Ноэль Калеф

Лифт на эшафот

Глава I

Фонари зажглись сразу все одновременно. Но было еще светло, и их отражение терялось на мокром асфальте, обмытом весенним дождем и последним снегом. Люди суетились возле больших магазинов. За окнами домов угадывались опустевшие квартиры: каждый хотел воспользоваться субботним вечером, а иные уезжали на уик-энд за город.

Однако многие учреждения еще работали. В центре города тут и там светились окна. Светились они и в многоэтажном здании «Ума-Стандард», построенном в стиле кричащего модернизма на краю бульвара Осман.

У приоткрытого окна сидели друг против друга мужчина и женщина. Он — в кресле за металлическим письменным столом, она — с блокнотом на коленях в затянувшемся ожидании, когда ей додиктуют письмо.

Мужчина опустил голову. Углубившись в свои мысли, он пытался представить себе будущее, разглядеть в нем проблеск надежды. Он забыл о сидевшей в метре от него секретарше.

Машинально он взглянул на часы. «В десятый раз, — отметила она про себя. — Он мне совсем не нравится. И эта горькая складка в углу рта». Вдруг ей показалось, что она угадала правду: «Он влюблен!» Но тут же пожала плечами. Невозможно. Он слишком любит свою жену. Поухаживать, может быть…

Чтобы проверить, она слегка подтянула юбку, открыв колени. Мужчина не шелохнулся.

В комнате царила атмосфера невысказанной тайны и присущей ранней весне расслабленности. Они вздрогнули, когда в полумраке пронзительный звонок телефона нарушил неестественную тишину. От неожиданности мужчина задел письменный стол. Телефон зазвонил вновь.

— Узнайте, в чем дело, Дениза, — раздраженно сказал мужчина.

Она поднялась и сняла трубку.

— ЭКСИМ, компания по экспорту и импорту, секретариат Жюльена Куртуа. Месье Куртуа? Не знаю, на месте ли он. Минутку, мадам.

Она прикрыла трубку ладонью и одними губами произнесла: «Ваша жена». Он отпрянул, затем протянул руку.

— Алло! Что случилось? О!.. Это очень мило с твоей стороны. Хорошо… Ну что за мысли… Я работаю, как и предупреждал… Напротив… в отличной форме.

Он замолчал, давая высказаться жене. Затем ответил, повысив голос:

— Да нет же. Зачем тебе приходить? Ты должна понимать, что если я и испортил нам уик-энд, то у меня были…

Он повернулся к Денизе, как бы призывая ее в свидетели. Он проглотил слюну: усаживаясь на место, она положила ногу на ногу. Секретарша слегка улыбнулась.

— Да нет же! — закричал он в трубку не в состоянии отвести взгляд от ног секретарши.

В аппарате что-то скрежетало. Он отнял трубку от уха и смущенно улыбнулся Денизе.

— Вовсе нет, Женевьева. Ты позвонила, чтобы убедиться, что я здесь? Ну вот… Видишь?.. Я на месте!

Продолжая говорить, он наблюдал за секретаршей. Она иронически подняла брови, и это его смутило. Жена говорила так громко, что ему пришлось опять отвести трубку от уха. Присутствие Денизы его стесняло. Он взглянул на нее: может быть, она сообразит и выйдет? Ничуть не бывало. Не обращая на него никакого внимания, она с сосредоточенным видом поправляла швы на чулках.

Жюльен Куртуа ощутил огромную усталость. Дениза ничего не значила для него, но ему вдруг захотелось бросить все: телефон, свои планы, заботы — и исчезнуть вместе с ней, забыться в ее объятиях, хотя бы на час… Пока все не уладится… На другом конце провода ему задавали вопросы. Он ответил:

— Договорились. Хорошо.

За потоком бессвязных слов последовала пауза, а затем отчетливое: «Ты меня любишь?»

Дениза обернулась. И она тоже расслышала.

— Ммм… Конечно…

— Нет, Жюльен. Скажи мне это. Скажи.

Он не знал куда деваться. Секретарша делала вид, что не смотрит в его сторону.

— Прошу тебя, Женевьева! Это неподходящий момент.

— Ты не один?

— В том-то и дело. Ты поняла?.. Да. Но я совершенно спокоен, повторяю тебе. Нет. К семи часам я не вернусь. Попозже… В полседьмого у меня важная встреча. Да. Перезвони еще, чтобы убедиться, что я не сдвинулся с места!

Он бросил трубку. Дениза сидела с невинным видом, но юбку не одернула.

— Никогда не выходите замуж, Дениза, — сказал он, криво улыбаясь. — Так… На чем мы остановились?

— «Господа…»

— Да… Правильно… «Господа… Мы получили…»

Он поднес руку к глазам и посмотрел на часы. В углу страницы Дениза поставила цифру «11» и обвела ее кружочком.

— «Мы получили…» — повторила она.

— «…ваше сообщение от…» Поставьте дату.

— Какую дату, месье?

Она подсмеивалась над ним, но он больше ничего не слышал. Он кашлянул и повернулся к приоткрытому окну. На улице был погожий вечер раннего апреля. Жюльен опять посмотрел на часы.

— Когда вы начали диктовать, месье, мне показалось, что вы хотите попросить каталог.

— Не важно…

Он прислушался. В доме слышался приглушенный смех, звук торопливых шагов. Те, кто работал в субботу во второй половине дня, готовились уходить, и теперь Денизу раздражал ее шеф, который в половине шестого все никак не мог закончить диктовку письма.

— На сегодня все, месье?

Жюльен Куртуа поднялся так резко, что чуть не опрокинул кресло.

— Что? Ммм… Да, отпечатайте письма.

Тяжело дыша, он подошел к окну. У него было ощущение, что ему не хватает воздуха.

— Но, месье, скоро шесть часов, — запротестовала Дениза.

Он повернулся к ней, стараясь улыбнуться:

— Знаю, знаю, Дениза. Но я вынужден попросить вас задержаться до половины седьмого.

Она хотела возразить, но он остановил ее жестом:

— Не сердитесь, малышка. Мне надо кое-что подготовить… для одного крупного дела. Я отдам вам свои записи, и вы сможете перепечатать их в понедельник утром до моего прихода.

Девушка была явно огорчена. Он как бы по-отечески положил ей руку на плечо и продолжил:

— Это ненадолго… ну, до двадцати минут седьмого! Вызовите меня по интерфону ровно в двадцать минут седьмого, и я вас отпущу. Договорились?

В его голосе звучали дружеские нотки, красивые зубы сверкали. В нем было много обаяния, и он знал это, умел этим пользоваться. Дениза опустила голову и с надутым видом направилась к двери. Поднеся руку к выключателю, она спросила:

— Зажечь свет?

— Нет. Не надо. Мне нужно поразмыслить.

— Хорошо, месье.

Когда она выходила, он окликнул ее:

— Дениза! Проследите, чтобы никто меня не беспокоил.

— А… если позвонит мадам Куртуа?

— Вы скажете ей, что… что у меня посетитель. Ничего и никого до половины седьмого…

— До двадцати минут седьмого!

— Да. Двадцать минут седьмого. Спасибо.

Она вышла, и Жюльен остался один.

До него все еще доносился смех, крики, звук шагов. Он с удовлетворением несколько раз кивнул, но лицо его сохраняло напряженное выражение. Электрические часы на стене показывали без семнадцати шесть. Он проверил свои. Облизнул сухие губы. Затем направился в помещение, примыкавшее к его кабинету, вымыл там руки и тщательно их вытер. Из стенного шкафа, где он держал чистое белье, Жюльен достал носовой платок и заменил тот, что был у него в кармашке. На лбу у него выступил пот.

Вернувшись к письменному столу, он открыл средний ящик, достал из него новую чековую книжку и документ, содержащий несколько страниц: «Оборудование нефтеперерабатывающего завода в районе Парижского порта…»

Сложив бумаги, Жюльен сунул их во внутренний карман пиджака. Дышал он с трудом, но ничего не мог поделать: дышать мешала тревога.

— Надо с этим покончить! — прошептал он, стиснув зубы.

Прошло всего две минуты. Он тихонько приоткрыл дверь, отделявшую его кабинет от комнатки секретарши.

Дениза шептала в телефонную трубку:

— …Еще бы! Ровно в двадцать минут седьмого я ухожу. Не знаю, что с ним сегодня. До пяти часов я читала. Потом он начал диктовать письмо, которое так и не закончил. Ему не сиделось на месте… Вот именно! Вовсе нет! Даже мои ноги! Обычно он на них посматривает украдкой. Нет, я уверена, он влюбился.

Глаза Жюльена сверкнули: он был доволен. Дениза, думая, что она одна, продолжала говорить, положив ноги на стол:

— Очень ничего… Довольно высокий… Правильные черты лица. Представляешь? Но, ты не представляешь, какие глаза! Эти глаза могут требовать чего угодно.

Он наклонился вперед, чтобы лучше слышать. На щеке у него дергался нерв.

— Между нами, он, наверное, пользуется огромным успехом! И при всем при том обожает свою жену. Она зануда, но деньги-то у нее. Или по крайней мере у ее брата… Ну вот, и названивает каждые пять минут, морочит голову: «Ты меня любишь? Скажи мне это еще раз…» Можешь себе представить. Что?.. Разумеется, он бабник. Кстати, если бы не мой Поль, я бы попытала счастья…

Оставаясь невидимым, Жюльен слушал, одобрительно кивая в такт ее словам.

— Во всяком случае, сегодня это, должно быть, серьезно. Он смотрел на часы одиннадцать раз. И сказал жене, что в полседьмого у него «деловое» свидание…

Жюльен тихо прикрыл дверь. Было без двенадцати шесть. В какой-то момент он заколебался. Вытащив из кармана чековую книжку и документ, касающийся нефтеперерабатывающего завода, Жюльен смотрел на них, вытаращив глаза и открыв рот. Нервным жестом он достал из ящика автоматический пистолет, но, вздрогнув, положил оружие на место и тихо пробормотал:

— Нет. Или выгорит, или не выгорит, но…

Он глубоко вздохнул. Воздух наконец наполнил его грудь. «Должно выгореть!» — решил Жюльен.

Он подошел к раскрытому окну и перекинул ногу через подоконник.

Глава II

Напрасно он посмотрел на улицу с высоты двенадцатого этажа. У него закружилась голова. Свет фар несущихся во всех направлениях автомобилей пробивался сквозь темноту. Огни фонарей, как жемчужное колье, окаймляли тротуары. Разноцветное сияние неоновых реклам поднималось к нему. Бездна влекла Жюльена, но, переборов это ощущение, он перекинул через подоконник вторую ногу.

Судорожно сжав кулаки, он нащупал ногами маленький выступ на фасаде здания. Медленно выпрямившись, шаг за шагом двинулся вдоль стены. Он давно уже наметил этот путь. Он цеплялся ногтями за крохотный карниз. Сначала нащупывал дорогу левой ногой, потом переставлял правую, и опять все сначала. Ему надо было преодолеть таким образом три метра. Страх все больше овладевал им, но тут он наконец добрался до соседнего окна, раскрыл его и спрыгнул в комнату.

Это был никем не занятый довольно просторный кабинет, недавно окрашенный в бледно-зеленый цвет. Тонкий слой белой пыли покрывал паркет, запачканный штукатуркой, заставленный банками с краской. Жюльен на цыпочках подошел к застекленной двери, на которой можно было прочесть справа налево неоконченную надпись: «Не вход…»

Внезапно он подскочил, как будто неожиданно вспомнил о чем-то. Дрожащей рукой пошарил в кармане брюк, вытащил тонкие перчатки и натянул их. Вернувшись к окну, долго тер ручку рамы, к которой прикоснулся перед тем. После чего все так же осторожно вновь подошел к застекленной двери, тщательно вытер ноги о валяющийся рядом половичок.

Рукой в перчатке он медленно нажал на ручку двери. Освещенный коридор был пуст. Жюльен взял себя в руки и спокойно вышел из кабинета, закрыв за собой дверь. Никого. Он с облегчением вздохнул и сделал несколько шагов. Со всех сторон до него доносились обрывки разговоров:

— Попробуй мою помаду, увидишь, она потрясающая.

— У тебя поехал чулок, дорогая…

Жюльен Куртуа не остановился. Молоденькие девушки прелестны, но это все потом. Он ускорил шаг. По-прежнему никого. Все так, как он предвидел. Коридор поворачивал под прямым углом. Жюльен шел дальше. Это крыло здания освещалось слабее. Здесь арендовали помещения, состоявшие лишь из одной комнаты. И почти все они были закрыты по субботам. Кроме одной в конце коридора, где над дверью горела лампочка: «Боргри. Ссуды под гарантию». Жюльен ухмыльнулся, снял перчатки, сунул их в карман и вошел не постучавшись.

Лысый мужчина, возраст которого трудно было определить, склонившийся над письменным столом, поднял голову. На его тонких губах играла злая усмешка.

— А! Вот и вы, Куртуа!

— Привет, Боргри, — сказал Жюльен, закрывая дверь.

Ростовщик не шелохнулся, но его улыбка стала еще заметней.

— Ну и дела! Вы теперь и в субботний вечер работаете?

— Как и вы.

— Я — другое дело. Если бы это проклятое здание было открыто по воскресеньям, я бы работал и в этот святой день! Я-то люблю свою работу!

— Скажите лучше, что любите деньги!

— А вы?

— Я тоже, — признался Жюльен, — но несколько иначе…

Боргри лихорадочно вытирал носовым платком вспотевшие ладони. Вновь раздался его бесцветный неприятный голос:

— Я ошибся в вас, Куртуа!

— Каким образом?

Ростовщик откинулся, чтобы лучше видеть, какое действие произведут его слова.

— Я принимал вас за неудавшегося коммерсанта, думающего только о девочках и не честнее других, оказавшихся на грани банкротства…

Жюльен натянуто улыбнулся:

— Что же вас заставляет думать, что я стал серьезней?

— Ваш визит ко мне.

Куртуа изобразил удивление:

— Но ведь именно сегодня срок платежа?

— С каких это пор вы думаете о сроках своих платежей? К тому же по закону у вас есть еще время до полуночи. Больше того, поскольку это конец недели, вы получаете отсрочку до утра понедельника!

— Кто вам сказал, что мне нужна отсрочка?

— У вас есть деньги? — спросил ростовщик с застывшим выражением лица.

— Нет.

Боргри саркастически улыбнулся:

— Я так и думал… Тогда что же вы хотите? Продлить срок? Ничего не получится. Хоть в делах я человек корректный, Куртуа…

— Чего нельзя сказать о процентах, которые вы требуете!

— Вы знали, что к чему, когда пришли занимать деньги.

— Тем не менее. За четыре миллиона наличными требовать расписку на пять миллионов[1] — это чересчур.

— Святая невинность! Он еще не достиг совершеннолетия, когда брал эти деньги! Довольно шутить, старина. Разве я вас обманывал? Деньги стоят дорого. И есть определенный риск. Если в понедельник утром вексель не будет оплачен, я его опротестую.

— Обойдется без этого, поскольку я могу сейчас же подписать чек.

Боргри изумленно раскрыл глаза:

— Чек?

— Да, чек. Вы знаете, что это такое?

— Не шутите, Куртуа, — проворчал ростовщик, — с пятью миллионами не шутят. Вы мне дадите чек, а я сохраню вексель до получения денег?

— Зачем вам это? — Жюльен пожал плечами, облокачиваясь на письменный стол. — Если чек без покрытия, вы его опротестуете и подадите жалобу…

Боргри нахмурил брови, прикидывая, где здесь ловушка. Он не понимал.

— Все это так, — задумчиво согласился ростовщик.

Чтобы выиграть время, он развернулся в кресле лицом к сейфу и рассеянно набрал шифр. Послышался щелчок, и тяжелая дверца раскрылась. Через плечо Боргри Жюльен увидел на одной из полок револьвер, явно служащий в качестве пресс-папье. Пальцы ростовщика схватили пачку связанных резинкой бумаг и вытянули из нее вексель.

Боргри, не закрывая сейфа, повернулся к Жюльену. Положив вексель на стол, прикрыв его рукой и пристально глядя на Куртуа, он недоверчиво повторил:

— Все это так… — Он тяжело вздохнул, как будто, отдавая вексель, испытывал тяжкие страдания. — Значит, я верну вам вексель в обмен на чек на пять миллионов.

Жюльен поднес руку к карману.

— Минутку, — продолжил Боргри угрожающим тоном. — Если в понедельник банк не оплатит чек, клянусь, я тут же подам жалобу за выдачу чека без покрытия. Я вас предупредил.

— Почему вы так убеждены, будто я настолько глуп, что дам вам чек без покрытия, прекрасно зная, что вы не колеблясь отправите меня в тюрьму. Подумайте!

— Я пытаюсь, — признался Боргри. — И не могу понять. В настоящий момент у вас есть необходимая сумма в банке?

— Этого я никогда не говорил.

— Ах так!

— Можно подумать, что вам это приятно. Вы хотите получить свои деньги?

— Хочу, хочу. Но не меньше мне хочется заполучить ЭКСИМ.

— Что вы станете с ним делать? Это торговое предприятие, а не контора ростовщика.

— Мне нужна новая вывеска. Здесь начинает пахнуть жареным.

Минуту они молча смотрели друг на друга, натянуто улыбаясь. Каждый старался разгадать, каким образом собеседник хочет его одурачить. Боргри обливался потом и комкал платок влажными пальцами. Он внушал Жюльену инстинктивное отвращение. Куртуа испытывал лишь одно желание: бросить все, отдаться на милость победителя, лишь бы не приводить в исполнение свой план. Он первый опустил глаза, прошептав:

— И что вам за удовольствие разорять людей, уничтожать их?

Боргри с трудом сдерживал ликование:

— Я-то за девочками не бегаю. Я делом занимаюсь.

Жюльен помимо воли заговорил умоляющим тоном:

— Послушайте, старина, если вы продлите вексель всего на два месяца, обещаю вам…

— Ни за что! — крикнул Боргри. — Оставьте свои уговоры для баб, которые пожирают ваши деньги. Со мной этот номер не пройдет. Сантименты на бирже котируются невысоко.

Куртуа закусил губу:

— С того дня, как я подписал вексель…

— Прошел уже целый год! — прервал его ростовщик едким тоном. — Не будем забывать, что уже три раза я давал вам отсрочку!

— Каждый раз за полмиллиона, не будем забывать и об этом. Боргри, послушайте… Возможно, я и не был образцом добродетели, но я не был обманщиком, и с тех пор…

— С тех пор вы наделали немало гадостей. В частности, хитростью выманили ой-ой сколько денежек у своего шурина. Так что в вашем теперешнем положении одним обманом больше, одним меньше…

Жюльен выпрямился как от удара:

— Как, какой обман?

— Эта ваша история с чеком. Вероятно, это какая-нибудь махинация…

— Может быть, — признался Куртуа. — Тем более надо ее избежать, если есть возможность.

— Нет возможности. Поскольку непорядочно поступаете вы, а я лишь возвращаю свои деньги.

Он опять вытер руки носовым платком. Его безрадостный смех проскрипел, как негостеприимная дверь.

— Поторопитесь. У вас, наверное, свидание с какой-нибудь девицей.

— Скажите-ка, Боргри, вы мне случайно не завидуете?

Боргри подскочил:

— Завидую? Боже, да в чем же? Вы спятили!

Глаза у Жюльена заблестели. Он покачал головой:

— Когда я слышу, сколько вы говорите о женщинах, мне многое становится ясным. Бедняга, вы, должно быть, импотент!

Лицо ростовщика приобрело землистый оттенок. На мгновение он потерял дар речи. Жюльен заговорил твердым тоном:

— Черт возьми, Боргри, сделайте хоть раз в жизни доброе дело, вы не пожалеете об этом…

Кулак Боргри обрушился на стол, прерывая Жюльена на полуслове:

— Ну хватит. Если вам нужен психоаналитик, поищите поблизости. Если хотите молиться, обращайтесь в Армию спасения. Здесь или платят, или убираются вон. Подпишите-ка мне этот чек, чтобы я мог отправить вас в тюрьму.

Жюльен тяжело опустился на стул. Он достал свою новую чековую книжку, снял колпачок с авторучки и холодно проговорил:

— Вы только что сказали, что рискуете. Действительно. В один прекрасный день какой-нибудь несчастный вроде меня прикончит вас, и это будет благом для всех!

Боргри разразился пронзительным смехом, поперхнулся и закашлялся.

— Не волнуйтесь, у меня есть чем защищаться! — выговорил он наконец, указав на большой револьвер в сейфе. — К сведению любителей!

Внезапно его охватил гнев. Он замахал пачкой векселей, связанных резинкой.

— А любители есть! Лентяи! Лицемеры! Все, что вы умеете делать, вы и вам подобные, — это приходить сюда и плакаться, когда остаетесь без гроша!

Он швырнул пачку на стол. Сжал губы. Жюльен подавил нервный зевок.

— Ну что? — крикнул Боргри. — Струсили?

Эти слова подстегнули Куртуа, к нему вернулось его наигранное спокойствие. Он пожал плечами. Неприятный голос ростовщика хорошо влиял на него. Чтобы действовать, ему нужен был стимул — ненависть.

— Вы сами этого хотели, — произнес он и быстро заполнил чек, пристроившись на уголке стола.

Боргри внимательно наблюдал за ним.

— Послушайте, старина, — проговорил он, — если это блеф, то не трудитесь. С просроченным векселем вы оттянете еще на несколько месяцев. Этот же чек в моих руках представляет для вас куда большую опасность.

Жюльен оторвал чек и протянул его ростовщику.

— Alea jacta est…[2]

— Что значит?

— Представьте его в банк, если хотите, в понедельник утром.

— Он будет оплачен?

— Увидите.

— Кто даст деньги? Ваш шурин?

Жюльен кивнул.

— Ну и шляпа! Он еще вам верит?

— Вот именно, что нет, — ответил Жюльен, чувствуя себя теперь вполне непринужденно. — Сегодня вечером я отдам ему вексель. Так он сможет убедиться, что я действительно оплатил его. Тогда он подпишет мне чек на соответствующую сумму, которую я переведу на свой счет в понедельник с утра пораньше. Теперь вам ясно, в чем заключается комбинация?

Не слишком успокоенный этими словами, Боргри схватил чек и внимательно изучил его, держа подальше от своих дальнозорких глаз. Взгляд Жюльена вернулся к револьверу, который по-прежнему лежал на полке приоткрытого сейфа.

— Как будто все правильно, — разочарованно вздохнул Боргри.

Кончиками пальцев он пододвинул вексель к Жюльену. Тот взял его, сложил и сунул в карман. Одновременно он бросил взгляд на часы. Без двух минут шесть. Он управился быстрее, чем предполагал.

— Теперь, Боргри, хочу предложить вам одно исключительное дело. Если согласитесь, вы войдете в долю в ЭКСИМ.

— Фифти-фифти?

Жюльен чуть не ответил утвердительно, поскольку время торопило, а нервы были на пределе. Но надо идти до конца.

— Минутку! — спохватился он, чтобы не возбудить недоверия ростовщика. — При одном условии. Фифти-фифти, если мы разделим таким же образом прибыль вашего маленького тайного банка.

— Я не могу так просто дать вам ответ. Сначала я должен узнать, в чем заключается дело.

— Для этого я и принес вам эту бумажку.

Жюльен достал записи и положил их перед Боргри.

— На первый взгляд это может показаться глупым. Но не смейтесь. Это феноменальное дело, я основательно обдумал его. Нефтеперерабатывающий завод у Парижского порта.

— Вы сошли с ума? Думаете, что крупные фирмы позволят вам осуществить вашу затею?

— Нет. Но они перекупят дело, чтобы мы не рыпались. Только для этого надо, чтобы колесо завертелось! Впрочем, ничего сложного тут нет. Вы дадите мне ответ в понедельник. А пока подумайте… Вот, взгляните…

Он обошел вокруг стола и встал между Боргри и сейфом. Левой рукой отмечал некоторые строчки. Боргри надел очки, чтобы лучше видеть текст. Жюльен суетливо объяснял:

— Кому угодно могла прийти в голову эта идея. Но тем не менее она нова. Подумайте об экономии на транспортировке! Если вас это интересует, то для начала необходимо десять миллионов.

— У вас они есть? — поинтересовался Боргри, не поднимая глаз.

— У меня есть половина. А вы дадите другую половину. Вам достаточно не представлять чек к оплате. Это ваш взнос. Тогда я располагаю чеком моего шурина, который, сам того не подозревая, становится моим вкладчиком. Неплохо задумано, а?

— Вы не так уж глупы, Куртуа…

В тоне ростовщика слышались уважительные нотки. Куртуа не обратил на это внимания. Из коридора донесся взрыв смеха, постукивание каблучков: машинистки покидали здание.

— Шесть часов, — проворчал ростовщик. — Каждый раз этот балаган. Невозможно спокойно работать…

Он вновь погрузился в чтение записей. Шум за дверью усилился. Служащие, которые не смогли воспользоваться лифтом, сбегали по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Боргри время от времени присвистывал испорченным зубом. Он потирал руки, не расставаясь со своим платком. Жюльен устремил взгляд к потолку, мысленно торопя развязку.

— У Сент-Уанских ворот? — спросил Боргри.

— Прямо за кладбищем. Дадим заявку на участок и сообщим в газеты…

Жюльен задыхался. Он просунул правую руку в приоткрытую дверцу сейфа, и его пальцы сжали рукоятку револьвера.

— …что собираемся построить завод при поддержке иностранного капитала. Затем нам остается только ждать…

Вены на его шее вздулись. Вдруг наверху раздался оглушительный шум. Боргри ударил кулаком по столу:

— Ну, теперь школа для машинисток начинает свой концерт.

Жюльен чуть не плакал. Он прокричал:

— Участок находится рядом с Национальным шоссе, в тысяче шестистах метрах от кладбища…

Он прижал оружие к бедру.

— Что вы говорите? — Боргри пытался перекричать шум. — Погодите… Из-за этих идиоток ничего не слышно. Дайте им успокоиться…

В тот момент, когда орава освободившихся машинисток устремилась на лестницу, наполнив все здание криком и шумом, Куртуа как во сне проделал жест, который репетировал сотню раз. Он прислонил дуло револьвера к виску ростовщика и в ту же секунду нажал на спуск. Грохот выстрела потонул в общем шуме. Боргри тяжело упал вперед, и Жюльен отскочил в сторону, чтобы на него не попала брызнувшая кровь.

Постепенно шум стих, и наступила тишина. Убийца застыл неподвижно. Он еще не осознавал, что осмелился на такое. По его гладко выбритой щеке катилась слеза. Он этого не замечал.

Револьвер выскользнул из его руки и упал на ковер. Жюльен хотел крикнуть, но не смог.

Струйка крови стекала по столу, на пол и уже подбиралась к оружию. Куртуа тупо наблюдал за ней не в силах пошевелиться. Он знал, что, если кровь попадет на револьвер, ему не удастся стереть свои отпечатки и не оставить следов, которые заставят усомниться в самоубийстве… Жюльен сделал нечеловеческое усилие, чтобы избавиться от оцепенения.

Надев перчатки, он быстро схватил револьвер. Затем тщательно протер рукоятку, ствол, спуск, избегая смотреть на труп, и, повернувшись к нему спиной, вытер своим платком дверцу и полку сейфа. Он взял пачку векселей и положил ее в карман, толкнул локтем тяжелую дверцу, которая захлопнулась со щелчком. Превозмогая тошноту, Куртуа вложил в еще теплую руку Боргри револьвер и прижал его пальцы к рукоятке и спуску. Затем положил оружие на ковер. Через несколько мгновений струйка крови доберется до него.

Жюльен тщательно протер носовым платком все, к чему мог прикоснуться, войдя в комнату: ручку двери, край письменного стола. Он сунул в карман чек и записи о выдуманном заводе у Парижского порта. Он по-прежнему старался не смотреть на Боргри, вид которого, наверное, был ужасен. Но труп необъяснимым жутким образом привлекал убийцу, и он взглянул на него. Как только Куртуа увидел залитое кровью страшное лицо, он потерял сознание.

Глава III

Дениза округлила рот, провела по нему помадой, сжала губы и еще раз взглянула в зеркальце. Одна ресничка, намазанная тушью, приклеилась к веку. Она наклонилась к зеркальцу, кончиком мизинца поправила ресницы.

Шесть часов семнадцать минут. Она задумчиво взглянула на интерфон: рискнуть? Ох, не стоит! Шеф пунктуален до мелочности. Он ставит часы с точностью до секунды. Обмануть его невозможно. Уж он, конечно, не упустит возможности едко заметить, что до назначенного времени еще три минуты.

Она взяла пальто и, прежде чем надеть, внимательно осмотрела. Ей просто необходимо новое. Если б только Куртуа прибавил ей жалованье, о чем она давно просит, Дениза могла бы приобрести новое пальто.

Она устало покачала головой. Каждый раз, как она поднимала этот вопрос, Жюльен Куртуа казался шокированным и говорил тоном легкого превосходства:

— Теперь? Моя маленькая Дениза, и не думайте об этом! Когда дела идут так плохо и моя казна почти пуста…

Себя же он не ограничивал в расходах. Его казна оказывалась не пустой, когда речь шла о том, чтобы поменять машину, заказать пять костюмов сразу, послать корзину цветов жене или пригласить куда-нибудь свою очередную пассию.

— Однако же мне необходимо новое демисезонное пальто! — произнесла она плаксивым тоном, дурачась и топая ногой.

Телефон как будто ждал этого знака и зазвонил. Дениза недовольно сняла трубку.

— ЭКСИМ, Общество по экспорту… Простите? Ах! Мадам Куртуа? Разумеется, он здесь!

Было лишь девятнадцать минут седьмого, но она решила соединить Куртуа с женой. Эта маленькая месть была как бальзам для ее сердца. Она нажала кнопку интерфона. В кабинете Жюльена раздался звонок. Дениза не отпускала кнопку, как будто от этого звонок мог стать громче. Ответа не было. Она занервничала. Ну же! Нет, он не ответит раньше назначенного времени. Она злилась на него, но не могла не восхищаться таким упрямством. Настойчивость и упрямство часто путают.

Наконец… Нет…

— Не кладите трубку, мадам Куртуа. Он здесь, я знаю, он не выходил, я бы увидела. Я все время была на месте. Он, наверное, моет руки… Я звоню еще, мадам…

Черт! Двадцать минут седьмого уже миновало, а Куртуа по-прежнему молчал.

— Алло? Месье Куртуа? Двадцать минут седьмого, месье, мадам Куртуа на первой линии.

— Спасибо, Дениза.

В задумчивости она машинально переключила аппарат. Как он это сказал… Каким-то измученным голосом. От этого голоса все в ней перевернулось. Он из тех мужчин, которым прощается все. И чем больше им прощаешь, тем больше они этим пользуются. Точно как Поль… Боже, Поль наверняка потерял всякое терпение, поджидая ее возле Оперы. Но как уйти? Разговор между супругами мог продолжаться до бесконечности.

В щели под дверью показался свет. Тем лучше! Он включил лампу. Она набралась духу, постучала и приоткрыла дверь.

Навалясь на письменный стол, в усталой позе, бледный, с трудом переводя дыхание, Куртуа с необычайной нежностью шептал в трубку. Будто больной, выздоравливающий после тяжелого недуга. Его голос был едва слышен, глаза закрыты, изможденное лицо при ярком свете лампы казалось беззащитным. Игра теней не могла скрыть выражения безграничного спокойствия на этом лице. Он все время повторял одни и те же слова:

— Любимая моя… Если бы ты знала, любимая…

Денизе стало неловко. Словно она застала его в ванной обнаженного.

Он слушал терпеливо, с выражением нежности на лице. Испытывая страшное смущение, Дениза вновь постучала по приоткрытой двери. Он тут же поднял глаза и улыбнулся. Дениза в замешательстве сделала красноречивый жест рукой: она может идти? Он несколько раз приветливо кивнул.

— До понедельника, — вполголоса произнесла Дениза.

Он ответил, чуть шевеля губами, прикрыв трубку рукой:

— Да, да. Желаю вам хорошо провести воскресенье, моя маленькая Дениза.

Эти слова, их тон тронули ее больше, чем если бы вдруг он сообщил, что повышает ей зарплату.

— Спасибо. И вам тоже, месье, — пробормотала она.

— О! Я… — Лицо Жюльена утратило напряженное выражение, морщины на лбу разгладились. — Буду спать как сурок весь день… Минуточку, Жину, — сказал он в трубку, — я попрощаюсь с Денизой, она уходит. Да, мы до сих пор работали, но теперь закончили…

Дениза прикрыла дверь и удалилась. Чувство преданности переполняло ее.

Не выпуская из руки трубки, Жюльен откинулся в кресле. Он чувствовал себя обессиленным и полным любви. Он любил Женевьеву. Она все никак не могла в это поверить, и не без причины. Но что за важность? Он сам, впрочем, не всегда отдавал себе в этом отчет. Но только ему было все же легче: он заранее знал, что вернется к жене, переполненный еще большей нежностью, чем раньше.

— Да, я освободился, любовь моя… Наконец!.. О! Ну зачем тебе рассказывать? Трудное и опасное дело. Я очень рисковал… Очень. Но все в порядке. Конечно, я был храбр. Я думал о тебе и смело бросился в драку… Ради тебя я на все способен!.. — Его голос прерывался от волнения. Ему непреодолимо хотелось почувствовать рядом с собой присутствие близкого человека. — Нет, любимая, я не храбр, но ради нашего спокойствия надо было рискнуть… Удалось на все сто… О! Но, знаешь, подготовка… Я вполне доволен собой.

Он сиял. Опасность миновала, и содеянное возвеличивало его в собственных глазах. Легче всего убедить себя в собственном величии. Такая снисходительность к самому себе побуждала его раскрыть объятия той, которая была ему необходима.

— Теперь я буду спокойней, Жину, у меня будет время, чтобы говорить тебе, как я тебя люблю…

Ей было тесно в душной телефонной кабине кафе, откуда она звонила. Она изнемогала от счастья, еле удерживалась, чтобы не разрыдаться.

— Да, но только что… только что ты не захотел сказать мне это даже один раз. Ты рассердился.

— Только что, — говорил он проникновенно, — я диктовал письмо. Как раз по поводу этого дела. А ты меня прервала. Я потерял мысль. Теперь все иначе.

— Значит, это правда, ты меня любишь?

— Я без ума от тебя.

— О! Любимый, любимый… Жаль, что я не нахожу других слов, чтоб говорить с тобой, Жюльен. Когда ты добр, когда у тебя такой голос, я теряю голову…

— Любовь моя!

— Как?

— Я говорю, любовь моя!

— О! Жюльен, приходи поскорей…

— Дай мне десять минут, дорогая. Через десять минут обещаю тебе выйти отсюда и помчаться прямо домой. Приведу в порядок кое-какие бумаги… — Он улыбнулся, глядя на векселя, чековую книжку и записи, которые он доставал из кармана и бросал на стол. — У меня есть идея. Знаешь, что мы сделаем? Приготовься. Поедем за город, хочешь?

— Прямо сейчас! Теперь же! — нетерпеливо воскликнула она.

Он совершенно расслабился и смеялся от души.

— Десять минут, не больше, клянусь.

— Дорогой, я что-то вспомнила. В полдень ты говорил, что у тебя нет ни гроша. У тебя, правда, есть сколько надо, или, хочешь, я попрошу у Жоржа?

— Нет, оставь своего брата. Он и так чересчур вмешивается в наши дела. Не волнуйся насчет денег. Повторяю тебе, все изменилось.

— Благодаря этому удивительному делу?

— Удивительному. Это точно. Значит, до скорого?

Она быстро прикинула в уме:

— Десять минут? Ведь не больше?

— Разрази меня гром, если я лгу.

— Хорошо. Тогда и я тебе устрою сюрприз.

Женевьева поспешно вышла из кафе и взглядом поискала такси. Стоянка была пуста. Она решила идти пешком и быстрым шагом направилась к центру.

Положив трубку, Жюльен застыл в неподвижности, не убирая руки с аппарата. Затем встряхнулся, глубоко вздохнул, встал и с наслаждением потянулся. Кончено. Да, смерть Боргри положила конец долгому кошмару. Чтобы прогнать воспоминание об этом ужасном лице с остекленевшим взглядом, об этой лысой голове, Куртуа вернулся к документам, которые захватил из сейфа, и недоверчиво посмотрел на них. Вдруг он беззаботно рассмеялся.

— Кончено! — воскликнул он. — Я больше не боюсь!

Он резко оборвал смех: а вдруг Дениза еще не ушла. В один прыжок он очутился у двери и с силой распахнул ее. Увидев пустое помещение, он снова улыбнулся.

За дело! Лихорадочными движениями он смахнул следы штукатурки и пыли со своего костюма, вновь перебрал в уме все свои действия после убийства. Вспоминая об этом, он вздрогнул. Он восхищался самим собой: откуда у него взялась смелость убежать из жалкого кабинета ростовщика? К счастью, в коридоре не было ни души.

Перчатки? Здесь. Он хорошо помнил, как снял их, стаскивая зубами, прижав трубку к уху. Значит, он не мог оставить ни одного отпечатка. В комнате, предназначенной для маляров, он запутал свои следы. Никакому хитрецу не удастся распознать среди бесчисленных следов именно его. Да благословит господь маляров, отдыхающих два дня! Самым трудным был этот бесконечный обратный путь по карнизу над зияющей пустотой, оглушающий звонок интерфона и страх не поспеть вовремя. Вдруг Дениза проявит нетерпение, нарушит приказ и зайдет посмотреть, почему он не отвечает…

В подсобном помещении Куртуа посмотрел в зеркало. Костюм был чист. Теперь следовало действовать с методичностью. Прежде всего перчатки. Он придержал их кончиком канцелярских ножниц и поджег зажигалкой. Затем выбросил пепел на улицу. Теперь не оставалось ничего.

Закрыв окно, он вернулся к столу. Тихий стук в дверь пригвоздил его к месту. Сердце бешено забилось, мысли беспорядочно проносились в голове. Это мог быть лишь Боргри, который пришел свести с ним счеты! Стук повторился.

— Войдите!

Это оказался Альбер, привратник.

— Прошу прощения, месье Куртуа. Я хотел проверить, здесь вы или нет. Все ушли, вот поэтому я и заглянул посмотреть…

— Я тоже ухожу, Альбер.

Стоя у вешалки, он положил ему руку на плечо.

— Я закончил, Альбер. Ухожу.

Привратник помог ему надеть пальто.

— Вы понимаете, что это значит, Альбер? — повторял Куртуа. — Вы тоже испытываете эту радость, закончив работу, почувствовав, что вы свободны?

— Ну, знаете, моя работенка — это другое дело, ведь так. О, я доволен. Ничего не могу сказать. Но вот ноги болят потом до следующего утра. Мы-то все время на ногах…

Подойдя к двери, Жюльен вспомнил о векселях.

— Идите, Альбер, я вас догоню…

Он вернулся к столу. Его взгляд привлек револьвер, который блестел в приоткрытом ящике. Он положил его в карман.

— Вы берете с собой револьвер, месье Куртуа? — удивился привратник.

— А?

Он резко обернулся, как будто его застали на месте преступления, когда он убивал Боргри.

— Да… Да, мы едем за город, и вот… Разве можно знать в наше время, не пригодится ли эта игрушка?

С трудом найдя в себе силы улыбнуться, он схватил бумаги, сунул их в карман и вышел.

Альбер с серьезным видом кивал головой. Успокоившись, Жюльен весело насвистывал.

— Вы в прекрасном настроении! — заметил привратник. — Это воскресенье так на вас действует?

— Может быть. Видите ли, я проведу уик-энд с прелестнейшей из женщин.

Привратник состроил гримасу, открывая дверь лифта, но промолчал. Всем было известно, что Куртуа — бабник. Догадываясь, о чем думает Альбер, Жюльен забавлялся. «Никогда, — думал он, — никогда ему и в голову не придет, что я говорю о собственной жене!»

Дверь лифта закрылась сама. Альбер нажал кнопку первого этажа, и кабина начала бесшумно опускаться.

— Терпеть не могу эти лифты, замурованные в стене, — пожаловался Жюльен. — Чувствуешь себя как в колодце. Мне больше нравилась старая система. Можно было видеть лестничные площадки, ступени… А здесь задыхаешься.

— Современная техника, месье Куртуа. Впрочем, путешествие не такое уж длинное.

Лифт остановился. Они вышли в холл.

— До свидания, месье Куртуа. Желаю приятно провести воскресенье!

— Вы сейчас закроете?

— Да, месье. Вы последним уходите. Запру до понедельника.

— Ну что ж, и вам приятного отдыха, Альбер.

— Спасибо, месье.

Он прикоснулся пальцами к каскетке. Жюльен, выйдя на порог, вдохнул свежий воздух. Жизнь прекрасна! Он не испытывал ни малейших угрызений совести.

Его машина, красный «фрегат», стояла у тротуара. Садясь в автомобиль, он увидел Альбера, машущего ему каскеткой: привратник не забыл еще новогодних подарков. Жюльен махнул в ответ рукой. Он слегка повернул ключ, и мотор заработал: машина заводилась с пол-оборота. Куртуа прогрел мотор.

Ах! Теперь он сделает Женевьеву счастливой! Он больше не заставит ее страдать. Никогда. Он слишком боялся потерять ее. Новая жизнь. Новая любовь, вот что он предложит ей, как только она очутится в его объятиях. Он нежно шепнет ей на ухо: «Видишь ли, сегодня я многое понял. Раз провидение помогло мне, значит, я достоин сделать тебя счастливой».

Носком ботинка он нащупал педаль. Мотор еще не прогрелся. Он представил себе, как разговаривает с инспектором полиции, наводящим справки среди арендаторов двенадцатого этажа: «Боргри? Боргри?.. Не помню… Ах да! Погодите. Это не тот низенький, круглый, лысый, не слишком симпатичный человек? Неприятная физиономия, между нами говоря. Я иногда встречал его на лестничной площадке. „Привет, как дела?“ И все. Кто-то мне сказал, что он ростовщик. Не помню кто. Нет, я не поддерживал с ним никаких отношений. Впрочем, он, наверное, и не знал, как меня зовут… Бухгалтерия? Не смешите меня, инспектор. У таких людей нет бухгалтерии. Кстати, если хотите, можете просмотреть все мои книги, счета, прошу вас. Вы нигде не встретите упоминания о Боргри…»

Как бы желая успокоиться на этот счет, он достал из кармана компрометирующие документы и побледнел. Он перепутал: по невнимательности унес свою почту!

Черт побери! Векселя! Чек! Записки!

Не сжег ли он их? Нет. Он помнил, как превратил в пепел и развеял по ветру перчатки. Затем вошел Альбер. Он вспоминал, как вернулся с полпути, чтобы взять бумаги и… потом этот кретин Альбер задал ему идиотский вопрос насчет револьвера. Испугавшись, Жюльен обернулся и… Он выругался.

Векселя, чек и записи, должно быть, остались на виду, на его письменном столе.

Ну, не будем паниковать. Еще ничего не потеряно. Мотор тихо урчал, создавая ощущение уюта и лени. Ему совершенно не хотелось подниматься. Кстати… Его револьвер, да… Он вытащил его из кармана и положил в отделение для перчаток.

Он машинально включил скорость. Он уладит все в понедельник утром. Придет раньше Денизы и уничтожит компрометирующие бумаги. Но он не нажал на педаль. А уборщицы? Уборщицы не читают. А если вдруг именно на этот раз они станут читать? Не из-за таких ли ничтожных деталей, мелких небрежностей, как вот эти, срываются так называемые совершенные преступления?

Он спокойно выключил скорость, вышел из машины. Привратника в холле не было. Никогда его нет на месте. Придется обойтись без него. К счастью, лифт скоростной!

Он вошел в кабину, нажал кнопку, обозначенную цифрой 12. Лифт начал плавно подниматься.

В этот момент привратник Альбер подошел к щитовой во втором подвале. Он сдвинул каскетку на затылок, почесал голову и зевнул. Затем, зная, что в здании никого не осталось, рабочий день и неделя закончены, он одним движением опустил рукоятку, отключив электроэнергию.

Кабина лифта резко остановилась между десятым и одиннадцатым этажами.

Глава IV

Кабина остановилась так резко, что Жюльен очутился на полу. В полной темноте. Он стукнулся коленом о стальную стенку, и от боли у него перехватило дыхание.

Он выпрямился, морщась от боли, прислонился спиной к стенке кабины и помассировал ногу.

— Альбер! — крикнул он.

Никто не появлялся, и Жюльен на ощупь нажал на первую попавшуюся кнопку. Потом на вторую, третью… Ничего.

При свете зажигалки он нашел кнопку с надписью «привратник», нажал на нее. Прислушался, стараясь уловить далекий звонок. Ничего.

Внезапно разозлившись, он ударил ногой в стальную стенку. Колено снова обожгла боль. Он выругался, в бешенстве завопил:

— Альбер! Отзовитесь же, черт подери! Альбер!

Зажигалка погасла, и Жюльен почувствовал себя пленником в этой непроглядной темноте. Здание погрузилось в тишину, нарушаемую время от времени далекими шумами улицы.

Жизнь продолжалась. Совсем близко. Достаточно было выбраться из этой идиотской клетки. Стиснув зубы, сжав кулаки, Жюльен боролся с охватившей его паникой…

Вот уже добрых десять минут Женевьева шла быстрым шагом, почти бежала. Почувствовав, как закололо в боку, она вынуждена была замедлить шаг. Она так радовалась тому, что в своих будущих воспоминаниях уже окрестила как «возвращение» Жюльена. Она радовалась тому, как сейчас появится неожиданно для него… Но не разминутся ли они? От мысли, что сюрприз может не получиться, слезы выступили у нее на глазах. Она зашагала быстрее: «Если он меня любит, интуиция подскажет ему и он подождет. Если он уехал, моя жизнь кончена!»

Сердце на секунду замерло: «Не бросай меня, Жюльен!»

Ее сердце… Это сердце болело каждый раз, как она думала о Жюльене или делала физическое усилие. Она остановилась у витрины спортивного магазина и даже не заметила юную пару, одетую по последней моде Сен-Жермен-де-Пре, лениво разглядывавшую витрину. Парень смерил Женевьеву критическим взглядом: «Смешная бабенка… И одета безвкусно… Явно с приветом!»

Женевьева продолжила путь. Парень повернулся к своей спутнице:

— Ну, ты идешь, Тереза?

Отдавая дань моде, он старался выговорить ее имя на английский лад и манерно произнес «Сириза». Его волосы, нарочито разлохмаченные, закрывали затылок. Чересчур широкий свитер с высоким воротником скрывал худые плечи. Вместо пальто на нем был доверху застегнутый серый пиджак с падающими плечами и расходящимися полами. Он не вынимал рук из карманов черных брюк с клетчатыми отворотами, обтягивающих щиколотку и лодыжку.

— Иду, иду, Фред, — ответила девушка, продолжая разглядывать анораки.

У Терезы были прямые волосы до плеч. Толстый шерстяной свитер, надетый поверх юбки, не скрывал маленькие груди. Во всем ее облике было что-то хрупкое и вместе с тем вызывающее. Фреду это нравилось. Но особенно ему нравились ее модные туфли без каблука; вроде стоптанных башмаков, они создавали впечатление какой-то домашней простоты, будто к женщине, носящей эти туфли, мог подступиться каждый.

Наконец Тереза присоединилась к Фреду. Они зашагали рядом, не касаясь друг друга.

Перед витриной книжного магазина Фред презрительно пожал плечами.

— Представляешь, еще находятся идиоты, которые пишут книги.

— Почему идиоты? — робко спросила Тереза. — Это нехорошо?

Фред выпятил узкую грудь.

— Вопрос не в том. Для чего? Вот что следует спросить. Ну, напишешь ты одну книжонку, ну, две, пять, десять, сто… Но всех их тебе никогда не написать… Так что?

Опустив голову, Тереза усваивала урок. Быстрый взгляд Фреда остановился на женщине, которая только что стояла вместе с ними у витрины спортивного магазина. Она порылась в сумочке, достала флакон, а из него таблетку и проглотила ее. «Все ясно, — подумал он, — она наркоманка. Я так и предполагал…»

Молодые люди обогнали женщину.

Но Женевьева не была наркоманкой. Она принимала «пилюли для сердца», абсолютно, впрочем, безобидные, добытые у врача ценой настойчивых просьб.

Ну вот, теперь ей стало лучше.

Уже виднелось здание «Ума-Стандард». Женевьева продолжила путь. Еще несколько секунд, и она у цели. В конце концов, почему бы Жюльену не задержаться? Конечно, не для того, чтобы ее подождать. Просто потому, что он никуда не торопился, назначив ей свидание. К собственной жене можно и опоздать.

Тем временем Фред и Тереза зашли за угол. На тротуаре стояла группа из Армии спасения. Две женщины в смешных форменных шапочках, надвинутых на глаза, с воодушевлением пели какой-то гимн. Видно было, как двигаются их губы, но звуки почти не слышались. Третья женщина, склонившись, писала что-то на асфальте большим куском мела. Речь шла о боге. При каждом ее движении юбка задиралась и видны были подвязки для чулок. Фред хихикнул, подтолкнув Терезу локтем.

Она тоже все видела, но жест Фреда был ей неприятен. Она подавила раздражение, но недостаточно быстро, и Фред состроил презрительную гримасу:

— Ах да!.. Есть святые вещи… Еще бы. Я спрашиваю себя, удастся ли мне когда-нибудь выбить из тебя мещанство.

Он запнулся на слове, но не обратил на это внимания. Тереза тоже предпочитала переменить тему разговора. Она указала Фреду на рекламу у входа в кафе: женщина, осыпаемая золотым дождем, — мол, покупайте билеты Национальной лотереи!

— Что это за женщина? — спросила Тереза.

— Даная, — ответил Фред с выражением непреодолимой скуки на лице.

— Даная? Что это значит?

Мгновение Фред созерцал рекламу.

— Еще один фокус, чтобы дать себя одурачить.

Они прошли мимо кафе. Фред остановился перед красным «фрегатом». Дверца машины была приоткрыта, но мотор работал.

— Не мешало бы проучить этого типа! Завел машину и смылся! Дамы и господа, подходите и пользуйтесь!

Он старался придать своему голосу грубоватые интонации и добавил шутя:

— Поехали?

Тереза вздрогнула, но тут же взяла себя в руки, жалея, что выдала свой страх, особенно после их маленькой перепалки. Взгляд Фреда застыл. Девушка знала этот взгляд. Хуже, чем если б она сказала: «Слабо!» Задетый за живое, он непременно захочет доказать ей, что он-то ничего не боится.

— Ты думаешь, я на это не способен?

— Способен, — сказала она, — только… ты украдешь одну машину, украдешь две… Ты никогда не сможешь украсть все!

Он мрачно усмехнулся:

— Ты редко открываешь рот, но уж когда откроешь, так такое сморозишь… Садись.

— Может, хозяин отошел за сигаретами в кафе…

Фред посмотрел: в кафе было пусто.

— Садись! — повторил он.

И, не колеблясь больше, чтобы и себя поставить перед свершившимся фактом, он сел за руль. Тереза покорно обошла машину…

Женевьева в свою очередь свернула за угол. Какой-то пожилой мужчина поздоровался с ней. Она машинально ответила, не узнав его в ту минуту. Она как раз увидела красный «фрегат» в пятидесяти метрах от себя, и сердце у нее сразу перестало болеть. Жизнь прекрасна: Жюльен ждал ее! Ну конечно, человек, который поздоровался с ней, — это же Альбер, привратник. Надо поторопиться. Из выхлопной трубы автомобиля показалось серое облачко. Через заднее стекло Женевьева видела затылок мужа, готового тронуться с места.

— Жюльен…

Ей стало стыдно, что она кричит на всю улицу, и она пустилась бегом. Но вдруг кровь застыла у нее в жилах: молоденькая девушка в нелепом наряде — не та ли, что стояла у спортивного магазина? — обойдя вокруг машины, открывала дверцу и садилась с непринужденностью, свидетельствующей о давней привычке. Да, то была та самая девчушка, что стояла у магазина… Подол ее юбки оторвался и неряшливо висел…

У Жюльена есть любовница! Эта истина открылась ей во всей своей жестокой очевидности.

Это не могла быть Дениза; в данный момент Женевьева была так потрясена, что простила бы, если б Жюльен проводил домой секретаршу. Хотя та и была чересчур красива, чтобы семейный покой не находился под угрозой. Но эта неизвестная особа? В два раза моложе, чем Женевьева!

Страдание парализовало ее, но жажда мести толкнула вперед. Она выцарапает глаза этой грязной девке, она… Машина тронулась с места, когда Женевьева была в двадцати метрах от нее. «Фрегат» повернул за угол и исчез.

Женевьева испустила вопль. Какая-то прохожая на всякий случай вторила ей. Собрались люди. Кто-то спросил:

— Вам нехорошо, мадам?

Устремив в пространство безумный взгляд, она тяжело дышала, закусив губу.

— Нет… Нет… Все в порядке… Кольнуло в сердце, но сейчас уже прошло… Мне уже лучше, спасибо… Это пустяки.

Она стояла на месте и ждала, пока разойдутся невольные свидетели ее слабости. Зеваки нехотя уходили прочь, оглядываясь назад в тайной надежде, что она все-таки упадет замертво.

Женевьеву постепенно охватывал безумный гнев. Оставшись одна, она немедля ринулась ко входу в здание. Судорожно сжав пальцами железные прутья, она трясла решетку.

В этот момент десятью с половиной этажами выше Жюльен тоже бросался на железные двери своей тюрьмы. Им овладело слепое бешенство. Любой ценой надо было выбраться из этого герметического колодца, из этой жуткой западни. Кто угодно мог войти в его кабинет, увидеть следы его преступления. Кто угодно мог застать его в этих стенах, скрывающих труп! А Женевьева? Женевьева будет волноваться, подумает бог знает что! Он закричал:

— Альбер! Альбер! Откройте же, черт возьми!

Жюльен задержал дыхание, чтобы не пропустить ответный возглас. Тишина. Жуткая тишина. Кажется — он не был в этом уверен, — кажется, из глубины колодца до него доносились глухие удары… шум машин… далеко… далеко…

Откинув полу своей пелерины, к Женевьеве приближался полицейский:

— Что с вами, мадам? Здесь закрыто, разве вы не видите?

Он подавлял в себе желание отвести эту женщину в полицейский участок. Вечно эти прилично одетые дамочки устраивают скандалы. Тяжело дыша, красная от стыда, Женевьева опустила голову.

— Что-нибудь случилось? — спросил полицейский.

— Нет… Нет…

— Что же тогда вы здесь делаете?

— Мой муж! — крикнула она, не в силах дольше сдерживаться.

— Что ваш муж? Он там, внутри?

— Нет, он только что уехал…

— В таком случае вам совершенно незачем туда входить. Идите, мадам…

Женевьева повиновалась. Гнев был лишь уловкой, чтобы заглушить горе: Жюльен ее не любит. Теперь у нее есть доказательство.

Наконец-то такси…

— Улица де Варен, тридцать два!

Но и сидя в такси, она так и не смогла заплакать. Вдоль Сены по дороге Марли мчался красный «фрегат».

Глава V

Моросил дождь. Фред, вцепившись в руль и всем телом наклонившись вперед, гнал машину — он выиграет чемпионат мира! То была мечта его детства. А Терезу терзало любопытство: как зовут типа, у которого они только что украли машину? Не выдержав, она включила освещение и, запинаясь, прочла имя на табличке, прикрепленной к приборной доске:

— Жюльен Куртуа…

— Это что еще? — проворчал Фред.

— Так зовут владельца машины.

— Ну а мне какое дело? Жюльен! Ха! Вот дурацкое имя!

Она опять замолчала. С Фредом трудно разговаривать, ведь он настолько умней и образованней ее. Ну а ему надоело продолжать гонки на первенство мира. Он обрушился на социальное неравенство:

— Жюльен Куртуа! Представляешь? Какой-нибудь тип вроде моего папеньки. Заплывший жиром. Живет припеваючи. Денег куры не клюют. Зимой ходит в шубе. Акций полон мешок! Презирает всех этих бедолаг, у которых ничего нет, чтоб заработать на хлеб, кроме рук и головы. Вот пари держу, что он просто гроза для своих служащих. Вылитый папаша. Ничего, пусть прогуляется.

Фред уже сам не знал, кого хотел заклеймить — своего отца или того неизвестного.

— Давай, дождичек! Все одно к одному. Раз уж я собрался отдохнуть за городом!

Небрежным движением он включил дворники. Стекло стало мутным, сквозь него ничего не было видно.

— Браво! — завопил Фред. — Совсем здорово! Нет, ты представляешь? Эти проклятые буржуи ничего толком не могут. Теперь мы рискуем сломать шею, потому что твой болван пожалел денег на хорошие дворники!

Тереза подумала о другом: может быть, внутреннее освещение мешает водителю? Она подняла руку, чтобы выключить свет. Свитер при этом движении сильнее обтянул грудь. Правая рука Фреда тут же потянулась к Терезе. Но одной рукой он плохо держал руль, и машина потеряла управление.

— Черт побери! — выругался Фред.

«Фрегат» ехал зигзагами. Тереза сжалась в комок. Наконец Фреду удалось справиться с машиной. Злясь за пережитый страх, он обрушился на подружку:

— Ну хороша же ты со своими номерами! Идиотка! Ты вообще соображаешь? Счастье, что я хорошо вожу машину, а то бы мы врезались в дерево! Но тебе, конечно, на это плевать! Тебе лишь бы покрасоваться!

Взмокший от страха, он неслушающейся ногой нажал на тормоз.

Женевьева неожиданно крикнула:

— Остановите! Остановите!

Шофер резко затормозил, и старый «рено» занесло. Он не успел повернуть на улицу де Варен и остановился у тротуара. Таксист, которому большие усы явно служили фильтром для никотина, рассердился:

— Предупреждать надо, дамочка! Предупреждать! А не орать так! В чем дело?

Женевьева не знала, плакать или смеяться.

— Я подумала, я… Отвезите лучше меня домой.

— А куда это «домой»?

— В Отёй, улица Молитор… Извините, но я вдруг поняла, что мой муж поехал прямо домой, наверное… Ну и тогда я…

Таксист внимательно смотрел на нее. Смутившись, Женевьева рассыпалась в ненужных объяснениях:

— А на улице де Варен живет мой брат…

Таксист воспользовался ее смущением и грубо прервал:

— Ваш брат или сборщик налогов, мне-то какая разница.

Женевьева обиженно замолчала.

— Ладно, — сказал шофер, — значит, едем в Отёй?

— Да, — сухо ответила она. — Улица Молитор.

Женевьева поджала губы. Вот уж, действительно, эти плебеи… Машина медленно повернула и увеличила скорость. Женевьева сдерживала истеричное хихиканье. Она была так счастлива! Боже, как можно быть такой глупой! В городе наверняка сотни красных «фрегатов». Абсолютно никаких оснований не было утверждать, что «фрегат», который она только что видела, принадлежал ее мужу. Он, бедняжка, наверняка томится дома в ожидании. А когда его заставляли ждать в одиночестве, он пил. Просто так, со скуки. К несчастью, он плохо переносил алкоголь. Она наклонилась вперед:

— Быстрее, прошу вас…

— Ха! Ничего себе! Если бы вы не напутали, мы бы уже давно были на месте. А я не могу ехать быстрее. Эта машинка тридцать восьмого года рождения…

Женевьева снимала и вновь натягивала перчатки, пока таксист занимался сравнительным анализом старых и новых автомобилей.

— Есть и хорошее, ничего не скажу. Обогрев, например, зимой — это удобно, но… что касается материала, уж извините. Теперешний и в сравнение не идет.

Она его не слышала. Она думала о двух мужчинах, которые заговорили с ней сегодня на улице. Один из них даже шел за ней некоторое время. Надо признаться, что в розовом костюме она кажется стройней. Все равно неправда, что она стареет. Она вновь улыбалась. Часто ощущение счастья зависит от упорства, с каким человек желает не обмануться.

«Не пей слишком много, любовь моя, — мысленно приказывала она Жюльену, — будь благоразумен, я сейчас приду, видишь…»

Когда она расскажет ему о своих подозрениях, о своем гневе, он строго пожурит ее. Он скажет, поглаживая ее по плечу: «Сумасшедшая! Ведь ты знаешь, что я люблю только тебя…» «Знаю, — ответит она, — знаю, сама не понимаю, что на меня нашло…» Впрочем, эта девчонка совсем не в его вкусе. Жюльен предпочитает зрелых женщин, чтобы относились к нему с материнской нежностью. Как Женевьева. Он любит, чтобы его ублажали. И терпеть не может заботиться о других. «Когда мне будут нравиться молоденькие девчонки, — говорил он обычно, — значит, я начну стареть!»

И он смеялся, не замечая даже, что посыпает соль на ее раны.

Такси остановилось. Женевьева расплатилась, оставив шоферу щедрые чаевые. Не из доброты. Из трусости. У дверей ее охватило сомнение. Она обернулась и робко попросила:

— Если вы не торопитесь, подождите меня все же пять минут… Может быть…

— Может оказаться, что вашего муженька нет дома? Понял. Подожду.

Он засмеялся, и она его возненавидела. Конечно, посторонним людям трудно ее понять, но этот уж чересчур груб. Она не могла найти ключ, нервничала, наконец позвонила, и горничная открыла дверь.

— Месье давно дома?

— Месье?

— Ну да, месье! — крикнула Женевьева, бегом устремляясь в гостиную.

— Ах нет, мадам! Я его не видела.

Женевьева застыла на месте.

— Значит, он звонил?

— Нет, мадам, сегодня не было звонков.

Вся энергия Женевьевы ушла на недавний гнев. Сил осталось только на то, чтобы плакать. Плакать, умереть от слез. Горничная продолжала:

— То есть нет… я забыла. Мадам Дормьен звонила, она спрашивала у мадам…

Жестом Женевьева приказала горничной замолчать и медленно направилась в спальню. И сразу же испытала ужас перед одиночеством. Она не сможет остаться одна. Такси…

Она выскочила из дома.

— Подождите!

— Ага! Его нет, а? — усмехнулся шофер. — Ну, не убивайтесь. Ведь братишка-то с улицы де Варен остается. Не стоит из-за этого заревывать такую симпатичную мордашку. Ничего страшного. Это все поправимо…

Как она плохо думала о нем, об этом таксисте, и его усах. Этот чужой человек понимает ее лучше, чем собственный муж.

Сидя на полу кабины, откинув голову, Жюльен пытался собраться с мыслями. Его беспокоила реакция Женевьевы, чьи поступки никогда нельзя было предвидеть. Эта истеричка может поднять на ноги весь город!

Сколько времени ему придется просидеть, как узнику, в этом лифте?

Мозг, словно без его участия, выдал ответ: один день и две ночи. Тридцать шесть часов.

В понедельник утром вернется Альбер и включит ток.

До этого момента он будет совершенно один. Нет, не совсем. Рядом находился мертвец — Боргри. Даже если Жюльену удастся найти объяснение насчет бумаг, оставшихся на столе, он никогда не заставит поверить, что не знал Боргри, с которым ему придется так долго пробыть один на один… Он — в лифте, а тот — в своей жалкой комнатушке. Он слышал смех полицейских: «Кого вы хотите убедить, будто все это время сидели в застрявшем лифте?»

Надо бежать. Чего бы это ни стоило. Об этом идиотском приключении никогда не должны догадаться. Никто никогда не должен как-то сопоставить его и Боргри. Но для этого надо выбраться отсюда.

Он с неистовством бросился на приступ железной двери. Послышался щелчок. Жюльен, отчаянно надеясь, потянул дверь изо всех сил. Она медленно поддалась.

Фред нервничал, сыпал проклятиями. Он жал на стартер, а этот паршивый мотор не заводился!

Тереза еще не отошла от последней головомойки, которую он ей устроил, и не осмеливалась заговорить. Однако ей казалось, что если Фред не повернет ключ…

— Фред…

— Ну что тебе еще надо?

— Этот… Эта…

Она больше не смогла произнести ни слова и просто указала на ключ. К ее изумлению, Фред расхохотался:

— Надо же! Действительно… Подумай, ты не такая уж дурочка, какой кажешься.

Он тут же умерил похвалу:

— Заметь, это было бы невероятно…

Машина тихонько тронулась с места. Несмотря ни на что, Тереза покраснела от удовольствия, а Фред ругал себя за рассеянность и вспоминал истории о гениальных людях, тоже рассеянных. Осмелев, она выпрямилась на сиденье, чтобы выключить освещение. Фред зааплодировал.

— Все лучше и лучше. Скоро с тобой можно будет выходить в свет, ты делаешь успехи, уверяю тебя.

Терезе было хорошо. Они ехали молча на небольшой скорости. Она больше не испытывала страха.

— Ну? Ты не находишь, что это здорово? Скажи же что-нибудь! — настаивал Фред.

Не зная, правильно ли она делает, Тереза неуверенно подняла большой палец:

— Вот так!

— Я, например, — продолжал Фред, — такой понимаю жизнь. У тебя есть машина, ты срываешься, когда захочешь, едешь за город проветриться, расслабиться. Общество неправильно устроено. Есть существа, которым в интересах коллектива надо обеспечить минимум… Дом, слуги, деньги, машины…

Тереза устремила на своего приятеля взгляд, полный сдерживаемого восхищения: какой же он умный! Конечно, такому человеку, как он, необходимо разрядиться время от времени. Он продолжал:

— Вот, например, вещь, которую папа никогда не поймет. Невозможно заговорить с ним об этом без того, чтобы он не начал вспоминать, как ему тяжко приходилось вначале. И сколько довелось терпеть, и как пробиваться. Что в его время все было не так и что о работе думали прежде, чем о развлечениях, и т. д. и т. п. А я тебе так скажу: старое поколение пусть отправляется на свалку. С меня хватит. Мы живем в двадцатом веке. У нас, молодых, слишком много здесь…

Он отпустил руль, чтобы постучать себя по лбу. Тереза затаила дыхание, но все обошлось.

— У нас слишком много здесь, чтобы ждать-дожидаться, как эти олухи. Мы, молодые, не можем терять время. Мы вот сейчас, сию минуту хотим творить, вводить новшества, организовывать, разрушать и опять строить.

У Терезы на языке вертелся вопрос. Важный вопрос, который ее мучил. Она осмелилась:

— Твой отец… все вернул?

— Вернул?

— Банку.

— Какому банку?

— Ну, деньги…

— Какие деньги?

Это он нарочно. Ей пришлось напомнить ему, что его выгнали за растрату из банка, где он работал. Он отреагировал с преувеличенным энтузиазмом. Очень хорошо, что она напомнила об этом.

— Уже давно я так не смеялся. Ты бы видела предка, он на стенку лез от бешенства…

— Но он заплатил? — настаивала она.

Фред бросил на нее сочувственный взгляд:

— Бедная моя Тереза! А что же ты хочешь, чтобы он сделал? Чтобы он позволил мне опозорить его честное имя? Ха! Нет. Успокойся, когда я что-нибудь задумаю, я знаю, что делаю. Я ничем не рисковал. Как с этой машиной. Ты не хотела. Ну что, вышло или не вышло? Может, у нас какие-нибудь неприятности? Скажи, если ты считаешь, что дело не выгорело. Не бойся, скажи, мы в свободном государстве. Скажи, если ты мне не доверяешь…

— Да нет же, Фред, доверяю, клянусь, что…

Он не дал ей договорить и доказал, как дважды два четыре, что это не так. Исходя как раз из принципа, что такие люди, как он, всегда опережают свое время. Следовательно, вполне логично, что они наталкиваются лишь на непонимание и недоверие. Вот ведь дело с банком он обделал как профессионал. А почему?

— Я скажу тебе, Тереза. Жизнь как война. Есть плебейские войска — пехота. И благородные — авиация. Когда выбираешь, хочешь ли копаться в дерьме или парить в небесах, не дожидайся, пока начнется призыв. Надо опережать. Вот так-то.

Тереза слушала с открытым ртом. Он наслаждался.

— С другой стороны, можешь ты мне сказать, чем я рисковал? Ничем. Или же моя информация насчет скачек была правильной, и я выигрывал и возвращал деньги. Или же нет… что и произошло. Ну и что? Может, я испугался полиции? Да я ни секунды не сомневался, что сначала они придут побеседовать с предком. Как в воду глядел. Он выложил монету. В сущности, вдвойне положительный поступок, потому что всякий раз, когда удается напакостить буржуа, — это святое дело. Да разве я просился работать в банке? Этого хотел папа. Вот пусть и расхлебывает. Мне эти банки… Прежде всего, мое призвание — тебе это известно — или литература, или кино. Нобелевская премия или Голливуд. Я прирожденный продюсер. Пусть мне только дадут пятнадцать миллионов, и ты увидишь. Подумай! Пятнадцать миллионов! Когда я сказал об этом папе, его чуть удар не хватил. Он-то, кажется, начинал с четырьмя су. Ну, это известно, в мещанских семьях никогда не понимают артистические натуры.

В темноте он чувствовал устремленный на него взгляд Терезы. Этот взгляд был для него как бальзам, почти примирял его с человечеством. Он даже умилился, вспоминая:

— Но как же отец ругался!

— Главное, что он заплатил.

— Насчет этого ты могла не волноваться. Нет, ты представляешь? Он назвал меня недостойным сыном! Тогда я ему выдал, сказал, что это он недостойный. Ну что я у него просил? Пятнадцать миллионов. Это минимум того, что мне надо для моего первого фильма. Потом уж мне никто не понадобится.

Он осторожно вел машину, в его глазах появилось мечтательное выражение.

— Черт возьми, Тереза, пятнадцать миллионов. У меня будут эти деньги… Знаешь, что мы тогда сделаем, а, Тереза?

Она знала все наизусть, но жаждала слышать это еще и еще, всегда.

— Что мы сделаем?

— Возьмем апартаменты в «Ритце», прибарахлимся.

— Ты женишься на мне?

— Конечно, но это будет… подожди, как это они называют? Ага! Морганатический брак.

— Что это значит?

— Тайный брак. Так бывает, когда великие люди женятся на простолюдинках.

— А почему?

Она была глубоко оскорблена таким принижением их будущего брака. Он разъяснил, в чем причины высшего порядка:

— В моем положении, если вдруг станет известно, что я женат, все пропало. Великий продюсер — это своего рода легенда. Все девчонки гоняются за ним, мечтают выйти за него замуж, а тем временем обеспечивают ему заказчиков.

Фред хотел убедить ее, но его слова лишь причиняли ей боль. Тереза тихо плакала.

— Ну… В чем дело?

— Ты будешь мне изменять со всеми этими девчонками!

Такая наивность заставила его произнести страшное слово:

— Мещанка!

Упершись ногой в противоположную стенку, Жюльен сделал последнее усилие. И дверь лифта скользнула в сторону.

В темноте он протянул руку к открывшемуся наконец выходу, но натолкнулся на гладкую и холодную поверхность. Он щелкнул зажигалкой. Слабое пламя осветило белую глухую стену.

Глава VI

Опередив перепуганную горничную, Женевьева ворвалась в столовую.

— Жорж! — крикнула она. — Со мной случилось что-то страшное. Жюльен мне измен…

Она замолчала на полуслове. Дети смотрели на нее, разинув рты. Брат застыл с ложкой в руке, а Жанна, ее невестка, отшвырнула салфетку раздраженным жестом. Супруги обменялись взглядом. Жорж опустил глаза. Женевьева ощутила холодок в груди.

— Все же это не причина, чтобы вот так врываться к людям, — сдержанно произнесла Жанна. Но ее голос дрожал. Она добавила, повернувшись к детям: — Поздоровайтесь с вашей тетей…

Женевьева рассеянно поцеловала племянников, умоляюще поглядывая на Жоржа глазами, полными слез. Не поднимая головы, он тяжело встал из-за стола:

— Идем в гостиную.

Женевьева, вся дрожа, последовала за ним. Жанна возмущенно покачала головой. Горничная попыталась оправдаться:

— Мадам сказала мне…

— Можете убирать со стола, — отрезала Жанна. — Я уложу детей. Бернар, Жан-Поль, в кровать!

Они беспрекословно подчинились; гроза могла разразиться в любой момент.

В гостиной Женевьева заканчивала рассказ о своем несчастье. Жорж слушал ее, нахмурив брови, легонько пыхтя.

— Я видела, Жорж, слышишь, я видела… как эта потаскушка садилась в машину…

— Бедная моя Женевьева, — начал Жорж, но, бросив взгляд на дверь в столовую, вздохнул и прокашлялся. — Дальше?

Стараясь казаться равнодушным, он набивал и раскуривал трубку.

— Дальше? — театрально воскликнула Женевьева. — Дальше, Жюльен мне изменяет.

Он знаком велел ей говорить тише, а вслух произнес:

— Видишь ли, моя бедная малышка, со временем ты должна была к этому привыкнуть…

— Жорж!

Это был крик, вопль о помощи, такой отчаянный, что Жорж, вконец расстроившись, раскрыл объятия, и Женевьева, рыдая, бросилась к нему. Он в замешательстве легонько похлопывал ее по плечу.

— Бедняжка моя, — повторял он, — ты же прекрасно знаешь, что на него нельзя положиться… Такой уж он, Жюльен…

Слезы сестры причиняли ему горе. Всю жизнь он был для Женевьевы как отец. Сейчас же он боялся дать волю чувствам, постоянно следя краем глаза за дверью, откуда могла появиться жена.

— Никто меня не любит! — всхлипнула Женевьева, промокая платочком глаза.

— Да любят же, — прошептал он, — видишь, ты какая? Никто! Все! Никогда, всегда… Ну! Ну! Надо ли каждый раз устраивать драму?..

Она отстранилась, и Жорж с облегчением вздохнул, как будто, застав в его объятиях сестру, его могли обвинить в преступлении. Женевьева плакала все сильнее.

— Мне ни за что нельзя было выходить за мужчину моложе меня…

— Но это уже сделано… и Жюльен любит тебя по-своему… Надо постараться понять…

— Нет! Нет! Мне не следовало выходить за него…

— И тебе об этом не раз говорили, — заметила Жанна, входя в гостиную.

Они не слышали, как она открыла дверь, и сейчас оба повернули к ней головы. Жорж чувствовал себя виноватым, оттого что дал волю жалости, и по знаку жены пересел к ней на диван. Она взяла его за руку, словно желая управлять поведением мужа. Это была еще очень красивая женщина с волевым и немного скорбным лицом, на котором годы почти не оставили следа. Сидя одна в кресле напротив них, Женевьева выглядела как обвиняемая.

— Ну, что на этот раз? — осведомилась Жанна своим ровным голосом.

Женевьева закусила губу. Жорж ответил:

— Она пошла за мужем в контору и увидела, как он уезжает с какой-то девкой.

Женевьева чуть не задохнулась. Представленные таким образом ее история, ее горе не требовали никакого внимания, «трагедия ее жизни» оставляла равнодушным.

— Если бы только это! — воскликнула она. — Всего за десять минут до этого он был так мил по телефону, вы не можете представить… И я поверила…

Она не могла продолжать из-за слез. Ее невестка бесстрастно заметила:

— Типичный случай: есть мужья, которые милы до этого, а есть — которые после.

Она сурово взглянула на Жоржа, тот смущенно улыбнулся.

— Мужьям надо лишь успокоить свою совесть… но в тот момент, когда им это проще всего. Я знаю даже таких, которые, порывая с любовницей, приносят жене подарок.

Жорж стиснул зубы. Раздался хруст; трубка сломалась. Женевьева наблюдала за супругами сквозь пелену слез. Жанна поднялась, чтобы принести мужу другую трубку, спокойно продолжая:

— Самое любопытное, что ценность этих подарков бывает иногда прямо пропорциональна продолжительности связи.

Она села и взглянула на великолепный бриллиант, украшавший ее руку. Жорж сосредоточенно набивал новую трубку. Не в силах дольше сдерживаться, он заговорил резким тоном:

— Ты говоришь глупости, Жанна. Если только для того, чтобы Женевьеве сделать больно, то с нее хватит и так. А если ты намекаешь на меня, то прекрасно знаешь, что я никогда тебе не изменял… У меня на это нет времени!

Жанна сидела не шелохнувшись с саркастическим выражением лица.

— Можно по-разному изменять жене, — сказала она. — Есть такие, кто чересчур много занимаются своими делами, другие… своей семьей…

Жорж пожал плечами. Он испытывал огромную усталость. К чему постоянные споры?

— Ну, Женевьева, — пробурчал он, — чего же ты хочешь от меня? Чтобы я нашел твоего Жюльена, взял за ворот и притащил домой, сделав ему внушение?

— Я не знаю. Я пришла сюда, потому что, кроме вас, у меня никого нет на свете! Не могу же я спокойно сидеть дома и ждать, когда Жюльен закончит свои похождения и вернется…

— Если он вернется… — зло бросила Жанна.

— Ну хорошо, оставайся здесь! — предложил Жорж. — Будешь звонить время от времени домой, чтобы узнать, не вернулся ли он. Слушай, а может, он уже дома? Сейчас я проверю.

Радуясь, что есть предлог их оставить, он вышел из гостиной. Женщины услышали, как он крутит диск телефона. Жанна быстро встала и подошла к золовке:

— Слушай меня хорошенько, Женевьева. Я не хочу больше, чтобы ты вмешивала Жоржа в свои дела. Хватит. Ты знаешь, как он тебя любит, и злоупотребляешь этим. Ты его терзаешь. Он потом не может прийти в себя…

Женевьева сжалась в кресле. Она испытывала страх. Спокойный и жестокий голос Жанны звенел у нее в ушах. Из прихожей донесся бас Жоржа:

— Никто не отвечает.

Женевьева сделала движение, как бы желая броситься к Жоржу, под его защиту. Ее остановила неподвижная фигура Жанны, и она лишь негромко сказала:

— Горничная, должно быть, на кухне…

— Звони еще, милый, — крикнула Жанна. — Кто-нибудь должен ответить.

Через несколько мгновений она вновь наклонилась к Женевьеве:

— Нам и так нелегко не быть несчастными, понимаешь. У тебя своя семья, а у меня своя… Мы, милая Женевьева… мы стараемся по крайней мере…

Она тяжело дышала, с трудом произнося слова:

— …не слишком завидовать тебе. Вот.

Ее глаза блестели. Ей было неприятно, что сказано чересчур много. Женевьева проговорила, запинаясь:

— Но что я сделала тебе, Жанна? Завидовать мне? Мне, такой несчастной… У которой нет ничего. А у тебя, у тебя есть деньги, дом, дети, муж, который тебя любит и которого ты любишь…

Жанна провела по лбу рукой и поежилась, неизвестно отчего. На какое-то мгновение в ее взгляде появилась нерешительность. Затем она с придыханием заговорила снова:

— Ты никогда не страдала. Никогда не работала. Всегда на всем готовом. Жорж и Жюльен никогда не позволяли тебе ни в чем нуждаться. Для тебя жизнь — это дойная корова. Вот в чем я завидую тебе. Я же за все должна сражаться и чаще всего остаюсь ни с чем. Я готова принять минимум того, что мне могут дать другие. Ты же априори требуешь от людей максимума!

Женевьева покачала головой:

— Если ты думаешь, что с Жюльеном легко жить…

— Это ты сделала его таким, какой он есть. Ты, только ты! Своими постоянными капризами, хныканьем, безответственностью, требованиями денег. Без тебя, кто знает, был бы Жюльен…

Она неожиданно замолчала, выпрямилась и вновь приняла спокойный и строгий вид: послышались шаги Жоржа. Он вошел, сообщил с притворной веселостью:

— Еще не вернулся. Но наверняка он вот-вот появится. — Он взглянул на часы, обнял жену и сестру. — Половина восьмого. А что, детки, если мы втроем отправимся в кино?

Жанна заставила себя улыбаться и любезно обратилась к Женевьеве:

— Прекрасная мысль. Но пойдите, пожалуйста, вдвоем. Я лучше побуду с детьми.

— Что-нибудь случилось? — забеспокоился Жорж.

— Нет, нет… Легкая мигрень, вот и все. Иди умойся, Женевьева, и составь компанию своему брату. Пока вы будете в кино, Жюльен вернется, и, таким образом, ты заставишь его ждать.

Женевьева покусывала платочек. Ее недавний страх прошел. Она чувствовала, что ее лишили утешений, на которые она имела право. От сдерживаемых рыданий ей трудно было дышать. Она бы охотно умерла, если б могла увидеть их страдания, насладиться ими. Нужно обязательно что-нибудь сказать или сделать, чтобы вывести их из этого состояния равнодушия.

— Я хочу развода! — крикнула она.

Жанна сделала шаг, чтобы встать между ней и Жоржем, и оборвала ее:

— Неправда. Ты хочешь, чтобы тебя пожалели во что бы то ни стало.

Но Женевьева ее не слышала. Она обращалась к брату, более чувствительному к ее страданиям:

— Жорж, на этот раз все серьезно, клянусь. Я больше не хочу видеть Жюльена. Он причинил мне слишком много горя…

Она закрыла лицо руками и разрыдалась. Жорж чуть не сдался, но устоял, перехватив взгляд жены: он хорошо знал это выражение лица, предвещавшее длительную размолвку. Он безнадежно махнул рукой:

— Хорошо, ты разведешься, Жину… Но сейчас суббота, вечер… С понедельника я этим займусь…

Женевьева медленно подняла голову:

— Значит, ты мне не поможешь?

— Да нет же, помогу, — с раздражением сказал он, — только что ты хочешь, чтобы я сделал сейчас?

Женевьева выпрямилась с оскорбленным видом. Жорж пожал плечами, а она с достоинством направилась к двери, но остановилась, задыхаясь от бессильной ярости. В ее войне с Жюльеном ей был необходим союзник сейчас, немедленно. Мысль о том, что она окажется наедине со своей ненавистью, пугала ее.

Оставалось еще одно средство, и она не замедлила прибегнуть к нему.

— Если я хочу развестись, то не ради себя, Жорж, а ради тебя. Я должна тебе сказать об этом, слишком давно меня мучает совесть…

Жорж вздохнул:

— Жюльен, как и большинство коммерсантов… то, что он мог сделать под влиянием обстоятельств…

— Я так и думала! — ликовала Женевьева. — Ты ничего не знаешь.

Она подбежала к брату и кинулась ему на шею, очень довольная, что обнаружила уязвимое место в этой броне безразличия.

— Помнишь те два миллиона, которые он занял у тебя в прошлом году и не вернул в назначенный срок?

Жорж отступил, пораженный. Женевьева, торжествуя, сняла перчатки. Жанна смотрела на нее застывшим взглядом. Огромное горе было забыто, как только ей удалось добиться своего. Она засмеялась.

— Тебе тогда на что-то понадобились эти два миллиона. Ты пришел к нам и объяснил все Жюльену… Я уж и не знаю… какой-то груз из Вальпараисо…

— Губки? — коротко спросила Жанна.

Жорж кивнул.

— У него были деньги, Жорж! Но он сказал тебе, что у него нет ни одного су. А на самом деле он искал, куда лучше их поместить!

Жоржу показалось, что в комнате слишком темно, и он нервным движением зажег лампу на камине.

— Так вот, представь себе, что ты сам подсказал ему отличное дело. Благодаря ТВОИМ деньгам он перехватил ТВОИ губки и ничего тебе не сказал… Понимаешь?

Жорж побледнел, сердце у него защемило, и он инстинктивно поднес руку к груди. Жанна кинулась к мужу:

— Не нервничай, дорогой…

— Оставь. — Голос его был хриплым.

Женевьева уже не могла остановиться:

— Он потом вернул тебе деньги — это была часть прибыли. Но это не все. Страховка. Знаешь, грузы, которые ты страховал при его посредничестве…

— Он орудовал с каким-то приятелем из соответствующей конторы. Почему не дать ему возможности попользоваться, разве нет?

— До чего ты наивен, мой бедный Жорж…

— Черт возьми! — вспылил Жорж. — Я сам держал страховые полисы в руках, и не один, а десять раз!

— Значит, он тебя надул на одиннадцатый… история с девятьюстами тысячами франков…

— Американские тракторы? — проворчал Жорж.

— Вот-вот…

— Что ты там рассказываешь? Я заплатил за аварию!

— Как же! Авария обошлась в девяносто тысяч франков с чем-то…

Жорж упал в кресло.

— Но тогда… Если б случилось что-нибудь серьезное…

— Ты бы отвечал! Все бы свалилось на тебя! — выкрикнула Женевьева. — Твои тракторы никогда не были застрахованы.

От страха, пережитого задним числом, у Жоржа выступил на лбу пот. Его переполнял гнев. Кулаком левой руки он ударил правую ладонь.

— Негодяй! — прорычал он.

Он вскочил с блуждающим взглядом, размахивая руками, призывая сестру в свидетели:

— Подумать только, что у него хватило наглости просить у меня на прошлой неделе еще пять миллионов!

— Пять миллионов? — воскликнула Женевьева.

— Да! Ты представляешь?

— Но что он собирался с ними делать?

— А я знаю? Он мне рассказал бог знает какую историю… — Сам разволновавшись, Жорж успокаивал жену: — Я ему не дал ни одного су, уж можешь поверить! Но ему это так не пройдет! Не пройдет, черт возьми!

Жорж выбежал из комнаты. Женевьева и Жанна сидели ошеломленные, у каждой на то были свои причины.

— Теперь ты довольна? — спросила Жанна. — Заставила его заниматься тобой.

— Но… куда он пошел?

— Что я могу тебе сказать? — Жанна отвернулась, испытывая безмерную усталость. — Когда он рассердится, трудно предвидеть его поступки. Возможно, он отправился искать Жюльена, чтобы дать ему по физиономии…

Страх исказил лицо Женевьевы:

— Нет!

Она в свою очередь устремилась из комнаты, громко призывая брата.

Глава VII

С помощью перочинного ножа Жюльену удалось вывинтить одну плитку из пола. Он приподнял ее, дрожа от нетерпения. Во всех кабинах существует выход к проводам и тросам. Жюльен долго ощупывал потолок кончиками пальцев, но ничего не обнаружил. Значит, выход находится в полу.

Удача: люк прямо под этой плиткой! Жюльен, не помня себя от радости, обследовав его контуры, нащупал ручку и потянул на себя. Крышка люка поддалась. В кабину проник сыроватый воздух.

Встав на колени, наклонившись вперед, опираясь на одну руку, Жюльен другой рукой шарил в пустоте, в надежде обнаружить тросы, по которым он сможет опуститься на первый этаж. Безрезультатно. Он упорно искал, лежа на животе, просунув все плечо в отверстие. Напрасно. Он прилагал нечеловеческие усилия, чтобы не впасть в истерику. Тросы, наверное, шли вдоль стен, до которых он не мог добраться.

Он на мгновение прикрыл в темноте глаза. Оставалось единственное решение: повиснуть на руках и раскачиваться, пытаясь достать до стены ногами… Зацепить тросы и подтянуть их к себе.

Надежда вырваться на свободу даже ценой собственной жизни вдохнула в него новые силы. При свете зажигалки он попытался осмотреть колодец.

Темная бездонная дыра, которую крошечный огонек скорее делал еще чернее, чем освещал. У него вырвался крик. Он знал, что ничего не сумеет сделать, у него не хватит физических сил. Весь дрожа, он откинулся назад и рассмеялся нелепым смехом, который стены колодца возвратили ему насмешливым эхом.

«Фрегат» остановился перед слабо освещенной вывеской: отель-ресторан «Сиреневая роща».

— Это тебе подходит? — спросил Фред.

Погруженная в свои мысли, Тереза вздрогнула:

— Что именно?

— Ну, провести уик-энд здесь, в корчме «Сиреневая роща», раз уж она так называется. По мне, она выглядит неплохо…

Через запотевшее стекло Тереза с трудом разглядела железную решетку. Ей не хотелось выходить из машины.

— Закрыто, — заметила она.

— Ты ничего не понимаешь. В таких заведениях принимают посетителей круглый год. Ну, пошли.

Он хотел открыть дверцу. Тереза его остановила:

— Фред! Погоди… А если мы просто вернемся?

От удивления и возмущения юноша широко раскрыл глаза:

— В самом деле! Это все, что ты придумала? Вернуться? И куда потом?

— Мы могли бы провести уик-энд у меня.

— Спасибо! В мансарде.

— А завтра пошли бы в кино.

— На какие деньги?

— Хорошо… А здесь… чем ты заплатишь?

— Еще есть время до завтрашнего вечера. Не думай же постоянно о будущем.

— Фред… Please…[3]

Он засмеялся:

— Какая ты глупая. Никогда не надо бояться. Верь мне. Я придумаю что-нибудь.

— Что?

— Да что с тобой такое?

— Я боюсь, Фред.

Это признание заставило его замолчать. Потому что он тоже боялся. Но он не мог в этом признаться. Это значило бы принять условности обывательской респектабельности. Он не слишком убедительно успокоил ее:

— Послушай! Я позвоню папе. Он пришлет чек, чтобы избежать скандала.

Аргумент, казалось, не успокоил Терезу.

— И потом, у нас могут быть неприятности из-за машины.

Это замечание поразило Фреда. Он поднял бровь, что являлось признаком глубокого раздумья.

— Да, правда. Хорошо, сейчас я в два счета все организую. В таких случаях есть элементарные меры предосторожности.

Оглядевшись, он заметил на заднем сиденье аккуратно сложенный плащ и шляпу. Его лицо просияло.

— Ну вот, все в порядке. Главное, чтобы потом в случае чего нас не могли узнать. Понимаешь? Значит, так, ты набросишь на голову мою куртку… якобы из-за дождя. А я буду неузнаваем в плаще и шляпе этого типа… Остается только избегать яркого освещения. Подожди…

Он порылся в отделении для перчаток, обнаружил там револьвер и, смеясь, стал размахивать им.

— А это на тот случай, если хозяин заведения попробует хитрить!

— Фред, умоляю, положи его на место… Не трогай!

— О ла-ла! — воскликнул он недовольно, кладя оружие на место. — Ты у меня храбрый заяц. И пошутить уж нельзя. Ну пошли и… осторожно!

Хлопнули дверцы машины. В окне дома шевельнулась занавеска, потом дверь открылась, и по гравию зашуршали шаги. Дождь перестал. Но было свежо, а с веток еще капало. Хозяин гостиницы не удивился, увидев закутанных автомобилистов.

— Вы вовремя! — воскликнул он вместо приветствия. — У нас натоплено.

— Будьте любезны перегнать машину во двор, — сказал Фред, изменив голос.

В холле гостиницы было уютно: кресла, низенькие столики, на возвышении касса, за которой хозяйка, полная веселая женщина, раскладывала счета. Она улыбнулась во весь рот:

— Господа, дамы! Какая погода, подумайте… Ну вот завтра увидите… какое будет солнце… Прогноз…

Она замолчала. Вновь прибывшие влетели в помещение как угорелые, и это ее насторожило. Чуть приподнявшись, она осведомилась:

— Что угодно?

Фред толкнул Терезу локтем. Она робко сказала:

— Комнату, на уик-энд.

Благополучно добравшись до лестницы, где было темнее, они почувствовали себя свободней и держались более непринужденно. Дежурная улыбка вновь появилась на круглом лице хозяйки.

— Ах! Понимаю. — Она игриво погрозила пальцем и добавила материнским тоном: — Свадебное путешествие, держу пари!

— Угадали, — произнес Фред.

На пороге появился хозяин:

— Дай им восьмую комнату, Матильда, она готова… Я ставлю машину, месье.

Он исчез в темноте. Его жена зажгла керосиновую лампу, стоявшую на кассе, и пояснила:

— С электричеством неполадки на втором этаже. Но, как вы сами видите, на этот случай у нас все предусмотрено… для романтических путешествий… Этот свет придает прелесть… Надеюсь, вас это не смущает?

— Нет, — сказал Фред. — Вы правы. Так куда романтичней.

Терезе он подтвердил свои слова, подмигнув и подняв большой палец. Поднимаясь по лестнице впереди них с лампой в руке, женщина продолжала говорить:

— Если б не это, я бы вас поселила с нами на первом этаже. Сейчас, конечно, народу мало, не сезон. Но зато вы будете как сыр в масле кататься… А хозяин сам готовит, знаете… Все очень просто, он был шеф-поваром в парижских больницах…

Она шла по коридору, вдоль которого располагались комнаты.

— И натоплено. Вы мне скажете, хорошо ли. Кстати, вы обедали? Хотите, я принесу вам что-нибудь?

— Да, чай, — сказала Тереза.

— С тостами, маслом и сыром, — добавил Фред.

— И мармеладом! — закончила хозяйка. — Интересно, с тех пор как нынешние молодые люди решили худеть, они всегда вместо обеда съедают завтрак. Сейчас я вам все принесу… Ну вот, вы пришли.

Открыв дверь номера восемь, она вошла первой и поставила лампу на камин. Фред и Тереза вошли за ней, держась спиной к свету. Комната была просторная, обставленная скромно, но со вкусом. Очень низкая и широкая кровать с покрывалом из кретона, перекликающимся со шторами и занавеской, за которой находились умывальник и биде. Огромный шкаф, который постояльцам, вероятно, редко удавалось заполнить. Стол, два стула, большое вольтеровское кресло с отломанными подлокотниками.

— Подойдет? — приветливо осведомилась хозяйка.

Тереза в восхищении сложила руки:

— Очень хорошо. Спасибо, мадам:

— Тем лучше. Тогда я вас оставлю, мои голубочки. Пойду приготовлю чай и тосты… и принесу вместе с регистрационными карточками, которые вы заполните, не правда ли? О, это, разумеется, нужно не для нас…

— Не стоит, — отрезал Фред. — Вы их сами заполните…

— Как вам будет угодно… В нашем деле корректность — необходимое условие, вы понимаете… Ну и знание людей тоже, как же… Сразу видно, что вы и мухи не обидите… даже це-це… — Она засмеялась, но, не встретив поддержки, продолжила: — Но вот полиция, вы не представляете, сколько беспокойства…

Фред смотрел на Терезу, незаметно улыбаясь. Затем медленно и отчетливо произнес:

— Месье и мадам Жюльен Куртуа. Париж, улица Молитор, сто восемнадцать.

Девушка едва сдержала крик. К счастью, хозяйка уже была у дверей.

— Месье Жюльен Куртуа и мадам. Прекрасно. Я быстро, хорошо?

Она вышла, закрыв за собой дверь. Они остались одни. Фред без церемонии скинул плащ и с ногами прыгнул на кровать.

— Вот сработано! Прямо как по маслу!

Он лег на спину.

— Ну? Скажи что-нибудь! Устроил я все или не устроил? А? Я настоящий ас, да или нет?

Тереза слегка расслабилась и, повеселев, смотрела на него. Она думала: «Какой он ребенок!» В то же время его находчивость, его ум вызывали у нее восхищение. Он протянул к ней руки:

— Мы чмокнем нашего маленького гения?

Она тихонько приблизилась, чувствуя себя не очень спокойно из-за незапертой двери; Фред упрекнул бы ее за это. Как только она подошла достаточно близко, Фред схватил ее за руку, притянул к себе и жадно поцеловал в губы. Она не сопротивлялась. Руки Фреда забрались под свитер. Тереза выгнулась:

— Фред! Милый…

Вдруг он вскочил, оставив Терезу, и прислушался. С улицы доносился неровный шум мотора: хозяин гостиницы явно неумело обращался с «фрегатом».

— Он поломает мою машину!

Руки Терезы прикасались к его затылку. Он глубоко вздохнул и вернулся к ее губам. Она застонала от наслаждения. Фред на секунду отстранился, чтобы потереть нос. Как всегда, когда он испытывал желание, у него защекотало в носу. Он вновь обнял Терезу, и черты его юного лица изменились, придав ему ненадолго выражение мужественности. Тереза открыла глаза, чтобы видеть Фреда: она особенно любила его вот в эти мгновения, когда он становился мужчиной.

Внизу хозяйка гостиницы расставляла на подносе чашки.

— Вытирай ноги, Шарль, — сказала она мужу, который появился на пороге, — всю грязь принесешь мне из сада. Скажи, ты не посмотрел случайно табличку с именем владельца, пока ставил машину?

— Посмотрел, — проворчал тот с мрачным видом. — Жюльен Куртуа.

— Все в порядке. Так он и назвался. Но лишний раз проверить… не так ли? Чем ты недоволен?

Он подошел к ней, хмурясь.

— Так нам было хорошо, спокойно…

— Жалуйся! Мы покроем недельные расходы.

— Если б еще быть уверенным, что у них есть чем платить.

— У него машина. С пустыми руками не останемся.

Она налила в чайник горячей воды. Шарль взял тост и с невозмутимым видом намазал его маслом.

— Отлично придумали эти тосты. Можно весь черствый хлеб использовать…

Матильда отодвинула поднос от него подальше и строго сказала:

— Не ешь все. Оставь им немного.

— Не беспокойся. — Он задрал голову к потолку. — У них есть чем заняться, кроме жратвы, не думай.

— Какой ты испорченный. Ну откуда ты знаешь?

— Ты так поставила лампу, что видны их тени.

— Да? Поэтому ты задержался на улице, держу пари. Старая свинья! Не волнуйся. У нее молодой, тебе там делать нечего.

Он пожал плечами, пробормотал, проглотив последний кусок:

— Так или иначе, она замужняя.

— Может, ты и ошибаешься, — загадочно прошептала Матильда. — Ставлю кроличью шубу, которую ты мне собираешься купить, против твоего воскресного галстука, что она ему не жена. Ты разве не видел, какой у них вид? Как у заговорщиков!

— А мне что за дело?

Он потянулся за вторым тостом, но жена шлепнула его по руке.

— Хватит, я сказала.

Взяв поднос, она направилась к лестнице. Шарль с рассеянным видом машинально хлопнул ее пониже спины. Она засмеялась, стараясь ровно удержать поднос:

— Дурак! Это молодежь так на тебя действует?

— Фред, Фред, ты меня любишь?

В голосе Терезы слышалась тревога. В кои-то веки Фред не думал важничать. Черты его лица смягчились, и оно казалось чистым и удивительно юным. Он несколько раз утвердительно наклонил голову. В дверь постучали.

— Можно войти? — спросила Матильда через дверь.

Тереза заметалась:

— Одну минутку, сейчас…

Обнаженная, она спрыгнула с кровати, схватила плащ и надела его в рукава, пока Фред приводил себя в порядок.

— Войдите.

Хозяйка вошла в комнату с крайне деликатным видом. Тереза чувствовала себя очень неловко и сочла нужным объяснить:

— Мы расположились поудобней, видите… моя одежда намокла…

Вдруг она вспомнила наставления Фреда и отвернулась, чтобы потом ее нельзя было узнать. А Фред, растянувшись на кровати, прятался за подушкой. Но у Матильды были другие заботы. Она незаметно разглядывала белье Терезы, разбросанное по комнате. Поставив поднос на стол, она изобразила на своем лице ласковое выражение, свойственное немолодым людям, которые хотят скрыть свою зависть к чужой молодости.

У дверей она оросила на них взгляд сообщницы и скатилась вниз по ступенькам.

— Шарль! Ну что я тебе говорила?

— Я уже не помню. — Он удивленно обернулся.

— Она ему не жена.

— Это она тебе сказала?

— Нет, но я видела ее белье. Она бедна, эта малышка. Если бы ты видел ее комбинацию… А он, все-таки имея такую машину, должно быть, с деньгами! И к тому же… лифчика не было.

— Ну и что? — удивился Шарль.

— А то, — отрезала Матильда, — что все замужние женщины носят лифчик. Это наверняка его подружка. Не жена.

Фред набросился на тосты.

— Ты меня любишь? — вновь спросила Тереза.

Он посмотрел на нее улыбаясь. Хрупкая фигурка в чересчур просторном плаще, грустные глаза — у нее был вид потерянной собачонки.

— Всему свое время. Ешь, — сказал он.

— Мне не хочется.

Она чувствовала себя несчастной, хотела, чтобы ее приласкали, и не осмеливалась дуться. С Фредом всегда так. Она наполнила чашку, и он осушил ее одним глотком. Потом положил на тост сыр, намазал мармеладом и начал жадно есть.

— Чтобы любить тебя, я должен вначале восстановить силы, — сказал он.

Она еле улыбнулась. Развязность и самоуверенность Фреда всегда ее сковывали. Он поставил чашку, а Тереза взяла его руку, прижалась к ней губами, нежно потерлась щекой.

— Смешная ты, — констатировал он, довольный собой. — Надо признать, что в тебе нет этой британской флегматичности. Страсть выплескивается из тебя, как пена из кружки, торопливо наполненной пивом…

Он задумался, не донеся свой тост до рта.

— Что, старушка, неплохой образ, а?.. Пена из кружки, торопливо наполненной… А тебе не нравится?

Она попыталась подыграть ему, но сердце было с разумом не в ладу. Он вспылил:

— Ну что еще? В чем опять дело?

— Ни в чем, Фред, уверяю тебя.

— Тогда почему ты дуешься? Что ты себе воображаешь! Стараешься тут для нее… Да, да, не спорь. Ты что думаешь, это мне нужно? Я-то предпочел бы провести уик-энд в размышлениях. Я все это сделал для тебя. Я краду тебе машину, устраиваю отдых за городом…

Она любила, когда он сердился. Бог знает почему, гнев считается истинно мужским проявлением характера. Сама того не замечая, она, не вынимая руки из кармана плаща, гладила свой живот. Повинуясь некоему подсознательному ходу мысли, она робко прервала Фреда:

— Ты думаешь, мы скоро сможем пожениться?

Он допивал вторую чашку чая и поперхнулся:

— Ну и вопросы у тебя! Я-то откуда знаю?

Она упорствовала, подойдя к нему ближе:

— Но ты меня любишь! Ты ведь сказал, что хочешь на мне жениться!

Он взял в рот кусок побольше, чтобы дать себе время подумать. Он не мог ударить в грязь лицом перед единственным существом, воспринимающим его всерьез. Тереза уселась по-турецки в вольтеровском кресле. Фред одновременно покончил с размышлениями и тостом. Он принялся расхаживать по комнате, размахивая руками. Его тень плясала на стене, становясь больше по мере того, как он удалялся от лампы.

— Это неслыханно! Тут посвящаешь свою жизнь тому, чтобы разрушить до основания буржуазное общество, не оставив камня на камне. А ты мне говоришь о женитьбе… Ты, значит, не способна хоть иногда подчинить свои интересы общественным?

В сущности, ему совсем не хотелось сердиться, а Тереза была такая хорошенькая… Он пожал плечами, присел рядом и провел тыльной стороной ладони по ее коленям.

— Впрочем, какое это для тебя имеет значение? Ты разве не счастлива вот так?

— Счастлива, Фред. Есть лишь одна вещь…

— Брось! Думай о нас. Мы здесь, вместе…

Голос Фреда стал хриплым, рука на колене Терезы делалась все тяжелее. У Терезы кружилась голова, но она старалась устоять. Он продолжал говорить, не без притворства: если он хотел почувствовать себя взрослым, надо было, чтобы Тереза разделяла его желания, а он знал, как одурманивающе действовали на нее его слова. Но напряжение не оставляло девушку, тогда Фред прибегнул к средству, которое назвал про себя «ускоренный процесс»: он склонился к Терезе и прильнул к ее губам. Обычно она теряла голову от поцелуя. Но на этот раз она высвободилась и с отчаянием в голосе повторила свой вопрос:

— Фред! Ты женишься на мне?

— Разумеется, — ответил он поспешно. — Мы же договорились?

Он пытался обнять ее, насильно поцеловать, чтобы сломить это неожиданное сопротивление.

— Хоть это и мещанство? — упорствовала Тереза, отступая перед его натиском. — Фред, ответь мне ясно… Ты меня не бросишь?

Но это было уже слишком для его тщеславия. Он принял гордый вид:

— Ответить тебе ясно в данных условиях — это значит унизить свое достоинство. Послушай меня хорошенько, Тереза, потому что сама ты в этом никогда не разберешься. Когда речь идет о совести, мы друг другу ничего не должны!

Он съел кусочек тоста и продолжил:

— Мы квиты. Я получал наслаждение с тобой. Но и ты тоже. Ты не можешь утверждать обратное. Вот что касается совести.

Тереза была прелестна; в плаще, приоткрывшемся на груди, она внимательно слушала, слегка наклонив голову, силясь понять. Фред схватил ее за руку, поцеловал в ладонь.

— Разумеется, я женюсь на тебе, хотя б для того, чтобы позлить папу.

— Ты обещаешь мне это, Фред? Клянешься?

Он вытаращил глаза:

— Да что с тобой, Тереза?

Просветлев, она улыбнулась. В ее глазах блестели слезы радости.

— Я беременна, Фредди.

Он застыл, разинув рот. Руки у него опустились. Теперь она, соскользнув с кресла на ковер, прижалась к нему.

— Я такая слабая, Фредди… Еще такая мещанка… Это не моя вина, но… У меня никогда не хватит мужества самой воспитывать его…

Глава VIII

В прихожей квартиры на улице Молитор Женевьева, опустошенная, застыла в неподвижности, как парусник в безветрие, утративший способность двигаться. Она с подавленным видом посмотрела на брата. Жорж запыхался и тяжело дышал. Жестом он велел горничной удалиться, тяжело опустился на стул.

— Ну, — сказал он, — теперь ты убедилась? Его нет… Ты сама уверилась…

Она хотела сказать «да», но не смогла. Слова застревали в горле. Жорж в раздражении отвернулся.

— Стоило нестись за мной по лестницам как сумасшедшей, будоражить моих соседей под тем предлогом, что он за это время, наверное, вернулся. Подумать только, что я послушал тебя.

Он с трудом поднялся:

— Спокойной ночи, Женевьева. Постарайся уснуть.

Она нагнала его у двери:

— Ты уходишь?

Жорж кивнул:

— Пойду домой, прилягу. Чувствую себя неважно… — Он пальцем указал на сердце…

— Я думала, ты хочешь…

— Набить ему морду? Да, в какой-то момент, в приступе гнева. Но предпочитаю позаботиться о своем здоровье…

Ему стало жалко сестру, и он попытался улыбнуться:

— Не переживай так, дорогая, завтра утром вы помиритесь и…

Увидев, как лицо Женевьевы исказилось от ярости, он замолчал. Она с трудом произнесла слова:

— Никогда! Слышишь! Никогда! Если б он еще сейчас был дома. Но так поступить! Я никогда не прощу ему! О! Не бросай меня, Жорж, не оставляй одну, умоляю. Вспомни, ты обещал папе, что будешь заботиться обо мне…

— Но я не оставляю тебя одну…

— Признайся, что ты мне не веришь, признайся… — торопливо продолжала Женевьева.

— Да нет же, я верю… ты разведешься. Ну хочешь, в понедельник мы пойдем к моему адвокату?

— Нет! За то, что он сделал тебе…

Не дожидаясь ответа, она бросилась в спальню, стала выдвигать ящики небольшого секретера, разбрасывая вокруг бумаги.

— Что ты ищешь? — спросил Жорж, присоединяясь к ней.

— Его бухгалтерские книги. Настоящие. В ЭКСИМ все подделано из-за налогов, из-за тебя, из-за всех, кого он надувал.

Жорж, слегка обеспокоенный, хмурясь, стоял на пороге. Она протянула ему три толстых блокнота:

— На, возьми и посмотри.

— А зачем ему потребовалось записывать все свои махинации? — спросил он недоверчиво.

Она расхохоталась:

— Ах! Бедный мой Жорж, ты слишком наивен. Чтобы лучше разбираться! Он так запутался в своих доходах и тратах! Он даже не знал, у кого лучше занять денег! По вечерам он читал мне все это, чтобы я посмеялась.

Увидев страдание на лице брата, она опомнилась:

— Но не над тобой, клянусь. Над тобой мы никогда не смеялись, Жорж. Я бы этого не позволила.

Она бросилась к нему в объятия.

— Ты знаешь, как я люблю тебя, Жорж, как ты мне дорог. Не оставляй меня на милость этого мошенника. Когда-нибудь он убьет меня. Он на это способен…

— Ну, ну, не теряй голову, Жину…

Он осторожно гладил ее по волосам, разрываясь между желанием обрести покой и нежностью к сестре. Разрушительная сила, овладевавшая Женевьевой, пугала его. Позже она наверняка во всем раскается.

— Послушай меня. Утро вечера мудреней. Поговорим в понедельник. До тех пор ничего нельзя сделать. Если ты по-прежнему будешь настаивать, мы потребуем развода, а… пока убери все. — Он протянул ей блокноты, которые она отказалась взять назад. — Убери, чтобы он даже не знал, что я видел их…

Женевьева сделала огромное усилие, чтобы говорить спокойно, и ей это удалось:

— Ты думаешь, у меня очередная истерика. Не заблуждайся. Посмотри. Повторяю, прекрасно отдавая себе во всем отчет: я не передумаю. Я сама желаю оказаться перед свершившимся фактом. И поэтому отдаю тебе всю его бухгалтерию. Надо, чтобы его арестовали.

— Очень тебе это поможет.

— Это поможет при разводе.

Жорж похлопал ее по щеке:

— Эх ты, наивный человек. Тот факт, что ты замужем за мошенником, еще не достаточен, чтобы аннулировать брак. Одно с другим не связано. Надо доказать, что он тебе изменяет.

— Значит, пойдем и поймаем его на месте преступления.

— Куда?

Она задумалась, покусывая пальцы.

— Он, должно быть, на Монмартре. Идем туда.

Жорж беспомощно развел руками:

— Не мы должны его застать, а полицейский комиссар.

— У меня идея. А что, если я заявлю в полицейский комиссариат об исчезновении моего мужа?

Бедный Жорж присел на край кровати, взял сестру за руку и привлек к себе.

— Это что, серьезно насчет развода?

— Да, Жорж.

— Подумай хорошенько, моя маленькая Жину. Потому что, если ты действительно хочешь развестись, я возьмусь за это дело серьезно. До сих пор я всегда щадил Жюльена ради твоего счастья. Если же ты говоришь, что не хочешь больше жить с ним, я буду планомерно действовать, чтобы избавить тебя от него.

— Я настаиваю, Жорж. Я хочу, чтобы ты разоблачил его, упрятал в тюрьму.

— Договорились, — сказал он, поднимаясь. — Идем.

Она тут же забеспокоилась:

— Куда?

— Твоя идея прекрасна. Ты заявишь об исчезновении мужа. Его начнут искать, и, если найдут в обществе какой-нибудь девицы, показаний инспекторов, быть может, будет достаточно. Зная номер его машины, все это должно быть несложно.

— А это? — Женевьева указала на блокноты.

— Я подам жалобу в понедельник утром.

— Нет, сейчас же. Ты слишком добр, Жорж, ты жалеешь его, а он этого не заслуживает.

— Возможно. Но даже если я вдруг пожалею его, то все равно уберу с твоей дороги, раз я принял решение. Если понадобится, вопреки тебе. У тебя есть еще время сказать «нет», еще ничего не сделано.

Она избегала его взгляда.

— Бросим все это? — предложил он.

Женевьева посмотрела на него глазами, полными слез. Он прочел в них растерянность, и сердце его сжалось.

— Хочешь, поговорим обо всем еще раз завтра утром?

— А что ты будешь делать теперь?

— Я уже сказал: пойду лягу.

— А я?

— Не знаю, малышка…

Она тут же приняла решение:

— Нет, Жорж, мы ничего не бросаем, не оставляй меня.

Он засунул блокноты в карман пальто и потянул сестру за собой:

— Идем в комиссариат. Скажешь, что твой муж сегодня вечером не вернулся домой. Расскажешь, что вы по телефону договорились о встрече. Но смотри не говори, что видела, как он уехал на машине.

— Да, хорошо.

Они вышли из дома, держась за руки, как в те времена, когда маленькая Женевьева шагала рядом со своим старшим братом.

Людям бесхарактерным, слабым упрямство иногда заменяет волю. Жюльен решил рискнуть. Он спустится по тросам. Воспоминания о школьных успехах на уроках физкультуры придавали ему храбрости. Преподаватель часто ставил Жюльена в пример, когда дело касалось упражнений на канате.

Снимая пальто, Жюльен все же повернулся спиной к зияющему отверстию. Он глубоко вдохнул воздух, сначала сел, свесив ноги, потом скользнул в открытый люк.

Ощущение пустоты там, глубоко внизу, вызвало у него головокружение, и он вынужден был переждать, опираясь на локти, пока это чувство прошло.

Ему хотелось верить, что, учитывая малые размеры кабины, он легко достанет стены колодца. Откинувшись назад, он хотел дотронуться до стены ногой. Но оказалось слишком далеко. Он закусил губы. Надо постараться. К счастью, он чувствовал себя в хорошей форме. Постепенно в отверстии исчезли его торс и голова.

Повиснув на руках, вцепившись пальцами в гладкий край люка, он испугался, ему показалось, что все кончено. Вот он отпускает руки и после нескончаемого падения разбивается внизу. Он отогнал кошмарное видение и удивился, что еще жив. Чтобы успокоить беспорядочное биение сердца, Жюльен стал представлять себе, какую спокойную и счастливую жизнь он наладит наконец с Женевьевой. Он не думал о Боргри. Лишь о вновь завоеванной свободе… при условии, что он выберется из этой темницы!

Прилив энергии вдохнул силы в его мышцы. Он вполне владел своим телом. Он резко выбросил ноги перед собой и так неожиданно ударился ими о стену, что чуть не сорвался. Но радость от сознания, что он все же дотронулся до стены, поборола страх. Значит, это возможно! Оставалось найти, с какой стороны шли тросы.

Первая попытка оказалась неудачной. Стена была гладкой. Постепенно, опираясь на локти, он приподнялся, чтобы передохнуть, повернуться вправо и подготовиться к новой попытке. Он вновь спустился в темноту.

И тут же дикий крик, отнявший почти все его силы, вырвался из груди Жюльена. Что-то шевельнулось у носков его ботинок! Он раскачивался, как на трапеции. Да… Да… Бесспорно, тросы были там, и ему удалось до них дотянуться! Слезы текли по его щекам, но он их не замечал. Его пальцы побелели, с трудом выдерживая вес тела. Он выбросил вперед левую ногу и чуть не лишился чувств, ощутив, как что-то касается его щиколотки. Трос! Он зацепил его и осторожно подтянул ногу. Сейчас резким движением он обмотает трос вокруг бедра. Схватить и сжать руками спасительную веревку будет потом парой пустяков.

Но в горячке Жюльен забыл, что руки его как раз… Вдруг левая рука выпустила край люка. Он затаил дыхание и прикрыл глаза. Трос выскользнул.

Повиснув на одной руке, он призывал Женевьеву на помощь: «Я сделал это ради тебя!..» Перед его мысленным взором промелькнула вся прожитая им жизнь. Он не решался дышать. Левая рука Жюльена помимо его воли сама по себе поднялась, нащупала край люка, вновь ухватилась за него. Только тогда к Жюльену вернулось сознание. Смертельно устав, он больше не двигался. Лишь его учащенное дыхание нарушало жуткую тишину.

Плохо соображая, Жюльен с трудом подтянулся вверх. Как только дрожащими коленями он прикоснулся к полу кабины, силы окончательно покинули его.

Комиссариат был похож на все парижские комиссариаты: мрачное, наводящее тоску помещение. Дежурному хотелось спать, и он зевал, заполняя бумаги. Женевьева вся дрожала. Жоржу приходилось все время ей подсказывать.

— «Куртуа» как пишется? — спросил дежурный, потирая глаза.

— …«уа», — быстро ответил Жорж.

— В котором часу он звонил вам?

— Как?

Женевьева ничего не соображала. Жорж закусил губы.

— В котором часу Жюльен звонил тебе?

— Он… Он мне не звонил…

Дежурный, казалось, проснулся и искоса взглянул на нее. Жорж потряс сестру за плечи.

— Но ты же мне сказала, что вы разговаривали по…

— Да. Это я ему позвонила.

Дежурный опять уткнулся в бумаги.

— В половине седьмого, — сказал Жорж.

— И после этого вы его не видели?

Жорж ждал, пока Женевьева ответит, но она молчала. Это святилище правосудия внушало ей страх. Опять пришлось ему отвечать:

— Нет, месье. И его нигде нет. Ни дома, ни в конторе, ни у меня. Нигде.

— Должен же он где-нибудь находиться, — проворчал дежурный.

— Когда вы сможете сказать нам…

— Ну… — дежурный сделал неопределенный жест. — Иногда только и дела, что на несколько минут… звонят в больницы, в морг… Как повезет.

Женевьева тихонько заплакала.

— Будьте добры, сообщите мне домой, месье. Моя сестра пока пойдет со мной… Я не могу оставить ее одну в таком состоянии.

— Ваш адрес? — вздохнул дежурный. Он уже почти спал.

Жюльен начал все сначала. Только теперь он не помнил, с какой стороны находилась нужная ему стена. Он сориентировался с грехом пополам. Он будет начинать все сначала столько раз, сколько потребуется.

Со второй попытки он зацепил трос дрожащей ногой и удержал его. Он был так обрадован удачей, что позволил себе передохнуть.

Жюльен быстро продумал план действий. Спуститься на руках в подвал, включить ток. Уничтожить компрометирующие бумаги у себя в кабинете. Внимание! Не забыть уничтожить следы своего пребывания в лифте и, уходя, выключить ток. Но что он расскажет Женевьеве, вернувшись домой?

Там видно будет!

Теперь Жюльен крепко держал трос. Равномерно дыша, он осторожно перехватил его чуть ниже. Он испытывал незнакомое ему пьянящее чувство превосходства человека над материей. Единение мышления и мышц наполняло его гордостью. Он ни о чем не сожалел.

Вдруг его нога, вокруг которой был обмотан трос, встретила препятствие. Картина, которую он видел столько раз и не обращал внимания, мгновенно возникла перед его мысленным взором: трос загибается в петлю под лифтом. Конечная! Всем освободить вагоны! Конец!

Так близко от цели?

Но на какой высоте он находится? Начав спуск, он и не подумал прикинуть длину пройденного пути. Он мог быть на первом этаже так же, как и на восьмом! А если он просто прыгнет вниз?

Безумное желание уверовать в возможность избавления, несмотря ни на что, мешало Жюльену сделать элементарный расчет: в развернутом виде трос должен был примерно равняться высоте двенадцати этажей. Поскольку кабина находилась наверху, петля была где-то на уровне шестого.

Допустить, что такой расчет точен, значило отказаться от попытки выбраться. Или же отказаться от самой жизни! Броситься вниз и подохнуть! Жюльен предпочитал думать, что находится близко от земли. Обмотав несколько раз трос вокруг руки, он повис в воздухе, дрыгая ногами, надеясь коснуться земли носками ботинок. Безрезультатно… Подумать только, что он, возможно, лишь в нескольких сантиметрах от цели! Жюльен был в ярости: судьба жестоко обошлась с ним. А если он прыгнет и покажет «ей»? Кому «ей»? Тут же он увидел, как летит, переворачиваясь в воздухе, чтобы покончить… покончить… когда?

Резким движением ему удалось сесть на изгиб троса. Что-то внутри него, нервная икота или сдерживаемые рыдания, заставляло его дрожать. В лучшем случае ему еще удастся подняться на руках назад… рискуя своей жалкой жизнью.

У Женевьевы не оставалось больше ни сил, ни слез. Нахмуренный лоб Жоржа, его жесткий взгляд внушали ей страх. Когда они вышли из комиссариата, он взял ее за руку.

— Быстрей. И так потеряно много времени.

— Куда мы пойдем теперь?

— Увидишь.

Он втолкнул ее в машину. Они поехали по ночному городу.

— Пока все не закончится, ты будешь у нас.

— Да, Жорж.

Он дружески похлопал ее по руке.

— Послушай, возможно, тебя тоже будут допрашивать. Не сбивайся. Ты помнишь, что говорила только что в комиссариате?

— Да.

— Это нетрудно. Ты ничего не знаешь, понятно? Ты ждала до десяти часов, а потом заявила об исчезновении мужа только потому, что опасалась несчастного случая. Запомни. Впрочем, я буду рядом.

— Да, Жорж.

Раз она будет не одна, все тревоги отступают на второй план.

— Понимаешь, — объяснил Жорж, — это упростит развод. Ты ничего не знала. Ты никогда не подозревала, что муж тебе изменяет. Ты несчастная, ни о чем не подозревавшая женщина.

— Хорошо, Жорж. Только…

Он резко вывернул руль.

— Никаких «только»! Ведь ты не передумаешь? Потому что в таком случае я тебе помогать не стану, даю слово!

— Дело не в этом.

— А в чем же?

— Я сейчас подумала… Представь, что с ним действительно произошел несчастный случай.

— Тогда тебе бы об этом сразу сказали в комиссариате.

Жорж едва избежал столкновения с мотороллером, выехавшим с улицы Кондорсе. Поскольку улица де Мартир резко поднималась вверх, ему пришлось переключить на вторую скорость.

— Из-за этого идиота у меня чуть не заглох мотор, — проворчал он.

— Жорж, почему мы едем на Монмартр?

Он вздохнул; вся эта история ему здорово надоела.

— Если мне удастся его отыскать и сообщить полицейским, где он находится, дело будет сделано… Ты выдержишь?

— Да, да, — ответила она в задумчивости.

На Медрано они повернули налево, выезжая на внешнее кольцо бульвара. Женевьева как бы нехотя произнесла:

— Ты не думаешь, что…

Жорж вспылил:

— Ах! Послушай! Не надо было начинать! Я тебя предупреждал. Теперь позволь действовать мне.

На площади Пигаль было полно автомобилей, толпились прохожие. Жорж остановился перед аптекой. Женевьева торопилась выйти из машины, чтобы скорей присоединиться к брату, при этом ее юбка задралась, высоко обнажив ноги. Группа американских чернокожих солдат тут же обступила ее, испуская громкие возгласы на весь квартал. Жорж схватил сестру за руку и потащил за собой.

Они с трудом пробирались в толпе, особенно когда Жоржу казалось, что он видит знакомый силуэт, и он устремлялся за ним вслед.

Перед каким-то ночным баром прохожие глазели на ярко освещенные «цветные, рельефные» фотографии обнаженных женщин. Им пришлось спуститься на мостовую, чтобы обойти этих любителей искусства. В этот момент к ним приблизился какой-то человек и что-то невнятно прошептал. Жорж его не увидел, а Женевьева приняла за нищего и раскрыла сумку. Человек в свою очередь ошибся, решив, что она согласна на сделку: чтобы похвалить свой товар и еще больше заинтересовать покупательницу, он открыл фотографию, которую прятал в ладони. По наивности Женевьева бросила на нее взгляд, и тошнота подступила к горлу.

— Жорж! — крикнула она, чуть не лишившись чувств.

Продавец исчез. Жорж вернулся к ней и схватил за руку.

— Ни на минуту нельзя тебя оставить одну! Ну что еще случилось?

Она вытянула дрожащую руку:

— Там… Этот мужчина…

— Жюльен?

— Нет… Он хотел… Ох!

Жорж подавил раздражение и остановил проезжавшее мимо такси.

— Пока ты со мной, мне ничего не удастся сделать. Давай возвращайся домой. Так будет лучше. Скажешь Жанне, чтобы поместила тебя в комнату для гостей. Я приеду и все расскажу. Не беспокойся.

Она не хотела, но Жорж, не дожидаясь ее согласия, впихнул сестру в машину, бросив шоферу:

— Улица де Варен… Поезжайте…

Ободрав руки до крови, Жюльен добрался до кабины. Задыхаясь, он рухнул на пол. На мгновение он утратил чувство реальности. Но постепенно ясность мыслей вернулась к нему. Он перевернулся на спину. Сигарету…

Ему вдруг нестерпимо захотелось курить. Сигареты лежали в кармане пальто. Дрожащими руками он разложил пальто на полу и порылся в карманах. Неначатая пачка! Теперь он попытался подойти к делу с юмором. Как в старые, добрые военные времена, а? Рацион до понедельника до утра… К счастью, господь бог придумал табак!

Пачка «Голубого диска» слабо белела в темноте. Неловкими движениями Жюльен пытался ее открыть. Один неудачный жест, и маленькая светящаяся надежда упала, отскочила от пола. Жюльен резко вытянул руку, чуть промахнулся и в довершение несчастья подтолкнул пачку к краю люка. Еще секунду она оставалась видимой, а потом исчезла…

Застыв от ужаса, скрючившись над зияющим отверстием, узник затаил дыхание в пугающей тишине. Внизу, очень далеко, раздался негромкий шум… Пачка добралась до земли.

Крича как сумасшедший, ударяя кулаками по полу кабины, Жюльен разрыдался…

Фред и Тереза спали, держась за руки. Во сне их лица приобрели ангельскую чистоту.

Глава IX

По версальской дороге ехал новый «ягуар» с огромным белым трейлером. Сидя за рулем, Педро Карасси следил в зеркальце за дорогой и наблюдал за женой. Она захотела во время путешествия сидеть сзади. Он испытывал легкое беспокойство, но заговорил с ней веселым тоном:

— Правда, это интересно, дорогая? Только хочешь обогнать велосипедиста, как тут же, именно в этот момент появляется встречная машина.

Она не ответила.

— Все в порядке, Жермена? Чувствуешь этот воздух… Ах, мы прекрасно проведем отпуск!

Его жена не шелохнулась. Поймав в зеркальце перед собой ее холодный и суровый взгляд, Педро не выдержал и опустил глаза. Он поежился.

Некоторое время они ехали молча. «Не подозревает ли она что-нибудь?» — спрашивал себя Педро. Он судорожно сжал руль и сделал еще одну попытку к примирению:

— Скажи, ты не рада, что мы едем отдыхать?

Никакого ответа. Лишь ненавидящий взгляд, который он видел в зеркальце. Невыносимый взгляд. Педро был обескуражен. Все бесполезно. Он сжал челюсти и проглотил слюну. Не стоит злиться, это не поможет.

— Анда, мучача, — произнес он громким голосом, — ти немножко улибаться мисье?

Когда-то, когда они были счастливы, акцент, с которым он произносил французские слова, забавлял Жермену. Но не сейчас. Ему стало стыдно паясничать, и ужас положения едва не заставил Педро прекратить свои попытки. Но он опять сдержался и заговорил как можно мягче:

— Послушай, Жермена, я думал, ты села сзади, чтобы немножко поспать. Если же ты собираешься сидеть, как дама-патронесса во время благотворительного визита, лучше тебе перебраться к своему мужу и составить ему компанию.

Этот беззаботный тон давался ему нелегко. Он никогда не умел как следует врать. Одна фраза влечет за собой другую, и ты выдаешь себя, еще не успев докончить свою ложь. Такое поведение Жермены могло значить одно: она знала, куда они едут на самом деле. Он испытал чувство вины, и его охватило отчаяние. У него было одно желание: остановить машину, сжать жену в объятиях и не отпускать ее теплое и нежное тело, от которого он должен отказаться. Педро встряхнулся. Нет, он не имеет права расслабляться. Чего бы это ему ни стоило, Жермена должна доехать до Грасса, до своих родных, не подозревая, что ее ждет.

— Завтра к полудню ты увидишь своих родных. Тебя это не радует?

Машинально он все сильнее жал на тормоз. Не так просто плавно остановить машину с тяжеленным трейлером.

— Ты сядешь рядом со мной, моя Жермена. Так нам удобнее будет болтать, правда?

Машину удалось остановить без проблем, но вот с Жерменой ничего не получалось. Она так и не разжала губы. Он сделал вид, будто ничего не замечает, вышел из машины и, по-мушкетерски приветствуя жену, попробовал еще пошутить:

— Не желает ли мадам следовать за мной…

Жермена не шелохнулась. Он не мог и дальше не замечать ее поведения.

— Дорогая, послушай! Сколько времени мы ждали этот отпуск! Еще вчера, когда мы покупали эту машину и трейлер, ты казалась такой счастливой! Уже несколько лет ты не видела своих родных. Мы едем издалека. Что с тобой вдруг? Скажи мне.

Он сел в машину рядом с ней, взял за руку. Жермена тут же ее выдернула.

— Жермена! Почему ты сердишься? Что я тебе сделал?

Внезапно она повернулась к нему, открыла рот, но не произнесла ни слова. Она вонзила ногти в руку мужу, и из ее глаз полились слезы.

— Скажи, милая, что с тобой? — уговаривал Педро.

Она, рыдая, кинулась к нему на грудь, губами искала его губы. Он закрыл глаза, стараясь уклониться от поцелуя, и чары тут же были нарушены.

— Я опротивела тебе, — закричала Жермена, — я была в этом уверена.

Он приложил ладони к ее щекам.

— Как ты можешь, как смеешь говорить такое. Жермена? Я за тебя отдал бы все на свете, ты это знаешь. Чтобы ты мне опротивела, любовь моя…

Слыша это, Жермена потихоньку успокаивалась, склонив голову мужу на плечо. Он нежно гладил ей шею, а она изгибалась, чтобы его пальцы спустились ниже. Но вот уже несколько месяцев, с тех пор как он знал, он не мог… Приласкать ее, обнять, да. Но…

— Педро, — прошептала она, — не заставляй меня страдать.

— Но это ты сама заставляешь себя страдать, Жермена. Я ничего не сказал, не сделал, что бы могло…

— Почему ты не захотел меня поцеловать? — резко спросила она, глаза ее сверкали.

Он улыбнулся:

— А почему ты дуешься с утра?

Он тут же пожалел о своем вопросе. Зрачки Жермены сузились, в углах рта залегли складки. Она задрожала.

— Жермена! — крикнул он, обхватив ее обеими руками, сжимая изо всех сил, чтобы унять эту дрожь.

Издалека, если смотреть через раскрытую дверцу машины, могло показаться, что он хочет ее насильно поцеловать.

— Ну пойдем, идем же, не смотри, это некрасиво! — сказала Тереза, потянув Фреда за руку.

— Эти дурачки меня забавляют, — хохотнул Фред. — Когда женщина не хочет, она не хочет. Я ведь тебя никогда не насиловал?

— Нет. Ну идем.

Он нехотя последовал за ней. Ему лезли в голову другие мысли.

— Конечно, — пробормотал он, — бразильцы.

— Ну откуда ты знаешь? — осмелилась Тереза. — Этот номер может также…

— Ты бы молчала с твоей наблюдательностью. Ты не заметила на крыле маленький флажок? Это бразильцы.

Его плохое настроение не проходило с утра. Он удалился, ускорив шаг. Тереза пошла за ним. Она всегда с пониманием реагировала на настроения Фреда. Но теперь ей необходимо было выяснить намерения своего возлюбленного. Нахмурив лоб, Фред ждал Терезу, поторапливая ее жестами. Она повисла на его руке.

— Что будем делать, Фред?

— Нет, ты просто не отдаешь себе отчета! — взорвался он, раздумывая над вопросом. — Ах! Во что превратили нашу бедную Францию. Все для иностранцев. Можешь ты мне сказать, какого черта надо у нас всем этим метисам?

— Не нервничай так.

Он соизволил успокоиться, чтобы с горечью заметить:

— Ты права, этим ничего не изменишь.

В порыве нежности он обнял Терезу за плечи, нежно поцеловал в шею. Когда Фред был таким, он делался похожим на маленького мальчика, слишком рано познавшего жизнь. Тогда для Терезы Фред и ребенок, которого она носила в себе, становились одним целым, и она таяла от избытка чувств.

— Никого у меня нет, кроме тебя, — прошептал Фред, — тебя одной, моя Тереза…

И вдруг мысль, которую он гнал от себя со вчерашнего вечера, наполнила его незнакомым доселе чувством ужаса.

— Ребенок! — завопил он, подняв сжатую в кулак руку. — Ребенок! Черт побери! Что я, по-твоему, должен с ним делать?

Тереза крепко схватила его за рукав, повернула к себе.

— А я? — спросила она просто.

Этот вопрос поставил Фреда в тупик. Он смущенно улыбнулся и вновь прижал Терезу к себе.

— Ты или я — это одно и то же, разве ты не понимаешь? Черт, ну и дела! Папа выгонит меня из дому, это точно!

— Нет, Фредди.

— Как? Как нет?

— Ты прекрасно знаешь, что тебя он не выгонит. А вот меня он не впустит в дом. В самом худшем случае у тебя будет крыша над головой…

Фред схватил ее за плечи.

— Ах! Ты думаешь, я смогу греться в тепле, когда моя жена с ребенком подыхает на улице, как в мелодрамах? Значит, так ты думаешь обо мне?

Тереза дрожащей рукой погладила его по голове, в ее глазах блеснули слезы.

— Нет, Фред, но иногда так хочется услышать это от тебя.

Встав на цыпочки, она поцеловала его, и они зашагали дальше.

— Где ты возьмешь деньги? — спросила Тереза.

Он сжал кулаки.

— Деньги! Все время деньги! Грязные деньги! Чего бы я только не сделал, если бы они у меня были!

— Фред, не будем отвлекаться. У тебя нет денег, надо их достать.

— Где я их возьму? Вот они, там, видишь!

Он указал на автомобиль, от которого они отошли довольно далеко.

— Посмотри, есть ли у них монеты. Для метисов денег хватает, говорю тебе. «Ягуар», трейлер ценою в миллион, девочки, которых везут с собой и насилуют в машине, — все за песеты… Ах! Если б у меня было хоть немного денег, моя Тереза, знаешь, что б мы сделали?

Он обхватил ее за талию и потянул за собой. Вздохнув, она подчинилась. С Фредом никогда не удавалось довести разговор до конца. Он мечтал вслух:

— Мы бы поехали с тобой на Лазурный берег, написали сценарий, затем вернулись в Париж снимать интерьеры. А тебе, знаешь, что нужно? Роль… Подожди, дай я подумаю…

— Роль матери, — подсказала Тереза.

— Пошли назад! — Фред спустился с облаков на землю. — С тобой нельзя серьезно разговаривать.

Они молча направились к гостинице. Солнце припекало, день был прекрасный.

Педро ласково разговаривал с женой, которая постепенно успокаивалась:

— …а когда мы поженились, помнишь, я обещал, что однажды привезу тебя во Францию? Ты ведь не жалеешь, что поехала за своим мужем в такую даль? Теперь, видишь, этот день наступил. Вот мы и у тебя на родине. Скоро ты увидишь своих родных. Все тебя там ждут. Все встретят с радостью. Это будет похоже на возвращение блудного сына, да?

Поток слов, казалось, действовал на нее усыпляюще. Он уложил ее на сиденье и, отвернувшись, чтобы она не видела его слез, провел рукой по лицу.

— Педро, — позвала она.

Он вытер глаза и повернулся к ней:

— Да, дорогая?

— Я, наверное, оставила свою сумочку вместе со всеми вещами в трейлере. Принеси мне ее, пожалуйста.

Она улыбалась. Педро смотрел на нее. Жермена была прелестна.

— Сейчас.

Он забрался в трейлер. Чемоданы Жермены были здесь, но сумочку он нигде не видел. Он подошел к переднему стеклу, чтобы стуком привлечь внимание жены и знаками спросить ее, куда она положила сумочку. Во рту у него пересохло: через стекло трейлера он увидел, как Жермена украдкой достает припрятанную сумку, открывает ее, вынимает крошечный револьвер и проверяет обойму.

На лбу у него выступил пот. Возможно, Жермена почувствовала его взгляд: она закрыла сумочку и обернулась. Педро заставил себя улыбнуться. Жермена показала ему сумку, зашевелила губами, чтобы сказать: извини меня… Он махнул рукой, мол, неважно, и показал ей бутылку. Жермена кивнула.

Педро опустился на кушетку, закрыл лицо руками. Что делать? Что делать? В сотый раз он задавал себе этот вопрос.

Услышав шаги жены, он поднял голову, встал и засуетился.

— Что ты делаешь, Педро?

— Такая прекрасная погода, дорогая. Я подумал, что можно вынести стол и стулья и выпить аперитив на свежем воздухе…

Фред ругал Терезу, которая, как ему казалось, шла слишком медленно:

— Так мы никогда не доберемся! Я говорил тебе, давай поедем на машине. Но нет, мадам захотела пройтись пешком! Мадам боится…

Всегда, когда он произносил это слово, лицо его невольно искажалось. Он сухо продолжил:

— Ты войдешь первой. Узнают тебя потом или нет, это не имеет значения. А меня… Сама понимаешь. Сделай так, чтоб в вестибюле никого не было, и подай мне знак. Скажи им, что есть мы будем в номере.

Глава X

У посетителя был унылый, измученный, жалкий вид. Он предъявил удостоверение:

— Инспектор Живраль. По поводу заявления об исчезновении…

Горничная в панике устремилась в гостиную:

— Месье, месье, полиция!

Обращаясь к Жанне и Женевьеве, Жорж проговорил:

— Ах! Наконец-то! Есть все-таки правосудие во Франции.

— Не сиди так! — строго сказала Жанна Женевьеве, у которой было отсутствующее выражение лица. — Это тяжело, я понимаю. Но ты же хотела развестись? В чем же дело?

Женевьева поежилась:

— Полиция… Какой стыд… — Надо пережить этот неприятный момент. — Жорж пытался успокоить сестру. — Иди, Жину, иди…

Он легонько подталкивал ее к двери.

— Идем со мной, Жорж… — произнесла Женевьева умоляющим тоном.

— Сейчас приду, не бойся.

Инспектор сидел в прихожей и шевелил ногами, морщась от боли. Увидев Женевьеву, он чуть привстал, отдавая дань вежливости, и тут же уселся вновь.

— Прошу прощения, что побеспокоил вас в воскресенье, мадам. Это вы Женевьева Журлье, по мужу Куртуа?

Она молча кивнула. От волнения ее сердце забилось сильнее: лишь бы с Жюльеном ничего не случилось… Инспектор продолжал монотонным голосом:

— Вы заявили об исчезновении мужа… — Он заглянул в грязный блокнот. — Вчера, в субботу, в двадцать два часа сорок минут?

Женевьева испуганно вскрикнула:

— Вы нашли его? — Она судорожно сплела пальцы. — Он умер, да?

Живраль посмотрел на нее мрачным взглядом, в котором сквозило некоторое удивление.

— Нет, мадам. Я просто уточняю сведения.

Женевьева опустилась на стул. «Любопытно, — подумал полицейский, — такое впечатление, будто она разочарована, что он не умер». А вслух сказал:

— В последний раз вы видели его вечером в субботу, в девятнадцать часов тридцать минут. Так?

— Не совсем, — вмешался Жорж, появляясь в прихожей.

— Ну да! — сказала Женевьева. — У меня было свидание…

— Дай мне сказать, — отрезал Жорж, поворачиваясь к Живралю. — Она его не ВИДЕЛА, она говорила с ним по телефону. Это разные вещи!

Инспектор согласно кивнул, послюнявив карандаш.

— Ясно. — Он внес уточнение в блокнот. — А где он находился в этот момент?

— В своей конторе, в здании «Ума-Стандард» на бульваре Осман… Это на углу…

Инспектор жестом дал понять, что знает это место, и она замолчала, глядя, как он записывает ее слова.

— Вы уверены, что он звонил именно оттуда?

— Это я ему позвонила.

Живраль изобразил понимание, но это выражение исчезло с его лица, когда он, извинившись, наклонился, чтобы помассировать щиколотку.

— Со вчерашнего дня с полудня на ногах. Так что сами понимаете…

— Вижу, вы и воскресенье работаете, — сказал Жорж с той долей любезности, которая должна была показать его демократические взгляды.

— Посменно. Кто-то же должен работать, что бы там ни говорили о полицейских. Те, за кем мы гоняемся, и по воскресеньям не сидят без дела.

Живраль вновь послюнявил карандаш. Женевьева отметила про себя, что у него удивительно белые зубы.

— Ладно, — проговорил он. — С тех пор вы его не видели?

Женевьева покачала головой, делая над собой отчаянные усилия, чтобы не разрыдаться.

— И не слышали о нем? — настаивал Живраль.

— Ни слуху ни духу, — ответил Жорж.

Инспектор закрыл блокнот. Жорж сделал шаг вперед:

— А скажите… Со своей стороны вы выяснили что-нибудь?

— Ничего. Мы только начинаем, месье, — сказал Живраль, показывая на блокнот, прежде чем убрать его в карман.

— Значит, за двадцать четыре часа вы ничего не сделали, ничего не предприняли? Великолепно! Ах! Хороша же полиция во Франции! — рассердился Жорж.

Живраль пожал плечами:

— Мы уведомили больницы, полицейские комиссариаты… Что же вы хотите еще? В субботние вечера этих «исчезновений» столько… тут надо действовать осторожно. Обычно после полуночи все улаживается.

Женевьева поднесла руку к губам, чтобы заглушить крик.

— Я говорю это не для того, чтобы вас обидеть, мадам, — оправдывался инспектор, — но мужчины, а? Вы ведь знаете, что это такое…

Она больше не могла сдерживаться и заплакала, закрыв лицо руками. Жорж, казалось, был в затруднении. Живраль попытался загладить оплошность:

— Заметьте, есть такие, которые возвращаются домой к жене только в понедельник утром… Не надо волноваться. К чему так переживать, мадам? Значит, вы знаете, где он?

Женевьева быстро подняла голову. Она напоминала затравленного зверька. Жорж тут же вмешался:

— Кстати, инспектор, я хотел бы сообщить вам, что… я собираюсь завтра утром в прокуратуру, чтобы предъявить моему зятю обвинение в мошенничестве…

— А… Обвинение в мошенничестве… Но это не по моей линии…

Приоткрыв рот, инспектор смотрел на Жоржа и, вытянув ноги, усаживался поудобней.

— По вашей… Косвенно, поскольку речь идет о моем зяте. Он украл у меня деньги…

— Жорж, умоляю тебя! Месье это не интересует.

— Напротив, мадам. Существует три человека, которым необходимо рассказывать все, абсолютно все: врач, духовник и полицейский… Значит, месье Куртуа украл у вас деньги… И вы думаете, он поэтому сбежал?

— Нет… Он не знает, что мне об этом известно.

— Ага… И вы, значит, собираетесь подать жалобу?..

— Да, именно. Прокурору. Завтра же утром. Я узнал обо всем лишь в субботу поздно вечером.

— Ясно, ясно… — Живраль испустил глубокий вздох. — Следовательно, вы понимаете, месье, что до сего момента мы не могли ничего знать. Но, разумеется, вы считали нужным поставить меня в известность… — Он слегка оживился. — По-вашему, значит, существует некая связь между его исчезновением и мошенничеством…

Женевьева остановила его гневным жестом:

— Никоим образом, месье! Поскольку по телефону он как раз говорил мне…

— Простите, простите… Подумайте, мадам. С точки зрения закона… если он сбежал с женщиной, это не так серьезно, как если он…

— Женевьева! — вмешался Жорж. — Как ты можешь думать что-либо подобное?

Живраль откинулся назад, продолжая внимательно слушать.

— Ты ничего не понял, — сказала Женевьева.

— Теперь ты утверждаешь…

Женевьева в ярости не находила слов. Инспектор наблюдал за поединком брата и сестры. Он вновь достал блокнот. Женевьева заикалась от бешенства:

— Ведь он не знает, что я показала тебе его бухгалтерские книги!

— Однако он знал, что находится в отчаянном положении.

— Вовсе нет! Вспомни, он заверил меня, что дело уладилось, что все идет прекрасно.

— Разумеется. Он намекал на свое бегство.

— Он сказал бы мне об этом, — крикнула Женевьева. — А он говорил мне, что мы будем счастливы вместе! Он и я!

— Чтобы ты ничего не заподозрила! У него уже было назначено свидание с его подружкой!

Женевьева съежилась. Наступило молчание, которое нарушил Живраль:

— Значит, по-вашему, это так называемое исчезновение все-таки бегство.

Еще не остыв после препирательства с сестрой, Жорж обернулся к нему:

— Факты достаточно красноречивы. Мой зять меня обжулил. На то есть доказательства, они у меня в руках. Одновременно этот красавчик назначает свидание своей жене, но сматывается…

— Со своей подружкой… — закончил Живраль.

— Значит, вам известно! — вскричала Женевьева.

— Нет, мадам. Это ваш брат только что сказал. Почему вы не сообщили об этом вчера в комиссариате?

— Минутку, послушайте меня, инспектор, — вступился за сестру Жорж. — Сейчас вы поймете. Она подозревает, что он с какой-то женщиной. Вот истина. И мы хотели, чтобы полиция застукала его и узнала имя этой женщины. Это ведь ясно! Моя сестра хочет развестись. Завтра же мы идем к адвокату.

— Значит, поэтому, мадам, вы… укрылись у своего брата.

— Стоит ли об этом говорить, — сказал Жорж.

— Я понимаю. Но если мадам не возвращается домой, как же знать, не вернулся ли месье Куртуа?

— Вернется он или нет, — завопил Жорж, — моя сестра больше не желает иметь ничего общего с этим бандитом!

Глаза Женевьевы сверкнули:

— Вы что-то знаете, господин инспектор. Он вернулся, не правда ли?

Безумная надежда не покидала ее; она была готова простить. Прежде чем Живраль смог ответить, она горячо заговорила, обращаясь к брату:

— Вот видишь, он вернулся! Ты не станешь возбуждать против него дело. Я продам свои драгоценности, меха, квартиру, мы переедем в пригород, но вернем тебе деньги, клянусь.

Жорж не знал больше, что говорить.

— Ну что ты болтаешь, Женевьева? Инспектор не сказал ничего такого, что бы позволило тебе думать…

Не обращая внимания на Жоржа, Женевьева схватила Живраля за рукав потрепанного пальто. Он не сопротивлялся. Произнес, отвечая на невысказанный вопрос:

— Я заходил на улицу Молитор, мадам… Его там не было. Но, может быть, он пришел и потом опять ушел…

— Но есть же горничная! — простонала Женевьева.

— Ну вот, видите!

Бросаясь так из одной крайности в другую, от снисходительности до жажды мщения, Женевьева почувствовала смертельную усталость.

— Успокойтесь, — сказал инспектор, вставая. — В настоящий момент у вас дома никого нет. Я звонил очень долго.

— Сегодня у горничной выходной, — объяснила Женевьева таким тоном, словно она сообщила миру о начале войны.

— И последнее. Нет ли у вас фотографии мужа, мадам? Это облегчит розыск, а?

— Дома… Да…

— Сейчас я найду, — поспешил сказать Жорж.

Он вышел с решительным видом. Женевьева чувствовала, что Живраль смотрит на нее, но старалась не встретиться с ним взглядом. Он спросил:

— Ваш брат не очень-то любит месье Куртуа, а?

Женевьева медленно покивала головой.

— Возможно, это моя вина, — признала она.

— А вы, мадам?

Она растерянно подняла глаза:

— Я?

— Да, вы. Вы его любите?

Вдруг она почувствовала, что этот невзрачный инспектор излучает подлинное человеческое тепло. Она чуть не бросилась ему на шею, чтобы выплакаться наконец на груди человека, проявившего к ней участие. Но вернулся Жорж и протянул Живралю хорошо знакомую ей маленькую фотографию.

— Ах нет! — запротестовала Женевьева. — Он не побрился в этот день. Он похож здесь на бандита!

— Он и есть бандит! — твердо произнес Жорж.

Живраль положил фотографию в карман и поклонился:

— Мое почтение.

Он посмотрел на Женевьеву, чтобы безмолвно выразить ей свою симпатию. Но, не встретив ее взгляда, смутился и пустился в ненужные объяснения:

— Ну вот. Еще один день закончился. Теперь могу возвращаться домой.

Лицо Жоржа озарилось, ему пришла в голову одна мысль, он поднял руку:

— Подождите. Раз служебное время закончилось, вы теперь простой гражданин, не правда ли, месье…

— Живраль.

— Месье Живраль. И вы могли бы давать свидетельские показания под присягой, как любой другой гражданин?

— Давать показания? — обеспокоенно переспросила Женевьева.

— Да. Я хочу проверить одно из твоих предположений.

В глазах инспектора появился блеск, но тут же погас.

— В сущности, вы хотите попросить меня об этом в частном порядке?

— Именно. Это возможно?

— Бог мой, да… при условии, что все будет гладко!

— Гарантирую.

— Жорж! Что ты еще собираешься делать?

— Не вмешивайся! Минутку.

Он быстро вышел. Инспектор притронулся к руке Женевьевы:

— Не переживайте, мадам, все в жизни образуется.

Глава XI

В холле, развалившись в креслах, владельцы гостиницы как обычно по воскресеньям после обеда потягивали кальвадос.

— Не доверяю… — вдруг заявила Матильда.

Шарль вопросительно поднял бровь. Кивком она указала на потолок:

— Наши голубки. Не нравятся мне их повадки.

— Какие повадки?

— Трудно объяснить. Никогда их не видно. Ты бы, например, смог их узнать, если бы встретил на улице?

— На улице — не знаю. Но если приедут еще раз сюда — да.

— Скажи, Шарль, по-твоему, все эти уловки, чтобы их не увидели, — это нормально? Они потихоньку пробираются в свою комнату, держатся все время в тени. Когда им приносишь завтрак, они «случайно» как раз в этот момент любуются пейзажем и стоят у окна, повернувшись к тебе спиной!

— Ты сама сказала, что они сбежали. Если он похитил малышку, ясно, он не хочет, чтобы его потом могли узнать!

Она покачала головой — слова Шарля ее не убедили — и осушила стакан.

— Что они там делают наверху?

Шарль затрясся от беззвучного смеха. Разозлившись, Матильда топнула ногой:

— Иди посмотри!

— С удовольствием…

Он медленно встал с кресла и бесшумно поднялся по лестнице. Через замочную скважину ему удалось разглядеть две фигуры, растянувшиеся на постели.

«Бедные ребятки, — подумал Шарль растроганно, — они спят».

Фред не спал. Сквозь опущенные ресницы он разглядывал Терезу. В этот мирный час послеобеденного отдыха он пытался осознать все значение непредвиденного события: у них будет ребенок! Что это значит — иметь ребенка?

Волна теплого воздуха проникла в комнату, и Тереза отбросила одеяло. Фред наклонился, отвлекаясь от размышлений. Почувствовав его взгляд, Тереза окончательно проснулась. Она обнажила свой ровный живот и улыбнулась:

— Пытаешься представить, какая я буду через несколько месяцев?

— Да, — невнятно произнес он, застигнутый врасплох. — Это удивительно… Ты, конечно, не отдаешь себе отчета. Но я, это… как сказать… это…

— Думаешь о своей ответственности?

Фред рассердился, но Тереза обхватила его тонкими руками за шею, и он прижал ее к себе.

— Я полагаюсь на тебя, Фредди… Больше мне не на кого рассчитывать… Без тебя я пропала…

Фред прильнул губами к ее плечу…

Смутившись, Шарль отступил, проглотил слюну.

Внизу жена спросила его:

— Ну, что ты видел?

Он ухмыльнулся:

— Я еле успел отойти от замочной скважины… В их возрасте они времени не теряют!

— Ты чуть не попался?

— Как бы не так!

— Ну так говори же! Чем они занимаются?

Шарль хихикнул.

— А ты как думаешь? — Он комично вздохнул. — О! Конечно, не так, как мы…

Они весело взглянули друг на друга. Матильда встала, зарумянившись — она всегда краснела от вина, — потянулась и, перехватив пристальный взгляд мужа, рассмеялась:

— Старая свинья! Помоги мне лучше вымыть посуду!

Он обхватил ее за талию, и они, смеясь, скрылись в кухне.

Тереза отдыхала в объятиях Фреда. Она старалась лежать неподвижно, но нетерпение снедало ее. У нее еще не хватало опыта, чтобы в подобных ситуациях выбрать самый подходящий момент для разговора. Наконец она не выдержала:

— Ты не ответил на мой вопрос, Фредди.

Он инстинктивно опасался вопросов. Отстранившись, он обеспокоенно спросил:

— На какой вопрос?

— Могу ли я положиться на тебя?

— В каком смысле?

— В смысле ребенка, — терпеливо пояснила Тереза.

— Ну вот опять.

Она неумело защищалась:

— Фредди! Что я должна делать с этим ребенком одна? Мне ни за что не осилить!

— Оставь. Я знаю. — Он улегся, подложив руки под затылок. — Просто не понимаю, как ты смеешь сомневаться во мне…

Он избегал прямого ответа, чувствуя западню, пряча свою неуверенность за притворным гневом.

— Я не сомневаюсь, Фред. Напротив, я уверена, что ты не станешь уклоняться от своих обязанностей.

— Ах! Прошу тебя! Ну и выражения ты выбираешь. Мои обязанности? А еще что?

Она приподнялась и спокойно посмотрела Фреду в глаза. Он тут же отвел взгляд.

— Какая же ты все-таки глупая, Тереза! Я не хочу сказать, что не признаю того, что ты называешь моими обязанностями. Но твоя манера… Тут вопрос такта…

— Такт — это бросить меня теперь? — холодно спросила она.

Он хотел отнестись к ее словам с высокомерием, но не посмел. А потом было поздно. Тогда он вздохнул с видом взрослого человека, которому приходится в сотый раз объяснять ребенку одно и то же. Ему очень хотелось избежать неприятного разговора, и он привлек Терезу к себе.

— Иногда я строю иллюзии на твой счет, — шутливо сказал он. — Думаю, что в интеллектуальном плане поднял тебя до своего уровня. А потом вдруг ты выдаешь мне эти устаревшие выражения, и бац! Я вижу, что ты осталась все той же простушкой, какой была полгода назад, когда я тебя встретил.

— Но ты меня все-таки любишь?

— Дурочка! Не станешь же ты воображать, что я не люблю тебя?

Он был искренне взволнован, почувствовав, как она крепче прижалась к нему.

— Я боюсь, Фредди…

— Чего?

— Боюсь, что дело здесь не в одной любви. Этот ребенок родится, и ему нужен отец…

— Само собой разумеется, у всех есть отец, — прошептал он ей на ушко, легонько покусывая мочку, чтобы заставить замолчать. — Конечно, ты можешь положиться на меня, малышка… Ни к чему так настойчиво говорить об этом… Но что ты хочешь, чтобы я сделал, а? Что это значит, положиться на меня? Хорошо, если б можно было рассчитывать на папу!

— Твой отец тут ни при чем, — сказала Тереза упрямо.

— Ты не понимаешь! Деньги-то у него, несмотря ни на что! А в настоящий момент он возражает против нашего брака.

— Когда он узнает причину…

— Хороша причина! Ты никогда ничего не читала, честное слово. Именно в таких случаях все буржуа оказываются подлецами. Их-то совесть не мучает!

Тереза закрыла лицо руками и содрогнулась от рыданий:

— За что он меня не любит? Он даже меня не знает.

Фреду стало стыдно, он приблизился к Терезе, вновь обнял.

— Да он ничего не говорит о тебе, малышка, дело не в этом… Он хочет, чтобы я сначала встал на ноги.

— Но и я тоже! Я тоже хочу, чтобы ты был настоящим мужчиной. Чтобы ты работал, чтобы не нуждался постоянно в чьей-то помощи, не совершал никаких…

Она замолчала, видя оскорбленное выражение на его лице.

— Не стесняйся! Продолжай. Не совершал никаких…

— Ох! Фредди!

Обессиленная, она в отчаянии сжалась в комочек. Фред не мог вынести боль, которую сам же причинил ей, но не хотел идти на попятный.

— Еще бы! Это я — негодяй из мелодрамы, — ударял он себя в грудь. — Все, чему я тебя учил, оказалось бесполезно. Ты еще живешь по законам прогнившего общества, общества в упадке… А меня ты относишь к категории баранов, как любого другого, под тем предлогом, что мои материальные средства не достигают уровня моей мысли! Я одинок! Одинок!

Он зашагал по комнате с выражением глубокого разочарования на лице. Но на этот раз Тереза не отступила. Когда Фред оказался рядом, она схватила его за руку.

— Фред, у НАС будет ребенок!

Это «у нас», которое делало и его причастным к событию, сорвало с Фреда маску напускной взрослости и обнажило его истинное лицо: мальчишка, напуганный стоящей перед ним непосильной задачей. Он выдал себя лишь на секунду, но Тереза увидела и выпустила его руку.

— Фред, умоляю тебя, будь мужчиной…

Он попытался обратить все в шутку и, показав на ее обнаженное тело, сказал:

— Еще пятнадцать минут назад ты могла убедиться…

— Нет. Я не сомневаюсь. Но чтобы быть мужчиной, недостаточно заниматься любовью.

— Ты шутишь… а ребенок от меня?

— От тебя. Но недостаточно и сделать ребенка. Это может любой…

У него не хватало смелости увидеть себя таким, каким он был. Единственный выход — перейти в наступление.

— Надо же было, чтобы это случилось именно со мной, — завопил он, поднимая руки к небу. — Черт побери! Все занимаются любовью! Все! Видела, сегодня утром эти иностранцы в машине… Как ты думаешь, чем они занимались в своем «ягуаре», который стоит три миллиона? Подумай! Беднягам вроде меня всегда везет!

— Откуда ты знаешь? — возразила Тереза. — Может быть, и у них неприятности!

Стоя в постели на коленях, прелестная в гневе, она говорила впервые так агрессивно, сражаясь за свое будущее чадо, стремясь вернуть человека, которого любила, на пьедестал, откуда он так хотел спуститься. Он почувствовал ее враждебность и растерялся.

— Конечно, может, и у них неприятности, — согласился он неуверенно. — Только он в состоянии с ними бороться. Ты это должна понять. Это не я, у него деньги есть!

Он попытался ее обнять, она отстранилась.

— Кто тебе сказал, что у него есть деньги? А?

— Надо быть таким ребенком, как ты, чтобы подумать, будто иностранец может приехать провести отпуск во Франции, не имея ни гроша. Скажу тебе больше, эта толстая свинья держит деньги при себе!

Это был идеальный предлог сменить тему, и Фред не упустил такую возможность:

— Ты вечно ничего не знаешь, а говоришь! Официально иностранцы не могут выехать из своей страны со всеми своими деньгами. Что же они делают, как ты думаешь? Прибегают к услугам черного рынка. Разные спекулянты тут и там меняют им их валюту на франки. Только вот… они не имеют права открыть у нас счет в банке. Таким образом, они вынуждены волей-неволей таскать все деньги с собой. Держу пари, бумажник у этого типа, должно быть, битком набит… Двести… Кто знает? Даже триста тысяч. Теперь тебе ясно, дуреха?

Он считал, что после такого объяснения Тереза должна промолчать. Но она поднялась с постели, встала перед ним и с запальчивостью произнесла:

— Ну и что? Пусть даже у него миллион в кармане, что это меняет, можешь ты мне сказать?

Фред прищурился:

— Что все это значит?

— Это значит, что со вчерашнего вечера ты избегаешь ответа на мой вопрос… — Она набрала в легкие побольше воздуха: — Фред, ты трус!

Пощечина последовала мгновенно, словно сама собой. Оба, и Тереза и Фред, застыли в изумлении. Он смотрел на свою руку, которая ударила с такой легкостью, она — пораженная, что едва высказанное подозрение так быстро подтвердилось.

— Ударь лучше сюда! — глухо произнесла Тереза, показав на свой живот. — Может быть, тебе удастся избавиться от ребенка! На это ты еще способен!

Та же рука нанесла второй удар. Тереза покачнулась. Он хотел ее поддержать, но почти помимо воли ткнул кулаком в хрупкое плечо, и Тереза упала. Она не кричала, не плакала, но он не мог вынести ее взгляд, который теперь словно проникал насквозь. Насилие, которое он совершал, доставило ему незнакомое доселе наслаждение. Он нанес удар ногой. У Терезы вырвался стон, она перевернулась, вновь подставляя живот. Не помня себя, он стал наносить удары изо всех сил.

Фред остановился, лишь утратив силы. Устыдившись вдруг, он прикрыл лицо рукой, чтобы не видеть маленькое скрюченное тело, избитое лицо и глаза, в которых отражалось какое-то новое понимание мира. Он отвернулся, стиснув зубы.

— Пусть это будет тебе уроком…

Она не ответила. В сущности, Фред не был злым. Нежность переполнила его сердце. Не говоря ни слова, он перенес Терезу на кровать. Она осталась неподвижно лежать, по-прежнему не сводя с него пристального взгляда.

— Это все из-за тех мерзавцев… — прошептал он, — там, со своим «ягуаром».

Он повернулся в ту сторону, где они должны были находиться, и заорал, грозя кулаком:

— Сволочи! Подонки!

Эта бесполезная угроза, эта бесплодная ненависть дали выход его горечи. Он вновь почти обрел свое достоинство, заверив Терезу:

— Я знаю, что делать. Ты получишь деньги, не плачь.

Надувшись, он повернулся к ней спиной и подошел к окну.

— Чертовы деньги! — вслух заключил он.

Глава XII

Делая вид, что читает газету, Педро наблюдал за женой. Обессиленная, она все еще лежала, не шевелясь, не произнося ни слова. Но Педро постоянно чувствовал на себе ее взгляд.

Как отобрать у нее оружие, не вызвав нового припадка? Он слишком любил ее, чтобы действовать грубо. А ее реакцию невозможно предвидеть.

— Хочешь посмотреть новости? — спросил он, пытаясь завести разговор. — Нет?

Он отложил газету, взял со стола пластмассовый кофейник.

— Еще чуточку кофе?

Улыбаясь, чтобы скрыть беспокойство, он в конце концов налил себе полную чашку и заговорил опять:

— Интересно, мы все больше подражаем янки. Говорят, некоторые девки у нас хотят установить в своих квартирах телефон. Как на севере. Ведь там, знаешь, проститутки занимаются своим ремеслом по телефону.

Он заставил себя засмеяться, но Жермена даже не улыбнулась. А потом вдруг подняла голову и разразилась неудержимым хохотом, который поверг его в растерянность. Педро застыл с кофейником в руке. Жермена не могла остановиться. Он стиснул челюсти. Нужно было действовать. Поставив кофейник, он обошел стол и, подойдя к жене, дал ей пощечину. Смех затих, плечи Жермены опустились, она глубоко вздохнула и вновь погрузилась в оцепенение. Педро упал перед ней на колени, зарылся лицом в ее юбку и заплакал как ребенок. С отсутствующим взглядом она гладила его по затылку.

— Пойду пройдусь, — сказал Фред, — а ты?

Тереза покачала головой, не отрывая от него взгляда. Он пожал плечами:

— Ну ладно, взгляни-ка, свободен ли путь. Постарайся мне немного помочь, вместо того чтобы сидеть все время без дела. Ты прекрасно знаешь, что я не могу показаться этим людям…

Не говоря ни слова, она встала и натянула плащ. Коридор был пуст. Она спустилась до середины лестницы, прислушалась. Приглушенные голоса Шарля и Матильды доносились из кухни. Жестом Тереза дала понять Фреду, что он может спускаться.

Близился вечер. Не чувствуя больше прикосновения жены, Педро поднял глаза. Жермена, казалось, спала. Он осторожно поднял ее на руки. Она не сопротивлялась, крепко прижав к себе сумочку. Когда он понес Жермену к трейлеру, она прошептала:

— Когда-то ты носил меня так, Педро… — Она теснее прижалась к нему. — Мне хорошо…

Он легко внес ее в трейлер, ногой захлопнул дверцу, положил Жермену на постель и сел рядом.

— Ну что, дорогая, тебе лучше?

Она хитро прищурила глаза. Педро насторожился. Слабый свет проникал в окна. В глазах Жермены блестели слезы. Он наклонился и осушил их поцелуем. Она удержала его, он прилег рядом. Они лежали неподвижно на узкой кровати. Педро вспоминал, какими были их объятия когда-то… Не так уж давно. Шесть, семь месяцев назад? До того, как умер их ребенок. До того, как «это случилось» с Жерменой… Он прогнал эти мысли, черпая покой в невинном объятии.

Внезапный свет вывел их из оцепенения. Он сопровождался шумом мотора. Этот шум быстро приближался, трейлер слегка задрожал, а когда машина проехала, вновь погрузился в темноту. Педро приподнялся на кровати.

— Ты любишь другую, да? — спросила Жермена хриплым голосом.

— Что?

Педро был потрясен. Он машинально нащупал выключатель. Жермена прикрыла глаза рукой, загораживаясь от света, но старалась смотреть на мужа из-под руки.

— Ты не помнишь, что говорил мне когда-то? Что целомудренные женщины — это как очаг, в котором никогда не разжигают огонь.

Педро понял. Но он не мог ничего ответить. Жермена не была больше для него женщиной. Он любил ее, но все изменилось. Доказать ей свою любовь, как обычной женщине, было выше его сил. Он отвернулся, чтобы она не видела его глаз.

— Так ты ничего не скажешь? — так же хрипло произнесла она.

Он подошел к ней, взял за руки:

— Жермена, я никогда не любил никого, кроме тебя… клянусь тебе.

Она выдернула руки. Ее лицо сделалось злым, она хотела сказать что-нибудь оскорбительное, но, не найдя слов, схватила сумочку, упавшую на пол, и, дрожа, открыла ее. Педро побледнел. Он совсем про нее забыл! Занятый тем, чтобы успокоить Жермену, он упустил отличную возможность завладеть сумочкой. «Теперь все кончено, — подумал он, — сейчас она достанет револьвер и выстрелит…»

— Жермена, — произнес он, запинаясь, — ведь ты мне веришь, да?

Он задержал дыхание: Жермена нервно копалась в сумочке. Но вытащила оттуда лишь платочек, чтобы вытереть глаза.

Педро был так взволнован, что ему пришлось сесть.

— Педро, я верю тебе.

Такой поворот поставил его в тупик. Он ничего не понимал. Теперь она улыбалась, тщательно припудривая лицо.

— Я верю тебе насчет прошлого… — добавила она, доставая губную помаду.

Обведя контуры губ, она сомкнула их и посмотрелась в зеркальце. И вдруг, швырнув пудреницу и помаду в сумочку, в ярости закричала:

— Но насчет настоящего и будущего — нет! Ты обманщик! Я все знаю!

Она опять рылась в сумочке. На этот раз Педро бросился на нее, не раздумывая. Жермена пыталась вырваться:

— Пусти меня! Ты мне не нужен больше! Я запрещаю тебе…

Она сопротивлялась изо всех сил. Педро в панике старался удержать ее руку. Его охватил страх перед смертью. Случайно он задел выключатель локтем, и они продолжали бороться в темноте, забыв причину сражения. Вдруг он прикоснулся к сумке, и память вернулась к нему. Но тут Жермене удалось вырваться и вновь зажечь свет. Задыхаясь, растрепанная, с ожесточенным выражением лица, она отступала от него, держа руку в сумке.

— Так легко ты со мной не разделаешься! — крикнула она. — Я знаю, почему мы вернулись во Францию. Прекрасно знаю. Ты хочешь избавиться от меня и найти себе новую любовь. Но я на это никогда не соглашусь, слышишь? Лучше я…

Педро, не шевелясь, смотрел на жену. В его взгляде было смирение перед судьбой, бессилие.

Теперь ему хотелось лишь умереть. «Зачем, в сущности, цепляться за жизнь, когда утрачено все, чем дорожил?»

Жермена медленно вынимала руку из сумки. На ее лице была написана неистовая радость. Педро закрыл глаза, не в состоянии больше бороться. «Пусть стреляет, и покончим с этим!»

— А это? — крикнула Жермена. — Это ты станешь отрицать?

Открыв глаза, он сразу узнал письмо, которым она размахивала. Ответ от ее родителей. Наверное, она вытащила письмо у него из кармана накануне.

Она развернула листок и прочла вслух:

— «…мой бедный Педро, как вы должны страдать…» Что ты им написал, чтобы и их так одурачить? Чтобы они думали, что важны твои страдания, а не то, что переживаю я… Вот, слушай… «Да, вы правы, она будет не так несчастна здесь, рядом с нами, на юге, где она провела детство, рядом с родными… Мы поместим ее в клинику доктора Фразеля в Канэ…»

Она скомкала письмо и швырнула ему в лицо.

— В клинику… Значит, ты хочешь упрятать меня в клинику, чтобы соединиться с той, которую любишь! Ты готов избавиться от меня любым способом, потому что я тебе мешаю. Даже выдать меня за сумасшедшую!

Педро обхватил голову руками. У него не было больше сил. Он не мог теперь предвидеть, что она сделает или скажет, не мог ей помочь. Вдруг Жермена, рыдая, бросилась к нему в объятия.

— Это неправда, Педро, неправда, что я сумасшедшая. Скажи мне. Кроме тебя, у меня нет никого на свете!

— Ну конечно, милая, ты не сумасшедшая, и я не люблю никакую другую женщину.

— Тогда не вези меня на юг, умоляю тебя.

— Хочешь, мы останемся сегодня здесь? Переночуем в трейлере, как влюбленные — мы и есть влюбленные, — а завтра посмотрим, что будем делать…

— Да… Да… Обещаешь?

— Обещаю…

Она успокоилась, сидя на полу, прислонившись к ногам мужа. Вместе с надеждой к Педро возвращался инстинкт самосохранения. Сумочка лежала около Жермены. Он поднял ее, не вставая, и спрятал за спину.

— Если ты считаешь меня сумасшедшей, — заговорила Жермена, — почему…

Педро прервал ее:

— Я не считаю тебя сумасшедшей, Жермена. У тебя было сильное потрясение, тебе надо подлечиться, вести спокойный образ жизни, чтобы ты поправилась, чтобы мы опять были счастливы.

— А почему ж тогда они пишут: «поместим в клинику»?

— Это недоразумение, дорогая.

Минуту она молчала, затем спросила вновь:

— Но почему ты не поместил меня в клинику в Бразилии, около себя? Зачем этот трейлер, эта комедия с отпуском?

— Потому что я хотел, чтобы ты повидала своих родителей, которых ты любишь, побывала там, где прошло твое детство. Признайся, тебе не так уж нравилась Бразилия. Ты скучала по Франции. А потом, мы столько раз говорили о том, как проведем здесь отпуск, что…

Ему показалось, что кто-то заглядывает в окно. Он вскочил и открыл дверь. В темноте послышался шум быстрых шагов, и за деревьями исчезла чья-то тень.

— Вам не стыдно? — крикнул Педро. — Хулиган!

Фред, покраснев, сплюнул.

— Сам хулиган, грязный метис! — пробормотал он тихо.

Увидев издали, как мужчина закрыл дверь трейлера, Фред зашагал к гостинице, по дороге пиная ногами кочки.

— Что ты делаешь? — спросил Педро.

Жермена открыла маленький стенной шкафчик, достала свернутые одеяла и сунула их под мышку.

— Послушай, милый, только не надо сердиться. Видишь, я совершенно спокойна и верю всему, что ты мне сказал. Но здесь мне будет не по себе…

— Я не понимаю тебя.

— Я хочу спать на воздухе, в лесу.

— Но почему?

Она сделала нетерпеливое движение:

— Я боюсь, что, несмотря ни на что, ты поедешь дальше, пока я буду спать.

Он не хотел ей возражать:

— Хорошо. Но знаешь, как мы сделаем? Дай мне одеяла, в лесу буду спать я.

Жермена рассмеялась:

— Нет, Педро, тогда ты действительно подумаешь, что я ненормальная.

— Отчего же?

— Нет ничего легче, чем запереть меня, пока я сплю, и сесть за руль.

Она поцеловала его в кончик носа, пожелала спокойной ночи и, подойдя к двери, спрыгнула на землю.

— Приятных тебе сновидений, Педро…

Он проводил ее взглядом. «В темноте среди деревьев она испугается и вернется», — подумал он. Но Жермена скрылась за деревьями, лишь свет ее электрического фонарика еще плясал некоторое время из стороны в сторону — видимо, она выбирала место поудобней, — но потом и он погас. Если только не скрылся из виду за кустом… Педро вздохнул и растянулся на постели. Нащупав рукой сумочку, забытую женой, он почувствовал себя спокойней.

Фред, запыхавшись, подошел к гостинице. Из сада он видел, как хозяева готовят ужин на кухне. Он толкнул входную дверь и быстро шмыгнул к неосвещенной лестнице.

Матильда с грохотом поставила кастрюлю на огонь.

— Как хочешь, Шарль, но все же неприятно, что он так старается, чтобы его не увидели, этот твой «месье» Куртуа!

Ее муж хихикнул:

— Заметь, что в настоящий момент между ними кошка пробежала.

— Откуда ты знаешь?

— Ну как же, иначе он бы не отправился на прогулку без нее. Впрочем, она-то не прячется, можешь мне поверить, она славненькая.

— Ты думаешь, он так маскируется, потому что боится своей законной…

— Почему бы и нет?

Поднявшись наверх, Фред приоткрыл дверь. При свете керосиновой лампы он увидел Терезу, лежащую на кровати. Она не шевельнулась. Фред тихонько прошел через комнату и остановился у окна, глядя в сторону дороги, где стоял трейлер.

Педро погасил в пепельнице сигарету и взглянул на часы. Половина одиннадцатого. Он посмотрел в окно, не возвращается ли Жермена, но ничего не смог разглядеть. Тогда он выключил свет.

Тишина, глушь. Лишь временами под порывами ветра раскачивались ветки.

В мрачной задумчивости он вернулся к постели. Что за идея пришла ей в голову — раздобыть револьвер? Кстати, надо от него избавиться. Педро раскрыл сумочку жены, стал искать на ощупь, откладывая пудреницу, помаду, вещицы, которые обычно женщина носит с собой. Неожиданно у него вырвалось проклятие. Он вытряхнул содержимое сумочки на одеяло и разбросал нервным жестом. Затем зажег свет, чтобы окончательно удостовериться: револьвера не было.

Вероятно, она вынула его, пока Педро занимался бродягой, заглянувшим вечером к ним в окно.

Глава XIII

Дениза, примерная секретарша ЭКСИМ, в частной жизни была вполне современной девушкой. Ее характер был достаточно противоречив, позволял ей верить в благотворность мгновенных решений и в то же время в действенность старых добрых рецептов. Один из них — «примирение на подушке». Резким движением она скинула туфли и надела домашние тапочки.

— Ты не раздеваешься? — спросила она Поля.

Поль с мрачным видом курил одну сигарету за другой, явно давая понять, что сердится.

— Нет! — обернувшись, прорычал он. — Еще вопросы есть?

— Прошу тебя, милый, если хочешь что-то сказать, поторопись. Уже поздно, а мне рано вставать на работу.

Когда она вот таким образом низводила его праведный гнев до детских капризов, он одновременно и любил и ненавидел ее.

— Мне тоже, представь себе, — парировал он, не найдя ничего лучшего.

С видом покорившейся пленницы, уверенной в том, что ее красота поможет ей одержать победу, Дениза приблизилась к Полю. Она обняла его за шею и спросила тоном великомученицы:

— Разве это хорошо — дуться на меня уже второй день?

Поль что-то пробормотал в ответ: теперь ему уже совсем не хотелось ссориться.

— Мы проводим вместе всего полтора дня в неделю, любимый, — продолжала Дениза жалобно и смиренно. — Давай не будем их портить!

Поль тут же постарался доказать, что полностью с ней согласен. Только этого она и ждала.

— Нет, пусти, ты заставляешь меня страдать, — смертельно обиженная, прошептала Дениза и отстранилась.

Этот давно испытанный прием вывел Поля из себя:

— Ах так! Браво! Теперь, как всегда, должна последовать расплата!

Дениза скользнула в постель, целомудренно прикрывшись простыней.

— Расплата? Какая расплата, мой бедный Поль?

— Говори, говори! Мадам устраивает маленький стриптиз и, как только чувствует, что я завелся, начинает допрос!

Дениза будто с луны свалилась:

— Так дело в этом? Брось! Ты дулся еще до этого, дорогой.

— Нет! — завопил Поль. — Дело не в этом! Ты переиначиваешь все, что я говорю.

— Тогда объясни, Поль.

— Вот именно! Ты требуешь объяснений в тот момент, когда…

— Но что тут плохого? — воскликнула Дениза. — Должна же я знать, что с тобой происходит!

Почти сдавшись, он безнадежно махнул рукой:

— Ты права, ладно! Как всегда. У тебя железная логика. И к сожалению, получается, что твоя логика разрушает мою!

Однако перебранка не мешала ему раздеваться. Значит, он остается. Успокоившись и не заботясь больше о простыне, Дениза встала.

— Ну, так выскажешься ты наконец? — спросила она требовательным тоном.

— Нет! Предпочитаю заткнуться…

И не без оснований, поскольку мужчина находится в невыгодном положении в тот момент, когда стягивает с себя брюки.

— Ах! Ты предпочитаешь заткнуться! Мне кажется, это не очень смело с твоей стороны!

Задетый за живое, он повернулся и чуть не упал, запутавшись в штанинах.

— А заигрывать со своим шефом — это смело, не так ли?

Дениза ударила себя в грудь, стараясь делать это не очень сильно:

— Я? Я заигрываю с шефом? Что ты еще выдумал?

К счастью, Полю удалось наконец снять брюки, и он убрал их под матрас, аккуратно сложив.

— Выяснил! — ухмыльнулся он. — Выяснил, а не выдумал.

— Объясни, пожалуйста. Я не умею разгадывать шарады.

— Опасаюсь людей, которые говорят, что не умеют разгадывать шарады, потому что…

— Оставим премудрости до другого раза! — оборвала его Дениза.

Поль обдумывал свои высказывания, тщательно обрабатывал их в уме, готовил их, чтобы выдать потом в обществе, а Дениза умела разрушить все в зародыше. Он готов был ее убить.

— Во всяком случае, Жюльетте ты рассказывала совсем другое! — завопил он вне себя.

Властным жестом Дениза приказала ему не кричать, указав на стены и напомнив о соседях, которым совершенно ни к чему знать, «что ты меня не любишь». Она одерживала верх по всем статьям.

— Ты не станешь отрицать, что совращала этого фата, у которого денег куры не клюют, пока я скучал, ожидая тебя…

— Это Жюльетта, — задумчиво произнесла Дениза.

Подумав секунду, она вынесла приговор подруге одним словом:

— Стерва!

— Стерва или нет, ты признаешься?

— Ничего подобного! Это неправда! Ах, ты б посмотрел на себя. Во времена инквизиции ты бы многого добился!

— А тебе бы подошла Древняя Греция с ее куртизанками!

Раздался звонок в дверь, и они, застыв на месте, переглянулись.

— Побудь здесь, — сказала Дениза, накинув пеньюар. — Пойду посмотрю, кто это может быть в такое время. Притворив дверь спальни и пройдя через свою маленькую квартирку — две комнаты, кухня, — она направилась в тесную прихожую.

Открыв, она сразу же узнала мадам Куртуа. Ее сопровождали двое мужчин. Один подтолкнул другого локтем, и тот как бы нехотя достал из кармана удостоверение, на котором Дениза увидела всего одно слово: ПОЛИЦИЯ.

— В чем дело?

— Простая формальность, — смущенно ответил Живраль.

— Что-нибудь случилось, мадам Куртуа? — Дениза обрела спокойствие.

Женевьева открыла рот, чтобы ответить, но не смогла произнести ни слова. Она разрыдалась, приложив мокрый платочек к глазам. Жорж с трудом сдерживал себя.

— У нас есть основания думать, — произнес он, — что в настоящий момент вы не одна, мадемуазель.

— Ну и что? — Дениза говорила жестким тоном. — Вас это касается?

— Представьте себе, что нас это в самом деле касается!

Он жестом предложил Живралю пройти в комнату. Дениза преградила им путь:

— Куда?

— Полиция, — пробормотал инспектор.

— Плевать мне на полицию! Я не вчера родилась на свет. Ордер у вас есть? Нет! Впрочем, даже если б был, я бы вас промариновала до рассвета!

Живраль беспомощно пожал плечами, глядя на Жоржа:

— Я вам говорил, месье Журлье.

— Пустите вы нас или нет?

— Нет.

Мужчины стояли в нерешительности. Живраль крутил пуговицу пальто и в конце концов оборвал ее. Жорж старался побороть свой гнев, который был ему сейчас плохим советчиком. Дениза чувствовала себя хозяйкой положения, и это доставляло ей огромное удовольствие. Женевьева шмыгнула носом. Девушке стало ее жалко:

— Может быть, вы объясните мне, в чем дело, мадам?

— Мой муж исчез, Дениза!

У секретарши вырвался возглас удивления. Она поднесла руку к губам, отпустив при этом пеньюар, и он распахнулся. Жорж вытаращил глаза. Живраль воспользовался переменой в настроении Денизы:

— В связи с этим мы и пришли к вам, мадемуазель.

Дениза запахнула халатик.

— То есть как?

— Это мы у вас спрашиваем! — ответил Жорж.

— Да что это, наконец, разговор глухих или сумасшедших?

— Вы должны нам помочь, мадемуазель, — сказал полицейский. — Вы последняя, кто видел его, не так ли?

Дениза посторонилась, и они прошли в гостиную. Живраль удержал Жоржа, который тут же кинулся к спальне.

— В котором часу вы ушли с работы, мадемуазель?

— Вчера? В двадцать минут седьмого.

— Вы всегда так точны?

— Он сам назначил это время.

Поль внимательно прислушивался, но до него долетали лишь обрывки разговора. Голоса стали громче. Дениза произнесла возмущенным тоном:

— Но это безумие! Вы сошли с ума, если думаете так!

Поль не разобрал, что сказала Женевьева, зато отчетливо услышал Жоржа:

— Ну ладно, я сам удостоверюсь!

— Я вам запрещаю! — крикнула Дениза.

Распахнув дверь, Жорж в растерянности остановился перед незнакомым полураздетым мужчиной, согнувшимся у замочной скважины. Он невнятно пробормотал извинение и застыл с раскрытым ртом. Одну вещь Поль не выносил совершенно — это быть в смешном положении. Он почти инстинктивно ударил Жоржа кулаком в лицо. Тот попятился. Женевьева испустила стон. Дениза фыркнула, а Живраль подхватил Жоржа, шепнув ему на ухо:

— Теперь тихо! Вы и так уже натворили дел.

— Ну что, довольны? Тем лучше! Завтра вам будет не до смеха, — разошлась Дениза. — Я так этого не оставлю! Я буду жаловаться. А вы, липовый полицейский, еще услышите обо мне. Что за манеры!

Она смягчилась, слыша рыдания Женевьевы:

— Ах! Вот все, чего вы добились. Ладно. А теперь уходите.

Они не заставили просить себя дважды. Дениза молча проводила их до выхода и захлопнула за ними дверь. Мгновение она прислушивалась к голосам, доносившимся с лестницы. Мужчина, которого ударил Поль, упрекал мадам Куртуа за то, что она доверилась своей, как он это назвал, «интуиции». Живраль просил их замолчать и пытался поскорей увести.

Дениза пожала плечами и вернулась в спальню. Поль ждал ее. Весь его вид выражал презрение.

— Значит, не только я думаю, что ты спишь со своим шефом!

Дениза, подбоченясь, смерила его взглядом.

— Не будь занудой. Хватит. Не ссориться же нам всю ночь. — Она сняла пеньюар, бросила его на кровать и обняла Поля. — Мы и так потеряли много времени!

Глава XIV

Ветер гудел и завывал в каминной трубе. В комнате было темно и тепло. Временами накрапывал дождь. Над дорогой расплывались серые пятна тумана.

Фред откинул одеяло и, повернув голову, старался увидеть, спит ли Тереза. Он не мог определить точно, хотя дыхание ее было ровным. Он зарылся в подушку, влажную от пота.

Сна ни в одном глазу.

Как будто жизнь и без того не была достаточно сложной, еще эта дурацкая ссора! Тереза замкнулась и после той сцены не произнесла ни слова. Фреда охватила злость: «А! Я не мужчина, но решать все должен я! И все делать! Все!»

Вернуться в Париж на рассвете, чтобы не попасться в лапы полицейским с украденной машиной. Заплатить за гостиницу — как? Разрешить самую главную проблему: Тереза и ребенок! Выдержать схватку с отцом… «И при всем при том я — не мужчина!»

Единственный способ хотя бы временно облегчить положение — это опять-таки достать деньги. Какая дурочка эта Тереза! Она сто раз заслужила, чтобы он ее бросил! Только тогда и он останется один! Фред принадлежал к той категории людей, которые согласны умереть, но при условии, что это испортит жизнь оставшимся.

Он снова взглянул на Терезу. Конечно, она себе спокойненько спит, переложив всю ответственность на его плечи! Хватит! С него хватит!

Он спустил на пол одну ногу, потом другую и, обойдя кровать, склонился над Терезой: не притворяется ли она. Но глаза у нее были закрыты, она ровно дышала. Он подошел к окну, отодвинул занавеску, прислонился лбом к холодному стеклу.

За окном царила ночь. В слабом молочно-белом свете виднелись деревья. Их голые апрельские кроны раскачивались под порывами ветра. Иногда сверкала застрявшая в коре дождевая капля. В углу двора стоял «фрегат», похожий на затаившегося, готового к прыжку зверя.

Фред поежился. Вдруг он почувствовал, что ему недостает Терезы. Он обернулся. Она не шевелилась. Фред был в ярости, что его подруга смела уснуть: «Она себе спит, а я, я — не мужчина! Я докажу ей…» Махнув рукой, он начал одеваться, но вдруг застыл с носком в руках: Тереза вздохнула и перевернулась. Ее нежное лицо промелькнуло в луче света, проникавшего с улицы, и вновь исчезло в тени. Фред натянул носок и задернул занавеску.

Держа ботинки в руках, он осторожно открыл дверь. Веки Терезы дрогнули, но он этого не видел. Когда Фред вышел в коридор, она села на постели, озабоченно хмурясь, зябко кутаясь в одеяло.

Очутившись на улице, Фред подошел к машине, отпустил тормоза. «Фрегат», глухо шурша, покатился по дорожке, идущей под уклон. Фред остановился перед решеткой. Железные ворота лязгнули, когда он открыл их.

В окне первого этажа шевельнулась занавеска.

Матильда испустила удивленный, а затем возмущенный возглас:

— Шарль! Вставай же, черт возьми! Твои клиенты удирают потихоньку.

Безжалостно разбуженный хозяин гостиницы подбежал к окну, почесал затылок:

— Что это с ним? Машина сломалась? Почему он ее не заводит?

— Чтобы его не услышали! Беги, Шарль, приведи назад этого паршивого негодяя!

Она подталкивала мужа к дверям. Тот сопротивлялся:

— Минуточку, дай подумать! Так можно попасть впросак. А малышку ты видела?

— Она наверняка в машине.

— Значит, ты ее не видела. Пойди сначала посмотри, не осталась ли она в комнате.

— Ты с ума сошел? Зачем?

— Они сегодня поссорились. Ты же знаешь: он выходил один! Откуда тебе известно, может, он опять решил прогуляться в одиночестве?

— Так поздно? Только тебе могло прийти в голову такое! И все потому, что не хочешь себя утруждать.

— Иди. Пока он будет закрывать ворота, ты вернешься.

Хозяйка бегом поднялась по лестнице. Перед дверью она на секунду замерла в нерешительности. Когда ручка двери тихонько повернулась, Тереза вытянулась на постели и закрыла глаза, думая, что вернулся Фред. Матильда, увидев ее в кровати, с облегчением вздохнула и бесшумно прикрыла дверь.

Тем временем Фред выбрался на шоссе, оставив ворота приоткрытыми.

Шарль наблюдал за ним через грязное стекло. Услышав, что жена вернулась, он спросил:

— Ну что?

— Ну что… Она наверху!

Он в раздражении махнул рукой, повернулся к Матильде:

— Ну! Кто был прав?

— Ты! Ладно, пусть ты!

Шарль еще раз взглянул на Фреда, который катил машину, не включая мотора, и вернулся в кровать, ворча:

— Подумать только, ты не дала мне досмотреть сон…

— Держу пари, тебе снилось, что рядом с тобой вместо меня лежит эта малышка, — оборвала его Матильда.

Шарль завернулся в одеяло.

— С тобой никогда не поговоришь по-человечески.

Жюльена Куртуа мучили кошмары. Он спал, крепко жмурясь из-за яркого света, из его открытого рта вырывался храп. Он не мог шевельнуться, скрюченный в углу кабины. Он крикнул «нет!» и проснулся.

Тяжело дыша, Жюльен замотал головой, стараясь отогнать кошмарные видения. Он выглядел ужасно: заросший, грязный, со взъерошенными волосами, со следами машинного масла на лице.

Вдруг он встрепенулся. Свет! Свет горел вновь. Жюльен вскочил, потерял равновесие, но удержался на ногах и в спешке нажал на первую попавшуюся кнопку на щитке.

Ничего не произошло. Он судорожно давил все сильнее… напрасно. Тогда он догадался взглянуть на щиток и хрипло рассмеялся: он нажимал на кнопку с надписью «стоп!»

Он отпустил кнопку, и тут свет погас.

— Свет, черт побери! — завопил Жюльен.

В тот же момент к нему вернулась память. Должно быть, это ночной сторож. Он услышал крик, начнет искать, обнаружит вначале труп Боргри, затем убийцу в кабине лифта… Конец…

Жюльен инстинктивно прижался к стенке кабины, раскинув руки, будто желая стать невидимым. Откуда-то снизу донесся звук шагов. «Лишь бы он ничего не услышал…» Жюльен затаил дыхание. Во рту у него пересохло. Он старался вдавиться в эту проклятую металлическую стенку, слиться с ней…

В ночной тишине слышно было, как хлопнула решетка у входа. Только тогда Жюльен осмелился дышать. Он испустил глубокий вздох и медленно соскользнул на пол, содрогаясь от рыданий.

— Пронесло! — выговорил он, чтобы услышать звук собственного голоса… Он вновь засмеялся идиотским смехом, от которого ему сделалось легче. Жюльен дал себе волю.

— Ох! Хорош бы я был! — Он повысил голос. — Буду говорить, если мне захочется! — Теперь он кричал. — Я один и делаю все, что хочу.

Жюльен выпрямился с угрожающим видом и вдруг понял, что сходит с ума. Он закрыл лицо руками, делая над собой немыслимое усилие, чтобы вернуть рассудок.

— Ну… ну же… спокойно… — подбодрил он себя, — спокойно…

Он вытер рукавом влажный лоб.

Который может быть час? Светящиеся стрелки на его часах показывали ровно три. Ночи? Дня? Какого дня? Какой ночи?

Челюсть у него болела. Он чувствовал себя обессиленным, разбитым, не мог повернуть шею. Он сел, обхватив ноги руками, прижавшись подбородком к коленям.

Один. Может быть, он уже мертв?

Это и есть смерть? Сидеть одному в своей норе, затаиться, как только рядом появляется другое человеческое существо? Отказаться от избавления из тюрьмы, боясь быть заключенным в еще худшую тюрьму?

Он ущипнул себя. «Нет, я жив. Это не смерть… Значит, это ад».

Он глубоко вздохнул, как будто вместе со вздохом могла улетучиться его горечь. Потом ему стало жалко себя, и он проклял судьбу.

Судьбу? А может, это просто оправдание своего поражения? Судьбу поминают, лишь когда терпят неудачу. Одержав победу, человек приписывает заслуги себе. А побежденный, он обвиняет судьбу.

Жюльен ощутил слабый прилив сил. «Я сам хозяин своей судьбы. Надо держаться».

Если бы только у него была сигарета…

Он задремал, вновь погружаясь в свой кошмар.

Под порывами ветра трейлер скрипел, покачиваясь, как на волнах. Педро сел на постель, посмотрел в окно в ту сторону, куда ушла жена, но разглядеть что-либо было невозможно. Он тихо выругался. Нельзя оставлять Жермену наедине с ее мыслями. Это неразумно. А вдруг еще дождь пойдет!

Он спустил ноги с постели, надел тапки и вышел. Дойдя до кустарника, позвал:

— Жермена!

Педро остановился в нерешительности, тщетно ожидая ответа, сделал несколько шагов и позвал опять. Молчание.

Раздвигая ветки, он двинулся вперед, но свет от его фонарика терялся в густых зарослях. В такую темень он ни за что не отыщет Жермену. Придется отказаться от этой затеи. Педро ободрал о колючки ногу и разозлился. Непонятно, как он очутился на дороге в десяти метрах от трейлера.

«Ну, ничего не поделаешь», — смирился он, возвращаясь в свое убежище.

Однако сон все не приходил к нему.

Жермена проснулась, дрожа от холодной росы. С пробуждением ее сон будто не кончался. Это был всегда один и тот же сон. Педро запирает ее в клетке и уносит ребенка, которого она зовет, протягивая к нему руки сквозь прутья решетки. Педро ухмыляется, пинком избавляется от малыша. Тогда она хватает оружие и… на этом месте Жермена просыпалась.

Обычно, пробуждаясь, она искала защиту у Педро. Но на этот раз его не было рядом.

Жермена слушала свист ветра, шорох кустарника. Вокруг нее природа бушевала. В спальном мешке Жермена чувствовала себя как в клетке. Она крепко прижимала к груди револьвер. Совсем рядом послышался шум, и она чуть не закричала от страха. Вскочив, вся дрожа, Жермена вытянула руку с револьвером:

— Кто здесь?

Ночь не выдала тайны. Жермена в изнеможении прислонилась к дереву, жалобно позвала: «Педро…»

Фред остановил «фрегат» на верху склона. Он кусал губы, стараясь сохранить спокойствие и ясность мысли, но все никак не мог решиться…

Педро вновь сел на кровати и закурил.

Вдалеке между ветвями Жермена различила крохотный мерцающий огонек. Может быть, зажигалка Педро. Она бросилась бежать в ту сторону, но огонек исчез, а ей пришлось обогнуть куст. Злясь на себя за свой страх, царапая ноги, она продолжала бежать.

«Подфарники», — подумал Фред. Захотел погасить и по ошибке включил фары. Но тут же выключил их.

Вдруг Жермена очутилась на дороге, еще не высохшей после недавнего дождя. Услышав за спиной шорох, она в испуге обернулась, готовая в любой момент нажать на спусковой крючок. Она дрожала все сильнее, ярость овладевала ею. На верху склона в трехстах-четырехстах метрах зажглись и сейчас же погасли два глаза. Должно быть, Педро, чувствуя ее приближение, указывал ей путь. Жермена бросилась бежать на этот зов.

Едва отойдя от машины, Фред остановился. Он дрожал от холода, но в то же время пот катился с него градом. На нем был плащ Куртуа. Поежившись, он запахнул его плотнее. «Я что-то забыл… но что?» — подумал он. Такое же ощущение он испытал бы, если б оказался совершенно раздетым. Вспомнил. Вернувшись бегом к машине, он схватил револьвер, обнаруженный им накануне. Почувствовав в руке оружие, Фред готов был бросить вызов целому свету. Он чуть было не крутанул револьвер на пальце на манер ковбоев. Впрочем, сейчас не до шуток, это все всерьез… Вдруг он застыл на месте, услышав чье-то тяжелое дыхание и быстрые шаги. У него застучало в висках и пересохло во рту. Что-то или кто-то бросился на него. Нечленораздельный звук вырвался из его горла. Если б мог, он бы закричал.

— Педро… Педро… — рыдал этот кто-то.

Фред попытался оттолкнуть неизвестного, но тот крепко держал его. Правой рукой, той, в которой был револьвер, Фред нанес удар и, не слыша стона, повернулся, чтобы бежать. Выстрел. Что-то коснулось его плеча. Пуля просвистела у самого уха. Не помня себя, он выстрелил. Один раз, другой. Этот кто-то, враг, упал. Фред оторопел. Корчась на земле, Жермена жалобно стонала: «Педро… Педро…»

«Что она говорит?» — не понимал Фред.

Первый выстрел разбудил Педро. Он насторожился. Жермена! Услышав второй выстрел, он с криком «Жермена!» помчался туда, откуда доносились выстрелы, смутно различая в темноте неподвижную фигуру. Но когда он немного приблизился, фигура — Жермена ли это? — повернулась, пытаясь убежать.

— Жермена, это я, дорогая, успокойся…

Ему пришлось бороться.

— Дай мне этот револьвер… Дай мне его…

Глухой хлопок. Вначале он подумал, что Жермена ударила его по щеке, но тут же понял:

— Нет, Жермена! Нет!

И снова выстрел… В голове Педро будто что-то взорвалось, его пальцы судорожно сжались, губы с трудом прошептали:

— Дай мне этот…

Третий выстрел не дал ему договорить. Он упал навзничь, хрипя. Рот наполнился кровью… «Бедная моя Жермена, что ты наделала? Кто же теперь позаботится о тебе?» Фигура, которую он принимал за Жермену, склонилась над ним… «Бедная моя…»

Жюльен наскреб по карманам немного табачных крошек. Он терпеливо собирал их кончиками пальцев, клал на ладонь. Он пожертвовал страничку из записной книжки, чтобы скрутить сигарету. Она, правда, получилась тоненькая, но все же это было лучше, чем ничего.

Он прикурил от зажигалки и едва успел сделать всего одну затяжку: бумага вспыхнула вся целиком.

Глава XV

Сердце Шарля бешено колотилось. Тереза будто и впрямь ждала его! Он различал на подушке ее очаровательную мордашку. Видел даже ее лукавый взгляд из-под длинных ресниц, значение которого никак не мог истолковать. Ее пальчик игриво дал ему знак приблизиться. Сердце Шарля чуть не выскочило из груди: он не заставил приглашать себя дважды.

Резким движением он сорвал с девушки одеяло и застыл раздосадованный: эта проклятая Матильда вечно дает клиентам сорок штук одеял!

Взгляд Терезы стал еще более лукавым. Она не шевелилась. Шарль присел на кровать. Тереза была восхитительна. В нетерпении он грубо сорвал с нее второе одеяло, но под ним оказалось третье. Она смеялась над ним, и он закрыл ей рот рукой, чтобы заставить молчать. Большим пальцем другой руки он показал ей на перегородку, за которой спала его жена. В ответ Тереза хихикнула и начала лихорадочно сбрасывать с себя все покрывала. Кровать тряслась. Они путались в одеялах, напрасно пытаясь от них освободиться, и старались, несмотря ни на что, сжать друг друга в объятиях. Ими владела животная страсть. Наконец он понял, что осталось лишь одно покрывало, под ним тело Терезы. Его пальцы схватили это последнее препятствие, мышцы напряглись до предела, раздался хруст! Издалека и в то же время близко раздался голос Матильды:

— Шарль! Шарль!

Он яростно отмахнулся:

— Оставь меня в покое!

Тереза, озорно улыбаясь, дразнила его:

— Ну, старый дурень, решился?

Шарль судорожно дернулся и в изнеможении открыл глаза. Матильда трясла его за плечо, повторяя:

— Ну, решился, старый дурень?

Он с трудом проглотил слюну, еще отказываясь возвращаться в реальный мир.

— Черт побери! — выругался он. — Тебе обязательно надо было…

Рукой с узловатыми пальцами он потер покрасневшие глаза, облизнул пересохшие губы, сердито спросил.

— Что случилось? Пожар?

Матильда пожала плечами:

— Он вернулся.

— Кто? Кто вернулся?

— Парень. Жюльен Куртуа, или как его там. Ты не слышишь?

Он слышал. Проникая через стены, доносился шум мотора. Шарль неожиданно пришел в ярость:

— Ну и что? Что я, по-твоему, должен делать? Дай мне спать!

Матильда взглянула на него с упреком:

— Сейчас не время. Твой мальчуган прикатил на полной скорости, выскочил из машины как сумасшедший и не выключил мотор. Понимаешь?

— Нет.

Матильда презрительно скривилась:

— Ставлю твой распрекрасный сон против целой ночи без снотворного, что он приехал за своей подружкой… потихоньку. Ну? Понял? Давай. За дело.

Шарль испустил глубокий вздох. Когда Матильде что-нибудь взбредет в голову… Никуда не денешься, он стал натягивать брюки.

Лицо Терезы чуть опухло после сна. Она одевалась, застегивала юбку. Обычно в такие моменты Фред смотрел на нее. Но на этот раз он повернулся к ней спиной и, явно нервничая, вглядывался в темноту за окном.

— Поторопись! — проворчал он.

— Я тороплюсь, тороплюсь, — прохныкала Тереза, сражаясь с застежкой на юбке, — но я не понимаю…

— В тот день, когда ты наконец что-нибудь поймешь…

Он помог ей застегнуть юбку, натянуть свитер, ни разу не взглянув на нее. «Что с ним? — подумала Тереза и вдруг вспомнила вчерашнюю сцену. — Правда, ведь мы поссорились». Она на него уже не сердилась.

— Скоро четыре часа утра! — зло говорил Фред. — Об этом ты не думаешь. А украденная машина? Ты и об этом не думаешь. Я все должен делать, обо всем подумать, хотя у меня и других забот хватает. Надо бросить машину в городе до того, как станет светло. Соображаешь?

Конечно, она соображает. Может, даже больше, чем он.

— А здесь? Как ты заплатишь?

— Не вмешивайся. Шевелись, это все, что от тебя требуется.

Тереза сунула босые ноги в туфли.

— Я готова.

Фред ухватил ее за руку и потащил за собой. В коридоре было тихо. Они ощупью спустились по лестнице, пересекли холл, стараясь не наткнуться на плетеные кресла, белеющие в темноте. Сердце Терезы сжималось от страха: «Только бы хозяева не проснулись, иначе будет скандал!»

Когда она уже выходила вслед за Фредом в сад, голос Матильды пригвоздил ее к месту:

— Нет, мои маленькие друзья. Для того чтобы улизнуть тайком, надо было встать еще раньше. У нас уик-энд стоит пять тысяч франков.

Тереза готова была во всем признаться. Но рука Фреда сдавила ей плечо. «Действительно, он думает обо всем», — подумала она.

— Пять тысяч франков? — пробурчал с улицы Фред, изменив голос.

Тереза сплела руки, молясь про себя: «Господи, сделай так, чтобы у него были деньги!»

— …с человека! — уточнил сиплым голосом Шарль.

К своему изумлению, Тереза через приоткрытую дверь увидела, как Фред начал рыться в карманах. «Он с ума сошел, — подумала Тереза, — ему никогда не удастся их провести». Но, смирившись с этим наглым обманом, она уже не удивилась чуду: Фред достал смятую бумажку в десять тысяч франков и протянул ей. Тереза отдала деньги жадно схватившей их Матильде.

— Обслуживание в счет не вошло, — поторопилась добавить хозяйка.

Фред опять сунул руку в карман, достал какую-то бесформенную пачку, отвернулся, чтобы Тереза ее не видела. Выбрав две купюры по тысяче франков, которые проделали тот же путь, что и первая бумажка, он положил оставшуюся пачку в карман.

— Счастливого пути! — произнесла Матильда не слишком любезно.

До молодых людей донеслись слова Шарля, которыми он хотел смягчить неприветливый тон жены:

— Приезжайте еще, когда вам будет угодно, всегда рады вас видеть.

Но Матильда хотела, чтобы последнее слово осталось за ней. Высунувшись в окно, она крикнула:

— Да, только средь бела дня, не прячась, чтоб мы увидели ваши физиономии!

Хлопнула решетка, Матильда повернулась к мужу:

— Старый пень! Тебе лишь бы юбка поблизости, и ты уже готов нас разорить вконец.

Он выхватил у жены деньги и помахал перед ее носом:

— Чем ты недовольна? Они тебе заплатили! Что тебе еще надо?

Она не нашлась, что ответить. Шарль перешел в наступление:

— Ты что, не можешь свет зажечь? Торчим в темноте, как заговорщики!

Не дожидаясь ответа, он направился в комнату. Свет застал его как раз у зеркала, в котором он увидел отражение пожилого мужчины в плохо застегнутых мятых штанах, в шерстяной фуфайке, обнажающей бледную грудь.

— Ну и вид у тебя! — ухмыльнулась Матильда.

— А ты? — быстро ответил он. — Думаешь, ты была очень красива с твоими страхами: «улизнут тайком»…

Матильда фыркнула:

— Посмотрел бы на себя.

— Я себя вижу…

Он не удержался от смеха, хлопнул жену по спине и, обняв за талию, указал на их отражение в зеркале:

— И все же мы с тобой неплохая парочка, а?

Смеясь, взявшись под руку, они не спеша удалились в свою комнату. Какое-то время ярко освещенный холл оставался пустым. Затем, недовольно бурча, вновь появился Шарль в длинных кальсонах.

— Паршивая работенка всегда на мою долю.

Он погасил свет и вернулся в спальню.

По западному шоссе в сторону Парижа мчался красный «фрегат».

— Не гони так, — взмолилась Тереза, — я боюсь.

— Ты испугаешься еще больше, если нас поймают… на украденной машине!

Склонившись к рулю, Фред напряженно всматривался в темнеющую впереди дорогу.

— Лучший способ попасть в руки полиции — это гнать ночью, как ты.

Он не ответил, но скорость сбавил.

— Ты ездил к отцу? — спросила Тереза.

— К папе? Почему? Когда?

— Ну… Сейчас, когда ты вышел…

— Ах… так ты не спала?

— Это он дал тебе деньги, чтобы заплатить за гостиницу?

— Он? Ты совсем ненор…

Фред не договорил. Он наморщил лоб, лихорадочно соображая, и после недолгой паузы произнес:

— Да. Я видел предка. Все ему рассказал. Он дал мне десять… То есть пятнадцать тысяч.

Он хотел посмотреть на нее, но предпочел не отрывать взгляда от дороги. Уточнил:

— Одну бумажку в десять тысяч и пять по тысяче.

Наступило молчание. Первой заговорила Тереза:

— А ты сказал про нас?

Он в смущении заерзал на сиденье.

— Ух! Видела бы ты папашину физиономию, когда я поднял его среди ночи! Ты пропустила отличный спектакль! Он был так ошарашен, что выложил монеты без разговоров.

Фред старался говорить в шутливом тоне, но ему это плохо удавалось. Тереза упорствовала:

— Теперь он знает?

— Знает о чем? — взорвался Фред.

— О тебе и обо мне.

Фред не ответил. Он все сильнее нервничал. Его страшила мысль, что он может произнести одно лишнее слово и открыть истину, которая становилась невыносимой для него.

— А что мне делать с этой колымагой? Ну?

Они въехали в туннель. За ними был мост Сен-Клу.

— Не знаю, — сказала Тереза. — Я все время думала, что мы оставим ее там, где взяли.

Фред кивнул:

— Неплохая мысль, неплохая…

Терезу тронул его ребяческий тон. Она придвинулась к нему и почувствовала, что он дрожит. Фред был благодарен ей за это тепло.

— И не ломай себе голову из-за колымаги. Я куплю тебе другую… Вот увидишь…

Значит, он разговаривал с отцом, но не хотел в этом признаться. Все из-за своего самолюбия, как всегда. Она улыбнулась в темноте. Но почему он по-прежнему так дрожит? Она хотела спросить, но сдержалась. Плечи Фреда постепенно опускались, словно под бременем накопившейся усталости. Навстречу им пронесся грузовик, ярко осветив салон машины. Фред плакал.

— Что с тобой?

— Ничего… Я… Просто очень спать хочется, вот и все.

Ей стало его жалко: это прозвучало так по-детски.

— Поедем, ты отдохнешь…

— Куда? Куда мне идти?

— Ко мне, — предложила она, удивившись вопросу.

— Спасибо, Тереза, ты добрая… Очень добрая…

Он остановил машину, сжал девушку в объятиях, шепча:

— Не надо оставлять меня одного… Ты нужна мне…

— Но ты тоже мне нужен, Фред… Мне нужен мужчина…

— Мужчина? — крикнул он неожиданно тонким голосом. — А я не мужчина? Я разве не принес тебе деньги?

— Да… да…

Чувствовалось, что вчерашняя сцена глубоко задела его. Терезе хотелось попросить за нее прощения:

— Я жалею о том, что наговорила тебе, Фред… Я этого не думала, знаешь…

Он уткнулся ей в плечо, и она едва расслышала:

— Нельзя… нельзя доводить человека до крайности… нельзя.

— Нет, дорогой… Я больше так не буду…

Он погладил Терезу по щеке. Что-то ее оцарапало. Часы у него на руке. Девушка возмутилась:

— Фред! Держу пари, что ты стянул часы у отца!

Реакция Фреда ее ошарашила:

— Папа! Плевать я на него хотел! Слышишь! И на тебя тоже! Я не желаю, чтобы мне задавали идиотские вопросы! С меня хватит, понимаешь? Хватит!

Он рванул машину с места. Тереза не смела нарушить молчание. Может быть, потому, что, не отдавая себе в этом отчета, что-то поняла.

«Фрегат» выехал на авеню Версаль.

Глава XVI

Зажглась лампочка. На этот раз у Жюльена было ощущение, будто свет вспыхнул у него в мозгу. Перехватило дыхание. Он вскочил в растерянности, ослепленный, прикрывая глаза рукой. Опять ночной сторож? Он машинально взглянул на часы: половина шестого… Что бы это могло значить? Прервавшись на тридцать шесть часов, жизнь начиналась для него вновь, и он был не в состоянии так сразу поверить в это.

В висках стучало. Вдруг промелькнула мысль: портье или уборщица вызывают лифт. Его обнаружат… Ни за что!

Неуверенно, словно не желая искушать судьбу, он нажал кнопку двенадцатого этажа. Чудо: бесшумно и плавно лифт поплыл вверх.

Кабина остановилась, но Жюльен не осмеливался выйти. Он не мог поверить в чудо. Здесь, должно быть, какая-нибудь ловушка. Какая? Ах да! Никто никогда не должен заподозрить, что все это время он провел в здании, рядом с трупом Боргри.

Заблокировав дверь кабины, Жюльен приподнял линолеум, чтобы проверить, как закреплен люк, который он открывал в темноте при свете зажигалки. Перочинным ножом он подправил свою работу, проделанную вслепую. Лезвие сломалось, и осколок куда-то завалился. Жюльен не пожалел драгоценного времени, чтобы его разыскать, и, найдя, сунул в карман. Теперь отпечатки пальцев. Носовым платком он стер их повсюду. Носком ботинка выбросил из кабины крошки табака. В любом случае уборщица должна пройтись здесь с пылесосом, но лишняя предосторожность не повредит.

Он тщательно отряхнул пальто, чтобы не выглядеть чересчур грязным, если вдруг встретит кого-нибудь. Теперь он был готов. Жюльен прислушался. Все было тихо. Он открыл дверь кабины. Никого. Сделал несколько шагов и, обалдев от чувства вновь обретенной свободы, прислушался опять. Тишина. Он побежал в свой кабинет.

Когда он увидел на столе документы, ему чуть не стало плохо: ведь из-за них все произошло! Он схватил их, чтобы уничтожить, но внезапная резь в желудке заставила его согнуться пополам. Он едва сдержал крик.

У дверей послышались медленные шаги. Жюльен выпрямился, насторожившись. Сделав над собой усилие, он подбежал к двери и повернул ключ. Как раз вовремя. Шаги замерли у дверей.

Прижавшись к стене, Жюльен старался не дышать. Ручка двери повернулась несколько раз. Боль в желудке прошла: новая опасность была куда серьезней, чем все остальное. Кто-то в коридоре упорствовал, толкал дверь. Жюльен закусил губы: ему никогда не приходило в голову поменять этот ненадежный замок. Ручка двери ходила туда-сюда, кто-то ломился в дверь.

— Вы что-нибудь ищете? — раздался женский голос.

— По правде говоря, не знаю…

Это Альбер! Что ему надо? Уборщица захихикала:

— Ну, вы всегда шутите!

— Я не шучу, — ответил Альбер. — Я явно старею. У меня видения. Когда я пришел сегодня утром, мне показалось, что у здания стоит машина одного из работающих здесь… Я хотел посмотреть, тут ли он. Понимаете, я своими глазами видел, как он уехал в субботу вечером.

— Это ничего не значит, — возразила женщина. — Он мог приехать сегодня спозаранку, чтобы поработать.

— На него это не похоже, — решительным тоном ответил привратник. — Да и скажите, как бы он вошел, когда все двери заперты.

Они удалились. Жюльен слышал, как их голоса становились все тише.

— Вы искали меня? — спросил Альбер.

— Я хотела узнать, закончили ли маляры работу?

— Да. Можно наводить порядок.

— Тогда я начну оттуда. Там, должно быть, полно работы.

Последние слова Жюльен не расслышал. Он нервно потер руки. Тем лучше! Таким образом и последние следы его пребывания в соседнем кабинете будут уничтожены. Жюльен беззвучно засмеялся. От начала и до конца провидение было с ним. Вдруг он снова схватился за живот; боль вернулась.

Он дотащился до письменного стола, сжег бумаги, вытряхнул пепел в окно и вздохнул. Наконец-то!

Жюльен с трудом проглотил таблетку и зашел в небольшую комнатку, примыкавшую к кабинету, чтобы запить лекарство водой. В зеркале над умывальником он увидел отражение какого-то уголовника с лицом, заросшим неопрятной щетиной, со впалыми щеками, с синяками под глазами, в грязном пальто. Вооружившись платяной щеткой, Жюльен принялся его чистить. Борта стали почище, но на полах машинное масло осталось. Жюльен снял пальто, стряхнул. Пыль летела из него, как из грязного ковра. Да, в таком виде он не сможет нигде показаться. Он повесил пальто на плечики и нацарапал на листочке из блокнота: «Дениза, будьте любезны, как придете, отнесите мое пальто в чистку».

Жюльен заколебался. Секретарша должна быть уверена, что записка оставлена в субботу вечером. Он добавил: «…Погода во время уик-энда, похоже, будет теплой. Я надену плащ. Он у меня в машине».

Прикрепив записку к пальто, он вышел.

Но тут же вернулся назад, захлопнув дверь: в конце коридора появилась целая группа уборщиц, направляющихся к кабинету, где только что закончились малярные работы. Жюльен прислушивался к их шагам, голосам. Когда, по его расчетам, они уже были в комнате, он вышел опять и устремился к лифту. Тут же передумал: чересчур опасно. Он начал на цыпочках спускаться по лестнице. До него доносились голоса уборщиц: они говорили громко, чтобы перекричать шум пылесоса.

Жюльен добрался до третьего этажа, когда раздался страшный крик. Боргри! Он изо всех сил вцепился в перила, чтобы не поддаться панике.

Снизу донесся голос привратника:

— Что случилось?

С двенадцатого этажа последовал ответ:

— Скорей сюда, месье Альбер!

— Но в чем дело?

— Несчастье! Страшное несчастье!

Пылесос замолчал. Наверху послышались восклицания, громкий разговор. Внизу Альбер ворчал на уборщиц за то, что они пользуются лифтом, чтобы попасть на нужный им этаж. Кабина опускалась с еле слышным шелестом.

Жюльен мысленно похвалил себя, что не воспользовался лифтом. Он стиснул челюсти, его нервы напряглись до предела. Он выжидал.

Спустившись вниз, кабина тут же снова пришла в движение. Это поднимался Альбер. Путь был свободен.

Жюльен буквально вылетел на улицу. На углу у кафе в двух шагах от своей машины он остановился потрясенный. С ужасом он прочел чуть размытые слова, написанные мелом на тротуаре полуметровыми буквами: «Бог ищет тебя!»

Жюльен заметил, что стоит на другой надписи, начертанной более мелко, и отступил. Под призывом Армии спасения какой-то бродяга написал: «Я в соседнем кафе».

Но Жюльену это не показалось смешным. Он вздохнул, лишь усевшись за руль. Стал перебирать в памяти все, что произошло. Не забыл ли он чего-нибудь?

Бумаги?.. Обращены в пепел.

Боргри?.. Покончил с собой.

Лифт?.. Никаких следов.

Отпечатки пальцев?.. Повсюду стерты.

Пальто?.. Будет отдано в чистку…

Жюльен поежился от утреннего холода, протянул руку к заднему сиденью, взял плащ и надел его. Он нажал на стартер, включил первую скорость, повернул направо, затем налево и очутился перед надписью: «Бог ищет тебя!» Жюльен пожал плечами. Скорей бы удалиться от этого проклятого здания! Он сделал круг по кварталу, чуть не попал на ту же улицу, спохватился в последний момент и поехал вдоль бульвара Осман.

Вдруг он понял, что едет не в том направлении, повернул назад, сделав большой круг. К счастью, улицы в этот час еще были пустынны. Жюльен изо всех сил сжимал руль, чтобы унять дрожь в руках.

Глава XVII

Жанна вздрогнула во сне от телефонного звонка и тут же сняла трубку, как будто и не спала.

— Алло? Да?

Рядом с ней Жорж тер глаза.

— Кто это?

Жестом она дала понять, что не знает.

— Кто вам нужен, месье?

Жорж выхватил у нее трубку.

— В чем дело? Нечего будить людей в такое время! — раздраженно прокричал он.

Увидев, как на лице Жоржа появляется удивленное выражение, Жанна заволновалась:

— Плохие новости?

— Живраль? Но что вы хотите? — спросил Жорж.

— Что случилось, Жорж? Плохие новости? Насчет Жюльена?

Он жестом велел ей молчать и, окончательно проснувшись, внимательно слушал.

— Послушайте, старина, — сказал он наконец, — неужели вы меня разбудили только затем, чтобы спросить, нет ли у меня чего-нибудь нового!

— Именно, именно, — ответил Живраль. — Должен же я проверить, правда?

— Держу пари, что он нашел его! — вмешалась Жанна.

Жорж прикрыл трубку ладонью и повернулся к жене:

— Дашь мне наконец дослушать? Нет, говорю тебе, нет, он его не нашел! Алло! Вы не могли дождаться более удобного времени для проверки?

— Что поделаешь? Меня тоже подняли с постели!

— Это не довод!.. А? Вас подняли с постели? Почему?

— Я знала, знала… — простонала Жанна. — Они нашли его, но не хотят тебе говорить!

— Что это значит — вас «подняли с постели?»

— Ничего. В связи с другим делом…

Жорж в раздражении состроил жене гримасу: ну вот, мол, видишь?

Жанна не верила:

— Он все придумывает. Я уверена, что он звонит из морга. Спроси у него, спроси…

Жорж терял терпение:

— Прошу тебя, Жанна, я ничего не слышу… Нет, это я говорил жене. Объясните, Живраль, что происходит?

— Да ничего, повторяю вам, месье Журлье. Просто я хотел узнать, не объявился ли Куртуа. Кстати, мадам Куртуа еще у вас?

— Конечно… Она здесь… Подождите…

Он слегка подтолкнул жену:

— Иди посмотри, у себя ли Женевьева. Быстро…

Жанна нашарила тапочки и вышла, набрасывая пеньюар. В прихожей она столкнулась с горничной.

— Что-нибудь случилось, мадам?

— Нет. Мадам Куртуа не уходила?

— Я не знаю…

Жанна открыла дверь. Натянув одеяло до самого подбородка, Женевьева спокойно спала.

«Вот дрянь! — мысленно возмутилась Жанна. — Во всем доме только она и спит».

Она чуть не хлопнула дверью, но увидела горничную, в недоумении смотревшую на нее, и попыталась улыбнуться.

Вернувшись в спальню, она услышала, как муж настойчивым тоном произносит:

— Подождите, инспектор, я не совсем понял смысл…

Живраль терпеливо повторил:

— Записные книжки, что сейчас у вас… Тайная бухгалтерия Жюльена Куртуа…

— Да…

— Вы по-прежнему собираетесь возбудить дело против мужа вашей сестры, не так ли?

— Разумеется…

— Ну вот, все очень просто… Вам не придется беспокоиться. Мой коллега зайдет к вам и заберет их. Дормаль. Вы не забудете имя? Дормаль.

— Хорошо, Дормаль. Но чего я не понимаю, это… — Он увидел Жанну и прервал фразу. — А, вот жена вернулась! Сейчас она нам скажет, здесь ли мадам Куртуа.

Жанна пожала плечами.

— Здесь. Спит сном праведника.

— Ну, я же вам говорил, инспектор. Она спит. Она не выходила из дома. Не объясните ли вы мне теперь…

— Спасибо, — ответил Живраль.

— Алло! Алло!

Открыв от изумления рот, Жорж смотрел на трубку с таким видом, будто собирался выяснить у нее причину подобной неучтивости.

— Ты представляешь, он повесил трубку.

— Он что-то от тебя скрывает, — сказала Жанна, вновь укладываясь в постель.

— Ну что он может скрывать? Что обнаружил его в морге? Тогда бы ему не нужны были записные книжки.

— Какие записные книжки?

— Бухгалтерия Жюльена. За ними придет полицейский.

— Ты по-прежнему собираешься разорить его?

Жорж развел руками:

— Не знаю, дорогая, ну что тебе сказать?

Жанна сделала над собой усилие, чтобы заговорить спокойным тоном:

— Во всяком случае, если б он что-то обнаружил, он не стал бы звонить и спрашивать, есть ли новости у тебя.

Жорж закашлялся:

— Возможно. Теперь спи, еще рано.

Натянув одеяло, он стал ворочаться с боку на бок, испуская глубокие вздохи:

— Черт побери!

— К чему бы этот звонок? — спросила Жанна.

— А я знаю? Ради удовольствия разбудить ни свет ни заря порядочных людей.

— Он ничего не сказал тебе, пока я ходила смотреть, здесь ли Женевьева?

— Ничего, кроме того, что ты слышала или поняла. Много бы я дал, чтобы схватили этого мерзавца!

— Да, разумеется. Ведь во всем виноват только он один! А твоя святая сестрица тут ни при чем? Не она довела его до этого, не она так или иначе толкала его на все эти обманы! Из-за этой вздорной бабенки весь свет перевернулся вверх дном, а за бедным парнем, который ничуть не хуже других, гонится полиция, как за преступником.

— Он и есть преступник! Если б ты знала, сколько он у меня украл!

— Ах нет! Прошу тебя, не начинай снова. Подумать только, она сама, его жена, которая утверждает, что любит мужа, отдала тебе эти документы! Твоя сестра — подлая женщина!

Жорж в изумлении смотрел на жену:

— Да что в конце концов тебе сделала Женевьева?

— Мне — ничего. Не мне, а нам, Жюльену.

— Это несчастная женщина, совершенно не приспособленная к жизни.

— Из тех несчастных, которые не в состоянии жить самостоятельно, но зато умеют очень хорошо портить жизнь другим, если только другие не вертятся вокруг них!

Он хотел возразить, но Жанна жестом велела ему замолчать:

— Ладно. Спи. Нет смысла спорить на эту тему.

Жорж не стал настаивать. Когда у Жанны такой голос и этот взгляд, лучше промолчать. Повернувшись друг к другу спиной, они старались уснуть.

— Ты спишь? — тихо спросил Жорж через некоторое время.

Жанна лежала с открытыми глазами, но не ответила мужу.

Фред чуть похрапывал.

Тереза, закинув руки за голову, рассматривала потолок своей комнатки. Кое-где штукатурка облупилась. Тереза вздохнула. Ей нравилась эта комната. Каждый уголок здесь был украшен с любовью и изобретательностью стесненных в средствах людей. Даже после беспорядка, который внес сюда Фред, все было чисто, прибрано. Диван-кровать у стены, встроенная кухня в углу: рядом с крошечной мойкой стол из белого дерева, на котором газовая плитка; окошко под самой крышей и цветы…

Этажерка, на которой когда-то стояло штук двадцать книг, а теперь осталось два одиноких толстых тома Concise Oxford Dictionary,[4] сохранившихся с тех времен, когда Фред собрался писать сравнительный анализ английского и французского языков. Дальше названия дело не пошло.

У Терезы было странное чувство, будто она видит свою комнатку в последний раз.

«Он не мог успеть съездить в Париж, повидать отца и вернуться. Он меня обманул».

К тому же у отца не было никаких причин подарить Фреду еще и золотые часы, которые сейчас лежали на тумбочке.

Задним числом она обратила внимание на одну деталь. Фред сказал, будто отец дал ему купюру в десять тысяч франков и пять купюр по тысяче. Однако в пачке, которую она видела, денег было значительно больше.

Приподнявшись на локте, она взглянула на спящего юношу. Он и во сне, казалось, страдал: губы приоткрыты, как бы моля о пощаде, веки крепко сомкнуты, словно плотный занавес, ограждающий от реальности. Повернувшись к Фреду спиной, Тереза дотянулась до его пиджака, висевшего на стуле рядом с кроватью, и залезла в карман. Бумажник. У Фреда не было бумажника. Подарок отца? Почему бы и нет, в конце концов?

Она хотела положить его на место, но передумала.

Левое отделение было предназначено для денег. Правое состояло из прозрачных кармашков для документов, фотографий. На одной из них Тереза тут же узнала ту пару. Она ожидала этого. Владелец трейлера и его жена. Девушка совсем не удивилась. Ее удивляло скорее, что она знала все еще тогда, когда они бежали из Марли.

— Фред! — тихо позвала она, в голосе ее звучал упрек.

Фред жалобно застонал во сне, как щенок, которому что-то приснилось. Тереза уронила бумажник и, вся дрожа, сцепила руки. Опустив ноги с кровати, она сунула руку в задний карман брюк Фреда и вытащила оттуда деньги. Несколько десятков купюр по десять тысяч франков. Она заплакала, не испытывая горя, вытирая слезы тыльной стороной ладони, сама того не замечая, с фатализмом, свойственным бесхитростным душам, которые несут в себе уверенность: «Это было бы слишком здорово, это должно было так кончиться».

— Что ты там делаешь? — спросил Фред, едва ворочая языком, не открывая глаз.

— Ничего, спи, милый, спи…

Он повернулся к ней спиной и мирно захрапел.

Тереза схватила часы. Это были великолепные золотые швейцарские часы. Она с трудом прочла надпись, выгравированную на крышке: «Педро от его Жермены». Рыдание сдавило ей горло. Ее затошнило, она побежала к умывальнику.

Несмотря на то что Тереза была лишь в рубашке, а в комнате было холодно, она вся покрылась потом. Обхватив голову руками, она пыталась спокойно размышлять. Она все еще держала в руке часы, и их тиканье у самого ее уха стало невыносимым. Через открытое окно Тереза видела вокруг одни крыши. Она размахнулась и бросила часы — эту улику — в окно, как можно дальше от того, кого она хотела защитить. Они ударились о балюстраду, отскочили и упали на тротуар.

Тереза высунулась в окно, но ничего внизу не разглядела. «Ну и ладно, — подумала она, — никому в голову не придет одно с другим связать».

Тихо, чтобы не разбудить Фреда, сохраняя полное спокойствие, Тереза чиркнула спичкой и зажгла газ. В рассветном полумраке заплясали голубые язычки пламени. Тереза взяла тарелку, случайно задела стоящее рядом блюдце. Она повернула голову, но Фред не проснулся.

Она сама еще не понимала, что приняла решение.

Тереза брала по две-три купюры и сжигала их в тарелке. Глядя, как сгорают деньги, которые могли бы ей помочь, она не испытывала ни малейшего сожаления. Затем наступил черед бумажника и всего его содержимого. Кожа долго не загоралась, зато кармашки из целлофана вспыхнули сразу.

С тарелкой в руках Тереза вышла в коридор, темный и пустой. Она дошла до туалета на лестничной площадке, закрыла за собой дверь на задвижку, высыпала пепел в унитаз и спустила воду. От волнения она чуть не потеряла сознание. Голова закружилась, и она прислонилась лбом к матовому стеклу двери. Она гладила свой живот и бормотала: «Теперь не время, мой милый малыш… Сейчас все будет кончено…»

Вернувшись в комнату, она сполоснула тарелку, тщательно ее вытерла и поставила на место. От ледяной воды у нее заломило пальцы. Она погрела их над плитой. Опять, гладя живот, она ласкала своего еще почти не существующего ребенка и шептала с бесконечной нежностью: «Тебе, право же, не повезло. Но все равно у тебя никогда не было бы папы… Так, старший брат, да и тот…»

Тереза машинально выключила газ, но не отпустила кран.

Оглядевшись, она повернула его, вновь открывая, и услышала легкое посвистывание, с которым газ выходил из отверстий горелок. Тереза не отрываясь смотрела на маленькие черные дырочки, откуда выползала невидимая, неощутимая смерть. Смотрела равнодушно. Какие-то мысли в голове, неясные чувства в душе пытались обрести форму, но Тереза не могла понять, была ли то радость или грусть.

Заставив себя отвести взгляд от плиты, она приблизилась к постели, где спал Фред. Откинув одеяло, она прикоснулась губами к его груди. Он не шелохнулся. Ступая босыми ногами, подобно ребенку, который собирается нарушить запрет, она подошла к стенному шкафу и достала спрятанный за простынями томик Бодлера, «Цветы зла». Если бы Фред видел, что она читает эти «мещанские стишки», он пришел бы в ярость.

Держа книжку в руке, она вытянулась рядом с ним на постели с довольным видом.

Вдруг Тереза увидела, что окно осталось открытым. Она пожала плечами и вскочила, чтобы закрыть его. Фред зашевелился, ворча:

— Скоро ты успокоишься, а?

— Да, милый. Кончено. Все кончено.

Она осторожно вернулась в постель и улеглась, как женщина после родов, готовящаяся к визиту родственников и друзей. Но она готовилась принять смерть. Тереза раскрыла книгу на 224-й странице. Она знала ее наизусть.

Улыбнулась. Два названия друг против друга: «Смерть любовников» и «Смерть бедняков». Вверху название главы: «Смерть».

Она инстинктивно открыла рот, чтобы глубже вдохнуть, и беззвучно рассмеялась: «Какая же я глупая!» Она прочла:

Постели, нежные от ласки аромата,

Как жадные гроба, раскроются для нас,

И странные цветы, дышавшие когда-то

Под блеском лучших дней,

Вздохнут в последний раз.[5]

Затем перевела чуть затуманенный взгляд на другую страницу:

Ты — Ангел: чудный дар экстазов, сновидений

Ты в магнетических перстах ко всем несешь,

Ты оправляешь одр нагим, как добрый гений…[6]

«Ты оправляешь одр нагим, как добрый гений…» — повторила она про себя.

Отбросив простыню, она залюбовалась телом Фреда. Рассердившись на себя за то, что лежит в рубашке — будто это было кощунством, — скинула ее. Она испытывала какое-то тошнотворное опьянение…

«Боже, часы…»

Но мысль ее прервалась. Все это было так мелко в той огромной черной пропасти, куда она погружалась… Все тени стираются… даже тень гильотины…

Часы?

Их рано утром подобрала на тротуаре спешившая на рынок женщина и отнесла в комиссариат. Есть еще честные люди во Франции. Впрочем, часы ведь были разбиты.

Книга соскользнула с колен Терезы. Девушка прижалась к Фреду и обхватила его руками. В ее сознании смешивались возлюбленный и сын. От тела, которое она так любила, исходило нежное тепло. Нечто чистое и вечное, возвышенней страсти. В полусне Фред что-то пробормотал. Она баюкала его, гладила по голове.

«Спи, моя любовь. Ничего не бойся, мама все устроила. Никто не узнает. Никто ничего не узнает… Ничего…»

Она крикнула изо всех сил: «Ничего!» С губ ее не слетело ни звука, но она об этом уже не знала.

Утреннюю тишину нарушало лишь шипение газа, заполнявшего комнату.

Глава XVIII

В конце авеню Георга V Жюльен Куртуа проехал на красный свет и резко затормозил.

Услышав скрип тормозов, полицейский обернулся. Жюльен до крови закусил губу: «Осторожно, это первое испытание. Ничего не бойся. Никто ничего не может знать».

Полицейский приближался к нему, улыбаясь. Жюльен сделал над собой неимоверное усилие, чтобы унять нервную дрожь.

— Что, месье, мы еще не проснулись?

— Да. Когда выезжаешь в такой ранний час… — пробормотал Жюльен.

Полицейский поморщился:

— И еще так торопишься. Вы даже не побрились… Впрочем, за это штраф не предусмотрен…

Зажегся зеленый свет. Полицейский жестом показал Жюльену, что он может продолжать путь. От волнения Жюльен не мог справиться со своими движениями. Мотор возмущенно зарычал.

— Ну-ну, успокойтесь! — ухмыльнулся полицейский. — Не стоит портить машину из-за пустяков!

— Дело в том, — пролепетал Жюльен, желая оправдаться, — что я спешу на поезд. Поэтому…

Полицейский уже его не слушал, пробегая взглядом заголовки газет, выставленных в соседнем киоске. Жюльену наконец удалось переключить скорость, но тут мотор заглох.

— Он еще не проснулся, — сообщил полицейский киоскерше, которая дышала на пальцы, чтобы согреть их.

— Сегодня холодней, чем вчера, — сказала она. — Удивляюсь только, как терпят люди.

Она указала на лежащую сверху газету: «Последние новости. Зверски убита супружеская пара туристов. Убийца скрылся».

— Видели?

Полицейский поцокал языком, качая головой. Киоскерша прокомментировала:

— Придет же людям в голову… Заниматься туризмом в это время года!

— Ну… знаете, не такая уж была плохая погода… И вообще это погода запаздывает, а не туристы опережают календарь!

— Послушайте-ка, а… убийца скрылся…

Рукой в белой перчатке полицейский сделал успокаивающий жест.

— Не волнуйтесь, его поймают. От нас не убежишь…

Вернувшись небрежной походкой на свой пост, он увидел красный «фрегат», остановившийся при въезде на мост. Полицейскому был слышен беспорядочный стук мотора. Он направился к Жюльену.

Увидев его в зеркальце, Жюльен вздрогнул. «Испытание продолжается, — повторял он про себя. — Надо держаться. Если я выдержу этот экзамен, я спасен».

— Послушайте, нельзя же так, карбюратор выйдет из строя! — сказал полицейский, поравнявшись с машиной. — Включите вторую скорость, я вас подтолкну.

Жюльен послушался. «Он не может знать. Никто ничего не может знать!»

— Да… Да. Вы мне скажете, когда надо будет выключить сцепление…

— Давайте…

Уже собираясь обойти машину, полицейский нахмурил брови, подозрительно взглянув на Жюльена.

— Что-то вы очень нервничаете; у вас уже дважды глохнет мотор. Права есть?

— Конечно.

— Покажите.

Он стал вдруг серьезным, даже строгим. Жюльен торопливо достал документы. Полицейский внимательно изучил их. Жюльен кусал ногти.

— Ладно. — Полицейский вернул ему права. — Должно быть, дело в карбюраторе.

Жюльен задержал дыхание.

— Давайте… — повторил полицейский. — Значит, вторую, а как я скажу, вы выключаете сцепление…

Зажав под мышкой жезл, он уперся в багажник. Колеса медленно крутились. Полицейский, пыхтя, толкал машину. На середине моста он крикнул:

— Пошел!

«Фрегат» рванулся с места, из выхлопной трубы вылетело облачко дыма. Полицейский достал платок, чтобы вытереть руки.

— Ну что, это все карбюратор? — крикнул он.

Но машина удалялась на полной скорости.

— Ладно! — Полицейский состроил презрительную гримасу. — Хоть бы спасибо сказал!

Живраль стоял в подворотне на улице Молитор. Ему было холодно. Он проклинал свою работу. Услышав, как к дому подъезжает машина, он отшвырнул погасший окурок. Да, это был красный «фрегат». Живраль с удовлетворением проверил регистрационный номер.

Из машины торопливо выскочил мужчина, прошел мимо него, взглянув на инспектора, как смотрят на бродягу, оказавшегося вдруг на главной улице. Живраль дал мужчине войти в дом, затем, подойдя к свету, изучил фотографию, которую ему дал Жорж. Он развел руками и тихонько присвистнул. К нему подбежал его помощник:

— Это он, патрон? Он сошел с ума, если вернулся!

— В этом деле они все сумасшедшие, сынок. Ничего нельзя понять. Теперь соображаешь, что значит интуиция?

— А что? Вы столько ворчали, когда комиссар поставил вас здесь!

— Вот именно. В этом и есть работа… Ну оставайся здесь. Я пошел.

Помощник, совсем еще молодой полицейский, потер руки, потом стал греть их под мышками.

Вконец измученный Жюльен у дверей своей квартиры постарался собраться с мыслями.

— Простите, месье… — Незнакомый человек показал свое удостоверение.

Жюльен не мог скрыть испуга. Живраль грустно улыбнулся:

— Это вы Жюльен Куртуа?

— Да… да, в чем дело?

Он тоже улыбался, стараясь побороть дрожание губ.

— Ничего особенного. Ваша жена заявила о вашем исчезновении в субботу вечером, ну…

— Моя жена? — спросил Жюльен в недоумении. Он забыл про нее. — В самом деле, бедняжка… Она, должно быть, волнуется. Я уезжал и… — Он замолчал. Чем меньше он будет говорить, тем лучше. В любом случае никто не может ничего знать. — Я сейчас же ее успокою.

Он открыл дверь, вошел в квартиру, обернулся:

— Спасибо, мес…

Инспектор с невозмутимым видом ногой придерживал дверь, не давая Жюльену ее закрыть.

— Вашей жены нет дома.

— Что вы говорите? Вы сошли с ума?

— Увы, не я! Ваша жена у брата.

— У Жоржа? Какой вздор!

Жюльен потряс головой; ему теперь никак не удавалось привести свои мысли в порядок. Они сталкивались, мешались, бились о череп, как о тюремные стены.

— Ну да! — продолжал инспектор. — Похоже, она собирается подавать на развод.

— Но это невозможно!

Жюльен устремился в комнаты с криком: «Женевьева!»

— Не трудитесь, месье. Ее здесь нет. Повторяю вам, она у своего брата.

Жюльен вынужден был сесть. Только не упомянуть Боргри. Что это еще за история? И этот дурак, который не перестает что-то говорить… Что он там говорит?

— …Впрочем, месье Журлье со своей стороны собирается подать на вас в суд за мошенничество…

— ЧТО?

Жюльен вскочил, кинулся в спальню, стал лихорадочно рыться в маленьком секретере. Спокойный голос за его спиной продолжал говорить с оттенком сожаления, как бы желая толкнуть его на признания:

— Если вы ищете свою тайную бухгалтерию, то могу вам сообщить, что как раз сейчас один из моих коллег несет ее в прокуратуру.

Жюльен не хотел оборачиваться: сначала надо было изобразить на лице спокойствие. Все это, в сущности, имеет лишь относительное значение. Самое главное — Боргри. А о нем никто ничего не знает. Кроме него. И кроме мертвеца. Черт побери! Все прошло так гладко, если не считать лифта!

— Ваша жена, — продолжал Живраль, — все рассказала брату и все ему отдала.

Жюльен не шелохнулся. Все это не так уж страшно.

— Что поделаешь, такова жизнь, — не умолкал Живраль. — Вдруг все сваливается на вас разом: жена бросает, шурин обвиняет в мошенничестве… А тут еще мы… собираемся морочить вам голову насчет Марли…

— Марли?

Инспектор прокашлялся:

— Короче, вы влипли, месье Куртуа.

Жюльен повернулся к нему, и Живраль, к своему удивлению, увидел выражение облегчения на его лице.

— Да полно! Деньги — дело наживное.

«Он неплохо держится», — подумал полицейский.

— С вашего позволения, я позвоню, — произнес он вслух.

Не дожидаясь ответа, Живраль снял трубку, набрал номер. В это время Жюльен лихорадочно размышлял. Уговорить Женевьеву. Проще простого. Конечно, разговор будет не из приятных, но не больше того. Жорж в суд не подаст. Подложные счета? Отделается штрафом налоговому управлению. И деньги в конечном счете выложит тот же Жорж. Живраль, наблюдавший за Жюльеном, увидел, как тот улыбнулся.

— Алло? Это ты, Марсель? Живраль. Скажи Маруа, что можно снять наблюдение за зданием «Ума-Стандард». Ну да, я задержал его дома. Конечно, папашу Живраля чутье не подведет. Предупреди шефа, что сейчас я его привезу. И пошли ребят на улицу Молитор за колымагой… Он сам преспокойненько приехал на ней… До скорого… — Живраль повесил трубку. — В путь, месье Куртуа.

— Вы хотите меня арестовать? — Жюльен выпятил грудь. — У вас есть ордер?

— Не успел. — Живраль с извиняющимся видом развел руками. — Времени не было. Подумайте сами, все обнаружилось в пять часов утра. Без четверти шесть меня подняли с постели, и я явился прямо сюда, не заходя на службу.

— Все это, конечно, прекрасно, но я мог бы отказаться идти с вами.

— Разумеется… Я даже не имею права задержать вас!

— В таком случае вы не станете на меня сердиться, если…

Он быстро вышел из квартиры и бегом спустился по лестнице. За ним не спеша следовал Живраль. Внизу Жюльен столкнулся с каким-то мужчиной, который вежливо спросил:

— Вы там, наверху, не видели моего коллегу?

— Я тороплюсь, у меня нет времени…

— Теперь у вас будет много времени, месье Куртуа… — вмешался, присоединившись к ним, Живраль. — Прошу, идите вперед.

Жюльен вышел. Живраль захлопнул дверь, щелкнул замок. Жюльен вздрогнул, как от удара: это закрылась дверь в его мечту о завоеванной свободе.

Этот звук преследовал Жюльена в течение многих, многих дней. А перед глазами постоянно была захлопнувшаяся дверь…

Садясь в такси, Живраль протянул ему утреннюю газету, указав на коротенькую заметку: «Зверски убита супружеская пара в лесу Марли». Марли… Марли?.. Убийца скрылся.

— Зачем вы мне показываете это?

Полицейский ничего не ответил, хлопнул дверцей машины. Жюльен подскочил от этого звука.

Теперь за ним захлопнулась решетка. Разве сажают в тюрьму людей в связи с гражданским иском?

— Дверь! Сквозняк! — крикнул кто-то.

— Сейчас, сейчас закрою, не нервничай!

Где-то хлопнула еще одна дверь.

Изо всех сил он старался сохранить хладнокровие. «Пока я буду молчать, они ничего узнать не могут». Если б только не все эти захлопывающиеся двери.

В полдень вместе с супом ему просунули через решетку вечерний выпуск газеты. Он чуть не пропустил корреспонденцию на первой странице:

«ДВОЕ ТУРИСТОВ УБИТЫ В ЛЕСУ МАРЛИ».

«Что они мне морочат голову с этой историей?»

«ПОЛИЦИЯ АРЕСТОВАЛА УБИЙЦУ».

«Ну и прекрасно!»

Он развернул газету, и крик замер у него в горле. Под крупным заголовком он увидел свою фотографию, ту, которую так не любила Женевьева и которую сохранил Жорж. Жюльен схватился за прутья решетки и затряс ее изо всех сил:

— Я невиновен! Откройте!

Прибежал тюремщик:

— Не ори. Придет время, все объяснишь. Я-то тут при чем?

Жюльен тяжело опустился на койку. Тюремщик удалился, захлопнув дверь в коридор. Жюльен вздрогнул и разрыдался.

Долгие часы он повторял себе: «Спокойно. Ни слова. По сути дела, ты спасен. Эта глупая ошибка разъяснится, а дело Боргри тем временем пройдет незамеченным. Это же невозможно, ведь все это время ты просидел в проклятом лифте. Но вот уж о лифте молчи. „Ума-Стандард“, лифт, Боргри — табу».

Напротив послышался глухой звук.

— Прекратите хлопать дверьми, черт побери! — заорал Жюльен.

В камере напротив высокий негр продолжал танцевать, хлопая в такт розоватыми ладонями.

Жюльен заткнул уши.

Довольно молодой комиссар — если только это был не следователь — производил впечатление человека сурового и педантичного. Он носил пристежной воротничок и крахмальные манжеты. Может быть, чтобы угодить какому-нибудь своему начальнику, представителю старой Франции. Жюльен вновь обрел видимость спокойствия.

— Месье, в этой истории какая-то ужасная ошибка. Я сказал бы, это трагическое недоразумение. Мне дали газеты, и, к своему огромному изумлению, я узнал, что арестован за жуткое преступление, за убийство с целью ограбления, которое я не мог… вы слышите?.. не мог совершить!

Жюльен замолчал. Его собеседник как будто ничего и не слышал. Он сделал незаметный знак, из-за стола в дальнем углу комнаты поднялся человек, приблизился, положив перед Жюльеном его плащ.

— Это ваш?

— Да. Почему вы спрашиваете?

— Именно этот плащ вы носили в конце прошлой недели?

Он чуть не ответил: «Нет! Я носил пальто». Но вслух произнес уверенным тоном:

— Да. Я оставил пальто на работе и попросил секретаршу отдать его в чистку, потому что…

— Ваше пальто меня не интересует. Я спрашиваю, носили ли вы этот плащ вечером в субботу, в течение воскресенья и в ночь с воскресенья на понедельник?

— Да, — ответил Жюльен с досадой.

Чиновника, казалось, его ответ удовлетворил, и Жюльен насторожился. С этими хитрецами не угодить бы в ловушку.

Плащ унесли и принесли револьвер.

— Вы узнаёте это оружие?

Жюльен с опаской смотрел на револьвер, прикидывал в уме: «Боргри был убит собственным револьвером, итальянского производства. „Беретта“ или что-то в этом роде. А мой сделан в Сент-Этьене… На первый взгляд это тот самый. Но я читал в книжках, как полиция умеет ввести в заблуждение…»

— Ну, так вы узнаёте это оружие?

— Можно мне взять его в руки?

— Пожалуйста.

Жюльен схватил револьвер, пощупал, осмотрел. Как будто все нормально.

— Да, это мой револьвер.

— Когда вы его видели в последний раз?

— В субботу вечером, — ответил Жюльен не колеблясь. — Он был у меня в кармане… Не помню, оставил я его при себе или положил в машину.

На последующие вопросы он не ответил… карман… имеется в виду карман пальто… В вопросе «пальто — плащ» какая-то накладка. Надо разобраться, прежде чем отвечать.

Впрочем, никто не настаивал. Они были вполне удовлетворены.

Во дворе стоял красный «фрегат». Допрос продолжался.

— Это ваша машина?

У Жюльена вновь создалось впечатление, что ему подстраивают западню. Он внимательно посмотрел на регистрационный номер, на левую фару с треснувшим стеклом, на облупившийся лак на приборном щитке рядом с пепельницей, на оторванную тесьму на заднем сиденье.

— Да, — признал он наконец, — это моя машина.

Они вернулись в кабинет. У Жюльена было чувство, что он только что проиграл сражение. Он не понимал какое. Но он не был побежден. Он-то знал, что не убивал этих несчастных туристов! Что его ноги не было в Марли! Он даже не представляет, по какой дороге надо ехать в Марли из Парижа…

— Жюльен Куртуа, обвиняю вас в вооруженном нападении, ограблении и преднамеренном убийстве бразильского подданного Педро Карасси и его жены Жермены, урожденной Жермены Таривель, совершенном вами в ночь с двадцать седьмого на двадцать восьмое апреля тысяча девятьсот пятьдесят шестого года в Марли-ле-Руа, департамент Сена и Уаза…

Выслушав до конца, Жюльен медленно произнес:

— Я решительно протестую против этого обвинения. Я не убивал этих несчастных. Я не мог этого сделать.

У него было ощущение, будто в последний момент он удержался на краю пропасти: он чуть не упомянул о своем неопровержимом, но опасном алиби — лифте.

В эту ночь — свою первую ночь в тюрьме — Жюльен подвел итог. Теперь он знал врага, с которым должен бороться, и этот враг казался ему ничтожным. «Адвокат как будто славный парень. Пусть он говорит, а я, я буду молчать. Я потребую свидания с Женевьевой. Впутала она меня в историю из-за своей ревности! Конечно, она не виновата, но и я тоже! Повнимательней с Женевьевой! Повнимательней с адвокатом! Никогда ничего не говорить о Боргри, о лифте. История с Марли очень кстати, а потом она разъяснится сама собой…»

Все же ему не удавалось заснуть. Он крутился на койке, подавляя желание расхохотаться: «Идиоты, я — это Боргри! Я тот самый, из лифта!» Но тут же начинал себя ругать: «Ни слова, и все пойдет как по маслу».

Глава XIX

Допросы, перекрестные допросы, экспертизы, очные ставки…

Жюльен держался долго, убежденный в своей невиновности. Он то обретал веру, то приходил в отчаяние, но боролся изо всех сил, сдавая позиции лишь пядь за пядью.

— Где вы находились в ночь с субботы на воскресенье?

— Я отказываюсь отвечать.

— А в ночь с воскресенья на понедельник?

— Я отказываюсь отвечать.

Следователь обратился к адвокату:

— Мэтр, вам следовало бы порекомендовать вашему клиенту другой метод защиты!

Адвокат — очень славный парень — повернулся к Жюльену:

— Заклинаю вас, Куртуа, перестаньте играть в молчанку!

— Он хочет, чтобы мы поверили, будто он заботится о чести женщины! — сказал следователь с пренебрежением. — Куртуа, в вашем положении лучше сказать все, даже если замешана женщина. Тут не до чести! Вы рискуете головой ради чьей-то репутации.

Адвокат вмешался:

— Господин следователь, дайте этой женщине, чью честь он оберегает, время самой открыться. В конце концов Куртуа поступает как джентльмен и…

— Эта женщина не существует, мэтр, вы это знаете не хуже меня. А если оберегать…

— Я никого не оберегаю, — спокойно произнес Жюльен, — и я верю в правосудие. Нельзя доказать, что я совершил это преступление, по той простой причине, что я его не совершал.

Его приводили. Его уводили. Тюрьма. Кабинет следователя. Самое удивительное, что свидетели узнавали его.

Эти пожилые супруги… откуда они взялись?

— Куртуа, — говорит следователь, — вот двое свидетелей, которые видели вас в Марли в субботу вечером, весь день в воскресенье и в ночь с воскресенья на понедельник.

Жюльен, которому свет бьет в глаза, перемещается, чтобы лучше видеть мужа с женой. Они морщатся, переглядываются. Мужчина колеблется…

— Рост вроде такой же… но поскольку он прятался…

— Позвольте, — вмешивается женщина, — в нашем деле научишься в людях разбираться. Я, я уверена — это он.

Адвокат готов уцепиться за малейшую неточность и воспользоваться ею:

— Минутку, здесь явно противоречие. Вы заявили, во-первых, что у вас что-то случилось с электричеством, во-вторых, что этот человек тщательно прятал лицо. Почему же, объясните, в этих условиях вы так категоричны в то время, как ваш муж…

Матильда улыбается с видом полного превосходства:

— Женщину от мужчины отличает, мэтр, интуиция.

— Представьте себе, мадам, что правосудие требует фактов!

— Вам недостаточно фактов? — осведомляется следователь. — Машина. Имя, которое называет «таинственный» путешественник: Куртуа. Оружие, которым совершено убийство. И наконец, не забудьте плащ.

Что им всем дался этот плащ? К счастью, адвокат качает головой:

— Тем не менее свидетели противоречат друг другу. Жена говорит «да», а муж говорит «нет»!

Тут Шарль начинает злиться:

— Уж извините! Я не говорил «нет». Я не сказал — «да».

— Нюанс, — тонко замечает Матильда.

Эта пара действует Жюльену на нервы. Женщина заговаривает опять, подтолкнув мужа локтем:

— Я скажу, что тебя смущает, Шарль. Что он одет по-другому. Тогда на нем был свитер с высоким воротом, а потом мы его только в плаще и видели, разве не так?

— Свитер с высоким воротом! — кричит адвокат. — Видите? Держу пари, что у моего клиента вообще нет такого свитера.

Жюльен пожимает плечами. Надо было настоять, чтобы ему дали более опытного, более ловкого защитника.

— Да нет же, есть у меня один. Я надевал его обычно, когда ездил за город.

— А вы как раз собирались за город, вы сказали об этом привратнику.

— Я этого и не отрицаю! Только если б я поехал прямо из канцелярии, то не мог бы его надеть, поскольку он был дома, а на мне была серая рубашка. Та самая, в которой меня арестовали.

— Мы сейчас займемся вашими маршрутами, Куртуа. Прошу вас, вернемся к тому, что вы сказали привратнику. Вы ему сказали, позвольте… — Следователь заглядывает в бумаги. — Вот… «Я собираюсь провести уик-энд с самой очаровательной из женщин».

Жюльен хмурит брови:

— Да, кажется…

Следователь поворачивается к адвокату:

— Ваш клиент запутался в собственной лжи, мэтр, это становится чересчур просто!

— Совсем нет! Куртуа сказал нам, что имел в виду собственную жену!

— Как же получилось тогда, что он не взял ее с собой?

Жюльен с трудом сдерживает смех. Эти типы захлебнулись бы в стакане воды. Он не взял ее с собой, потому что застрял в… Сделав над собой невероятное усилие, он закрывает рот. Ух! Он чуть не проговорился о лифте. А в это время идет жаркий спор вокруг «самой очаровательной из женщин» и свитера с высоким воротом. Кажется, следователь торжествует.

— Ловлю вас на слове, мэтр. Мадам Куртуа не в состоянии с уверенностью сказать, находился ли свитер в квартире. Зато — ваш клиент сам это подтвердил — в помещении, примыкающем к его кабинету, у него стенной шкаф, где он хранит белье…

Адвокат исчерпал аргументы. Он прекращает борьбу, по крайней мере временно, поворачивается к Шарлю:

— Значит, мы договорились, что касается опознания Куртуа, вы нейтральны.

Шарль не успевает ответить. Матильда обращается к следователю, игнорируя адвоката:

— Я убеждена, что муж сможет с уверенностью ответить, если мы увидим господина в плаще.

— Хорошая мысль! Пожалуйста, наденьте плащ, Куртуа.

Жюльен подчиняется, что-то раздраженно буркнув. Смотри-ка, он не замечал, что на левом плече плащ разорван. Наверное, за что-нибудь зацепился.

— Взгляните теперь. Это он?

Хозяин гостиницы морщится, щурит глаза, смотрит на него, склоняя голову то влево, то вправо.

Не выдержав, Жюльен насмешливо спрашивает:

— Ну что, это я?

Матильда, оскорбившись, тут же отвечает:

— Никакого сомнения! Это он.

Но Шарль покусывает губы, Матильда настаивает:

— Ну, говори, ты же видишь… вспомни…

— Ох! Ну что ты хочешь, ведь он все время выбирал темные уголки, — разводит руками Шарль, — отворачивал лицо. Ты ж сама знаешь! Он прятался, он не хотел, чтобы его видели! Ты сама сказала, что он, должно быть, с любовницей… и что поэтому он…

— Видишь, как ты ошибаешься, — прерывает его Матильда. — Не из-за этого он прятал лицо.

— О, пожалуйста, не делайте выводов, — кричит адвокат.

— Мадам права, — резко обрывает его следователь. — Куртуа готовился к преступлению и не желал впоследствии быть узнанным…

Они яростно спорят. Матильда самоуверенно вмешивается в разговор. Она все время улыбается с таким видом, будто хочет сказать: мы с вами, господин следователь, умные люди и понимаем друг друга… Жюльен чувствует, что в последнем выводе следователя что-то хромает… Наконец-то! Нашел!

— Вы позволите? Если я правильно понял, следствие установило, что туристы приехали в воскресенье утром. Как же я в таком случае «готовился к преступлению» уже в субботу вечером?

Жюльен доволен собой, и ему неясно, почему его адвокат вдруг смотрит как побитая собака, почему следователь не может сдержать улыбку, почему направляется к нему с самодовольным и хитроватым выражением на лице.

— Значит, вы признаете, что были в Марли?

— Ничего подобного! Я хотел сказать совсем не это.

— Простое предположение, а не утверждение, господин следователь, — вопит адвокат.

— Ваш подзащитный выдал себя, мэтр.

— Нет! Нет! Нет! — кричит Жюльен до потери голоса.

Он делает над собой усилие. Адвокат явно слаб, и он должен быть чрезвычайно внимателен, потому что его спасение зависит только от него самого.

— Господин следователь… Все же вы не ответили на мой вопрос.

— Допустим, что вы готовились к преступлению. Это просто.

Жюльен как бы раздваивается. Одна его часть яростно старается разрушить стройную цепь выдвинутых против него обвинений. Вторая, уверенная в своей правоте, забавляется, наблюдая за тем, как люди серьезно занимаются каким-то недоразумением. Это смешно, черт возьми! Скоро они обнаружат ошибку.

Он машинально крутит пуговицы на своем плаще и вдруг восклицает:

— Не хватает одной пуговицы!

Адвокат снова подскакивает.

— Не беспокойтесь, — говорит следователь слащавым голоском, — мы ее нашли.

— А! В машине?

— Нет. В руке одной из жертв.

Жюльен бледнеет. Следователь обращается к Шарлю:

— Ну хватит спорить. Вы не уверены, что узнаёте обвиняемого. Но одежду, которая была на нем, вы узнаёте?

— Это да. В последний раз я даже заметил, что плащ разорван.

— Когда вы это заметили?

— В последний раз. Ночью в воскресенье.

— Точнее, он хочет сказать, утром в понедельник, — добавляет Матильда.

— Спасибо, мадам. Что касается этого момента, вы единодушны: вначале плащ не был порван?

— Нет, — говорит Шарль. — Я даже подумал, когда увидел его в первый раз: вот такой плащик мне бы подошел.

— Его плащ уже в таком виде… — прибавляет Матильда.

— На этом мы закончим. Благодарю вас.

Матильда явно недовольна, что все так быстро завершилось. Она выходит вместе с мужем. Хлопает дверь. Жюльен подскакивает и садится опять.

— Ну что ж, мэтр, теперь у нас есть веские основания полагать, что убийство было преднамеренным, — говорит следователь вкрадчивым голосом.

Адвокат возражает, ссылаясь на ненадежность свидетельских показаний, а следователь вновь говорит о плаще.

Жюльена уводят.

Его приводят вновь. Он решил пойти на уступку:

— Я сказал неправду: во время уик-энда я не надевал плащ.

Пальто, должно быть, уже давно почищено.

Следователь улыбается и приглашает в кабинет Денизу. Она неисправима: кокетничает, демонстрируя свои ножки.

— Я думала, что он уйдет в пальто. Ничего подобного. В понедельник утром я увидела его записку…

Из ее заявления явствует, что в понедельник утром пальто находилось в конторе, а не на Жюльене. Денизе ясно: значит, он ушел в плаще. «Правосудие» благодарит Денизу.

Жюльен провожает ее взглядом и, мстя ей про себя, мысленно отмечает, что у нее низкий зад и тощие икры. Затем он поворачивается к своему мучителю.

— Ваше заключение было бы правильным, если б в понедельник утром я не пришел в контору раньше Денизы.

— Ну-ну…

Следователь не позволяет ему продолжать. Его уводят. В тюрьме Жюльен размышляет о том, что делает все больше уступок. Пальто, возвращение в контору… разве это не опасно вот так одну за другой сдавать свои позиции?

Его приводят опять, и на этот раз он встречается с Альбером.

— Альбер Ширье, вы видели, как в субботу, в половине седьмого вечера, Куртуа вышел из здания. Во что он был одет: пальто или плащ?

Привратник подпирает подбородок рукой, прикрывает глаза и выпячивает губы.

— Скажу вам прямо, господин следователь, я не знаю!

— Постарайтесь…

— Я стараюсь, только вот месье Куртуа всегда носит серое, поэтому трудно заметить… И в это время было темно…

— Ночью все кошки серы! — шутит адвокат.

Жюльен благодарит его взглядом. Но следователь недоволен.

— Подумайте как следует, Ширье…

— Знаете, господин следователь, у меня такое впечатление, что он был в плаще!

Следователь хлопает ладонью по столу. Жюльен подскакивает.

— Всего лишь впечатление свидетеля, начитавшегося газет! — оживляется адвокат. — Обвинение должно основываться на точных фактах!

— На точных фактах? — сердится следователь. — Может быть, их недостаточно? А оружие, которым было совершено убийство? А машина? А пуговица от плаща?

Адвокат хочет что-то сказать, но следователь останавливает его жестом, и адвоката это, кажется, устраивает.

— Почему Куртуа сразу не сказал, что был в пальто? Только когда его опознали в плаще, когда этот плащ стал тем самым фактом, которые вы требуете, он вспомнил, что надел пальто.

Внезапно он успокаивается и наносит последний удар:

— Хорошо, мэтр. Он вышел в пальто, согласен. А потом? По его собственным словам, плащ был в машине. Значит, в любом случае он мог его надеть…

Это действительно серьезный довод. Следователь старается скрыть свое торжество, но все больше выпячивает грудь, в то время как плечи адвоката опускаются.

— Впрочем, сейчас мы покончим с этим вопросом. Ширье, находился ли Куртуа в здании в понедельник утром?

— Как я вам говорил, господин следователь, мне действительно показалось…

Такое начало обнадеживает одну сторону и разочаровывает другую.

— Но я убедился, что ошибся, — продолжает привратник, и в настроении присутствующих тут же происходит перемена. — Со мной еще была мадам Бернар.

— В самом деле, у нас есть ее показания. Спасибо. Ну, Куртуа, что вы теперь скажете?

— Он не ошибался, — говорит Жюльен твердо. — Я был у себя в кабинете. Он пытался открыть дверь, но я до этого запер ее.

— Почему?

— Почему? Да потому, что я…

Он умолкает. Ловушка! Адская ловушка, в которую он рискует угодить. Он по-прежнему надеется, что эта невероятная история с Марли разъяснится сама собой, что не надо говорить о Боргри. Но Марли — это тоже западня, подстерегающая его на каждом шагу. Он мечется, ищет выход. Всюду за ним захлопываются двери. Как только приоткрывается какая-нибудь из них, кто-то или что-то захлопывает ее перед его носом.

Они хлопают все громче и громче. Этот звук проникает до самого мозга. Но Жюльен держится. Нервы сдают. Он похудел, осунулся. Он постарел. Его желудок отказывается принимать пищу. Два раза он лишился чувств в кабинете следователя. Его обвиняют в симуляции. Его адвокат даже не протестует.

Его уводят, его приводят. У него теперь жалкий вид. Но он держится. Пусть в одиночестве. Ведь он остался в одиночестве. Женевьева отворачивается от него. Жорж изображает безразличие. Адвокат в отчаянии.

Он в одиночестве спорит теперь лишь с самим собой. Спорит с судьбой, которую хотел обмануть. Вся его жизнь теперь — это игральные кости, которые трясут перед его носом с грохотом захлопывающихся дверей.

Ему показывают фотографии. Мужчина и женщина.

— Вы узнаёте их?

Он рыдает.

— Нет! Нет! Нет!

Его уводят. Его приводят.

Адвокат требует, чтобы устроили психиатрическую экспертизу. Обессиленный, он послушно подвергается осмотру. Его признают вменяемым.

Адский коридор с бесчисленными дверями все сужается вокруг него. Он подобен мухе, тонущей в стакане молока. Мухе, попавшей в паутину Правосудия.

Но он держится.

Десять дней. 8 мая двери больше не хлопают.

То ли весна победила ветер и сквозняки, то ли его невиновность одержала победу. Ничего определенного нет. Но следователь выглядит менее уверенным в своей правоте, а адвокат сияет. С ним очень вежливы. Ему даже пододвигают стул. Жюльен смертельно устал, но счастлив.

— Месье Куртуа… — Он сказал «месье»! Это хороший знак! — Месье Куртуа, обнаружились новые факты и…

Следователь смущен. Адвокат приходит ему на помощь:

— Вас собираются освободить под залог…

Он закрывает глаза, чтобы никто не видел, что выражает его взгляд.

— Очевидно, что новые факты потребуют дополнительного расследования, и нам, разумеется, придется задержать вас еще на несколько дней…

Следователь покашливает. Жюльен больше не слушает. Какая ему разница, что они там обнаружили, лишь бы его отпустили.

— …Я просто попрошу вас подвергнуться сегодня очной ставке, а потом дам вам отдохнуть.

Входит Жорж. У него опухшие глаза, как будто он проплакал всю ночь. Жюльен встает, идет ему навстречу, протянув руки. Тогда Жорж приходит в ярость, чуть не набрасывается на своего зятя, но, с трудом совладав с собой, отворачивается, бросив: «Негодяй!»

Жюльен кусает губы, потом улыбается:

— Верну я тебе твои деньги. Пусть только меня выпустят отсюда, я буду работать, чтоб вернуть тебе все…

Следователь и адвокат переглядываются. Когда Жюльена уводят, он слышит, как адвокат восклицает:

— Я же вам говорил, господин следователь. Видите ли, одна вещь меня очень смущала: свитер! С другой стороны, мой клиент морфологически не тот человек, который…

— Разумеется, разумеется… — задумчиво отвечает следователь.

В этот день у Жюльена прекрасный аппетит. Силы восстанавливаются. Когда к нему заходит побеседовать адвокат, он в прекрасном настроении.

— Ну что, наконец, вы поняли, что это не я? Но кто же в конечном счете?

— Ищут… Пока неизвестно…

Жюльен удивлен, но хотел бы это скрыть. Он еще остерегается. Ничто не подтверждает, что адвокат — его истинный друг.

— Знаете, мэтр… Я хотел бы попросить вас устроить мне свидание с женой.

Адвокат хмурится:

— Теперь?

— А почему бы и нет?

— Господи… Но это же вопрос такта.

— Такта!

Откуда это у них? Но он не настаивает.

— Понимаете, — продолжает адвокат, — это деликатный вопрос…

Да… Жюльен кивает. Должно быть, это очень деликатный вопрос. Только, в сущности, ему наплевать. Он думает лишь о завтрашнем или послезавтрашнем дне, когда выйдет отсюда… когда вздохнет…

— Вам придется рассказать мне о вашей ссоре с шурином, — говорит адвокат, радуясь возможности оставить скользкую тему, и тут же замечает, что попал из огня в полымя. — То есть позднее… когда вы почувствуете себя лучше.

— Ох! Жоржу я все верну. Выплачу до последнего сантима.

— Боюсь, что обещания его не устроят.

— Женевьева его обведет вокруг пальца.

— Но, Куртуа, вы, кажется, забываете, ведь она заговорила, — недоумевает адвокат. — Она приходила к следователю.

— Ах да!.. — осторожно произносит Жюльен.

К счастью, адвокат не настаивает. Он с облегчением прощается.

— Мы еще поговорим об этом. Оставляю вас наедине с приятной новостью.

— Спасибо…

Растянувшись на койке, он пытается разобраться. «Она» заговорила. Кто? Женевьева? Дениза? А может, эта матрона из гостиницы изменила свои показания?

— Ах! Полно! Какая разница, лишь бы выйти отсюда.

Он отлично проводит ночь.

Его снова приводят к следователю, и он видит Жоржа и Жанну. Смотри-ка! Она тоже пришла. Держится чуть напряженно, но спокойно. Жорж выглядит подавленным.

— Жюльен! — торопливо кричит Жанна. — Я все рассказала. Я призналась, что в ту ночь мы были вместе!

Он падает на стул, перед глазами у него туман. Жанна? Она сошла с ума. Все чувствуют себя неловко, кроме Жанны. Жорж глухо произносит:

— У меня был дом, Жюльен. Ты посягнул на него. Ты его разрушил. Этого я тебе никогда не прощу.

— Правосудия эти детали не касаются. Извините, месье Журлье. Куртуа, мадам Журлье добровольно рассказала то, о чем вы отказывались говорить. Это было благородно, согласен. Признаётесь вы, что субботнюю и воскресную ночь провели с мадам Журлье, вашей любовницей?

Слова теряют свой смысл, как только доходят до рассудка Жюльена. Ему, как утопающему, вдруг протягивают спасительную соломинку. Он глубоко вздыхает. Он смутно понимает, что ответ «да» может его спасти, и произносит:

— Да.

Жорж плачет, закрыв лицо руками. Жанна переводит дух.

Зачем она делает это?

Зачем он разрушает жалкое счастье Жоржа? «Я подлец, — думает он, — но живой!»

— Куртуа, — раздается голос следователя, — расскажите, пожалуйста, где вы с вашей любовницей провели эти две ночи?

— Простите?

— В каком месте вы были с мадам Журлье?

Он смотрит на Жанну. Она хочет заговорить, чтобы не позволить ему совершить оплошность. Что скажет он? В комнате воцаряется гробовая тишина.

— Я отказываюсь отвечать на этот вопрос.

Жанна вздыхает с облегчением. Следователь — с досадой.

— Послушайте, Куртуа. Вы хотели сберечь относительный покой семейного очага вашего шурина… Я, разумеется, понимаю причины, побуждавшие вас молчать, но на данном этапе следствия…

Вдруг Жорж поднимается с места и резко прерывает его:

— Это невозможно! Невозможно! Жанна! Ты не из тех женщин, кто способен на такое!

— Жюльен тоже не из тех людей, которые могут совершить подобное преступление! — быстро отвечает она.

— Но мы с Женевьевой все время были с тобой! Как, когда ты могла встретиться с ним?

Жанна, которую Жюльен помнил всегда такой строгой и честной, лжет опять, чтобы спасти его. Лжет с холодным безразличием, как будто всю свою жизнь порядочной женщины она только и мечтала вываляться в грязи.

— Вы с Женевьевой отправились искать Жюльена в субботу вечером.

— Простите, мадам, — вмешивается следователь, — убийство было совершено в ночь с воскресенья на понедельник…

— Они выходили еще, месье. Они были у секретарши Жюльена. Моя золовка считала, что у них роман.

Его уводят. Адвокат, который за все время не произнес ни слова, идет с ним.

— Все это не очень красиво, но… — произносит он шепотом с брезгливым видом.

В этот момент дверь кабинета следователя открывается, и до них доносится голос Жоржа, который не в силах совладать со своим гневом:

— Слышишь, негодяй, я не остановлюсь ни перед чем… Ни перед чем…

Кто-то захлопывает дверь; Жюльен вздрагивает. Адвокат договаривает:

— Ну, вот вы и выпутались…

Жюльен размышляет, лежа на койке, тщетно ищет объяснения. Разве что она его тайно любила, Жанна! Вот уж никогда не подумал бы… В трудную минуту, когда ему так нужна была помощь, именно Жанна протянула ему руку. Не Женевьева. Не одна из его любовниц. Только эта женщина пришла…

Она довольно интересная. Жюльен в мыслях строит заново свою жизнь вместе с ней. Она уйдет от Жоржа…

Но, испытывая чувство приятной усталости, он отказывается мечтать о своем будущем, чтобы вернуться к фразе, сказанной адвокатом: «…вот вы и выпутались».

Глава XX

А потом все сразу рушится. Жорж не сдается. Он допросил горничную, и та призналась, что мадам не выходила из дома.

Жюльену сообщил об этом адвокат.

— В конце концов несчастная призналась, что солгала ради вашего спасения, — говорит он, презрительно поджав губы. — Она даже сказала, что не была вашей любовницей. Но муж, конечно, ей не верит… Так или иначе, они никогда теперь не будут счастливы. Благодаря вам.

Сколько зла! Неужели, что бы ни предпринял человек, остается одно только зло!

Жюльен возвращается в свой кошмар. Его уводят, приводят, а двери вновь начинают хлопать. Теперь малейший шум — пытка для его нервов. Следователь злится на Жюльена за то, что усомнился в его виновности. Адвокат — за то, что не сможет с блеском выступить в его защиту.

Проводят следственный эксперимент. Жандармы удерживают на расстоянии любопытных. Когда под охраной появляется Жюльен, толпа освистывает его. Он спотыкается, жалобно лепечет:

— Клянусь вам, я даже не знал, что надо выезжать через ворота Майо, чтобы попасть в Марли.

На него надевают плащ, суют в руку револьвер.

Жюльена сажают в его машину, вытаскивают из нее. Голова у него раскалывается. Он должен сделать несколько шагов.

— Здесь, сюда… Стреляйте… Ну, стреляйте же!

Он подчиняется… Вытягивает револьвер перед собой…

— Теперь поворачивайтесь и бегите… Стойте! Вот тут пуля вас останавливает…

— Но попадания не было… Пуля едва коснулась…

Этот момент вызывает споры. Остановился ли он? Не остановился? Кто-то предполагает, что первый выстрел был сделан жертвой. Маловероятно. Что же он делал в этом месте с револьвером в руке? Теперь как будто на него бросается ее муж. Статист делает вид, что борется с Жюльеном, хватается за пуговицу плаща — все это похоже на какую-то жестокую игру. Следователь кричит:

— Ну что же вы не стреляете, Куртуа?

В полной растерянности Жюльен, как ребенок, изображает звук выстрела: «Паф! Паф!» Толпа в ярости шумит. Охранник хлопает дверцей трейлера. Жюльен кричит, падает, катается в истерике по земле. Эта нервная разрядка — его единственная самозащита.

— У него припадок эпилепсии!

— Надо чем-нибудь разжать ему зубы, чтобы он не прикусил язык.

Врач делает ему укол, и он погружается в тяжелый, не приносящий облегчения сон…

Его уводят, его приводят. Неужели это никогда не кончится?

Он боится дверей, весь сжимается, скрючивается, когда переступает порог, придерживает двери рукой, чтобы они не хлопали.

— Сегодня мы приступим к рассмотрению последнего аспекта дела. У меня есть для вас маленький сюрприз.

Опять фотография. Взглянув на нее, Жюльен чуть оживляется. На снимке прелестная девушка. Он с удовольствием рассматривает ее, робко спрашивает:

— Я ее знаю?

У него украли настоящее, дали ему чужое прошлое и уродуют будущее. Что он теперь может знать? Следователь склоняет голову и с явным удовольствием произносит:

— Вы ее убили.

Он жестом останавливает адвоката, который слабо пытается протестовать:

— Минуточку, мэтр. Куртуа, вы узнаете эту девушку? Предупреждаю, трое свидетелей видели вас с ней.

— Тогда…

Он больше не осмеливается говорить «нет». Он теперь — лишь незначительное, ничтожное меньшинство, противопоставленное целому свету, отвергнувшему его.

— Пригласите мадам Куртуа.

Женевьева! Он дрожит от волнения. Она входит, опустив глаза, опираясь на Жоржа, который бросает на Жюльена испепеляющий взгляд. Он устремляется навстречу к жене, но его удерживают.

— Жюльен, умоляю тебя, мне и так тяжело, — произносит Женевьева устало.

Она изменилась, исчезли театральные жесты. Страдание сломило ее, превратив в старую женщину, в которой он с трудом узнаёт прежнюю Женевьеву.

— Жину…

Она качает головой:

— Я простила тебя, мой бедный Жюльен, но ты натворил столько зла…

— Я ничего не сделал! Ничего, Жину…

Жорж помогает сестре сесть. Следователь просит принести для нее стакан воды, затем осторожно показывает ей фотографию.

— Я узнаю ее, — говорит Женевьева. — Это она села в машину.

— Какую машину?

— В вашу, Куртуа, — отвечает следователь.

— Жину, подумай, что ты говоришь. Клянусь тебе самым для нас святым…

— Что могло быть для тебя святого, бедный мой Жюльен? — плачет Женевьева. — Я заметила, — обращается она к следователю, — что подол ее юбки отпоролся.

Он вскакивает, прежде чем его могут удержать, выхватывает у жены фотографию. Он должен признать очевидное: действительно, подол юбки отпоролся. Это доказательство. Женевьева не лжет. Но… а он? Доказательство чего?

— Кто это? — спрашивает он нерешительно.

— Ваша подружка, с которой вы провели уик-энд!

Раздавленный, он опускается на стул, сжимая пальцами виски, слышит как сквозь сон продолжение допроса. В какой-то момент адвокат спрашивает, уверена ли Женевьева, что Жюльен находился в машине, когда туда села девушка? Да, она ясно видела через стекло его затылок…

Следователь провожает Женевьеву до дверей. У Жюльена одна забота:

— Осторожней дверь, пожалуйста…

— Куртуа! — кричит адвокат, поднимаясь с места. — Ради бога, перестаньте ломать комедию и скажите правду.

Жюльен смотрит на него и не видит. Собственная жена обвиняет его. Должно быть, это правда. Он не слушает следователя. К чему? Однако одна деталь не дает ему покоя. Эта девушка, с которой он уехал… она-то должна знать, был ли Жюльен вместе с ней, не так ли?

— Дверь! — кричит он, просветлев. — Дверь открыта!

В нем возрождается надежда. Нельзя же играть фактами до бесконечности.

— Господин следователь, пригласите эту девушку. Когда она меня увидит, она вам скажет, что это не я!

Адвокат громко чмокает, следователь постукивает рукой по столу. Вначале звук тихий, но постепенно становится невыносимо громким. Жюльен делает над собой нечеловеческое усилие, чтобы не поддаться панике. Следователь считает, что Жюльен — крепкий орешек.

— Охотно допускаю, что вы не могли этого знать, но ведь я сам вам только что сказал, что вы ее убили.

— Убил? Она умерла?

Его это не удивляет. Он заранее готов услышать что угодно; ведь он единственный знает истину.

— Убили не своими руками, согласен. Мне пока неизвестно, где и как вы познакомились с Терезой Вилуа. Во всяком случае, вы ее соблазнили. Вы были в отчаянном положении. Ваша касса опустела. Вы задолжали шурину и другим, получив от них деньги обманом… Однако вы не отказываетесь от свидания с Терезой Вилуа. В Марли, увидев туристов, вы окончательно решили одним ударом убить двух зайцев.

— Господин следователь, — вмешивается адвокат, — вывод несколько поспешный.

— Вы полагаете, мэтр? Хозяева гостиниц часто имеют прискорбную привычку подслушивать у дверей. Вам, как и мне, известно содержание разговора между любовниками, подслушанного Матильдой Фрэньу. Ваш подзащитный детально разбирал возможности обмена валюты на черном рынке. Он рассчитывал, что найдет у Карасси двести-триста тысяч франков.

— Разве этой суммы было достаточно?

О чем они говорят?

— Да, мэтр. Несчастная Тереза была беременна. От Куртуа. И он это знал. Она призналась ему как раз в Марли. Не имея денег, опасаясь скандала, Куртуа ударился в панику. Ему нужны деньги, которых по крайней мере хватило бы его любовнице на аборт. Вот мотив преступления.

У Жюльена невольно возникает интерес к этой истории, его истории. Он прислушивается.

— К несчастью, Тереза воспитана в старых традициях. Она любит Альфреда, с которым у нее связь и за которого она собирается выйти замуж. Вернувшись домой после этого трагического уик-энда, она рассказывает обо всем своему возлюбленному, и несчастные молодые люди лишают себя жизни.

— Из-за меня… — скорее утверждает, чем вопрошает Жюльен.

— Именно так.

Следователь достает часы. Жюльен боязливо притрагивается к ним. Это настоящие часы. Он читает надпись на крышке: «Педро от его Жермены».

— Эти часы принадлежали убитому вами человеку. Вы украли их и подарили Терезе Вилуа, чтобы отблагодарить ее за расположение к вам. Перед смертью она выбросила их в окно, чтобы не сохранилось ничего от вашей позорной связи.

Следователь вздыхает и обращается к адвокату:

— Еще одна драма, когда нищета вынуждает девушку продавать себя… Но эта драма позволила нам установить истину от начала до конца.

Жюльен кивает неожиданно для самого себя. Неужели только что за ним захлопнулась последняя дверь?

Его мозг продолжает подспудно работать. Он пытается как бы установить шкалу гнусности, низости: убийство Боргри ни за что не сравнится с этими жуткими преступлениями.

— Я скажу вам правду… — начинает он.

Ему странно слышать свой голос. Секретарь готов записывать. Адвокат сидит с открытым ртом. Следователь поудобней устраивается в кресле, у него ироническое выражение лица — он заранее не верит ни единому слову.

— Я провел весь уик-энд в лифте в здании «Ума-Стандард».

Рука секретаря застывает. Адвокат закрывает рот, а следователь меняет позу.

— Вы смеетесь над нами, Куртуа?

Это уж слишком. Жюльен встает и кричит, воздев руки к небу:

— Я убил Боргри! Слышите? Это я его убил! Из-за этого я весь уик-энд просидел в лифте!

Он не может дольше сдерживаться, выкладывает множество противоречивых деталей.

— Замолчите! Я приказываю вам замолчать!

— Нет! Дайте мне сказать! Я не могу так больше!

Присутствующие раздосадованно переглядываются. Его уводят.

В камере записывают его показания. Потом он ждет.

Он чувствует себя почти что счастливым, такое облегчение принесла ему исповедь. Он снова стал таким же человеком, как и другие, вернулся в свою собственную жизнь.

На следующий день он входит к следователю с высоко поднятой головой.

— Куртуа, — говорит следователь, — вы ссылаетесь на это преступление, чтобы доказать свою невиновность в другом. Вероятно, это плод вашего воображения, подстегнутого чтением газет. Или же вы руководствовались стремлением нести ответственность за менее гнусное убийство, чем то, которое вы совершили. — Следователь с довольным видом прогуливается по кабинету, заткнув большие пальцы за пройму жилета. Жюльен пока не улавливает смысла сказанного им. — Однако правосудие готово прислушаться к вашим словам, если вы представите хоть малейшее доказательство в подтверждение вашего признания.

— Доказательств нет, господин следователь. Я уничтожил все улики, так как не думал, что меня обвинят…

Следователь не дает ему договорить и обращается к адвокату:

— Ну, теперь вы убедились, мэтр?

— Но ведь я признался! — Жюльен изумлен.

— Выслушайте моего подзащитного до конца… — колеблется адвокат.

— Как вам угодно! — раздраженно соглашается следователь. — Но все улики, которыми мы располагаем, говорят о том, что преступление в Марли совершил Куртуа!

Он сердится и с шумом задвигает ящик письменного стола. Жюльен прикрывает уши руками, произносит умоляюще:

— Только не двери! Что хотите, только не двери!

Следователь жестом обрывает его.

— Не начинайте опять симулировать, прошу вас. Психиатры признали вас на сто процентов вменяемым. Отдаю вам должное за выдумку с лифтом. Технически это возможно. Мы проверяли. К сожалению, практически это маловероятно, особенно учитывая свидетельские показания…

Адвокат наклоняется к Жюльену и мягко произносит:

— Этот Боргри, которого вы якобы убили, Куртуа, покончил с собой. Я внимательно изучил дело. Если бы вы могли мне помочь хоть за что-нибудь зацепиться!

Жюльен тщетно пытается собраться с мыслями.

— Господин следователь, — вновь заговаривает адвокат, — не следует, однако, забывать, что неоспоримое доказательство самоубийства Боргри, обычное в таких случаях письмо — «решив уйти из жизни» и так далее, — отсутствует.

— Согласен, — спокойно отвечает следователь.

Адвокат поворачивается к Жюльену, испустив удовлетворенный возглас. Жюльену такой поворот дела тоже нравится. Сумасшедший поезд возвращается на свои рельсы. Это положительный момент…

— Согласен, однако при одном условии. Пусть Куртуа откажется от выдумки с лифтом. В таком случае я охотно допускаю, что Куртуа убил Боргри, инсценировав самоубийство… Так было дело, Куртуа?

Жюльен несколько раз кивает. Следователь улыбается.

— Но, не удовлетворив свой кровожадный инстинкт, он отправляется в Марли. Если вы этого хотите, я с удовольствием добавлю к делу и убийство подпольного банкира!

— Но лифт, господин следователь, — в голосе Куртуа слышны слезы.

— Смешно! Все это игра воображения. Вскрытие установило, что Боргри умер между половиной шестого и половиной седьмого вечера. Ваша секретарша, Куртуа, категорически утверждает, что в это время вы не покидали свой кабинет.

— Погодите… Погодите… Мне надо подумать.

— Вот-вот, — кивает следователь, — подумайте. Может быть, в следующий раз вы найдете что-нибудь поумнее. — Он встает. — Но следующего раза не будет. — Его рука рубит воздух, как нож гильотины, подчеркивая слова «не будет».

Жюльена Куртуа охватывает то странное спокойствие, которое испытывает человек, смирившийся наконец с неизбежной катастрофой. Абсолютно все двери захлопнулись. Бояться больше нечего. Молча, не торопясь, он подходит к двери кабинета, открывает ее и с силой захлопывает, чтобы доказать самому себе, что он больше не боится. Но все же, не сдержавшись, вздрагивает.

— Господин следователь, — говорит он невыразительным голосом, — все кончено. Ничего не осталось. Я сам уже не знаю, кто из нас прав, вы или я. Важно одно — для меня завтра больше не существует. Некоторым образом даже чувствуешь себя спокойней. Знаете, как в делах, когда расплачиваешься наличными. Понимаете… Надеешься, надеешься… и… — Он грустно улыбается. — Надежда — это жизнь в кредит. Отчаяние — расплата наличными.

Примечания

1

Речь идет о старых французских франках. Один новый франк равен ста старым.

2

Жребий брошен (лат.).

3

Пожалуйста (англ.).

4

Краткий Оксфордский словарь (англ.).

5

Перевод К.Д.Бальмонта.

6

Перевод К.Д.Бальмонта.

Content

Ноэль Калеф
Лифт на эшафот

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Примечания