутри. Любопытный не по годам, непоседливый, мамин любимчик, которому сходили с рук любые шалости, он два дня назад уже пробовал совершить это "восхождение" — тогда все закончилось тремя выбитыми зубами, отцовским гневом и укоризненным взглядом деда. Тот ему, как взрослому, подарил свой кинжал, а Нитомир… Урок не пошел впрок. Сегодня утром, сразу после завтрака, мальчишка тайком вылез из избы, и со второй попытки взял штурмом яблоню. К его огромному разочарованию мало того, что гнездо оказалось пустым, так он еще и назад слезть не мог. Отсюда, с дерева, высота казалась намного больше, ветки — редкими, а позвать на помощь — страшно. В прошлый раз его пощадили, не стали наказывать, в этот раз только одними словами наука не обойдется, будут бить… Вот и сидел пол дня, надеясь, что как-нибудь оно обойдется… Но как на зло, все шло к наказанию. Если бы Радомир, мамин брат, любимый дядя прошел — он бы помог, или хотя бы Первослав, он отцу расскажет, но потом, когда тому уже будет не с руки злиться… Но все хорошие взрослые как будто куда-то пропали. Теперь еще и мама нашла, а помогать не хочет, руки скрестила на груди — когда она так делает, то все. Ни ему, ни отцу, ни братьям да сестрам спуску не будет. Она уже все решила, и ни на шаг не отступиться.

Страшно. Ствол гладкий, босые ноги так и норовят соскользнуть, руки еще слабые, не держат, а высота — добрых две сажени, брат недавно научил Нитомира считать до пяти, и теперь он ходил и гордился, пересчитывая все и вся в поселении. Упадешь с такой высоты — синяками не обойдешься, еще минус пару зубов, а их и так во рту всего ничего осталось. Сначала на палках дрались, потом в яму свалился, затем с дерева навернулся… Вот вырастет Нитомир — станет как дядя Радомир ловким, будет из большого лука стрелять, и по деревьям, как по земле, бегать. А пока еще он был маленький, пять вёсен исполнилось, вниз — страшно, но материнский гнев еще страшнее…

Он все же сорвался. Когда уже почти слез, но не на землю, а прямо в материнские руки, которые бережно опустили его вниз, так что самое страшное, что получил — подзатыльник, и много назидательных слов. Спрятаться от них не получалось, заветное крыльцо было рядом, но его нельзя было выдавать. Там была его личная Крепость. Он сам ее придумал, сам сделал, сам "спрятал" — никто из взрослых не знал, что под крыльцом главной избы вырыт целый бункер, замаскированный дерном и травой, и оттуда уже почти готов тайный лаз. Нитомир даже с другими детьми этим секретом не делился, он прятался под крыльцом — и ни один человек не мог его найти. Там было тесно, но сухо, все стены Нитомир выложил мхом, как делали взрослые, когда на зиму все племя уходило в подземные пещеры. Там был его маленький склад сокровищ: красивая палка в форме птицы, собственный зуб на нитке, целый мешочек орехов — Нитомир сам их нашел и собрал, когда взрослые в прошлый раз уходили из деревни. А еще совсем недавно там появился дедов нож: на него постоянно покушался Тритомир, старший на четыре года брат, вот и пришлось спрятать с остальными сокровищами. Дед сначала злился, думал, что Нитомир потерял нож, а потом наоборот, похвалил. Сказал, что это большая ценность, и его надо надежно хранить. Дед был старый, белый и умный, Нитомир его любил и слушался даже больше, чем отца — отец был злой и больно наказывал.

— Нит, сколько раз я тебе говорила, чтоб ты к этому дереву даже не подходил! Говорила?

— Ну мам… Я же не рвал…

— Мало ли, что не рвал! А если бы ты упал и я не успела тебя поймать? Ты что, маленький мальчик, чтоб ходить без зубов?

— А у бабы Аксиньи тоже зубов нет, так что она, тоже маленькая?

— Ты мне тут не выкручивайся! А ну марш в избу! Сиди и не высовывайся, придет отец — он с тобой поговорит по-мужски!

Пришлось подчиниться. Мама была доброй, но строгой, наказывала редко, но если провинился — лучше не придумывать отмазки. Вон, когда Глаха, старшая сестра, пошла сама с мальчишками в поле гулять — как ей тогда мать хворосту всыпала! Несколько дней сидеть не могла, ревела, но сама виновата! В поле за городом только взрослым можно, не говоря уже про лес, а если малая — так сиди возле избы, и слушайся! Брат Инна не послушался, пошел в поле гулять, и больше не вернулся, родители сказали, его Мара к себе забрала. Нитомир к Маре-Марене уходить не хотел! Там темно и страшно, как зимой, когда все от мертвого снега под землю прячутся. Он исправно каждое первое зерно отдавал Перуну, а каждое последнее — Мокоше, как все делали, чтоб бог-отец и богиня-мать в своей любви не оставили, а выходя из дома трижды через левое плечо плевал, чтоб змий-искуситель не заметил. Нитомир вообще был порядочным и хорошим мальчиком, а что хулиганил иногда — так возраст такой. Пять лет. Почти взрослый.

Но быть битым отцом ой как не хотелось. Он ведь силы не соразмеряет, у Нитомира до сих пор на спине шрамы не пришли, это когда его в прошлый раз наказали, за то, что воду, большую ценность, на землю пролил. Ее взрослые издалека несут — глубоко под землей из глины по капле сцеживают, воду нужно уважать, а Нитомир игрался, и целую чашу опрокинул — осерчал тогда отец. Бил его так, что все в деревне крики слышали. И сейчас будет бить не меньше, ишь чего надумал, по деревьям, как белка, лазить… Мать что сказала? В избе сидеть? А крыльцо, это тоже изба, значит и под крыльцом изба, значит если он под крыльцо залезет, и мать послушается, и отец его не найдет. Он просидит там до утра, а утром все испугаются, куда он пропал, будут искать, плакать — тогда он вылезет, все обрадуются, и никто его не накажет. Нитомиру самому понравилась своя хитрость. Как он хитро придумал наказания избежать! Забрав отцовскую кожаную флягу с водой, не страдать же целый день от жажды, он незаметно проскользнул через дверь, чтоб мать не услышала, убедился, что на улице никого, и юркнул под крыльцо, за собой лаз дерном закрыв — теперь его никто точно не найдет! И стал ждать.

А чтоб не скучно было, у него в доске была проделана крошечная щель, чтоб можно было наблюдать, что вокруг происходит — Нитомир мог так сутками сидеть, его никто не видел, а он за всеми следил. Вот дядя Радомир пришел. Смеется, тетку Варю обнимает, они скоро собираются свадьбу играть, а значит у Нитомира еще братики и сестрички будут. Младшие. Вот Первослав с Драгомиром, они самые сильные, а вот и отец, ему мама про шалости Нитомира рассказывает, злится, выбегает на улицу, бегает, а найти его не может! Вот две старухи, Аксинья и Рада, у одной зубов совсем нет, у второй один сверху торчит, они все время Нитомира ругают, когда он у них в саду тайком хозяйничает — у них такие вкусные сливы… Мудрый Клир, волхв, он старше деда, а еще он счет годам ведет, всех богов знает и Святому Письму учит детей. У него есть специальная книга, очень древняя, в ней все-все рассказано, как мир был создан, и как человек получился. Клир рассказывает из этой книги сказки, как Ной от злой воды в ковчеге спасся, а Моисей сначала злую воду одним своим словом разойтись заставил, а подом добрую воду из камня добыл. Рядом Вторня, ученик, всю премудрость Клира перенимает, он после него волхвом станет, будет идолам подношения делать, чтоб те на русичей не осерчали, и всегда говорили, когда придет время от злых духов под землей прятаться. Что это за духи — Нитомир не знал. И никто не знал, потому что тех, кто их видел, потом только мертвыми находили. Когда духи приближались, боги волхву говорили — тогда все бросали свои избы и уходили под землю. А потом выходили, духи дома не трогали, и животных не трогали — они только людей трогали. Под землей было темно, но безопасно, там была Крепость, где русы, русичи, славяне, последние, но не сдавшиеся, могли переждать любые беды. А у Нитомира была своя крепость — под крыльцом, чуть меньше, но зато своя собственная…

Он и сам не заметил, как уснул. Свернувшись калачиком, ему сначала снились сладкие сны, мать, мед, чистая вода, потом во сне потянуло дымом, но не сладким дымом костра, на котором жарят добычу, а острым, едким дымом пожара. Потом его начал бить отец, дядя Радомир увел в лес, и там бросил, а на дереве сидела сестрица Глаха и смеялась… Кошмары, из которых нельзя вырваться. Сон, когда нельзя проснуться. Боль, которая может убить — ничто не могло разбудить Нитомира, кроме единственного голоса. Голоса матери. Она кричала — каждый ребенок отличит этот голос среди тысячи подобных. Крик заставил его очнуться. Нитомир вздрогнул. Он не понимал, что происходит, что случилось, где его привычный, тихий, уютный мирок — он хотел бежать к матери, но странная не по годам осторожность взяла свое. Сначала надо посмотреть в щель…

Кошмаром был сон. Стократ ужаснее оказалось реальность. Нитомир не закричал. Не заплакал. В тот день он навсегда разучился плакать, и никто никогда не слышал крик его боли. Потому что там, на улице, творилось то, чего не может в принципе произойти. Конец света. Конец жизни. Конец всего. Говорят, маленькие дети не понимают, что такое смерть, потому они ничего не боятся, осознание собственной смертности приходит лишь потом, так вот, это — не правда. Нитомир знал смерть. И он видел, как пляшет злая Мара-Марена, во вспышках костров, в стонах людей, в черных лесных тенях — страшные, злые, безумные кары. Не духи, против которых человеку не устоять, с карами русичи воевали давно и успешно. Безумные обитатели леса, черные, как смоль, дурнее любого волка, были врагом старым и привычным, многие воины-русы хвастались их скальпами, у отца их была целая коллекция — мужские и женские, с завитой курчавой шерстью. Взрослые всегда хвастались, скольких каров они перебили на охоте, и как эти дикари попадали в самые примитивные ловушки, в ловчие ямы, в сети. Карикатуры на людей. Как объяснял Клир, Бог создал человека, а дьявол — кара, но ему стало стыдно, что существо получилось таким неказистым, и чтоб никто не заметил, он покрасил его в черный цвет. Кары, которые жили только для того, чтоб жрать свою траву, набираться силы а потом страдать — да их никто даже в расчет обычно не принимал, так, двуногий хищник, чуть опаснее волка, но намного слабее медведя…

И вот теперь они пришли, чтобы отомстить. Загнали людей в ловушку. Окружили всю деревню дымом, от которого не можешь проснуться, и, бескарными, предавались танцу чужих последних страданий! Сколько их было вокруг? Нитомир знал цифры только до пяти, но даже мудрый Клир не смог бы их точно сосчитать. Тьма! Тьма темных, пришедших в ночной тьме — они были повсюду, и они убивали. Убивали витязей — славный Драгомир лежал рядом, он успел проснуться, схватить меч и выбежать из дома, а прямо из его груди торчал обгоревший деревянный кол. Насиловали и убивали женщин — Варя, ее одежда была разодрана в клочья, а тело черное от крови, старухи Аксинья и Рада, в обнимку, как всю жизнь прожили рука об руку, так и к Маре отправились вместе. Убивали детей — изломанное тело Вторня, буквально в нескольких саженях от крыльца, он пытался заслониться знаком Перуна, но кара таким не остановишь. Из груди Вторня торчал меч дяди Радомира — значит и сам дядя уже мертв. Кары пришли среди ночи, черными призраками, пришли мстить за годы и века унижения, и теперь это был их пир смерти!

Нитомир видел все. Видел, как насиловали и убивали его мать и сестру Глаху. Видел, как тетке Варе, еще живой, вспороли живот, достали еще не рожденного ребенка, бросали его друг другу, как тряпичную куклу, и смеялись, черно-красные в свете горящих изб. Видел мертвого отца — его тело выволокли из дома, сняли скальп, а тело рубили на части и ели прямо сырым, чтоб получить часть силы. Кары не знали, что такое пощада — они пришли, чтоб уничтожить русичей. Пришли сжечь все избы, срубить деревья, повалить частокол, превратить последний оплот некогда великого народа в забытую легенду. Пришли коварно, убивали не как звери — как кары, наслаждаясь болью и смакуя каждый миг чужих страданий. Они с одинаковым остервенением убивали стариков и детей, а женщинам и девушкам до этого наносили страшные увечья. Они резали уши и носы, выкалывали глаза и делали себе из них ожерелья, они…

Они были кары.

Он — Нитомир. Его не нашли. Он видел все, ему было пять лет, и он ни разу не закрыл глаза. Даже когда умирала его мать. Он смотрел и запоминал, не боль — жизнь. Которой уже никогда не будет. Не для того, чтоб отомстить — таких мыслей просто не могло быть у пятилетнего мальчишки, не для того, чтоб убивать в ответ — он сам не знал, что с ним происходило. До самого утра мальчишка просидел, не шевельнувшись и не издав ни единого звука. Он задыхался, рядом горел дом, умирала семья, дым заволок его Крепость — он смочил драгоценной водой рубаху, и дышал через нее. Когда кары ушли, он собрал свои нехитрые пожитки и выполз из убежища, маленький, пьяный от дыма и запаха крови, но живой. Единственный живой. Последний живой. Он не мог даже никого похоронить — так, присыпал мать землей, чтоб ее обнаженное окровавленное тело не сразу стало поживой для волков. На других не хватило сил, да и узнать людей было почти невозможно — многие сгорели заживо, запертые в горящих избах, другие были изуродованы до полной неузнаваемости, кары верили, что таким образом они даже после смерти отомстят своим врагам, потому что лишенного лица человека не могут пустить в загробный мир. Нитомир так и не нашел своего дела. Не нашел никаких вещей — все, что не сгорело, было унесено карами. Даже каменные идолы были уничтожены. Его деревня, его мир — огромное кладбище на сотню душ, он остался один во вселенной, с дедовским стальным ножом против тысяч и тысяч хищников… Голодный, одетый в одну лишь мокрую рубаху, слабый, только что потерявший всех своих родных — Нитомир бежал. Бежал в лес. Там, в лесу, жили кары, там, в лесу, была смерть — он сам не знал, что несло его на запад. Он не знал, что бежит на запад — он бежал, задыхался, падал, и опять бежал. Маленький звереныш, маленький человек, он каким-то чудом обходил болотные вонники, опасные места, и бежал дальше, бежал целый день, а когда силы его оставили — забился в пустое дупло, сидел там, и дрожал. Пока его не достали сильные мужские руки. Дали попить, укутали в теплое, и, на руках, унесли куда-то вдаль, туда, где за высокими стенами, жили Верные Псы.

Так закончилась жизнь Нитомира. И началась жизнь просто Нита.

Год Трех Отважных Духов, середина лета

— Но как же так, Нит? Как так получилось, что ты отказался от своего прошлого? От своих богов?

— Я не отказывался и не забывал, воин Эдвард. Мое прошлое здесь, в сердце. Я помню каждую морщинку матери, суровый взгляд отца, сильные руки деда, голос сестры. Я никогда не забуду свою прошлое. Когда меня позовет Али-заоблачный, я унесу его с собой в голубой мир, и там я встречу свою семью, мать, отца, деда, сестер. Они ждут меня, и они рады, что я не спешу к ним на встречу. Боги, которым они поклонялись — боги прошлого. Их нет. Это были символы, которые давали смысл жизни тем, у кого не было цели и долга. Богов нет, воин Эдвард, есть человек, у человека есть долг, кто следует ему — живет, кто отказывается следовать — существует. Это знает каждый Верный Пес, это не хотели понимать мои предки. Они хотели жить прошлым, которого больше нет и никогда не будет, они называли себя Русь, они отказывались признавать мир, они знали про Верных Псов, но не хотели с ними общаться. Это не их вина, слова Али-обманщика иногда бывают слаще меда, но то, что произошло, было неизбежно. Путь Верных Псов — единственный верный путь. Следовать ему — наш долг.

— Выходит, Верные Псы — не единственные, кто выжил в этих землях? Ты сказал, что у вас не было стен, защитников, дара, даже берез… Как же вы жили? И получается, что отец Айры — кар? — Эдварду вспомнилась та самая девушка-мулатка, что так когда-то его удивила.

— Нас было мало. У нас была пещера, куда мы укрывались каждую зиму, у нас был подземный родник, где сквозь глину выходила благородная вода. Мы жили в степи, там меньше болот, больше песка, когда приближались они — прятались, наши волхвы имели слабый дар, который позволял чувствовать их приближение. Мы были большим племенем, самым большим, у других племен нет своих деревень, они кочуют с места на место, каждую зиму забиваются в норы, как звери. Они забывают язык, забывают огонь и колесо, они часто погибают. У нас была своя вера, у остальных — лишь инстинкт выживания. Когда они понимают, что путь Верных Псов — единственный шанс спастись, они идут к нам, и мы всегда готовы их принять. Мои предки считали себя последней Русью, я помню слова моего деда, который говорил, что Русь всегда поднималась и не боялась никакого врага. Он ошибался. Руси больше нет. Время племен осталось в прошлом. Тот, кто причинил матери Айры насилие, был кар, но ей повезло, когда она родилась, каждый из Верных Псов стал ей отцом и братом.

— А кары? — только сейчас Эдвард сообразил, что название этих "хищников", про которых он много слышал, но никогда не видел, можно перевести как "черные". — Неужели ты готов их принять, если когда-нибудь они придут к вам и попросятся стать Верными Псами? Тех, кто убивал твою семью? И вообще, откуда они тут взялись…

— Они этого не сделают, воин Эдвард. Кары когда-то были людьми, но они больше не люди. Даже они их не трогают. Мой дед говорил, что во времена прежней Руси кары были слугами, но когда мир рухнул — они бежали в леса, где смерть-без-лица изменила их тела, их сознание, — "радиация", автоматический перевел для себя Эдвард. — Теперь они больше не люди. Такие, как Айра, рождаются очень редко, и даже ведуны не знают, сможет ли она исполнить свой долг. Но если Али-владыка приведет их, я готов это принять. Ты хочешь знать, почему я не желаю им той судьбы, которую они подарили моей семье? Потому что смертью не исправить другую смерть. Моя семья живет во мне, мой долг — идти путем Верных Псов. Я ответил на твои вопросы, воин Эдвард?

— Ответил, но… Что мне делать? — иногда Эдварду казалось, что Нит в свои восемнадцать лет намного старше и мудрее его, а может так оно действительно и было. В Мертвых Землях год идет за три, не удивительно, что даже мальчишки тут превращались в умудренных жизнью философов.

— Найди свой путь. Мне тоже было больно, когда меня называли найденышем. За эту боль я заплатил чужой жизнью. Найди свой путь, и иди по нему. Но не пытайся изменить путь Верных Псов. Наш долг у нас в крови, мы научились затыкать уши, когда Али-обманщик пытается соблазнить нас сладкими посулами легкого пути. Нет пути иного, кроме того, что нами избран. Так завещали предки, а ведуны говорят: когда стена невозможности стоит выше облаков, только упорство человеческой воли способно пробить ворота. Найди свой путь, Эдвард, следуй ему, и будь готов ответить за сделанный выбор.

Вот и называется, помог. Эдвард не мог себя поставить на место Нита — они оба попали к Верным Псам после страшной трагедии, их обоих нашли, спасли, приняли, как родных. Но Нита в пять лет, Эдварда — в двадцать пять. Нит был ребенком, Эдвард — сформировавшаяся личность, у которого, распорядись иначе судьба, могли уже быть и свои дети. Родина Нита была здесь, рядом, в двух днях пути, родина Эдварда — за тысячи миль, на далеком-предалеком острове. Боги Нита — странный симбиоз языческого пантеона и чудом уцелевшего Ветхого Завета, бог Эдварда — Христос, Спаситель, который две тысячи лет назад умер на кресте за грехи всего человечества, а двести пятьдесят лет назад вернулся, чтоб вершить суд, но ушел, восхищенный верой человеческой, подарив людям последний шанс. Похожие судьбы, разные характеры, но, с другой стороны, у каждого внутри был стальной стержень долга…

Долг Нита — жить по заветам предков. Долг Эдварда — долг офицера. Закончить то, за что отдали свои жизни двенадцать тысяч человек. За что погибли полковник Вильгельм Моррисон и старший сержант Элис Кроуфорд. Эдвард только сейчас понял, что, официально, он был сейчас предателем и дезертиром — вместо того, чтоб рваться дальше, он осел на потенциально вражеской территории, и занимался вообще непонятно чем. Причем не имело значения, преступным был приказ командования, или нет. Бездарным, или очень бездарным. Даже слова присяги здесь и сейчас казались чем-то очень далеким — Эдвард присягал не только Иисусу и королю, первый и так все видит, а про второго лучше и не вспоминать. Но была еще Британия. Страна, где тысячу лет, со времен Вильгельма Великого, а то и еще раньше, жили его предки, Гамильтоны. Где они рождались и умирали, страна, которой служили, иногда за деньги, иногда ради славы, но чаще по любви. Страна, в которой, может быть, не самая справедливая власть. Не самая мирная — всю историю последнего тысячелетия она с кем-то воевала. Страна местами жестокая, местами предательски хитрая, взявшая на себя больше, чем может унести, но какая-никакая, а Родина. Ее не выбирают. Ей служат. Если Родина предала тебя, то это не значит, что ты должен предавать Родину. Эдварду был приказ — пойти, обнаружить и вернуться. И пусть тысячи жизней будут на совести тех, кто этот приказ отдал, а смысла в мнимом величии не больше, чем в золотой короне умирающему от жажды. Приказ остался, а значит должен быть исполнен. Чудовищная приверженность Верных Псов своему долгу повлияла на Эдварда, в его сознании что-то сдвинулось, и теперь он знал, что делать дальше. Продолжать поход. Дальше, в никуда. Поход за смертью.

Но прежде чем это делать, Эдвард решил подготовиться. Теперь это уже был не тот капитан, для которого Мертвые Земли начинались за стенами базы Нью-Перт. Какие то мертвые земли — можно милю пройти, и ни один куст не оторвет тебе голову. Так, парк, для романтических прогулок. За два месяца в городе он узнал про мир вокруг больше, чем за три года на базе, но все еще знал ничтожно мало, и чтоб это наверстать, он взялся за науку. Время? Можно отказаться от сна, два часа в сутки — больше, чем достаточно. Можно работать чуть быстрее, можно меньше и реже есть и пить. Стараться все запоминать с первого раза, меньше переспрашивать — свободные охотники всегда учили парня премудростям местных законов жизни, и никогда не спрашивали, зачем ему это надо. Хочет знать — пусть знает. Это его беда, что раньше не смог выучиться.

Эдвард доводил себя до обморочного состояния, чем несказанно огорчал Нубила — раб был бы и рад ему хоть как-то помочь, но это было не в его силах. Разве что учиться вместе с хозяином — Эдвард заставил его изучить все целебные растения, от каких ядов чем можно спастись, а что на самом деле только ускорит кончину. Афганец всегда хорошо умел чувствовать болезни, еще в Британии он прошел несколько курсов, но все они были основаны на современной диагностике, мощных химических препаратах и верному исцелению силой святой молитвы. Тут ничего этого не было. Тут нужно было заново изучать каждый листик, каждую травинку — две, одинаковые на вид, могли оказаться смертельной и целительной, и единственное их отличие — чуть более закругленный и чуть более острый кончик. Почти на грани различимого. Нубил должен был все это запомнить, когда он узнал, что от этого будет зависеть жизнь хозяина, то стал учиться еще усерднее Эдварда.

Сам же парень готовился к дороге. Он начал собирать вещи — сделал себе и рабу броню из веток желтой ивы, плащ из листьев дуба-обманки, который отлично защищал от большинства слабых кислот. Меч обычный и рапиру, вроде той, с которой его обучали обращаться в академии. Кузнец удивился такому странному заказу, но помог — получилось вполне сносно, хоть железо, а не сталь. Откуда Верные Псы берут сталь — Эдвард так и не понял, у них не было технологической возможности очистки железа от примесей, легирования. Примитивная многократная перековка могла дать среднего качества дамаск, но то, из чего были изготовлены входные люки и чем покрыты крыши, было даже на непрофессиональный взгляд Эдварда чем-то недостижимым в подобных условиях. Но на этот секрет не оставалось времени. Находились другие дела, Эдвард учился стрелять из лука, и, время от времени, делал самостоятельные вылазки из города. На пол сотни ярдов, сотню, две, пол мили, милю — он мог спокойно дойти до старого пня и вернуться обратно, даже научился чувствовать вонники, мигрирующие по поверхности земли выходы подземных болот, "живые" природные аномалии. Несколько раз попадал в неприятности — не заметил паутину, неосторожно наступил на гриб, который лучше было обойти десятой дорогой, но каждый раз сам, без чужой помощи, выпутывался из них. Дар в нем так и не проснулся — ни одно из тех умений, которыми гордились Верные Псы, Эдварду не покорилось, разве что он научился за пол часа чувствовать дождь, и быстро рыть "землянки", где можно было спрятаться даже от коротких ливней.

Если бы эти знания, и несколько месяцев назад… Тогда, в апреле, он мог бы передать их другим, и поход по Мертвым Землям стал бы намного легче, но… Сделанного не воротишь. Эдвард мог бы попробовать вернуться назад, на базу, и научить новых солдат — прочитав документ полковника, он не сомневался, что за первой неудачей Британия обязательно попробует добиться успеха со второй, третьей, четвертой попытки, и так до тех пор, пока потери не превысят ценность скрытого в глубинах Мертвых Земель сокровища. Он обдумывал такой вариант, но отказался — во-первых, это было бы нарушением приказа, и его ждал трибунал. Во-вторых, его бы никто не стал слушать. В-третьих, он бы после этого нес ответственность за тех людей, и про каждую смерть думал, что это его вина, что это он недоучил. Было еще в-четвертых, в-пятых, в-шестых — вариант пришлось отбросить. Путь был только один — вперед. Туда вел долг, и туда же толкало безумие, принимать решения намного легче, когда перестаешь задумываться об их последствиях.

Правда, чтоб идти вперед, нужно хотя бы приблизительно знать, где ты находишься. В Мертвых Землях не было солнца, тут ломалась электроника, не работал компас, даже стороны света было не всегда легко определить. Не говоря уже о том, что добирался в город он мертвым грузом, а Нубил был не в том состоянии, чтоб запомнить дорогу. Север, запад, юг, восток — Верные Псы знали эти слова, но какой смысл в них вкладывали — оставалось загадкой. Эдвард проверял — на простой вопрос, "где север", каждый долго думал, а потом показывал куда-то, причем эти направления часто не совпадали. Что в такой ситуации делать? Только одно. Обратиться за помощью. От Верных Псов все равно не скрыть, что он собирается их бросить, да и скрывать это Эдвард не видел особого смысла — чужак пришел, чужак ушел, туда чужаку и дорога. Такова психология местного народа. Помогут, но провожать не пойдут.

Нужен был Нит. Эдвард легко поймал охотника — в конце лета они чаще бывали в городе, женщины начинали рожать, а значит без мужских рук не обойтись. Вот в начале сентября все родят — и всё, большая охота, считалось, что женщина на второй день после родов вполне может работать в полную силу, и в это же время самая тучная дичь, откормленная на летних травах — что набили за сентябрь, тем и будут питаться зимой. Охотник уже закончил ремонтировать крыши, и занимался заготовкой стрел — вытачивал долгие, тонкие, ровные стержни.

— Нит, — Эдвард давно не смотрелся в зеркало, но видел свое отражение в глазах Нубила — смерть, а не человек. — Ты можешь мне помочь?

— Я могу сделать то, что в моих силах, — Верные Псы никогда не давали пустых обещаний.

— Смотри. Вот это называется карта, — Эдвард заранее запасся местным аналогом бумаги и чернил — прочным высохшим листом и соком из цветочных бутонов. — Это как земля, только если на нее смотришь с большой высоты, тут условные обозначения, так…

— Я знаю, что такое карта, воин Эдвард.

— Это отлично! Смотри, это — ваша земля. Извини, я не очень хорошо рисую, но постараюсь изобразить. Вот тут, на юге, море, этот полуостров — Таврида. Здесь, на севере, тоже море, но до него очень далеко, вот тут — горы, а здесь протекает река. Одна, вот тут с ней сливается другая, здесь — третья, здесь она делает изгиб, а здесь впадает в море. Тут другая река, она чуть меньше, ты меня нашел примерно вот здесь — мы с другими воинами шли из Тавриды на север… Скажи, ты можешь примерно показать, где находится ваш город?

Эдвард боялся. Боялся, что Нит не поймет карты — примитивные цивилизации видят только рисунки, а не понимают, как можно условной кривой передать горы. Боялся, что не сможет толком передать карту — рисовал по памяти, и хоть по картографии у него всегда было "отлично", совсем точно изобразить незнакомую местность тяжело, это не Британия, где он мог вспомнить каждый залив. Боялся, что Нит не узнает местность, все карты были времен до Войны Апокалипсиса, и кто его знает, как изменился ландшафт за две с половиной сотни лет. За вечные облака не мог заглянуть ни один спутник. Эдвард поступал по наитию — он знал с точностью до угловой секунды координаты своей цели, но не знал, что это такое, и где оно находится.

К его удивлению, Нит, вместо ответа, отобрал лист, перевернул его, и на обратной стороне нарисовал свою карту. Той же местности. Правда, без морей — Черное и Балтийское моря были для Верных Псов где-то за пределами мира, но центр Мертвых Земель он передал с невероятной точностью. Так может только хороший, опытный картограф, который занимался этим всю жизнь — были отмечены реки, озера, острова, холмы, леса, болота. Схематично, но очень точно, а в самом центре Нит поставил две точки. Одну — там, где нашел Эдварда, и вторую чуть северо-западнее, почти на самом берегу Данаприса, центральной реки.

— Город, — ткнул он пальцем, и дальше вернулся к своей работе.

— Как ты это сделал? — восхитился Эдвард.

— Дед учил. Ведун показывал. Город, — Нит нарисовал вокруг точки маленький кружок, а потом еще один, огромный, обхватив почти всю карту, добрых пятьсот миль в диаметре. — Таким будет город, если каждый Верный Пес выполнит свой долг.

Хорошие у них амбиции! Тысяча человек, одно поселение, враждебное окружение, и планы на землю, почти в три раза крупнее Британии. Сколько на это уйдет лет, поколений, веков, если каждый год они будут переносить границу на два-три метра? Страшно даже представить. Десятки тысяч — больше, чем существует человечество. Смелость, амбициозность, целенаправленность, которой можно только позавидовать — Эдвард не мог думать так далеко наперед. Его цель была ближе, придвинув к себе лист, он постарался еще раз восстановить в памяти карту, которую сто раз крутил в руках, изучал в мельчайших подробностях, и, наконец, поставил еще одну точку. На северо-западе, на другом берегу Данаприса — город находился почти точно на проложенном еще в Британии маршруте.

— Мне нужно сюда, Эдвард. Помнишь, мы говорили про долг? Это мой долг. Я должен дойти в это место, ты можешь рассказать, как мне это лучше сделать?

— Нет, — ответ категоричен и беспрекословен.

— Но почему? Нит, я же не прошу у тебя чего-то невозможного…

— Ты без меня не дойдешь. Я провожу тебя, — и дальше вернулся к стрелам.

— Ты… — на такое парень даже не надеялся. Отвлечь охотника в конце лета — преступление, у них слишком много дел, чтоб гулять с чужаками. Но сказано было таким тоном, что возражений быть не могло. Решение принято, Нит поведет Эдварда. — Ты даже не спросил, что я там хочу найти!

— Зачем? Ты сказал, что это — твой долг. Я проведу тебя.

Вот и все. Других объяснений быть не может. Есть долг, его нужно исполнить — с таким проводником заведомо безнадежное предприятие начинало обретать реальные перспективы. Но это не значит, что нужно забывать про подготовку. Эдвард не собирался быть обузой, он будет идти на равных, и если Нит передумает — пойдет дальше сам. С Нубилом. То, что верный раб его не бросит, не вызывало сомнений — даже в ад они уйдут вместе, их судьбы были сплетены при рождении, ведь недаром судьбе было угодно так, чтоб безродный афганец и британский лорд голубых кровей родились в один день, в один час, в одну минуту. Они вместе издали первый крик, и вместе издадут последний вздох. Но все же Эдвард решил поговорить с Нубилом. Раб был единственным, кто до сих пор не догадался, что задумал хозяин — он просто не задавался таким вопросом, и новость, что скоро, в конце лета, они двинуться дальше, стала для него полной неожиданностью.

— Лорд Эдвард, это очень опасно! Я видел, там страшно! Может, не стоит?

— Так надо, Нубил. У меня просто нет другого выхода. Но ты не волнуйся, с нами будет Нит, а с ним совсем не страшно.

— Я не боюсь за себя, лорд Эдвард, я боюсь за вас! Нас будет всего трое, с вами может что-то случиться, и я не смогу ничем вам помочь! Лорд Эдвард, может, мы еще поживем здесь? Еще подождем?

— Чего подождем, Нубил? Третьего пришествия?

— Лорд Эдвард, нам обязательно помогут! Они не могут про вас забыть, они обязательно придут вам на помощь…

— Кто придет? Нубил, нас всех уже давно похоронили. Никому мы не нужны, кроме самих себя. Скажи, тебе тут нравится? Тебе нравится такая жизнь? Мне — нет. Мы должны идти.

— Лорд Эдвард, а как же ваш дядя? — Нубил редко возражал хозяину, и на этот раз попытался применить, как он думал, последний козырь. — Лорд Дэвид вас не забудет, он обязательно нам поможет! Он придет сюда, и всех нас спасет!

— Это дядя-то? — парень расхохотался. — Да дядя Дэвид, пожалуй, последний человек во вселенной, которого интересует наша судьба… Хотя нет, вру — как раз наша судьба его очень интересует, только немного в другом смысле…

1980 год от Рождества Христова, 22 марта

— Он ушел?

— Да. Джон, рад тебя видеть!

— Я тоже рад, лорд Гамильтон. Как я понимаю, нашу маленькую проблему можно считать решенной?

— Да. Считай, что Эдварда больше не существует. Нью-Перт, это черная дыра, если даже он оттуда выберется, то уже далеко не тем… Но это вряд ли. Уж я постараюсь.

— Отрадно слышать. Как все прошло с Робертом? Как он это воспринял?

— Тяжело. Но ты же знаешь моего брата, с ним всегда можно договориться — он вошел в наше положение, да и отношения между ним с Эдвардом далеко не такие теплые. Я бы даже сказал, ледяные — Роберт подозревает, что леди София нагуляла Эдварда на стороне. Уж очень он не похож на старших братьев, да и у Роберта, ты сам знаешь, с этим уже много лет проблемы, первые два раза не обошлось без благословения Папы, а в третий все прошло подозрительно легко… А выносить сор из избы — ты представляешь, что начнется, если лорд Роберт Гамильтон потребует генетическую экспертизу? Наш род много лет будет от такого позора отмываться, так что с Эдвардом это было самое просто решение.

— И ты мне все это так смело рассказываешь… Не страшно, Дэвид?

— Перестань! Чтоб Джон Гордон, председатель палаты лордов, второй человек в Британии, после короля, и был не в курсе наших семейных дрязг… Ты ведь потому мне и предложил это, знал, что Роберт будет не против?

— Знал, — лорд Гордон не скрывал очевидного. — Эдвард был костью в горле, но я бы никогда не посмел пойти против Гамильтонов. Сам понимаешь, сейчас политическая ситуация несколько не в мою пользу…

— Понимаю. Но обещаю, голоса фракции Гамильтонов теперь твои. Надеюсь, и ты не забудешь про свое обещание…

— Как можно! Дэвид, можете уже начинать готовиться к свадьбе! Как только Эдвард покинет Британию, я поставлю Катрин перед фактом.

— А не боишься? Она девушка строптивая… Любовь, и все такое… Я общался с ней, когда Эдвард был у нас в гостях, мне она не показалась рассудительной леди, которая выйдет замуж по велению отца…

— Катрин — разумная девушка. Она поймет. Тем более, Эдварда все равно не вернуть, в их возрасте разлука на несколько лет — все равно, что навсегда. Тем более, какая еще любовь? Дэвид, не смеши, между ней и Эдвардом обычная юношеская страсть. Новое поколение совершенно забывает все нормы приличия, скоро уже и брак будет чем-то ненужным. А твой сын — ответственный молодой человек, тоже Гамильтон, у него карьера, должность в столице, связи. Он красив, и, ты сам говорил, искренне ее любит. Они обязательно найдут общий язык, кого она предпочтет, мальчишку за тридевять земель, или мужчину? Двадцать пять лет и двадцать — отличный возраст! Они будут хорошей семьей, и связь между нашими благородными родами станет еще крепче…

— Джон, перестань! Во-первых, вспомни, какими мы были в их возрасте? Та же кровь и молоко! А сыну действительно давно пора замуж, засиделся он в холостяках. Представляешь, когда этот выскочка Эдвард увел у него Катрин, он чуть с собой не покончил! Двоюродный брат, называется! Мы его с трудом вытащили, а когда он узнал, что я отправлю Эдварда в Нью-Перт, и Катрин опять будет свободна, чуть не прыгал от радости… Ты, когда будешь говорить с ней — не дави. Пусть все лучше идет своим чередом, а то она может чего выкинуть, о чем мы все потом будем сильно жалеть…

— Катрин? Не выкинет. Она копия матери, та тоже увлекалась разными заезжими офицерами, марсианами, а как пришло время — послушно пошла за меня замуж, и сам видишь, сколько лет душа в душу живем, каких прекрасных двоих детей на свет произвели… Но я буду осторожен. Намекну, что Эдвард сам ее бросил, что она ему надоела, и он выбрал карьеру, предпочел быть комендантом на краю света, чем просто офицером рядом с ней… Дэвид, ты же меня знаешь!

— Знаю, Джон! Лорд Гордон кого угодно уговорит, хоть дочь, хоть короля, хоть всю палату лордов!

— Вот тут мне льстить не надо… Я свое место знаю, без вашей поддержки моих людей ни на одно голосование не хватит. Дэвид, ты уверен, что тебе не нужна должность командующего флотом? Я могу обеспечить, ты же знаешь, в этих вопросах у меня есть влияние на короля…

— Спасибо, Джон, я уже устал от службы, тут, в Академии, спокойнее. Да и, ты сам знаешь, адмирал Комин — личность не очень самостоятельная, и у меня есть на него определенное влияние… Мне невестки хватит, да и внук Гамильтон-Гордон — чего можно еще пожелать. Ты главное про Роберта не забудь. Он сына потерял, невестку, можно сказать, родную кровинушку…

— Дэвид! Я тебя прошу! Ты же знаешь Роберта! Получит он свои земли, завтра же подам в палату лордов приказ, все западное побережье Новой Шотландии от Калифорнии до Юкона теперь будет его родовым владением. Как думаешь, неужели этот маленький подарок не скрасит горечь его потери?

— Скрасит… Софию жалко, она всегда Эдварда любила, но… Сам понимаешь…

— Да. Пусть пока все так и остается. Мне — голоса, тебе — невестка, Роберту — земли, Эдварду — должность коменданта… Как это ты только придумал…

— А что, думал, только Гордоны такое умеют? Да я такое королю про Нью-Перт наплел, что он чуть ли не умолял послать туда именно Эдварда! Вроде как, Гамильтоны берут базу под свой личный контроль, а сгинет он там — Гамильтоны своей жизнь платят за покой империи.

— А если будет слишком голосить?

— Не будет. У меня везде свои люди, ни одно его письмо без моей визы никуда не пойдет, а общение с Нью-Пертом только через письма. Шестнадцатый век. Забудь про него. Потерпи еще месяц, я не мог его отправить сразу, нужно дать время, свыкнуться, проститься, и на Катрин пока не дави — пусть поплачет. Прощание с любовью, "я буду тебе писать", "я никогда тебя не забуду", все эти сопли нужны, чтоб потом их не было.

— А сын…

— Потерпит. Столько лет терпел, еще потерпит. Я ему и так первую невесту королевства отбил, раз сам не смог. Иногда завидую Роберту, его Питер и Джэфри — настоящие мужчины! И твой Джозеф тоже себя в обиду не даст, а мой разгильдяй… Ладно! Женится — пусть только попробует сопли пускать! Уж я ему покажу!

— Суров ты, Дэвид…

— Все мы такие. Жизнь нас делает такими, Джон.

— Ладно, давай, что ли, выпьем…

— За упокой души раба божьего Эдварда Гамильтона!

— А не рано? И не жалко? Племянник, все же…

— Племянник, называется… Не рано, Джон. Там — Мертвые Земли, из Мертвых Земель не возвращаются. А выживет лет пять, раньше я его не заберу — сам знаешь во что превратится, будем внуков "злым дядей Эдвардом" пугать. Наливай. Между прочим — лучшее Шотландское виски, другого не держим!

— А то! И давай тогда уже за завтрашнее голосование, чтоб все прошло успешно, мне без твоих и Роберта людей последний закон — как кость в горле, стоит, и никак пробить не могу! Ну, давай!

Сегодня у лордов Джона Гордона и Дэвида Гамильтона выдался хороший день. Да и лорд Роберт Гамильтон особо не страдал — он слишком давно мечтал получить новошотландские владения, и уже планировал, как будет обустраиваться на новом месте…

Через шесть месяцев состоялась свадьба Карла Гамильтона и Катрин Гордон. А еще через год у них родился первенец — Эрик Гамильтон-Гордон, и счастливая молодая семья не могла нарадоваться этому розовощекому карапузу, наследнику двух самых сильных дворянских родов королевства, которому уже с рождения предрекали помолвку с Елизаветой Стюарт, младшей дочерью короля…

Год Трех Отважных Духов, конец лета

Постепенно приготовления подходили к концу. Не потому, что Ниту больше нечего было учить — науку Верных Псов не освоить ни за месяц, ни за год, да и всей жизни на это мало, просто время поджимало. Как понял Эдвард, начиная с ноября погода в здешних краях настолько портилась, что выйти за пределы города, все равно что совершить экстравагантное самоубийство. Потому они должны были добраться до цели и вернуться раньше. Как рассудил Эдвард, не важно, найдет ли он что-то, или нет, но идти назад на юг надо не раньше весны. Чтоб были хоть какие-то шансы. Перезимовать можно и в городе, главное сейчас найти загадочное сокровище. То, за что Британия готова была принести в жертву сотни тысяч жизней своих детей.

Так как календаря у Верных Псов не было, то планировать что-то на конкретную дату Эдвард не стал — принял решение спонтанно. Проснулся утром, и сказал себе: пора! Доспехи, оружие, припасы, вода, несколько огненных прутов, Эдвард уже научился ими пользоваться — все было готово, а легкий на подъем Нит не заставит себя ждать. Прощаться не с кем, Верные Псы не желают при встрече здоровья и не просят при расставании прощения, да и не было у него здесь близких людей. Все вещи в один маленький рюкзак, ремни с оружием, несколько бычьих пузырей с березовым соком на поясе, карта. У Нита было и того меньше, лук, кинжал, невесомая сумка, вода — все. Многие философы мечтали про общество, где все будут равны и все будет общим, а Верные Псы взяли его, да и построили. Приходили в мир голыми, уходили босыми, никаких привязанностей, никаких якорей, что тянут на дно. Стремительный и легкий полет по волнам жизни, каждый мог зайти в любой дом, и взять все, что ему нужно — одежду, еду, оружие, женщину. Приходить легко, уходить еще проще, один отец помрет, десять новых займут его место, был человек, не стало — и следов не осталось… Дедовский кинжал Нита — скорее исключение, чем правило, как бы ни подчеркивал Нит, что от Верный Пес, а не русич, чувствовалось, что кинжал был для него не просто оружием, а последней связующей нитью с прошлым. Именной офицерский кортик времен Татарской империи, Эдвард его узнал сразу, видел такой в музее, среди трофеев последней войны. Вряд ли дети Нита будут эту старинную реликвию беречь…

Провожать троих путников никто не стал, люди занимались своими делами, но возле городских стен их уже поджидал ведун. Тот самый, который когда-то исцелил Эдварда и научил его языку, он стоял с закрытыми глазами, с трудом опираясь на старую березовую клюку. Казалось, что мысли его витают где-то далеко, самый старый, мудрый и загадочный из ведунов, он реже прочих вмешивался в жизнь людей, и если он изволил ради путников идти в такую даль, то должен был передать им действительно нечто важное. В понимании ведунов. Понять смысл тех притч, что они рассказывали, дано было не каждому и не сразу, но пройти, не выслушав — верх неразумия. Эдвард на своем примере уже убедился, что ведуны никогда ничего не говорят просто так…

— У каждого человека в жизни есть цель, долг и желания, — когда путники приблизились, тихим голосом начал старик. — Однажды родились три брата. Старший был умным, он точно знал цель, и шел к ней самой прямой дорогой. Средний был смелым, и долг вел его по жизни самым тернистым путем. Младший был добрым, он всем желал добра, и его путь по жизни напоминал метания загнанного зверя. Три брата любили друг друга, всегда друг другу помогали, но однажды они пошли на охоту, и заблудились в болотах. Долго блуждали, пока не нашли берлогу болотного медведя, и старший брат сказал: у меня есть цель, я должен вернуться домой, потому я спрячусь, дождусь болотного медведя, пойду за ним, и он выведет меня из болот к дому. А средний сказал: у меня есть долг, я спрячусь, дождусь болотного медведя, и убью его, потому что если он придет к дому, то может загрызть моих детей. А младший брат ничего не сказал, потому что он любил и старшего брата, и среднего, и домой хотел, и не хотел, чтоб пострадали дети. Долго спорили братья, а потом пришел медведь, и всех их загрыз. Потому что если у человека есть цель — он никогда не должен забывать о долге, если у есть долг — никогда не должен забывать о той цели, к которой он ведет, и человек должен владеть желаниями, а не желания человеком. Ты, — сухой палец ведуна, казалось, устремился в самое сердце Нита, — помни об этом. Когда придет твой черед делать выбор, помни, что спасение бывает в смерти, добро скрывается в зле, и иногда лучше сделать ошибку, чем поступить правильно. Найди цель, отличи желание от долга, и сделай правильный выбор, даже если потом о нем будешь жалеть. Помни: только человек делает выбор, и только человеку за него отвечать.

И все. Понимай, как хочешь, закончив свою речь, ведун усталой старческой походкой двинулся к центру города. Такие разговоры вполне в их духе, смысл вроде и есть, но ускользает, а мораль понять сможешь только тогда, когда наступит время. В Британии такими речами ни о чем "баловались" философы, их слова были глубже, мораль — тоньше, только вот слова ведунов потом оказывались жестокой правдой жизни, а слова философов так и оставались пустопорожними звуками.

— Лорд Эдвард?! — панический оклик отставшего раба отвлек Эдварда от размышлений.

— Что случилось, Нубил?

— Лорд Эдвард! — пустой взгляд слепого, который только что лишился единственной собаки-поводыря. — Где вы?!

— Я… — парень не сразу сообразил, что случилось. Это он уже привык, что стены города "волшебные", и научился проходить через "ворота", даже не обращая на них внимания. Для Нубила, который за все эти месяцы ни разу не покидал территорию города, только что произошло нечто страшное — его хозяин подошел к стене и исчез, бросив своего верного раба на произвол судьбы. Его никто не учил "сдвигать" взгляд, а значит… Придется придумывать что-либо другое. Эдвард сделал несколько шагов назад. — Я здесь, Нубил, не волнуйся.

— Лорд Эдвард!

Папский Престол так не радовался обретению Святого Грааля, как Нубил своему хозяину, они уже давно стали двумя частицами единого целого, и каждый знал свою роль. Роль раба проста, служить, роль хозяина неизмеримо сложнее — делать все остальное. Нубилу не нужно было думать, как решить ту или иную проблему, это за него всегда делал Эдвард, и что бы ни говорили философы, рабство всегда было и всегда будет. Раб — не социальное положение, а образ мысли и состояние души, и сколько будет человечество, столько будут хозяева и рабы.

— Нит, подожди. Он не видит ворота. Как нам пройти? Может, позвать защитников? — немые стражи города никогда не общались с людьми, но всегда слышали обращенный к ним зов о помощи.

— Не нужно, — охотник устало вздохнул. — Его немощь идет из его головы, пусть он закроет глаза, а ты веди его.

— И все? Так просто? Нубил, ты слышал? Закрой глаза, дай мне руку, и ничего не бойся.

Как всегда, охотник оказался прав. "Ворота" пропустили человека. Но это был только первый тревожный звоночек. Если Нит был прирожденным охотником, а Эдвард усердно работал, чтоб стать частью нового мира, Нубил так и остался чужаком. Уже на первых ярдах пути он чуть не угодил в молодой болотный вонник, который даже не умел толком маскироваться под обычную траву, и едва не напоролся на заросли белой недотроги — в целом безобидного растения, которое стреляло обжигающими шипами только тогда, когда его пытались сорвать. Одно из немногих растений, которым Верные Псы позволяли расти в городе — после сушки из белых плодов вытягивали особую, тонкую и прочную нить. Нубилу сто раз показывали недотрогу, и объясняли, что к ней ни в коем случае нельзя притрагиваться, но… Все уроки прошли даром. Раб никогда не был и не мог стать солдатом, его мир — кухня да гардеробная, подать да принести, купить да обслужить, светские раута да званные приемы, где его хозяин должен блистать во своей красе. По-хорошему, следовало бы оставить Нубила в городе, пока тот еще был слишком слаб, и идти дальше вдвоем, но… Умные мысли не всегда приходят вовремя. А теперь уже поздно. Родовой раб бросит своего хозяина, если тот прикажет, только будет каждый день, как собака, сидеть у калитки, пока зачахнет с горя. Выбор сделан, жребий брошен, Рубикон перейден, значит придется как-то за ним следить. В конце концов, удалось же им с Нитом вдвоем сотни миль по Мертвым Землям пройти, да еще и с тяжело раненным на носилках. Тогда обошлось, и сейчас должно обойтись.

Чтоб меньше рисковать, Нит шел первым, указывал дорогу, за ним, с четким приказам идти след в след и не своевольничать, двигался Нубил, замыкал Эдвард. То ли охотник настолько хорошо знал эти места, то ли просто повезло — первый день пути прошел почти без происшествий. Не считать же такими стычку с белыми лисами, стая небольших хищников-альбиносов и трое путников встретились случайно, одни не хотели умирать, вторые рисковать, потому постояли, помолчали, и разошлись своими дорогами. Или кабаньи следы — в конце лета начиналась миграция на юг черных болотных кабанов, они уводили на безопасную зимовку свой молодняк, и были в это время особенно опасны — удачный поединок один на один с вожаком стада вполне мог дать молодому Верному Псу право на имя, если старшие решат, что он проявил достаточно храбрости и умения. Где-то неподалеку время от времени выли волки и волчьи кувшинки — небольшие болотные цветы, которые научились отпугивать врагов, искусно подражая волчьему вою. Иногда Эдвард замечал шевеление в траве — рыжие крысы и змеи всех сортов, они искали себе добычу, но человек для них был слишком большим и опасным. Жизнь в Мертвых Землях бурлила, за две с половиной сотни лет убитая человеком земля возродилась, подарив жизнь новым, невиданным доселе растениям и животным. За образцы местной флоры и фауны Королевское Научное Общество отдало бы половину своего годового бюджета, но дураков на такую авантюру днем с огнем не найти. Есть много намного более гуманных способов свести счеты с жизнью.

Вечером, а точнее уже ночью, они шли в темноте, освещая себе путь огненными прутами, Нит объявил привал. К полному удивлению Эдварда. Он знал, что, выходя на охоту, Верные Псы обходятся без сна, лишь изредка позволяя себе легкий отдых, за пределами городских стен спать слишком опасно. Помнил, как каждую ночевку бесследно исчезала часть его солдат. Эдвард морально готовился, что они будут идти без сна и отдыха, и даже запасся некоторыми травами на такой случай — не такими действенными, как Али-трава, но способными дать заряд бодрости, и вдруг оказалось, что их проводник, Нит, сам решил нарушить неписанные традиции.

— Ты хороший воин, Эдвард, ты умеешь не слушать Али-обманщика, когда он шепчет, что твои ноги тонут в болоте, а к спине привязан тяжелый камень. Ты плохой охотник, но в тебе спит сильный дар. Но твой друг Нубил так не умеет. Его сердце стремиться в голубой мир, им движет не воля, но страх, а это плохой советчик, — объяснил охотник причины своего решения. — Но если хочешь, я могу найти для него Али-травы…

— Нет! — Эдвард вздрогнул — он хорошо помнил те полтора месяца, что раб метался в бреду, и никогда бы не пожелал ему опять такой участи.

— Тогда мы будем отдыхать. Спи, воин Эдвард, спи, Нубил, вам нужны силы, чтоб исполнить ваш долг.

— А как же ты? Я бы тоже мог немного подежурить.

— Не бойся за тех, кто сильнее, они сами способны вершить свою судьбу. Не бойся за тех, кто слабее, ты ничем не в силах им помочь. Бойся за себя, но не позволяй этому страху стать над тобой хозяином. Мне не нужен отдых, Эдвард, у меня хватит сил, чтоб прости с вами предначертанный путь.

— Ну смотри, Нит… Кстати, ты заметил, что в последнее время часто говоришь, как ведун…

Охотник ничего не ответил. Нубил уже спал, силы почти сразу оставили раба, да и Эдвард недолго продержался — дорога через Мертвые Земли может измотать кого угодно. Нит думал. В последнее время он действительно изменился. Он часто стал действовать по наитию, его желание помочь Эдварду, провести его — оно шло не от разума, оно шло изнутри. Нит просто понял, что он должен так поступить — бросить город, не идти на охоту, а помочь чужаку в его странствии. Откуда пришло это знание? Или даже еще раньше — ведь он каким-то образом понял, что обязан рассказать Эдварду про последний день своей прошлой жизни, хоть эти слова никогда не предназначались для чужих ушей. Хранил их в себе все эти тринадцать лет, чтоб открыться совершенно незнакомому человеку. Что подвигло его на этот шаг? Даже нет, еще раньше, в начале лета — почему он бежал от них именно на юг? Туда, где встретил Эдварда и Нубила? Просто хотел увести подальше от человеческого жилья, или его вела какая-то сила? Эдвард сказал, что Нит начинает говорить, как ведун — как становятся ведунами? Верные Псы никогда не задумывались об этом, а ведуны не говорили — может быть именно так, через странные веления внутреннего голоса, и приходит дар ведуна? Летние ночи коротки, хищники чувствовали охотника и обходили спящих стороной… Ниту было о чем подумать.

Утром, после короткого и легкого завтрака, трое путников продолжили путь. Нит еще в городе на нескольких листах нарисовал углем карту, и показал, каким именно маршрутом он собирается идти: сначала на северо-восток, обойти с севера широкий лесной массив, где "даже они не могут выжить", вернуться немного южнее, и, в месте слияния двух рек, Данаприса и его безымянного притока, которого двести пятьдесят лет назад еще не было, переправиться на правый берег, а потом строго вдоль реки на северо-запад. Так далеко от города Верные Псы не заходили, но знали эти земли. Что-то рассказали ведуны, что-то особо рисковые охотники, которые в голодные годы совершали вылазки на сотни миль от города, там было меньше болот, но чаще встречались острова "незримой смерти". Человек мог там охотиться, и даже жить, но его часто поражали болезни, с которыми даже ведуны не могли договориться. В целом места были вполне проходимыми, если быть осторожным и следовать только известным тропам, хотя чуть севернее начиналась "смерть злая". Что это такое — Эдвард не понял. Если "незримая смерть" очень напоминала обычную радиацию, не удивительно, если учесть, сколько всякой ядерной грязи было сброшено на эти многострадальные земли, Британия постаралась достойно покарать своего врага, то "смерть злая" была чем-то вне его понимания. Вроде как, человек мог просто идти, а потом вдруг умереть, или вообще взорваться, или превратиться в чудовище — рассказы редких свидетелей настолько разнились, что Верные Псы не могли ничего толком объяснить. А ведуны молчали, только подчеркивая, что "никто не уйдет в голубой мир, пока не пройдет его время в мире под облаками".

Хотя с точки зрения Эдварда, самой опасной казалась переправа через реку. Данаприс в среднем течении — одна из самых широких рек этой части Европы, без тяжелой техники, складных понтонов, или хотя бы водолазных костюмов, достаточно прочных, чтоб выдержать несколько десятков минут в местной воде, задача переправиться на другой берег казалась чем-то из ряда фантастики, но Нит успокоил Эдварда. Сказал, что это не будет большой проблемой — пришлось поверить. Но до реки еще было далеко. Пока Нит вел своих спутников через странные даже для Мертвых Земель места — узкий проходимый коридор, с одной стороны которого сплошной стеной стоял лес из совершенно фантастических деревьев, а с другой подступала совершенно белая степь, как будто каждая травинка была создана из чистого снега. И там, и там ждала верная смерть — что происходит в лесу не знал никто, оттуда не возвращались ни люди, ни они, ни кары, что происходит в степи — знал каждый. Белые травы любили красный сок жизни. Красивые, они легко и грациозно колыхались на ветру, пока их корни выжигали любые другие, и стоило к белому полю приблизиться любому существу — оно попадало в пасть самого огромного из хищников Мертвых Земель. Вся степь, всё поле, сотни квадратных миль, было на самом деле единым живым организмом, плотоядным растением, которое когда-то скромно зародилась на лесной полянке и подмяло под себя огромные просторы. Хищник был медлительным, но усердным — каждый год он пытался отвоевать себе еще немного земли, и если раньше ничто не могло остановить его шествие, в последние годы природа научилась сопротивляться. Единым фронтом выступили непримиримые враги: животные научились обходить белого хищника стороной, травы научились давать отпор, и даже болота, вечный враг всего, пришел на помощь — языки трясин наносили белой степи тонкие кинжальные удары, постепенно затормозив, а местами даже обратив ее продвижение вспять. Новый враг пока еще был невероятно силен, белые травы не брал ни огонь, ни вода, но они нарушили неписанный закон гармонии Мертвых Земель, гармонии жизни и смерти — никому не нужен сосед, мечтающий о тотальном уничтожении. Все уживаются друг с другом, даже болота зимой дают приют многим мелким животным — их зловонная жижа не так смертоносна, как падающий с неба снег. И когда-нибудь белые травы обязательно будут уничтожены. Или изменятся и найдут себе союзника — каких-нибудь мелких грызунов и насекомых, которых они будут снабжать пищей и защищать, в обмен на то, что те помогут им против остальной природы…

Когда Эдвард слушал рассказ Нита, он невольно поражался. Это была как будто не пассивная природа, а некое разумное существо: войска, диспозиции, удары и контрудары, тактика и стратегия. Шла война, со своими временными союзами, наступлением и обороной, только вот воевали не страны и не народы. Воевала природа. Болота идут в атаку, с правого фланга их поддерживает лес, с левого коалиция хищников и травоядных, птичья авиация наносит воздушный удар, а в недрах трясины лилии и кувшинки готовят новое химическое оружие… Звучит абсурдно, но иначе ситуацию не объяснить — даже Верные Псы обходили эти края стороной, чтоб своей охотой не испортить и так шаткое положение болотно-животной коалиции. Эдвард только сейчас понял, как он был самонадеян, когда полагал, что они вдвоем с Нубилом дойдут до цели. То, что он узнал — капля в море. Уже в полусотне миль от города его знания теряли половину своей значимости, а что будет дальше — даже представить страшно. Если бы не Нит, он никогда бы даже не догадался, что узкий коридор между лесом и белой степью — область всеобщего перемирия. Тут рядом паслись зайцы и бегали волки, неспешно прогуливался огромный медведь, и болотные вонники сами смыкались, когда в них ступал неосторожный путник. Перемирие природы, растений и животных ради общей цели, уничтожить незваного врага — да если про такое узнают биологи, будут долго смеяться, и легко докажут, что такого просто не может быть. Что это противоречит законам эволюции, здравого смысла, и Господь просто не мог сотворить ничего подобного. Тем не менее. Почти весь второй и половину третьего дня трое путников шли по этому коридору, и в этот раз на ночлег можно было останавливаться без всяких опасений — ни один хищник не посмеет в этом месте тронуть даже спящего человека.

Зато стоило выйти их коридора, и сразу же начались неприятности — сначала Нубил потревожил мирных ос, и только моментально сориентировавшийся Нит спас всех от верной смерти, подпалив горсть мха из своих запасов и бросив е в сторону осиного гнезда, после чего нужно было быстро сматываться, пока осы отвлечены спасением своих личинок. Затем, тут уже никто не виноват, им попался странный симпатичный зверек, с очень плотной, густой шерстью, и смешными широкими лапами, чем-то отдаленно напоминающий обычного домашнего кролика. Казалось бы, какой опасности можно ожидать от такого чуда природы? Как оказалось, огромной. Нит выстрелил мгновенно, но все равно на долю секунды не успел — вместо того, чтоб нападать, защищаться или убегать, зверек выпустил в сторону людей облако чего-то пахучего и завизжал так пронзительно, что его можно было расслышать и за десятки миль, "пометив" добычу и привлекая к ней всех окрестных волков. Чтоб сбить их со следа, Ниту пришлось потратить треть запасов питьевой воды, перебив аромат крикливого зайца крепким травяным запахом, от которого волки просто сходили с ума. Симбиоз волков и зайцев — далеко не самое удивительное в здешних краях. А довершил неприятности дождь, он начался вечером и шел без перерывов всю ночь — промозглый сентябрьский дождь, одной капли которого достаточно, чтоб прожечь тело до кости. Копать землянку было негде, искать звериную нору некогда, пришлось прятаться под навесом — Нит соорудил его на скорую руку из тонкой невесомой ткани. И, как он объяснил, чтоб создать такой "зонтик", трое женщин должны были работать всю зиму, а использовать его можно было только один раз. Каждый охотник при себе имел такой навес, но пользовались ими крайне редко, и то, если другого выхода не оставалось.

Зато четвертый день пути выдался почти погожим. Даже облака, казалось, посветлели, звери присмирели, растения успокоились, а Нубил набрался разума, чтоб влезать в неприятности чуть реже, чем это он делал обычно. Земля, несмотря на ливший всю ночь дождь, была сухой, песчаной, значит безопасной, а впереди виднелись древние курганы. Дело рук человеческих — то ли храмы, то ли гробницы, то ли купола средств ПВО, то ли системы вентиляции подземных бомбоубежищ, сотворенные человеком, они и за двести пятьдесят лет не утратили окончательно своих первозданных форм. Разве что ветра и дожди сгладили грани, превратив некогда величественные сооружения в обычные холмы. А еще через двести пятьдесят лет их занесет окончательно, и тогда уже никто не догадается, что именно скрывают их глубины. Судя по всему, Нит собирался пройти рядом, не заглядывая в древний могильник — Эдвард целиком и полностью поддерживал такой подход. Кто его знает, какие сюрпризы могут ждать тех, кто нарушит покой древних. Иные штаммы вирусов и через тысячи лет могут поджидать свою новую жертву. А Британия в свое время постаралась, чтоб эти земли испытали на себе всю мощь ее военной машины…

— Лорд Эдвард, смотрите! — Нубил усердно пытался привлечь внимание хозяина к одному из строений. — Как такое может быть?

— Что именно? — переспросил Эдвард, и только тут понял, что на самом деле видит перед собой.

Церковь. Странную, так не похожую на ажурные соборы Британии и современные конструкции Новой Шотландии, приземистую, тяжелую, вместо шпилей темные купола — так строили византийцы, пока татарское нашествие не поглотило Константинополь и не осквернило святую Софию. Но тем не менее, сомнений быть не могло — тут до сих пор чувствовалась святость, и Эдварду показалось, что даже его нательный крест стал чуть теплее, чем обычно. Мощь веры. Каждый, кто хоть однажды ее испытал, никогда не забудет это чудесное ощущение — она не только двигает космические корабли, она согревает и дает покой душе. А рядом — иудейский храм, языческий… Несколько десятков, таких разных, но с такой похожей судьбой, прекрасные, забытые, мертвые. Как такое может быть? Ведь в Татарской империи, как учила история, жили одни лишь сплошные слуги дьявола, а за слово Христа подвергали гонениям и казням… Или может не стоит так безоговорочно верить учебникам истории?

— Нит, подожди! Скажи, ты знаешь, что это место?

— Старые дома, — охотник искренне пытался понять, что удивило его спутников. — В таких домах жили наши предки. Теперь они стоят пустые, в них нельзя жить, жить можно только в городе.

— Да нет же! Ты не туда смотришь, вот здесь, над входом. И вон там. Ты знаешь, что это такое? И вообще…

— Знак, крест и человек. Знак, подсвечник и звезда. Другие знаки.

Нит был в замешательстве. Он не понимал, чем вызвано удивление его спутников — мало ли чем предки украшали свои дома. Крестом, звездой, пирамидой — предки были беспечны, но умели жить красиво. Однажды он видел дом, стены которого были украшены совершенно небывалыми химерами, в другой раз — прекрасными обнаженными женскими телами, в третий — вязью странных символов и орнаментов из трав, над которыми был изображен небесный огонь. Еще один рисунок, человек и крест — какая разница, что древние вложили в этот символ, если они уже давно в голубом мире? Их не спросишь, от них не потребуешь отчета.

— Нит, это храмы. Святые места самых разных религий, вот это — христианской, это — иудейской, а остальные мне даже сложно определить… Но почему их тут столько? Откуда они здесь взялись?

— Построили.

Люди понимают друг друга только тогда, когда в одни и те же слова они вкладывают одинаковые понятия, основные, базовые образы, которые формируются с детства. Эдвард не мог выразить свое удивление словами, Нит упорно отказывался понимать, чему именно он должен удивиться? Он не знал ничего про это место, и ничем не мог Эдварду помочь — Верные Псы не знали историю дольше одного поколения, а все, что раньше — сказки мудрых ведунов. И оба почувствовали, что дальнейшие разговоры на эту тему не имеют смысла. Один не сможет объяснить вопрос, второй — дать ответ.

Продолжили путь в молчании. Тем более каждому было о чем подумать — Нубил рассказывал, что это уже не первый христианский храм, который он видит в Мертвых Землях, и Эдвард пытался хоть как-то сопоставить то, что знал про Татарскую империю, сердце мирового зла, оплот поклонения дьяволу, и святой крест. Понятно, что историю пишут победители, что все было далеко не так, как он учил, но… как? Что произошло на самом деле? Что это была за страна, что за люди ее населяли? Во что они верили? И, в конце концов, ради чего тогда была вся эта Война Апокалипсиса? Весь ужас, все смерти и вся боль…

Что касается Нита, он размышлял, как мало знает о мире. И очень бы удивился, если бы узнал, как созвучны его мысли мыслям Эдварда — бритты из Эдинбурга, кто они такие? Что это за народ, который не знает цены жизни, удивляется прошлому и не хочет жить настоящим? Какое у них будущее? Когда Верные Псы произносили слово "Лондон", все щенки вздрагивали от страха. Может ли прошлое вернуться в настоящее, чтоб изменить будущее? Еще несколько месяцев назад Нит Сила, один из лучших охотников Верных Псов, даже не задумался бы над такими вопросами — это дело ведунов, знать и помнить. Дело простых людей — исполнять свой долг.

К вечеру история с храмом несколько забылась, но Нит на этот раз не разрешил разбить лагерь — сказал, что здесь слишком опасно. Они шли всю ночь и все утро, Нубил уже едва шевелил ногами, да и привычный к длинным марш-броскам Эдвард чувствовал себя не лучшим образом, и только днем Нит объявил привал. Несколько часов беспокойного сна, сухой паек, и дальше в путь. Нет сил? Значит нужно где-то найти. Не держат ноги? Постараться, чтоб держали. Напала разъяренная медведица, люди прошли слишком близко к ее берлоге, испугалась за жизнь медвежат? Испугать. Не получилось — убить. Странным образом Эдвард чувствовал аномальный прилив сил и бодрости, победа далась легко и непринужденно. Каково же было его огорчение, когда причиной этого оказалась очередная растущая радом трава, вроде как очень редкая и ценная, Нит потратил почти час, аккуратно срезая нежно-салатовые листочки. Что-то вроде Али-травы, только слабее, и без последствий, растет только один год, и каждый раз на новом месте. Не цветет, не плодоносит, не оставляет корней, ее не видят следопыты и наткнуться на нее можно только случайно. Трава фантом? Ну и пусть. Как будто и без нее не хватает загадок.

Чтоб наверстать время, шли всю ночь, огибая "пузырник" — небольшой кратер, где все время пузырилось нечто слизистое, происхождения неизвестного, судя по тому, что вокруг кратера порхали целые стаи птиц, слизь вполне могла оказаться даже съедобной. Проверять не стали. Пока хватало старых запасов и медвежьего мяса, когда Нит наполнил медвежьей кровью пустые бычьи пузыри — никто не возражал. Кровь тоже жидкость, если не свернется — можно пить. Эдвард уже давно не следил за маршрутом, только Верные Псы могут ориентироваться в этом безумном мире, и даже не представлял, где они сейчас находятся.

Каково же было его удивление, когда утром, поднявшись на очередной холм, он поднял взгляд, и глазам открылась просто райская картина. Широкие зеленые заливные луга, разнотравье, последние летние цветы, островки зеленых рощ, вольные птицы, излучина двух спокойных и величественных рек с пологими песчаными берегами. Спокойствие и умиротворенность. Если на минуту забыть, что и в реке, и в лесу, и где угодно может таиться смерть, а сквозь светлые облака никогда не прорвется солнце, можно даже поверить, что ты попал в Эдем — райский сад, где еще никогда не ступала нога человека. Девственная природа, широкие просторы, чистый воздух — хотелось вдохнуть полной грудью, закрыть глаза, расставить широко руки и наслаждаться свежим ветерком… Хотелось жить и радоваться жизни, каждому мигу, который проходит и не вернется уже никогда…

— Здесь красиво, — ни к ком особо не обращаясь, бросил Эдвард.

— Ведуны говорят, что когда-то таким был весь мир. Природа давала человеку все, в чем он нуждался, мир под облаками и голубой мир были тогда едины, но потом пришел тот, кто сотворил зло, навеки закрыл для людей свет небесного огня, и природа стала умирать, лишенная света. Тогда пришел Али-владыка, и дал первому Верному Псу его долг: возродить то, что было. Когда-нибудь мир под облаками и голубой мир вновь станут едины, и долг каждого Верного Пса приближать этот счастливый миг. Так говорят ведуны, и это чувствует каждый из Верных Псов.

— Красивая легенда. Нит, я верю, с вашим упорством — когда-нибудь у вас все получится. Вы обязательно справитесь. А зло… Известно кто его сотворил, — горько вздохнул Эдвард. — Мы, люди, и постарались…

1977 год от Рождества Христова, 20 июня

— Сэр, курсант Королевской Военной Академии Эдинбурга Эдвард Гамильтон на экзамен по истории прибыл! Слава Иисусу!

— Королю слава. Ну что, курсант Гамильтон, рад вас видеть в добром настроении. Готовы отвечать?

— Так точно, сэр!

— Тогда начинайте. Что вы там сегодня вытянули интересного…

— Экзаминационный билет номер 21. Первый вопрос. "История веры Христовой в 6–7 веках. Святой Григорий I Великий. Христианство и язычники, проникновение христианства на восток, святой Муххамед Аравийский".

— Вопрос интересный, но мы его, пожалуй, оставим нашим более духовным друзьям, — сыронизировал преподаватель. — Мы же с вами люди светские, зачем нам нужны все эти подробности… Так, курсант Гамильтон? Или Вы все же настаиваете на том, чтоб отвечать?

Эдвард не настаивал. Тему он в общих чертах знал, но она действительно была очень долгой и нудной. Святые, соборы, смерть за веру… Даже легендарная фигура Муххамеда не могла скрасить эту скуку: ну был такой, ну явился к нему во сне сначала дьявол, которого он чуть не принял за архангела Гавриила, но вовремя сообразил, что что-то здесь не так, прозрел и начал нести язычникам-аравийцам слово Христа… Те все равно не поняли. До последнего своим камням-тотемам поклонялись, их еще через пятьсот лет во времена крестовых походов пришлось из Палестины выгонять, хотя сами чуть было через Гибралтар не перешли… Тема нудная, экзаменатор добрый, почему бы не воспользоваться его хорошим настроением?

— Никак нет, не настаиваю. Вопрос второй. "Становление Татарской империи: завоевательные походы монголо-татар 12–13 веков. Падение германо-франкской империи, пиренейский поход татар, татары и Британское королевство".

— Это, конечно, намного интереснее, но слишком просто, это вы точно знаете. Пожалуй, пропустим, что у вас там дальше, третий вопрос…

Эдвард мысленно вздохнул с облегчением. По этой теме он толком подготовиться не успел: когда проходили, как раз был день рождения Катрин, немного не до учебы было, а наверстывать как-то не сложилось. Помнил только обрывочные факты, зарождение монгольского ядра империи, первые походы, Чингисхан, монголо-татарский дуализм, формирование Татарской империи, покорение Руси и Королевства Польского, германский, франкский, италийский походы татар. Соответствующие волны эмиграции: гостеприимная Британия приняла всех, кто бежал от языческого ига на последний оплот христианства. Пиренейский поход, битва при Андорре, где испано-британские войска впервые смогли сдержать татар, какие-то там договора, переговоры, уступки, двенадцатый, тринадцатый, четырнадцатый века… Это Эдвард еще кое-как вспомнил, а вот тема с инквизицией его всегда путала: "золотые правила" инквизиции, где знания признавались божьим даром, ученые приравнивались священникам, и официально было утверждено "право на чудо", они были приняты до, после, во время или в результате татарского вторжения? Вроде уже после, когда Папа переехал из Рима сначала в Лондон, а потом в Перт, но с другой стороны уже во времена битвы при Андорре рыцари-крестоносцы имели первые прототипы современной артиллерии, значит уже тогда точная наука была признана естественным продолжением веры. Хорошо, что экзаменатор решил пропустить этот вопрос, уж очень просто завалить — к татарам можно привязать все, и открытие Новой Шотландии в четырнадцатом веке, когда Британия уже не могла прокормить столько беглецов и срочно нужны были новые земли, и, при желании, даже покорение космоса — если бы не "золотые правила", наука до сих пор бы зиждилась на примитивных космологических концепциях Птоломея. Да и кому эта Татарская империя и населяющие ее землю народы нужны? Как будто в жизни это когда-нибудь может пригодиться…

— Вопрос третий. "Война Апокалипсиса 1736 года: причины, основные этапы, результаты".

— О, а вот тут уже, курсант Гамильтон, я вас внимательно слушаю. Итак, напомните-ка мне с самого начала, как там у нас с Апокалипсисом обстоят дела…

Вот уж с чем-чем, а с третьим вопросом повезло. Этот отрезок истории Эдвард знал на отлично. С детства интересовался, мог чуть ли не по часам всю хронологию конфликта рассказать, так что не долго плавая в сомнениях, он начал бодро рапортовать, ни разу не заглянув в собственные записи.

— В современной трактовке исторического процесса существует несколько подходов к периодизации Войны Апокалипсиса. Так согласно Джорджу Лесли война условно разделена на теологический, критический и ключевой этапы, в то время как Нэвилл Армстронг в своей работе "Не мир я принес, но меч: Новая историческая концепция" отрицает Войну Апокалипсиса как отдельный этап мировой истории, объединяя его со Вторым Пришествием в "несостоявшийся судный день". Также можно упомянуть работу Николаса Томсона, который отрицает трактовку данных событий как войны, приводя аргументацию, согласно которой данный критический период истории следует рассматривать как естественный природный катаклизм, и его последствия. Однако я хочу остановиться на классической официальной трактовке.

— Согласно устоявшемуся мнению, Войну Апокалипсиса можно разделить на следующие этапы: предшествующий, первопричинный, начальный, уничтожение Лондона, "ответный удар", заключительный. Кратко остановлюсь на каждом из них. Предшествующий этап традиционно рассматривается с лета 1733 по осень 1735 года, в этот период боевые действия еще не начались, но мировая геополитическая обстановка способствовала нагнетанию отношений: Татарская империя отказывалась признавать Второе Пришествие Христа, начались волнения в Иерусалимском Королевстве, набирало силы антибританское движение в Индии и Японии. Так в это время был совершен ряд террористических актов, направленный против выдающихся деятелей империи, неудавшееся покушение на Его Величество, прошел целый ряд политических убийств, в основном значительных религиозных деятелей империи. Также этот период характерен резким наращиванием вооружений со стороны Татарской империи, что привело к неминуемой ответной реакции: аналогичному наращиванию британского военного потенциала, направленного исключительно на защиту наших территорий. Однако на предварительном этапе возможность полномасштабной войны рассматривалась исключительно как потенциальная, британским правительством было сделано все возможное, чтоб избежать кровопролития: проводился ряд переговоров с руководством Татарской империи, с целью подавления беспорядков и нормализации жизни обычных людей на территорию Индии и Японии введены дополнительные войска, однако постоянная лживая идеологическая пропаганда противника не позволила в полной мере достигнуть поставленных целей, и к осени 1735 года ситуация все еще оставалось достаточно накаленной.

— С этого момента традиционно считается, что война вошла в первопричинный этап. Его началом принято считать 9 сентября 1735 года, когда иудейский проповедник Моше Коэн объявил себя самазванным мессией, машиахом, и приказал начать строительство Храма. Уже на следующий день Папа издает буллу, согласно которой Моше Коэн назван антихристом и первым из всадников Апокалипсиса, однако незамедлительно предпринятая Британией попытка исправить ситуацию наталкивается на резкое сопротивление Татарской империи: в результате предательского удара в спину высаженный на побережье Иерусалимского королевства десант был полностью уничтожен, однако дипломатические формальности и надежда всего британского народа обойтись без страшного кровопролития тогда еще не позволила разразиться полноценному конфликту. Тут также четко следует различать причины и повод для начала боевых действий. Формальным поводом послужило, якобы, вторжение британских войск на территорию независимого Иерусалимского королевства, хоть еще по договору от 1315 года король Британии имел право на подобные действия с целью охраны и святых реликвий Палестины: гроба Господнего, плащаницы и животворящего креста, которые после провозглашения самозванного мессии подвергались прямой опасности осквернения. Однако причины следует искать намного глубже. Они лежат в области амбиций ханов Татарской империи на мировое господство и милитаристическом характере этого государства, который может быть противопоставлен традиционно мирному христианскому характеру политики Британской империи. В то время как единственной целью экспансии Британии всегда являлось приобщение к слову Божьему язычников и спасение их душ, Татарская империя стремилась поработить остальные страны, превратившись в мирового гегемона, насадить свой языческий образ сознания и отрицание Иисуса Христа как единственного Спасителя человечества. Также необходимо упомянуть активные гонения на христиан по всей территории Татарской империи и подконтрольных ей территорий, которые в данный момент достигли своего апогея. Во время первопричинного этапа все эти разногласия переросли в явную фазу, и в широких кругах народных масс пришло осознания, что, несмотря на всю миролюбивость Британской короны, прямой военный конфликт является неизбежным.

— Концом данного этапа можно назвать 13 января 1736 года, когда в результате превентивного удара британских военно-воздушных сил была уничтожена база татарских военно-морских сил на Кипре. В этот ж день официально войну Татарской империи объявили традиционно дружественные Британии Пиренейская империя и Шведское королевство, однако ханское правительство было не готово, что их планы коварной агрессии окажутся раскрыты и предупреждены. Были предприняты попытки проведения переговоров, единственной целью которых было отвлечь внимание Британии и дать татарским войскам время на перегруппировку, однако и этот план был раскрыт и сорван нашей разведкой. С целью недопущения вторжения на территорию Британии, уже 15 января экспедиционный индийский корпус начинает выдвижение к северным рубежам, а с территории Японии проведена массовая высадка десанта на континентальное побережье. Этап от 13 января до 9 июня рассматривается как начальный этап. В начале этого этапа основные боевые действия проходили на суше, была проведена операция "молниеносный удар", в результате которой британским войскам удалось освободить земли франков и германцев, десант Пиренейской империи значительно продвинулся на италийских землях, шведские войска дошли до Ладожского озера, индийский корпус вел боевые действия в горных районах, восточный фронт встретил значительное противодействие на территории татарской провинции Хань. Однако уже к середине апреля ситуация изменилась. Партизанские действия вражеских лазутчиков на территории Индии, в тылу британской армии, а также яростное сопротивление войск противника на территории провинции Татарская Русь и их значительно численное превосходство остановили продвижение союзной армии, а на некоторых участках, несмотря на весь героизм наших солдат, фронт был отброшен на несколько сотен миль. В первой половине мая состоялась основная сухопутная битва данного этапа и самое крупное однодневное сражение в мировой истории: на восточных границах провозглашенного временной британской администрацией Польского королевства нами удалось окружить и уничтожить большую группировку противника, по различным данным, от двухсот до четырехсот тысяч личного состава и более двух тысяч самоходных бронебойных установок. С целью минимизации потерь, на заключительном этапе данного сражения вражеские части были подвергнуты ядерной бомбардировке. Чувствуя свое неминуемое поражение, ханские власти, которые до этого момента старались придерживаться воинских конвенций 1713 и 1721 годов, предпринимают ряд действий, которые полностью и окончательно дискредитируют их в глазах мировой общественности. Так на восточном фронте против британских войск они используют запрещенное химическое оружие, известны случаи применения бактериологического оружия на западном и южном фронте, на территории Британии проведено несколько террористических актов, приведших к жертвам среди мирного населения. Однако все их потуги не могли переломить ход боевых действий, а несколько точечных ядерных ударов, нанесенных по военным объектам противника, включая центральные военные базы в Новгороде, Тифлисе и Бенджине, окончательно склонили чашу весов на пользу союзной коалиции. К началу июня ситуация в Татарской империи становится критической, чувствуя свою беспомощность, ханские власти открыто демонстрируют свою антихристианскую сущность, совершая самый позорный поступок за всю историю человечества.

— 9 июня 1736 года в результате кровавого языческого ритуала с многочисленным жертвоприношениями, в котором, предположительно, были принесены в жертву несколько десятков захваченных в плен британских священнослужителей и осквернен переданный иудейскими предателями животворящий крест, ими был совершен призыв дьявола, который их волей был направлен в самое сердце Британской империи, в Лондон. Данный переломный однодневный этап традиционно рассматривается отдельно, как окончательно изменивший ход мировой истории, учитывая его исключительную важность и трагичность в истории Британии: за один миг страна оказалась на грани полного уничтожения, и только вера всего народа, помноженная на научный потенциал, единая молитва каждого, кто мечтал о счастье для человечества, а получил коварный удар в спину, позволила пережить этот день ценой обращения в существование-не всего Лондона. Город вместе с дьяволом был вычеркнут из основного течения времени, и отныне на веки веков застыл в том мгновении, а уже начиная с 10 июня начинается следующий период войны, который вошел в историю как "ответный удар".

— В это время осознание того, что противник продался дьяволу, приводит к тому, что единственным желанием всего прогрессивного человечество является скорейшее окончание войны и полное уничтожение Татарской империи. В этой целью в течение всего июня и первых недель июля обширные территории Азии и восточной Европы подвергаются массовой ядерной бомбардировке, обработке химическим, биологическим, бактериологическим оружием, насылаемые в единой молитве всеми священнослужителями и просто гражданами империи проклятья поражают вражеские войска. Однако сопротивление на тот момент еще не было исчерпанным. В последней надежде отомстить вражескими силами производится ядерная бомбардировка британских доминионов Индии и Японии, столкновения приводят к заражению большей части европейской территории, так, что пригодными для жизни остаются только южные италийские берега, часть скандинавского и пиренейского полуостровов, а также часть земель франков, которые удалось защитить британским силам противовоздушной обороны. Данный этап характерен минимальным количеством прямых столкновений, основной упор делался на окончательное уничтожение противника, и к середине июля становится очевидным, что поставленная цель Британией достигнута и дьяволопоклонники уничтожены, начиная с этого времени с территории противника не произведено ни одного запуска ракет, не перехвачено ни одной радиотрансляции и не зафиксировано признаков жизни. Тогда же, в результате вызванных применением столь мощного оружия природных катаклизмов, над территорией восточной Европы и западной Азии, формируется постоянная облачность, которая ныне закрывает так называемые Мертвые Земли.

— Со второй половины июля начинается последний, заключительный период Войны Апокалипсиса. Этот этап длится на протяжении почти семи лет, до 1743 года, характерен минимальным количеством столкновений с разрозненными силами противника, операциями по уничтожению предателей на территории Новой Шотландии и Новой Южной Шотландии, первой неудачной попыткой захвата Иерусалимского королевства, которое тогда уже было переименовано в Иудею, несколькими морскими битвами — часть ханского флота уцелела и занималась пиратством на основных морских торговых маршрутах. В это же время начинается операция по освобождению территории Хань и приобщению местного населения к истинной вере, которая с определенными перерывами продолжается и по сей день, однако она уже не рассматривается как часть Войны Апокалипсиса.

— Основными же результатами данной войны можно назвать следующие: уничтожение языческой Татарской империи как субъекта мирового политического процесса, формирование единого общепланетарного геополитического пространства, единственным центром которого становится Британия, укрепление христианской веры, постепенный переход последних суверенных государств, таких как Шведское королевство, под Британский протекторат, полное уничтожение этносов южной и юго-восточной Азии и формирование до сих пор не изученного феномена Мертвых Земель. Также стоит подчеркнуть, что, несмотря на пришествие Антихриста в лице самозванного иудейского мессии, благодаря искренней вере и общей молитве всего британского народа Апокалипсис в полной мере не состоялся, хоть некоторые историки-богословы именно так трактуют уничтожение Лондона. Курсант Гамильтон ответ закончил!

— Хорошо, допустим, такой вопрос: как вы оцениваете характер войны в целом?

— Ну-у… Глобальная, общемировая, со стороны Британии она носила исключительно оборонительный, справедливый и христианский характер, а соответственно со стороны Татарской империи — агрессивный, захватнический и антихристианский. Что касается оценки последствий…

— Нет, это все понятно. Меня больше интересует ваше личное мнение. Война Апокалипсиса принесла людям больше блага или проблем? Можно было без нее обойтись и решить политические проблемы того времени мирным путем?

— Ну… Учитывая непримиримые противоречия, которые лежали в фундаментальной плоскости, я считаю, что эта война была неизбежной. Конечно, война сопровождалась большими человеческими жертвами, но зато в результате сформировалось единое общемировое человеческое сообщество, которое под руководством короля и церкви ведет людей в светлое будущее. Я думаю, больше блага, сэр.

— Ну что же, тему вы знаете… Отвечаете, как по учебнику, курсант Гамильтон. Правда, ваш ответ больше подобает политику, я хотел услышать от вас, как будущего офицера, больше про военную сторону конфликта. Тактику, стратегию, ошибки командования и их анализ, а не оценку правоты той или иной стороны. Но это уже, считайте, мои придирки. Тему вы знаете, лекции все посетили — ну что же, отлично! Поздравляю вас с успешной сдачей экзамена.

— Спасибо, сэр! Слава Иисусу!

— Слава королю…

Год Белой Бабочки, середина зимы

Холод. Не чувствуешь свое тело, не чувствуешь боль — кажется, мороз уже не только снаружи, но и изнутри. Сияют огненные пруты, но даже они не в силах прогнать стужу, она со всех сторон, враг, которого нет. Холод. Не сгибаются непослушные пальцы, цепкие когти безмолвной стыни скребут тело, пробуют его на вкус, дожидаясь своего часа. Вьюга за стенами терпелива, ей некуда спешить, царица зимы сильнее любого человека. Холод. Хочется спать, но сон — смерть, если хочешь спастись — терпи. Всем холодно. Всем больно. Все терпят.

Общий дом был переполнен. Когда ведун сказал, что идут холода, здесь собрались многие, чтоб выжить вместе. Тела ближе к телам, сжигать огненные пруты — лучше летом жить без огня, чем зимой умереть от холода. Замерзает сок земли, замерзает сок жизни, тот, кто слаб, засыпает, тот, кто сильнее, старается разбудить. Сильные охотники, мудрые ведуны, заботливые женщины, дети — когда приходит холод, равны все. Никто не ропщет. Холод идет снаружи, холод умирает изнутри, нет того небесного огня, который может его прогнать. Стужа пришла давно, стужа уйдет не скоро — таков мир. Не Верные Псы его сотворили, не Верным Псам его винить. Никто не виноват, что мир стал таким. Долг Верных Псов — выжить и изменить, но сначала нужно пережить холод. Он не такой страшный, как они, но его не победить в честном поединке. Он чувствует себя всесильным, и даже не замечает людей.

Тепло огненных прутов, тепло тел — сейчас все вместе. Все тесно прижаты друг к другу, а когда кто-то умирает — его относят в сторону, потому что он больше не может греть. Этой зимой умерли многие. Их тела лежат рядом, и будут лежать, пока холод не пройдет, общий дом заперт, и те люди, что в нем собрались, до весны не узнают, что случилось с остальными. Кто выжил. Кто нет. Их шесть десятков, и еще полтора десятка тех, кто ушел в голубой мир. Самый старый — ведун, его берегут, берегут опытных охотников, Гин Палец и Чар Воздух, они сильнее и выносливее, им нужно тепло, чтоб ранней весной они уже смогли уйти на первую охоту. Женщины, дети, младенцы, они были слабее и умирали чаще, но сейчас было не время для грусти. Зимой все цвета белые.

Ниту сегодня исполнилось семь лет. Он не такой, как другие дети, он родился зимой. Не самый сильный, не самый здоровый, он держался и грел двоих маленьких детей — мальчика полутора лет и девочку двух с половиной. Их мать недавно замерзла, а у кормилицы было трое своих детей. Раньше четверо, самый младший, который родился прошлой осенью, замерз. Его первая зима стала последней. Нит считался уже почти взрослым. С ним говорили, как с равным, он слушал "уроки холода". Даже в такой мороз ведун и старшие охотники учили детей, потому что потом не будет времени — после такой тяжелой зимы будет плохая охота и бедный урожай. Не все звери могут пережить холод, плодовые деревья вымерзают. Ниту хотелось спать, но каждый раз, когда его глаза смыкались, он вспоминал о тех, за чьи жизни он отвечает. Дети. Они еще не понимают, что сон — смерть, бодрствование — жизнь. Они не понимают, почему так холодно, почему больше не двигается их мать, самый близкий в мире человек. Они рвутся к ней, но туда нельзя. Мертвое с мертвым, живое с живым. Иначе — смерть.

Все Верные Псы были раздеты — их одеждой были тела других людей, потому что ни одна, даже самая плотная медвежья или лисья шкура не могла сдержать тепло а такой мороз. Они дышали друг на друга, и если кто-то переставал дарить тепло — он был мертв. Все шевелились, но никто не двигался — нельзя лежать без движения, заснешь, и больше не проснешься, нельзя неразумно тратить силы, их должно хватить до весны. Холод был снаружи, холод был изнутри, холод полз прозрачной призрачной змеей и пил тепло губами Али-обманщика. Шэна, самая младшая из матерей, ей только исполнилось четырнадцать, оставила своего первенца — он стал горячим и ведун сказал, что это плохой жар, который только приумножит холод. Этот жар принесет другим боль, ребенок был еще жив, но уже мертв, он плакал, но его плач никто не слышал. Так надо. Выживет тот, кто сможет выжить.

Если половина тех, кто сейчас греет друг друга, доживет до весны — это будет хорошо. Сок земли у них есть. Еда тоже. Когда ведун сказал, что идет большой мороз, все запасы были перенесены сюда, в общий дом — в мороз нельзя выходить на улицу. Зимой надо жить и ждать. Толстые двойные каменные стены, между ними густой пух, который очень плохо пропускает тепло, но даже это не может защитить от холода. На улице человек замерзнет быстрее, чем успеет вдохнуть. Такие холода бывают редко, раз в поколение, такие холода были раньше, такие холода будут впредь. Когда двадцать лет назад пришел большой мороз, умер каждый третий. Это жизнь. Холод слеп, глух и нем, ведуны могут говорить с ветром, землей, разумными и неразумными, но стужа не хочет их слушать. Она приходит, когда настало ее время, и уходит, когда того пожелает сама. Весна будет ранней, лето будет жарким, осень будет долгой и теплой, те, кто переживут эту зиму, доживут и до следующей весны. Жизнь не злая, не добрая, она такая, как есть. Если больно жить ради жизни, живи ради долга.

Ниту семь лет. Чар Воздух рассказывает про нож-траву. Ее листья — как сталь, ее стебли умеют двигаться против ветра. Против нож-травы поможет огонь и плеть, ее стебли гибкие, но хрупкие, их легко можно перерубить у самого основания. Когда нож-трава срублена, листья теряют свою прочность. Нож-трава опасна только весной и летом, осенью она становится мягкой, и ее можно больше не бояться. Гит Палец говорит про древесные грибы. Они почти все ядовитые, единственный древесный гриб, который можно высушить и есть — гриб-толстяк, он имеет ножку, чуть утолщенную в середине, только она съедобная. Головка, иногда белая, иногда серая, иногда бурая, всегда имеет двойной ободок, но ее трогать нельзя. В ней живут маленькие, невидимые глазу червяки, которые, попав в желудок человека, начинают быстро размножаться, и через несколько дней его убивают. Рик Огонь, ведун, говорил про мир вокруг. Про белую траву и проход, где волк никогда не тронет зайца, про лес, где нужно опасаться больших пауков, про подземное болото, которое двигается с места на место, про степь, где много песка, мало хищников, но охотится там нельзя, потому что все, что живет в ней, заражено невидимой смертью. Нит, и еще семь мальчиков от шести до девяти лет, слушали "уроки холода". Это была их жизнь. Если они выживут, станут охотниками, и должны знать все про окружающий мир. Если они вырастут, то будут делиться опытом со своими детьми. Женщины молчали. У женщин меньше сил, но больше терпения, а внутри — новая жизнь, которая еще не пробудилась, но уже многое чувствует. Им нужно тепло. Женщины не ходят на охоту, но этим летом им придется часто выходить из города. Это опасно, за городом хищники, на женщин часто охотятся кары, но одни лишь охотники не смогут всех прокормить.

Мальчик, которого грел Нит, умер. Сначала он заснул, его дыхание стало медленным и ровным, а потом остановилось. Его коснулся хвост холода. Он ушел в голубой мир, не почувствовав боли. Он даже не научился говорить, чтоб назвать себя — первое имя каждый Верный Пес дает себе сам, второе получает за заслуги на Большом Совете. Чар Воздух отнес его к мертвым. Сестра всхлипнула, но еще крепче прижалась к Ниту. Ей было два с половиной года, она уже понимала, что иногда люди уходят навсегда. Она еще не понимала, что такое долг, но уже старалась следовать верным путем — жить, когда жить не хочется, бороться, когда нет сил на борьбу, выживать, когда нет шансов выжить, идти вперед, когда впереди лишь холод и тьма. Ведун сказал, что у нее будет десять детей и она увидит внуков, а для женщины Верных Псов нет большего счастья, чем видеть, как множится подаренная тобой жизнь. Если выживет. Ведуны видят настоящее, знают прошлое и помнят будущее, но память их может подвести. Будущее не определено, каждый человек его творит. Когда охотится на зверя, сражается с ними, или борется с холодом. Верные Псы не могут победить холод, но могут выжить. Не все. Старая Вийра знала, что не доживет до весны, но боролась, потому что ее тепло нужно было детям. Жан, молодой, этим летом впитал невидимую смерть, он боролся с холодом, болью, ему никогда не стать охотником, но он жил. Потому что был сильным. Ему никогда не получить имя и не стать настоящим охотником, но он мог дать тепло другим. А когда больше не сможет давать тепло — сам уйдет к мертвым, чтоб Чару или Гиту не пришлось его нести. Верные Псы понимали, что обречены, что никогда не увидят своих родных и близких, которые сейчас точно так же мерзли в других общих домах. Боль, потери, дурман оцепенения, гибкие иглы стужи, которые могли найти лаз в самых прочных доспехах тепла. Тепло огненных прутов, тепло тел, с каждым мгновением его становилось все меньше, каждый раз, когда кто-то двигался, часть бесценного тепла уходила без возврата. Оно вернется летом, когда разгорится огонь над облаками, но многие его уже не почувствуют. Девочка прижалась к Ниту и назвала себя: Айра. Теперь это ее имя. А Нит — хранитель имени. Это не отец, но покровитель, у женщин только одно имя, и потому оно ценно вдвойне. Потом его узнают все, сейчас знают только двое — Нит и город. Маленькая, смелая Айра, у нее было много отцов, но единственная мать и единственный брат, которых теперь она потеряла. Как Нит. Они выживут. Они постараются выжить. Постараются не заснуть, мальчик семи лет и девочка двух с половиной — такие маленькие, но такие большие. Им обязательно будет тепло. А сейчас главное — не сдаваться.

Люди жили. Жили вопреки всему, надеялись, когда не оставалось место даже призрачной надежде. Они не винили мир за то, что он такой, как есть. Они не винили судьбу, потому что другой не знали. Они жили и надеялись, потому что пока жива надежда — жив человек. А пока жив человек — жива надежда.

1973 год от Рождества Христова, 24 августа

Колокольный звон разносился на многие мили вокруг, возвещая миру радостную весть: сегодня будет крещен принц Карл, наследник британской короны, первенец Его Величества Генриха XII. Вечером по всей Британии пройдут торжественные мероприятия, концерты, массовые народные гуляния, завтра и послезавтра — выходные дни, чтоб простые люди в полной мере оценили радость своего монарха. В воскресенье по всему миру пройдут службы, в которых все будут молиться за здравие наследника, король покажет своего сына народу — по всей земле, на орбитальных базах, в лунных и марсианских городах покажут розовощекого карапуза, которому когда-либо предстоит стать королем величайшей из империй, Британской, которой уже было тесно в колыбели Земли. Она рвалась на просторы космоса, богатая, счастливая, где был побежден голод, а мощь верны навсегда решила проблемы энергетики.

Но это будет потом. А сейчас центром вселенной был Собор святого Петра, где и проходила торжественная церемония. Естественно, только для избранных, без рабов и журналистов — только личные летописцы и портретисты Его Величества, по старой традиции, такие моменты должен был запоминать холст, а не сенсор или голографическая пленка. Церемонию ведет лично Папа, в первых рядах — король, лорды и лэди, первые люди королевства, чьи роды происходили еще со времен Вильгельма Великого. Сейчас здесь собрался весь цвет Британии, лучшие из лучших, наидостойнейшие — широкий неф, где во время иных служб может собраться до ста тысяч человек, почти пуст, потому что не каждому дано право стоять под одним куполом с Папой и королем. Несколько сотен человек, Гордоны, Дугласы, Гамильтоны, Бэлфоры, Грэхэмы, Монтгомерри, Лесли, Логаны, Моррисоны, Гранты — каждая из этих семей золотыми буквами вписала историю своего рода в общую историю Британии. Честь и слава нации, первые среди первых, только главы родов и особо к ним приближенные — даже Винсент Стюарт, младший брат короля, не заслужил чести стоять в первом ряду, а должен был довольствоваться лишь вторым. Старинный шотландский город Перт, центр христианства, ему к такому не привыкать — вот уже несколько столетий, с тех пор, как Лондон исчез из потока времени, именно здесь крестили, короновали, отпевали и хоронили королей. Если столичный Эдинбург был разумом Империи, Перт — ее сердцем.

Эдвард, самый младший из сыновей лорда Роберта Гамильтона, был птицей не столь высокого полета, чтоб пускать его в первые ряды. Стройный высокий пятнадцатилетний парень, с едва заметными усиками над губой, он недавно поступил в Королевскую Военную Академию Эдинбурга, и очень гордился своей новой формой, парадным мундиром курсанта, в котором он сам себе казался старше и внушительнее. По иерархии, его место было в дальних рядах, сбоку, возле колонн, отделяющих правый неф от основного, у подножья статуи святого Георгия Великого работы средневековых мастеров. Что его полностью устраивало. Если во время обычных служб, на которых он тоже нередко бывал, сама атмосфера собора казалась чем-то животворящим, вера сотен тысяч людей сливалась воедино, окрыляя и придавая новых сил, то сейчас ничего подобного он не чувствовал. Слишком много торжественности. Слишком много напыщенных чиновников, которые уже забыли, когда в последний раз держали в руках кортик и стреляли из плазменной пушки. Это Гамильтоны традиционно полностью отдавали себя воинской службе, другие кланы служили формально или вообще не служили, чиновники, вся их жизнь проходила во дворце, и Эдвард с детства привык относиться к ним с немым чувством превосходства. Такие нравы царили в его семье, такие нравы царили в его окружении, сейчас он был здесь потому, что обязывало положение, а не по велению души.

И еще здесь были все его приятели. Младшие дети, поколение конца пятидесятых — весельчак Эдвард Скотт, хмурая Лиза Дуглас, Марк Фергюсон — этим летом мальчишка пережил тяжелое горе, во время прогулки на яхте по Атлантике утонула его мачеха, которая любила Марка, как родного сына. Неразлучные Арчибальд Поллок с Анной Бэлфор — им было всего по шестнадцать лет, и высший свет долго гудел, когда они открыто объявили о своей помолвке, полностью проигнорировав мнение родителей. Свадьба должна была состояться через два года, когда Арчи исполнится восемнадцать, но уже сейчас было видно, что это будет очень красивая и гармоничная пара. Как нежно он ее обнимал, как ласково она склонила голову к его плечу, совершенно не страшась слухов и пересудов… Впрочем, их брак обещал быть счастливым во всех отношениях — Поллоки и Бэлфоры были дружными родами, и подобный союз мог только укрепить из дружбу. В начале лета они всей компанией отмечали помолвку, дружно и весело, на Острове Каменных Истуканов, посреди океана, под шум взлетающих космолетов — никто потом не мог вспомнить, кто первым предложил столь оригинальную идею, но всем понравилось.

Ну и, конечно, Катрин, Кэт, Рина. Она сейчас была одна, брат Джозеф, как старший наследник Гордонов, во втором ряду, с отцом, красивая, светловолосая, с нежной, завораживающей улыбкой… Подруга детства, с которой они вместе играли во дворце, когда родители засиживались на очередном заседании Палаты Лордов. Подруга юности, с которой они вместе гуляли по Иерусалиму, любовались закатом над Средиземным морем и летали на луну. Веселая, беззаботная Катрин — из озорной, угловатой девчонки, гадкого утенка, она выросла в прекрасную жар-птицу, женственную, чувственную, нежную. Ей было пятнадцать лет, а все свободные кавалеры от восемнадцати и до тридцати уже выстроились очередью за ее рукой и сердцем. Но они видели только ее красоту и положение отца — Эдвард видел в Катрин душу. Добрую, верную, непоседливую, хулиганку, которая легко придумывала озорные шалости и с радостью впутывалась в самые лихие проказы. Сколько раз они дрались, в шутку, сколько раз Эдвард носил ее на руках, как носят верную боевую подругу. Они не виделись несколько месяцев, с мая, Эдвард сдавал экзамены на полигоне, Катрин отдыхала в родовом особняке в южной Африке. А сейчас она стояла рядом, в одном футе, прекрасная, как никогда, и Эдвард даже не мог к ней прикоснуться. Его одолевало странное смущение, которого раньше никогда не было, и еще более странное чувство — почему-то хотелось быть с этим человеком рядом, причем не здесь и сейчас, а везде и всегда…

— Эд, ты чего такой хмурый сегодня? — тихо, чтоб не отвлекать церемонию, прошептала она.

— Да вот… Так… Ну… — почему-то слова отказывались приходить на язык.

— Ну и ну. Слушай, это ж ты теперь, получается, настоящий офицер? Поздравляю. Я тебя хотела еще летом поздравить, но связи не было, потому вот, держи, — девушка протянула Эдварду маленькую коробку, завернутую в подарочную ленту. — Это тебе. Подарок. Только раскроешь потом, договорились?

— Рин, зачем? Не надо…

— Перестань! Надо! Ты теперь солдат, тебе положено о гражданских заботиться, а это — чтоб не забывал, что есть еще что-то, кроме службы, — и нежно улыбнулась.

Вот такой вот разговор. Под сводами готического собора, под звуки речи Папы, который обращал новорожденного принца к Христу. Эдвард на самом деле догадывался, что подарила ему девушка — у Катрин был настоящий талант вырезать из дерева, и она очень часто своим знакомым дарила небольшие фигурки, вырезанные всегда с каким-то скрытым контекстом. Арчибальду и Анне она, например, подарила двух буковых голубей — когда они были вместе, то стояли прочно на любой поверхности, но стоило их разделить, и они тут же падали. Лизе Дуглас подарила на день рождения веселого клоуна из ясеня, чтоб та хоть иногда вспоминала, что в жизни есть что-то, кроме поста и молитв. Что она подарила Эдварду? Наверно, тоже что-то в подобном духе. У Катрин богатая фантазия, только ее отец, лорд Джон Гордон, часто бывает недоволен — по его мнению не дело леди из высшего общества марать свои руки резьбой по дереву. Для этого есть простые люди и рабы, так что иногда родовой рабыне Катрин, Милене, полячке, приходилось выручать хозяйку, заявляя, что это она на самом деле делает. Хотя все всё прекрасно понимали.

Кто-то резко пнул Эдварда в спину. Впрочем, почему кто-то? Эдвард Скотт собственной персоной, теска, бесцеремонный и наглый, никогда не унывающий и вечно находящий неприятности на свою голову — только он мог во время столь торжественной церемонии открыто зевать и травить анекдоты, да такие веселые, что приятели с трудом сдерживали смех.

— Чего тебе, второй? Отстань! — по старой традиции, два Эдварда друг друга называли второй и первый, чтоб не путаться — кто какой когда-то решила монета, Гамильтон оказался первым.

— А я и не пристаю, первый, — Скотт говорил нарочито громко — чтоб его слышал не только Эдвард, но и окружающие. — Просто на ваши страдания смотреть надоело. Скукотища…

— Какие еще страдания!

— Да ты не шипи, первый, не змея. Делай лучше что-нибудь. А то уже надоело, стоите, тоску смертную изображаете, один стоит, столб проглотил, посмотреть в ее сторону боится, вторая и того лучше, во все стороны глазами бегает, лишь бы с ним не столкнуться… Влюбленные, называется… Ну, не знаю, обними, что ли… А то ты нашу Рину знаешь, она может и первой обнять…

— Первый!

— А я что? Я ничего. Я тут вообще рядом проходил. Кстати, шипение у тебя плохо получается, если хочешь змей в стереофильмах озвучивать, еще потренируйся. И на меня так не смотри! Я тебя тоже люблю, первый, но Рина — больше. Или Арчи позвать, пусть он тебя научит, как девушек обнимать надо… Эй, Арчи! Ты сейчас не очень занят? Подойди сюда на секунду…

Естественно, Арчи подходить не стал. Естественно, все попытались сделать вид, что монолог в исполнении Скотта вообще не услышали. Особенно Катрин. Хоть Скотт и постарался, чтоб она расслышала каждое его слово, говорил так, что стоящий через два ряда епископ Линкольна рассерженно обернулся. Покрасневшая от смущения, она старательно делала вид, что полностью увлечена церемонией. Лорды, белая кость, голубая кровь, им не положено так открыто проявлять эмоции и резать правду-матку, говорить то, что думают — Скотт доиграется, хоть его отец и курирует всю космическую программу империи, но когда-нибудь такие "шутки" ему аукнуться. И только Эдвард не знал, что делать. Поступить по "совету" друга? Не очень умный совет, да и Катрин может не понять, и место, и время неподходящее, и вообще… Кто сказал, что второй прав? Мало ли, куда Рина смотрит, а куда нет, она Эдварду ни разу не дала понять, что как-то выделяет его среди остальных друзей! Они всего лишь приятели! Хорошие, добрые, старые, почему Скотт решил, что то чувство, которое он даже от самого себя пытался скрыть, найдет ответ? А если не найдет? А если…

"А если — ты не военный, а тряпка!" — внезапно в голове Эдварда заговорил голос будущего офицера. "Если ты мужчина, то сам должен делать первый шаг!" Не обнимать, это уже слишком — они уже тысячу раз обнимались, но то было в детстве, потому не считается, теперь он — почти офицер, она — почти невеста, а это совершенно другое. Но можно хотя бы… взять за руку. Почему бы и нет? Да, не положено, но от кого и что он пытается скрыть? От друзей? Друзья как раз поймут. От окружающих? Да плевать он хотел на окружающих, церемония крещения — лишь еще один повод показать, кто в империи настоящие сливки общества. Никто не воспринимал ее серьезно, тем более на самом деле Марк был крещен сразу по рождению, и не папой, а семейным священником Стюартов. Об этом знать не положено, но почти все знают, естественно, из тех, что собрались сейчас в этом зале. Второе крещение, формальность, ребенок уже принадлежал Иисусу, так, дважды, крестили королей уже две сотни лет, с тех пор, как наследник умер, не дожив до официальной церемонии — и что, из-за подобного формализма теперь ему должен быть закрыт путь в Рай?

Решительно, как ему показалось, Эдвард сделал маленький шаг в сторону, и опустил руку, попытавшись в свою широкую ладонь поймать нежную ладошку Катрин… К его удивлению, они сразу нашли друг друга — молчаливое немое согласие, девушка ждала, что Эдвард сделает именно такой шаг, готовилась к нему, надеялась, и теперь… Они просто стояли. Крепко взявшись за руки. И время потеряло свою силу, и теперь им уже было не скучно, хоть церемония длилась еще два с половиной часа. Они просто стояли, даже не глядя друг на друга, не проронив ни единого слова, но, почему-то, даже балагур Скотт в этот раз промолчал. Да и какие могут тут быть слова? Потом, на улице, к Эдварду и Катрин подошли Арчибальд с Анной — они молча обнялись, парень с парнем, девушка с девушкой, и сказано было только одно:

— Наконец-то!

Добавлять было нечего. То, что произошло, рано или поздно должно было произойти, и это видели все, кроме двух влюбленных. И с тех пор каждый год двадцать четвертого августа, когда империя праздновала годовщину крещения наследника, они собирались узкой компанией, и вместе отмечали этот день.

Арчибальд и Анна поженились через два года. А еще через год играли свадьбу Эдварда Скотта и Елизаветы Дуглас — самый веселый и самая хмурая, балагур и ярая католичка, пересмешник и почти святая — никто этого брака не мог понять, все ломали голову, как такое могло произойти, но вместе они были счастливы. Эдвард и Катрин были вместе, но свадьбу сыграть не могли — курсантам Королевской Военной Академии Эдинбурга запрещено жениться. Но никто из друзей не сомневался — потом, после учебы, Эдвард отслужит положенные год-два, вернется, и уж тогда они все вместе на их свадьбе погуляют… Скотт предлагал Папу тамадой, обещал договориться, Лиза хмурилась, но молчала — они ждали наследника, а беременные всегда теряют часть своего фанатизма, потому что вся их главная любовь теперь отдана тому, что внутри. Не сомневались и Эдвард с Катрин, они уже давно стали близки, и на грядущую свадьбу смотрели лишь как на формальность. И оба знали — будущее предопределено, потому что нет ничего на свете, сильнее их любви!

Год Трех Отважных Духов, начало осени

Вода… Что такое вода? Химическое соединение, прозрачная жидкость без вкуса и запаха, результат окисления водорода. А еще вода — это жизнь. Или смерть. Но в случае Мертвых Земель — и жизнь, и смерть одновременно. Вода — основа всей жизни на планете, без нее никто не может существовать, но двести пятьдесят лет назад произошло нечто, что изменило уклад на тысячах и тысячах квадратных миль. Вода начала убивать. Как? Почему? Эдвард не знал. Знал ли кто-то другой? Доступ к этой информации (или ее отсутствию) проходил по категории "совершенно секретно", по крайней мере во время службы в Пью-Перте от Эдварда регулярно требовали, чтоб он высылал образцы местной дождевой воды. Именно дождевой — что бы ни было первопричиной, оно меняло структуру воды прямо в облаках. Причем еще один факт, вдвойне удивительный — стоило воде покинуть Мертвые Земли, как, постепенно, она теряла свою структуру, превращалась в самую обычную. Если бы не это, местные реки давно бы уже отравили весь мировой океан, а так уже возле берегов Тавриды встречали медузы, и чем дальше на юг, тем слабее ощущалось воздействие яда. Причем одинаково смертоносны были и вода, и снег, и лед, даже обычный туман мог доставить большие неприятности — в туманные дни Верные Псы старались плотнее одеваться и дышать через ткань. Может быть, именно из-за влажности почти у каждого годам к двадцати начинались проблемы с легкими. Верные Псы вообще мало жили, кроме ведунов, в городе не было ни одного человека старше сорока, и тридцать лет уже считалось глубокой старостью.

Что касается воздействия воды — оно тоже варьировалось в зависимости от места. На юге, в Тавриде, и на севере, на побережье Балтики, вода была просто ядом. Выпил небольшую дозу — получил отравление, но ей можно было спокойно мыть, поливать, даже, если потом насухо вытереться, плавать. В центре Мертвых Земель все было совершенно по другому. Тут вода по своему воздействию больше походила на сильную кислоту — она легко прожигала плоть, медленно проедала любые камни и сталь. Потому-то ткань, способная прикрыть от дождя, так ценилась. Но что больше всего изумляло — вода была абсолютно безвредна для живых растений. Сухие ветви таяли в момент, опавшая листва исчезала после первого осеннего дождя, животные забивались в глубокие норы, где яд их не мог достать, а травы, кусты, деревья никак на влагу не реагировали. Еще был старый пень, но с ним отдельная история. Что было первопричиной всех этих странностей? Можно только гадать. Может быть, очередное секретное "оружие возмездия", которое должно было полностью уничтожить инфраструктуру противника и живую силу, по возможности сохранив богатый растительный мир. Или сочетания различных факторов, в 1736-м сюда сбросили столько и всего, что количество вполне могло перерасти в новое качество. Микроб плюс вирус плюс плутониевая грязь плюс мощное гамма-облучение, все это подогреть и перемешать — что угодно может возникнуть. А может быть просто очередное "чудо" Мертвых Земель, которому в человеческом языке нет объяснения — кто его знает. Верные Псы верили, так им сказали ведуны, что когда оживет земля, а люди увидят голубой мир, вода тоже станет благородной. Считай, когда исчезнут облака.

Потому Эдвард так беспокоился о переправе. Данаприс, или Борисфен, как его называли татары на греческий манер, или Славутич, самоназвание местных племен, был большой и широкой рекой — через такую не найти брод или удачно упавшее дерево. Изначально планировалось для этого использовать технику, амфибии, но где они? Ржавеют далеко на юге, а сделать лодку или плот невозможно — вода мгновенно разъест любые веревки и древесину. Считай, что надо из подручных средств найти переправу через реку плавиковой кислоты — задача, казалось бы, не имеющая решения. Но только не для Верных Псов. Потому что они, как всегда, нашли выход — если вода разит мертвое, но щадит живое, разит животных, но щадит растения, значит нужно переплавляться на живых растениях. Лилиях, кувшинках, странных "плавунах", которые пускали корни в подводный песок, но легко сносились течением и плыли на новое место. Те, кого вода любит, должны помочь тем, кого вода убивает — логичное и простое решение. Реализация чуть сложнее. Просто так тонкие листья кувшинок не то, что человека — невесомую птаху не выдержат. Значит нужно их собрать больше. Сложить внахлест, переплести, поверх — еще один слой, и еще. По бокам — поплавки плавунов, все работы выполнялись прямо на берегу, осторожно, чтоб ни одна капля воды не попала на тело. И так много часов. Сначала Нит в одиночку, потом ему стали помогать Эдвард и Нубил, когда сообразили, что от них требуется, уровень за уровнем, и главное — растения при этом не должны были погибнуть. Как вода отличала лист на ветке от листа, который с этой ветки только что упал? Неизвестно. Как-то отличала. Плот из живых лилий, лодка с веслами из плавунов — сооружение настолько хрупкое, ажурное и ненадежное, что вообще было чудом, как оно не тонуло. Должно перевезти трех людей. Самоубийцы — три шага вперед. Эдвард уже готов был высказать свои сомнения, когда Нит огорошил всех еще одной потрясающей новостью — то, что они сделали, было рассчитано только на одного. Охотники никогда не переправлялись через реку не то, что тройками — парами. И поставил перед выбором:

— Мы можем сделать еще два плота. Это займет два дня, и первый плот за это время, скорее всего, умрет. Можем переправить Эдварда, потом мы с Нубилом сделаем еще один плот, потом переправим Нубила, потом я сделаю еще один плот и переберусь к вам. Это займет три дня, и все это время вы будете на том берегу без меня. А можем переправиться уже сегодня.

— Третий вариант, — тут же выдал Эдвард. — Что мы для этого должны делать?

— Довериться мне.

Как оказалось, охотники используют одну "лодку", но по очереди, используя моток прочной нитки из паутины и небольшой камень — переплывает один, привязывает нитку к лодке, бросает другому, тот тянет плот на свой берег, и так потихоньку все перебираются. Эдвард прикинул ширину реки. В этом течении — узкая, ярдов четыреста-пятьсот. Вспомнил результаты спортивных соревнований, за которыми активно следил в академии. Рекорды по метанию копья и диска. Еще раз оценил ширину реки. Сопоставил эти две цифры. Плюнул, согласился — если Нит говорит, что сможет в пять раз превысить мировой рекорд, и метнуть булыжник на треть мили, да так, чтоб Эдвард его смог поймать — значит знает, что делает. Главное — ничему не удивляться. Почему нельзя сразу нитку привязать? Потому что сильное течение. Плот снесет, Ниту придется поднимать его по течению на несколько полетов стрелы. Паутинья нитка очень прочная, легкая, тонкая, длинная, но не бесконечная.

Так и поступили. Нит объяснил, как нужно грести в лодке из лилий, убедился, что и Эдвард и Нубил усвоили урок, после чего уплыл — течение его унесло куда-то далеко из поля зрения, а двое британцев остались ждать на месте. По словам охотника, тут росло много нюх-нюха, влаголюбивого мха, который своим запахом начисто давит все остальные — есть большая вероятность, что ни один хищник не сможет их здесь найти. По прикидкам Эдварда, ждали они где-то час, когда на том берегу показалась крошечная человеческая фигурка, которая, вроде бы, махала им рукой. А потом в воздух взлетела ракета. Иначе это не объяснишь — можно легко просчитать, с какой скоростью нужно метнуть булыжник весом пол фунта, чтоб он пролетел треть мили. Задача для младшей школы, оценить угол, траекторию, силу… Совершить такое — далеко за пределами человеческих сил, на это способна или машина, или Верный Пес. Причем камень не просто летел, а тянул за собой нить, причем должен был не просто упасть на землю, а в руки Эдварда… Хороший мячик. Парень ожидал, что он как минимум раздробит ему пальцы, а то и грудную клетку — но булыжник легко опустился в руки. Нит рассчитал все, сопротивление воздуха, траекторию полета, ветер — да электронный баллистический вычислитель не смог бы такое повторить! А тут — пожалуйста, лови и тяни, нить была подогнана как раз такой длины, чтоб не провисала и не касалась воды… Эдвард перестал удивляться. Разве это более странно, чем шаман, который уговаривает землю отменить гравитацию? Послушно перетянув лодку и смотав нить в клубок, он протянул его Нубилу.

— Держи. Передашь Ниту.

— Лорд Эдвард, а как же вы? Вы приказываете мне себя бросить?

— Я приказываю тебе спастись. С Нитом ты будешь в большей безопасности, чем один, у тебя даже нет оружия, а за меня не волнуйся, я за себя сумею постоять. Потому не спорь, ложись, и плыви! Помнишь, как Нит учил? Он тебя на том берегу встретит.

— Да, лорд Эдвард! Будьте осторожны, лорд Эдвард! Я постараюсь как можно быстрее…

— Обязательно буду. Давай уже…

Если переправа Нита заняла час, Нубил показался на другом берегу часа через три. Наверно, Нубил. Гуманоид, два экземпляра, Нит "забыл" предупредить, что мох не только отбивает запах, но и заставляет глаза слезиться, если долго дышать его ароматом. Поймать камень, когда даже собственных рук толком рассмотреть не можешь? Легче простого. Перетянуть плот из лилий, который, несмотря на все старания, потихоньку начинал распадаться, хоть и не давал пока течь? Да элементарно! Переплыть? Ничего не может быть проще. Главное — не потерять по дороге сознание, и хоть примерно грести в нужную сторону, не по течению, не против, не назад, а вроде как на запад. При этом еще и стало темно? На фоне остальных, проблема совершенно несущественная — Эдвард плохо соображал, что делает, что с ним происходит, и, только когда четыре сильных руки вытащили его из расползающейся на глазах "лодки", позволил себе отключиться. Ненадолго. Нит быстро привел его в себя — против мха помог лишайник, который нужно было разжевать, ни в коем случае не глотая. И вот чудо свершилось. Всего за один день Данаприс был преодолен — первая, последняя и единственная из крупных рек на пути к цели. Остальное — речушки и ручьи, перебираться через них неизмеримо проще и безопаснее.

Еда, медвежье мясо с березовым соком, несколько часов сна, как только стало светать — дальше в дорогу. Здесь местность была более холмистой. То и дело приходилось петлять, охотник нутром чуял, какие из холмов лучше обойти, а через какие перебраться. Начали беспокоить хищники. К счастью, раннеосенние, а значит сытые и довольные жизнью. Иногда крупные и опасные, например серый зубр — многим травоядным пришлось в Мертвых Землях сделать выбор: или научится есть мясо, или вымереть. Зубр научился. Иногда мелкие и опасные, болотные кошки, крупнее обычной, мельче рыси, абсолютно лысые и перешедшие на стадный способ существования. Иногда просто опасные, перечислять их — слов в английском языке не хватит, да и не сразу поймешь, это большой барсук, маленький медведь, или и вовсе какая-нибудь там росомаха. Нит знал каждого зверя по повадкам, слабые и сильные стороны, но не биологические названия — это не нужно для выживания и охоты. Не раз и не два Эдварду приходилось пускать в дело шпагу и меч, пока Нит бодро орудовал луком, а Нубил старался не мешать. Поединки почти никогда не заканчивались смертью — животные быстро понимали, что эта добыча им не по зубам, а люди не хотели привлекать к себе внимание запахом крови.

Шли тяжело, но самая серьезная из неприятностей, которая их задержала почти на сутки — сломанная рука Нубила. Он помнил, какие плоды можно есть, но забыл, что деревья в Мертвых Землях далеко не так безопасны, как их британские сородичи. Потянувшись за дикорастущей сливой, его рука оказалась между двух ветвей, которые тут же, как лезвия деревянной гильотины, сомкнулись, и не вмешайся вовремя Нит, с правой рукой раба можно было попрощаться. Охотник среагировал быстрее, чем Эдвард сообразил, что происходит, а Нубил закричал от боли — напрягся, сделал акробатический кульбит на несколько ярдов в сторону, и голыми руками удерживал ветви до тех пор, пока Эдвард не помог Нубилу освободить руку. После чего показал, как этот древесный секатор-плоскогубцы легко дробит камни. Перелом закрытый, поперечный, без смещения, нерв не задет, внутреннее кровотечение плюс какая-то попавшая в кровь зараза — наложили на скорую руку шину, подождали сутки, пока у Нубила спал жар, и дальше двинулись. Раб утверждал, что ничего серьезного, все с ним будет в порядке. Эдвард верил, Нит тоже, но остановки делал теперь чаще. По оценкам Эдварда, шла где-то первая-вторая неделя сентября. До цели по прямой оставалось меньше сотни миль, а там уже на месте как-нибудь разберутся. В конце концов, они не иголку в стогу сена ищут, а нечто, что способно изменить ход мировой истории — нечто сравнимое с Собором святого Петра, иерусалимским Храмом и монастырем Шаолинь.

Что касается "незримой смерти"… На то она и незримая, что ее не видно, может быть они уже давно получили смертельную дозу, но поймут это не раньше, чем начнут волосы выпадать. Когда у Британии в 1736 году закончились ядерные боеголовки, татарские системы ПВО отработали до конца, вражеские земли просто поливали всем, что есть, что наскребли по сусекам. Любая грязь, любая химия, любые радиоактивные отходы — в самолеты, и на восток. За Лондон! Не удивительно, что местами радиация до сих пор давала о себе знать. Британия щедра, и никогда не жалела пули для своих врагов, плутоний распыляли сотнями тонн, в те времена мощь веры еще только зарождалась, и вся энергетика держалась на мирном атоме. Сколько он там распадается, тысячу лет, две, пять? Вот ровно столько и будет незримая смерть властвовать в этих землях.

Окружающий мир менялся, но это были привычные изменения — вместо одних проблем начинались другие, вместо росомахо-барсуков встречались медведе-выдры, вместо деревьев-ножниц деревья-змеи, которые не рубили, а душили, и не ветвями, а корнем. Да и не был поход сплошной чередой схваток, столько хищников ни один самый богатый край не прокормит, не то, что Мертвые Земли. Кем-то высшим неприятности выдавались размеренно, одна за другой, иногда чаще, иногда реже — все как всегда. Больше пугало Эдварда другое — вместе с окружающим миром менялся их проводник, Нит. На первый взгляд, такой же молчаливый, сосредоточенный, задумчивый и целеустремленный, он не спал уже неизвестно какие сутки, не проявляя особых признаков усталости. Но если раньше хотя бы во время привалов с ним можно было поговорить, то теперь Нит отвечал даже не односложно — невпопад. Эдвард спрашивает про самочувствие, Нит рассказывает, что нужно отличать боль реальную и боль иллюзорную, потому что первая ведет к жизни, а вторая — к смерти. Эдвард — про дорогу, Нит — про превратности судьбы, что нельзя выбирать путь легкий или сложный, потому что каким он был ты поймешь только в конце пути. Эдвард — про жизнь Верных Псов, Нит — настоящую притчу, про страну, где не стало сначала смерти, а потом и жизни, потому что на самом деле это одно и то же, и только их круговорот составляет единое существование. Однажды он как будто очнулся, опять стал тем самым Нитом Силой, что за лето стал другом Эдварда Гамильтона, опытным охотником, который умел чувствовать след и находить путь через любую трясину, но потом опять "заснул". Эдварду почему-то все время приходили аналогии с гусеницей и куколкой — Нит закрылся в кокон, и никто не знал, что за бабочка скоро, или не очень скоро, расправит свои крылья.

А потом умер Нубил. На одинадцатый день пути. Сгорел за одну ночь. Вечером он был бодр и весел, помог Эдварду приготовить ужин, они обсуждали события последнего дня и делились планами на завтра, потом сломанная рука раскалилась, Нубил впал в беспокойный бред, метался всю ночь, утром температура спала, Эдвард облегченно вздохнул, Нубил попросил воды, сказал, что хочет немного отдохнуть, заснул, и больше не проснулся. Молчаливо перенеся все тяготы пути, до последнего стараясь во всем угодить хозяину, его смерть была настолько нелепой, что Эдвард даже не сразу смог ее осознать. Верный Нубил, родовой раб, который не имел права на свободу. У него с хозяином была одна судьба на двоих. Они были вместе с момента рождения, больше четверти века, и Нубил стал не слугой, не другом — неразрывной частью Эдварда. Любое расставание причиняло обоим физическую боль, а встреча — радость, у них были общие воспоминания, общие радости и горести, да что там говорить — родную мать и братьев Эдвард так не любил, как Нубила. И теперь его нет. Предан земле, по христианскому обычаю, в тысячах миль от дома, он с собой унес часть души Эдварда. Крест с корявой надписью "Nubil Muhhamad. 08.12.1957-06.09.1983" — все, что осталось от человека, которому ты обязан своей жизнью. Почему шестого? Нубил всегда любил эту цифру… У них была одна дата рождения, но будут разные даты смерти. Не было сил даже злиться. На Нубила, за то, что бросил, на себя, за то, что не смог спасти, на Нита, за то, что безучастно смотрел, как раб умирает, и ничем даже не попытался помочь. На судьбу, Британию, короля, Папу, ученых, на весь мир…

Говорят, что человек может привыкнуть ко всему… Ложь. Человек никогда не привыкнет терять дорогих людей, и каждый раз боль приходит по новому. Вместе с Элис Эдвард Гамильтон навсегда потерял любовь. Вместе с Нетай — надежду. Вместе с Нубилом — себя. Веру он потерял еще раньше, когда узнал, что дядя и отец предали его, а любимая вышла замуж за двоюродного брата. Теперь у него осталось только одно. Долг. Найти то, за что были отданы жизни самых дорогих людей, которые верили Эдварду, и шли за ним… Элис… Ее тяжелое, уставшее лицо, складки в уголках глаз, улыбка, полные чувственные губы, густые волосы, в которых так хотелось утонуть, нежные сильные пальцы… Нета… Чужая девушка, которая любила сказки и хотела верить в чудо, доброго принца на белом коне, мечтала увидеть солнце и голубое небо… А теперь Нубил… Афганский мальчишка, которому не суждено было стать мужчиной, который сумел полюбить судьбу раба и никогда даже не мечтал о другой… Долг Эдварда — сделать так, чтоб их смерти не стали напрасными. Идти вперед. Без сна и отдыха, он сможет это выдержат, идти через себя, а если мир его захочет остановить — что же, тем хуже для мира.

Следующие два дня Эдвард прошел в беспамятстве. Они с кем-то сражались, от кого-то убегали, где-то нашли пещеру, в которой, вместе с медвежьей семьей, переждали дождь, чтоб еще по мокрой земле двинуться дальше. За все это время они с Нитом не перебросились даже парой слов, просто не было общих тем для разговора — два безумца, одним из которых движет долг, а второй и сам не может объяснить свои мотивы. Отдыхали ли они? Вроде бы да, Нит заставил Эдварда поспать, хоть точно парень поручиться в этом не мог, сон и реальность стали настолько похожи, что это вполне могло быть очередным его бредом. Отпустило внезапно. Боль, память, идущее изнутри тягучее чувство опустошенности, они не ушли — они спрятались. Там же, где и все остальные тяжелые воспоминания, и взглянув на карту, Эдвард вдруг понял — до цели оставалось пару десятков миль! Путь, который казался невозможным, пройден — пусть из двенадцати тысяч до цели добрался он один! Офицер, капитан военно-космических сил Эдвард Гамильтон — он дойдет, потому что он должен!

За те два дня, что выпали из памяти Эдварда, мир вокруг в очередной раз изменился. Все реже приходилось идти по прямой, все чаще встречались старые руины, размытые дождями и сглаженные ветром до неузнаваемости. Когда-то здесь стоял огромный древний город, здесь кипела жизнь, пересекались пути запада и востока — первая столица восточных славян, которая стала центром Татарской Руси. Город, который почти три месяца простоял в британской осаде, но так и остался непобежденным. Теперь только камни напоминали о былом величии. Природа наступала, жизнь отвоевывала себе новые просторы, до окончательной победы, когда смоется последняя грань между природным и рукотворным, оставалось еще несколько веков, но природе некуда спешить. Она может ждать даже вечность.

Верные Псы редко ходили так далеко от города, и мало знали про эти места. Другие растения и травы, они научились крошить бетон и асфальт, а заодно могли с легкостью "раскрошить" человека, но главная опасность была не в этом. В мертвом городе царили иллюзии. Что их вызывало — неизвестно. Может быть споры галлюциногенных грибов, может выбросы болотных газов, может до сих пор работающий низкочастотный генератор, искажающий импульсы головного мозга — Эдвард слышал про такие военные разработки, хоть и не приходилось их видеть в работе. А может очередное чудо Мертвых Земель, которому бессмысленно искать логическое объяснение. Глаза видели как будто бы сразу две реальности, наложенные одна на другую: тусклую холмистую, поросшую травой и кустарником, местность, густо изрезанную глубокими оврагами, и яркий город, каким он был двести пятьдесят лет назад. Или нечто, похожее на город. Дома, дороги, парки и скверы, бульвары и площади, в свете давно исчезнувшего солнца они были настолько реальны, что полностью затеняли настоящий мир. На их фоне Эдвард сам себе казался призраком. Такой же реальный, как земля под ногами, и такой же нереальный, как утренний туман, город иллюзий не был враждебен к человеку. Он не пытался сознательно заманить в ловушку, запутать или сбить с пути, он просто был. Место, ставшее общей могилой для нескольких миллионов человек, город, который не хотел умирать и пытался хотя бы так продлить свое существование.

Каждый следующий шаг мог оказаться последним. Эдвард старался, но чем сильнее он напрягал взгляд, тем ярче казался город. Можно было рассмотреть не только дома, но и надписи, дорожные знаки, зазывающие афиши, свежую краску на стене и сердечко на асфальте, вот только все это было лишь иллюзией. Там, где Эдвард видел ровную дорогу, на самом деле могли быть глубокий яр, зыбучая трясина или ядовитый куст. Единственным спасением стал Нит. То ли на охотника иллюзии не действовали, то ли он знал верный способ противостоять им, то ли настолько вошел в свой транс, что его вело не зрение, а некое шестое чувство — Нит уверенно шел вперед. Сквозь стены домов, сквозь деревья, сквозь величавый собор с золочеными куполами, сквозь языческий храм, сквозь землю — беспощадное время не пощадило даже холмы, сровняв их до основания… Самые странные часы в жизни Эдварда, идти след в след, не верить собственным глазам, которые отказывались видеть реальность…

За это время два раза на них нападали — выбравшиеся на поверхность слепые кроты-переростки, единственные, кто приспособился к миру иллюзий. Хотя "нападением" это сложно назвать. Кроты шипели на людей, но стоило Ниту только посмотреть в их сторону — скулили, пятились задом и уползали прочь, как будто взгляд, которого они даже не могли видеть, сулил им страшную смерть. Больше мир иллюзий ничем не пытался навредить — город, которого нет, исчезал, превращаясь в обкатанные временем каменные глыбы, которые тоже постепенно сходили на нет. Цель была уже совсем рядом, в двух шагах, осталось только протянуть руку…

И может быть, они уже сегодня найдут то, что ищут. А может быть поиск затянется на много дней. В документах полковника ни единым словом не упоминалось, что именно они ищут — некий святой символ, который может иметь абсолютно любую форму… Крест, куб, пирамида, сфера, обелиск, идол, ковчег, скрижали — главное, что оно должно иметь силу. Достаточную силу, чтоб зажигать и тушить звезды.

Местность здесь была на удивление спокойна. Лес, где деревья не пытаются тебя задушить, осенняя трава мирно стелется под ногами, местами выглядывают любопытные шляпки грибов, а на дереве сидит самая настоящая белка — именно так по меркам Мертвых Земель должен выглядеть рай. Никто не пытается тебя убить, природа живет своей спокойной жизнью, даже деревья здесь какие-то более ровные, гордые, а не скрюченные в три погибели, в бесполезной попытке найти укрытое за облаками солнце. Просто так подобный островок безмятежности возникнуть не мог. Эдвард помнил, каких титанических усилий стоил Верным Псам уход за городской березовой рощей, каждый день дети от пяти до десяти лет должны были обойти весь город, безжалостно вырывая любые новые ростки. У взрослых на такую работу не было времени, а один сорняк за несколько дней на питательной почве может пустить столько побегов, что его потом придется выпалывать и выжигать годами. Эволюция не терпит слабых, новые виды растений и трав были намного более живучи, чем их довоенные предки, и если где-то они не смогли одержать победу, значит должна была быть некая сила, которая им мешала. Святой символ. Он здесь, рядом, осталось только протянуть руку, и…

— Нит, с тобой все в порядке? — охотник остановился так внезапно, что Эдвард чуть на него не налетел.

— Да, — глаза Нита были закрыты. — Я знаю. Иди за мной, воин Эдвард, я покажу тебе то, что ты искал.

— Но откуда…

Охотник не ответил. Охотник ли? Или уже ведун? Неуловимые интонации в голосе отличают ведунов от прочих Верных Псов, они говорят так, как будто им известно нечто неизмеримо большее, чем остальным людям. Как будто им одним открыта некая великая истина. Не с чувством превосходства, как раз наоборот, несмотря на все свои таланты, ведуны никогда не пытаются выделить себя из толпы. С чувством горечи. Так может говорить зрячий в мире слепых. Ему открыто нечто большее, он может видеть, в то время как остальные ориентируются лишь на слух, его способность знать, что происходит на расстоянии, кажется им божественным чудом, он никогда не сможет объяснить, что такое радуга — он не гордится своим даром, ему больно. Он пытается снизойти до людей, объяснить им свет через звук, но они никогда в полной мере его не смогут понять, и никогда ни с кем ему не поговорить о красоте природы… Так и ведуны. Они стараются помочь людям, рассказывая им простые вещи, но это просто только для них, потому что другим никогда не понять даже малой части их знаний. Отсюда горечь в их голосе. Та самая, что только что ясно и отчетливо прозвучала в голосе Нита — горечь знания. Нит знал, что искал Эдвард и где оно находилось, и от этого знания ему было больно.

Последние минуты пути… Несколько сотен ярдов, и невидимая тропа привела их на небольшую лесную поляну, скорее даже не поляну — просвет. Ничем на первый взгляд не примечательный, но Эдвард теперь уже и сам понял — Нит не ошибся. Они на месте. Чувство соприкосновения с божественным, его ни с чем не перепутать, его невозможно описать словами, а только почувствовать, как бы ни пытались ученые перевести чудо в слова и цифры… Здесь не было места для величественных храмов, подпирающих небеса пирамид, но каменные стены нужны человеку, а не богу. То, что лежало здесь, не требовало алтарей, жертвоприношений, поклонений, его храмом был лес, его молитвами — шум ветра. Бог христиан, бог иудеев, бог желтолицых и… бог природы?

Эдвард нашел то, что искал, но так и не понял, что это такое.

Посреди поляны, окруженная венком живых трав, лежала могильная плита, и не было на ней ни имени, ни даты… Ровный гранит мертвого живого бога, который был слишком сильным, чтоб умереть окончательно, и слишком скромным, чтоб выкупить свою жизнь ценой других? Или что-то совсем иное? Вопрос, на который не нужно знать ответ…

1983 год от Рождества Христова, 17 февраля

Славный шотландский город Перт славился двумя чудесами архитектуры. Первое, конечно же, резиденция Папского Престола, Собор святого Петра, ставший после падения Рима и Лондона центром христианского мира. Готические ажурные формы, купола и шпили, чудеса средневекового зодчества, золото, мрамор и гранит — единство собора было в его разнообразии, и той неповторимой ауре святости, что его окружала. А второе — центральный офис корпорации "Power of Belief", пирамидальный небоскреб почти пол мили высотой, со знакомым каждому сверкающим сквозь облака логотипом "PoB". Старина и современность, жизнь духовная и светская, пастырь небесный и король земной, величие Христа и величие Британии, вера и вера. Корпорация, одной лишь мощью веры победившая энергетический голод, и прямые наследники святого Петра, без благословения которых ни одна машина не сдвинется с места, ни одна лампа не будет светить, ни один аэролет не поднимется в воздух. Два главных символа Британии — вера и ее зримая мощь, то, что прошло сквозь два тысячелетия, и то, что было даровано Господом самому достойному из народов лишь несколько столетий назад. Собор и небоскреб, один шире, второй выше, один из камня, второй из бетона и стекла. Вся жизнь Перта крутилась вокруг двух этих зданий, город был полностью перестроен, чтоб расположенные на двух противоположных концах города архитектурные шедевры лучше оттеняли и дополняли друг друга.

Но мало кто знал, что два величественных здания были на самом деле единым целым. Глубоко под городом, там, куда простому смертному никогда не попасть, скрывался целый лабиринт ходов, залов, помещений, который нервной системой тесно связывал собор и небоскреб. Единая структура светской и духовной, королевской и папской власти, была настолько тесно переплетена между собой, что не каждый сотрудник точно знал, где он сейчас: на подземных этажах небоскреба "PoB" или уже в катакомбах собора. Офисы, комнаты, инженерные мастерские, залы для молитв и медитации, кельи святых отшельников, кабинеты чиновников, приемные, конференц-залы, трапезные, коммуникации, подземные монорельсы, даже целые площади с фонтанами и миниатюрные часовни — город под городом. Его население было лишь немногим меньше, чем у Перта наземного, и многие люди жили тут годами, молились и обслуживали странные машины и механизмы, иногда даже не подозревая, что происходит в десяти метрах от них. Подземные этажи уходили вглубь на пол мили, ветвились, корнями дерева-исполина погружаясь с каждым годом все глубже и глубже, чтоб расцветать на поверхности благолепием и благочестивостью Собора святого Петра.

Именно под ним, на глубине нескольких сотен метров, располагался огромный зал, рядом с которым в защищенной насколько это вообще возможно комнате проходило научное совещание. В несколько расширенном составе: помимо основных действующих лиц, ученых-священнослужителей, в уголке скромно умостилась небольшая группа гостей. При желании, среди них можно было узнать Его Величество Генриха XII, председателя палаты лордов Джона Гордона, адмирала Дэвида Гамильтона, его брата Роберта Гамильтона, губернатора Новой Шотландии Якова Дугласа, коменданта Форта Бирмингем, епископа Эдинбурга, начальника генерального штаба, куратора космической программы, и еще с полтора десятка лиц, в чьей полноправной власти была почти вся планета. Несколько в стороне держался Папа — вроде как главный, но фактически такой же приглашенный гость. Объединенные общей тайной за стеклом, они все в той или иной мере представляли, о чем сейчас будет идти речь, но подробностей и деталей не знал никто. Странная научно-религиозная паутина под Пертом жила своей жизнью, и сам всесильный Папа ей был не указ — если надо, одна подпись серого безликого чиновника в подземном кабинете могла сместить или наоборот, назначить главу вселенской церкви.

Формальным хозяином, к которому на огонек заглянули столь почетные гости, был Николас Дункан, председатель совета директоров корпорации "Power of Belief", кардинал, но даже он держался в тени, в то время как на трибуне стоял мужчина средних лет, полноватый, рано полысевший, вместо мантии или мундира — свободного покрова спортивный костюм, легкая куртка, демонстративное пренебрежение ко всем традициям. У него не было титула, звания, сана, но когда он начинал говорить, все замолкали…

Майкл Леви, безродный сын иудея и полячки, британец до мозга костей, один из самых гениальных ученых современности, пробился из нищиты, в двадцать четыре стал доктором богословия, в двадцать шесть возглавлял отдел корпорации "PoB", а к тридцати получил в свое подчинение один из пяти ключевых департаментов, департамент перспективных разработок. Полу в шутку, полу всерьез его за глаза называли самым верующим из атеистов, единственный не британец по крови за последние сто лет, которому был пожалован титул лорда, и единственный лорд, который от своего титула добровольно отказался. Человек вне политики, ученый от Бога, организатор от дьявола, он имел достаточно влияния, чтоб лоббировать любые, даже самые на первый взгляд безумные, решения, и достаточно упорства и силы воли, чтоб добиваться позитивных результатов. К его мнению прислушивались Папа и король, хоть единственное, что его интересовало на самом деле — новые знания. Холостой и бездетный, он не знал, что такое выходные или отпуск, и многие всерьез сравнивали его с самим Ньютоном, причем эти сравнения часто шли не в пользу последнего. Человек, который мог потребовать у короля и поставить ультиматум Папе, он жил под Собором святого Петра, но ни разу в жизни не посетил ни одну службу. Наглый, временами ведущий себя по-хамски, он больше всего ненавидел дураков и фанатиков, и никогда не стеснялся сказать человеку в лицо все, что о нем думает. У него не было ни одного друга, его боялись и уважали, а его решения часто исполнялись быстрее, чем приказы короля.

— Все собрались, или мы еще кого-то ждем? Все? Отлично. Тогда, господа хорошие, я начну. Сегодня на повестке дня дальнейшая судьба человечества, потому я попрошу быть внимательным, для особо одаренных, будь он хоть трижды король — повторять два раза не буду. Итак. Вам всем прекрасно известно, откуда идет настоящее величие Британии, — кивок в сторону зала за стеклом. — Известны и связанные с этим проблемы, но я, без лишней скромности, заявляю — способ, как их можно решить, мною найден. И не в отдаленной перспективе, а уже в ближайшие годы. Заинтриговало? Надеюсь. В таком случае для начала небольшой экскурс в историю.

— Как всем должно быть известно, основателем корпорации "Power of Belief" является некто Доминик Скотт, он же Папа Марк II, но мало кто знает, что первые работы по зримому воплощению веры проводились еще за несколько столетий до него, начиная с шестнадцатого века, когда традиционные паровые машины уже не могли удовлетворить растущие запросы общества, а ядерный синтез еще не был открыт. Однако тогда эти работы не имели успеха, потому что люди не могли найти главного — физического носителя веры. Кванта веры. Проще говоря, того связующего звена, что позволило бы объединить религию и науку. Несмотря на одобрение и покровительство церкви, успехи науки того времени шли параллельным путем, астрономия, электричество, оптика, теория твердого тела никак не объясняли веру, а скорее наоборот, противоречили ей. Как всем должно быть известно, только "золотые правила" инквизиции признали за наукой право на существование, но все это время церковные чудеса и успехи науки никак не пересекались, и многим даже казалось, что такого пересечения в принципе не может быть. Как мы теперь знаем, это утверждение ложное, но тогда все шло к тому, что пути церкви и науки разойдутся окончательно.

— Всему, что мы имеем сейчас, мы обязаны озарению. Причем не святого Марка II, как это принято обычно считать, а его духовного наставника и учителя, аббата Клаудия Буруа, которому только тяжелая болезнь и ранняя смерть не дола воплотить его теории в жизнь. Теолог-физик, он отлично знал обе стороны жизни, и был первым, кто провел простую аналогию. Как всем должно быть известно, еще на рубеже тысячелетий был открыт теологический принцип тройственности человека — каждый человек, неминуемо, с момента рождения, состоит из двух противоположных начал, доброго и злого, однако просто добро и зло, две противоположности, никогда не смогли бы объединиться, если бы не человеческая душа — третья невесомая связующая составляющая, которую сложно зафиксировать приборами, но ее существование никем не может быть оспорено. Лишившись души, человек тут же умирает, раздираемый добром и злом, причем его темная и светлая сторона равны — потому каждый из нас одинаково способен совершать как хорошие, так и плохие поступки. Заслуга Клаудия Буруа была в том, что он увидел в этом принципе прозрачную аналогию с природой — во вселенной тоже есть частица, которая обладает точно такими же свойствами. Нейтрон. Не положительная и не отрицательная, она состоит из протона и электрона, но сами по себе слиться воедино они не смогут, потому что нужен третий, нейтральный, невесомый, почти неуловимый связующий компонент — нейтрино. Два известных факта, прямая аналогия, которая до этого никому не бросалась в глаза, но Клаудий Буруа ее не только заметил, но и стал разбираться, случайно ли это совпадение. В его неопубликованных работах уже была почти построена теория того, что сейчас мы называем мощью веры, но закончить он не успел. Его подкосила болезнь, и эстафету перехватил его ученик, Доминик Скотт, тогда еще молодой послушник Вестминстерского аббатства.

— Ему удалось не только завершить теорию учителя, но и найти ей практическое применение. Его исследования, сначала теоретические, а потом и подтвержденные на практике, показали — нейтрино является не просто аналогом души, а и ее прямым физическим носителем. Проще говоря, нейтрино — квант души, а вера, то есть оперирование душой — прямое управление потоком нейтрино. А раз так, то перед нами то самое связующее звено между религией и наукой, которого не мог найти даже Ньютон. И прямой путь к мощи веры. Доминик делает доклад на заседании Лондонского Научного Общества, который тут же привлекает к себе внимание церкви — исследования берут под прямой протектора Папы, и уже через несколько лет Домиником получен первый рабочий экземпляр двигателя, который питается исключительно мощью веры человека. Однако, как всем должно быть известно, они не получили широкого распространения. Теоретически, каждый человек может одной своей верой зажигать звезды, но на практике оказалось, что пользоваться такой техникой могут только святые угодники да Иисус. У остальных просто не хватало веры, чтоб творить настоящие чудеса, однако Доминик не сдается, основывает корпорацию "Power of Belief", и, пользуясь неограниченным доверием Папы и финансовой помощью короля, что еще раз доказывает необходимость и важность финансирования науки, делает новое открытие.

— Как всем должно быть известно, еще в конце семнадцатого века было доказано, что помимо вещества и электромагнитных волн в природе существует некая темная незримая материя, которая нужна для мирового баланса. Тогда ее природу еще не могли понять, считали, что это некие черные дыры, или области странной материи, которые пока еще не нашли, однако Доменик доказал — эти теории ложные. Темная материя — пронизывающие всю вселенную неуловимые потоки нейтрино, "нейтринный ветер", которым невозможно найти иной трактовки, кроме как о наличии глобальной вселенской души. Проще говоря, души Бога. Мы все живем в тени его души. И именно этот факт открыл перед человечеством небывалые перспективы — используя энергию нейтринного ветра можно фактически из вакуума черпать неограниченную энергию, потому что как и сам Бог, его душа неисчерпаема.

— Но нужен трансформатор. Преобразователь, который даст власть над нейтринным ветром. Ни наука, ни религия по отдельности эту проблему не могли решить. Первая видела загадочные частицы, которые почти не взаимодействуют с веществом, вторая — Бога, от которого по определению невозможно "отщипнуть" кусочек. Над этой проблемой Доминик бился почти десять лет, к тому времени он уже был избран Папой, но продолжал свои научные исследования, пока церковная власть была фактически в руках епископа Лондона. И он сделал третье и величайшее из своих открытий — показал, что любовь Бога к человеку и вера человека в Бога могут войти в резонанс, и тогда фактически вера людей будет черпать из души Бога нужную им энергию. Единственное, что для этого нужно — фокусирующий элемент, который сведет нейтринные потоки в единую точку. Проще говоря, нейтринная линза. Причем линза эта должна иметь одновременно и материальный, и духовный характер — то, что не в силах сделать наука и религия по отдельности, они должны сделать вместе. Как всем должно быть известно, первые испытания новой установки были проведены в 1728 году, когда из Иерусалима был доставлен святой Грааль, который и стал линзой, однако вера людей в него была недостаточной, а любые сомнения дефокусировали поток нейтрино. Проблема должна была быть решена окончательно и бесповоротно — нужно было то, во что будут верить все и яро. Что вышло из этой теории, вам прекрасно известно. Мощь веры. Сосредоточенная вокруг единого вечного центра, — кивок в сторону зала за стеклом, — она дает нам возможность управлять, перенаправлять, контролировать потоки нейтрино, преобразовывать их в энергию, одной лишь молитвой "привязывать" к технике и питать все, от кофеварок до космических кораблей. Увы, для запуска установки нужен был мощнейший толчок, такой пик, всеобщий порыв веры, который невозможно достичь в обычных условиях. Нужен был некий глобальный катаклизм и счастливое избавление — так как про решения закрытого майского собора 1736 года почему-то не принято говорить, я не буду на этом останавливаться, хоть вам всем прекрасно известно, что произошло 9 июня того года и кто отдавал этот приказ. Главное, что расчет подтвердился, мы действительно стали единственными обладателями мощи веры, а как это изменило нашу цивилизацию — достаточно выйти на улицу и взглянуть по сторонам.

— Однако запущенная в 1736 году установка вызвала следствия, которые на тот момент невозможно было предсказать. Их безрезультатному изучению Доминик потратил остаток своей жизни, понадобилась почти сотня лет, чтоб объяснить феномен Храма и монастыря Шаолинь. В полном же объеме последствия неизвестны и до сих пор, хоть мои исследования и проливают свет на многие вопросы. Как оказалось, поток нейтрино невозможно рассматривать в привычных нам понятиях оптики, и любая линза автоматически формирует несколько фокусов, которые затем сами образовывают новые линзы, пока в процессе обратной связи система не приобретет единственно возможную стабильную квадрупольную конфигурацию. Так как никто ничего не понял, объясняю проще — когда мы создали центр веры, автоматически возникло три других. Там, где вера была сильнее всего. Четыре источника силы. Четыре святых символа. Четыре центра преклонения. Про три из них вы знаете, четвертый все это время считался утерянным, более того, не было никаких оснований считать, что он находится на Земле — он мог возникнуть на Луне, Марсе, или вообще в другом конце вселенной. Дальше я буду рассказывать конспективно. Основные успехи нейтринной физики и теологии души:

— Теория Рудольфа Максимилиана, 1882 год — доказано, что все четыре фокуса идентичны, потому, например, мы принципиально никогда не сможем добиться победы над Иудеей, сила источника не зависит от количества верующих, и равна строго одной четверти от общего пронизывающего Землю потока нейтронов, причем одного агностика хватит, чтоб источник функционировал в полную силу.

— Гипотеза Клауса Томсона, 1923 год — фокусирующие нейтринный поток линзы, проще говоря, святые символы, являются "вещами в себе" — то есть если нам удастся получить Ковчег Завета или Скрижали бесконечности, что, увы, в нынешних реалиях невозможно, то вместе с ним мы удвоим мощь веры.

— Математическая модель нейтринного взаимодействия сэра Якова Локли, 1942 год — разработаны общие принципы, которые позволили бы описать движение каждого отдельного нейтрино в поле планетарной веры. Однако применить эту модель невозможно — в нее входят такие константы, как положение каждого человека по состоянию на 9 июня 1736 года и сила их религиозных убеждений. Естественно, что эти данные мы никогда уже не получим.

— И, наконец, проведенные мною расчеты. На основе одинадцатимерной модели пространства-времени, мне удалось значительно упростить модель Локли, и получить однозначную связь между положениями четырех источников силы. Проще говоря, если мы знаем координаты Собора святого Петра, иерусалимского Храма, монастыря Шаолинь, мы можем с абсолютной точностью определить, где скрыт четвертый источник — и я это определил! Четвертый источник оказался ближе, чем мы думали — на территории Мертвых Земель. Предположительно, в последние дни Войны Апокалипсиса там возник серьезный религиозный порыв, однако по понятным причинам документальных свидетельств тому не сохранилось. По косвенным оценкам, нам удалось определить, что на данный момент этому источнику поклоняется не более нескольких тысяч человек, предположительно — вернувшиеся к первобытнообщинному строю потомки выживших местных жителей. В отличие от Ковчега Завета и Скрижалей бесконечности, данный святой символ не является чем-то недоступным, все эти годы Мертвые Земли оставались вне поля нашего зрения исключительно из-за своей бесперспективности. Захватив данный источник, удвоив пропускную способность генерирующих мощь веры генераторов, мы фактически одним этим одержим окончательную победу в двух затянувшихся войнах. Как всем вам прекрасно известно, в отношениях с Иудеей и государством Хань мы не продвинулись ни на шаг, и все наши военные успехи перечеркнуты нашими же неудачами. Добыв источник, и соединив его с тем, что у нас есть, мы выйдем на новый этап развития, Британская империя охватит всю планету, а это открывает еще более интересные перспективы. Сейчас все четыре нейтринных линзы направляют поток в разные стороны, что легко можно видеть по разным проявлением "чудес", если же их закольцевать в одной фазе, мы сможем сделать когерентный генератор нейтринного поля. Проще говоря, нейтринный лазер. Еще проще — мы сможем зажигать и тушить звезды, испарять черные дыры, двигать галактики, и все это будет не через сотни поколений, а уже при нашей жизни! Мы превратим душу Бога в послушный инструмент, который откроет перед Британией неограниченные возможности!

Майкла Леви часто называли богохульником. Злым гением, который, чтобы проверить свою гипотезу, может потребовать у короля послать на верную смерть десятки тысяч человек. Человеком без человечности, самым верующим из атеистов, но никто и никогда не называл его фантазером. Если он что-то говорил, то готов был нести ответственность за каждое сказанное слово, в начале его карьеры многим маститым ученым пришлось уйти на пенсию раньше срока, когда они поставили свое слово против слова амбициозного мальчишки, который в пух и прах разбивал их аргументы, не оставляя камня на камне от многолетнего опыта. Не признавая авторитетов, он шел по жизни тараном, который сметает все — если Майкл Леви сказал, что будет зажигать звезды, значит именно этим он и собирается заняться! Исключительно из научного интереса и ради блага Британии. Многим от общения с ним становилось страшно, даже король не мог побороть оторопь, когда видел горящие огнем фанатизма безумно-гениальные глаза и слушал планы, где человек на полном серьезе замахивался на власть Бога, что уж говорить о Папе… Все молчали. Им нужно было время, чтоб обдумать услышанное, время, чтоб принять решение, хоть уже и так было понятно, каким оно будет — Майкл Леви потребует войска, чтоб начать войну против Мертвых Земель, и он их получит. Столько, сколько нужно. Ради победы. На самом деле решение было принято не сейчас, а ровно двести пятьдесят лет назад, в 1733 году, и каждый, кто бросал взгляд за стекло, невольно вспоминал об этом…

Там был центр всего. Огромный зал, где пыхтели могучие машины. Уже не те, что в старые времена, их постоянно совершенствовали, новое время требовало новых технологий, если тогда мощь веры только входила в обиход, сейчас она была основой всего. Кроме дальнего космоса и экстремальных зон, вроде Мертвых Земель, нигде уже не осталось электричества, бензина и ядерного синтеза, их заменила дармовая энергия, дарованная Господом. Мало кто знал, что она идет именно отсюда — потому в Британии мощь веры сильнее всего. Энергия нейтрино, энергия веры — она поступала из расположенного в центре зала концентратора, преобразовывалась, и расходилась во все стороны. Энергия — способность произвести работу, чтоб выполнить работу, нужна разность потенциалов. Нужен контраст. На контрасте нагревателя и холодильника работает тепловая машина, на контрасте положительного и отрицательного зарядов — электричество, на контрасте добра и зла — мощь веры. Там, где нет контраста, нет энергии, как в Храме, где безумный всесильный пророк-машиах творит свои чудеса, не способный даже отойти от Ковчега Завета. Майкл Леви не упомянул об этом: уничтожить Лондон нужно было не только для того, чтоб произошел всплеск веры, нужен был постоянный, неизменный источник абсолютного зла — Люцифер плененный. Потому что источник добра уже был. Его "добыли" за несколько лет до этого, в 1733 году.

Святой Грааль не подошел — в него плохо верили.

Нужно было то, во что будут верить все, всегда и яро.

В центре зала, окутанный проводами, запертый в коконе вне времени, стоял деревянный крест, на котором вечно жил и вечно умирал человек, застыв в муке вечной боли. Почти человек, который забыл, что дети иногда перерастают своих родителей, а творения становятся сильнее и хитрее творцов. А может быть помнил, но все равно пришел во второй раз, чтоб дать шанс и повторить свою уже однажды пройденную судьбу. Он вернулся, чтоб подготовить людей к Судному Дню, но люди решили, что еще не готовы садится на скамью подсудимых и сами лучше смогут распорядиться своей судьбой.

Девиз Британии: "За Иисуса и короля!", но мало кто догадывался о той иронии, что вложил в эту фразу святой Марк II…

Год Трех Отважных Духов, начало осени

Чем сон отличается от пробуждения? Остается ли человек во сне тем же, кем он есть в настоящей жизни? Нит не знал. Последние дни он чувствовал себя очень странно, все время слышал голоса, только они не мешали ему, а наоборот. Они говорили, что он долен делать. Не приказывали, но советовали. Когда дерево-нож ранило Нубила, голоса сказали: ты ничем не сможешь ему помочь. Он умрет. На коре дерева-ножа живут маленькие духи, они меньше, чем может увидеть человек, но их очень много, когда они попадают в красный сок жизни, то начинают его травить, и человек скоро умирает. Единственное спасение: отрезать руку, но тогда Нубил помрет от боли и потери крови, так сказали те же голоса. Нит никогда не слышал про таких невидимых собеседников, но сразу им поверил. Они говорили его голосом. Нит ничего не сказал Эдварду и Нубилу, потому что они были плохими воинами, и не смогли бы достойно уйти в голубой мир. Им нужна была надежда, и Нит ее подарил, они были вместе еще несколько дней, и Нубил ушел в голубой мир без боли. Когда пришел срок. Он никогда не жил воином, но ушел, как настоящий воин, непобежденный, так было правильно, но Эдвард этого не мог понять. Нит хотел объяснить ему, но голоса не разрешили. Сказали, что так будет только хуже. Ту боль, что у него внутри, Эдвард должен выдавить своими силами, это единственный шанс спастись. Для него. И для всех. Нит ничего ему не сказал.

Он слушал голоса, и голоса ему рассказывали: когда-то здесь была большая жизнь. Ярко светил небесный огонь, не было облаков, и голубой мир был един с миром людей, но потом пришли три зверя: гордыня, зависть и жажда власти, а верхом на них ехала смерть. Нит никогда не слышал про таких зверей. Он не слышал многое из того, что говорили ему голоса, он плохо их понимал, речь голосов часто была бессвязной, они появлялись и исчезали, перескакивали с одного на другое, из прошлого в будущее — только что рассказывали про дома на воде, где жили люди, и вдруг предупреждали — сверни. Там, куда ты идешь, ждет "смерть злая", она живет между двух холмов, и много-много лет ловит там свою добычу. Голоса говорили: смерть злая пришла от людей, для людей, но никогда не была сотворена человеком, это дух, которого нет, тень, которая есть без света, ее невозможно победить, а исчезнет она только тогда, когда исчезнут облака и на землю прольется свет небесного костра. Смерть злая не родилась и не была создана, она пришла в детском плаче, женском стоне, мужском молчании, у нее нет разума или цели, она незряча, но видит лучше орла. Никто никогда не говорил об этом, но Эдвард верил голосам. Ему казалось, что это говорит он сам, только намного более мудрый — он поворачивал и делал огромный крюк, вместо того, чтоб пройти кратчайшей и самой легкой дорогой.

Голоса не хвалили и не ругали, они рассказывали. Глаза видели камень, голоса говорили: это дом не потерянной надежды. Когда с неба пришла смерть, взрослые спрятали детей глубоко под землю, они хотели подарить им спасение, но подарили только надежду — упавший с неба огонь превратил все двери подземных пещер в запекшийся монолит. Дети ждали, когда за ними придут родители. День, неделю, месяц, год — Нит понимал эти непривычные единицы времени, хоть никогда раньше про них не слышал. Дети ждали, а родители все не приходили и не приходили, но никто не потерял надежду. Они ждали семь лет. Ели проросшие зерна, пили воду, что сочилась из стен, тогда еще она не была ядовитой, и не хотели верить, что родители больше за ними никогда не придут. Сначала их было триста двадцать, мальчиков и девочек, от года до семи лет. В конце их осталось восемь, парней и девушек, которые половину своей жизни потратили на ожидание. Они жили и радовались каждому новому дню, потому что он приближал их к встрече с родителями, и даже когда подземная река прорвала стену, и затопила их дом, они не теряли надежду. Они ждали: родители сейчас придут и спасут их, осталось совсем немного, совсем чуть-чуть… Голоса говорили, и Эдвард видел: мальчик, ему тринадцать лет, он все эти годы был старшим, отцом, примером для подражания, он учил маленьких читать и писать, учил цифрам, он давал все то, что знал сам. Девочка, ей четырнадцать, она была рядом, добрая заботливая мать, нянчилась с малышами, утешала их по ночам, когда они плакали. Еще один мальчик, ему восемь лет, он не помнил, что такое небо, солнце и звезды, но хорошо помнил мамино лицо. Девочка, ей десять, она любила кукол, но под землей кукол не было, потому она сделала себе куклу сама: из куска ржавой арматуры и старых тряпок. Это была ее самая-самая любимая, самая-самая лучшая игрушка, такой больше не было ни у кого на свете, они всегда были вместе, и даже теперь, когда вода заливала их дом, кукла была рядом с ней… Эти люди… Они умерли двести пятьдесят лет назад, но в памяти Нита они были живы: их вернули к жизни голоса. Голоса говорили: там, под тобой, три сотни тел, которые так и не были преданы огню или земле, они лежат на дне ледяного подземного озера, такие же, как тогда. Потому что так велика была сила их надежды, что вода и время ничего не смогли с ними сделать. Они не умерли, но заснули навечно, и все еще ждут, что когда-нибудь родители откроют дверь, и они будут вместе играть на поляне в нежных лучах весеннего солнца.

Иногда голоса говорили мало, иногда много. Иногда по одному, иногда все вместе. Голоса помогли найти мертвый город и назвали его имя. Голоса объяснили: чтоб иллюзии не имели над тобой власти, ты должен их об этом попросить. То, что царило в городе, не было смертью: это был последний выдох миллионов его жителей, часть их души, которая так любила это место, что даже после смерти не ушла в голубой мир, а осталась здесь. Город на склонах, город у реки, зеленый город, город церквей, гостеприимный город, город любви, город, который невозможно не любить — его больше нет, он остался только в памяти. Не своей, не своих жителей — в памяти мира. Такой большой и красивый, такой теплый, переживший столько боли… Голоса сказали: попроси его. И Нит попросил. Он сказал городу, что не желает ему зла, он открыл свои чувства, задал городу вопрос, и город ответил. Нет, он не исчез. Город был одинок, он хотел показать всем, каким красивым когда-то он был, каким красивым его сделали люди. Но он открыл тропу. Старый хитрюга, он провел Нита через свои самые красивые места, он похвастался всем, чем когда-то славилось его имя: собором мудрости, дорогой креста, парком над рекой… Тропа вела кружным, длинным, но безопасным путем. Кто может лучше земли знать земные дороги, город вел людей там, где им ничего не угрожало, в порыве щедрости он даже хотел дать своих проводников, но Нит отказался. Милые незрячие зверьки, они предложили свою помощь, но голоса сказали Ниту: откажись. Тот, кто идет за тобой, не слышит нас, он не понимает, что мир вокруг не желает ему зла. Что город, где погибли миллионы — Нит никогда не знал про такие большие цифры, но сразу понял, сколько это — не ополчился на весь мир. Он добрый. Он ждет, когда птенцы его птенцов вернуться, потому что даже в крови Нита есть частица того древнего города. Зверьки поклонились и ушли. Их мир — под городом. Они не слуги, но друзья, так сказали голоса, так повторил город.

Голоса вели Нита. Ему больше не нужна была карта и чувства охотника, хоть для Эдварда он каждый день отмечал пройденный путь. Голоса знали, что ищет в этих краях бритт, но не хотели говорить об этом раньше срока. Они были своенравны. Они были частью Эдварда, но не покорялись ему, не отвечали прямо на его вопросы. Иногда они делали вид, что его даже не слышат, но однажды пообещали — так будет не всегда. Просто еще не пришло время. Голоса сказали: мы, это ты, а ты, это мы, мы долго были порознь, но всегда вместе, мы мудры, но наша мудрость — это твоя мудрость. А еще, мы можем только объяснить, но не приказать, мы расскажем тебе все, но выбор должен быть сделан тобою. Потому что мы — знание, а ты — душа. Знания не бывают добрыми или злыми, добрым или злым бывает человек: мы поможем тебе, говорили голоса, мы покажем тебе обе стороны, но потом мы уйдем, и ты сделаешь выбор. Когда голоса не хотели что-то объяснять, они говорили: еще не пришло время. Рано. Как ребенок не может сразу стать взрослым, не пройдя долгий путь, так ты, Нит Сила, не сможешь сразу стать нами, а мы, тоже Нит Сила, не сможем стать тобой. Мы все должны ждать. Чего ждать, спрашивал Нит, но не получал ответа.

А потом голоса сказали: время настало. Путь близился к завершению, и Нит узнал от голосов секрет, который на самом деле никогда не был секретом. В сердце дубовой роще, там, где когда-то родился первый Верный Пес, лежала их сила. То, что позволило людям спастись, что подарило надежду, заставило принять и тянуть ярмо долга, что стало не волшебным избавлением, но шансом. Под тяжелой гранитной плитой лежало сердце Али-владыки. Голоса говорили: тот, кто был человеком, а стал самим собой, заплатил жизнью за надежду, он разорвал себя, отделил добро от зла, судью от палача, и частицы своей души подарил своим детям, чтоб те передали своим. Так появился дар. Дар охотника, дар истребителя, дар следопыта. Дар ведуна. Дар защитника. И даже дар женщины — они и до этого могли творить жизнь, но носили в тягости, рожали в муках, дар Али-владыки — облегчение. Он щедро поделился со своими детьми, со своими верными псами, чтоб они стали самими собой, и умер, чтоб жить в них вечно…

Голоса говорили туманно. Им сложно было объяснить, они обещали, что скоро Нит сможет все понять и сам, но главное они уже сказали. Они сказали: долг чужака — забрать сердце. Когда Али-владыка его лишится — Верные Псы лишатся своего дара, и погибнут. Голоса не могли приказывать, но они дали совет: поговори с Эдвардом. Объясни. Он должен это понять, потому что тот, у кого нет света знания, подобен слепцу, что решил один пересечь болота.

— Это то, что ты искал, воин Эдвард. Теперь твой долг исполнен?

— Да. Почти… Я не знаю, что это, но я должен его забрать… — Эдвард задумчиво смотрел на могильную плиту.

— Это сердце Али-владыки.

— Что? Откуда ты знаешь? Нит, кто ты?

— Я… Я Нит Сила, охотник, Верный Пес — не спрашивай меня, воин Эдвард, потому что я сам плохо понимаю. Но позволь мне тебе сказать. Ты не должен брать то, что лежит здесь, потому что это не только сердце Али-владыки — это наше общее сердце. Сердце каждого из Верных Псов. Сердце того, что вы называете мертвыми землями, а мои предки называли Русью. Если ты его заберешь, ты вырвешь сердце из нашей груди, то, что дает нам силы, что дает нам дар. Дает нам надежду. Зло, которое когда-то пришло на эти земли, было слишком сильно, Али-владыка не мог совладать с ним, и тогда он сотворил нас, его Верных Псов. Он сотворил нас из тех людей, что пошли за ним, он подарил обреченным надежду, он не обещал легкой жизни, но пообещал шанс. Если мы будем идти нашим путем, единственным путем, мы победим. А не мы, так наши дети, дети наших детей — он говорил, что будет тяжело, и, чтоб облегчить нашу ношу, он подарил нам дар, подарил часть самого себя. Если ты заберешь его сердце, следопыты больше не смогут отпускать свою душу и видеть их. Если ты заберешь сердце, мы, охотники, больше не будем чувствовать след, не сможем идти по нему, мы не сможем на равных сражаться с нашими врагами. Если ты заберешь сердце, истребители потеряют свою силу, ведуны не будут знать прошлое, не увидят настоящего и забудут будущее. Если ты заберешь сердце, защитники исчезнут, а без них наш город будет разрушен. Если ты заберешь сердце, ты убьешь всех нас, воин Эдвард. Ты лишишь Верных Псов дара, а значит жизни.

— Жизни? Нит, ты это называешь жизнью?

— Да, — голоса исчезли, оставив охотника наедине с самим собой. — Потому что мы не знаем другой.

— Вот именно! Вы не знаете! Нит, я тебе расскажу, то, что вы называете жизнь — существование! Жалкое существование! Ваша так называемая "жизнь" — ежедневный бессмысленный подвиг. Сколько вы уже боретесь с миром? Двести пятьдесят лет? Двадцать поколений? И чего вы добились? Крошечный островок, даже на котором вы не можете чувствовать себя в безопасности. Сколько еще вам нужно времени? Тысячу лет? Две? Сколько еще жизней вы отдадите? Нит, я не хочу вам зла, но поверь — так жить нельзя. Вы трудитесь, как муравьи, как пчелы, но вы не насекомые, Нит! Вы люди! Так нельзя! Вы лишаете детей права на свободу! У вас у каждого есть свое место, свой путь, с которого нельзя сойти, разве это нормально? Ты помнишь Нету? Нетакую? Она ведь мечтала о другом, мечтала о солнце, о голубом небе, "голубом мире", как вы его называете, только чтоб увидеть его при жизни, а не после смерти. Она хотела что-то изменить, она так любила сказки, а вы? Что вы сделали для нее, Нит? Когда ее предавали огню, ты даже не пришел!

— Она не исполнила свой долг…

— Проклятый долг… Вы можете думать еще о чем-то, кроме долго? Вот ты сказал, Али-владыка вам его подарил. Я не знаю, как ты это узнал, но даже если так — почему? Почему поколение за поколением должно рождаться, жить, умирать, не имея право на свободу? Не имея право на выбор? Нит, это не единственный путь, никогда не бывает так, что из ситуации есть только один выход. Ты говоришь, что если я заберу сердце, вы лишитесь дара… Может быть. Может быть вы перестанете быть Верными Псами, но вы станете чем-то большим — людьми. Не насекомыми. Свободными, рожденными для счастья, способными самим выбирать свой жизненный путь, а не следовать выбору, который сделали за много поколений до вас. Нит, я пришел к вам из большого мира. Из очень большого. В самом крошечным из наших поселений живет больше людей, чем в вашем городе. На том острове, где я родился, живет двести миллионов человек, а всего в мире больше трех миллиардов. Миллиардов, Нит. А вас всего тысяча. Вы смелые, отважные, храбрые, вы честно исполняете тот долг, что взвалила на вас судьба. Но так жить не обязательно. Те люди, которые послали меня — да, может быть, они не очень добрые. Как все люди. Но они сильные. Мы, люди, сильные. Нас много, пока нам хватает места, мы не трогаем Мертвые Земли, но если мы захотим — мы сможем их очистить от заразы. Тем более, в том, что они стали такие, наша прямая вина. Нит, мне нужно сердце Али-владыки. Если я его принесу тем людям, что послали меня — мы сможем разогнать облака! Мы сможем уничтожить их, Нит, над вашим городом будет светить солнце! Вам нужно только продержаться. Я хорошо тебя понимаю, ты привык к такой жизни, как она есть, и не представляешь другой. Но я видел намного больше тебя. Я видел жизнь не Верных Псов, не собак, прислуживающих погибшему богу, но людей. Вы станете такими же. Нит, ты ведь тоже не родился Верным Псом — вспомни свое детство. Вспомни, и сравни с тем, что есть у твоих детей — долг, долг и долг. Они лишены детства. Они лишены счастья. Вы все лишены счастья. Помнишь, первый день, когда я только пришел в себя — ты ходил грустный, и только под вечер я узнал, что ты потерял свою дочь… Нит, в том мире, откуда я пришел, родители не теряют своих детей! Почти никогда! И вы станете жить так же! Вы хорошо знаете Мертвые Земли, вы станете нашими проводниками, ваши дети будут учиться в лучших школах, вы увидите не только внуков — правнуков! Нит, вы сможете пить воду, и не бояться, что она вас отравит, вы сможете даже плавать в воде! Вам больше не нужны будут никакие березы! Когда главные над людьми посылали меня в этот путь, они показали мне, что мы сможем сделать, если объединим нашу веру и вашу силу. Мы сможем все! Белая степь? Мы уничтожим ее за минуту! Они? Мы снарядим охотников, дадим им такое оружие и защиту, что за несколько дней все они будут уничтожены! Мы выкурим из ваших лесов каров, осушим болота, а вместо вашего цветущего ужаса посадим нормальные, человеческие деревья и травы! Нит, мы сделаем все это уже в этом году, сейчас, до зимы — нашей общей силы хватит, чтоб ядовитые облака больше никогда не показывались на вашем горизонте! Вам не придется больше быть героями, не придется жертвовать своими детьми, вы не будете больше гадать, доживу я до вечера, или меня убьет случайный порыв ветра. Разве это не достойная плата за потерю дара? Да, вы не сможете больше "говорить" с землей и бросать камень на треть мили, может быть, ваше поколение будет этому не очень довольно, но дети. Ты подумай о детях. О твоих детях. Они будут счастливы. Они забудут этот ужасный мир, в котором им не повезло родиться, они станут равными среди равных, людьми среди людей, а не собаками в царстве смерти. Лучше помоги мне, Нит. Помоги мне достать сердце, помоги мне найти обратный путь.

— Эдвард, ты не понимаешь, что говоришь, — охотнику было горько, он впервые жалел, что всю жизнь учился охотиться, а не говорить, нужные слова давались с огромным трудом. — Вы уничтожите нас. Нет будущего иного, чем завещал своим верным псам Али-владыка, он сотворил нас, дал нам имя и показал единственный путь. Другого пути нет. Твоими устами говорит Али-обманщик, он всегда делает так, показывает короткую дорогу там, где ждет смерть. Счастье Верных Псов не с небесном огне, теплой зиме и благородной воде, счастье Верных Псов в их долге. Исполняя его, мы готовы отдать свою жизнь. Голоса мне говорят: того, кем являемся мы, вы называете рабами. Ты сказал: мы не пожалели Нетакую. Мы жалели ее. Она была хорошей, только не понимала свой долг. Верные Псы не забыли, что такое жалость. Нам тоже бывает больно. Только мы научились терпеть боль. Те, кто послал тебя… Мы никого не посылаем. Мы идем сами, куда указывает судьба, а те, кто послал тебя — не люди. Это они, только в человеческом теле. Ты не такой. Ты веришь в то, что говоришь, но они не верят. Они не будут нас спасать. Я не знаю, почему, голоса сказали, что бесконечен океан вероятностей, в котором мир навсегда будет таким, каким ты его видишь. И есть только один невозможный путь, которым мы идем — Али-владыка увидел его, потому что только он светился в темноте, и научил нас его видеть. Путь Верных Псов. Наш долг. Али-владыка показал, где мы должны построить город, научил, как становиться защитниками, объяснил, как изменять мир. Рассказал, как строить дома, когда рожать детей, на кого охотиться. Мы — рабы. Рабы земли. Наш долг — излечить землю. Наш путь — боль, но каждый из нас сам его выбирает. Нетакая тоже когда-нибудь его бы выбрала, но ее время пришло раньше: голоса говорят, что теперь она счастлива, и просит тебя, воин Эдвард, отступить.

— Нит, это удар ниже пояса… Что за голоса…

— Я не знаю. Голоса говорят, что они — часть меня. Я думаю, что так пробуждается дар ведуна, но я не могу быть уверен, потому что голоса об этом молчат. Они говорят: то, что ты называешь долгом — обман. А еще они говорят: ты не веришь мне, потому что ты не веришь никому из людей, и чтоб показать, что не лгут, они хотят тебе передать следующее. Та, кого ты полюбил первой, никогда тебя на самом деле не любила, ты был лишь ее увлечением, ее привычкой, и когда тебя не стало в ее жизни, она легко нашла тебе замену, а та, кого ты полюбил последней, любила тебя больше жизни, ты стал ее смыслом, и теперь она ждет тебя в голубом мире, но не одна — их двое, она, и тот, кто видел мир только ее глазами. Еще голоса говорят: тот, кто тебя обманул, ни разу не пожалел об этом, но с ним расквиталась судьба — предав родную кровь, которую он считал чужой, он растит чужую, которую считает своей. А еще голоса говорят: все возвращается к корням, в этом году дуб любви даст свой первый желудь, и его дети расцветут на мертвой земле.

Эдвард обхватил голову руками. Ему было больно, вновь нахлынули воспоминания: "добрый" дядя провожает в последний путь, обещает обязательно вытянуть из ада, чтоб спешно обвенчать Катрин со своим сыном; Элис, которая до последнего дня не выдала свой секрет; Катрин, собор, подарок, росток редкого японского дуба, который они вместе посадили на высоком горном плато, и каждый год летали через океан проверять, как прижился их "дуб любви"… Жизнь, короткая, но яркая, полная и счастья, и боли, и приобретений, и потерь… Голоса Нита — голоса, которые знали то, что знать не могли, очередное чудо Мертвых Земель… Прокля?тых Мертвых Земель… Трижды про?клятых Мертвых Земель… Такие правдивые, такие убедительные, они пытались отстоять себя — в воображении Эдварда ведуны стали их прислужниками, а Верные Псы — странным безликим единым сознанием, коллективным разумом, который отказался от всего человеческого и к которому уже нельзя подходить с точки зрения человеческих понятий… Ивона, которая предлагает Эдварду стать отцом, Рон Седой, который воевал даже мертвым, мулатка Айра, дитя насилия, ведун, который убеждает землю и ведун, который пришел, чтоб умереть… Нит, Нета, Нубил… Образы, образы, образы, Мертвые Земли все перетасовали в его голове, он уже не знал, что делать — последовать совету Нита или надругаться над могилой, достать сердце Али-владыки и подарить Британии власть над вселенной… Возвысить Гамильтонов… Показать дяде, отцу, как они были не правы… Элис… Она никогда этого не хотела, она хотел дом, детей, покой… Они так много раз говорили, что все это зло и обман… Элис… Ее больше нет… Ничего больше нет… Потеряно все, что было — осталась только бездарная, безрадостная, никому не нужная жизнь двадцатипятилетнего капитана, которому уже давно пора сдохнуть, а он усердно все цепляется за жизнь… Элис… Он обещал ей, что они будут вместе… Всегда… До последнего дня… Долг… Нит… Элис… Нит… Долг… Любовь… Эдвард сделал свой выбор.

— Прости меня, Нит. Ты был хорошим другом, но наши пути должны разойтись. Я поклялся, у меня есть долг, и я должен его исполнить. Прости еще раз, Нит, я был рад знакомству с тобой, но теперь я сделал свой выбор. Ты мне не сможешь помешать.

— Прости и ты меня, хороший воин Эдвард. Я счастлив, что судьба соединила наши пути.

Два воина у древней могилы поклонились друг другу. В последний раз.

1980 год от Рождества Христова, ночь с 25 на 26 апреля

Темное ночное небо, редкие звезды, яркие спутники, черная морская гладь, ночной город в свете волшебных огней — отсюда, с вершины Артур Сит, Эдинбург казался фантастическим городом фей, по случайности пришедшим из сказок на землю. Город, который помнил кельтов, город, который перехватил у павшего Лондона знамя столицы мира, и гордо нес его вперед, в будущее. Красивый город. Родной город. Старый, и в то же время такой молодой, древний замок и новый королевский дворец, старые узкие улочки и новые широкие бульвары… С ним не хотелось расставаться, но еще больше не хотелось расставаться с Катрин, девушкой мечты, любовью всей его жизни. Вот она, совсем рядом, только протяни руку, такая теплая и нежная, а уже завтра боевой транспорт увезет его куда-то далеко-далеко, на дикий восток… Хотелось остановить мгновение, настолько оно было прекрасным…

— Смотри, Эд, упала звезда… Ты загадал желание?

— Рина, ты знаешь, какое у меня единственное желание!

— Ты главное возвращайся скорее! А то знаю я вас, мужиков, найдешь там себе на базе какую-нибудь метисочку…

— Рина, перестань. Ты у меня — единственная и неповторимая, мне больше никого, кроме тебя, в жизни не надо! Я даже смотреть ни на кого не буду, обещаю, да и не на кого там смотреть…

— Ага, значит если бы было на кого, смотрел бы! Все вы, мужики, одинаковые, только и мечтаете вырваться куда-нибудь, и погулять!

— Рина!

— Да шучу я, Эд. Шучу. Ты возвращайся, а остальное все не важно. Можешь даже найти кого-нибудь там себе, для тела, я знаю, мужчинам это нужно…

— Кэт, прошу тебя! Я тебе тысячу раз говорил — не нужен мне никто, кроме тебя! Ты мое единственное в жизни счастье, даже не знаю, за что мне такое везение… Наверно, кто-то из предков на небесах постарался, слово замолвил, потому что иначе я не могу объяснить, как мне досталась самая лучшая девушка во вселенной!

— Ну прям таки самая…

— Самая-самая! Добрая, красивая, умная, талантливая, надежная, смелая, верная, нежная, ласковая, прекрасная, интересная, храбрая, душевная, сердечная…

— Все, хватит! А то сейчас так покраснею, что будешь редиску любить!

— Ты даже как редиска будешь самая лучшая!

— Ну нахал! Что там ты уже изобразил? Небось, карикатуру какую-нибудь, нарисовал меня чудовищем одноглазым огнедышащим, и доволен… Уже можно смотреть?

— Еще рано! Сама все увидишь! Пусть это будет мой тебе подарок! А то сколько ты мне своих поделок дарила, а я, получается, ничего не оставлю, будете тебе светлая память о бравом офицере…

— Не говори так. Эд, ты с дядей говорил? Ничего не получается?

— Пока ничего. Он обещает, что поговорит с королем, но, сама понимаешь, это может быть и через месяц, и через два… Пока суд да дело, пока то да се, а там гляди, и пол года пройдет…

— Может, мне с отцом поговорить?

— Не стоит. Я попытаюсь сам со всем разобраться. Рина, я тебе обещаю — как только я смогу, я вернусь к тебе! Даже представить сложно, не быть с тобой несколько месяцев, не видеть твоих прекрасных глаз, не целовать твои упругие г…

— Эд! Ты же порядочный молодой человек!

— …губы!

— Ну ладно, смотри у меня! А с папой я все же поговорю. Это у меня жениха на край света угоняют, или у кого-нибудь другого? Вот пусть и напрягает свои связи, раз в председатели палаты лордов выбился, вместо того, чтоб семьей заниматься. Ну что там у тебя уже? Готово.

— Еще чуть-чуть. Последние штрихи. Только Кэт, я сразу предупреждаю — я не художник. Так, балуюсь иногда, секундочку… Готово. Держи.

Эдвард протянул девушке лист, на котором простым черным карандашом был выполнен ее портрет.

<img src="kat.gif">

— Ну-ка, посмотрим… О Господи, Эд, ты просто чудо! И все эти годы притворялся неумехой… Да тебе надо было в художники, а не в эти ваши десантники идти!

— Рина, и как ты себе это представляешь? Как нас будут объявлять на балу? "Лорд Эдвард и лэди Кэтрин Гамильтон, вольные художники, их работы вы всегда сможете найти в галерее такой-то на перекрестке Мэйн и Принцесс Стритт"…

— Ну почему же… Можем сделать вид, что это рабы все делают. Моя Миленка уже привыкла, да и твой Нубил, он такая лапочка… Такой смешной… Они хорошо будут вместе смотреться. Кстати, где ты его оставил? Так непривычно видеть тебя одного, вечно этот ходит за тобой хвостиком…

— Здесь рядом. Сторожит.

— Сторожит? Кого?

— Нас.

— А от кого?

— От свидетелей.

— Каких еще свидетелей? А ну Нит, признавайся — ты что, меня сюда ночью затащил не только на город любоваться и портрет малевать? У тебя что, какие-то пошлые планы? Ну все, Эдвард Гамильтон, я-то думала, что ты порядочный молодой человек, а ты… Заманил невинную девушку, раба сторожить оставил, и теперь соблазнять собираешься…

— Рина, это наша последняя ночь вместе…

— Ничего не знаю! Я — порядочная девушка! Давай будем сидеть и смотреть на луну, и только попробуй распустить свои грязные руки! Сразу узнаешь, что Гордоны не за красивые глаза заслужили свою славу!

— Кстати, а твоя Милена? Где она?

— Ты мне тут с темы не съезжай! Миленка — порядочная рабыня, а не то что твой разгильдяй Нубил, она сейчас… Где-то там… С охранниками… Я же все таки дочь председателя палаты лордов, а не просто какая-то там девчонка…

— Значит, соблазнятья не собираешься?

— И не подумаю!

— Хм… И портрет не поможет?

— Нет.

— А вино? Две лучшие бутылки, стащил у отца, он их, вроде как, на какой-то особый случай берег…

— Теплее, но нет! Твердое и бесповоротное!

— А если так: Катрин Гордон, я тебя люблю!

— Вот же зараза… А если за нами со спутников следят?

— Что-то неделю назад тебе это на островах не мешало…

— Так там тепло, пляж, там мы зонтиком накрылись! А тут, сидим на вершине горы, бери подзорную трубу, и наблюдай…

— Люблю, вино, портрет…

— Последний раз, говоришь… И вино… Ладно. Но давай тогда так: я тебя жду ровно пол года, а если не вернешься — сажусь на корабль и плыву к тебе, и пусть та рыжая стерва заранее себе парик готовит, все волосы ей повыдергиваю…

— Значит, соблазнил?

— Да соблазнил, соблазнил, угомонись уже! Наливай. Где только моя девичья честь… Ну что, за что будем пить? Любовь?

— Любовь… Нет, Кэт, за любовь будет следующий тост, а сейчас давай выпьем за вечность.

— Вечность? Какую еще вечность?

— Вечность нашей любви. Потому что то чувство, что я к тебе испытываю, не охладеет и через миллион лет!

— И я к тебе, Эд… Ты чудо… Как же я тебя люблю…

— И я тебя, Рина…

Звук долгого поцелуя…

Занавес.

Год Трех Отважных Духов, начало осени

Город встретил Нита туманом. Осенний тяжелый туман, он не убивает, но делает больно — теперь Нит знал, почему происходит именно так. Он знал, что случилось с водой. Он знал про то зло, что скрывается в облаках. Он много чего знал… В его голове больше не было голосов — их там на самом деле никогда не было. Был только один голос, его собственный, просто раньше он говорил слишком много, а Нит еще не умел сам себя слушать. Голос знаний, голос памяти, он стал с Нитом Силой, охотником, единым целым. Еще охотником. Ведуном он станет не скоро, потому что ведун — это не тот, кто видит, это тот, кто не может больше ничего. Не дар, а проклятье, ведуны — самые несчастные из Верных Псов, потому что нет большей боли, чем знать прошлое, видеть настоящее, и, самое тяжелое — помнить будущее. Все будущие которые могут быть. Делать шаг, и вспоминать, как он изменил мир, и обрек многих людей на верную смерть. Не делать шаг, и вспоминать, как умирают, но уже другие люди. Очень редко случается так, что будущее определено однозначно — так было тринадцать лет назад, когда мудрый ведун Рик Огонь помог спастись маленькому Нитомиру. В основном люди определяют будущее, человеческая воля, а ведуны его только помнят… Потому что помнить, видеть и знать — их долг. Так завещал Али-владыка.

Али-владыка… Теперь Нит хорошо знал, кем был этот человек. Тогда, двести пятьдесят лет назад, у него было другое имя. Он не был великим воином, отважным и смелым героем — тот, кому судьба доверила мир, работал… простым ветеринаром. Он лечил животных, любых, был добрым, никогда никому не отказывал в помощи. Люди его уважали и всегда приходили за советом, у него была красивая молодая жена, двое детей, мальчик и девочка, большой светлый дом, своя ветеринарная клиника с приютом, куда каждый мог отнести раненного зверя, и не волноваться, что ему не окажут помощи… А потом началась война. Он был на вызове, в городе, а когда вернулся домой — не нашел ничего. Дом, дети, жена — все погибло в один миг, случайно залетевшая бомба, и судьба доброго, светлого человека, который всю жизнь делал другим только хорошие дела, разрушена. Он потерял все, что имел, кроме своей души. И долга. Город горел, в городе умирали люди, не хватало врачей, и ветеринар пришел на помощь — у него был дар чувствовать любую рану, и находить единственное, самое лучшее лекарство. Он работал в полевых госпиталях, с утра до ночи, спал по несколько часов, а иногда и не спал вовсе. Счет спасенных им людей пошел на тысячи, этот человек стал живой легендой, добрым доктором-спасителем, и когда хотели утешить смертельно раненных, которым оставалось жить последние минуты, им говорили — вот он, идет. Кудесник. Вам осталось подождать всего ничего, и он спасет вас. Люди верили, и умирали счастливыми и полными надежды. Ветеринар, который всегда улыбался и всегда находил добрые слова — люди знали его историю, знали про ту боль, что у него внутри, и еще больше восхищались этим человеком. Который даже сейчас, в те минуты, когда ему был положен отдых и сон, лечил — лечил животных, собак и кошек, о которых все остальные в ужасе войны успели позабыть… За глаза его называли святым, он часто лез в самое пекло, и вытягивал тех, над кем уже станцевала смерть, никогда не сдавался, и бился до последнего за жизнь даже обреченного больного…

За добро всегда приходит вознаграждение, только оно часто бывает страшнее, чем кара. Когда пришел последний день, когда город был уничтожен, а миллионы людей заживо сгорели в атомном огне, доктор выжил. И не просто выжил. Последняя надежда, последняя вера — умирая, люди думали не о себе, а о добром докторе, и вместе с их молитвой ему пришла сила. Выживший в эпицентре ядерного взрыва, единственный живой человек на многие лиги вокруг, наделенный способностями, которых он никогда не просил, и потерявший всех, служению кому он отдал свою жизнь… Последний человек мира живого и первый человек мира мертвого, невольно ставший равный богам — он даже в этот момент не потерял веру в счастье. Надежду на светлое будущее. Любовь к человечеству. Одинокий и слабый, его сила имела не физическую природу, он не сдался — он отправился на поиски выживших. Он искал, детей, которые чудом уцелели, взрослых, которым "повезло" пережить своих детей. Искал людей и животных, по всему миру, там, куда мог дойти, а когда находил, брал их с собой. Рядом с ветеринаром, который уже тогда стал Али-владыкой, хранителем мира и распорядителем судеб, собирались люди, которых он учил, лечил и защищал. Собирались его верные псы. В гениальном прозрении Али-владыка вспомнил будущее, как с тех пор его вспоминают ведуны, только не на год, два — на тысячи лет вперед. Вспомнил все варианты сразу. Что будет, если раздавить жука, и что будет, если пройти мимо, что будет, если сорвать с дерева лист, и что будет, если не сорвать. И ужас вокруг в его воспоминаниях только множился — убитые земли постепенно расползались по всей планете, и такие "великие" враги, которые начали этот ужас, сами погибали в таких же мучениях. Точнее не они, а их далекие потомки, которые ни в чем не были виноваты — дети не несут ответственность за грехи своих отцов. Али-владыка помнил, как погибают все, но выживают его дети, цари нового мира, это было легко, их вера плюс его сила — они могли за несколько веков изменить себя, мир, стать владыками всемирного пепелища… Это было легко, но больно. Таких путей было много. Очень много.

Но был лишь один путь, который вел к иному результату. Его дети, его верные псы, теряли себя, на сотни поколений вперед, но спасали мир. А сам Али-владыка должен был умереть. Путь боли, путь потерь, простой человек не может думать на тысячи лет вперед, это доступно только богу — Али-владыка не знал, что ему избрать, и спросил первых Верных Псов. Он рассказал им все, что знал, и они, простые люди, сами выбрали свою судьбу. Свою службу, которую несут с тех пор. Тогда их было меньше сотни. Через сто лет их было уже две тысячи. Сейчас — чуть больше одной. Когда-нибудь их станет миллион. Город превратится в страну, появятся новые дары — дар творить из земли жизнь, дар возвращать животным их первоначальный вид… Путь Верных Псов действительно был размечен, на века вперед, но идти этой дорогой — не наказание. Долг. Долг тех, кто любит. Не человека, не страну, родину, а целый мир. Погибающий мир. Белая степь — первый звоночек. Скоро, или не очень скоро, появятся другие, еще более странные существа, которых не назовешь ни растениями, ни животными. Живые леса. Живые холмы. Живые реки. Они пойдут на север и юг, запад и восток, пока их не остановят огнем, но огонь только сдержит их. Мир начнет войну с восставшими землями, но будет обречен. Потому что не знает путь. Его знают только Верные Псы. Они спасут мир. Для этого они живут. Для этого умер Али-владыка, его боль стала Али-обманщиком, его надежда — Али-заоблачным, его справедливость — Али-судьей. Для этого Верные Псы утратили свою память, потому что вместе с памятью ушла и боль, а хранителями прошлого стали ведуны.

Кто они? Это Нит тоже знал. Обычные люди. Только способные помнить будущее и говорить с миром: с зверьми, птицами, ветром, землей или старым мертвым городом. Когда Али-владыка умирал, он забрал память своих верных псов, и отдал ее первому ведуну — он один теперь помнил весь ужас падающего с неба огня, обреченных в подземельях детей, многих поколений Верных Псов, которые будут жить и умирать в страданиях, исполняя свой долг.

Он знал прошлое. Знал, как заморский мудрец приказал уничтожить целый мир, чтоб обрести большую власть над его руинами. Знал, как пробудились четыре источника силы — знак, слово, боль и сердце. Знал, кем были раньше Верные Псы, историю каждого из них, и хранил это знание, чтоб потом, когда мир оживет, передать их далеким потомкам.

Он видел настоящее. Видел, как умирает мир, а на его месте рождается новый. Видел, как одни люди радуются смертям других, а другие плачут, моля о спасении. Знал, кто есть каждый из верных псов, кто трус, кто храбрец, кто хитр, кто благороден, пока жив ведун, среди Верных Псов никогда не будет предателей.

Он помнил будущее. Не так, как Али-владыка — слабый ведун помнил будущее на несколько лет, средний — на десятилетия, сильный — на века, очень сильный на тысячи лет. Помнил, как родятся его дети и внуки, помнил, как Верные Псы будут жить в городе, как придет холодная зима, а вместе с ней — голод, как будет теплое лето и богатая охота… Или не будет. Даже наша память о прошлом может подвести, а память о будущем слишком туманна — его нет, и ведуны помнят ясно только то, что случится неизбежно. Ведуны не могут быть охотниками, потому что они помнят всю ту череду событий, к которым приводит каждый убитый зверь — и в этой череде всегда найдется место горю. Ведуны говорят так туманно, потому что просто не могут иначе — им больно сделать каждый шаг, их единственная мечта — забыть. Все забыть. Жить, как обычные Верные Псы, радоваться и надеяться, но это невозможно. Нет большего проклятья, чем помнить свое будущее и день своей смерти. Дни других смертей.

Ведуны — хранители знаний. Они будут знать и помнить все, что Верные Псы забыли, чем больше будет Верных Псов, тем больше появляется среди них ведунов, и когда наступит время — они отдадут свою память. Они исчезнут, Верные Псы исчезнут, потому что будет исполнен их долг — останутся просто люди. Которым дан второй шанс. Но это будет не скоро. Очень не скоро, воспоминания о будущем Нита были еще слишком туманны, хоть он станет очень сильным ведуном. Ведуны уходили из города как раз для того, чтоб побороть в себе смятение, чтоб найти свое место, и возвращались только тогда, когда находили внутреннюю гармонию. Им земля ничем не угрожала. Ведун всегда помнил, как через любое болото он пройдет безопасным путем. Он всегда помнил место, где он скроется от дождя и переждет зиму, он помнил, что скажет старому седому медведю, чтоб тот поделился сладким медом. Ведуны жили очень долго, в два раза дольше, чем остальные люди, но каждый миг этой жизни мечтали об одном — забыться. Ниту пока это не грозило. Ведуном он станет следующим летом, пока он еще охотник, очень удачливый охотник, который помнит, куда попадет его стрела. Его память — фрагментарна, его знания — обрывочны, его видения не полны. За то время, что он возвращался в город, он успел стать самим собой, многие голоса превратились в один, собственный голос, но это только начало. Начало долгого, тяжелого пути, и пока осталось время — Нит должен еще многое успеть. В этом году Айра, та, которая доверила ему свое имя, станет женщиной, и он будет отцом первого из ее детей. В этом году будет холодная зима, и чтоб выжить, охотники должны поймать тринадцать зубров — Нит покажет, где и как. Скоро пройдет последний в этом году Большой Совет, весной будет набег каров, где-то поблизости бродят они, недалеко от города богато уродили грибы, которые можно есть — их нужно срочно собрать, пока Верных Псов не опередили звери… Сколько дел, сколько жизни… Эдвард был не прав — Верные Псы именно живут, а не существуют, только их жизнь немного другая. Тяжелая. Но нужная. Для всего мира.

Нит помнил: он проживет еще двадцать три года, он дождется, когда его старший внук получит имя, и передаст ему дедовский кинжал.

Нит помнил: бритты не сдадутся, они будут присылать раз за разом в эти земли своих детей, год за годом, но их надежды так и останутся надеждами, потому что сердце Али-владыки защищает нечто большее, чем плита из гранита. Его защищает любовь его детей, его верных псов, которые никогда не станут использовать свою силу ради слепой власти.

Нит помнил: там, где погибла Элис, и ее нерожденный сын, вырастет белая вишня, а когда придет время — Верные Псы придут туда, соберут ее плоды, и эти светлые деревья всегда будут расти в их городе. Когда придет время, все Верные Псы вспомнят прошлое, вспомнят историю воина Эдварда, чужака, который сделал свой выбор.

Ведун когда-то сказал Ниту: помни, что человек не может оставить в беде другого человека.

Нит помнил.

Долг человека спасти другого человека.

Даже если его для этого нужно отправить в голубой мир.

Где-то высоко над облаками поднималось солнце.

Октябрь-декабрь 2009.

Киев.

Тут, до и далее: все понятия приведены максимально близко к пониманию тех, к кому они относятся, насколько это можно сделать, сохраняя читабельность и литературность текста. При этом толкование оставлено на суд читателю, так "ласковой заботой мертвой стали" может оказаться робот-андроид, когда-то выполнявший функции надзора и ухода за маленькими детьми, а ныне существующий автономно на резервных источниках питания с испорченной, но сохранивший основные приоритеты программой. А может оказаться обычай далеких племен оказывать последнюю заботу смертельно больному, пресекая его страдания стальным ножом. "Бескрылыми небесными червями" могут оказаться летающие змеи, они реально существуют в некоторых азиатских странах, или же боевые ракеты — там, где герою не известен точный смысл услышанных когда-то слов, никаких дополнительных комментариев и объяснений не будет. Прим. автора.

Автор, так же как и докладчик, отдает себе отчет, что нейтрон не "состоит" из протона, электрона и антинейтрино, а может на них распасться, пребывая на самом деле в суперпозиционном квантовом состоянии, две трети времени как протон и отрицательный пи-минус мезон, и треть времени как нейтрон и нейтральный пи-ноль мезон. Однако его слушатели, как и читатели данного романа, не обязаны разбираться в подобных тонкостях, отличать нейтрон от дейтона (атома водорода, который действительно состоит из протона и электрона, без участия антинейтрино), потому все дальнейшие научные допущения сделаны с учетом подготовки слушателей и читателей к восприятию материала. Также не факт, что квантовые механики в описанном мире и нашем мире совпадают. Теория нейтринного происхождения темной материи действительно существует.

Content

Высоцкий Михаил Все в свое время [СИ]

Высоцкий Михаил Все в свое время

Год Трех Отважных Духов, начало лета

1980 год от Рождества Христова, 22 марта

Год Трех Отважных Духов, начало лета

1980 год от Рождества Христова, 10 мая

Год Лисы и Медведя, середина осени

1983 год от Рождества Христова, 21 марта

Год Трех Отважных Духов, начало лета

1983 год от Рождества Христова, 24 мая

Год Трех Отважных Духов, начало лета

Год Большого Костра, конец осени

1982 год от Рождества Христова, 21 сентября

Год Трех Отважных Духов, начало лета

1972 год от Рождества Христова, 13 января

Год Трех Отважных Духов, середина лета

1732 год от Рождества Христова, 22 марта

Год Трех Отважных Духов, середина лета

7478 год от Сотворения Мира, лето

Год Трех Отважных Духов, середина лета

1980 год от Рождества Христова, 22 марта

Год Трех Отважных Духов, конец лета

1977 год от Рождества Христова, 20 июня

Год Белой Бабочки, середина зимы

1973 год от Рождества Христова, 24 августа

Год Трех Отважных Духов, начало осени

1983 год от Рождества Христова, 17 февраля

Год Трех Отважных Духов, начало осени

1980 год от Рождества Христова, ночь с 25 на 26 апреля

Год Трех Отважных Духов, начало осени