Виктор Глумов

Враги по оружию

ПРОЛОГ

Последний радиосигнал от Тео они получили в полдень, что-де на место прибыли, всё в порядке. Обычно взимание платы занимало полчаса-час, после чего колонна отчитывалась о проведенной операции и отправлялась в гарнизон. Но Тео не спешил выходить на связь во второй раз. Молодой радист Рон безрезультатно насиловал передатчик.

— Наверное, точка накрылась, — наконец проговорил Рон и стянул наушники. Щеки парня горели пунцовым, уголок глаза дергался.

Радист недавно выпустился и недостаточно хорошо освоился — Лекс сомневался в его компетентности, потому решил самолично проверить связь. Потупившийся Рон замер в сторонке.

Связи действительно не было. За два года службы лейтенант Лекс не помнил, чтобы передатчики ломались. По Уставу в подобной ситуации ему подобало выждать два часа — ровно столько времени требовалось, чтобы преодолеть расстояние от фермы Хмурого до гарнизона, — и лишь потом принимать меры. То есть высылать на место штурмовую группу.

— Вольно, Рон. — Лекс отложил наушники, смерил кабинет шагами и, заведя руки за спину, уставился в окно, из которого открывался вид на красновато-желтый холм, поросший щетинистой травой.

Восемь сезонов назад в гарнизон явился проситель — Юри Хмурый, да не один, а с десятком отборных головорезов. Прослышал бандит, что в Цитадели Омега разработана бурильная машина, с ее помощью роют колодцы фермерам в обмен на сотрудничество: Омега фермерам — воду, фермеры Цитадели — продукты. Как мог, Юри рассыпался в любезностях, пообещал всяческую поддержку и солидную плату. Устал-де старый разбоем промышлять, мирной жизни ему захотелось. Лекс прикинул, решил помочь. И ни разу не пожалел. Сейчас на ферме Юри трудились несколько сотен человек.

В начале сезона он жаловался на неурожай: пшеница не заколосилась, кукурузу жара побила, скотина передохла, и просил уменьшить плату. Лекс отказался. Во-первых, как бы ни шли дела на ферме, хозяин всегда ныл, а во-вторых, продовольственный план уже был составлен и заверен в Цитадели. Пожалей Лекс Юри, придется других обирать. Получив отказ, остепенившийся бандит поник, потоптался у выхода, обернулся… Вспомнив его взгляд, Лекс метнулся к радиоточке и приказал:

— Сержант Рик! Штурмовую группу срочно на ферму Хмурого! Из наушников донеслось «Есть!».

* * *

Лекс наплевал на Устав и к ферме ехал не в танкере, а в грузовике, чтобы обозревать окрестности. Он до последнего надеялся, что вот сейчас из-за поворота вырулит колонна, окутанная облаком пыли. Ни разу фермеры не оказывали сопротивления Омеге — с какой стати? Выгоднее от омеговцев откупиться и жить себе спокойно, чем бороться с ордами кетчеров и прочих неудачников, охочих до чужого добра. Но чем ближе колонна подъезжала к ферме, тем отчетливей становилось дурное предчувствие.

У ржавых ворот стоял танкер, а вот ни грузовика, ни омеговцев поблизости не обнаружилось.

— Полная боевая готовность, — скомандовал Лекс по рации.

— Так точно, — отозвался Рик.

За два года службы лейтенант успел привыкнуть к своим бойцам и отказывался верить, что мог их потерять.

В знойном мареве тонула ферма. Не обычная ферма Пустоши — ощетинившаяся колючей проволокой, огражденная забором из побитого ржавчиной железа, — а мирное поселение с невысоким каменным забором, за которым угадывались сложенные из известняка постройки. Дозорная башня напоминала обычный дом, стекла отражали лучи закатного солнца и отливали золотом. Как правило, завидев омеговцев, дикие начинали суетиться и заранее отпирали ворота. Сейчас же в окрестностях фермы — ни души.

Танкер, шедший в авангарде колонны, затормозил. Лекс подождал, пока экипаж займет боевые позиции, и спрыгнул на землю. Поскрипывали петли незапертых ворот, да ветер со свистом вращал лопасти ветряков. Нехорошая тишина — мертвая.

Экипаж танкера, восемь человек с автоматами на изготовку замерли у въезда. Трое рядовых устремились за ограждение — хлопая крыльями, в небо взвилась стая ворон. Птицы покружили над фермой и расселись вдоль забора. Донеслись сдавленные ругательства. Сжимая автомат, Лекс побежал к воротам, забыв о том, что ему может грозить опасность.

В середине двора, у колодца, на виселице болтались голые тела. Еще три трупа распластались на земле. На спине ближайшего краснела расклеванная рана, лица двух других вороны изуродовали до неузнаваемости.

Танкист ногой перевернул тело, лежащее на спине, и многоэтажно выругался. Плечи его опустились, он сел на корточки возле мертвеца и ссутулился. Лекс, подойдя поближе, узнал в погибшем рядового из новеньких. В трех шагах лежал сержант Тео. Наверное, проклятые дикие напали внезапно, перебили бойцов и раздели, пуленепробиваемые жилеты — отличная добыча. Нелюди. Падальщики. Они ничем не лучше ворон, пирующих на трупах. Никому не будет пощады! Лекс сжал кулаки, кровь прилила к щекам.

— Обыскать деревню! — крикнул он. — Найти выродков любой ценой! Но бойцы отлично знали свое дело и уже прочесывали ферму.

— Пусто! — донеслось издали. — Они ушли.

Пока ребята из второго танкера снимали повешенных, взбешенный Лекс обходил дом за домом, сарай за сараем, хотя отлично понимал, что бунтовщики побросали пожитки в угнанный грузовик и покинули деревню. Найти бы хоть кого-нибудь! Растянуть на воротах и оставить медленно поджариваться. И предсмертные вопли будут ласкать слух, как самая нежная музыка. Смерив шагами очередную комнату, Лекс на миг остановился у почерневшего зеркала и не узнал себя. На него глядел хищник, замерший перед прыжком. Лекс ударил — зеркало рассыпалось осколками.

На трупы, сложенные в рядок у колодца, он старался не смотреть. В груди бурлила и клокотала ярость. Отодвинув танкиста, смолящего самокрутку, Лекс вскарабкался на танкер, надел наушники, связался с гарнизоном и доложил:

— У нас потери. Восемь рядовых и сержант Теодор. Ферма Хмурого взбунтовалась. Срочно доложить командиру гарнизона. — После чего откинулся в неудобном кресле, ожидая распоряжений. Впрочем, он заранее знал реакцию руководства. Поимка бунтовщиков была делом чести. Отныне Хмурый вне закона.

* * *

Спустя два часа поступило донесение: беглецы расположились на ночлег на свалке недалеко от фермы Артура, названого брата Лекса. Женщинам и детям приют предоставил Артуров сосед Феня, хотя в каждом поселке была радиоточка и всем уже сообщили, что людей Хмурого ищут омеговцы. Лекс получил приказ зачистить деревню.

На место прибыли, когда Пустошь укутала серая шаль сумерек. В мареве, поднимавшемся над раскаленной землей, трудно было разобрать детали, и ферма на вершине холма напоминала навечно застывшего гигантского киборга с дозорными вышками вместо глаз — сейчас он равнодушно обозревал дорогу.

Лекс сгорал от ненависти к каждому дикому и всей Пустоши, ведь недалекий, немного наивный добряк Тео был его единственным приятелем. Месть мутила рассудок, как черный дым пожара застилает разрушенный город. Он мечтал сравнять с землей ферму предателя Хмурого, а с каждого его человека живьем содрать кожу. Вторая жена бандита — старшая дочь Фени, неудивительно, что он вызвался помочь мятежникам. Предатели — убийцы в перспективе. Лекс горел желанием зачистить помойку и с наслаждением наблюдать, как пламя пожирает преступников, но по рации он получил приказ поддержать лейтенанта Ашера, который прибыл на ферму раньше.

За распахнутыми воротами угадывались очертания танкера, преграждавшего путь. Пришлось оставить боевую технику при въезде. Как только Лекс высунулся из люка, до слуха донеслись бабьи вопли. Застрекотал автомат, выстрелы стихли. По-видимому, дикие не сопротивлялись.

Их выстроили вдоль ограждения, склепанного из ржавых кузовов. Бабы толклись слева, угрюмые мужики, все как один бородатые, — справа. Мужчин и женщин разделяли двое солдат с автоматами, еще двое прохаживались вдоль ряда пленных. Диких было человек тридцать. Возле офицера семенил коротконогий пузатый доносчик — Вымя. Феня стоял на коленях между автоматчиками и вытирал расквашенный нос.

— Где мятежники? — спросил Лекс, шагнув к офицеру.

— Прочесываем деревню, — бесстрастно ответил Ашер и ткнул прикладом Феню, пытавшегося встать с колен. Лекс схватил доносчика за грудки, встряхнул:

— Наврал нам, паскуда?! Вымя втянул плешивую голову в плечи, выпучил белесые глаза и затрясся:

— Я н-не знаю, н-не знаю, где они прячутся! Н-не знаю! Я все сказал, что знал!

Подоспевший сержант Рик, пожилой мужчина из диких, схватил за волосы первую попавшуюся девчонку, швырнул в пыль и прицелился ей в висок.

— Где мятежники? Девчонка заскулила, закрыла лицо руками.

— Считаю до трех, — проговорил он. — Если не ответите, я вышибу ей мозги. И раз, и два…

Все, даже тощая баба, похожая на высушенную рыбу, поняли, что он не шутит. Баба закричала:

— Пощадите! Скажу! Все скажу!

Феня выругался и сплюнул — тягучая слюна, смешанная с кровью, повисла на подбородке. Девчонка попыталась уползти к домам, но Рик пнул ее, и она распласталась на земле. Баба, по-видимому мать, указала на железные пластины ограждения:

— Там убежище…

Тотчас односельчане отшатнулись от нее, как от зачумленной. Женщина всхлипнула и, будто молясь, сложила руки на груди.

— Проверить! — Лекс стволом автомата указал на ограду. Бойцы подчинились. Со скрежетом отошла крайняя пластина, и Рик воскликнул:

— Вот они! А ну на выход, свиньи!

Их было человек двадцать: молодые женщины семенили гуськом, прижимая к себе скулящих детей. Тонкая, как тростинка, девушка с младенцем на руках рухнула на колени и запричитала, пытаясь схватить Рика за руку:

— Отпустите нас… мы не виноваты… Рик скривился и оттолкнул ее.

— Да будьте же людьми! — перешла она на крик.

Стройная брюнетка, замыкающая шествие, споткнулась, откатилась в сторону — в ее руке блеснул кинжал. Ударить Рика она не успела — ее прошила автоматная очередь.

На выстрелы прибежали люди Ашера, выстроились напротив пленных. Судьба их ждала незавидная: мужчин и баб, потерявших товарный вид, было приказано пустить в расход, молодых женщин отобрать, чтобы продать подороже на Мосту, на невольничьем рынке, как и детей.

Ашер ткнул автоматом в двух старух, кивком указал им направо. Ничего не подозревающие бабы подчинились.

— Вы обвиняетесь в предательстве, — огласил приговор Ашер, прохаживаясь перед пленными мужиками. Подождал, пока рядовые прицелятся, и рявкнул: — И приговариваетесь к расстрелу. Готовься… Целься… Огонь!

Рука Лекса не дрогнула, когда он нажал на спусковой крючок. Эти люди пошли против порядка. Если сегодня дать слабину, завтра другие последуют их примеру.

Грохот выстрелов утонул в женском вопле. Бабы продолжали орать, даже когда автоматы стихли.

Довершить операцию надлежало взводу Ашера. Рядовые оттеснили молодых женщин и приготовили ножи — резать им уши. Когда девочку лет четырнадцати поволокли в сторону, она ошалелыми от ужаса глазами посмотрела прямо в душу Лекса. Сглотнув, он отвернулся и приказал своим бойцам:

— Уходим. Дальнейшее — дело людей лейтенанта Ашера.

Командование — там, откуда не разглядеть заплаканных женских лиц. Высший офицерский состав должен принимать жестокие решения — во благо погрязшей в невежестве Пустоши. Когда-нибудь и Лекс научится держаться отстраненно. Сейчас же ему хотелось вымыться и содрать форму, пропахшую кровью, ведь раньше лейтенанту не доводилось участвовать в зачистках, да и справедливость он представлял себе иначе. Но приказ обжалованию не подлежит.

Глава 1

МАНИСОВА ФЕРМА

— Ах ты, волчье дерьмо! Артур вздрогнул от неожиданности — бас Выползня, парняги тупого, но исполнительного, разорвал послеполуденную дрему, вспорол зной и громом пророкотал над Пустошью. Что у них там опять случилось? Кричали у загона с молодыми манисами, предназначенными на продажу. Артур отложил выменянную у торговцев двустволку, вытер о шорты руки, испачканные смазкой. Надо бы посмотреть, чего Выползень разоряется, но так лень идти из тени на солнцепек…

— Заешь тебя некроз! — надрывался Выползень. — Сейчас Самому скажу!

«Самому» — это значит Артуру. Скажет такой… Ох, скажет — все услышат. И точно, из дома послышался детский плач. Разбудили малявку. Артур представил, как вышибает Выползню зубы прикладом. Полегчало. С кем там Выползень? Второго голоса не слышно… Тяжело вздохнув, хозяин фермы поднялся с тюфяка и выбрался из-под навеса. По темечку будто сковородой стукнули — сезон дождей миновал давно, и Пустошь вместе с людьми, мутантами и мутафагами плавилась, выгорала, блекла под жаркими лучами.

Во дворе фермы Артуру не встретилось ни души. Отсыпались гости, дрыхли рабочие, валялись на вонючих постелях шлюхи. Утоптанная потрескавшаяся земля обжигала ноги сквозь подошвы ботинок. Над крышами домов дрожало марево. У коновязи под навесом дремала одинокая кобыла. Ворота фермы были закрыты, от дозорной вышки доносилось тихое пение и пахло съестным. Артур любопытства ради свернул туда — дежурный Зяма жарил на листе жести выпотрошенную ящерицу. Костер Зяма разводить не стал — металл и так раскалился. Дежурный напевал себе под нос:

Я снимаю с камней ящерят,

Даже если они не хотят,

Даже если пищат и орут,

Понимая, что скоро умрут.

А потом потрошу ящерят,

И они так забавно скворчат!

Увидев Артура, Зяма замолчал и подобострастно улыбнулся. Хозяин фермы с достоинством кивнул в ответ.

— Дерьмо жрать будешь! — пообещал кому-то Выползень.

«Это мы еще посмотрим, кто и что будет жрать». Артур взял от ворот правее и поспешил вдоль забора. Зря, ох зря Выползня на работу принял. При отце, покойном Шакале, такие здесь жировали, Артур же тупых исполнителей не жаловал. Надо было гнать этого шумного громилу, как на ферме появился. Сейчас всех переполошит, и вечером мужики Выползню морду начистят, а драки — последнее дело. Плохое дело…

Артур потянул на себя калитку загона. Манисов не видно — попрятались в тень. А Выползень, должно быть, в хлеву с детенышами. Внимательно глядя под ноги, чтобы не вляпаться в дерьмо, Артур пересек площадку. Дверь в хлев была приоткрыта, оттуда тянуло кислятиной. Он скользнул внутрь и замер, давая глазам привыкнуть к полумраку.

Перед Выползнем, кряжистым, огромным, будто из камня вытесанным, мялся Высь — мелкий задохлик, шлюхин сын, предмет насмешек и издевательств молодежи. Артур Выся опекал. Не напоказ, чтобы парню еще сильнее не доставалось, но помогал и словом и делом. Вот на ферме приставил за молодняком следить…

— …скажешь — ты недоследил, понял? Скажешь — заснул, понял? А так и было, понял?

— Нет, — с упрямством обреченного возразил Высь. Выползень набрал в могучую грудь воздуха и рявкнул:

— Шлюхино отродье!

— Хватит. — Артур шагнул к спорщикам.

Уже все было понятно, осталось уточнить масштаб убытка. Тупица Выползень, впрочем, не отказался от попыток все свалить на Выся:

— Эта манисова задница…

— Хватит, я сказал. По делу давай. Что произошло? — Артур говорил нарочито тихо. Пусть прислушиваются. Его ровный голос действовал лучше, чем вопли Выползня, и звучал страшнее.

Высь хмурился и грыз ноготь. Выползень лихорадочно придумывал новую отмазку. Артур огляделся. Выползень заслонял стойло, в котором держали молодую самочку на продажу.

— Эта… тут такое дело, Артур… — Громила скривился. — Сдохла тварюка-то… По недосмотру. Сожрала не то или специально потравили. Это все шлюхин сын виноват!

Выся аж передернуло. Артур в очередной раз вспомнил, что вырастает из таких вот на весь свет обиженных шлюхиных сыновей, и посочувствовал Выползню.

— Да меня здесь не было даже, — пробормотал Высь.

— Где падаль? — Артур отодвинул Выползня и заглянул в стойло.

Морда манисихи — в хлопьях засохшей пены; пасть приоткрыта, длинный язык вывалился, и по нему уже ползают мухи. Сено на полу разметали удары мощных лап, по настилу тянулись борозды — животное в агонии скребло доски. Артур присел на корточки. Что делать — не понятно. Высь-то не виноват, его забота — дерьмо выгребать. Это Выползень недосмотрел, и подозрительно много он кричит, будто отвлечь хозяина хочет, а мозгов не хватает. Нужно коновала[1] Курганника звать, пусть вскрывает дохлую… Ох, досада. Людей Артур не жалел так, как своих манисов. Пока ферма была под его папашей Шакалом, он относился к тварям ровно, даже не любил, а теперь переживал, к недужным вставал ночами, кладки яиц проверял постоянно. И не столько из-за денег — манисы были под его ответственностью, а значит, и в гибели самки он виноват, как ни крути.

— Потравилась, — жалобно повторил из-за спины Выползень.

— Исчезни, — не оборачиваясь, посоветовал Артур, — ступай в лачугу и сиди там. Не отсвечивай. Попробуешь удрать — найду и шкуру спущу. Высь! Подойди.

Рядом зашуршало, и Высь опустился на корточки рядом с хозяином. Тот глянул искоса — парнишка переживал, похоже, из-за Выползня, а может, из-за манисихи, но виноватым не казался.

— Что произошло, знаешь?

Высь обернулся, удостоверился, что Выползень вымелся из хлева и кивнул. Артур подождал, пока парень решится. Высь не отрываясь смотрел на мертвую манисиху.

— Это он ее потравил. Выползень. И на меня свалить хочет. Орал… Убить обещал. Только он тупой.

— А зачем ему нужно было? — удивился Артур.

— Не нужно. Он по дурости. Нечаянно. Тут крысы завелись, вот Выползень ядом всё и присыпал. А о манисах не подумал. Я когда заметил, поздно было, даже Курганника позвать не успел, как она издохла.

Артур поднялся. Ему было досадно: ладно бы происки конкурентов или болезнь — нет же, обыкновенная человеческая тупость. С ней Артур бороться не умел. Подлость и трусость окружали его со всех сторон, полноправно царили на Пустоши, и не было силы, способной вымести их, как сор из избы. Каждый — сам за себя, каждый — сам себе господин, но ферма держится на одном Артуре, на его уме и чувстве ответственности. Именно поэтому здесь хорошо людям и хотят наняться всё новые и новые, и приходится отказывать им ради стабильности. Над Пустошью же нет хозяина.

— Зови коновала, — велел Артур Высю.

И вышел под палящее солнце, под белое небо Пустоши.

* * *

Почему коновала прозвали Курганником, доподлинно не знал никто. Артуру рассказывали, что манисов доктор раньше лазал по старым кладбищам и могилам, золото искал, побрякушки, а на развалинах городов — книги… Рассказывали и другое, мол, коновал слегка свихнулся, шарясь по курганам — местам захоронения даже не древних, а пранародов, — силу там думал обрести, а нашел одиночество и легкую сумасшедшинку. Как бы то ни было, Курганник людям предпочитал животных, а живым — мёртвых. Был он уже старый, Артуру в отцы годился, здоровенный мужик с обожженным солнцем лицом. Руки — как у кузнеца, говор нездешний, и прошлое неизвестное. В общем, странный человек.

Но дело свое коновал знал. Он пестовал и лошадей, и мутафагов, да и бордельным девкам снадобья выдавал, случись чего.

Артур уважал и побаивался этого человека, пришедшего к воротам шесть сезонов назад (Ника как раз малую носила) и попросившего работу. Сейчас коновал склонился над дохлой манисихой, осматривая ее морду.

— Как есть крысиным ядом потравили… — пророкотал Курганник. — Кто, начальник, не знаешь?

— Выползень, — признался Артур.

Он понимал: Курганник с Выползня шкуру спустит и будет прав. Но оставлять гада безнаказанным или вершить над ним справедливый суд Артур не желал. Нужно отвечать за свои поступки, даже совершенные по глупости. Курганник почесал выдающийся нос.

— Значит, так, начальник. Нужно весь хлев вычистить, промыть всё, чтобы другие манисы не подохли. А с этим…

— А этого повесим, — решил Артур; — Соберем людей и вздернем. Чтобы другие сначала думали, потом делали.

— Добро. — Коновал погладил оскаленную морду дохлой манисихи. — Тогда до ночи я его не трону. А не повесишь ты — я придушу.

* * *

Срочный вызов пришел во время обеда — Лекс вместе с другими офицерами сидел за столом и жевал кашу, заправленную жестким мясом. С другой половины столовой, где питался рядовой состав, доносился мерный гул, командование же чинно молчало. Когда вбежал радист, Лекс чуть не подавился, настолько диким казалось нарушение дисциплины. Первая мысль была: пожар, беда, кетчеры напали. Но радист не выглядел испуганным.

Лекс поднялся из-за чисто выскобленного стола, кивком извинился перед товарищами по оружию. Подтянутые, опрятные, в черной форме Омеги, они ответили лейтенанту вежливыми кивками. Мимо солдат, замолкающих при его приближении, Лекс прошел к выходу из столовой. Помещение длинное, здание одноэтажное, стоит особняком. Окна большие, но ничего за ними не разглядишь — вместо дорогого стекла они забраны шкурами ползунов. Сейчас обедали сто рядовых и пятнадцать офицеров, и это не считая обслуживающего персонала.

Гарнизон напоминал Цитадель Омегу в миниатюре: несколько бараков, отдельно стоящие дома руководства, полоса препятствий, учебный плац, гараж, лазарет, подсобные помещения, и все это — за стеной, увенчанной дозорными вышками. От главных ворот дорога уходила к ферме Артура, земляка, товарища по первым боям… Ворота закрыты, и около них под козырьком замер караул.

Лекс спешил за радистом. Срочный вызов из Цитадели — с этим не шутят. Сейчас всему составу положено питаться, потом отдыхать, а не бегать по солнцепеку. За безопасностью гарнизона следят дежурные. Руководство об этом знает.

Сегодня Лекс — дежурный офицер, случись срочное в другой день, остался бы за столом, и кусок в горло не лез бы от любопытства. О чем еще думать? Служба рутинна и скучна, что, конечно, признак профессионализма личного состава… Но надоедает размеренный быт: тренировки, пища, сон, снова тренировки. Выезды случаются редко, и начинаешь понимать Артура, который ушел со службы.

У связистов было прохладно и пахло озоном. Лекс с удовольствием опустился на табурет, нацепил гарнитуру, щелкнул переключателем и подал голос:

— Лейтенант Лекс. Прием.

— Майор Кова. Срочная радиограмма, — отозвался собеседник, — совершенно секретно, командованию гарнизона.

Лекс напрягся. Он слышал о случаях, когда радистам не доверяли сведения, но сам не сталкивался. А майор продолжал как ни в чем не бывало:

— Провести мобилизацию всех мужчин, способных держать оружие, на территории, подведомственной гарнизону. Явку диких в гарнизон обеспечить не позднее, чем через три дня. Должны быть созданы поименные списки вновь прибывших. Дезертиров расстреливать без суда и следствия. О дальнейших действиях будет сообщено дополнительно. Прием.

— Майор, — прохрипел Лекс, — майор, что случилось?

— Война, лейтенант. — Майор не обратил внимания на обращение не по Уставу. — Мы идем на Москву.

Лекс выслушал инструкции, ответил по форме и больше не перебивал старшего по званию. Он мечтал об этом давно: собрать все силы, в кулак сжать пальцы-гарнизоны и ударить по Пустоши, по Москве, вышибая всю дурь, выбивая жажду убийства и уничтожая беззаконие. Объединить разрозненные кланы. Покарать подлецов.

C тех пор как рвань и голь напали на отряд Тео, с тех пор как Лекc во главе карательной экспедиции зачистил местность, он мечтал об одном: повторять это бесконечно, повторять от Кавказа до Москвы, а от Москвы — до Минска и Киева.

Рутина кончилась, скука бежала. Лекc доложил руководству о радиограмме, от имени командования, как и полагается дежурному офицеру, зачитал радиограмму, встреченную дружными аплодисментами. Солдат выстроили на плацу, объявили о начале операции. Этот сезон выдался особенно засушливым, припасов едва хватало, интендант помчался на склад выяснять, достаточно ли будет пропитания для мобилизованных. Сразу появилась куча неотложных дел, и Лекс закрутился, отвечая на вопросы, отдавая распоряжения, счастливый и свободный, как человек, нашедший смысл жизни.

* * *

На площади перед борделем собрались все жители фермы — от малых детей до наемных рабочих. Закат полыхал на полнеба, обещая ветреный день. По указанию Артура Выползню связали руки, и теперь наемники волокли его, растерянного, мимо людей. Народ безмолвствовал. Артур почувствовал, как холодеют ладони: ему приходилось убивать и на Полигоне[2], и позже, когда служил в Омеге под началом Лекса. Но ни разу еще он не отдавал приказа повесить преступника.

Ника сначала не хотела идти на казнь, но все-таки решилась и теперь стояла рядом — поддерживала мужа. Лана сидела у нее на руках, с интересом рассматривая сборище. Артур тронул темные, такие же, как у него, кудряшки дочери, и девочка зашлась счастливым смехом. В тишине младенческий голос прозвучал неожиданно страшно. Выползень рухнул на колени и пополз к Артуру, держа связанные руки перед собой:

— Начальник! Погоди, начальник! Манисиха же… Тварь… Случай! Я ж не специально! Не губи!

Наемные рабочие подхватили Выползня за локти, рывком поставили на ноги. Артур смотрел на небо: с каждым ударом сердца закат наливался кровью. Плохой закат. И то, что должно свершиться, не назвать хорошим. Необходимость. Це-ле-со-об-разность, как сказал бы Лекс. Вот уж у кого рука не дрогнула бы… Острое сожаление кольнуло грудь: будь рядом лейтенант, Артуру не пришлось бы решать. Но Лекса рядом нет, на площади собрались люди Артура, и сейчас он поступит по-мужски. Может быть, жестоко, но по-мужски. А потом вернется домой с Никой и Ланой… Нет, маленькая дочь на казнь смотреть не должна, надо сказать Нике, что-бы увела ее. Значит, Артур вернется домой один, позже. И напьется. По толпе пронесся легкий ропот. Артур понял, что молчит чересчур долго.

— Люди. Перед вами — преступник. Вина его доказана.

Выползень сделал попытку снова рухнуть на землю, но его держали крепко. Громче загомонили собравшиеся: все уже знали, что погибла манисиха, и мало кто разделял негодование Артура. Ну прогнать. Ну высечь. Но вешать?! За зверя?!

— Его вина, — попытался объяснить Артур, — не в том, что ферма понесла убыток, а в том, что он не думал… не воспринимал свои обязанности всерьез. Поставь такого дежурным — забудет закрыть ворота…

— Так выгнать! — посоветовали из толпы. — Пусть катится!

— Какой! — отозвался кто-то рассудительный. — Он у нас все входы-выходы знает, сдаст кетчерам…

— А Омега на что?! Мы им платим!

— А Омега может и не успеть, — упорствовал рассудительный.

— Короче. — Коновал Курганник растолкал народ и вышел вперед. — Люди, сегодня он манисиху потравил, а завтра яд по двору рассыплет — и дети наглотаются. А?! Что делать будете? Он же не первый раз подлость творит! Выся сейчас подставил, до того Клопа дрянью напоил, Клоп дристал три дня… Выползень Нюру за титьки хватал при муже! Драки зачинял, народ ссорил. От него всякого можно ожидать. Может, он вообще ферму поджечь хочет? Я мужик простой, вы меня знаете. Я говорю: повесить, пока беды не приключилось.

Стоявшие в стороне от девок мужние жены зашушукались: Курганнйку удалось их напугать.

— Да я к яду… Ни в жизнь не трону! Мамой клянусь! Чем хотите клянусь!

— Заткните его, — приказал Артур. Выползень даже не сопротивлялся, пока ему в рот заталкивали тряпку. Только из глаз верзилы неожиданно полились слезы.

— Мы его повесим, — припечатал Артур. — Потому что я так решил. Кому не нравится, пусть в тряпочку молчит. Здесь вам не кетчерский клан, здесь есть закон. Этот закон — я. Понятно?

Свет заката мерк. Артур вглядывался в потемневшие лица. Напуганная отцовскими интонациями, за- плакала Лана. Ника на миг прижалась к плечу мужа, повернулась и молча пошла в сторону дома.

— Вот это по-нашему, — обрадовался Курганник. — Хозяин сказал — так и сделали. А то еще обсуждать… Как по мне — правильно решил.

И вслед за коновалом другие поддержали: правильно, мы с тобой, Артур. Не важно, думали они так на самом деле или просто боялись уходить в неизвестность. Артур чуть не крикнул: «Хватит! Не надо! Он достаточно наказан!», но встретил взгляд Курганника и промолчал. Измени хозяин сейчас свое решение, никогда ему больше не поднять авторитет.

С вышки донесся нечленораздельный вопль, будто кого-то резали, а следом Зяма замолотил в рынду, оповещая ферму о нежданных гостях. Артур недовольно обернулся: кого еще нелегкая принесла?.. Зяма свесился с вышки и крикнул:

— Омега!

Омеговцы никогда не приезжают на закате. Их время — день, им незачем таиться в ночи. Артур бросил наемникам:

— Держите этого… — и поспешил к воротам. Туда уже стягивались дежурные. Артур велел Зяме открывать. Неужто Лекс пожаловал?

По дороге, поднимая тучи белой пыли, катили три грузовика и танкер. Артур опешил: Омега никогда, с того дня, как они с Лексом наводили порядок на ферме покойного Шакала[3], не приезжала таким составом.

— Открывай! — скомандовал он.

И Зяма — нелепый, длиннорукий, встрепанный — скатится с вышки, ухватил засов на воротах, крякнул от натуги. Дежурные пришли на помощь, вместе сдвинули рельсу, прилаженную на толстые скобы, и створки со скрипом распахнулись. Артур стоял на въезде, поневоле копируя повадку отца: руки в бока, рубаха с короткими рукавами застегнута только от пупка, ноги расставлены широко. Утихший было ветер взъерошил его волосы.

Грузовики притормозили, танкер остановился, из распахнувшегося люка вылез Лекс. Артур не видел его сезона четыре — когда Лана, доченька, родилась, по радио связались с лейтенантом, и он приехал. Гулял со всем поселком и казался обычным человеком, но ближе к ночи не сдержался и избил морду двум обидчикам, которых с детства простить не смог. Артур тогда оттащил бывшего сослуживца, спать уложил в своем доме. И утром, завтракая, они вспоминали прошлое: как на Полигоне выживали, как Артур в самоволку к Нике бегал… А после Лекс ферму своим вниманием не баловал: связывался по радио, если давно не было новостей, да еще приезжали его подчиненные плату взимать — налог на спокойствие.

Артур поднял руку, приветствуя названого брата. Лекс был в полной форме, даже шлем надел. Спрыгнул с брони, зашагал к воротам. Из грузовиков и танкера высыпали бойцы — много, больше необходимого. А ведь недавно плату брали, луна обновиться не успела…

— Здравствуй! — Артур распахнул объятия, и лейтенант повторил этот жест. Они сошлись, похлопали друг друга по спине, изображая радость.

— Какими судьбами? — приговаривал Артур, пытаясь сообразить, что нужно Лексу. — Давай заходи, и ребят твоих разместим, и тебя, посидим, старое вспомним, ты же не спешишь? Лану мою сколько не видел! Красавица дочка, уже ходить пытается, а ползает — манису не угнаться!

— Что за сборище? — не обращая внимания на его трескотню, спросил Лекс.

Артур смешался. Посвящать омеговца, пусть даже Лекса, во внутренние дела фермы он не собирался. Но Лекс уже высвободился из объятий и, оставив Артура позади, уверенно шел на площадь. Конечно, от его взгляда не укрылся Выползень, бившийся в тихой истерике, наемные рабочие, держащие осужденного, люди, застывшие на своих местах…

— Преступника казним, — небрежно ответил Артур.

— Плохо… Мне нужно сделать заявление. Но сначала я скажу тебе. Мы призываем на службу всех мужчин, способных держать в руках оружие. Тебя. Твоих людей. Этого… преступника. Всех. Нам нужен каждый. Пришло время отдавать долги, Артур.

— Мы платим регулярно. — Артур не узнал собственный голос.

— Вы платите за охрану. А теперь заплатите за будущее. Завтрашний день я дам вам на сборы…

— Погоди… Все — и коновал Курганник, и Зяма, и даже Выползень — смотрели на них.

— Погоди, как это — всех? А кто же здесь останется? Дети? Бабы? Кальмарку тебе в зад, Лекс, это даже не смешно! Я в эту ферму всего себя вложил, здесь порядок, здесь спокойно, а ты…

— Это приказ.

Артур зажмурился. Приказы остались в прошлой жизни, когда он вставал по команде, по команде умывался, одевался и шел завтракать, а потом прыгал в грузовик и под командованием сержанта ехал наводить порядок в деревнях и на фермах… А здесь он — сам себе господин.

— Нет, Лекс, я не могу дать людей.

— Ты не понял. Нам нужны люди, и мы их заберем. Или твою ферму с землей сровняют. Не я, так другие… Ты же помнишь, как Омега относится к дезертирам. И не переживай, с оставшимися женщинами ничего не случится — мы собираем всех мужчин, больше не будет банд кетчеров, больше…

— Лекс… — Артур вроде бы отыскал нужные слова. — Лекс, это невозможно. Люди свободны. Они просто не пойдут. Лейтенант снял шлем и улыбнулся. Эту косую ухмылку Артур хорошо помнил.

— Пойдут. Йе зря я приехал со взводом. Они пойдут, Артур, и ты пойдешь. Помнишь, что было двадцать дней назад с Хмурым? Я не смогу тебе помочь, даже если захочу.

Конечно, Артур помнил. Все помнили, тихонько роптали, но даже с соседями не обсуждали бойню. Вдруг сосед окажется предателем, донесет, как Вымя, и зажирует на чужом добре? Непослушных детей пугали кровожадными омеговцами и, завидев танкер, малышня с воем разбегалась.

— Дай хотя бы день, — уронил Артур. — Чтобы с женой проститься.

— Завтра в полдень выдвигаетесь под началом сержанта Рика. Он предупрежден и останется на ферме, чтобы проследить за сборами. А мне нужно назад, в гарнизон.

Равнодушно разглядывая колодец, Лекс повернулся вполоборота. Даже в сумерках было видно, как он бледен. Светлые волосы, взъерошенные шлемом, стояли торчком, на скулах играли желваки.

— Лекс… это ведь значит… Я помню: всеобщая мобилизация, да? Война?!

— Я не имею права тебе это говорить. Извини.

Выползень, почуяв, что судьба его меняется, с надеждой воззрился на командира омеговцев. Закат померк, площадь и ферма стали серыми. Над Пустошью зажглись безжалостные звезды.

— Хоть чаю с нами выпьешь? Лекс неожиданно оттаял и пожал плечами:

— Я бы с радостью, но совершенно нет времени. Увидимся в гарнизоне. И зашагал к воротам.

Глава 2

БОЛЬШАЯ ПОЛИТИКА

Утреннее солнце золотило плац, багрянцем отливали окружные скалы. Гордо реяло знамя Омеги — красное, с желтой перевернутой подковой. Хрустел гравий под ногами идущих на построение воинов, раздавались резкие, как птичьи крики, голоса командиров подразделений, пахло дегтем, металлом. Генерал Бохан стоял на пороге штаба, подставив лицо утреннему ветру. Рядом с ним, возвышаясь над малорослым генералом, как взрослый над ребенком, замер мутант, одетый в хламиду с капюшоном.

— Хороший день, Орв. — Бохан окинул помощника светлым взглядом. — Ты только почувствуй, какой прекрасный день. Он подходит для начала великого дела, да, Орв?

Мутант дернул головой, и капюшон соскользнул на плечи, солнце блеснуло на лысине, резкими тенями перечеркнув худое, лишенное растительности лицо. Он снова содрогнулся — всем телом.

— Хороф-фый. Хороф-фый день.

— Что гронги?

— Отдыф-фают. Они уф-фтали. Слифком много…

— Я знаю, Орв, знаю. Нашим маленьким друзьям нужен отдых. Ну, не будем терять времени. Мы справимся и без них! — Бохан рассмеялся. — Уж со своими солдатами я справлюсь. Ты пойдешь со мной?

Орв опустился на корточки, неестественно вывернув колени. Бохан смотрел на помощника без восхищения, но с доброжелательностью и ждал, что тот решит.

— Много людей. Орв н-не любит много людей, — с тоской ответил мутант.

— Опять ты за свое… Ладно, оставайся. — И генерал, не оглядываясь на Орва, пошел на плац.

Нахохлившись, мутант смотрел ему в след. Потом прикрыл глаза и замер причудливой статуей. Он обманул покровителя: день вовсе не казался ему прекрасным. В контрастности солнца, скал, неба Орву чудилось недоброе: будто глубже, чем обычно, тени, будто ослепительней — свет, суше — ветер. И тянет откуда-то тленом. Орв отпустил свой разум, нащупал гронгов. «Маленькие друзья» спали чутко, в полглаза, сканируя окружающее пространство. Грядущее не нравилось даже им, лишенным разума в обыденном понимании этого слова. Орв коснулся гронгов мимолетной лаской, вернулся в свое тело. С плаца раздался дружный рев сотен глоток: солдаты Омеги приветствовали генерала Бохана.

На краю плаца генерала встретил полковник Ринг, верный соратник, боевой товарищ. Засеменил рядом, подстраиваясь под шаг Бохана:

— Мой генерал, — он всегда обращался к командующему именно так, — все на месте. Курсанты, действительные рядовые, офицерский состав… Вы будете держать речь, мой генерал?

— Да, полковник. Пришло время все объяснить бойцам, которые встанут на острие молнии нашей войны.

— Прекрасно сказано, мой генерал! — Полковник лучился счастьем и, пригнувшись, пытался заглянуть в огромные глаза генерала. Всем в Омеге известно, что взгляд Бохана пробуждает в человеке боевой дух.

Не ответив на комплимент, отдающий лестью, генерал продолжил свой путь и замер посреди плаца, у флагштока. Сотни каблуков ударили друг о друга. Сотни ртов распахнулись, и воздух содрогнулся от ликующего:

— Здравия желаем, генерал Бохан!

— Здравствуйте, бойцы. — Он окинул взглядом строй, заглянув в лицо каждому, и завладел их вниманием. — Сегодня — великий день. Начало новой эры. Взгляните на это небо, взгляните на солнце — они приветствуют вас! Порядок и Закон — вот имена Омеги, наша жизнь посвящена служению им. Что видит светило, восходя над Пустошью? Разруху. Люди уподобились зверям, рвут на части друг друга, погружая клыки в теплую плоть врага. Люди забыли о долге, отринули цивилизацию. Лишь Омега — оплот прошлого, лишь Омега — предвестник будущего.

— Славься! — рявкнули бойцы.

Бохан выдержал паузу. Чистой радостью светились лица, обращенные к нему.

— Что видит это небо, белое от ненависти? Кровь, пролитую во имя наживы, смерть ради мимолетного удовольствия. Люди Пустоши не ведут счет времени, люди Пустоши не ведают себя самих. Правильно ли это? Так ли должно быть? Нет! Мы — слуги порядка! Мы — последний рубеж закона! Омега!

— Славься! — прокатилось над плацем.

Генерал движением руки заставил воинов замолчать и продолжил в абсолютной тишине:

— Что есть сердце зла? Где попраны все права человека, где гордость рода людского втоптана в грязь? В Москве. Очистить Пустошь — значит, очистить Москву. Вымести сор из великого города, выбить из него мразь. И мы сделаем это. Мы едины, и нас не победить. Омега нанесет удар, подобный удару молнии, и выжжет скверну жестокости. Омега прокатится по Пустоши, сметая бандитов. Вы, бойцы, пойдете на Москву! Вы принесете людям закон! Вы обновите этот мир! Закончатся войны! Из праха восстанут науки! Поднимет голову человечество! История начинается сегодня! Славься!

— Славься!!!

Рыдал от счастья, не стыдясь своих слез, полковник Ринг. И грянул гимн:

Славься, Омега, славься, твердыня!

Славься навечно, последний оплот!

Знамя твое поднимаем отныне,

Бохан великий к победе ведет!

Дрожали мужские голоса, истинным чувством полнились простые слова песни. Генерал Бохан вбирал свет преклонения, стремления к лучшей жизни. Отрадно видеть, что твои воины преданы тебе душой и телом, готовы следовать за тобой, разделить твои мечты, стать орудием, пальцами, сжавшимися в кулак.

На крыльце перед штабом Орв вынырнул из транса и болезненно сморщился, уловив отзвук единения. Он знал о плане Бохана и разумом разделял мечту генерала. Но тьма клубилась на границах сознания, вкрадывалась фальшью в голоса людей, их мысли и чувства. И Орв никак не мог понять, откуда взялась тень.

Отзвучал гимн, и к зданию штаба потянулось высшее командование, умудренные опытом офицеры. Их лица хранили отпечаток неловкости, как после вырвавшегося против воли откровения. Орв тяжело поднялся, шагнул в сторону, пропуская людей. С ним здоровались: все знали, что мутант нужен генералу. Орв улыбался в ответ. Генерал Бохан появился последним. Бледное лицо его порозовело, а огромные серебристые глаза, которых Орв побаивался, понимая их силу, казалось, светились.

Орв надеялся, что его не позовут на совещание, но Бохан махнул рукой: заходи, и мутант поплелся следом за людьми, привычно сутулясь, бормоча шепотом: «Орв уф-фтал, Орв не любит много людей, Орв не хоф-фет»…

— Прекрати, — посоветовал Бохан, — никто не верит твоей игре. А ты все изображаешь убогого.

— Орв н-не… Тяф-фело, генерал. Трудно. Фто-то давит. Фто — Орв н-не фнает. Остановившись, Бохан заглянул ему в лицо. Мутант выдержал, не отвел глаза.

— Это твои страхи, Орв. Успокойся. Ты боишься войны? Но представь, что война — это кровопускание…

— Варварство, — буркнул Орв. Бохан расхохотался:

— И ты еще хочешь, чтобы мы верили в мутанта-дурачка! Нет, Орв, не варварство. Единственная возможность помочь укушенному ядовитой змеей. Ты хочешь посоветовать, чтобы я приберег красноречие для своих подчиненных? Не волнуйся, сегодня моим возможностям нет предела.

— Хороф-фо… Будь оф-фторожен…

— Спасибо за заботу, друг мой и собрат.

Все стулья за огромным Т-образным столом были заняты. Когда вошел генерал, офицеры поднялись и отдали честь. Орв занял место по левую руку от Бохана. На доске за спиной генерала была пришпилена огромная, самая подробная из существующих, карта Пустоши, составленная профессионалами Омеги. Разными цветами были помечены зоны некроза, территории разных кланов, болота, озера, пути миграций мутантов.

Генерал Бохан взял со стола указку и встал перед картой. Все взгляды устремились на Бохана, Орв тоже обернулся, облокотившись на спинку стула. Совещание было фикцией: собравшиеся не раз и не два видели карту и обсуждали план наступления. Лично Орв вносил поправки, касающиеся мутантов, и его слушали. Поэтому он позволил себе отключиться, не видеть и не слышать происходящее. Он обратился к своему прошлому, к жизни на просторах Пустоши — до Полигона, до Омеги, до знакомства с Боханом… Раньше, раньше, раньше.

…Шаман Орв жил наособицу, но содержала его община. Община же навязала ему Гопа, ученика. Сперва Орву показалось, что Гoп, как и он сам, наделен даром нестарения, но уже спустя четверть дня Орв осознал ошибку: Гоп просто был очень молод, несмотря на бороденку и усы. Ребенок этот, только переросший юношеские прыщи, внешне мало отличался от человека. Разве что ступни у него были огромные, а кожа на пятках — дубленая. В любую погоду, по камням ли, по колючкам, Гoп прыгал босиком. Именно прыгал — ходить он не умел. В душу Орва закралось сомнение: не пыталась ли община избавиться таким образом от непереносимого юнца?

За учебу Гоп принялся со всем старанием и энтузиазмом. Правда, усидеть за книгами, свитками, справочниками он не мог, а считал, что шаман коснется его пустой головы указательным пальцем, и знания образуются сами. Орв предпочел бы дубину. Через десять дней он растерял остатки невозмутимости и всерьез подумывал скрыться от ученика в Донной пустыне. Гоп бегал и прыгал вокруг шамана Орва и тарахтел без умолку:

— Скажи, учитель, а если представить, что Солнце вращается вокруг Земли? Скажи, учитель, а если представить, что мужчина может зачать от мужчины и размножиться? Скажи, учитель, а если бы у нас было по четыре ноги, как бы мы выглядели?

Ответы, естественно. Гопа не интересовали. Учитель, заикаясь больше обычного, пытался обратить внимание ученика на справочники, книги Древних, добытые предшественниками Орва с огромным трудом. Тщетно. Ни позабытая наука астрономия, ни медицина с биологией не трогали Гопа.

Еще через десять дней Орв понял, что не способен больше работать. Наладить контакт с недужными, когда вокруг вертится Гоп, шустрый, как речная рыба, было само по себе трудно, но шаман справился бы, если бы оставались силы. Все мысли Орва вращались вокруг одной задачи: как отвадить Гопа, не обидев общину. Решение проблемы пришло само собой, когда Орв уже был близок к самоубийству.

— Скажи, учитель, — подпрыгивая на одной ноге, крикнул Гоп, — почему меня не любят девушки?! Стоит мне подойти хоть к одной, они ссылаются на дела и убегают…

Ответь Орв правду — мол, ни одна девушка из их общины такого «подарка» не заслуживает, — Гоп, пожалуй, обиделся бы и пропал на половину дня. Но Орв схитрил. Он нахмурился, изобразил тяжелое раздумье, и ученик даже пританцовывать перестал — испугался. Орв приблизился к нему, сделал несколько пасов руками, совершенно ненужных в данном случае, но эффектных, покачал головой, ссутулился и отправился в свою хижину, не проронив ни слова. Гоп засеменил следом. Тоже молча. В хижине Орв бросил в очаг щепоть душистых трав и вдохнул дым полной грудью.

— Учитель, — простонал Гоп, — учитель, что со мной?!

— Ф-фамо мироф-фдание… Ф-фядь. Девуф-фкам не нравятся ф-фаманы. Девуфки боятся. Будь ты пафту- хом или охотником, они бы любили Гопа.

Лицо юноши просветлело. И Орв понял, что спасен: сегодня же, сейчас же Гоп побежит в деревню и будет просить вождя и старейшин забрать его от шамана, перевести в пастухи или охотники. А как у него после сложится с девушками — не проблема Орва, сюда Гоп все равно не вернется…

— По результатам мобилизации, — бубнил полковник Ринг, — количество дезертиров крайне незначительно. Сказывается недавняя зачистка, проведенная на ферме Юри Хмурого. Дикие осознали мощь Омеги. Правда, поступают жалобы на скудность запасов, но дикие всегда жалуются.

Генерал Бохан внимательно слушал Ринга, хотя все это было уже известно. Мобилизованные — необученные мужики, тупые, но сильные — должны были обеспечить надежный тыл армии Омеги. Уговаривать бесполезно: дикие не будут защищать свой дом, а сдадутся на милость победителя. Значит, нужно заставлять. Бохана не волновали такие мелочи, он уже разработал план войны, прекрасной в своей стремительности и простоте. Никто не был посвящен в него подробно, никому генерал не доверил всей полноты картины.

Закончив доклад, полковник Ринг, худощавый мужчина с правильным, гордым лицом, опустился на стул. Он надеялся, что Бохан сделает его полевым командиром и даст возможность своими глазами, не полагаясь на отчеты, увидеть величие Омеги, в числе первых войти в Москву и очистить Пустошь от мерзости, чтобы от Москвы до Кавказа могли спокойно и счастливо жить достойные люди.

Глава 3

APTУP. ПРОЩАНИЕ

После того как сержант Рик объявил фермерам о всеобщей мобилизации, Артур понял, что его жизнь изменилась. Приуныли дома, безнадежность залегла черными-тенями, даже лошади у коновязи не всхрапывали. Рабочие, встречавшиеся на пути, здоровались кивком и старались не смотреть в глаза. Лишь в «Веселом путнике» с надрывом горлопанили трое проезжих торговцев.

Сержант Рик обещал, что к началу сезона дождей рекруты вернутся домой, уверял, что, когда кампания закончится, все получат еды и денег и заживут сыто и мирно. Артур ему не верил. Омега развязала большую войну. Любая война — это смерть. Вряд ли награда окупит неизбежные потери. Скоро истосковавшаяся по влаге земля Пустоши напьется крови.

Ферма остается на женщинах. Мужики едва справляются, а бабы как? С манисами жесткость нужна, да и с детьми без мужей трудно.

Ника, Ланка… Как они переживут? Приказ о казни Выползня отдать было проще, чем рассказать Нике, что кормилец должен покинуть семью. Теперь ей надо будет и за борделем следить, чтобы клопы не завелись, и за манисами, да еще смотреть, чтобы в «Веселом путнике» чисто было. Справится ли? Должна. Она только с виду хрупкая, а на самом деле — настоящий боец. Нужно только обезопасить ее, подстраховать…

Артуру стало невыносимо тяжело, и он ушел подальше от суеты, от пьяных воплей, доносящихся из кабака. Сел на покрышку, хранящую тепло ушедшего дня. Горячий ветер трепал волосы. Неподалеку стрекотал сверчок. Ника нашла его сама. Бесшумно подкралась, обняла и уселась рядом.

— Ты уже знаешь? — спросил Артур и провел по ее волосам.

— Война, — прошептала жена и зарылась носом в складки его рубахи. — Все уходят завтра. И ты с ними. Не волнуйся. Мы справимся. Идем домой, тебе надо отдохнуть. Да и мне хочется рядом побыть в последний раз…

— Да что ты такое говоришь! Ерунду несешь. Никакой не последний. Ты иди домой, а я скоро буду. — Артур поцеловал ее в макушку и поднялся. — Не смотри так! До ста сосчитать не успеешь, как я приду.

Вздохнув, Ника побрела к дому. Артур с тоской проводил взглядом ее стройную фигуру и направился к манисовику.

Высь жил в кособокой лачуге около сараев. Поняв, что боец из него никакой, омеговцы оставили подростка на ферме. Артур знал: Высь умеет обращаться с радиоточкой и может быть связистом. Он постучал в ржавую металлическую дверь. Донеслись шаги, высунулся бледный, перепуганный Высь, не говоря ни слова пропустил хозяина внутрь. Артур не стал присаживаться на колченогий стул и проговорил:

— Я ненадолго. Война началась. Я буду в гарнизоне. Если узнаю, что ферме угрожает опасность, передам тебе радиосигнал, скажу: «Лето выдалось непривычно жаркое», так что будь на связи. Понял? Высь кивнул.

— Когда получишь сигнал, забирай Нику, Лану и уходи на свалку по восточной дороге. Там есть убежище и запас продуктов на первое время. Ника знает. Потерявший дар речи парень теребил длинную рубаху.

— Понял меня? Высь снова кивнул и прошептал:

— А кто нападает-то?

— Пока не знаю. Понял, что надо делать?

— Всё так серьезно? — не унимался Высь.

— Без понятия. Это на всякий случай.

— «Лето выдалось непривычно жаркое», — пробормотал Высь, будто пробуя фразу на вкус. — Хоть бы больше не услышать…

— Надеюсь на тебя. — Артур похлопал парня по тощей спине; тот потупился. — А теперь мне пора.

В безлунном небе звезды сверкали пронзительно ярко, набирало обороты истерическое веселье: с площади доносились басовитые возгласы и женский смех. Каждый стремился прожить последние часы на воле как можно разгульней.

По пути домой Артур споткнулся о пьянчугу, расположившегося в тени забора; мужик обругал его. По голосу Артур не узнал, кто это.

Запах сивухи плыл над Пустошью и затуманивал мозг. У колодца покачивались, поддерживая друг друга, наемные рабочие. Забытый, оставленный всеми Выползень жался к воротам, которые охраняли омеговцы. Чуть в стороне стоял Курганник, жевал сухую травинку, не сводя с Выползня взгляда. Как бы ни прибил — омеговцы сразу пристрелят… Перед военными ползал на коленях бородатый торговец с огромным пузом. Вот уж кому не повезло! Он-то не местный, случайно тут. Двое солдат, не выпуская из рук автоматов, смотрели поверх него.

Попойка набирала обороты и не обещала ничего хорошего — Артур невольно вспоминал Укрепрайон на Полигоне. Только бы никого не потянуло на приключения!

Подперев дверь хозяйского дома и вытянув ноги, похрюкивал еще один пьяница, из старожилов. Артур подвинул его — выпивоха повалился на бок и свернулся калачиком.

Лана уже спала, а Ника — нет. Ника сидела в кухне, поджав ноги и обхватив колени. Глаза ее были красными. Заметив мужа, она улыбнулась, вспорхнула со стула и развела руками:

— Ужинать будешь?

Артур протопал на свое место, во главу стола, и сел, подперев голову. Жена поставила перед ним тарелку с душистыми лепешками из кукурузной муки, котелок с тушеным мясом и миску сыровяленых ящериц к пиву. Он притянул Нику к себе и прошептал:

— Если что случится, уходи вместе с Высем, я его предупредил. Я сигнал подам. — Ника не ответила, прижала голову мужа к груди, и он услышал, как колотится ее сердце. — Надеюсь, я волнуюсь напрасно, — продолжил он.

— Поешь. — Жена отстранилась и положила мясо в его миску. — Вчера поросенка зарезали… А потом выпьем пива. Как будто ничего не случилось.

— Да. Представим, что доблестным воинам Омеги не понадобится помощь простых мужиков.

Артур налил пиво себе, Нике и, залпом осушив кружку, поковырял тушеное мясо. Как обычно, оно было превосходным, но кусок не лез в горло, а вот ящерицы пошли на ура. За окном кто-то горланил песни, кого-то били. Застрочил автомат — крики стихли. Остался стон, срывающийся на хрип. Одиночный выстрел — стон оборвался. Ника вздрогнула и прильнула к мужу, он обнял ее и потянул к окну.

Гуляки, моментально протрезвевшие, расходились по домам, даже старик-пьяница очнулся и пополз куда-то. Убитого Артур не увидел. Вскоре на площади не осталось никого. Бил вдаль прожектор на дозорной вышке, светился красноватым фонарь у входа в кабак. Налетел горячий ветер, поднял пыль и швырнул в стекло.

В мертвой тишине было слышно прерывистое дыхание Ники. Артур обнял ее крепче, зарылся лицом в пепельные волосы, пахнущие полынью. Ника, развернувшись, нашла губами его губы.

Они любили друг друга страстно, отчаянно. До самого рассвета. И все равно не могли насытиться. Осознание того, что они, возможно, вместе в последний раз, придавало чувствам остроты.

На рассвете зазвонил колокол у ворот. С трудом разлепив веки, Артур встал и выглянул в окно: понурые мужики сползались к колодцу, умывались, переговаривались. Омеговцы по-прежнему караулили ворота. Ника спала, поджав ноги. Он не стал ее будить, поцеловал в макушку, потоптался у колыбели Ланы, потеребил черные, как у него самого, кудряшки, вздохнул и зашагал к выходу.

Безмолвные мужики, обступив хозяина фермы, смотрели жалобно, с надеждой, словно он мог что-то изменить. У ворот кверху пузом валялся заезжий торговец, кровь застыла на земле бурой коркой. Скалился Выползень — целый и невредимый. Один из омеговцев снял шлем, и Артур узнал Рика.

— На построение! — скомандовал сержант ничего не выражающим голосом.

Работники заозирались, попытались встать в линию, — но все равно строй больше напоминал толпу. Рик объяснил им, что они свиньи, продемонстрировал, как надлежит держаться воинам Омеги. Артур, заняв свое место в строю, вытянулся по стойке «смирно», и Рик одобрительно кивнул. Артур поймал себя на мысли, что все омеговцы со временем становятся похожими, вроде симбионтов: отстраненное выражение лица, одинаковые движения. Будто Устав, как некроз, постепенно вбирает их и растворяет в себе.

— Ничего, — говорил Рик, прохаживаясь перед строем, — неделя-другая, и я сделаю из вас людей! Колонной по двое — в грузовик!

Артур глянул в свое окно, надеясь увидеть Нику, но та спала. Он первым направился к воротам строевым шагом. Позади зашаркали десятки ног. Рядом, выгнув грудь колесом и размахивая несоразмерно длинными руками, тянул носок Зяма. Этого-то полудурка куда? Вон как его от гордости раздуло! Похоже, одному Зяме и хорошо. Ну и Выползню — жив остался.

Всхлипывающие жены жались в сторонке, украдкой махали мужчинам, те кивали или делали вид, что не замечают их.

Когда людей погрузили в кузовы машин, как скотину на продажу, Артуру показалось, что его снова ждет Полигон.

* * *

За два года гарнизон не изменился. Дозорная вышка, озаренная утренним солнцем, отливала золотом, из бойниц в каменной стене торчали пулеметные стволы, огромные ворота недавно перекрасили в черный, и ржавчина проступить еще не успела. Артур пропустил к вентиляционному окошку суетящегося Зяму и протолкнулся поближе к дверям.

Грузовики затормозили — мужики, затравленно озираясь, вывалились на присыпанную мелким щебнем дорогу. Тотчас рядом образовались конвоиры в черном во главе с Риком, и грузовики передали бойцам из гарнизона, которые сразу же отогнали их в гараж, расположенный слева от ворот. С другой стороны находились складские помещения, впереди — учебный плац, где уже кто-то упражнялся.

— За мной! — скомандовал Рик и махнул вперед, по направлению к казармам.

Когда подошли поближе, Артур понял, что на плацу тренируются мужики, вчера или позавчера оторванные от дел. Пыхтят, обливаются потом, штурмуя полосу препятствий. Их движения грубы и неуклюжи, нет омеговской выправки и грации. Молочно-белые, недавно обритые макушки и кое у кого подбородки контрастировали с загорелыми лицами и плечами. Командовали ротой два сержанта с автоматами на изготовку; лейтенант из новеньких, совсем юнец, наблюдал издали. Видимо, совсем у омеговцев с людьми плохо, раз из Цитадели прислали детей.

Вновь прибывшие обогнули плац. Направляющий махнул в сторону казарм, замыкающий крикнул:

— Пошевеливайся!

В казарме воняло нестиранными портянками, сыростью тянуло из душевой. Рабочие из деревни Артура, тридцать с небольшим человек, столпились в коридоре.

— Группами по десять — в душ, — скомандовал Рик. — Потом следуйте за сержантом Глебом. — Он указал на невысокого дядьку с рыжими усиками.

Вода с ночи не успела прогреться и бодрила — Артур собрался с мыслями. Лучше бы он этого не делал. Их всех направляли воевать насильно. С рекрутами так не обращались, им давали больше свободы. Значит, дело и правда серьезное.

— Время вышло! — гаркнул Рик.

Нужно выжить и вернуться к Нике, думал Артур, натягивая брюки на влажное тело, выжить любой ценой. Как тогда, на Полигоне. Странно: все повторяется…

После душа сержант Глеб погнал десяток чистых и готовых к употреблению рядовых в лазарет. Артура, удовлетворенно кивая, осмотрел лекарь. При лазарете был тесный кабинет с серыми стенами, его пол застилали черные, русые, седые волосы. Тощенький рядовой протянул Артуру лезвие и пискнул:

— Лучше ты сам, парень.

Черные пряди упали поверх седых, сбившихся колтунами. Из потемневшего зеркала глянуло смуглое существо с блестящей, молочно-белой лысиной, будто пришитой от другого человека. Артур грустно усмехнулся своему отражению и вернул лезвие рядовому.

Обритые мужики шептались на улице. Носатый Курганник возмущенно гудел, как мотор танкера.

— От теперь и ты, хозяин, на жопу похож! — вос- кликнул он, потирая лысину. Над гарнизоном разнесся дружный хохот.

После того как обритые и помолодевшие рекруты переоделись в тренировочную форму — серые рубахи и льняные штаны, — их выстроили на опустевшем плацу. Артур окинул взглядом братьев по несчастью: навскидку человек сто. Его ферма и несколько окрестных. Вскоре строй разделился на четыре группы. Напуганные мужики жались к знакомым.

Перед строем вышагивал Рик, по сторонам застыли автоматчики. На солнцепеке Артура разморило — сказалась бессонная ночь. Он по привычке держался прямо, мужики, к воинской службе непривычные, сутулились. Рик регулярно бил их по рукам, которые норовили помимо желания то скреститься на груди, то спрятаться за спиной. Артур со злорадством отметил, что перепало и Выползню. Пока ожидали командира части, Рик учил фермеров правильно приветствовать офицеров. Выходило у них вяло и вразнобой. Но получив несколько тычков, рядовые все-таки приноровились выкрикивать «Здравия желаю!», подстраиваясь под Артура.

Когда появился офицер, крик оборвался на полуслове. Рик вытянулся и отдал честь. Стоящий рядом с Артуром рядовой, наемный рабочий, попытался повторить его жест, но Артур толкнул его локтем в бок и заорал:

— Здравия желаю, офицер! Вопль подхватила сотня глоток.

Этого лейтенанта, Отто, Артур помнил еще со службы. Был он высок, тощ и бледен и умом не отличался. Раньше офицеры, в том числе Лекс, над ним подтрунивали, а рядовые тешили себя забавными историями с его участием. Теперь же офицеров отправили на войну, а бестолковый Отто остался. Единственное, что он хорошо умел, — молоть языком.

— Здравия желаю, рядовые, — небрежно бросил лейтенант, оглядев строй. — Скорее всего, вам кажется несправедливым, что вас оторвали от дел, от семей и привели сюда. Но на Пустошь пришла беда, и Цитадели Омега нужна ваша помощь. Ведь если бы не Цитадель, вы не смогли бы содержать фермы, все ваши силы уходили бы на борьбу с бандитами. Мы очистили землю от мутантов, от кетчеров, и теперь вы можете заниматься чем хотите. Но повторюсь: назревает война, и от того, выиграет ли Омега, зависит ваше будущее и будущее ваших детей. Запомните: вы здесь не бесплатно. Каждый будет получать жалование рядового. А после того как с вашей помощью война закончится, вы получите расчет в размере трех жалований и на сезон будете избавлены от платы. Омега нуждается в вас, вы нуждаетесь в Омеге. Только вместе мы сможем победить, и на Пустоши воцарится порядок. Вместе к победе. Во имя правды. Славься!

Не задумываясь, Артур подхватил вопль, и над гарнизоном прогремело многоголосое «Славься!». От речи Отго тепло разлилось по телу Артура, он преисполнился новых сил и веры в счастливое будущее — для всех.

Глава 4

В ПОХОД!

Приказ о повышении Лексу зачитали вечером последнего дня в гарнизоне. На следующее утро он получил нашивки капитана и вступил в командование ротой из пятидесяти человек, вторая рота — под началом капитана Тойво — должна была идти следом. В роту Лекса вошел и наличный состав старого взвода, с которым он приехал в гарнизон, — кроме покойного Тео, естественно. Глыбу «за общий героизм» в очередной раз повысили из капралов в лейтенанты и поставили командовать танкерами.

Глыба Лексу обрадовался как родному: обмял, по спине так приложил, будто убить хотел. Барракуда, оставшийся в рядовых (видимо, на его долю героизма не хватило), тут же исчез в недрах флагманского танкера и вернулся с фляжкой. Лекс отказывался, отбивался, но его не слушали. Третий член экипажа, имени которого Лекс не помнил, отсыпался в кабине.

— Ну, капитан! — Глыба улыбнулся от уха до уха, во всю ширину своей рожи. — Как ты там говорил в первый раз? За Омегу?

— За тех, кого с нами уже нет, — отобрав у него фляжку, поправил Лекс.

Выпил. Давно прошло то время, когда самогон драл горло и слезы выступали на глазах. Но у танкистов жидкость была ядреной, Лекс чуть не подавился. Барракуда рассмеялся, у него не хватало трех зубов — одного сверху и двух снизу.

— А наш рядовой Кусака… Да ты его знаешь, капитан, он в танкере дрыхнет… — закурив, начал Глыба. — Так вот, Кусака-то из Москвы. Башмачник[4]. Изгнали его из клана за общее…

— Разгильдяйство, — подсказал Лекс.

— Разгильдяйство, правильно запомнил. Вот Кусака с горя и запил: на свой город войной идет, на свой, можно сказать, дом. А у него, наверное, еще родители живы. Вот скажи, капитан, — Глыба внезапно стал серьезным, — нормально это?

— Это приказ, — коротко ответил Лекс.

Пить с Глыбой и Барракудой ему расхотелось. Война вошла в жизнь Лекса и предъявила на него свои права: одно дело, когда едешь в гарнизон со взводом и по пути зачищаешь гидропонную ферму наркоманов, совсем другое — когда твоя рота выдвигается в поход к Москве, до которой не один день пути, и действовать предстоит по заранее определенному плану, а каждый метр пути контролируется из Цитадели. Тут забудешь и о панибратстве, и о развлечениях. Глыба недоверчиво ухмыльнулся одним углом рта (Лекс всю жизнь учился такой улыбке):

— Вас понял, капитан. Барракуда отдал честь и скрылся в люке, прихватив с собой фляжку.

— Только, капитан, последний совет дам. Ты еще не воевал. Ты не понимаешь: мы — одна семья. Одной кровью мазаны. И от наших отношений, а не от твоей крутизны зависит, как мы будем сражаться. А приказ… Я приказов никогда не нарушал. И за свой экипаж отвечаю: мы не подведем.

Лексу стало неловко. Получается, он обидел лейтенанта, а ведь Глыба дольше служит и опытнее, конечно: в бою был, друзей терял. Танкист щелчком отбросил в сторону окурок. Скрывая неловкость, Лекс отвернулся и оглядел свою роту. Грузовики, шесть танкеров, полевая кухня, машина связистов. Ревут двигатели, наполняя утренний воздух вонью, перекрикиваются взводные, суетятся перед отъездом… К Лексу подбежал заместитель: все готовы, можно выступать. Лекс отдал команду и полез в танкер вслед за Глыбой.

За креслами на груде тряпья по-прежнему спал Кусака. Барракуда возился с приборами и на Лекса не смотрел, Глыба вообще сидел спиной к капитану. Маршрут Глыба знал, и сейчас Лексу оставалось только трястись на своем месте да завидовать тем, кто при деле. Но Глыба молчал недолго: либо решил, что выходка Лекса не стоит потраченных нервов, либо признал за капитаном право на командование.

— Движемся до обеда, потом останавливаемся, — напомнил Глыба, — привал. По опыту, капитан: на первом привале ни еды нормальной не будет, ничего. Окажется, что соль забыли или масло. Или котел. Придется в ближайшей деревне забирать…

— Припасы приказано пополнять в деревнях.

— Эвона как… Значит, грабежом займемся. Сначала мужчин на службу угнали, теперь последнюю еду отнимем. Ох, капитан, не знаю, о чем думает командование, а только оставляем мы за спиной гадюшник. Нас так ненавидеть и проклинать будут, как никто еще никого не проклинал.

— Сейчас — да. А потом, когда война закончится и порядок установится…

— Порядок? Эх, капитан… Знаешь, какое сообщение сегодня по радио передали? По всем деревням, по всем гарнизонам? Чтобы, значит, девки солдат Омеги привечали. А если ребенок случится — мамочке после войны мешок муки кукурузной и всякие блага. Вот как ты думаешь, бабы рады? Пляшут и танцуют, наряжаются, моются? Думаешь, их «потом» твое волнует?

Лекс не нашелся, что ответить. Встрял Барракуда. Этого, похоже, вопросы субординации не волновали вовсе:

— Волнует, не волнует, а я бы девочку потискал. Как у тебя с женским полом, капитан?

— Как? Бабы — потребность организма. Есть — хорошо, нет — тоже неплохо.

Барракуда приоткрыл редкозубый рот и уставился на Лекса, как на диковину. Крякнул Глыба. Танкер пер по дороге, в кабине трясло, и ревел двигатель, набирая обороты.

— М-да, капитан… — Глыба поскреб подбородок. — Вот что значит военный человек. Никакой семьи, кроме Омеги, никаких интересов, кроме Омеги. Хорошо я на тебя не похож, а то бы со своим танкером спал. Или вон с Барракудой. У братишки твоего, Артура, что ли, ну, ефрейтором еще был, семья же. Говорили, ушел он из наемников, ферму держит…

— Держит, — Лекc вспомнил отчаяние на лице побратима, — дочка у него…

— И мобилизовали?

— Лично мобилизовал. В наших рядах Артур больше пользы принесет семье. Его дочь должна взрослеть в обновленном мире.

По рациям переговаривались водители танкеров и грузовиков, перекликались взводные. Лекс представил, как тянется к Москве цепь техники, как разбегается в панике мелкая шушера. Нет, он не мечтал о новом мире, это были только слова. Он хотел жить так, чтобы больше не погибали друзья. А новый мир, справедливый мир закона, Лекс представить себе не мог. Когда он думал об этом, перед внутренним взором вставали казармы Цитадели Омега.

* * *

С высоты полета авиетки, если бы нашлись желающие посмотреть, продвижение войск Омеги выглядело бы величественно.

Вероятно, сперва несуществующий наблюдатель удивился бы: из всех гарнизонов, разбросанных от Донной пустыни до Кавказа, от Кавказа до Москвы, уезжали грузовики и танкеры. Это началось по команде, на рассвете. По пыльным дорогам Пустоши, поднимая клубы пыли, ползли сотни единиц боевой техники: на север, на восток и на запад, навстречу друг другу и вперед, к Москве. Разрозненные колонны должны были объединиться позже и создать несколько фронтов, чтобы нанести решающий удар. В полдень, повинуясь сигналу, полученному из Цитадели Омега, войска остановились на привал в заранее намеченных местах.

Если бы наблюдатель все же был, он присвистнул бы удивленно: над всей Пустошью поднялись дымки полевых кухонь.

И еще наблюдатель отметил бы: кетчеры, шайки наркоманов, мелкие кочевья мутантов разбегались и прятались кто куда, испуганные внезапно начавшейся кампанией.

Но наблюдателя не было. И для большинства жителей Пустоши масштаб событий оставался неясен.

* * *

Когда солнце взобралось в зенит, обе роты — капитана Лекса и капитана Тойво — подъехали к деревне. Это было селение на берегу небольшого озера, местные выращивали кукурузу и ловили рыбу, пока оно не пересыхало. Жили здесь небогато, спокойно: гарнизон находился недалеко, и жители могли не бояться кетчеров. Мужчин, способных держать в руках оружие, уже мобилизовали, остались женщины, подростки, старики и калеки. Лекс готовился к тяжелому разговору, к слезам и крикам, но ворота распахнулись, и навстречу высыпали улыбающиеся, довольные люди.

Техника остановилась. Лекс вылез на броню танкера и услышал: девушки пели. Они приветствовали героев, идущих в бой.

Деревня выросла, как и многие селения Пустоши, на месте древних развалин и свалки. Поэтому стены ее были сооружены из листов жести, автомобильных дверей, покрышек, а по верху шла колючая проволока. Снаружи к стене лепились сараи — кузовы грузовиков и остатки самоходов. За кособокими, но крепкими воротами располагались жилые дома (были и каменные), склады. Кукурузное поле так же обнесли стеной, и по четырем его углам высились дозорные башни — ржавые, в пятнах облупившейся краски.

И над всем этим тянулась, лилась протяжная песня — с однообразной мелодией, почти без смысла. К танкеру Лекса приблизилась древняя старуха — обычно люди Пустоши не доживают до такого возраста. Она, наверное, уже прабабка, и правнуки взрослые… Старуху Лекс смутно помнил: вроде бы она приходилась старосте мамой.

Бабка шаркала, руки ее, держащие буханку хлеба на полотенце, мелко дрожали. Следом за матриархом выступали две юницы, чистые и красивые, нарядившиеся в просторные линялые платья. Груди девушек соблазнительно колыхались под тонкой материей. Старуха попробовала поклониться и чуть не уронила хлеб. Девушки поддержали ее под локти.

— Сынки, — дребезжащим слезливым голосом завела она, — приехали, родимые! Хлеб-соль вам, солдатики! Заходите, отдохните с дорожки!

Рядом с Лексом возник Глыба, от лейтенанта несло потом — танкер нагрелся на солнце.

— Вот те на, — протянул Лекс, — сейчас еще девок предложит…

— Заходите, сынки, — с маразматической настойчивостью повторила бабка, — не обижайте слабых женщин…

Лекс обернулся к своей роте: народ выбрался из грузовиков и танкеров поглазеть на представление. По плану привал должен был продлиться не более двух часов, но рядовые представления не имели о такой единице времени, а объяснять им Лекс не стал, объявил только, что остановка «ненадолго».

— Рота! — рявкнул он. — Привал!

Отпускать солдат в деревню капитан не рискнул: рядовых потом оттуда не выгонишь. Поэтому приглашение бабки приняли только сам Лекс, второй ротный, лейтенант Глыба, другие офицеры и примкнувший к ним Барракуда. Кусаку выволокли на воздух и положили в тени танкера. Глыба клялся, что больше рядовому ни капли самогона не даст.

Под навесом на площади накрыли столы — разнокалиберные, стащенные изо всех домов. Тут были и рыба, и традиционные вяленые ящерицы, и лепешки из кукурузной муки, и даже пиво. Лекс украдкой показал Барракуде кулак.

Собрались все жители, оставшиеся в деревне: в основном бабы и дети, несколько стариков, крепкий мужик с изуродованной правой кистью — ее будто прожевали, но откусить не смогли, и теперь пальцы не сгибались. Подростки глазели на омеговцев, открыв рты, и отчаянно завидовали их кожаным черным костюмам с нашивками, коротким стрижкам, чисто выбритым лицам. Для этих детей Пустоши офицеры были высшими существами.

Расселись кто где, позволив женщинам виться вокруг, подливать воды и пива, подкладывать еду. Молодая темноволосая соседка с тоской посмотрела на Лекса и глубоко вздохнула. Глыба болтал без умолку, заливисто хохотал, блистал умом и красноречием. Старуха дремала.

Из-за забора доносились команды сержантов, уханье рядовых — воспользовавшись возможностью, они купались в озере. Еще всю рыбу распугают. Лекс и сам с удовольствием окунулся бы. Веселье сошло на нет, женщины загрустили. Вскоре Лекс понял, что их так расстроило: аппетит гостей. Трудный год ждет Пустошь… Законы гостеприимства и абстрактное понятие долга перед «защитниками» меркнут перед наступающим голодомором. Нет, лучше не думать, нельзя думать так! Омега вернется с победой, и этим людям воздастся.

Избавиться от мыслей помог калека, спросил у капитана, каков план военных действий, правда ли теперь беззаконию на Пустоши пришел конец и будет счастье всем и каждому по заслугам да по потребностям. Лекс отделывался общими фразами, ссылаясь на тайну. Барракуда облизывался попеременно на девушек и пиво, но ни того, ни другого ему не перепало. Время привала истекало.

Еще до начала операции Лексу вручили в гарнизоне старинный хронометр, и молодой капитан то и дело доставал его из кармана брюк. Ему нравилось тихое тиканье и размеренное движение стрелок, символизирующее собой упорядоченность жизни. Древние все пользовались такими приборами, согласовывали свои действия, чтобы договариваться на неточное «после полудня». В два часа дня — и точка. И понята но, и удобно.

Кто-то коснулся Лекса под столом. Он повернул голову — та самая брюнетка, что недавно вздыхала, заглянула ему в глаза. Девушка немного косила и, казалось, смотрела сквозь Лекса.

— Офицер, — шепнула она, — а пойдемте, я вам свою хату покажу. Я там одна-одинешенька, а хата справная. Как вы прямо.

Сравнение с домом Лекса изрядно удивило. На что намекает молодуха, он понимал: у гарнизона, за стеной, вечно ошивались такие женщины с голодными глазами и повадками течных волчиц. Лекс ими обычно брезговал, снисходил, только когда совсем припирало, а рядовые бегали чуть ли не ежевечерне, хоть это осуждалось и можно было выговор схлопотать. Оставалось еще двадцать минут (он посмотрел на циферблат хронометра), но много это или мало, капитан пока не умел определять.

— Ой, а что это у вас за штука, офицер? Это Древних штука?

— Хронометр. — Лекс все пытался прикинуть, успеет ли «хату посмотреть», и решил, что успеет. — Пойдем поглядим твою хату, а я тебе, хм… штуку покажу.

Брюнетка захихикала и, волнообразно заколыхавшись, потащила Лекса куда-то в глубь деревни.

«Хата», куда девица завела Лекса, оказалась однокомнатным убогим домиком на отшибе, бывшим кузовом грузовика. Внутри было жарко и душно, вместо окон — узкие щели под потолком. На полу валялся тюфяк, напомнивший Лексу о ночевках в пещере Гyca на Полигоне и о Вите. Девица, прижимавшаяся к нему, ничем не напоминала первую женщину — тоньше, фигуристей. Решив не тратить времени, он захлопнул дверь и стиснул брюнетку в объятиях. Но та отстранилась:

— Офицер, а меня Зойкой кличут. А вас как?

— Лекс. — Он притянул Зою к себе и погладил тугую задницу. Под платьем девушка ничего не носила.

— Какое имя красивое! А в поход вы женщин не берете? Тяжело без внимания-то в походе, не приласкает никто, не приголубит… А я бы пошла! Я ж не помешаю, только помогу! А то остались тут одни старухи да дети, а жить-то хочется, чтобы мужчина рядом, чтобы свет посмотреть, людей разных, а то проторчишь тут, да как бабка из ума выживешь…

Лекс попытался заткнуть ее поцелуем. Зоя сопротивляться не стала, но, стоило ему сунуть руку в вырез платья, снова отпрянула.

— Так берете с собой женщин, а? Я бы пошла, я путешествовать страсть как люблю, меня папенька покойный с собой на ярмарку аж почти в Москву брал, но я маленькая была, еще в мужчинах не понимала, а они вились, так и вились кругом! А тепереча я уже большая, все могу, всё умею, а уж если кого заприметила — завсегда своего добьюсь и подругой верной буду! Вот увидишь, миленький, не пожалеешь ни разу! — И ухватила Лекса за ремень.

Она продолжала что-то болтать, не требуя, впрочем, ответа, и капитан решил уже было завалить ее на тюфяк, но аппетитная Зойка опять выскользнула из его рук:

— Возьми меня с собой, миленький! Я обузой не буду!

Лекс перешел в наступление: сгреб Зойку в охапку, повалил-таки, задрал подол платья. Это ее не смутило, она не затыкалась ни на мгновение. Лекс понял, что, несмотря на несомненные Зойкины достоинства, под нескончаемый поток ее слов он ничего не сможет. Поцелуи не помогали: девица уворачивалась. Отчаявшись, он буркнул:

— Нельзя женщинам на войну. Приказ.

Зойка от удивления замолчала. Лекс принялся лихорадочно расстегивать брюки. Зойка несколько раз хлопнула глазами, взвизгнула и скатилась с тюфяка, поправляя платье. Она плакала.

— Все вы, мужики… пообещаете, а самим только бы под юбку залезть… А я честь берегу!

Лекс очень сомневался в наличии у Зойки чести. Но сама девица, похоже, считала себя соблазненной.

— Иди отсюда! — зашипела она на капитана. — Только время потеряла! Другой бы не обманул! Иди, а то заору! Бабы прибегут, от тебя места мокрого не останется.

Пунцовый от стыда и ярости Лекс молча приводил себя в порядок. Вот ведь бабы. Старая, как мир, уловка: своим телом купить себе безбедное существование. Под причитания и ругань Зойки он выскочил на улицу и первым делом глянул на хронометр: привал уже закончился, и Лекс задерживал отправление колонны. Он кинулся к воротам. Деревенские, вышедшие проводить военных, бросали на капитана насмешливые, как ему почудилось, взгляды.

* * *

Пока Лекс проверил, пополнил ли завхоз запасы, пока провел перекличку личного состава — прошло еще полчаса. Явился второй ротный, капитан Тойво, получивший звание гораздо раньше Лекса за выслугу. Тойво был постарше, плотный, широкоплечий, с высокими залысинами. Остатки черных кудрявых волос топорщились за ушами. У лица капитана Тойво, казалось, было два выражения: «брезгливый зануда» и «улыбчивый добряк». Сейчас Тойво всячески старался изобразить дружелюбный интерес, но получалось плохо, только выпуклые карие глаза смотрели сочувственно.

— Таки проблемы, капитан Лекс? — Тойво грассировал. — Таки почему не едем, я бы спросил?

— Небольшая задержка, капитан Тойво. Не волнуйтесь, сейчас отправимся.

— Если бы меня послушали, я бы сказал, что задержка бывает несколько после опоздания капитана и таки вовсе не у колонны… Ну, раз вы считаете, что волноваться нечего, я таки вам поверю и пойду себе к своим ребятам, которые, конечно, зря волнуются. Вы знаете, что говорила в этих случаях моя матушка? «Бардак, — говорила матушка, — бардак, Тося, начинается везде, где собирается много молодых людей». И таки на примере нашей армии я вижу, что матушка была права, как всегда. Ну таки я пойду к своим ребятам, раз у вас задержка, капитан Лекс.

На протяжении всей нотации Лекс стоял без движения. Безусловно, Тойво прав. Может и жалобу руководству настрочить, хорошо, что пока нытьем ограничился. Вопреки своим обещаниям, Тойво не ушел, а остался стоять над душой, пока Лекс, суетясь и все сильнее злясь на себя, завершал подготовку к отбытию.

Наконец можно было ехать, и Тойво, не попрощавшись, медленно двинулся к своей роте. Лекс сжал кулаки. Он Тойво еще в гарнизоне терпеть не мог, но тогда Лекс был лейтенантом, и капитан его не трогал. А в походе, видимо, оторвется по полной, весь мозг съест. Как и завещала ему матушка.

— Ну наконец-то! — возликовал Глыба. Танкер тронулся так резко, будто лейтенант только и ждал случая рвануть оба рычага управления. — А я уж думал, капитан, до ночи не уедем. В обход субординации прими совет: ты — пример для подражания. Если ты дурака валяешь, лейтенанты, сержанты, рядовые — все, кроме нас с Барракудой и Кусакой, тоже валяют дурака. Ты опоздал — теперь они будут опаздывать. Если хочешь, чтобы в роте был порядок, — веди себя безупречно.

— Глыба, — простонал Лекс, — мне и так Тойво своей матушкой… А теперь еще ты!

— Стыдно? — оживился Барракуда. — А что, девкато не дала, что ли? Пообещала, да не дала? — И довольно заржал.

Лекс хотел напомнить о своем звании, но сдержался. Эти люди знали его еще сопляком и сейчас стыдили по-дружески.

Глава 5

МАКС

На центральной площади толпились люди — свои, ни одного заезжего. Младший сын старосты, прыщавый Угрюмка, бил в колокол. Сам староста, кузнец Молот, замер у колодца, широко расставив ноги. Макс кожей ощутил: что-то случилось. Если то, о чем он грезил долгие годы…

Мужики галдели, пялились на Молота с надеждой и страхом. Сохраняя невозмутимость, староста откашлялся и проговорил:

— Я получил донесение. Послезавтра в гостя пожалует Омега. Порядки свои устанавливать будет. — Сплюнул под ноги.

Толпа возмущенно загудела. Деревня, даже скорее городок, существовала сыто и безбедно. После того как неподалеку построили гарнизон, жизнь у людей наладилась, как и в других селениях, находящихся недалеко от омеговцев. Выдержав паузу, Молот пророкотал:

— Говорят, война у них. Большая война. Омеговцы отбирают еду, угоняют мужчин на войну. Люди потом с голоду мрут. Посоветоваться хотел: мужики, что делать будем? Бабы, засевшие в тени домов, заголосили.

— Уходить! — крикнули из толпы.

— Да, — поддержал крикуна толстяк с головой гладкой и блестящей, как яйцо маниса.

— Не могу, у меня работы много, я останусь, — буркнул тощий мельник Лопасть, подергав седую бороду.

Он стоял рядом с Максом и, похоже, не был напуган. Хотя кто его знает? Лопасть бесчувственный, как симбионт. Говаривали, что он симбионт и есть, потому весь сезон один потрепанный плащ и носит. Нормальный человек давно поджарился бы в том плаще. Бабы у мельника нет, дружбы он ни с кем не водит, денно и нощно на мельнице своей пропадает. Даже помощников не берет.

— Останется он! — всплеснул руками Мыш — маленький шустрый скотник. — Да кто тебя спросит?! Цоп — и в гарнизон. Мельник раздул ноздри, пошевелил усами, но смолчал.

— Разграбют! — заголосила Тося, сложив пухлые руки на необъятной груди. — Ой, разграбют! Шо ж делыть-то? Ой, горе горькое!

— Смолкните! — рявкнул Молот, свел у переносицы кустистые брови, потер сизый носище и изрек: — Сегодня делаем недоделанное, собираем пожитки и выдвигаемся на рассвете.

— Ой, горе, горе-е-е! — голосила другая баба — кто это, Макс за спинами не видел.

— Скотину жалко бросать, — сказал Мыш, похоже сам себе. Его длинный нос-хоботок шевелился, как у животного.

— Голосуем, — пророкотал Молот. — Кто за то, чтобы уходить? — И первым вскинул ручищу, поросшую черными курчавыми волосами.

— А точно омеговцы идут? — не унимался Мыш.

— Когда я вам врал? — Староста ударил себя кулаком в грудь, его пузо-барабан колыхнулось.

Макс скрипнул зубами. Хоть бы постеснялся, дерьмо ползуновье! Все знали, что Молот — лжец еще тот, и это не самый страшный его порок. Если заподозрит, что его интересы страдают, ни перед чем не остановится, волчара ненасытный! И что отец Макса с крыши по его вине свалился и покалечился, тоже все знали, но предпочитали помалкивать — боялись Молота и его головорезов. Вон глазенками зыркают. Пока отец Макса был старостой, урожай и приплод поровну делили и плату для омеговцев тоже одинаковую брали. Теперь же что идет в гарнизон, а что — в подвал Молоту, непонятно. И все молчат. Скажет кузнец Молот прыгать в Разлом — прыгнут. Велит удавиться — удавятся же! Ропщут по углам, а как до дела доходит, хвосты поджимают. Вон тянут ручонки, голосуют. А если подохнет выродок, пир закатят. Все, кто Молоту противостоять вздумал, либо мертвы, либо уехали из поселка. И ведь с омеговцами нынешний староста на короткой ноге — пожаловаться некому. Но сколько веревочке ни виться — конец будет, отберут власть у Молота. Лучше сделать это сейчас, чужими руками.

— А ты, гончаренок, что? — Сосед Митек ткнул Макса в бок. — Никак остаться решил?

— Задумался просто, — подавив ненависть, буркнул Макс и проголосовал как все.

Он пять сезонов вынашивал план, как избавить поселок от коросты по имени Молот, — наконец момент настал. Он справится.

Легкое касание — Макс подпрыгнул, сбросил руку с плеча и лишь потом обернулся: Надин. Чуть раскосые глаза блестят, на высоких скулах горит румянец.

— Извини, — прошептал Маке— Что-то я сегодня не в себе.

Мужики окружили старосту и принялись обсуждать подробности бегства. Бабы, сбившись в кучки, причитали поодаль.

— Ничего, — Надин взяла его под руку, — идем от- сюда.

Последний раз обернувшись, он встретился взглядом со Старостиным сынком Угрюмом. Парень надул губы и смотрел с ненавистью. Набравшись смелости, Макс улыбнулся от уха да уха. Недолго Молоту осталось издеваться!

Обычно Макс и Надин встречались за сараями, под навесом. Макс уселся на сено — в стороны прыснули вспугнутые ящерицы, Надин осталась стоять. Набравшись смелости, он сказал:

— Давай останемся. Черные глазища Надин округлились.

— Неужели ты веришь Молоту? — удивился Макс.

— Сейчас — верю. — Девушка принялась наматывать на палец черный локон. — Зачем ему лгать? У него кузня… он тоже теряет, как мы.

— С ними пойдешь… С Угрюмкой… Поженитесь, заживете… — Макс сплюнул под ноги. — Врал Молот, Как обычно — врал! Он вас использует, как ты не понимаешь! Всех вас. Выйдешь за Угрюмку, да?! Дом у него большо-о-ой! Надин рассмеялась:

— Ну и дурачок ты! Придвинувшись, Макс взял ее за руку и ткнулся носом в прохладную ладонь.

— Омеговцы — чужаки, — шепнула девушка. — Они… хуже симбионтов. Вроде люди, но живут по непонятным правилам. Лучше остаться со скверным, но проверенным человеком, чем пустить в дом чужака.

Макс хотел возразить, но сдержался. Он еще мальчишкой мечтал сбежать на обучение к омеговцам, уже было решился, даже сухарей собрал, но именно в тот сезон отец отправился крыть черепицей дом Молота, упал с крыши и поломал ноги. Все знали, что кузнец метит на место старосты, шептались потом, что Молот и подстроил несчастный случай. И отец в этом был уверен. С тех пор кормильцем в семье стал Макс — какая уж тут Омега!

Отцовские кости срастались плохо, раны постоянно гноились, сыну пришлось гончарничать по мере умения, но всё до последней кружки выгребал Молот. Вы-де в поле не работаете, скот не растите, а жрете больше всех, будьте благодарны, что вас, лишние рты, кормят.

Когда у Макса выросли усы, он полностью освоил мастерство, но как со взрослым с ним не считались — привыкли, что работает бесплатно.

— Офицеры Омеги сыто живут, гораздо лучше нас. И там у них порядок, — сказал Макс.

— Ну и шел бы к ним. — Надин надула губки.

— И нанялся бы, если б не отец. И не ты. Люблю я тебя, Надин. Щеки девушки залил румянец, Макс продолжил:

— Я хочу, чтобы в поселке было все справедливо и правильно, как у омеговцев: украл — руку рубят или уши постригают, убил — повесили. А тут обворовывает нас Молот, и все молчат. Нельзя так.

— И я хочу. — Девушка вздохнула, тонкие пальцы зарылись в шевелюру Макса. — Но сдается мне, что добрые и справедливые омеговцы — это сказки. Не делай глупостей, Максим, идем с нами. Ну?

Сказать ей? Не стоит. Не поймет. Нужно сделать все самому, самому и ответить за поступки. Он отряхнул приставшие к шортам травинки, чмокнул девушку в лоб.

— Собираться надо. Подумать, на чем отца везти… Едва скрипнули проржавевшие дверные петли, отец крикнул:

— Что случилось, сын?

А ему сказать? Переложить ответственность? Нет. Ни у Макса, ни у отца нет выбора. Возможно, Макса и заберут, а вот старого гончара точно бросят. Кому нужен калека, когда он сумел вырастить достойную замену? Нужно сделать все самому, тихо. Наняться в омеговцы, отвоевать, вернуться в обновленный поселок. Макс не сомневался, что омеговцы повесят Молота как дезертира. Когда кузнец издохнет, справедливость будет восстановлена.

— Говорят, омеговцам новая плата нужна, война у них, — солгал отцу.

— А-а-а, тогда понятно, откуда столько шума. Всё забрали. Не дотянем до сезона дождей, с голоду помрем. Посмотри, что я сделал.

Макс принял из морщинистых рук продолговатый кувшин с двумя ручками, повертел, делая вид, что разглядывает нарисованных птиц, и поставил на верхнюю полку к готовым изделиям.

— Красиво. Пойду-ка я с Хватом свяжусь, узнаю что к чему, а то переполошились все… ужас, как переполошились!

Хотелось спросить отца, что он думает, но не хватало решимости. А вдруг осудит? Как и Надин, скажет, что лучше плохой свой, чем хороший чужак… Как это говорится? Лучше ящерку к пиву, чем маниса в поле? Так. Люди нерешительны, нужно помочь им избавиться от гнета Молота. И только он, Максим-гончар, сможет, потому что у него есть знакомый сержант-омеговец по прозвищу Хват, который частенько приезжал из ближайшего гарнизона забирать плату с их деревни…

На второй этаж вела подвесная лестница. Подтянувшись, Макс вскарабкался, обернулся, хотя был уверен, что отец за ним не последует, расчехлил огромный приемник, настроенный на одну частоту, надел наушники и отправил позывной. Хват оставил координаты на всякий случай, и, по мнению Макса, сейчас было самое время ими воспользоваться.

Хват тотчас отозвался. У Макса взмокли ладони, кровь пульсировала в голове. Еще есть шанс отступить, вдруг он ошибается… Вдруг… Нет! И так слишком долго на коленях перед Молотом ползал. Пришло время расплаты.

— Это Макс, — прохрипел он и продолжил шепотом: — У меня есть интересные сведения. Только пообещай, что омеговцы ничего не сделают моим односельчанам. Наш староста собирается на рассвете людей уводить. Узнал, что вы пожалуете. Люди против, но головорезов его боятся.

— Сведения достоверны? — поинтересовался Хват.

— Более чем. Если что изменится, я сообщу. Людям ничего не будет?

— Смотря как они себя поведут.

— Когда вас ждать?

— Ближе к ночи, — в голосе- Хвата звякнул металл, — спасибо. До связи.

Макс вытер пот и уставился в окно, откуда открывался вид на сараи, сколоченные из ржавых листов жести. Над черепичными крышами возвышался железный домик дозорной вышки с винтовой лестницей и закопченной трубой. К опорам крепились огромные прожекторы.

Макса мучило дурное предчувствие. Правильно ли он поступил, решив за всех? Или они правы: нельзя пускать в дом чужака? Но если домочадцы погибают, а этот чужак — единственный, кто может их спасти? Пусть даже от самих себя…

Поздно терзаться сомнениями — дело сделано. Хлебнув из кружки воды, Макс спустился к отцу. Тот вытирал ветошью гончарный станок, насвистывая под нос. Кивнул, глянув на сына. В его взгляде Максу померещился упрек.

На улицу Макс решил не выходить, смотрел на суету из-за стекла. Заламывая руки, бегали бабы. Мужики таскали к гаражам пожитки. Плакали дети, ревел скот, ржали лошади. Скрипя колесами, покатилась телега с пожитками, запряженная Молотом, сзади ее подталкивали двое его старших сыновей, мощных, кряжистых, как и папаша. Солнце скрылось за холмами, и на Пустошь опустилась долгожданная прохлада.

* * *

День у капитана Кира выдался неудачный. Из-за халатности повара большая часть солдат, да и сам Кир страдали животом — приходилось постоянно устраивать привалы, из-за чего снижалась скорость передвижения и рота отставала от графика. К тому же он, командир роты, так и не смог выспаться. Только смыкал веки — живот начинали скручивать спазмы, и Кир бежал за танкеры.

Повар сполна получил за порченое мясо и весь день провалялся в грузовике. К вечеру он побледнел, покрылся холодным потом и потерял сознание. Что- бы хоть как-то усмирить злость, Кир велел повесить его у ворот ближайшего гарнизона. Измученные коликами солдаты приняли приказ на ура. Но удовлетворения это не принесло. У Кира раскалывалась голова, ломило все тело, и глаза норовили закрыться. А он — командир роты и должен быть начеку!

По раскатанной дороге, поднимая клубы оранжевой пыли, катила колонна. В раскаленных кузовах грузовиков страдали солдаты, водители крутили баранки, не обращая внимания на едкий пот, заливающий глаза. Командный состав трясся в танкерах.

К вечеру сломался грузовик, и пришлось сделать незапланированный привал. Кир раздавал затрещины младшим офицерам, разорялся и пинал колесо машины — подчиненные старались держаться от него подальше, и ярость изливалась на «безрукого ползуна» механика-водителя, который, откинув капот, возился с мотором.

Когда грузовик завелся и Кир собрался уже вздохнуть свободно, прискакал бледный, взъерошенный радист, отдал честь и сказал, что капитана вызывает командование. Кир метнулся к машине связистов, ожидая очередное уточнение, но получил приказ ехать после захода солнца на ближайшую ферму и выполнять чужую работу: грузить диких на машины и везти в гарнизон. Кроме того, его предупредили, что население может оказать вооруженное сопротивление. Дескать, он ближе всех к ферме, а завтра будет поздно. Он, боевой офицер, должен мараться о вшивых диких! Излив ярость на радиста, Кир передал распоряжение офицерам и занял свое место в танкере.

* * *

Торговый городок был объят паникой. Темнело. Жи- тели метались по центральной площади, по обыкновению расположенной у колодца. Поселок назывался Малые Пыли и по меркам Пустоши считался богатым. Дома построены из камней, перемазанных глиной, на крышах коричневато-красная черепица. Здесь имелись мельница, кузня, гончарня, конюшня и небольшой манисовик.

Бабы и даже суровые мужики плакали. Никто не видел, как обливался слезами староста Молот, гладил кузню, которую строил собственными руками. Как рыдал старый мельник, прощаясь со своим детищем.

Черноволосая красавица Надин бродила от дома к дому, надеясь увидеть любимого. На нее пялился нескладный юнец с лицом, изуродованным прыщами, и думал, что скоро она будет принадлежать ему.

Избранник Надин, плечистый шатен со шрамом на щеке, наблюдал за девушкой из окна, хотел выбежать, затащить ее в дом, рассказать, что скоро нагрянут омеговцы, но боялся прочесть упрек в ее глазах. Он верил, что благородные офицеры никому не причинят вреда, казнят тирана и восстановят справедливость. Догорал закат, и мутные стекла, отражая багрянец, отливали кровью.

Колонна из трех грузовиков и пяти танкеров уже подползала к поселку. Молодой командир роты, поигрывая кинжалом, готовился к предстоящей схватке с врагом, который наконец обрел лицо.

* * *

В вечернем воздухе прогремел колокол. Макс сразу догадался, что это значит, уселся за стол и подпер голову руками.

— Что там? — спросил отец.

— Наверное, омеговцы за платой приехали, — отмахнулся Макс, но не смог побороть любопытства и прилип к окну, откуда просматривалась площадь у колодца.

Почти стемнело. Туда-сюда метались фигуры. Кто это, в сумерках было не разобрать. «Омеговцы! Спасайся!» — доносилось отовсюду. Макс рассчитывал, что прибудет команда Хвата, наведет порядок, и теперь наконец успокоился: свершилось, сержант предупрежден, он не допустит несправедливости.

Заскрежетали ворота, и во двор, сверкая фарами, въехала колонна. Возгласы утонули в реве двигателей. Вскоре по площади забегали люди в черном, одинаковые в сгущающейся темноте. Включили прожектор на дозорной вышке — луч ударил по глазам, на миг ослепив, залил площадь, освещая темные углы.

— Выходим из домов по одному, — приказали по громкоговорителю, — с поднятыми руками. Все, кто останется в помещении, будут расстреляны без разбирательств!

— Что случилось? — насторожился отец.

— Не знаю, сейчас разведаю. — Не глядя на него, Макс бросился на улицу, прикрыл глаза и замешкался, ослепленный.

Его тотчас ударили под ребра, куда-то поволокли. Когда он привык к свету, понял, что стоит в первых радах у колодца, а вокруг люди в черных бликующих шлемах, с автоматами. Который из них Хват? Где его искать, чтобы напомнить об отце, который не может ходить?

Макс заприметил стройного офицера, отдававшего распоряжения, и шагнул вперед. Дула автоматов тотчас повернулись в его сторону.

— Отец в доме, он калека, не может выйти, — сказал Макс, но голос утонул в грохоте двигателей и женских возгласах. Пришлось кричать, только никому не было дела до его беды.

— Бабы — налево, — распорядился капитан, — оружие сдаем, быстро! Считаю до ста. Кто не подчинится — будет расстрелян. Вы, свиньи, и так мне весь отдых испортили! Взвод! — крикнул он себе за спину; что там, Макс не видел — прожектор бил в глаза. — Прочесать дома. Продовольствие — на склад, трусов — стрелять!

Возле Макса начали собираться женщины, оттесняя его ближе к колодцу и главному омеговцу. Макс заметил Надин, схватил за руку, сжал ее ладонь и шепнул на ухо:

— Не волнуйся, все обойдется!

Напуганная девушка прижалась, вцепилась в плечи мертвой хваткой. Ее мать и младшая сестра, всхлипывая, стояли поодаль. Рядом с ними топталась рыженькая Яна, младшая дочь Молота. Бабы боялись даже голосить, сбились в кучку и тряслись. Вскоре все женщины собрались возле дома старосты, мужчины теснились ближе к воротам, только Макс все никак не мог разжать объятия и выпустить Надин. Сейчас его, как скотину, загонят в кузов и повезут на войну. Удастся ли снова увидеть любимую?

— Я вернусь, — шепнул он, отстраняясь, — обязательно вернусь. Обещаю. Руки Надин были холодными и влажными.

Чтобы не упускать ее из виду, Макс остался с краю толпы, хотя все старались проникнуть в середину — думали, что так безопаснее.

— Свиньи! — крикнул в громкоговоритель главный омеговец и сплюнул под ноги. — Вы решили бежать, когда узнали, что нужна ваша помощь. Мы охраняем вас, отгоняем банды, волков, а вы… Вы не люди — некроз! И жизни не достойны!

Осознавая происходящее, Макс все больше покрывался холодным потом. Молот был прав. Что будет теперь, когда в деревне хозяйничает чужак?

На расстеленный брезент, куда односельчане побросали оружие, омеговцы, обыскивающие дома, сволакивали припасы. Грохнул выстрел, ему ответила автоматная очередь с северного конца деревни, от хлева. Перекрывая рев и грохот, завизжала баба. Вернувшиеся с добычей солдаты выстраивались по обе стороны от капитана.

Два омеговца за волосы приволокли Алису, младшую жену Молота, швырнули на землю. Следом за ними, заливаясь плачем, семенил ее малыш. На скуле Алисы наливался кровоподтек.

Главный махнул омеговцам и стянул шлем. Повернулся к пленным и крикнул в громкоговоритель:

— Руки за головы. Двигаемся к воротам колонной по двое. Живо!

Мужики зашевелились, сцепили руки на затылках и попытались построиться. Макс сообразил, что не сдал пистолет, и ему отчаянно захотелось застрелиться.

* * *

Подъезжая к деревне, Кир велел своим людям приготовиться к бою и надлежащим образом облачиться. Но вопреки ожиданию, перед ними открыли ворота. Неужели ложная информация? Если так, радиста следует четвертовать.

Колонна двинулась за ограждение, и, разглядев брошенные в спешке вещи, Кир понял, что дикие не собирались воевать, они хотели сбежать по-тихому, выгрести запасы, а когда война закончится, вернуться и зажить как прежде. Жировать на чужой победе. Пустить корни в обновленный мир.

Кир встал посреди вонючей площади, напоминающей помойку, дикие сбились в кучу, уже готовые принять смерть. Он с удовольствием перестрелял бы всех, но ему приказали привезти мужиков для дальнейшей службы в гарнизон. Любую команду дикие выполняли безропотно: побросали оружие, кое-кто оказал содействие и выдал, где у соседей тайники с продуктами. Низкие твари, не достойные жизни. Как ни печально, руководство ошибается, рассчитывая выбить из них придурь.

Прочесывать поселок закончили ближе к ночи. Никто из наемников не пострадал, а сколько было жертв среди диких, Кир не интересовался. Наблюдая за метаниями этих жалких созданий, он постепенно успокоился, злость сменилась усталостью. Вокруг суетились замучившиеся сослуживцы; им тоже нужен отдых, поощрение. Скучая, Кир разглядывал безропотное стадо и думал, как бы развлечь себя и своих людей. Взгляд остановился на перепуганных бабах, капитан заметил черноволосую девку в ослепительно белой рубахе. Отражая свет прожектора, рубаха горела огромным фонарем и подсвечивала её безупречное лицо. Кир присмотрелся повнимательнее: чуть раскосые темные глаза, узкая талия, длинные стройные ноги — и поймал себя на мысли, что у него давно не было женщины. Офицерам Омеги должно принадлежать самое лучшее.

* * *

Построиться у мужиков никак не получалось: никому не хотелось идти впереди, все норовили запрятаться подальше. Омеговцы начали терять терпение, били людей прикладами и гнали вперед, как скот. Макс не отрывал взгляда от Надин, надеясь впитать родной сердцу образ и пронести сквозь войну. Он не замечал, что прыщавый Угрюмка тоже на нее смотрит. Макс не торопился: он был в конце очереди. Надин обнималась с Яной, губы ее дрожали, щеки блестели от слез. Максу хотелось броситься к ней и прошептать: «Ну что же ты, глупенькая! Все ведь обошлось. Держись, мы обязательно вернемся!»

Капитан с частью воинов приблизился к бабам. Омеговцы стянули шлемы, и стало видно, что они молоды, немногим старше самого Макса. Главный был узколиц и темноволос. Он остановился напротив Надин, осмотрел ее, как лошадь перед покупкой, облапил — девушка замотала головой и шарахнулась в сторону, омеговец ухватил ее за ворот рубашки, рванул…

Макс сообразил, что сейчас произойдет, и в глазах потемнело от ярости, он потянулся к пистолету, но не успел: грянул выстрел. Угрюмка опередил Макса и сейчас медленно опускался на подгибающиеся ноги, захлебываясь кровью. Капитан как ни в чем не бывало разевал рот, отдавая распоряжения, под его ногами белела рубашка Надин, перепачканная пы- лью. Девушка прикрывала руками обнаженную грудь. Мать Надин корчилась рядом, получив прикладом в живот.

Макс сделал вид, что споткнулся, упал и, откатываясь к домам, выстрелил. Он был отличным стрелком и верил, что не промахнулся.

Но в него попали раньше, чем он узнал, достигла ли цели его пуля. Теряя сознание, он видел солнце вместо прожектора, а рев моторов слился в грохот горной речки, ворочающей камни.

Глава 6

ЛЕТО ВЫДАЛОСЬ ЖАРКИМ

Откуда на ферме взялся Зяма, никто не знал и знать не хотел. Просто однажды пришел полу- дурок, щербато улыбнулся и попросился на работу. Смекнули, что манисов ему доверить нельзя, думали прогнать, но тут выяснилось, что Зяма — прекрасный дежурный, ну просто лучше не сыскать. Он мог торчать на вышке сутками, всегда готов был подменить любого, только бы сидеть выше всех и смотреть не отрываясь вдаль. Спускался он только поесть, попить, отлить. Вообще Зяма был странный. Вроде говорил нормально, очень любил сочинять стишки-потешки, бессмысленные песенки… А вот умным или хотя бы сообразительным его не назвал бы и манис. Туповат был Зяма. Или скорее жил в каком-то своем мире, сверкающем и прекрасном, полном смешного и замечательного.

Второй пришлый — Курганник, коновал, Зямой по первости очень заинтересовался. Искал в нем «народную мудрость», нашел, но воспользоваться не сумел — принципы Зяминой жизни годились только для Зямы.

У вечного дежурного была мечта. Как только приезжали грузовики Омеги, он развивал бурную деятельность: колотил в рынду, орал, созывал всех и в первых рядах бежал смотреть на наемников. Даже дети столько интереса к черной форме не проявляли.

Зяма мечтал однажды сесть в грузовик с этими прекрасными людьми и уехать в Замок. Он как-то рассказал Артуру о своей мечте, тот посмеялся, поправив: не в Замок, а в Цитадель Омега. И вот мечта сбылась.

Зяму привезли в гарнизон, Зяма маршировал со всеми вместе, Зяму побрили и научили приветствовать командирами вскоре Зяма должен был совершить подвиги и тем заслужить офицерское звание.

Он радовался до вечера. Ретиво выполнял команды, всем улыбался, мелко кивал, даже песенки напевал про себя, не вслух. А вечером офицер (имени Зяма не помнил) вдруг выделил его из толпы мужиков, сгрудившихся в казарме.

— Он у вас больной, что ли? — спросил офицер.

— Никак нет, сержант Глеб, — отрапортовал Артур, вызвав восхищение Зямы, — здоров. Дозорный наш.

— А что все время лыбится? Придурочный? Эй, как тебя там? Зяма, погрузившийся в сладкие мечты, откликнулся моментально:

— Маршал Зяма!!!

Вокруг неуверенно заржали. Сержант Глеб налился дурной кровью, подступил к нему и замахнулся:

— Ш-шуточки! Смех смолк. Зяма часто заморгал, озираясь и продолжая улыбаться.

— Сержант Глеб, разрешите обратиться! — шагнул Артур вперед. — Я неправильно вас понял, сержант. Он здоров. Но дурак. Совсем дурак.

— С оружием обращаться сможет? Ползуна тебе в зад, фермер, не мог сразу предупредить?! Думаешь, нам тут твои идиоты нужны? Издеваешься, манисово дерьмо?! Я тебе покажу!

— Да не сердись, сержант, — пробасил Курганник, — что мы тебе — лекари, придурка от умника отличать?

— Р-разговорчики! — Сержант Глеб на каблуках повернулся к Курганнику, хотел ударить, но спасовал перед размерами противника и только зашипел от ярости.

Зяма понял, что жизнь его меняется, судьба летит под откос, увлекая за собою мечту. И заплакал.

* * *

Угомонились измученные тяжелым днем мужики. Артур лежал в темной казарме на узкой койке и смотрел в потолок. Зяма никак не мог успокоиться, рыдал, валялся в ногах у Глеба, и его уволокли лазарет, а утром должны были выставить из гарнизона — пусть топает домой. Артур завидовал Зяме. Утром начнутся тренировки, фермеров разобьют на взводы, и хорошо бы не попасться Глебу, существу мстительному и мелочному. Сожрет. Сегодня Глеб струсил, Курганника бить не стал, а значит, затаил обиду на всех свидетелей унижения.

За последние сезоны Артур отвык засыпать один. Всегда рядом была Ника, а потом Лана в колыбельке плакала, и вставать надо было по очереди, укачивать. Эта размеренная счастливая жизнь оказалась миражом… И морок тот развеяло ураганом большой войны.

На построении Артур не стал напоминать, что служил, — Отто и так его заметил… Значит, есть шанс получить звание, например сержанта. Великая заслуга — командовать деревенскими увальнями не у себя на ферме, а в гарнизоне. Пусть каждый мальчишка на Пустоши умеет управляться с хаудой или самопалом, но пулемет, граната — уже вещи для большинства новые, незнакомые. А хуже всего у диких с субординацией и подчинением. Артур люто ненавидел приказы, не умел выполнять их, отключив голову. Потому и ушел. Свободы захотел. Семью захотел. Ферму решил поднять.

И даже во двор не выйдешь размяться, проветриться, сбежать от мыслей. Простыня горячая и шершавая, матрас комковатый, повернуться бы, но койка скрипучая, а товарищей тревожить — последнее дело. Скрипнула слева койка, и над Артуром склонился Курганник.

— Спишь? — прошептал он. — Слушай, Артур, тикать нам надо. Дурное дело — за таких, как этот Глеб, пропадать. Ты здесь все знаешь, вот и придумай, как выбраться.

— Мы уйдем — они наши семьи перебьют.

— В общем, ты придумай. Не уйдем — все равно перебьют, ты помяни мое слово, типун мне на язык, конечно. Но ты подумай. — Снова скрипнув койкой, коновал улегся на место.

Артур и рад был подумать, но тут же представлял Нику с отрезанными ушами и Лану… Лучше не представлять. Лучше не мечтать о побеге. Отслужить сколько придется, тихо и мирно, и вернуться к семье. А после забрать своих и бежать далеко-далеко, в места, где реки глубоки, а луга зелены, где нет Омеги, нет кетчеров, нет наркоманов… Он засыпал и видел во сне чудесные города с высокими домами, в стеклах которых отражалось безоблачное голубое небо.

* * *

После подъема и завтрака Артура вызвал к себе Отто, накануне получивший звание капитана. На столе перед старым знакомым лежала папка, с личным делом Артура, и капитан нависал над ней падалыциком. Уши Отто просвечивали розовым.

— Вот, — он постучал по папке тонким пальцем, — с возвращением тебя, Артур. Сразу ввожу в курс событий. Видишь, я теперь капитан. Повысили. Заслужил, как считаешь? Ты нос не морщи, заслужил и еще как. Но бардак, такой бардак! Мужики эти дикие ничего не умеют, право от лева не отличают. Будем учить… Тебя учить не надо. Ты у нас был ефрейтором, а теперь, гордись, будешь сразу сержантом, над своими же деревенскими увальнями начальником. Только сейчас пока на взводы этот сброд не разбиваем, так что тебя на прием поставим. Новеньких вот-вот привезут — надо побрить, отмыть, одеть и все такое прочее. Осознаёшь?

— Осознаю, капитан Отто, — вяло отозвался Артур.

— Славно. — Отто потер сухие ладони. — Вливайся в струю, служи хорошо, может, и лейтенанта дадут. И почести всяческие. И награду… Общее дело делаем, сержант!

— Так точно! Улыбка у Отто была отеческая. Как у покойного Шакала.

— Значит, топай к Глебу, принимай у него диких. А Глебу скажи, пусть ко мне зайдет. Потом, как всех отмоем, руководство решит, что с ними делать. Я так думаю, тебя поставим над твоими же охламонами…

— Разрешите обратиться? Отто милостиво кивнул.

— Мой человек, Зяма. Что с ним?

— А, псих? Да что с ним? Ночь в изоляторе провыл, утром накормили, за ворота вытолкали и пинка отвесили. Сказали, если рядом с гарнизоном увидят — выпорют. Он и потопал к твоей ферме. Так, ладно, некогда мне тут с тобой. Ты все уяснил?

— Так точно! Разрешите идти?

Отто разрешил, и Артур убрался из кабинета. Повышения он ожидал, но ничего, кроме мутного раздражения, звание сержанта не принесло. Ладно бы поставили своих учить — у Артура авторитет… Но Отто прав — преподаватель из него никакой. Значит, придется командовать растерянными мужиками, загонять их на помывку, выдавать одежду, искать койки. По дороге к воротам, где ждал новую партию Глеб, Артур отловил прапорщика Рицку, шустрого кругляша неопределенного возраста и внешности.

— Ничего не знаю! — сразу заорал прапорщик. — Нет у меня больше формы! И нашивок нет! И одежды нет! Склад пустой! Скоро с голоду передохнем!

— Погоди, Рицка, ты меня-то не дури. Всё у тебя есть. Уж один комплект формы сержантской — точно, да?

— Нету! Сказано тебе — нету! И не было! И вообще я тебя не помню! Что вы все с утра меня дергаете!

— Рицка, — проникновенно начал Артур, — я тебе когда-нибудь отказывал? Я же тебе из отпуска всегда пива привозил и мяса.

— А… а! — Лицо прапорщика просветлело. — Фермер! Артур! Прости, мужик, загоняли, задергали, сладу с ними нет. Всех вдруг повысили, диких пригнали сотни полторы. А мне что делать? Откуда я им всем одежду возьму? Мне что, свои подштанники на портянки рвать? Но для тебя, конечно, есть форма. Тебе срочно? Или пока так походишь?

— Срочно. Пока я в этой мерзости, — Артур оттянул на животе серую рубаху, — меня слушать никто не будет.

— Ладно, — решился прапорщик, — пойдем на склад. Только быстро. Просто одна нога здесь, другая там. Пока меня еще кто-нибудь не поймал… Загоняли же.

Склад был у ворот, и, спеша за Рицкой, Артур увидел маячившего под козырьком Глеба. Конечно, можно было сразу передать поручение Отто, но Артур решил рыжеусого таракашку помариновать, зато предстать перед ним сразу в новенькой форме.

Значит, в гарнизоне уже сто пятьдесят «диких». И привезут еще. Артур понимал отчаяние прапорщика Рицки: Омега затеяла что-то грандиозное, ресурсов не хватает, что делать — не понятно, повышения и кадровые перестановки привели к разброду. Пройдет несколько дней, и всё, конечно, устаканится, но пока что гарнизон напоминал разворошенный холмовейник.

Натянув новенькую форму, Артур почувствовал себя уверенней и к потному красномордому Глебу подошел вразвалочку. Увидев нашивки, тот помрачнел.

— Тебя Отто вызывает, — бросил Артур. — А новеньких я встречу. Й скажу тебе как сержант сержанту: тронешь кого с моей фермы — усики повыдергаю. Понял?

— Ты мне не указывай! — зашипел Глеб. — Я тебя, сосунка…

— Это я — тебя. Я здесь давно служил, потом уволился. И брат у меня — капитан. Боевой. Уяснил, мутафаг?

Видно было, как хочется Глебу выругаться. Но Артур в форме выглядел внушительным, а лицо у него никогда особенно ласковым не было. И Глеб сдержался, только сплюнул на дорогу и ушел.

Артур спрятался от солнца под козырек, потрепался с дежурными, отказался от предложенной сигареты. Караван с дикими ждали вот-вот и надеялись, что этот будет последним. На плацу орали, надрываясь:

— На-ле-во! Лево! Ле-во, придурки! Мутафага в жопу! Ты что, не знаешь, где лево?! Я тебе сейчас ухо левое оторву! Мигом запомнишь! Стоять! Смир-рна! Это что за «смирно»?! — Незадачливый учитель сорвал голос и зашелся кашлем.

— Да-а-а, — протянул рядовой, стоявший рядом с Артуром, — этак мы навоюем… Прислали юнцов командовать.

— Разговорчики, — без особой, впрочем, агрессии оборвал его Артур. — Старик тоже нашелся.

Рядовой обиделся и даже на шаг отступил. Тем временем на плацу продолжалось развлечение.

— Рекруты! — рявкнул уже другой командир. — Внимание сюда! На меня гляди, мутант! Вот эта, эта рука ЛЕВАЯ! Все поняли? Поднять левую руку!

Артуру было плохо видно, но он ни на секунду не усомнился, что все рекруты по команде подняли правую руку — командир стоял к ним лицом. Раздался разочарованный вопль:

— Дебилы! Ур-роды! Другую!

«Ты их еще будешь учить маршировать и строем ходить, — не без злорадства подумал Артур, — и невдомек тебе, сосунку, что все рекруты многое знают, вот Курганник, к примеру, поумнее тебя будет. Но тебе, малыш, этого не понять. Потому что никто тебя не слушает, дурака они валяют и надеются, что их, как Зяму, домой отправят».

Раздался протяжный рев сирены: к воротам подъезжала колонна. Тяжелые бронированные створки медленно распахнулись, и в гарнизон въехали четыре грузовика. Остановились, обдав Артура запахом дизельного перегара. Из кабины ближайшего выпрыгнули двое омеговцев, открыли двери кузова.

— По одному — на выход! — скомандовал сопровождающий, второй поднял автомат и прицелился.

Новенькие сопротивления не оказывали. Ругаясь, кряхтя, они по очереди спрыгивали на щебенку. Артур подошел к омеговцам, представился, рявкнул на растерянных мужиков:

— В колонну по двое!

Началась суета. Это были обычные фермеры, точно такие же, как земляки Артура: одетые кто во что, бородатые и патлатые, от кряжистых мужиков до сопливых юнцов. Они не понимали, куда и зачем их привезли, злились, чесались, рыгали. На Артура косились с ненавистью. Знакомых лиц он не заметил — видно, не торговала его ферма с их деревней.

Когда все новенькие выгрузились и Артур расписался в ведомости, пришло время вести рекрутов в баню. Он надеялся, что вшей или клопов ни у кого из них нет, как и заразных болезней. Еще подхватишь почесуху или лишай… Кое-как, постоянно нарушая строй, новенькие дотопали до санблока, где уже ждал замученный рядовой-брадобрей.

Конечно же мужики уперлись: бород и волос им было жалко. Только юноши безропотно расставались с шевелюрами. Артур орал, чуть не срывая голос, пытаясь перекричать ропот:

— Таков порядок! Вы теперь на службе! Ты, борода, верещать перестань! Волосы отрастут! А если на тебе вши?!

— Вшов нетути, — хмуро отозвался обладатель черной с проседью бороды. Зарос он по самые скулы, еще и волосы отпустил, тоже черные, кучерявые. И только синие глаза яростно сверкали, да нос пунцовел. — Вшов нетути, и бороду не дам. В бороде самая стать. Вернусь без волосьев — меня баба не признает.

— Баба! — У этого было гладко выбритое лицо, изрезанное глубокими морщинами, серокожее. — Баба тебя и так не признает, деревня… Они никого не признают… Если и вернемся — кто тебе сказал, что баба твоя жива и в уме будет? После этих, — он ткнул в сторону сержанта пальцем, — зверей.

И тут Артур узнал серого: это был Яшка, сосед с юга, земледелец. Когда дней пятнадцать назад он видел Яшку в последний раз, тот не переставая хохмил, шутил. Теперь его будто подменили.

— Яшка, — прошептал Артур. — Это ты?!

Сосед окинул его пустым взглядом. В цирюльне стало тихо. Артур ухватил серого за рукав и вытащил в коридор.

— Артур… Я-то думаю, рожа знакомая. Что, крови захотелось? Убивать нравится?

— Яшка, да что с тобой?! Меня загребли так же по мобилизации, а я раньше в Омеге служил, вот сержанта и дали…

— Дали… Артур тряхнул Яшку за плечи, и тот вроде очнулся, зашептал горячечно:

— Слушай, ты Нику свою в деревне оставил? Оставил?! Ох, мужик… Это же звери, Артур, это не люди! Да я мутантам теперь в ноги поклонюсь, любого кетчера расцелую. Утром вчера пришел приказ по радио: всячески омеговцев привечать. Бабам, значит, под них ложиться. А тут эти едут… А мы их чуть не вилами! Чуть не погнали! Их же мало, пять грузовиков. И как на беду — пыль, рев, целая рота катит. На помощь или просто мимо ехали… Убивать не стали. Поколотили, мужиков собрали. И на глазах… — Тут Яшка заплакал.

Артур ждал, пока знакомый успокоится. В груди нехорошо кололо, дыхание сбилось, как после бега, он уже понимал, что ему дальше расскажет Яшка, и не ошибся:

— Жен, дочерей… Их же много, солдатни. У меня дочка… помнишь? Доченька… И ее… А ты Нику оставил… Эх, Артур, звери это, не люди!

— Молчи об этом. Понял? Никому ни слова. И своим скажи: молчать. Вести себя тихо. Ждать моей команды.

— Ты что ж, — Яшка перешел на еле слышный шепот, — как расквитаться знаешь?!

— Молчи, сказал. Всё. Мы вообще не знакомы. Топай бриться. — Артур втолкнул Яшку в комнату, крикнул охране: — Мне по личной надобности! Сейчас вернусь! И выбежал прочь. Так быстро и хладнокровно он не действовал никогда в жизни.

* * *

В радиоузле не было никого, кроме одного связиста, к счастью младше по званию. Артур подошел к ефрейтору, напустив на себя важный вид:

— Освободи помещение, связь нужна.

— Не положено, — проблеял тот.

— Ты мне еще тут повозражай! Война идет, ефрейтор! Война во славу Омеги! Глаза у парня стали стеклянными, и он рявкнул:

— Славься! — вскинув руку в традиционном приветствии. После чего уступил Артуру место за передатчиком, но из комнаты не ушел.

Артур выбрал частоту своей фермы и нажал вызов, мечтая только об одном: лишь бы Высь был на месте. Еле заметно дрожали руки, и пересохло во рту. Артур раз за разом повторял про себя кодовую фразу, но никто не отвечал, а ефрейтор, постепенно выходя из патриотического ража, ел сержанта глазами. Наконец в динамике щелкнуло и сквозь помехи пробился далекий, еле слышный голос Выся:

— Прием, прием, не слышно вас…

— Славься! — гаркнул Артур. — Лето выдалось непривычно жарким! Действуйте по плану, повторяю: действуйте по плану. Как поняли? Прием!

— Артур? Лето? Что, уже пора?

— Приказ генерала, — веско, специально для ефрейтора, сказал Артур и дал отбой. Ефрейтор выпучился пустынным крабом.

— Запомни, — горло саднило, и Артур говорил хриплым шепотом, — ты ничего не слышал. Военная тайна. Совершенно секретно. Как понял?

— Так точно! — Неизвестно, что подействовало сильнее, — тон или угроза, но ефрейтор проникся.

Не тратя на него времени, Артур четким шагом вышел на улицу и направился к плацу. Ему необходим был Курганник.

* * *

Всего сутки прошли с того момента, как забрали взрослых мужчин, а на ферме уже все разваливалось и дела шли из рук вон плохо: женщины не справлялись с манисами, тяжелую работу переложили на таких, как Высь, подростков. Понятно стало, что сезон селение не переживет: некому будет пополнить скудные запасы, некому торговать, да и не с кем. Оставалось надеяться, что войска пройдут стороной, не разграбив последнее и не тронув женщин.

Сегодня, когда поступил вызов, Высь возился на улице, приводил в порядок старый сендер, остроносый, спаянный из разнокалиберных труб. У сендера барахлил движок. Заслышав сигнал, Высь чуть не заплакал — ясно уже, что по радио будут сообщать о новых и новых напастях… Шлюхам-то хорошо, они трепещут, солдат ждут. А вот честных девушек, на которых Высь только-только начал заглядываться, жаль.

Поэтому он не спешил — не мог решиться, страшно было услышать о приближении войск или о чем-то таком.

Но на связи был Артур, и все оказалось хуже, чем парнишка предполагал. Когда хозяин фермы отключился, Высь еще некоторое время сидел, глядя прямо перед собой. Ответственность, свалившаяся на него за последние два дня и сделавшая из шпыняемого шлюхиного сына взрослого мужчину, защитника, теперь грозила раздавить. Вывезти в безопасное место Нику с малышкой… Нет, лучше пешком. Ведь нельзя больше никого с собой брать… А как в схроне с припасами? Нужно ли тащить на себе еду и воду? И как незаметно выскользнуть из поселка, сколько у них времени?.. Высь встряхнулся, с силой растер уши и побежал искать Нику.

Посадив Лану на тряпку у ограды фермы, жена Артура, повязавшая волосы косынкой, мешала в корыте корм для манисов: вареные зерна кукурузы, объедки, остатки мяса, скорлупу яиц. Лицо раскраснелось и покрылось капельками пота. Высь окликнул ее, Ника разогнулась и посмотрела на парня.

— Лето выдалось жарким, — пробормотал Высь, приближаясь к ней, — нужно уходить. В место, про которое Артур говорил. Ника вскрикнула и зажала рот руками. Вокруг не было ни души.

— Артур сказал?

— Да. Ника, уходить нужно сейчас. С собой только самое необходимое, и собираемся быстро, тихо. Там еда есть?

— Еда? Артур постоянно следил. Запасы там… и вода тоже. У него семья в схроне от мутантов пряталась, давно еще. Это на свалке, где панцирники. Высь, а как же мы доберемся? Поедем?

— Пешком пойдем. Оружие прихватим, что там тебе для маленькой нужно — и бежим. Давай, бросай все и собирайся.

Ставшая сосредоточенной и спокойной Ника, не говоря больше ни слова, подхватила на руки Лану и пошла к дому. Она двигалась размеренно, безмятежно, чтобы никто ничего не заподозрил. Высь знал, что Ника сумела выжить, когда ферму заняли враги Артура, сумела дождаться. В этой хрупкой на вид женщине таилась великая сила. Он следом вошел в ее жилье.

И тут самообладание оставило Нику: сунув Высю дочь, она заметалась, причитая. Хватала вещи, прижимала к груди, отбрасывала, зачем-то сдернула с кровати покрывало, швырнула на пол, принялась наваливать на него одежду, посуду.

— Ника… — окликнул ее Высь, — Ника, мы столько не унесем.

Она заплакала. Вторя матери, разревелась Лана. Высь беспомощно наблюдал, как женщина бестолково собирается, как в отысканный заплечный мешок кидает какую-то ерунду. Наконец Высю это надоело, и он принялся командовать. Ника подчинилась, по его указке взяла минимум одежды, хауду Артура, патроны, зажигалку, фонарь. Своего Высь решил ничего не брать: он не женщина, чтобы наряжаться.

— Лекарства, — подсказал, — все, что есть.

Ника мелко закивала, полезла в шкаф. Еще недавно уютный, дом выглядел разграбленным.

* * *

На плацу надрывался Глеб. Артур постоял в стороне, наблюдая за рыжеусым сержантом. Ну и рожа: глазки бегают, с губ срываются брызги слюны. Новенькие учились маршировать, получалось у них гораздо хуже, чем можно было ожидать. Такое чувство, что эти мужчины и ходить-то не умеют… Артур заприметил Курганника, коричнево-красного под наливающимся зноем солнцем. Свежеобритая голова коновала обгорела, кожа лоскутами сойдет. Рядом с Курганником были и остальные ребята с фермы. Выползень Курганник взгляда с него не сводил. Глеб пока не замечал Артура, надрывался, орал:

— Правой! Левой! Придурки! Манисово дерьмо! Ползуновья отрыжка!

Вдруг Курганник нарушил строй, не обращая внимания на эти вопли, пошел к Выползню, раздвигая мужиков: Чужие косились удивленно, покрикивали вслед; свои улыбались. Охотник Маклай, тоже с Артуровой фермы, пристроился в след коновалу. Артур дернулся: остановить, удержать! Их же сразу повесят за самоуправство! Их же… Не успел. Глеб поперхнулся очередным воплем и принялся слепо шарить по поясу в поисках кобуры.

Руки у коновала были сильные. Он свернул шею бугаю Выползню одним движением, как куренку. Выползень даже понять ничего не успел.

Мужики заорали в восторге: многим то, что омеговцы пощадили Выползня, пришлось не по душе.

Артур переместился за левое плечо сержанта. Придется убить. Вот ведь идиоты, самонадеянные идиоты, спасай их теперь… Плац не охранялся: поручив новеньких заботам Глеба, разбежались и наставники, и рядовые. Это Артура устраивало. Глеб что-то почувствовал, обернулся — Артур молча ткнул его в шею справа.

Рыжеусый закатил глаза и осел на землю. На Артура выпучились онемевшие новенькие.

— Ну ты даешь, Артурка, — пробасил Курганник. — Ты бы хоть предупредил.

— Ты бы сам предупредил! Ты что творишь?! Ты же нас всех подвел под трибунал! Ладно. Значит, надо уходить. Люди! — Артур заговорил быстро, обращаясь сразу ко всем: — Пока вы тут топчете плац, как стадо манисов, омеговцы грабят наши дома и насилуют наших женщин. Мне только что сообщили. Наших жен, наших дочерей насилуют. Последнюю еду отбирают. Уйдете со мной или останетесь?

— Уйдем, — из молчащей толпы вышел Курганник. — Говорил я тебе — тикать пора. Не знаю, как кто, а мы с тобой. На ферму пойдем. Командуй.

Закивали незнакомые люди, загудели одобрительно. Плана как такового у Артура не было, пришлось импровизировать. Недобитого Глеба подхватили за ноги и за руки, отволокли в тень, посадили — вроде как отдыхать. Рядом пристроили труп Выползня. Артур перерезал Глебу сонную артерию — фонтаном забила кровь. Стоявшие рядом отшатнулись. Он вытер нож о куртку мертвеца, вынул из кобуры пистолет Глеба. Пригодится.

— На склад, — прохрипел Артур, — за мной. Возьмем оружие. В живых никого не оставлять.

Куда только девались деревенские увальни: за ним короткими перебежками двигались бывалые охотники, шаги их были беззвучны, а движения уверенны. Артур надеялся, что встречные подумают о тренировке и останавливать не станут. На случай же лишнего интереса у него был пистолет Глеба. Пустошь любопытных не любит… Рядом пыхтел Курганник, встраиваясь в ритм.

— Охрана?

— Должна быть. Вы остановитесь за углом. Я зайду. Конечно, дежурные заметят с вышек, тревогу, поднимут. Но на складе оружие — берем его, бежим в гараж. Уводим технику. На танкере никто не умеет… Есть сендеры, грузовики. А ворота… Там посмотрим.

Дыхание сбилось, и Артур замолчал. Подать знак ребятам: стойте! Не оглядываясь, нырнуть за угол склада. На вышках уже заметили, но недоумевают: вдруг сержант гоняет новичков. Пусть подумают еще. Пусть растеряются. За дверью склада — рядовой. Сидит за конторкой, пишет в амбарную книгу. Улыбнуться. «Вольно». Куда он смотрит? В правой руке — пистолет… Это я виноват, парень, прости. Стрелять нельзя — громко. Шагнуть вперед. Рукоятью ударить в переносицу. Подхватить, положить на пол. Отдохни. Дальше — еще одна дверь. За ней двое рядовых играют в карты. Зря, ребята. Запрещено уставом. Не стрелять. Столкнуть лбами, чтобы хрустнуло. Дальше. Рицка, а ты что здесь делаешь?!

— Артур? — Прапорщик выпучился на него. — Артур, ты что?!

Артур поднял пистолет на высоту лица прапорщика и прицелился промеж глаз. Один раз нажать на спуск — и Рицки не будет. Омеговец. Враг. В живых не оставлять никого.

— Не стреляй! Парень, ты что?!

Хороший пистолет, спусковой крючок поддается плавно. Отдача бьет в руку. Рицка заваливается на спину, так и не получив ответа на свой вопрос. Вернуться назад. Распахнуть дверь. Курганник его заметил: толпа втягивается внутрь. Дежурные пока в растерянности. Может, новенькие получают на складе обувь или одежду?.. Захлопнуть двери. Засов. Первый рядовой начинает стонать. Добить. Двух других душат без команды. Правильно. Артур же приказывал не оставлять в живых. Никого. Труп Рицки — вокруг головы вязкая лужа крови. Кто-то вляпался, и по полу тянутся следы. Это — война. Стеллажи с оружием. Снаружи пока что тихо.

— Берем оружие. Только то, чем умеете пользоваться. Сколько унесете. Без жадности. Гранаты не забудьте.

Артур осмотрелся: тусклая лампочка освещала полки, оружие, разгоряченные лица соратников. Окон на складе не было, уходить придется через дверь, а на нее — все внимание с двух вышек у ворот. Только бы пересечь дорогу, снять часовых и вбежать в гараж… Все равно будут потери. За всю историю Омеги ни разу не было бунта, но натасканные часовые сориентируются.

— Выходим. Снимаем дежурных у ворот. На башнях — автоматчики. Их тоже. Кто стреляет метко?

— Я стреляю, Артур, да ты не волнуйся, перебьем, как ползунов. — Курганник примерился к винтовке, передумал и взял автомат. — Ты, главное, командуй.

Меткими стрелками назвались еще четверо. Быстро, будто всю жизнь грабили склады, люди подобрали себе оружие. Артур распахнул дверь склада и прыгнул на раскаленный гравий..

Дежурных у ворот он снял одной очередью. Слева, справа и сзади начали стрелять по вышкам, прикрывая отступление к гаражу. Вслед за Артуром люди бросились через дорогу. Этот десяток шагов дался ему труднее всего. Каждый миг он ожидал нападения. Вот-вот ударят превосходящие силы Омеги…

Отворяя двери гаража, Артур вспомнил: Яшка и другие мужики остались в цирюльне. Что ж, всех не спасешь.

Технику никто не охранял. Только механик возился с движком грузовика — нырнул по пояс в капот. Артур застрелил невезучего сзади.

— Проверить, где достаточно топлива! Остальным грузовикам пробить колеса. Танкер — штука медленная, хоть и надежная. За грузовиком не угонится.

— Баки пробить, — поправил Курганник. — Уходить будем — подожжем. Пусть попляшут у костра.

Снаружи стреляли: из дверей гаража палили дезертиры, с вышек — солдаты Омеги. Артур отобрал пять грузовиков, назначил водителей из добровольцев.

— На вышках, похоже, готовы, — крикнули от двери, — достали мы солдатиков.

— Грузимся!

Едкий запах топлива из пробитых баков наполнил гараж. Артур загрузился последним: когда четыре автомобиля выползли на дорогу, он прыгнул в кабину пятого, к Курганнику. Коновал, улыбаясь, протянул ему прикуренную самокрутку, и Артур бросил ее в окно. Полыхнуло. Люди Артура уже распахнули ворота гарнизона. Курганник дал газу, и колонна дезертиров вырвалась на волю.

Сзади раздались взрывы и крики, Артур, рискуя поймать пулю, выглянул в окно: гараж полыхал, черный дым поднимался к белесому небу. Значит, у дезертиров есть фора, омеговцы не скоро смогут организовать погоню.

* * *

Кажется, их никто не заметил. Высь вывел Нику с Ланой через дыру в заборе, что у манисовика, о ней знали только мальчишки. Мешок получился тяжелым, Высь забрал его у Ники: ей еще малышку нести. Девочка молчала, молчала и Ника. Высь потел под грузом, самопал на кожаном ремне оттягивал плечо.

Обычно к свалке ездят на сендерах, но сегодня нужно не только от чужих таиться — от своих же. И уходить пришлось пешком, тихо, как ворам.

Ника оделась по-походному: свободные штаны ниже колена, рубаха без рукавов, тяжелые высокие ботинки. Голову повязала косынкой. Высь косился на жену Артура с любопытством: железная девка. Поплакала-поплакала, взяла себя в руки, снова стала взрослой и собранной. А ведь молодая, немногим старше Выся. Только седая вся. На ферме разное болтали о прошлом Ники, ужасы рассказывали. А спросить ее, что — правда, а что — враки, стыдно.

Скрипела под ногами, рассыпаясь пылью, потрескавшаяся земля Пустоши. Редкие пучки сухой травы белели на холмах. Впереди чернела свалка. Иногда Высь удивлялся: сколько же их было, Древних, сколько всяких штук они производили, если остались по всей Пустоши груды мусора? Сколько у них было самоходов, легковушек, грузовиков, если множество сезонов люди строили из них дома, целые поселки ставили, а металл все не кончался?

На этой свалке тоже были кузовы, покрышки, двери, битое стекло, арматура, обломки бетонных плит — как везде. Жили здесь панцирные волки, крысы, а вот кетчеров повышибли омеговцы. Панцирников не видно, не слышно — чересчур жарко, они ближе к ночи появятся, и тогда вся надежда будет на самопал. Сожрут же. Их толпой загоняют, на сендерах едут. Еще и не каждая пуля возьмет волка.

Стали попадаться машины Древних, изржавленные, сплющенные и смятые. Показались покосившиеся столбы. Ника свернула в глубь свалки, прижимая дочку к груди, запетляла между грудами хлама, потом полезла прямо по железу и бетону, рискуя оступиться и покалечиться. Высь полз следом. Наконец Ника остановилась у бронированного самохода без колес, забралась внутрь. Пахло крысиным пометом, было душно. Ника откинула люк в днище самохода, открыв лаз в тесную нору.

Под землей было прохладней, воздух поступал сквозь отверстия в дощатом потолке, как и дневной свет. Распрямиться Высю не удалось: убежище было низким, неуютным. Три отсыревших тюфяка, покрытый плесенью стол, припасы в коробах, бак с водой.

— Вот, — тихо сказала Ника. — Сверху не видно, навалено всякой дряни. И землей присыпано… Можно даже огонь ночью жечь, видишь — очаг. Раньше, Артур говорил, было хуже, он все уже после возвращения оборудовал. Здесь долго жить можно. И панцирники не достанут. Только крысы…

Высь заметил, что сундуки обшиты железом. Баюкая уснувшую в пути малышку, Ника опустилась на тюфяк. Высь сел за стол, представил, как будет жить здесь долго-долго, может, сезон. Выходить на охоту. Заботиться о чужой жене и дочери. Когда опасность минует, Артур придет за ними, если выживет, конечно. А если нет? Что ж, Высь будет выбираться на разведку и сам поймет, можно ли возвращаться на ферму. Артур всегда был добр к нему, всегда защищал. Пришло время платить добром за добро.

Глава 7

ОФИЦЕРСКАЯ ЧЕСТЬ

Научники говорили, что у Древних были приборы, с помощью которых предсказывали погоду за неделю и даже за две. Да, такая цивилизация достойна восхищения! Ничего, скоро на Пустоши воцарится порядок, генерал Бохан по крупицам соберет утерянные знания, и человечество обретет прежнее величие. «Сейчас бы не помешал чудный прибор», — думал Лекс, глядя на коричневое небо. Похоже, грядет пустынная буря.

Вскоре по радио поступило подтверждение: на юге уже свирепствовал ураган. Колонне, расположив- шейся на привал, было приказано в срочном порядке сниматься, чтобы укрыться в ближайшей деревне. Это в десяти минутах езды. Лекс вынул хронометр, глянул на подвижные стрелки и попытался прикинуть, сколько это — десять минут. Ничего, освоит прибор. У всех Древних были такие штуки. Даже малыши умели ими пользоваться.

— Скоро здесь будет, — проговорил Глыба, вглядываясь в темнеющий горизонт.

— Живо по машинам! — рявкнул Лекс. — Пять минут на сборы. Быстро!

Засуетились сержанты, подгоняя рядовых. Почти никто не успел доесть ужин, бойцам приходилось глотать мясо на ходу. Те, кто с едой расправился, сворачивали палатки, волокли чугунный котел. Повар, причитая, сваливал грязные миски на брезент, завязывал его узлом, чтобы помыть посуду в деревне.

Глыба, торчащий из люка танкера, махнул капитану: иди, мол. Лекс хозяйским взглядом окинул рычащие танкеры и устремился к Глыбе.

Опять жара, духота и вонь кабины. Ничего, если немного потерпеть, то в деревне можно помыться. Вряд ли дикие откажут офицеру в маленьком удовольствии.

Тонко вскрикнул валяющийся на полу Кусака, засучил ногами. Открыл глаз, зыркнул непонимающе и снова захрапел. Лекс склонился над ним и поморщится от выхлопа, перебивающего вонь машинного масла.

— Опять налакался! Откуда он берет выпивку?

Глыба вел танкер и потому не отреагировал, Барракуда дернул плечом, гнилозубо улыбнулся и отцепил от пояса флягу, потряс ею, будто Лекс мог услышать, как там булькает бормотуха, и заорал, стараясь перекрыть рев мотора:

— Чес-слово, последние капли! У Кусаки, значит, где-то схрон!

— Найти и доложить мне, — распорядился Лекс.

— Так точцо! — Барракуда продолжал лыбиться. — Когда в деревню приедем, я эт сразу!

— Командир роты Лекс?! — крикнул из переговорного устройства Тойво. Лекс склонился над передатчиком:

— На связи. Что у вас?

— Прямо по курсу таки деревня, но там что-то странное творится!

В передатчике засвистело и защелкало, взволнованный голос Тойво утонул в посторонних шумах. Когда шумы стихли, Лекс возобновил связь и гаркнул:

— Тойво, прием! Что у вас?

— Ворота деревни… — пробивалось сквозь помехи, — на дозорных вышках….

— Что на дозорных вышках?!

— Таки никого! То ли напали на ферму эту, то ли все дезертировали.

— Соблюдайте осторожность, — приказал Лекс, приемник опять захлебнулся скрипом и скрежетом.

— Не хотят дикие войны, — со знанием дела констатировал Глыба. — Никто не хочет. Они считают, что достаточно платят Омеге за спокойствие, и отказываются воевать за нас. Понимают, что на войне и помереть недолго.

Лекс хотел возразить: если не станет Омеги, то закончится мирная жизнь диких, мелкие фермы падут под ударами охотников за чужим добром, поселки покрупнее перейдут под опеку бандитских кланов. Неужели дикие этого не понимают?!

— Интересно, девочки там симпатичные? — полюбопытствовал Барракуда.

Никто не ответил. Глыба сосредоточился на управлении машиной. Лекс ждал, когда же наконец танкер, раскалившийся на солнце, остановится и можно будет выбраться из душегубки.

— Приехали! — Глыба свесил мускулистые руки, перепачканные мазутом, вытер лицо, оставив на лбу черную масляную полосу.

Лекс поспешил выбраться первым. Едва он откинул люк, ветер швырнул в глаза пыль вперемешку с песком. Омеговцы короткими перебежками направлялись к воротам. Ветер будто сорвался с цепи, носился по дорогам, вертел лопасти ветряков, закручивал маленькие смерчи, бился в ржавые ворота — петли отзывались скрипом. Закатное солнце плыло над Пустошью мутным пятном. Вскоре оно и вовсе пропало.

Песок лез в нос, в глаза. Не дожидаясь приказа, бойцы нацепили респираторы, Лекс последовал их примеру.

— Эк ветерок развеселился! — бодро воскликнул Барракуда и выругался, сплевывая прямо на танкер — пыль набилась в рот.

Из-за ворот прикатилась тряпка, облепила ноги Лекса. От дозорной вышки оторвало кусок жести и, раскручивая, понесло. Лекс пригнулся и поспешил в деревню. К этому моменту бойцы открыли ворота, и на пустой двор въехала вся колонна. Пропуская машины, Лекс отступил к двухэтажным домам из дикого камня, споткнулся обо что-то мягкое, глянул под ноги: тело человека уже почти занесло песком, лишь выглядывали носки кирзовых сапог. Труп. Значит, все-таки напали бандиты. Поняли, что бойцам Омеги не до них, и распоясались.

Из облака пыли показался невысокий омеговец. Да это же Тойво! Стянул респиратор, повернулся к ветру спиной и прокричал:

— Таки я бы сказал: похоже, поселок ограбили. Транспорта в гараже нет. Населения таки тоже нет. Если бы меня спросили, я бы сказал: или попрятались, или…

Лекс указал на убитого. Вслед за Тойво прибежали двое его бойцов, потянули труп за ноги. Ветер тот- час подхватил пыль, обнажив молодого парня с лицом, изуродованным кожной болезнью. Покойник та- ращил залепленные пылью глаза, на земле угадывалась лужа крови.

— Еще есть трупы?! — заорал Тойво, закашлялся и натянул респиратор.

Наемники покачали головами. Тойво принялся размахивать руками и приседать, но что он хотел сказать, никто не понял, и ему пришлось снова снимать маску.

— Обыскать поселок! — прохрипел он, прикрывая рот. — Надо знать, что здесь произошло! — И ткнул в сержанта. Тот отдал честь и убежал к технике, которая едва виднелась в бурой пыли, напоминающей дым.

Лекс махнул на ближайший дом, сделав жест, будто открывает дверь, Тойво сообразил и кивнул.

В прихожей царил полумрак. Шмяк — ударилась в окно то ли тряпка, то ли неудачливая птица, Тойво пригнулся. Лекс на всякий случай приготовил автомат.

— Таки наконец-то можно вздохнуть, а то я думал, умру! — Тойво скрипнул песком на зубах и облокотился о почерневший кособокий комод. При входе возле отполированной до зеркального блеска картины висел карабин, над дверью — подкова. Этот дом налетчики, похоже, обошли стороной. Или не успели ограбить — что-то их спугнуло.

Заскулили — Лекс насторожился и пошел на звук, Тойво приготовился его прикрывать.

Три женщины и двое детей прятались в погребе. Напуганные, перепачканные, они жались друг к другу и дрожали. Увидев Лекса со спущенным на шею респиратором, малыши в один голос завыли.

— Выходите, мы не причиним вам зла, — проговорил Лекс. Подбородок морщинистой старухи задергался, она забормотала:

— Душегубы проклятые! Ни стыда, ни совести в вас нет! Сразу убейте! — Глаза под кустистыми бровями горели яростью. — Ну, ты, длинный, — кивнула на Лекса. — Сразу убей. Лучше так, чем…

Длинноволосая блондинка отползла в темный угол. Рыженькая прижала к груди вопящего ребенка. Одежда на ней болталась лохмотьями, Лекс разглядел на руке кровоподтек.

— Вам приказано выйти! — подтянулся Тойво. — Да как… Лекс положил руку на его плечо:

— Тише. Надо разобраться. Видишь, они напуганы? — И сказал как можно ласковей: — Что тут произошло? Мы приехали вам помочь.

— Приезжали тут ваши. — Старуха сгребла второго ребенка. — Видишь, как помогли? Лекс прочел во взглядах женщин ненависть и начал догадываться, что случилось.

— Здесь проходила колонна? Это беспредел. Мирное население велено не трогать. Я должен доложить о случившемся в штаб.

— Благодетель! — Старуха насупилась — все ее лицо пошло складками. — Убивай, душегуб! Блондинка упала на колени и залепетала:

— Офицер, скажи, чтобы меня не трогали!

— Молчи, бесстыжая! — Старуха отвернулась от нее.

— Виновные будут наказаны, — пообещал Лекс и протянул руку блондинке: — Идем. Расскажешь, что здесь произошло. Никто тебя не тронет, слово офицера.

Всхлипывая, блондинка принялась карабкаться по лестнице. Маленькая девочка завопила с удвоенной силой. Рыженькая продолжала дичиться, смотрела волком.

Выбравшись, девушка вжалась спиной в стену, затравленно поглядывая то на Тойво, то на Лекса. Потом бухнулась на колени, подползла, обняла капитана за ноги и завыла. Он вспомнил Биту, высвободился из цепких объятий и зашагал прочь из этого дома, прочь от памяти и самого себя. Тойво семенил следом.

Ветер сбивал с ног, рвал одежду. Подчиненные Лексу офицеры ждали капитана в кабине грузовика. Он поманил их за собой. Из пыли, пригибаясь, вышли двое сержантов.

— Не мародерствовать, — скомандовал Лекс, стянув респиратор. — Женщин не трогать. Нарушите приказ — казню.

Совет офицеров было решено провести в самом большом доме. Переступив порог, Лекс расшвырял валяющиеся на полу тряпки, распотрошенные ящики — по всему видно, здесь мародерствовали. Но кто? Неужели братья по оружию?

В просторной комнате на полу сидела голая девушка, гладила мужчину, лежащего у нее на коленях, качалась из стороны в сторону и поскуливала. Черные волосы рассыпались по исцарапанной спине. Девушка не замечала ни незваных гостей, ни своей наготы. Лекс подхватил первую попавшуюся тряпку и накрыл незнакомку, но та даже головы не повернула. На половицах под ее ногами уже успела застыть кровь, вытекшая из груди мужчины. Лекс насчитал на его жилете три пулевых отверстия. С такими ранениями не живут.

— Кто это сделал? — спросил Лекс, чтобы обратить на себя внимание.

Незнакомка прижалась к убитому и затряслась. Подчиненные нерешительно столпились у входа — ждали распоряжений. Правильнее было отдать приказ, чтобы сумасшедшую увели, но Лекс не мог. Офицеры сами поняли, что нужно делать: схватили ее под руки и вытолкали за дверь. Не на улицу, конечно, а в соседнюю комнату. Труп за ноги вытащили из дома.

Вскоре пожаловали бойцы Тойво. Командир второй роты вел за руку блондинку, она ссутулилась и по сторонам старалась не смотреть. Люди едва уместились в комнате, капитаны уселись на кухне, девушка сжалась на стуле рядом.

Стемнело. В запертые ставни невидимыми пальцами колотил ветер, скулила за дверью сошедшая с ума черноволосая.

Блондинку звали Алей, она оказалась скверной рассказчицей. Из ее несвязного бормотания вскоре выяснилось: каким-то образом узнав о всеобщей мобилизации, мужики решили покинуть деревню, но омеговская колонна нагрянула днем раньше. Всех мужчин, как и должны были, загнали в грузовики и увезли, учинили беспредел: разграбили селение, надругались над женщинами.

— П-позор-то можно пережить, — лепетала Аля, сжимая руки на груди, — но у нас дети. Чем их кормить? Хоть сразу в Разлом прыгай или в Пустошь уходи, чтобы в-волки съели. Не мучиться чтобы.

Задумчивый Тойво теребил респиратор, а Лекс сгорал от стыда. Офицер, приказавший разграбить деревню, позорит Цитадель. Истинный офицер должен быть по-отечески милосердным. Дикие — они как дети неразумные, их нужно направлять, попеременно наказывая и поощряя. Только, так можно расположить к себе население. Чего добился неизвестный офицер? Породил ненависть в сердцах диких, вырастил потенциальных предателей, теперь они во время боевых действий бунт поднимут. И наверняка разнесут по Пустоши слух, какие омеговцы звери.

Чтобы хоть как-то загладить вину перед Алей, Лекс отстегнул от пояса флягу и протянул ей. Девушка жадно припала к горлышку, по подбородку побежала вода, пятная серую рубаху.

* * *

Проснувшись, Лекс выглянул в окно: розовел рассвет, буря улеглась, оставив наносы из пыли и песка, танкеры наполовину замело, журавль над колодцем и даже дозорную башню покорежило.

В соседней комнате продолжала выть сумасшедшая. Переступив через спящего Тойво, Лекс направился к выходу. С трудом отворил дверь и передал донесение о происшествии в подконтрольной Омеге деревне. В штабе обещали разобраться и наказать виновных. Уезжая из опустевшей деревни, Лекс оставил женщинам два мешка кукурузной муки.

Глава 8

КОНКИСТАДОРЫ

Домой нельзя, — в десятый раз повторил Артур.

Он уже отчаялся что-либо объяснить мужикам. Если земляки ему верили, знали в нем крепкого рачительного хозяина и умника, то чужие видели сопляка, взявшегося командовать взрослыми. И чужим это не нравилось.

На привал они остановились после полудня, решив, что достаточно запутали следы. Омеговцев ни видно, ни слышно не было, земли вокруг простирались бесхозные. Даже траву погребли пески. Оказалось, что из Артуровых людей с ним ушли только семеро, включая Курганника. И отряд дезертиров взбунтовался. Здесь, в пустыне, авторитет Артура, облаченного в омеговскую форму, неуклонно падал.

— Да пойми ты, дурья твоя башка, — втолковывал Курганник жирному одышливому торговцу, — если они за тобой в деревню явятся, всех перестреляют. А так, глядишь, деревню и не тронут. На лице торговца застыла мрачная решимость:

— Не тронут?! Уводить людей надо! Сейчас омеговцы прочухаются и в наши деревни поедут! А я не трус! Я лучше бой встречу, чем в песках отсиживаться!

— Дурак. — Курганник вытер обильно проступивший пот. — Ну и катись себе. Артур хотел возразить, но аргументы кончились.

— Ну и покачусь. Эй, ребяты! Грузимся — и по хатам! А эти… умники пусть себе жарятся! Через неделю вернемся, заместо ящерок к пиву прихватим!

Жирному ответили угодливым хохотом. Артур беспомощно смотрел, как чужие садятся в грузовики, как уезжают, обдавая остающихся жаром перегретого металла и песком из-под колес. Рядом с ним стояли семеро земляков.

Отсидеться в песках не выйдет: в грузовике ни воды, ни еды. Хорошо, чужие топливо не слили, а то и правда поджарились бы, как ящерки.

— Ну, решай, что делать, — вздохнул Курганник. — А мы — люди простые. Мы с тобой пойдем. Артур задумался.

— Нужно место, чтобы спрятаться. Но подальше от деревни. Остальные-то наши что, в гарнизоне остались?

— Да отож, — пожал плечами коновал. — Струсили. У кого бабы, у кого дети. Мы к складу побежали, а они, значит, к казармам. Эх, перебьют ведь…

— Все под смертью ходим. — Погонщик Паш дернул огромным кадыком. — Чему быть, того не миновать.

— К Москве надо идти, — решил Артур. — Там нас не ждут. Попробуем в тылу отсидеться — мигом вычислят, а в Москве людей много. Затеряемся. Его предложение встретили одобрительным гулом.

* * *

Ориентировались по солнцу, карты под рукой не оказалось, и только Курганник утверждал, что бывал в этих краях и знает, куда ехать. Артур давно утратил направление и не понимал, в какой стороне родная ферма, где гарнизон. Поднявшийся ветер замел песком следы колес. Стало нестерпимо жарко, но тени, чтобы укрыться, не было. Люди в кузове страдали, Паш изрекал утешительные банальности, на него вяло огрызались.

Пески наконец-то сменились землей с редкой растительностью, но по-прежнему безводной и потому необитаемой. Артур первым заметил движение впереди. Сидевший за рулем Курганник подслеповато сощурился:

— Да я ж старый! Не вижу ничего!

— Ну как не видишь? — расстроился Артур. — Вон, правее, смотри! Деревня, что ли?

Послеполуденный воздух дрожал от зноя, но кажется, вдали маячили шатры, а у шатров этих бегали люди.

— Не должно тут никого быть, — твердо сказал Курганник. — Мираж это.

Чем ближе подъезжали, тем понятней становилось: никакой не мираж. Курганник резко затормозил, я Артур не удержал равновесия, упал с сиденья, выставив руки вперед. В кузове заорали, на все лады проклиная водителя. Курганник с безучастным видом вцепился в руль. Обежав грузовик, распахнул дверь охотник Маклай, красное лицо его было перекошено, а глаз косил больше обычного.

— Охренел?! — Маклай схватил Курганника за ногу и сдернул на землю. — Мы чуть не убились! Паш грохнулся, башку проломил!

Выскочив следом, Артур заметил, что охотник вооружен: наверное, решил, что на грузовик напали. Рядом появились остальные, хмурые и намеренные бить Курганника. У Паша вздулась здоровенная шишка на лбу — Маклай малость преувеличил, как всегда. Люди жаждали объяснений. Будто очнувшись от тяжелого сна, коновал обвел собравшихся мутным взглядом:

— Впереди людоеды. Здесь им не место.

— Какие еще людоеды? — Маклай большую часть времени молчал, но если уж начинал говорить, никому не давал слова вставить. — Ты что несешь, манисов лекарь?!

— Натуральные людоеды. — Кряхтя, Курганник поднялся с земли и начал отряхиваться.

«Лишь бы не обиделся, — подумал Артур, водился за коновалом такой грешок, — а то убежит, ищи его потом». Но Курганник пока не думал обижаться.

— Это, Маклай, такая дрянь, что тебе и во сне не снилось. Даже когда ты с Елашей обжимался. Они в Донной пустыне живут[5]. Жрут, понимаешь, всех, кто в гости приходит, а иногда и друг дружку. Это такая пакость, голыми руками бы мочил. Мы там с дружбаном бродили по своим делам. Страшное место, гиблое. А тут эти: налетели, дружбана сразу ножом своим из плавника катрана прирезали, что твою свинью, а меня решили позже схарчить. Валяюсь, по рукам-ногам связанный, смотрю, как дружбана на куски разделали и жарят. — Курганник позеленел. — Жду, когда моя очередь настанет, совсем простился с жизнью…

— И что? — не выдержал Паш.

— Что-что, сожрали его, не видишь разве? — заржал кто-то за спиной Артура. Курганник все-таки обиделся:

— Это ты меня сейчас дерьмом назвал, да, Щуплый? Ты прямо скажи. Не бойся.

— Да ты что! — Щуплый вышел вперед, заискивающе улыбнулся, замахал рахитичными ручками. — И в мыслях не было! Это я над Пашем…

— Ладно. Будем считать, ты правду говоришь. В общем, жду я своей очереди. А эти суки уже чавкают, дружбановы косточки обсасывают…

— Так как ты выкрутился-то? — Паш аж подпрыгнул.

— Так и выкрутился. Обыскали меня плохо. Веревки разрезал и убежал. Отомстить за дружбана — и то не отомстил.

Стало тихо. Маклай сопел: он исчерпал весь запас слов, поэтому обошелся жестами: огладил трофейный автомат. Несмотря на косоглазие, Маклай был отменным стрелком, лучшим на ферме после хозяина.

— Люди, нам бы от погони уйти, — тихо напомнил Артур. — Побыстрее в Москву попасть. Обойдем кочевников стороной. Хотя я не понимаю: откуда они взялись?

— Откуда бы ни взялись, — Курганник смотрел поверх голов, — а я их обходить не намерен. Один пойду, если надо. Сдохну, но с собой хоть кого прихвачу… Ты, Артурка, не представляешь, как воняет жареная человечина.

Артур огляделся в поисках поддержки и понял: наплевав на здравый смысл, его отряд пойдет мстить за неведомого друга Курганника. И даже если это не людоеды, а совсем другое племя, — перестреляют всех до единого или сами полягут.

— А ты, — Курганник ткнул пальцем в Артура, — если хочешь, оставайся. Мы потом за тобой вернемся.

— Все пойдем, — буркнул Артур. — Но это глупость, так и знайте. Надо хоть поближе подъехать, может, они и не людоеды.

— Поближе надо, — согласился Курганник. — Издалека стрелять неудобно, не попадем еще. Гранаты есть у нас?

* * *

Ыыхр вознес полуденную хвалу всем богам по очереди: жаркому Ярю, громовому Перу, обильногрудой Ши и прочим, поменьше. Племя простерлось ниц, моля богов о добыче, — с тех пор как черные люди без лиц, говорящие на чужом наречии, на своих гремящих повозках вторглись во владение Ыыхра и племени пришлось бежать из пустыни, много дней они жили впроголодь. Стариков уже подъели, бесплодных баб и хилых детей — тоже. Настала пора жеребьевки. Сегодня же ночью кто-то отдаст свою плоть роду, чтобы у остальных были силы продолжить движение.

Сегодня ночью будет праздник: сперва все выпьют немного настойки кактуса-мамми, захмелеют и споют священные песни, потом Ыыхр вытряхнет из мешочка, что всегда на поясе, камни: все серые и только один — белый. Камни пересчитают, сложат в кувшин с широким горлом, и каждый, кто выше бедра вождя, будет тянуть жребий. Тот, кому выпадет белый, проведет оставшееся время так, как пожелает, с лучшими мужчинами и женщинами поселка, в неге и ласках. А в тот момент, когда духи тьмы покинут Пустошь, уступая место духам рассвета, с первыми лучами Яря Ыыхр своим мечом отсечет голову счастливцу. Потому что высшее блаженство — погибнуть во благо рода.

Иногда Ыыхр жалел, что не может отдать свою плоть, накормить страждущих: племя без вождя обречено на смерть.

К Ыыхру подошел его старший сын, Угр. Вождь невольно залюбовался парнем: смуглое тело его блестело в свете Яря, волосы торчали во все стороны, как ветви дерева, в носу он с гордостью носил кость врага, убитого еще дома, на родных землях. Угр преклонил колени, иссушенный Ярем, но сильный, как ураган, быстрый, как панцирный волк, и опасный, как сама смерть.

— Отец мой Ыыхр! — Он простерся, ниц и коснулся обеими ладонями земли. — Позволь мне на исходе ночи отдать себя роду!

Ыыхр почувствовал, как слезы подступают к глазам. Растроганный благородным жестом сына, он тоже преклонил колени и коснулся ладонями земли в знак почтения, но слова его шли не от чувств, а от разума:

— Сын мой Угр! Нет сильнее тебя в племени! Нет бойца лучше! Так пусть боги решат, лишится ли племя тебя сегодня или в другой раз!

Вождя взволновал поступок Угра, но он медлил спросить, почему сын так решил. Ыыхр поднялся, поднялся и Угр. Вождь проследил за его взглядом и все понял: у костра, окруженного шатрами племени, над котлом со скудным варевом склонилась прекрасная Аан, дочь Ыыхра и сестра Угра, только вступившая в пору невест. Это ее хотел уберечь от воли богов Угр. Ыыхр с юности руководил племенем, а до того людей вел вперед его отец, и Ыыхр был мудр. У него было много сыновей и дочерей, и дочерей он отдавал в соседние племена или оставлял в своем, но сыновья его еще не женились. Ыыхр принял решение. Положив руку сыну на плечо, он торжественно произнес:

— Понимаю твой страх перед выбором богов, о сын мой Угр! И знаю, как справиться с ним, не оскорбляя их волю: я отдаю тебе в жены дочь мою Аан, вошедшую в возраст невест. Я объявлю об этом всему племени сейчас же, и мы поступим так, как велит закон предков!

— О, отец мой! — Юный воин заплакал, не стыдясь своих слез.

Ыыхр жестом велел прекрасной Аан приблизиться. Девица подошла, скромно потупив взор: она не смела прямо глядеть на отца своего и повелителя. Она была хороша: едва наметившиеся груди, стройные, сильные ноги. В поясе Аан тонка, но бедра широкие, значит, боги наметили ее для деторождения. Ыыхр взял руку дочери и вложил ее в дрожащие пальцы сына, а затем, как и велел ему закон предков, обратился ко всему племени, и голос его был подобен грому:

— Люди Яря! Сегодня отдаю дочь мою Аан в жены сыну моему Угру, чтобы, если будет воля богов забрать одного из них сегодня, они встретились и были счастливы в царстве Ви!

Слова Ыыхра были встречены возгласами искреннего счастья: вождь поступил правильно. Ыыхр смотрел на; детей, стиснувших друг друга в объятиях, и в нем поднималась волна желания. Племя затянуло свадебную песню, подобающую случаю и пробуждающую детородную силу. Ыыхр вторил, и набедренная повязка его все сильнее оттопыривалась. По лицам соплеменников Ыыхр определил, что и они преисполнены чувственности. Начался танец, призывающий богиню Ши взглянуть вниз и благословить молодожёнов. Дождавшись, когда Утр и Аан скроются в шалаше, вождь увлек в соседний всех трех своих жен.

* * *

Аан дрожала. Угр, ставший мужчиной еще в родных землях (тогда племя взяло обильную добычу, троих белых врагов и одну женщину), робел, как мальчик. Сухими губами он несмело касался черных, заплетен- ных в косички волос Аан, трясущимися руками гладил ее плечи. Аан прерывисто вздохнула и сбросила юбку. Угр опустился на колени и иступленно, со всей нежностью поцеловал ее живот, бедра. Аан шептала что-то, но Угр не слышал ее слов за громом праздника. Теперь Аан будет его, и даже если боги предначертали кому-то из них умереть сегодня, они встретятся за чертой, в царстве Ви, где вечное утро, где в благодатном тумане бродят ушедшие, но только узы, освященные законом, позволяют им быть рядом… Встретятся не как брат и сестра и будут принадлежать друг другу вечно. Угр любил Аан так, что растворялся в ней и не помнил себя. Любил давно и ждал, отвергая лучших девушек племени, когда сестра достигнет возраста невесты.

— Мы не умрем, — шептал он, опустив Аан на шкуры, покрывавшие пол, — мы не умрем!

Она тонко вскрикнула и укусила Угра за шею, ощутив его тяжесть и силу. Угр старался быть нежным, мысль, что он сделал Аан больно, причиняла ему страдания. Но Аан уже улыбалась счастливо и отрешенно, и Угр понял: боль эта священна и приятна женщине.

— Мы не умрем, — выдохнул он. — Мы. Будем. Жить. Всегда. Шум праздника заглушил его слова, слившиеся с нежными стонами Аан.

* * *

Людоеды что-то праздновали и даже не услышали приближающийся грузовик. Курганник вырулил прямо на поляну, окруженную шатрами, к чадящему костру. Дикари все еще кривлялись и орали песню на непонятном наречии, не понимая, что происходит. Отряд высыпал из грузовика, раздались первые выстрелы, и песня оборвалась.

Они были темнокожие, в набедренных повязках, у многих мужчин в носах торчали отбеленные временем кости. Артур заметил сидевшую в стороне молодую женщину, кормившую младенца. Эта сцена неприятно напомнила ему Нику и Лану, и, чтобы задавить ростки сомнений, он закричал:

— Вперед!!!

Курганник взревел и скосил ближайших людоедов короткой очередью. Дикари заметались, несколько мужчин побежали к шатру, где, видимо, хранили оружие. Маклай пресек их бег. Артур вскинул автомат и выстрелил в грудь выскочившему из шатра голому мужику, судя по всему вождю — тело его покрывала татуировка, шею увивали бусы, собранные, похоже, из человеческих позвонков. Завопили бабы. Кормившая младенца женщина, прижав ребенка к груди, бросилась прочь. Маклай кинулся следом, схватил ее за волосы, дернул, повалил. Женщина извернулась зверем, по-прежнему держа свое отродье обеими руками, оскалилась. Маклай ударил ее прикладом в челюсть.

Артур едва успевал следить за боем. Или за бойней. В том, что перед ними людоеды, не оставалось сомнения. Достаточно было присмотреться к костям, из которых они делали себе украшения. Артура одолевала брезгливость: эти отродья Пустоши, самые мерзкие из всех существующих, похоже, не знали ни стыда, ни чести. Что ж, есть в мире справедливость, и противоестественное племя получит по заслугам.

Баб стаскивали на площадь, мужиков и пацанов отстреливали. Маклай, ощерившись, угрожал бабам автоматом. Те, узнавшие силу оружия, стояли молча, не плача, прижимали к себе детей.

Артур обыскивал шатры. В третьем по счету абсолютно голый парень закрывал собой плачущую девчонку, совсем ребенка. Артур сразу понял, чем они занимались, и его скрутило от ненависти: у дикарей нет ничего святого, они готовы сношаться с детьми.

— Не убивать! — с запинкой, умоляюще крикнул парень. Опустился на колени и поклонился низко, коснувшись обеими ладонями и лбом шкур на полу. — Н-не убивать!

Столько жажды жизни было в его словах, что Артур медлил. Девчонка, скуля, простерлась рядом с любовником, повторила поклон, подняла зареванное лицо:

— Н-не убивать! Аан служить! Аан все служить! Аан убивать! Не убивать Угр! Парень страшно, безысходно рассмеялся:

— Аан не убивать! Аан!

И видно, для иллюстрации, коснулся девчушки. Надо думать, ее так звали — Аан. Артур понял: каждый из них предлагал свою жизнь в обмен на жизнь другого. Дикари. Людоеды. Не знающие стыда и закона. Он медленно поднял автомат. Девчушка закричала и бросилась к парню, закрывая его собой. По бедрам ее струилась кровь. Парень хотел отстраниться, но Аан льнула к нему, цеплялась, не переставая плакать, твердила:

— Угр не убивать! Угр не убивать! — И добавила что-то на своем языке.

Артур зажмурился. Он не знал, что Аан твердит возлюбленному своему мужу: «Мы никогда не умрем». Возможно, если бы Артур знал, он не смог бы выстрелить. Пули прошили обоих: и Угра, и Аан.

* * *

— Что с бабами? — спросил Артур Курганника.

Коновал пожал плечами. Все мужчины были мертвы, как и несколько женщин, кинувшихся на врагов.

Маклай глянул на сержанта, облизнул тонкие губы. Левый глаз, пронзительно-синий на красном лице, смотрел куда-то в небо:

— А есть ничего, симпатичные.

— Опомнись! — Курганника перекосило» — Они людей жрали. Все.

— Убивать женщин — последнее дело, — встрял Паш.

Как ни странно, на этот раз он сказал по делу: если людоедов-мужиков перестреляли не без удовольствия, то казнить беззащитных женщин было противно. А детей — и подавно.

— На человеческом языке кто говорит? — обратился к людоедкам Курганник.

Вперед вышла женщина с отвисшим от постоянных родов животом и пустыми длинными грудями. Ее дети остались в толпе.

— Иях говорить. Иях понимать.

— Жить хотите?

Иях оглянулась на соплеменниц, потом со страшной улыбкой посмотрела на захватчиков:

— Вождь убить. Дочь убить. Убить всех.

Курганник поскреб бритый затылок. Артуру стало тоскливо. Он не понял, о чем толкует эта дикарка: что всех убили или что жить не хочет? Опять вспомнилась родная ферма, оставшаяся без мужиков. Бабам трудно будет. А эти без жилья, без еды и вовсе передохнут. Или сожрут друг друга.

— Я не смогу их убить, — пожаловался Щуплый. — Я вообще не люблю стрелять, а в женщин — прав Паш, последнее дело.

— Думаешь, я такой убийца? — вызверился на него Курганник. — Я вообще больше лечить люблю. Эй, ты, людоедка. Что дашь за ваши жизни? Иях рассмеялась:

— Твоя смерть. Курганник побагровел.

— Дай я. — Маклай опустил автомат и шагнул к ба- бе. — Иях. Мы вас отпустить. Совсем отпустить. И вы идти куда хотите. И мы уезжать. Мы взять воды и еды. И отпустить. Поняла, дура?

— Щуплый, Клоп, — позвал Артур самых бесполезных в бою земляков, — пройдитесь-ка по шатрам. Особенно в шатре вождя пошерстите. Что полезного найдете — волоките сюда. А Маклай пока с дикарями общнется.

Маклай вошел во вкус. Отчаянно жестикулируя, он пытался втолковать бабам и детям, что людоедство — занятие пагубное, что жрать нужно тех, кто не разговаривает, и что, если бабы захотят, их в любой деревне примут. Это Маклай, конечно, дал маху: раньше, когда на фермах были мужики, дикарок, может, и не погнали бы, а бабы их точно не пустят.

Время тянулось мучительно долго. Небо темнело. Сначала Артуру показалось, что уже наступил вечер, но странный коричневый оттенок неба говорил о другом: надвигалась пылевая буря. И пережидать ее в становище людоедов он не горел желанием.

— Быстрее давайте! — крикнул Щуплому и Клопу. Щуплый высунулся из шатра вождя, наступив на труп:

— Гляди, Артур, что нашли! Это же карта! А дика- ри небось и не знают, какую ценность хранили!

— Уходить надо, — Курганник тронул Артура за плечо, — буря идет.

Забрав скудную провизию и бурдюки (Артур не хотел думать, из чьей кожи они сделаны) с водой, отряд вернулся к грузовику.

Когда налетела, заметая тела погибших людоедов, пылевая буря, грузовик был уже далеко от стойбища. Все дружно забились в кузов, окно заткнули тряпкой. Свистело, ревело, машина раскачивалась под порывами ветра. При свете фонаря Артур рассматривал карту: она была старая, но, похоже, омеговская. Через плечо заглянул Курганник:

— До Москвы по ней дойдем. Не подробная, но лучше, чем ничего.

— Ты карты читать умеешь? — поразился Артур. Он думал, никто в отряде не умеет читать карты. Его самого научили этому в Омеге, как и другим полезным вещам.

— Да пришлось научиться. Я много путешествовал. Артуру показалось, что спутники навострили уши, но Курганник надежд не оправдал, не стал байки травить.

— До Москвы несколько дней ходу, — сказал коновал, — а еды и воды у нас считай нет. Кукурузы чутка — и всё. Видать, голодное время у людоедов выпало, раз мяса не нашли… А нашли бы — я и баб перестрелял бы, и детей. Хотя теперь им все равно кранты, даже если бурю переживут.

Помолчали. Все вспоминали ферму, детей и женщин. Конечно, туда пылевая буря могла и не дойти, но все равно боязно.

— Будем искать деревню, — решил Артур. — Даже если Омега там побывала, вода и какие-никакие припасы найдутся. Убедим поделиться. И хорошо бы еще грузовик на сендеры поменять.

Песок скрипел на зубах. Артур потянулся к бурдюку и сделал глоток. Ему показалось, что вода пахла кровью.

Глава 9

БОЙТЕСЬ ДАНАЙЦЕВ

Чтобы поразмыслить, Гарпун частенько взбирался на крышу своего двухэтажного дома, откуда открывался чудесный вид на его богатство, его гордость — нефтекачку. Вчерашний ураган повалил нефтяную вышку, и с самого утра рабочие тщательно проверяли, целы ли механизмы на остальных трех. Суетящиеся люди напоминали муравьев: бегали туда-сюда, останавливались, переговариваясь, ползали по металлическим опорам. «Износилась техника», — с тоской думал Гарпун, почесывая пузо под бордовой рубахой. Пока границы Вертикального города были открыты (дед Гарпуну рассказывал), там можно было достать нужные детали, сейчас же — просто Погибель!

С каждым годом все хуже добыча, ведь у Южного братства выгоднее покупать. Им повезло: на юге нефть хоть ковшом черпай! Жиреют, некроз им в подмышку! Хорошо, Северному братству от Древних нефтеперерабатывающий комплекс достался. Половина приборов поломалась, половина непонятно как работает, но сохранившихся знаний хватало, чтобы худо-бедно использовать завод. Тайны приборов Гарпун узнал от отца, отец — от деда. Дед рассказывал, что его предки до Погибели на нефтекачке работали, но люди говаривали, что прадед захватил завод и секреты узнал, пытая прежних хозяев.

Над каменным забором плыло недоброе, багряно-красное солнце, цеплялось расплывающимся краем за проволоку-секучку и балансировало, словно раздумывая, повисеть еще немного или подниматься выше.

Тени укорачивались, небо белело, зной крепчал. Поморщившись, Гарпун прищурил левый глаз, чихнул и повернулся на запад, где к полуразваленному зданию Древних, приспособленному под барак, жались лачуги рабочих.

— Готов! — густым басом гаркнул Потрошитель. — Запускай!

Заревел мотор, заклекотала лебедка, заглушив голоса рабочих и свист ветряков. Отраженные лучи золотили гигантские лопасти и жестяные бока сараев.

Когда солнце начало через шляпу напекать затылок, Гарпун, кряхтя, спустился по ржавой лестнице на балкон, вошел в спальню и крикнул рабыне:

— Рада! Пива мне!

Растянувшись на кровати, он принялся обмахиваться веером. Рада, грудастая брюнетка с осиной талией и пухлыми губами, принесла пиво, стянула с господина ботинки, поставила у выхода в коридор и замерла там же.

Живительная прохлада потекла в желудок, Гарпун крякнул, вытер бурые с проседью усы и указал рабыне на свое плечо. Рада поняла без слов и принялась разминать руку хозяина. Три сезона назад Гарпун, осматривая вышку, упал и зашибся. Все с радостью подумали — помрет, но глава клана выжил, с тех пор у него постоянно ноет шея и правая рука плохо поднимается. В дверь постучали. Рада отступила, Гарпун, недовольно сопя, спросил:

— Кто там?

— Шуруп явился, — доложила вторая рабыня, девка пышная, но шумная и дурная. — Гарпуна спрашивает. Говорит, срочно. Срочнее некуда!

— Иду, — помогая себе руками, Гарпун поднялся, свесил ноги и повращал ступнями. Рада поняла намек, принялась обувать ему ботинки, но он пнул девушку:

— Дура! Тапки неси. Сварюсь же. Или не дождетесь, когда подохну?!

Обувшись, Гарпун вразвалку зашагал на первый этаж. Шуруп мерил прихожую шажками, потирал плешь. Увидев главу Северного братства, он расплылся в улыбке и развел ручки, но под маской дружелюбия Гарпун разглядел страх и беспокойство, залегшие глубокими морщинами у переносицы.

— Утро доброе, хозяин…

— Вижу, плохие новости. — Гарпун пересек комнату, плечом задев подбородок Шурупа. — Что ж, выкладывай! Бледное лицо Шурупа сразу стало виноватым-виноватым, несчастным-несчастным.

— Омега…

— На Москву идет, — договорил за него Гарпун, — это я знаю. Надеюсь, нас не тронут, мы с краешку, в сторонке, а Москва… Нехай им пусто будет! Одна беда с той Москвы.

— Да я вообще-то другие вести принес… — Шуруп подождал, когда пузатый Гарпун отхлебнет из графина и приготовится внимать, затем продолжил: — Шепнул мне один надежный, тас-сзать, человек…

— Не понял: «надежный» или «так сказать»?

— Надежный, надежный, — закивал Шуруп. — Так вот, Южное братство, это… топливо будет Омеге продавать, а те их охранять всячески. И продавать будут чуть не в два раза дороже, чем мы торгуем, тас-сзать!

Гарпун вытаращился, налился дурной кровью и шваркнул кулаком об стол, аж графин подпрыгнул.

— Чтоб их перекорячило и поперек себя разорвало! Чтоб их земляная чума побила! Чтоб их… — Внезапно он успокоился, схватился за огромный золотой крест — символ симпатии к Ордену Чистоты — и оскалился. — А и хорошо. Мы Москве столько топлива продадим! Озолотимся, как пить дать!

— А потом придут омеговцы, и тю-тю, — вставил реплику Шуруп и, встретившись взглядом с Гарпуном, сгорбился, голову в плечики втянул. — Тас-сзать.

— Москвой подавятся! — Гарпун огладил круглый живот. — Сколько тех омеговцев, и сколько кланов разных. Соберутся вместе и н-нате вам, отродье!

— А еще… — Шуруп отступил на шаг, от беды подальше, и затараторил: — Баскач совет созывает на закате, в ангаре у завода, где обычно. Почти на месте все, велели передать… Хозяин, ты как главный быть там должен. Тас-сзать.

— Ничего я никому не должен, понял, мутафаг недоделанный? Это мне все должны! Мне! Ясно?!

— Извини, хозяин, — Шуруп вцепился в спинку стула, — я не хотел, я…

— Ладно тебе, ладно, — в голосе Гарпуна появились покровительственные нотки, — ты хорошо работаешь и заслужил награду.

На потертый ковер упала монета, покатилась и исчезла меж половиц. Шуруп пополз на ней на карачках и долго выковыривал из щели. Справившись, распрямился и посмотрел на Гарпуна жалобно, без слов. Но Гарпун знал, что значит этот взгляд.

— Рада! — крикнул хозяин.

Послышались легкие шаги — из кухни выпорхнула рабыня и застыла, вытянув руки вдоль боков. Шуруп упал перед девушкой на колени и принялся, причмокивая, целовать ее руки. Рада гладила его по лысой макушке.

Гарпун знал о страсти Шурупа. Коротышка собирался Раду выкупить и жениться на ней, но хозяин заломил цену. При других условиях он продал бы девку, тем более она уже надоела, но так получил в довесок к ней еще одного раба — Шурупа, который ради любимой был готов на все.

* * *

В Северное братство входили девять владельцев нефтекачек — меньше, чем в Южное, но все равно сила немаленькая. Все они расположились за проржавевшим жестяным столом. Ангар никто не использовал, под ногами валялись рассыпающиеся в труху железки, а в продырявленную крышу заглядывало темнеющее небо.

Гарпун приехал в грузовике и поразился: он никогда не видел столько сендеров, трициклов и самоходов рядом. Вокруг суетились охранники, поглядывали недружелюбно. Гарпун зашагал к ангару. Его место во главе стола пустовало, а вот на другом конце восседали — он потер веки, не поверив своим глазам, — Хамло, предводитель клана Люберецких кормильцев, и башмачник Горб.

Гарпун устроился на раскладном стуле, обвел взглядом разряженных братьев по клану, обошел вниманием бандитов.

— Говорите, — пророкотал он и хотел было развалиться на стуле для пущей солидности, но понял, что едва умещается на узком сиденье, и скрипнул зубами.

Соклановцы молчали. У тощего Бура дергался глаз, Дэн Дармоед жевал бороду. Поднялся квадратный длиннорукий Жмот, подергал курчавую иссинячерную бороду и взял слово:

— Омега едет к Москве на танкерах, будет большая бойня. Много крови прольется. По нашу душу тоже придут, у них с Южным братством мир. Так-то, беда!

— Ну и что? — равнодушно бросил Гарпун. — И пусть идут. Некроз им в подмышку и шпалу в жопу! Подавятся. Нам эта война только на руку, Москва теперь наша, им топливо больше брать негде, кроме как у нас. Но Жмот продолжил:

— У тебя ж, Гарпун, завод! Заберут же!

— А мы подождем и посмотрим, что будет, — гнул свою линию Гарпун, — Мы-то далеко-то. Пока Омега очухается после Москвы, мы силы и соберем. Но думается мне, не получится у них ничего и зря мы тут собрались.

— Послушай, что другие говорят, они вот, — Жмот пальцем указал на бандитов, сел и насупился.

— Дурак ты, Гарпуша, — вздохнул Горб, — возьмут Москву омеговцы, точно говорю! И по твою душу явятся. Потому что вы все на жопах жирных сидите и про завтра не чешетесь! Кто ее защищать будет? Мы, люберецкие да торгаши! По одному нас — ха! — Он провел по шее. — И привет. А потом вас. Дураки вы, да и только. Гарпун побагровел, запыхтел и изрек:

— Вы всегда на чужих спинах выезжали, шакалы. Кто нищебродов подбивал на нас набегать, а сам отсиживался, а? Думаешь, я забыл? Так что иди-ка ты, Горб, ползуну в зад! Что хочешь делай, людей я своих не дам.

— Это ты зря, Гарпун, — заговорил Хамло. — Пора забыть обиды, потому что это теперь наша общая беда. А вы, — оглядел он собравшихся, — своей головой подумайте. Потом поздно будет.

— Делай что хочешь, — Гарпун встал, перевернув стул, — я своих людей не дам. Всё! — И зашагал к выходу.

За ним, озираясь, последовали Дармоед, Бур, потянулись остальные. Думали они об одном: «Я людей своих угроблю, а сосед на их крови зажирует. Не бывать этому!»

За столом остались Жмот и двое бандитов. Жмот побарабанил по столу короткими пальцами, махнул рукой и тоже зашагал к выходу.

* * *

Относительно Южного братства полковник Шандор имел четкие инструкции. Подчиненные знали только, что приказано полковника сопровождать в деревню для заключения мира с нефтяниками — те обязались обеспечить технику Омеги топливом, причем на невыгодных поставщикам условиях.

Возле разваленного города Древних колонна остановилась, и полковник в сопровождении трех офицеров исчез за руинами. У длинной каланчи с черепичной крышей его ждал до синевы выбритый мужчина в широкополой шляпе, скрывающей лицо, были видны лишь его яркие, четко очерченные губы. Полковник пожал протянутую руку, и мужчина оперся о сендер.

— Ласкового солнца тебе, Шандор.

— И тебе, Дим. Есть новости?

— Все готово и организовано. — Дим улыбнулся. — Где мои гарантии?

— Твои гарантии — слово офицера, — сказал полковник, пригладив ежик русых волос. — Ты знаешь: оно дороже золота.

— Посмотрим. — Дим потер широкие ладони, испачканные маслом.

— Ты возглавишь клан и будешь помнить, что обязан этим Омеге. В обиде не останется никто.

— Ага, — Дим потянулся, — кроме главы клана. А что, хватит ему золото ложкой черпать, пусть с другими поделится.

— Омега рассчитывает на тебя.

— Ладно, погнал я на сборы, надо вперед вас успеть! — Дим взобрался на сендер и рванул по засыпанной хламом улице, обдав Шандора пылью и дымом. Потерев слезящиеся глаза, полковник зашагал обратно.

* * *

Из радиограммы:

Переговоры прошли успешно. Южное братство согласно сотрудничать на взаимовыгодных условиях. Глава клана будет на нашей стороне.

Ответ: Оставайтесь на месте на случай беспорядков. Ждите распоряжений.

Глава 10

МАУЗЕР

Оранжевый свет прожектора лился с дозорной вышки, вспарывая брюхо тьмы. Курганник остановил грузовик:

— Артур, глянь-ка, здесь живут!

— Как бы не пристрелили. — Артур поскреб щеку. — Решат еще, что омеговцы… И форма на мне. Надо кого-нибудь послать, чтобы договорился.

— Ты меня, Артурка, извини, я не пойду, — отказался коновал. — Пошли Маклая. Он совсем безбашенный, ему поверят.

Представить Маклая в роли переговорщика Артур не мог, как ни пытался. Нападет на него приступ молчаливости — и всё, и пристрелят охотника.

— А может, Паша? — предложил Артур.

— Паша они сразу прихлопнут, только он рот откроет. Сам его еле терплю. Щуплого нельзя — он хворает, укачало его. Клопа никто слушать не станет. Пронька у нас дурак, ты уж извини… Вот ведь команда подобралась! Остается Лука.

Артур задумчиво пошевелил челюстью. Лука после побега из гарнизона вел себя тише воды, ниже травы. Был он толст, если не сказать — жирен, щеки свисали чуть ли не до плеч, бегал с трудом, пузо колыхалось и сбивало с ритма… Но вроде бы соображал Лука неплохо. По крайней мере, сам себя считал очень умным.

Пришлось идти к остальным, в кузов. Безлунной ночью одинокий прожектор был виден издалека. Скрипнули дверные створки. Во мраке невозможно было разглядеть даже силуэты. И Артур заходить не стал, крикнул:

— Эй, Лука!

— Чего тебе?

— Лука, там деревня. Сходил бы, договорился, что-бы нас пустили.

— А почему я?

— Предлагаешь Паша послать? Ты же умный, Лука, тебе и идти.

В кузове завозились, заохали, застенали — это толстяк побрел к дверям. Вскоре Артур увидел его силуэт: жирдяй вразвалочку ковылял к вышке, вот он ступил на освещенную дорогу, подняв вверх руки, и заорал:

— Не стреляй! Мы с манисовой фермы Артура! Поговорить надо!

Выстрелов не последовало. Курганник высунулся из кабины, сложил руки на груди:

— Устал я, Артурка. Старый уже, видно.

Артур счел за лучшее не отвечать. К Луке вышел переговорщик. Толстяк жестикулировал, тело его колыхалось. За слепящим светом прожектора не видно было, велика ли деревня, Артур сомневался, что в ней бывал. Наконец ворота распахнулись, и Лука махнул рукой своим. Курганник завел грузовик и осторожно порулил вперед. Когда подъехали, Артур выглянул в окно:

— Ты их о моей форме предупредил?

— Ты заезжай, заезжай. Сейчас все поймёшь, — уклончиво ответил Лука.

Переспрашивать Артур не стал. Деревня производила странное впечатление: вроде жилая, но слишком малолюдная. На площади перед воротами у костра сидели человек двадцать мужчин. Завидев грузовик, они вытаращились, потянули руки к оружию, лежащему рядом с каждым, — омеговскому оружию. Присмотревшись, Артур понял, что местные одеты в тренировочную форму наемников, как и его люди. Омеговских офицеров поблизости не наблюдалось. Значит, дезертиры.

Курганник спрыгнул на землю первым, Артур медлил. Ему думалось, что на черную форму с шевронами дезертиры отреагируют мгновенно.

— Здорово, мужики! — Курганник уже пожимал руки. — Сейчас главный наш вылезет. Вы только за оружие не хватайтесь, он сержантом был, в черном весь.

Артур зажмурился и распахнул дверь. У костра стало тихо. Потом старик, единственный в обычных для Пустоши замшевых штанах и просторной рубахе, тихо крякнув, проговорил:

— Давно служишь?

— Служил когда-то. Уволился, ферму отцовскую принял. Потом мобилизовали. Я своих увел и других тоже, но они по домам рванули.

— Дураки, — покачал головой старик.

— Дураки, — согласился Артур.

— Добро, парень. Ты к свету-то подойди, дай тебя рассмотреть.

Тихо лязгнуло в тени — кто-то взвел курок. Артур медленно и осторожно вошел в круг света. Старик поднялся навстречу, уставился на сержанта:

— Издалека, да? Не помню тебя. И об отце твоем Шакале, переговорщик сказал, не слышал.

— Издалека. С юга. В Москву идем. — Артур старался не делать резких движений.

— Я тебе верю, парень… Если бы Омега хотела — здесь бы уже танкер был, перестреляли бы нас, как ползунов. Только форма твоя, извини уж, до того отвратна — сразу со всех стволов палить хочется.

— Привыкнешь, — обиделся Артур. — А сам ты, дед, местный?

— Тутошний. Старостой был. Берендеем меня звать. Мужиков всех забрали, остались бабы с мало- летками, да меня по древности не взяли — куда, сказали, развалину. А потом вот ребятки пришли кто откуда. Сидим мозгуем.

— Разрешишь с вами переночевать?

— Отчего не разрешить? Разрешу. Людям своим скажи оружие опустить, а то сопят громко, защитнички.

— Оружие положить! — не оборачиваясь, приказал Артур. — Здесь свои.

Дед Берендей удовлетворенно кивнул. Вновь прибывшие заняли места у костра. Еды у местных почти не осталось, но деревня все-таки выставила скудное угощение, и в котле над огнем булькала похлебка. Артур степенно, подстраиваясь под речь Берендея (остальные молчали), поведал о бегстве из гарнизона, решении домой не возвращаться, о людоедах и песчаной буре. Курганник развернул карту, но ни староста, ни другие прочесть ее не смогли, поверили на слово. Никаких мыслей у костра не думали. Выпивали понемногу, травили байки. Артур чувствовал, как кто-то настороженный смотрит на него из тени, несколько раз оборачивался, замечал неподвижный силуэт. Но человек не подсаживался к огню, в разговор не включался, и, если бы не щелчок курка в начале беседы со старостой, Артур решил бы, что ему мерещится.

— …Или вот есть Вертикальный город, но туда не добраться, — вещал Берендей, — потому что доподлинно неизвестно, где он стоит и что из себя представляет. А знаем только: великие умельцы там живут, киборгов делают и всякие другие вещи. Окружен Вертикальный город некрозом, всего несколько проходов и есть…

Артур вспомнил безумного киборга, которого убил Лекс на Полигоне, и найденный при нем дневник: Вертикальный город, похоже, вел переговоры с Омегой.

— …Говорят, только джагеры попасть туда и могут. Был давно, еще отец мой рассказывал, джагер Вик Каспер[6], башмачник. По некрозу ходил, и ничего ему не делалось. А некроз тогда был не то что сейчас, вы, молодежь, небось его и не видели. А вот в молодости моего отца, наползал тот некроз на всю Пустошь, на Москву наползал. Сеяли его или вели — вот уж не знаю — доминанты, что на платформах летали. Про платформы-то слышали? Вик Каспер их и победил. Великая битва была за Москву — мутанты, Омега, топ- ливные кланы, орден Чистоты и доминанты. А потом Вик Каспер исчез. Так отец рассказывал, а ему другие люди рассказывали, что подался Вик Каспер в Вертикальный город.

Убаюканный монотонным голосом старика Берендея, Артур начал проваливаться в тяжелую дрему. Ему мерещились огромные платформы доминантов, реющие над Пустошью. Ему казалось, что с платформ кто-то недобрый следит за людьми и переставляет их, как генерал Бохан — фигурки солдат по карте. И этот вершитель судеб несовершенен. Он действует бездумно, но задорно, улыбка изгибает его тонкие губы. У вершителя судеб — светлые глаза, они заглядывают прямо в голову, лезут в мысли и чувства, и улыбка становится шире, и видны уже тонкие клыки… Вздрогнув, Артур проснулся. По-прежнему звучал голос Берендея.

— …Вот в Вертикальный город бы податься! Эх, кабы знать, где он, да по некрозу гулять, как по земле… Эй, сынок, — дед глянул за спину Артура в темноту, — ты там не был?

Сидевший в темноте пошевелился — в первый раз с тех пор, как Артур расположился у огня. Хрустнули суставы, зашелестела ткань, и к костру подошел высокий мужчина. Артур посмотрел на него снизу вверх: одет в просторную куртку с капюшоном, скрывающим лицо, темные штаны, заправленные в высокие ботинки, в руке небольшой пистолет с деревянной рукояткой. Он сунул пистолет в карман, уселся справа от Артура, скрестив ноги, и откинул капюшон. Левая сторона его лица от иронично приподнятого уголка рта до прищуренного глаза была покрыта сложной татуировкой: черные и белые линии перекрещивались под немыслимыми углами, создавая ломаный орнамент. Мужчина повернулся к Артуру и представился:

— Маузер.

Артур назвал себя. В Маузере его поразило все: и темные волосы, забранные в длинный «хвост», и татуировка, и свирепое выражение лица в пляшущем свете костра. От такого хотелось держаться подальше, а лучше — пристрелить. В спину.

— В Вертикальном городе не бывал, но где он — знаю. Туда не пройти, это далеко, на Урале.

Артур ни разу не слышал слова такого — «Урал» — и не понял, о чем речь. От всего облика Маузера исходило ощущение чуждости.

— Ты знаешь, что задумала Омега? — спросил он Артура.

И Артур ответил, рассказал все, что знал. Мужики у костра слушали с почтительным молчанием. Только Лука вертелся, кряхтел, видно хотел вставить свое веское слово — пришибленность последних суток с него как рукой сняло.

— Все повторяется. — Маузер уставился на огонь. — Вы не помните прошлого и не представляете себе ход истории, а jна движется по спирали. Снова люди в черной форме идут на Москву.

— А ты, можно подумать, представляешь. — Лука шумно заворочался, пытаясь найти удобное место, и вдруг замер, поймав на себе взгляд Маузера, уменьшился и вроде как даже похудел.

— Переодеться бы тебе, сынок, — обратился Берендей к Артуру, — у меня от сына штаны остались и рубаха, тебе подойдут как раз. Не то пристрелят, с ворогом проклятым спутают… Жди, сейчас я! — Старик поднялся и довольно бодро для его лет потрусил к ближайшему дому.

Расставаться с формой Артуру не хотелось, но жизнь дороже удобств. Когда Берендей вернулся, Артур надел холщовую рубаху прямо поверх пуленепробиваемого жилета.

— Так делать-то что будем? — пророкотал Курганник. — Я предложил бы поспать. Подумаем завтра. Хозяин, согласен? Артур кивнул.

— Староста, спальные места есть? Дед почесал в затылке, оглядел дезертиров, подергал бороду и изрек:

— У меня в хижине ночуйте. Вот она, — указал на одноэтажный каменный дом с крышей из ржавой жести, где укоренилась рыжая трава. — Вповалку ляжете, не беда, всё теплее… Вы люди новые, я за девок наших беспокоюсь…

— И правда, надо поспать. — Маузер потянулся. — Да, Тимми?

Только сейчас Артур заметил возле засохшего дерева еще одного человека, лежащего на земле.

— Тим, ты что, дрыхнешь? — крикнул Маузер. Человек вскочил, выхватил пистолет, заозирался.

Отражая свет костра, его глаза горели, как у волка, перебегающего дорогу сендеру. Успокоившись, парень спрятал пистолет и уселся возле Маузера, скрестив ноги. Пламя осветило лицо Тима — да он молод совсем, можно сказать, юнец безусый. Бандану парнишка повязал вокруг ушей, оставив открытой бритую макушку.

Курганник, хрустнув суставами, зашагал к Берендеевой хижине. За ним потянулись остальные из команды Артура, который тем временем с интересом поглядывал на Маузера и его не менее странного приятеля, пытаясь сообразить, что же именно привлекло его внимание. Он чувствовал: эти люди знают больше, чем хотят показать. У него с детства было чутье на недомолвки.

Сначала Артуру казалось, что Маузер все время ухмыляется и прищуривается, сейчас же, когда он шептал Тиму что-то серьезное, стало понятно: левая половина его лица покрыта шрамами, татуировки повторяют очертания рубцов.

— А ты чего не идешь? — обратился к Артуру Лука, переминаясь с ноги на ногу; его пузо вибрировало, как студень.

— Хочу с умными людьми поговорить, — ответил Артур и ощутил недобрый взгляд Маузера.

Толстяк, шумно сопя, навис над головой, Артур едва ли не упирался затылком ему в живот.

— Ты где такое брюхо отожрал? — прищурившись, спросил Тимми. Голос у него был как у подростка, начинающего взрослеть.

Даже в темноте было видно, как Лука покрылся пунцовыми пятнами, но что сказать, не нашелся. Почуяв его смущение, Тимми продолжил наседать:

— Кто говорит, что брюхо солидности придает, тот брешет! В могилу оно сводит и девкам не нравится, я-то знаю! А уж как бегать тяжело…

— Да заткнись ты уже, шмакодявка! — не выдержал Лука.

Собравшиеся вокруг костра заржали. Толстяк махнул рукой и, гордо вскинув голову, двинулся к хижине.

Тимми глянул на Маузера, тот кивнул. Артуру сделалось неуютно, он поднялся. Маузер тоже встал, но Тимми остался сидеть, сунув руку за пазуху. Артур двинулся в темноту, как будто собирался по нужде, Маузер следовал по пятам.

— Я не знаю, кто ты, и знать не хочу, — проговорил Артур, не оборачиваясь. — Я воевал за Омегу и научился отличать омеговцев от диких. Ты мне интересен только как человек, который знает, что происходит и что делать дальше. Верить мне или нет — тебе решать.

— А ты умнее остальных, — хмыкнул Маузер. — Ты почти угадал. Считай меня дезертиром. Офицер, отрекшийся от своих, — вне закона, ведь так? За его голову дают награду.

— Я тоже вне закона. — Артур повернулся лицом к собеседнику, но его было не разглядеть во мраке. — Мы в одной упряжке.

— Поговорим завтра, ты не против? — Маузер спрятал руки в карманы и зашагал к костру.

В хижине Артур не заметил в темноте и едва не затоптал Берендея, извинился и спросил шепотом:

— Слушай, дед, ты Маузера этого давно знаешь?

— Та нет, незадолго до вас пришел с другом своим, они все время вместе держатся. Тут я, это… вот тюфяк и одеяльце приготовил. Хороших снов, сынок!

* * *

Проснулся Артур с первыми лучами солнца бодрым и отдохнувшим. Под боком, раскидав руки, храпел Курганник, у стены булькал Клоп. В комнате было душно, хоть топор вешай. За окном вскрикивали мужики и звучали глухие удары. Ступая на цыпочках по бетонному полу, Артур выбрался на улицу. Оказалось, дезертиры углем нарисовали мишень на засохшем дереве и соревновались в меткости. Маузер жарил мясо над костром, его бритый попутчик сидел в той же позе, скрестив ноги, словно всю ночь не смыкал глаз. Мужики, обступив Луку, уговаривали его метнуть нож, толстяк пятился и тряс головой так, что колыхался двойной подбородок. Заметив слезы, навернувшиеся на его глаза, Артур поспешил на выручку, забрал нож у всклокоченного бородача:

— Я вместо него, расступись!

Рукоять удобно легла в ладонь, Артур примерился: далеко, да и нож тяжеловат, а клинок изогнутый, может не полететь по заданной траектории… Прищурился, метнул. Попал! Почти в черную точку, обозначающую середину.

Лука затрясся, всплеснул руками и с криком «Я вас ненавижу!» умчался в хижину. Маузер наблюдал за происходящим с почтительного расстояния, скрестив руки на груди; мясом теперь занимался Тимми.

— Эй ты, черномордый! — крикнул бородач, вырвав нож из дерева. — Твоя очередь. Или трусишь, как та жирная свинья?

— Люди вы хорошие, обижать вас не хочется. — Маузер принял из его рук нож, осмотрел, подкинул на ладони, прищурился и метнул.

Клинок вошел точно в черную точку, куда еще никому не удавалось попасть. Бородач нахлобучил шляпу, болтавшуюся за спиной, и присвистнул.

Артур все это время украдкой наблюдал за Маузером и окончательно убедился, что татуировка скрывает шрамы. Сейчас на Маузере был кожаный жилет, черно-белый узор взбегал с груди нашею, вился по левой руке и заканчивался на запястье нарисованной цепью.

— А ты, малой? — Бородатый задира обратился к Тимми.

Юноша встал, отряхнул штаны на заднице, взял нож и, прежде чем кинуть, долго прицеливался. Сколько ему сезонов? Голос еще детский, плечи узкие и вместо усов — едва заметный русый пушок. А вот карие глаза — умные, как у старца. Попал парень туда же, куда и Артур.

Постепенно все из команды Артура сползлись к костру, лишь Лука задерживался — дулся.

— Ну, мужики? — Курганник потер ручищи. — Что делать будем?

— Тут оставаться я бы вам не советовал, — проговорил Маузер, — омеговцы фермы зачищают, сам видел. А после того как кое-кто, — он покосился на Артура, — ограбил гарнизон, будут проверки и облавы.

— Думаешь? — вскинулся растрепа, который всех заставлял метать нож. — А мне кажется, они Москвой будут заняты…

— Как считаешь, — не выдержал Артур, — омеговцы займут Москву? Маузер задумчиво смотрел вдаль.

— Если топливные кланы объединятся с бандитами, то, возможно, Москва и устоит. Но омеговцы действуют хитро, им наверняка удалось кого-то подмять, кого-то с кем-то стравить. Как назло, нет известий с севера… Одно знаю наверняка: эта территория — омеговская вне зависимости от того, удастся ли им занять Москву или нет, и отсюда надо рвать когти.

— Мужик, а мне кажется, разумнее переждать, — пророкотал Курганник. — Чего в пекло-то лезть? Вот когда утрясется все…

— Омеговцы возьмут под контроль мелкие и крупные переправы через Разлом, — договорил за него Маузер, — и всё, мышеловка захлопнется. На севере проще прятаться.

— Мужики! — вмешался Артур. — А что, если взорвать мосты? Чтобы омеговцы не доехали?

Маузер глянул снисходительно, улыбнулся, обнажив слишком здоровые для его возраста зубы:

— Думаешь, их генерал за неделю решил идти на Москву? Это годами планировалось. Раньше переправы бандиты держали, а теперь гарнизоны там. Новые мосты возведены. Да и где ты возьмешь столько взрывчатки? Вы сами себе яму выкопали, раньше надо было шевелиться.

Артур сник, уселся, подперев голову. Тимми протянул ему прутик с нанизанной ящерицей. Артур кивнул и тотчас сжевал угощение.

— То есть и в Москву нам ход закрыт…

— Почему же? — Маузер почесал татуировку на щеке. — Я знаю несколько нелегальных переправ.

— Каких? — спросил кто-то из дезертиров. — Ты понятно говори, да?

— Небольших переправ, которые мало кому известны. В одиночку сейчас путешествовать опасно. Артур, идешь со мной?

— В Москву? — Артур нарисовал в пыли птицу. — Я не брошу своих людей.

— Они мне нравятся, толковые ребята. А толстяк сам не пойдет, я с ним уже поговорил. По рукам? Поможем друг другу, а потом разбежимся.

Артур пожал протянутую руку и успокоился. Почему-то он верил этому странному человеку.

* * *

Пятеро Низших притаились в запертых кабинетах недалеко от зала совещаний и, слившись в единый мыслящий организм, нащупали генерала Бохана.

Генерал вышагивал перед строем офицеров. Лучшие из лучших, отобранные специально для встречи высоких гостей, они выглядели безупречно. Юго-восточный гарнизон строили одним из первых, по образу и подобию Цитадели, он идеально подходил для встречи союзников: тут были и необходимая огневая мощь, и эстетика. На юге, подернутая дымкой, темнела горная гряда; на севере, даже отсюда было видно, наполовину утонула в песках ржавая металлическая вышка линии электропередачи.

Офицеры стояли навытяжку, вздернув подбородки, на черных беретах красовались серебристые кокарды с символом Цитадели — перевернутой подковой.

В небе появилась черная точка. Генерал прищурился. Сейчас его глазами смотрели пять гронгов и мутант Орв, который не любил сборища и нервничал в зале совещаний. Бохан едва уговорил его побеседовать с высокими гостями. А вдруг там у них мутанты не водятся? Пусть посмотрят, удивятся.

Вскоре точка распалась на две. Все офицеры теперь глядели в небо и гадали, что это: дирижабли или авиетки. Неизвестные аппараты летели против солнца и оставались лишь двумя темными пятнами. Солдаты отворили ворота — на подлете к гарнизону гости пошли на снижение и двигались теперь прямо над землей. Генерал был преисполнен воодушевления. В зале советов их поджидает оружие, против которого не устоит никто: существа, способные проникать в мысли и навязывать свою волю. И Владыка Московский, и главы Южного братства ушли отсюда довольными и безгранично преданными. Правда, со временем заложенная в их головы программа ослабевает и они выходят из-под контроля, но к тому времени успевают сделать все, что от них требуется.

У киборогов железные кости, но никак не мозги. Сила внушения не действовала лишь на членов древней секты Губерта, который много сезонов как помер. Но когда-нибудь Бохан раздобудет образец, исследует его и поймет, что Губерт делал с людьми и как они обретали способность ходить по некрозу.

Механизмы зависли над землей, вздымая облако пыли. Когда пыль осела, к воротам уже двигалась делегация — восемь человек. Транспорт представлял собой сверкающий металлический диск. Как и авиетка, он приземлился на четыре опоры и теперь напоминал огромный стол. Второй был поменьше и не такой блестящий. Бохан уже представлял, как, выудив чертеж из беззащитных мозгов, строит сотни таких аппаратов. Они займут место летающих платформ, и в Пустоши воцарятся мир и порядок. Да, прежде будет война, но разве, появляясь на свет, ребенок не умывается кровью? Никакое рождение не проходит безболезненно.

Делегаты были одеты странно: на главном — белоснежные рубаха и штаны, на остальных — серые комбинезоны с капюшонами. Движения их были плавными и уверенными — никакой резкости и угловатости. Значит, люди.

Главный шагнул вперед и протянул руку, генерал пожал ее, рассчитывая ощутить холод металла под резиновой кожей, но ничего подобного: теплая человеческая ладонь, немного шершавая. Гость был чуть ли не вдвое выше генерала, и Бохан невольно подобрался.

— Рады приветствовать дорогих гостей и лично тебя, Викас, — проговорил он и заглянул в глаза, рассчитывая вызвать симпатию.

Несложный прием всегда срабатывал, сейчас же Бохан будто ударился о бетонную стену. Тотчас отозвались Низшие — застонали, запричитали. Генерал стерпел, утешил их и велел затаиться. Гость был закрыт. Или в Вертикальном городе научились прятаться сами, или создали хитрый прибор. Гость то ли не заметил атаки, то ли сделал вид, что ничего не случилось.

— Как обстоят дела на востоке? — поинтересовался Бохан и тут же добавил: — Следуйте за мной, в помещение.

Викас пригладил седые волосы и направился за низкорослым генералом вдоль неподвижных людей в черном, напоминавших скульптуры. Солдаты даже не моргали, и Викасу хотелось ткнуть кого-нибудь из них пальцем, чтобы проверить, живой ли. Следом, вертя головами, шли члены делегации, разглядывая танкеры, выстроенные у защитной стены, залитый солнцем плац с полосой препятствий, длинные казармы наемников.

Накануне из огромного зала совещаний вынесли стулья и установили посередине длинный прямоугольный стол, накрытый клеенчатой скатертью под цвет дерева. У окна топтался Орв: наблюдал за процессией и шевелил губами.

Генерал Бохан вошел первым, направился во главу стола. Эхо его шагов заметалось в пустынном зале и захлебнулось в шорохе — пожаловали гости. Седовласый Викас уселся с краю, рядом с генералом. Наверное, он не знал, как проходили церемонии у Древних. Бохан указал на стул напротив себя:

— Друг мой, тебе надлежит занять почетное место. Викас тряхнул головой и пророкотал:

— Да ладно тебе, генерал… — Но прочтя на лице Бохана негодование, все-таки пересел, поерзал и закончил: — Неудобно же!

Люди Викаса уселись по одну сторону стола, доверенные лица Бохана — по другую. Военные вели себя, как на построении, и таращились на гостей, которые приняли непринужденные позы. Офицеры рассчитывали увидеть металлических чудовищ, пахнущих смазкой, но перед ними были обычные люди.

Только Орв не садился, с ужасом глядел на Викаса. Бохан понимал, чего он испугался.

— Мой друг Орв, — указал на него Бохан. — Редкий представитель вида новых людей. Присядь.

Мутант занял стул рядом, хотел по привычке поджать ноги, но спохватился и выпрямил сутулую спину. Лысина, усыпанная бисеринками пота, блестела, морщины на лбу были собраны гармошкой. Викас глазел на него с нескрываемым любопытством, не удержался и проговорил:

— Вот это да! Орв, я поражен твоими способностями, уж было дурное подумал…

— Ф Ф-фертикальном городе нет мутантов? — удивился Орв.

— Почему же, — Викас улыбнулся от уха до уха, — они живут на территориях, которые сами выбрали. Тихо и мирно живут, никто их не трогает. У нас есть место для каждого.

— К сожалению, тут не так, — вмешался Бохан, пытаясь вернуть встрече официальный характер, — многие сезоны на Пустоши царило беззаконие, свирепствовали болезни, наступал некроз. Люди одичали, озлобились. Цитадель Омега сохранила знания Древних, спрятала достижения от доминантов, и теперь мы пытаемся вернуть человечеству былое величие…

— Слышал, уже крови пролито немало, — проговорил Викас, но Бохан не дал ему продолжить.

— Дикие люди Пустоши привыкли убивать, грабить и насиловать, а когда настанет время порядка, придется зарабатывать на жизнь честным трудом. Конечно, они против и не понимают, что на самом деле мы несем благо. Ведь я прав?

— У каждой правды есть много сторон. — Викас подпер голову ладонью. — Орв, хватит ковыряться в моих мыслях, телепатия на меня не действует. Засопев, мутант потупился и съежился.

— Если хотите, потом я сам расскажу и о киборгах, и о жизнеустройстве в Вертикальном городе, — добавил Викас.

Бохан взял слово. Он говорил о том, что Орв и офицеры слышали уже сотни раз: лишь сплотившись, можно возродить цивилизацию; если не отрезать палец, пораженный гангреной, отомрет рука, если пожалеть руку — погибнет организм; кланы Пустоши — больные пальцы, которые нужно ампутировать и заменить стальными протезами Вертикального города.

Гости поначалу скучали, но к концу речи прониклись, их глаза засияли. Викас слушал внимательно, то вскидывая, то сводя у переносицы седые брови. Если поначалу он сомневался в чистоте намерений Бохана, то теперь уверился: этот честолюбивый человек не просто увлечен — поглощен своим делом и готов отдать жизнь ради процветания Пустоши.

Заседание закончилось взаимным расшаркиванием и, как в древние времена, подписанием договора о мире и сотрудничестве. Потом командир гарнизона, изрядно раздобревший капитан Аль-Торо, протирая потеющую от волнения лысину, повел гостей по гарнизону, рассказывая об офицерах и наемниках, о том, как раньше приходилось, чтобы прятаться от доминантов, маскироваться под бандитский клан.

Перед тем как улететь, излучающий воодушевление Викас пригласил Бохана в Вертикальный город. Как только гости залезли в машины, генерал отправился в кабинет командира гарнизона, откуда, потирая подбородок, проводил взглядом стальные диски. Вот они оторвались от земли, утонув в облаке пыли, вот взмыли в небо, уменьшились, слились в точку и исчезли из виду.

Генерал Бохан думал о многоярусных домах, лепящихся к скалам, о людях, способных противиться его воле, о киборгах, о мутантах, живущих в резервациях… В окрестностях Вертикального города такой же порядок, как и в Цитадели, и порядку этому десятки сезонов.

Двадцать сезонов назад, когда Омега подчинила первую переправу через Разлом, город-Улей в очередной раз закрылся от мира. Разведка донесла, что летуны бросили все силы на то, чтобы уничтожить на востоке некроз, который отрезает Вертикальный город от Пустоши. Дела у них шли неважно: стоило проложить дорогу, как некроз снова наползал. Теперь Бохан понял, зачем они это делали: разглядели в набирающей мощь Омеге угрозу. Но капля камень точит, Вертикальный город здесь, это сила, с которой нужно считаться.

Очень серьезный, сплоченный сосед. Сосед со своим устоем и представлением о правильном, и это представление так отличалось от омеговского, что Бохан понимал: вероятнее всего, скоро их интересы пересекутся. А пока нужно послать к ним делегацию, разведать, как у них с вооружением, каково население Вертикального города, как делают киборгов. Информации практически нет. Вот когда будет, тогда можно и думать, что делать дальше.

* * *

Орв проник в комнату бесшумно, но чтобы узнать, кто пожаловал, Бохану не нужны ни глаза, ни уши. Мутант был встревожен. Бохан мысленно его успокоил и проговорил:

— Что ты можешь сказать?

— Киборгами у ниф-ф делают рабочих, они счита- ют, что это плохо и неудобно — быть киборгом. Киборги не ф-фоюют.

— Еще что?

— Их вдохновила речь. Больф-фе не понял.

— Это уже хорошо. Молодец, Орв, — кивнул Бохан и открылся для Низших.

Глава 11

ВСЕСОЖЖЕНИЕ

Под колесами колонны пылила безымянная дорога Пустоши, ведущая к Москве. Кир трясся в танкере, проклиная жару и духоту. Для него война началась давно, и не с победоносного похода. Генерал Бохан решил уничтожать мутантов Донной пустыни, но о его приказе знали только избранные, преданные духу Омеги телом и мыслями, и Кир был в их числе.

Чем генералу Бохану не угодили мутанты, Кир не знал и знать не хотел; главное, отношение руководства к недолюдям совпадало с его собственным. Такие не должны жить. На Пустоши и без них достаточно отребья, позорящего род человеческий, взять хоть людоедов, хоть «мирных» фермеров, хоть москвичей. Поэтому оставлять в тылу мутантов — неразумно, нецелесообразно. Может, они и сгодились бы для подсобных работ, но тратить время и ресурсы…

На крупную деревню, вотчину оседлого клана, не пожалели сил: на зачистку командование отправило семнадцатый мотострелковый батальон Цитадели Омега под командованием подполковника Грица. В состав семнадцатого входила рота лейтенанта Кира, где он был взводным.

Кир ждал боя с нетерпением, надеялся, что его заметит комбат Гриц, идеал офицера — истинный мужчина, сильный и отважный. В будущем Кир видел себя полковником, не меньше, и старался соответствовать, ведь труден путь наверх, скользок от пролитой крови. Взводом он командовал жестко, сержанты и рядовые его боялись, и Кира это устраивало.

Только закончился сезон дождей, над Пустошью висел тяжелый горячий туман, пронизанный солнечными лучами. Солдаты задыхались. Грузовики буксовали в грязи, оставленной недавними ливнями, их приходилось вытаскивать танкерами. По заранее разработанному плану батальон развернулся подковой вокруг деревни мутантов.

Выродки даже не сопротивлялись. То ли они надеялись на милость захватчиков, то ли у них просто не было оружия. Батальон мог бы за минуты стереть деревню с лица земли, но Гриц настаивал на показательной зачистке, и Кир разделял его ярость и ненависть. Он вызвался руководить расстрельной бригадой, что-бы своими руками уничтожить нелюдей.

Деревню окружили, мутантов согнали на площадь. Кир стоял в оцеплении и любовался контрастом: шеренги одетых в черное, подтянутых, хорошо вооруженных людей и выродки, уродливые, в балахонах; самки — в широких юбках, согбенные, трясущиеся, вонючие. При одном взгляде на эти рожи Киру хотелось стрелять. Он заметил, как поморщился комбат Гриц, снявший шлем.

— Старосту, — приказал Гриц.

Голос комбата не выражал ничего, и сердце Кира преисполнилось гордости: настоящий воин Омеги не покажет своей ненависти. В толпе мутантов произошло волнение, и вперед протолкались три морщинистых, дряхлых старика. Жалкая пародия на людей, насмешка над человеческой природой! Их неестественно вывернутые руки, птичьи шеи, подогнутые колени вызывали омерзение.

— Мы старейшины, — визгливым, как у бабки, голосом выкрикнул один из выродков.

Обычно они разговаривали на своем языке. Сначала люди считали, что мутанты просто издают звуки, как животные или мутафаги, настолько нечленораздельной была их речь: тарла-бурла-урла-урла. А потом заметили, что в их лексиконе стали проскакивать человеческие слова, чаще ругательные: тарла-бурла- урла-урла-в-жопу, бурлы-урлы-курлы-курлы-некроз-в- печень! Тогда-то и появились подозрения об их разумности.

Эти же свободно говорили на человеческом, что наводило на определенные мысли. Похоже, Гриц думал о том же и, скривившись, спросил:

— Люди в поселке есть? Старик широким жестом обвел толцу.

— Люди, а не мутанты, — повторил Гриц.

— Мы все люди. Я не понимаю, о чем ты.

Майор, стоявший рядом с подполковником, подскочил к мутанту и хлестнул его ладонью по щеке. Старик упал. Майор брезгливо вытер руку о штаны.

— Отставить, — скорее посоветовал, чем приказал, Гриц. — Мутанты! Слушать меня! Мы пришли навести порядок! Сейчас наш лекарь вас осмотрит. Понимаете? Смотреть, кто здоров. Бабы — встать отдельно от мужчин. Шевелитесь!

Похоже, мутанты не понимали: они вылупились на Грица и молчали. По команде подполковника несколько рядовых начали рассортировывать выродков. Баб сгоняли на левую сторону площади, мужиков — на правую. Поднялся крик и вой: детеныши цеплялись за юбки матерей.

— Молчать! — рявкнул Гриц. — Заткнуть выродков!

На этот раз мутанты оказались сметливее, и вскоре крики смолкли. Батальонный лекарь Краузер, молодой и честолюбивый, из научников, приступил к осмотру. Мутанты интересовали его как явление; кроме того, у лекаря был приказ: отобрать интересные и перспективные экземпляры, транспортировать в Омегу. Краузер знал, что Бохан приблизил к себе некоего Орва, мутанта, и даже понимал причину подобного поступка: генерал смекнул, что в организмах тупых выродков скрыты перспективные возможности, он собирался использовать Орва и других нелюдей.

Краузер начал осмотр с самцов. При помощи рядовых отсортировывал сначала явный брак: старых, больных. Работа шла медленно и трудно: поди пойми, этот мутант при смерти или просто так выглядит? Гангрена у него или цвет конечностей такой? Слеп или всевидящ? Лекарь изучал выродков давно и знал, что у мутантов бывает как дар «нестарения», так и наоборот, потому не мог с уверенностью определить возраст стариков. Древний старец может выглядеть мальчишкой, а юноша, только вступивший в пубертат, — скрюченным и морщинистым. В первую очередь Краузера интересовали неизученные способности, а потом уже физическое здоровье, и он весь поход размышлял, как выявить нужное.

Убедившись, что беглый осмотр ничего не покажет, лекарь распорядился (этот вариант уже обговаривали с комбатом) развести мутантов по загонам.

Скотину, уродливую, как и ее хозяева, выгнали на Пустошь, а огороженное поле использовали для выродков. Солдаты встали в оцепление, не дав мутантам шансов разбежаться. В удушливой жаре Краузер и его помощники приступили к работе. В одной из хижин оборудовали лабораторию, мутантов вводили по одному, Краузер тщательно изучал «пациента» — от физических данных до психотипа, который лекарь старался определить по специально разработанному опроснику. Увы, попадались сплошь посредственности, годные разве что для вскрытия. Краузер обильно потел, пил много воды, но чувствовал: нужно прерваться, так и в обморок упасть недолго.

Очередной мутант, будто прочитавшего мысли, грохнулся прямо на земляной пол хижины. Краузер опустился рядом на корточки, проверил пульс. Похоже, перегрелся… Помощник окатил выродка водой, тот очнулся, задрожал. Краузер с сожалением подумал, что перед ним — очередной кандидат на отстрел. Скучно. Коллекция физических отклонений — развлечение для ученика, не для специалиста.

— Имя, возраст, — обратился он к валяющемуся на полу мутанту. Выродок сел, затряс головой.

— Вода… Пить…

— Помощник, дайте ему напиться.

Мутант схватил протянутую кружку, кадык на его шее задергался. Краузер отметил: неплохо бы напоить всех доходяг, а то передохнут до ночи. И в тень их согнать, что ли. Вообще странно, он всегда считал, что физически мутанты лучше приспособлены к климату Пустоши, чем люди, недаром же плодятся и благоденствуют. А оказывается, они хилые.

— Имя, возраст, — повторил Краузер.

— Гоп, — мутант с трудом оторвался от воды, — сколько сезонов мне, не знаю.

Этот выглядел почти человеком, ровесником Краузера, а может, чуть старше — в расцвете сил, в общем. Только стопы у мутанта были непропорционально большими, а кожа на пятках — черная, растрескавшаяся. Гоп смотрел на человека мутными глазами и ждал дальнейших расспросов.

— Род занятий?

— Пастух. Был учеником шамана. Про шаманские культы мутантов Краузер читал где-то.

— Где сам шаман?

— У нас уже нет, ушел он, давно, много сезонов назад.

Лекарь задумался: при отсутствии самого шамана и ученик сойдет. Хоть что-нибудь этот Гon (вот же имена у них!) должен помнить. Но сейчас толку от расспросов будет мало, да и времени тоже в обрез.

— Этого, — Краузер обратился к помощнику, — отделить от толпы. Пригодится.

* * *

Лекарь попросил подполковника Грица напоить мутантов и организовать навесы. Осмотр двигался медленно, хотя, на взгляд Кира, все было яснее ясного: перестрелять выродков, да и дело с концом. Но командование с требованиями Краузера почему-то согласилось, и воины Омеги принялись сооружать навесы для нелюдей. Кир трудился наравне со всеми, а руки чесались взять автомат да устроить охоту на мутантов. По жаре выродки совсем раскисли, да и на людей духота и влажность действовали не лучшим образом. Кира поддерживала только неослабевающая ненависть.

День клонился к вечеру, и ночь не обещала прохлады, а лекарь еще не закончил даже с самцами. Нескольких приказал отделить от стада, треть забраковал, а две трети ждали своей очереди. Самки с детенышами опять подняли вой. Кир сорвался, двинул одну тварь прикладом, его одернули. Понятно стало, что батальон застрянет в деревне на несколько дней.

* * *

Следующие трое суток запомнились Киру вонью, жарой и постоянным шумом: выли мутанты, кто-то из них, подыхая, хрипел, орали детеныши. Сержант из третьей роты не выдержал и забил насмерть двух верещащих недоносков. Кир ему позавидовал, командование же объявило сержанту выговор. Рядовые, измученные непереносимыми условиями, работали спустя рукава, отлынивали, прятались в тени. Кир озверел: кричал, на людей, правда до рукоприкладства не опускался. Пока что.

Бесила неопределенность, бесил лекаришка Краузер, отбиравший мутантов придирчиво, как фермер — ездового маниса или вторую жену. На что Краузеру сдались недолюди, Кир не интересовался, понимал, что лейтенант не имеет права спрашивать с научника.

Вечером третьего дня Кир вместе с другими офицерами организовал баньку. Натопили, отмылись — в парилке было прохладней, чем на улице. Он вышел из домика в самом благостном расположении духа и решил проверить, как ведет себя его взвод.

Загон с мутантами преобразился за последнее время: навесы выродки усовершенствовали, какими-то тряпками отгородившись от оккупантов. Где мутанты раздобыли дрова, провизию, плохонькую посуду — Кир не знал, но у мутантов все было: они варили вонючие похлебки, запекали какую-то дрянь, дневали по углам. Почуяв запах дыма, Кир направился прямо в загон. Он не опасался нападения, но пистолет на всякий случай держал в руке. Широкими шагами пересек вытоптанную площадку. Мутанты, рывшиеся в пыли, при виде него опускали глаза и низко кланялись. Кир не обращал внимания. Он знал, что делается под навесом, за тряпками: там в спешке тушат костер, прячут мятую кастрюлю или щербатый горшок… За те мгновения, что Кир шел, все убрали. Он осмотрел бабьё (это был женский навес). Одна самка — с иссиня-белым лицом, чересчур широко расставленными глазами, приплюснутым носом и рассеченной надвое верхней губой, — завидев лейтенанта, начала тихо подвывать. Это ее спиногрызов недавно уничтожили. Кир приблизился, пнул сидящую уродину носком сапога в бедро. Она продолжала не отрываясь смотреть на человека, и Киру стало неуютно. Он харкнул ей прямо в морду, и мутантка рефлекторно отклонилась.

Ухватить за волосы — косичка тоненькая, сальная, противно скользит в ладони, — выволочь на улицу. Тварь на четвереньках семенит следом, кособокая, страшная. Швырнуть в пыль. Приложить по ребрам. Знай свое место! Ничего, доберется лекаришка Краузер и до самок, отберет нужных. А остальных Кир с величайшим удовольствием пустит в расход! О, это будет прекрасно!

Стрелять он не стал. Добивать тоже. Отвернулся и пошел к воротам загона. Там как раз дежурили двое рядовых из его взвода — увидев лейтенанта, вскинули руки в приветствии:

— Славься!

Кир ответил по уставу и лишь потом заметил, что вместо Генри дежурит Марик. Что случилось с рядовым? Кир спросил у его товарищей, но дежурные замычали невразумительно, и хорошее настроение лейтенанта улетучилось: его подчиненные врали ему, командиру! Взводному! Разъяренный Кир кинулся на поиски рядового. Обежав загон, наткнулся на Генри за углом сарая. Наемник совал лепешку в руки мутантке…

Кир не помнил, что он орал, его разрывало негодование. Генри медленно обернулся, и лицо его побелело. Мутантка прижала лепешку к груди. Кир выстрелил в самку, она рухнула не сразу: судорожно дернулась, всхлипнула и только потом грудой тряпья осела на землю.

Лейтенанта пришлось оттаскивать: брызжа слюной, он избивал рядового, ногами месил и вопил о подчинении, о высоком звании человека, о брезгливости. Мертвая мутантка валялась рядом.

* * *

На первичный осмотр мутантов Краузеру понадобилось восемь дней. Наконец интересные с точки зрения науки и пользы экземпляры были отделены от бесполезных выродков. Краузер отобрал полтора десятка перспективных особей обоих полов и всех возрастов. С ними предстояло работать, чтобы понять, будет ли от мутантов толк. Остальных можно было смело уничтожать.

Мутанты в загонах успокоились — видимо, решили, что оккупанты заберут с собой полтора десятка отобранных, а прочих отпустят. О решении генерала Бохана они не слышали.

На совете, посвященном окончанию отбора, подполковник Гриц связался с генералом напрямую, предложил создать сортировочные лагеря, согнать туда мутантов Пустоши и Донной пустыни и посадить бригаду научников — изучать, отбирать. Так можно обойтись меньшими силами. Бохан с Грицем согласился, но заметил: сейчас на это нет времени, сперва — Москва, потом — лагеря для мутантов, война будет долгой. На данный момент целесообразно уничтожить самые сильные племена, напугать мелкие деревни, отогнать кочевья — пусть сидят по углам.

Краузер в свою очередь предложил новые, экономичные методы уничтожения: отравляющие вещества, огонь. Но в первый раз решили действовать по старинке.

Гриц не хотел допускать Кира к командованию расстрельным взводом, однако других кандидатов не нашлось. По приказу лейтенанта мутанты выкопали за деревней ров глубиной в два человеческих роста и шириной в полтора. Они не задавали вопросов и не подозревали, что роют себе могилу. С рассветом начали.

Сперва из загона вывели самцов — не всех, два десятка, чтобы за раз управиться. Рядовым раздали по сто граммов кактусовки. Кир распорядился выстроить мутантов в ряд на краю рва, спиной к бригаде, но омеговцы все равно нервничали. Выродки, похоже, теперь уже догадались, что их ждет, потому что один вдруг прыгнул в ров, надеясь сбежать, но Кир оказался быстрее: кинулся к краю, прицелился, пристрелил мутанта и тут же дал команду открыть огонь.

Загрохотали автоматы, мутанты посыпались в ров. Не было ни криков, ни стонов — чистая работа. Солдаты приободрились. Самцов перестреляли легко, деловито. Хуже стало, когда пошли самки.

Они уже понимали: ведут на расстрел. Приходилось конвоировать. Самки брели, глядя прямо перед собой остекленевшими глазами. Бригаде налили еще по сто граммов, и солдаты ошалели от запаха крови, от вседозволенности. Кир и сам ощущал это сладкое чувство, кружащее голову сильнее кактусовки (он не пил, считал, что командир должен быть трезв).

Рядовые смеялись, шутили, пели. Выстроили баб по росту. За юбки матерей по-прежнему цеплялись спиногрызы, ревели. Одна девочка, маленькая, похожая на человека, если бы не чересчур большие, желтого цвета глаза, вдруг кинулась к омеговцам:

— Дяденьки! Я маленькая! Я не хочу умирать! Я ничего плохого не сделала! Дяденьки!

Марик, рядовой из взвода Кира, присел перед ней на корточки, коснулся кудряшек и со счастливой улыбкой идиота сказал:

— Не бойся, это будет быстро и совсем не больно.

* * *

Ночью над опустевшей деревней горело зарево — уезжая, комбат Гриц отдал приказ сжечь деревню и остывающие во рву трупы.

Глава 12

НА МОСКВУ

Идти с Маузером в Москву вызвались пятнадцать человек: семеро из отряда Артура, остальные — незнакомые, с виду крепкие, только Тимми — доходяга.

Маузер выстроил бойцов, произнес речь — и сам воодушевился, и людей убедил: не место им здесь, нужно уходить. Артур наблюдал за Маузером. Точно бывший военный — и муштровать умеет, и выправка у него офицерская. Да и обстановка такая ему привычна.

Из-за опустевших домов выглядывали девчонки, хихикали, пока Берендей, приунывший у костра, не видел, а стоило деду обернуться, принимались корчить из себя скромниц.

Сам Артур стоял перед строем, придирчиво осматривая новобранцев. Он понимал, что в его движениях нет грации Маузера, и старался поменьше двигаться, но вид иметь суровый.

— Р-разойдись, — скомандовал татуированный и добавил будто про себя: — Дал бы вам полчаса свободного времени, но вы же, кретины, не знаете, что такое час.

Мужики вытянули шеи, но переспрашивать не решились. Маузер осмотрел сухое дерево, положил камень недалеко от тени и указал на него пальцем:

— Когда тень наползет на камень, вы должны быть здесь, до того делайте что хотите.

Мужики поняли и разбежались. Дед Берендей зацокал языком, но смолчал. Остались Маузер, Тимми, Курганник и Артур.

Из-за жестяного сарая Артуру подмигнула веснушчатая девчушка, залилась краской.

— Эх вы, вокруг столько женщин, а они сидят… — Тимми махнул рукой. — Был бы я постарше!

— Я, милый мальчик, — пророкотал Курганник, — три года женат был. Она и красивая, сиськи — во! Но, увы, грамотная. И ревни-ивая, жуть! Всё стишки писала, все деньги на бумагу уходили, она ж дорогущая. А как гости приходили, она те стихи вслух читала. Так всех друзей моих извела. Как голосок ее услышат — разбегаются. Я терпел, терпел… жалко все-таки, да ушел в кузню жить. Но и там она мне жизни не дала. — Он махнул ручищей и плюхнулся в тень рядом с Артуром.

Тимми хихикал, Маузер, закрыв глаза, думал о своем, Артуру было не до смеха. Он вспоминал Нику, и холодно, пусто становилось на душе. Может, правильнее было вернуться и забрать ее с собой? Как она там, в Пустоши? Успела ли уйти? А малышка как? Выживет ли на жаре, среди волков? Был бы хоть сезон ветров или дождей, а так — самая сушь.

Веснушчатая девчонка покинула убежище, потопталась в стороне и опустилась возле Артура. Преданно, по-собачьи заглянула в самую душу и, зардевшись, прошептала:

— Можно с тобой поговорить?

Покряхтев, Курганник повернулся спиной и сделал вид, что ничего не слышит; Тимми отправился прогуляться. Маленькие ушки девушки горели алым, нос порозовел. Засмущавшись, она завела за ухо локон и проговорила:

— Не подумай, я не шлюха. Я спросить хотела… Бабам нашим будто дела нет, к вашим не подступишься, а ты, видно, добрый. Скажи: победит Омега? Или мы победим в этой войне? Артур опешил. Девушка заглядывала ему в лицо, будто хотела знать правду.

— У меня жена осталась с маленькой дочкой. — Он грустно улыбнулся. — Я надеюсь, мы победим. И надеюсь дожить до победы.

Рыжая улыбнулась, неожиданно нырнула вперед, обняла его, тут же отпрянула и убежала. Артур тот-час о ней забыл. Он вспоминал родную ферму. Наверное, сожгли ее, камня на камне не оставили. Когда омеговцы. захватят все переправы, вернуться за Никой будет невозможно. Если бы Курганник не начал бунт, Артур просто предупредил бы жену, чтобы уходила из деревни. Но бросить мужиков на смерть он не мог, а теперь что-либо менять поздно.

— Какой ты добрый, — вывел его из раздумий Тимми. — Обнадежил девочку. А надо было правду сказать: Омега победит, а мы передохнем все. — Он нацепил прямо поверх банданы широкополую шляпу с бахромой. За кожаным поясом-косицей пересекались два длинноствольных револьвера. Мокасины из шкуры маниса украшала шнуровка.

Курганник с недоверием рассматривал патронташ на бедрах Тимми. Между тем, тень уже наползла на камень, но мужики и не думали возвращаться. Помянув демона Уя, о котором Артур слышал от Ломако, Маузер хлопнул в ладоши и гаркнул:

— Мужики, вашу мать, время истекло! Потихоньку кто откуда начали сползаться бойцы — все как один недовольные.

— Итак, смертники, — заговорил Маузер, — оружия у нас на целую роту. Нужно набрать побольше воды и грузиться. Поедем на северо-восток, туда вряд ли Омега добралась. Желательно бы иметь сендер или трицикл — для разведки. Итак, ищем тару и наполняем водой.

— Чиво ищем? — удивился рыжий верзила с розовыми, как у юноши, щеками. Румянец не сочетался со свинцовым взглядом бывалого убийцы..

— Бутыли, фляги… всё, что можно наполнить.

— Дорогу знаешь? — на всякий случай спросил Артур.

— Примерно…

— Карта есть омеговская, у людоедов отбили. Сейчас принесу.

В Маузере сразу признали главного. Не прекословили и в рот заглядывали, даже Артур под его началом чувствовал себя в безопасности.

Маузер разложил карту на земле, Тимми тотчас очутился рядом, придавил камнями ее края, чтобы в рулон не сворачивалась. Потирая подбородок, Маузер принялся водить пальцем по линиям дорог. Замер, задумался, кивнул своим мыслям и ткнул в черную полосу Разлома:

— Тут. Молодец, Артур. Будем надеяться, что мост на месте.

Женщины, следившие за избранниками из окон, тотчас приволокли бурдюки, собрали недоеденные лепешки, соленое мясо — у кого что было. Понимали, что мужики и тому будут рады. Маузер сложил скудные припасы в вещмешок и спрятал его под водительское сиденье грузовика.

Берендей пожаловал сендер, такой же дряхлый, как он сам; за руль пустили Курганника. Второй сендер был у рыжего здоровяка — угнал, когда дезертировал. Маузер поманил коновала и рыжего:

— Омеговский грузовик — машина приметная, далеко мы на ней не уедем, вы будете за разведчиков. Если мелочь какая дорвется — гранатами их. Да, и вооружитесь как следует. Артур, выдай гранаты.

— Я бы не доверил рыжему гранаты, — дыхнул в ухо Клоп. Артур чуть в обморок не упал, так из его рта шибало гнилью.

— Я выполняю приказ, — Артур улыбнулся, — военное положение! — И протянул две гранаты Рыжему. Курганник заграбастал штук пять, проволокой и крепким словом установил на сендере пулемет.

Маузер уселся за руль грузовика и просигналил — мужики начали грузиться в кузов. Артур уселся на второе сиденье, рядом с водителем. Из гаража с ревом выкатила диковинная машина: сендер — не сендер, трицикл — не трицикл. Колес всего два, между ними — хитросплетения железяк и труб, блестящие пластины скрывают, очевидно, топливный бак. Тимми сидел на машине верхом, как на коне, и размахивал шляпой, как флагом.

— Наконец самому можно порассекать! — заорал он и, нацепив шляпу, рванул за ворота.

Следом за мальчишкой понеслись сендеры, то исчезая в облаке пыли, то выныривая из него. Маузер отхлебнул из фляги, вытер рот и завел двигатель.

* * *

В полдень пришлось сделать привал на месте поселения Древних: резина на колесах грузовика развонялась, да и жара стояла такая, что разведчики едва не падали с сендеров. Тимми притулил свою машину к железяке, заполз в тень сохранившейся стены и рухнул прямо в пыль. Мужики, вывалив языки, попадали рядом.

А Маузеру зной как будто нипочем. Потрогал стену, попинал обвалившуюся штукатурку и проговорил:

— С Погибели прошло почти двести лет… сезонов восемьсот, то есть. Железобетонные конструкции развалились, остались примитивные каменные кладки. — Он поднял кусок арматуры, повертел в руке. — Но почему железо не сгнило? Законсервировали его, что ли? И откуда нефть в Подмосковье?

— Ни слова не понял, — пробубнил Рыжий. — Ясно, что ты грамотный, но мы-то мужики простые, необразованные. Уж растолкуй!

А вот Курганник сообразили что к чему, придвинулся поближе к Маузеру и пробасил:

— А ты откуда знаешь, как раньше было? И вообще, уж больно ты умный!

— Книжек много читал. А знаете, что раньше сезоны были другими? Лето — это когда жарко, осень — типа сезона дождей. Зимой холодно было, так холодно, что можно насмерть замерзнуть, а с неба падал ледяной белый пух и укрывал землю. Весной постепенно теплело, пух — он снегом звался, до сих пор в горах бывает — таял, расцветали цветы. Озера, кстати, даже летом не пересыхали. Так-то.

— Брехня это всё, — осклабился Рыжий.

— А вот и нет! — поддержал главного Курганник. — Я тоже читал, что раньше так было.

— А теперь представьте: живут себе люди в мире, где всего вдоволь — и еды, и воды, — заговорил Тимми, — не бродят ночами дикие звери, рабства тоже нет… теоретически. А людям скучно. Нового им хочется. Вот, наверное, и пришли на их зов доминанты.

— Эк тебя, парень! — Курганник покачал головой.

Артур же, наблюдая за Тимми, понял, что парнишка из подросткового возраста давно вышел — о том свидетельствуют морщинки в уголках глаз. А что усы с бородой не растут, так это бывает, приходилось видеть таких людей.

Так просидели до вечерней прохлады. Маузер развлекал дезертиров сказками о Древних, Артур вспоминал Лекса: вот кто слюной бы изошел! Неплохой ведь парень был Лекс, брат названый, а стал как симбионт: говорит командами, ходит строевым шагом, улыбаться небось разучился… Нельзя о нем думать, он теперь враг. На Полигоне не смог выстрелить, а теперь у него точно рука не дрогнет.

* * *

К месту добрались вечером второго дня. На подъезде к переправе дорога сузилась и пошла буграми. Горы стали выше. Сендеры и двухколеейик Тимми погрузили в кузов, парень протиснулся между Артуром и Маузером и затих.

Артур никогда не заезжал в эти края и не видел таких гор. Казалось, здесь когда-то земля вспучивалась нарывами и лопалась, выворачиваясь наизнанку. Темная порода сочеталась с полосами цвета гноя, рубленые вершины упирались в серое небо. За холмами что-то горело: к небу тянулся столб бурого дыма. Еще один столб Артур разглядел впереди.

Грузовик подпрыгнул на ухабе и чиркнул брюхом о землю — Маузер выругался, помянув неведомых мутафагов. Притормозив, он прямо на руле разложил карту, удовлетворенно кивнул, вынул из кармана круглую тикающую штуковину — хронометр, у Лекса такая же была — и крикнул в вентилятор:

— Скоро на месте будем.

— Хорошо! — отозвался из кузова Курганник.

Теперь Артур понял, почему Маузер запретил есть перед отправлением: по таким дорогам можно и хребет по кускам растерять, не говоря уже о кишках, которые и так растрясло. Надрывная икота, доносящаяся из кузова, перекрывала даже рев мотора. Наконец Маузер затормозил, еще раз глянул на карту.

— Сидите тихо. Надо посмотреть, что на переправе. Я был здесь два сезона назад, все могло измениться.

— Ага, — Тимми перелез через Артура и спрыгнул на землю, — дружно молимся о том, чтобы мост не развалился!

Артур поскреб макушку, обросшую черной щетиной, потянулся и отворил дверь кузова. — пахнуло потом и немытыми телами.

— На сендере или пёхом? — обратился он к Маузеру.

— Пешком. Мы ж только посмотреть. Тут недалеко, километр-два, не больше.

— Не понял…

— Извини. — Маузер чиркнул зажигалкой, затянулся. — Ума не приложу, как можно забыть метрическую систему координат! Да и сезоны ваши… Ни деления на месяцы, ничего!

Артур лупал глазами и чувствовал себя идиотом. Похоже, лишь Тимми понял, о чем речь.

— Стемнеть не успеет, как мы вернемся, — перевел он. Поправил бандану и добавил: — Услышите стрельбу — спешите на выручку. Артур, ты оставайся, за нас не беспокойся — справимся.

Разведчики направились вперед, туда, где клубился то ли туман, то ли пар. Мужики, кряхтя, выбирались из кузова. Артур отстегнул от пояса флягу, хлебнул воды — она была горячей.

* * *

Разбитая дорога петляла меж скал, похожих на окаменевших исполинов. Местами поперек их каменных туш шли борозды расщелин, будто много сезонов назад тут кипела битва, и это не расщелины вовсе — следы когтей. Складчатая скала, нависающая над дорогой, обрывалась, словно ей перебили хребет топором. Вторую ее часть изъели дожди, еще немного — и останется груда камней.

А за этой грядой зияла бездонная пасть Разлома. Дышала паром в сезон дождей, свистела пойманными ветрами. Над чернотой покачивался навесной мост, сваренный из железнодорожных рельс, и казался детской лесенкой. Колыхнет ее ветер — и посыплются вниз ступеньки-рельсы, а следом — ограждение из арматуры.

Дорога вела к поселению у подножия округлой глыбы, которая не так давно по геологическим меркам была лавой. Деревня напоминала прибежище кетчеров: три каменных барака с жестяными крышами, возле моста две лачуги из кусков металла, напоминающие дозорные вышки без опор. Чуть в стороне ржавел самоход с откинутым капотом, просевший на передние колеса. Под драным брезентовым навесом томились два ездовых маниса, а у коновязи всхрапывал мерин. Бодро вращая лопастями, жужжал ветряк. Жители попрятались по домам.

Два человека — один невысокий, верткий, второй плечистый с длинными волосами и татуировкой в пол-лица, — притаившись за булыжником, ждали, когда высунется кто-нибудь из обитателей. Выскочила чумазая, загорелая до черноты девчушка лет семи, чихнула и, воровато оглядевшись, принялась кидать камешки в привязанных манисов. Ящеры шипели и высовывали раздвоенные языки.

Подав знак напарнику, длинноволосый мужчина с татуировкой на лице вышел из укрытия и, разведя руки, направился в деревню. Увидев его, девочка завизжала и бросилась в дом. На пороге появился суровый бородач в треуголке, с обрезом в руке.

— Добрый вечер, Гаврила, — проговорил татуированный. — Все еще держишься? Молодец.

— И тебе того же, Маузер! — Гаврила обнял гостя, приложил по спине. — Дай я посмотрю на тебя. Надолго ли?

— На ту сторону нужно. Много нас. Тимми! Мальчишка в бандане шагнул на дорогу, опустил пистолеты.

— Это и есть «много»? — Гаврила вскинул брови и сразу из сурового смотрителя переправы превратился в хлебосольного хозяина. — Может, чайку? Татуированный вынул из кармана круглую металлическую штуку, бросил мальчишке:

— Через полчаса веди сюда наших. Мальчишка кивнул и понесся прочь.

В доме хозяин расстелил на полу побитый молью домотканый ковер, набил трубку табаком. Жена — серая женщина неопределенного возраста — принесла поднос с чашками, источающими аромат цветов и трав, выложила на блюдце куски бурого сахара.

Татуированный не торопился. Он уважал странности Гаврилы и знал, что тот ценит его как информатора. Для владельца переправы нет ничего важнее сплетен. Глубоко затянувшись, Гаврила выпустил дым, передал трубку Маузеру и кивнул на радио:

— С утра молчит. Ночью Рон Балабол сказал: скоро «Радио-Пустошь» переименуют в «Радио-Омега». Представляешь? Маузер выпустил клуб горького дыма и ответил на незаданный вопрос:

— Колонны движутся к Москве, омеговцы угоняют мужиков на войну, в деревнях, оставшихся без кормильцев, последнее выгребают. Сам видел. Вроде бы у Омеги мир с Южным братством и Владыкой Московским. А еще говорят, что все, кто с генералом встречался, дуреют и некоторое время на себя не похожи.

— Вот же напасть! — Гаврила собрался было сплюнуть, но пожалел ковер и шумно хлебнул из чашки, кинул в рот сахар и с хрустом разжевал. — Чтоб их чума побила! А сам ты зачем к Москве? Бежать оттуда надо.

— Людей веду, предупрежу своих московских друзей, а потом — на восток. Да и самому не очень-то хочется с омеговцами встречаться. — Маузер потянулся к чашке, глотнул чай и вперился в черные узоры на красном ковре.

— Что за люди-то? — полюбопытствовал Гаврила.

— Дезертиры. Спасаются. Мост-то у тебя как?

— Починил. Сендер не пройдет, а вот человек — запросто.

Чай закончился, и Маузер с хозяйской трубкой во рту отправился на улицу. Миновал лачуги, шагнул на мост и задумчиво уставился в пасть Разлома.

Издалека донесся рык мотора, и вскоре во двор, пугая манисов, вкатился омеговский грузовик.

* * *

Грузовик с сендерами в кузове накрыли брезентом и оставили на попечение Гаврилы. Артур сомневался в его честности, хотя Маузер сказал: этому человеку можно верить. Что ему, Маузеру? Он, скорее всего, возвращаться не планирует. С каждым днем Артур все больше сомневался, что когда-нибудь увидит Нику и дочь. Не стоило поднимать бунт, ой не стоило!

За грузовик Гаврила предлагал собственный самоход на той стороне переправы. Обмен был неравноценный, но все понимали, что выбора нет.

Погрузив продовольствие и гранаты в вещмешки и взяв автоматы (каждому досталось по два), люди столпились у моста. Будь он через реку или обычный овраг, никто не трусил бы, сейчас же мост смотрелся игрушечным, держащимся на честном слове. Маузер ступил на него первым и бодро зашагал по сдвоенным шпалам. Обернулся на середине моста и крикнул:

— Ну? Видите, ничего со мной не стало! Главное, под ноги не смотреть!

Вторым пошел Артур. Пользуясь советом Маузера, он не смотрел вниз, где меж шпал, переплетенных веревкой (на случай, если кто-то оступится), зияла наполненная мглой пропасть. Артур представил, как падает, падает во мрак, туман смыкается, и уже не понять, где верх, где низ, и не ясно, жив ты или стал осознающей себя тенью. Живот свело, Артур схватился за ограждение, сваренное из арматуры. Нагретое солнцем, оно обжигало ладони, но Артур терпел. Нельзя показывать свой страх мужикам.

Причитая, народ потянулся на мост. Артур спрыгнул на землю и оглянулся: последним шел Тимми. Переход давался парню трудно, он двигался бочком, скользя ногами. Посмотрел вперед, вниз, тонко вскрикнул и вцепился в ограждение. Бойцы друг за дружкой преодолели мост, а Тимми все не решался сдвинуться с места.

Ругнувшись, Маузер сбросил автоматы и поспешил на выручку. Артур проводил его взглядом, не в силах понять, что сплотило безусого юнца и битого жизнью человека.

— Чего он так носится с пацаненком этим? — пробурчал Рыжий. — Толку с него — тьфу!

— Язык-то придержи, — посоветовал Курганник. — А то укоротят его! Маузер взял Тимми за руку и потащил за собой.

Наконец бледный, перепуганный Тимми добрался до земли, рухнул на четвереньки, закрыл голову руками. Маузер положил его автоматы рядом со своими.

— С-сейчас п-пройдет, — пролепетал мальчишка и сел.

Прищуренные серые глаза его сделались круглыми, как монеты, яркие губы сложились бантиком, бандана съехала набок, и Артур заметил, что у парня нет правого уха. И левого, видимо, тоже. Выходит, Тимми — беглый раб, а значит, его мог присвоить любой желающий. Но Маузер относился к нему даже не как к помощнику — по-братски.

Артур осмотрелся и понял, как Гавриле удалось удержать переправу: его деревня делилась на две части. Половина по одну сторону моста, половина — по другую. Если кто вздумает напасть, его будут ждать на этом конце переправы. К тому же Гаврила знал всех предводителей крупных и мелких банд и старался не иметь с ними дела.

Наконец навстречу вышел кудрявый брюнет, сын Гаврилы, с наглой, заплывшей жиром физиономией и глазами-щелочками. Поманил за собой. Тимми достал пистолет — не понравился ему толстяк. Артур свернул за сарай, возле которого гнили два корпуса древних машин. Толстяк стянул тряпку с самохода, и взору предстал облезлый драндулет с круглой фарой (вторая была выбита). Дверцу украшала заплатка из блестящей жести, стекол со стороны водителя не наблюдалось, по бокам окна были забраны полупрозрачными шкурами ползунов.

— Ты хочешь сказать, что вот это — заведется? — прищурившись, прошипел Маузер.

Толстяк прижался спиной к развалюхе, будто старался защитить ее необъятными телесами.

— Батя же сказал: когда вернете нашу машину, заберете свою! Там даже… две канистры топлива!

— Вернем, как же, — проворчал Артур, — она заглохнет, и всё. Не на руках же ее нести!

— Ладно, успокоились! — скомандовал Маузер и, отодвинув толстяка, загородившего дверцу, занял водительское место. Повернул ключ зажигания — мотор забормотал, старенький самоход вздрогнул. — В салон!

Самоход ехал, чихая и кашляя. Сначала Артур боялся, что он развалится на ходу, потом ему надоело нервничать. Зной стоял невыносимый. Рыжий обильно потел и постоянно хлестал воду.

— Ты, друг, поэкономнее, — предупредил его Курганник. — Возле Разлома воды нету, а делиться я с тобой не буду.

Артур облизал пересохшие губы и уставился в единственное уцелевшее окно, за которым проплывали горные хребты. Порой казалось, что скалы вот-вот оживут, двинутся навстречу и сплющат машину.

Чем дальше от Разлома, тем ниже становились горы, теперь на пути попадались и долины. Из растрескавшейся земли со свистом вырывались струи газа, тут даже колючки не росли. Мертвая, отравленная пустошь. Возможно, радиоактивная — радопорошка, чтобы проверить, нет. Батя рассказывал: кто в радиацию попадал, тот лысел, хирел, кровью харкал, а потом умирал в жутких корчах. Ни людей, ни зверей на пути не встретилось.

— Сколько до Москвы-то? — поинтересовался кто-то из дезертиров.

— К утру доберемся, если не заглохнем.

Когда стемнело, пришлось все-таки сделать привал: дорога была разбитая, а фара светила тускло. Ездили тут нечасто, и обвалы давно никто не разгребал. Налети самоход на кучу камней — рассыплется.

* * *

Маузер растолкал свой отряд, едва рассвело. Мужики поднялись и, толком не проснувшись, поползли разгребать завал, потом погрузились в машину и тронулись по прохладе.

Выехали на равнину, и Артур вдалеке заприметил ферму. Указал на нее и проговорил:

— Если есть люди, значит, есть и вода. Неплохо было бы ее на патроны сменять.

— Я бы с удовольствием помылся, — поддержал его Маузер и почесал спину.

Дорогу, ведущую к ферме, нашли с трудом — две засыпанные пылью колеи. Самоход свернул — взлетела пыль, проникла в салон. Курганник чихнул так, что чуть заплаты от обшивки не отлетели.

— По-моему, — проговорил Артур, вглядываясь вперед, — она необитаема.

— Сейчас проверим, — сказал Маузер и вцепился в руль.

Тимми, сидевший на полу у его ног, прижался к си- денью. Люди подпрыгивали на скамьях, бились о железо задами.

— Не гони так! — не выдержал Курганник. — А то будут у нас яйца всмятку!

— Потерпишь! — крикнул Тимми.

Кособокие ворота были приоткрыты. Артур вышел под палящее солнце и полной грудью вдохнул знойный воздух. Следом выбрался Маузер. Его черные волосы припудрила желтоватая пыль, на щеках блестели дорожки от пота.

— Думаю, стучать бессмысленно. — Он вынул из кобуры пистолет с деревянной ручкой и шагнул к воротам.

Артур приготовил автомат. Тимми выхватил оба пистолета и бочком, бочком стал двигаться вдоль защитной стены, сложенной из камней, изъеденных временем бетонных блоков и ржавых железок. Ни прожектора тебе, ни дозорных вышек.

Лачуги, окружавшие колодец, засыпала пыль. Они напоминали клетки для скота: кое-как прилепленные двери, кривые окна, закрытые шкурами ползунов. Манисы на ферме и то лучше живут.

Ветер колыхал занавески, поскрипывал воротами, шуршал в брошенных жилищах. Артур разглядел в пыли свежие следы панцирных волков.

— Деревня брошена, — проговорил он, но автомат опускать не спешил.

— Веревка у кого-нибудь есть? — крикнул Курганник, склонившись над колодцем. — Бросил камень — булькает! Веревку нашли, но вода в колодце была желтая и воняла тухлыми яйцами.

— Вот же Погибель! — Тимми пнул колодезный сруб. — Понятно теперь, чего люди ушли.

— Ушли, да не все, — сказал подоспевший Клоп. — Там два трупа в доме. Старик со старухой. Давно померли, даже волчкам пожрать ничего не осталось.

— Нечего тут ловить, уходим, — скомандовал Маузер и зашагал к самоходу.

Чем дальше отъезжали на север, тем больше Артуру казалось, что он попал в голодный мир своего детства. На пути попались еще две брошенные деревни и одна разграбленная. Людей встретили, только когда повернули на запад. И то — кетчеров.

Зря налетчики сочли самоход легкой добычей. Маузер решил им подыграть: остановился. Бандиты взяли самоход в «клещи» сендерами, расслабились и собрались было вылезти из машин, но по команде Артура по ним был открыт огонь из четырнадцати стволов. Пятеро кетчеров сдохли сразу же, шестой залег за сендером, притих и отстреливаться не пытался — рассчитывал на милость победителей.

Маузер закурил, пару раз затянулся и швырнул самокрутку в сендер с пробитым топливным баком, сопроводив бросок словами: «Ибо нефиг!»

Самокрутка упала точно в лужицу, сендер вспыхнул и зачадил. Бандит, выругавшись, пополз к груде камней. Стрелять никто не стал.

* * *

Чем ближе была Москва, тем больше на пути попадалось ферм, похожих на помойки. Их жители — сплошь грязные, тощие, в обносках, ни одного толстяка Артур не заметил. Стоит подъехать самоходу, они за обрезы хватаются, но едва высунется автоматный ствол — оружие бросают и забиваются в норы.

Артуру стало еще гаже. На ферме бати раньше так же было, и Шакал был тощий — ветром сдувало. А потом пришла Омега. Омега, с которой он, Артур, сейчас борется. Ради чего? Вот она свобода — нищая, голодная, в коросте. Жри — не хочу. Абсолютная свобода губительна: человек не знает, что с ней делать.

Пришлось закрыть лицо ладонями, чтобы не видеть серость и убожество мира, который он хотел защищать. Если бы что-то можно было изменить, Артур ни за что не стал бы дезертировать. Просто предупредил бы Нику, чтоб пару дней в убежище посидела.

Ничего не изменить. Эти глупые оборванцы не поймут, что порядок — благо, будут бунтовать и гибнуть. Если попытаться им объяснить, не поверят же!

— Чего ты скис? — Тимми ткнул Артура в бок локтем.

— Думаю. Куда мы сейчас едем?

— На ферму к моему старому знакомому, одному из Люберецких кормильцев, — ответил Маузер. — Пожрем, помоемся. Да и мне с людьми связаться надо, узнать, как обстановка в сто… в древней столице. Артур, ты в Москве был?

— Не доводилось.

— Эх, провинциал! — вздохнул Маузер и добавил. — Хотя тут, похоже, столицу скоро перенесут на юг, в Омегу.

Артур привык к странностям Маузера, и что такое «столица» спрашивать не стал. Похоже, этот человек жил в Омеге долго, с самого рождения: он странных слов знает гораздо больше, чем Лекс.

— Маузер, — не выдержал Артур, — для тебя Омега — зло или добро?

— Лично для меня — зло, а вот для остальных — не знаю. Война всегда зло, но люди не умеют не воевать.

Друзья Маузера жили в самой настоящей крепости: стена высоченная, как в Цитадели Омега, ров с мазутом, наверху — прожекторы. Маузер велел команде сидеть в самоходе, сам вылез и помахал дозорным:

— Кобылыч, открывай, это Маузер!

— Да шоб меня ползуны засмоктали! — донеслось сверху. — Маузер! Дружище! Мужики, поднимай ворота!

Артур аж рот раскрыл: черная металлическая плита поползла вверх; когда самоход въехал во двор — опустилась. Навстречу Маузеру шагал верзила с лошадиным лицом, по-лошадиному же скалился, обнажая розовые десны и редкие коричневые зубы.

Обнялись, похлопали друг друга по спине. Сбежались охранники. Из окон каменных домов высунулись любопытствующие.

— Маузер!!! Дядька! — завопил светловолосый мальчишка, понесся к гостю, сверкая пятками, и собрался было обнять, повиснуть, но передумал — стыдно стало, большой уже.

— И тебе привет, Майк. — Маузер потрепал мальчишку по макушке. — Читать научился, герой?

Майк подпрыгнул, заметался по двору, раздобыл хворостину и принялся писать в пыли, приговаривая:

— Эм… А… Ма… У… Эс… Ер… Вот. Ма-у-сер!

— Кыш отсюда! Не мешайся! — прикрикнул на него Кобылыч.

Мальчишка отбежал на безопасное расстояние и пропищал:

— Маузер, а сделаешь мне летучего зме-е-ея? — и затанцевал, запрыгал на месте.

— Уйди, я сказал! — топнул Кобылыч. — А то ухи откручу!

— Я не один, — предупредил Маузер, кивнув на автобус. — Мои люди. Фермеры, которые не захотели служить в Омеге. Ребята, выходите.

Кобылыч вмиг посмурнел, смерил взглядом Артура, Курганника, остальных и вздохнул:

— Шо там вообще? На юге?

— Брат, — пробасил Курганник, — попить из колодца можно? А то запрели!

— Пейте, мойтесь… Маузер, ну так шо? Неужели все так погано?

— Типа ты не знаешь.

Артуру безумно хотелось вылить себе на голову ушат воды, но он стерпел, подошел к Кобылычу, представился, пожал его руку и сказал:

— Завтра-послезавтра они будут в Москве.

— Вы сами хоть что-то делаете? — спросил Маузер.

— Ой, пыталися с топливниками договориться, они не хотят ввязываться. Нажиться думают. Мутанты безмозглые. А Москва… Кто ее защищать будет? Нищеброды, башмачники да люберецкие! Но так скоро… дуже быстро! Мы даже собраться не успеем! Нам-то выбора нет: шо так, шо эдак — погибель.

Отчаяние проскользнуло в голосе Кобылыча, и он стал похож на старую загнанную клячу. Майк подобрался к нему, потянул за жилетку:

— Папка… папка, что такое?

— Мы на юге, нам первым погибель, — пробормотал он.

— Я пойду свяжусь по радиоточке с Хамлом, — сказал Маузер. — Пока мы толкуем, прикажи своим людям баньку растопить, а то мы по дороге завонялись. Тощий седой охранник со шрамом поперек щеки тотчас отозвался:

— Сейчас сделаем, обождите! — и поковылял по центральной улице.

Тем временем команда Артура столпилась у колодца. Мужики утолили жажду и, ухая, выливали воду себе на голову. Обгоревшие на солнце лысины облезли, кожа клочьями висела на пробившейся щетине.

— Погодите, — обратился к ним Кобылыч. — Сей- час баньку растопим! — Заметив недоумение на суровых лицах, он уточнил: — Ну, помоетесь! Это Маузер баньку придумал. Вам понравится! Он еще радиоточку смастерил мне и Хамлу. Так-то.

Дезертиры замерли, переглянулись и снова опустили ведро в колодец. Артуру самому хотелось к ним присоединиться, но он понимал, что ему по рангу не положено, и с вожделением ждал обещанную «баньку», хотя не знал, что это такое. Тимми тоже стоял в сторонке и молча завидовал остальным.

— Готово! — крикнул помощник Кобылыча. — Извольте париться!

Вещмешки сволокли в каморку, где уже засел Маузер. Он кивнул и покрутил кнопку на радио — заскрежетало. Мужики потянулись в «баньку», и Артур поспешил за ними.

«Банькой» здесь называли землянку возле защитной стены. Внутри было влажно и душно. Тимми заглянул в соседнюю комнату, где что-то гулко булькало, и отшатнулся, спиной налетев на Артура. На его лице читалось такое негодование, что Артуру самому захотелось сбежать.

Открылась дверь, и, поспешно ее захлопнув, выскочил совершенно голый мужик с обвислым животом, заросшим густыми бурыми волосами. В руке он держал веник. Жидкая борода свешивалась на грудь локонами, каштановые с проседью волосы тоже кудрявились.

— Раздевайтесь тут, вот крючки, сюда одежду. Пар хороший, жар отменный! Все болезни уйдут, если веничком. — Он шлепнул себя веником по руке. — Вот так!

Мужики разоблачались без воодушевления — жара и так всех утомила. Тимми с обиженным видом проталкивался к выходу, но его демонстративно не замечали. Голый Рыжий преградил ему дорогу, ухмыльнулся:

— А ты чего бежишь? Тимми отшатнулся и залился краской, Рыжий заржал:

— Как девка!

Артур понял, что парень не хочет раздеваться, ведь тогда ему придется снимать бандану. Увидят, что у него нет ушей, поймут; он был рабом, и о человеческом отношении можно будет забыть.

— Не видишь, дурно ему! — заорал Артур. — Красный весь. Сейчас его удар хватит, и Маузер вам кишки выпустит! А ну разойдись! Послушались, расступились, и Тимми выскользнул на улицу.

— Странный он какой-то, — пробормотал кто-то из дезертиров.

Артур разделся, придвинул ботинки к стене и, с трудом открыв плотно пригнанную дверь, шагнул во влажную жару.

* * *

Хамло печалился, третьи сутки не выходил из дому и толком не спал. Стоило сомкнуть веки, ему виделись горящие дома и танкеры, ползущие по кукурузным полям, небо затягивало дымом пожарищ. До переговоров с топливниками была надежда, что удастся отбиться, а когда переговоры провалились, надежды не осталось. Да, есть гранаты, есть даже мины, изготовленные харьковскими умельцами специально против танкеров, но этого недостаточно. Урожай погибнет, фермы будут разорены…

В спальню ворвался младший брат, Жихарь. Был он рыж, высок и придурковат, ему доверяли уборку во дворе. Не на поле же гнать — родная кровь как- никак.

— Там! — замахал Жихарь ручищами, Выпучив глаза. — Круча передал, зовет… какой-то Мазер на связи! Срочно, грят!

Хамло вмиг оживился, соскочил с кровати и ломанулся к радиоточке. Оттеснив Кручу от радио, надел наушники и заорал странное слово, которому его научил Маузер:

— Прием!

— Привет, друг, плохие новости, — отчитался Маузер, — сегодня-завтра Омега будет переходить Разлом. С мостами, как я понял, не получилось?

— Какой там! — Забыв, что его не видят, Хамло махнул рукой. — Сам знаешь, что у каждой переправы их гарнизон. Так охраняют, что жуть! Не подберешься даже посмотреть! Прав ты был, но сезон назад тебе никто не верил.

— Связывайся с остальными. Надо поговорить.

— А чего говорить-то? Бежать надо! Всё, погибель нам!

— Да что ты как баба! Я знаю, что делать. Говори, где сходка.

— А-а-а… э-э-э… У Кобылыча?

— Дурак! К Москве ближе. Давай у тебя, в Люберцах. Созывай всех глав кланов. Орден не трогай. Орден с Омегой заодно. Как что прояснится — вызывай меня… Да, вооружай людей, не жмись, раздавай всё. Понял?

— Понял, — уронил Хамло и сник. Благо, успел семью в сопровождении Козыря и Бабая на север отправить. И то вопрос, хорошо ли это. Там некроз и симбионты, не случилось бы чего. После сходки, наверное, стоит и самому драпануть. Самое ценное забрать — и бежать. Жизнь-то одна.

* * *

Банька действительно бодрила. Тело пахло свежестью и мылом. Мужики выходили довольные, красные. Тимми, толкущийся у колодца, выглядел обиженным.

— Зря, Тимоха! — пробасил Курганник. — Сходил бы, там уже не так жарко.

Тимми зыркнул и отвернулся. Вскоре появился Кобылыч, от радости на его лице не осталось и следа. Рядом шел угрюмый Маузер.

— Сейчас мы с Кобылычем быстро моемся, а вы собирайтесь.

В каменном двухэтажном доме рыдали. Пищали дети. Туда-сюда сновали мужики с тележками. Приближалась Омега — главы кланов понимали, что их ждет смерть, и спасали добро, вывозили семьи. На север уже устремились орды беженцев. Мирные фермеры, наслушавшись о зверствах омеговцев, потянулись вслед за бандитами. Артура подергали за рукав — обернулся.

— Ты все понял, да? — тихо спросил Тимми.

— Я буду молчать, — пообещал Артур.

Маузер управился быстро, смыл налипшую пыль и вроде бы даже помолодел. Команда ждала его возле колодца в полном боевом облачении, бойцы Артура сверкали розовыми лысинами. По другую сторону колодца толпились косматые местные, было их человек двадцать. Из всех только Кобылыч не носил бороды.

— По машинам! — скомандовал Маузер и сел за руль самохода.

Следом поехали два бронированных грузовика с желто-коричневым логотипом люберецких кормильцев.

* * *

На самом деле Кобылыча звали Сэмом. Кобылычем его окрестили в детстве за лошадиную физиономию, унаследованную от покойной матери. Сначала Сэм дулся, потом привык и сжился с прозвищем. Чего обижаться — мало того что рожей не вышел, еще и вкалывает с утра до ночи, как лошадь.

По каменной лестнице Сэм поднялся на крепостную стену, окинул взглядом вспаханные поля. Не так давно тут зеленела кукуруза, шелестела листьями; на поле у холма собрали пшеницу, оно еще золотилось разбросанным сеном.

Такого больше не будет. Хорошо, если поселятся здесь другие фермеры, не дадут полям погибнуть. А если омеговцы крепость облюбуют? Затопчут всё, понастроят казарм, плодородную землю щебнем засыпят. Жалко. И дом жалко.

Родители Сэма переехали сюда из-под Киева, нашли воду, вырыли колодец, людей собрали, а потом стену эту всей общиной строили, а укреплял ее уже Сэм, вот этими вот руками! Он сжал кулаки и ударил стену, лбом ткнулся в камни. По щеке скатилась слеза. Успокоившись, Сэм спустился и пошел домой.

Майк смерчем носился по комнатам, казалось, что это он перевернул все вверх дном и разбросал вещи. Причитая, Мила лихорадочно собиралась, набивала мешки вещами, ложками, казанками, тарелками. Мужа она пока не видела. Зато Майк заметил отца, напрыгнул с разбегу, обхватил руками и ногами и спросил, запрокинув голову:

— Папка, а дядя Маузер сделает мне летучего змея? Сэм пригладил его русые вихры:

— Он занят, сынок. Война. Бегти надо.

— Война! — воскликнул Майк, отпустил отца, пронесся по комнате и сделал вид, будто стреляет из пистолета. — Это здорово! Ба-бам! А почему мы уходим?

— Потому что нас будут убивать. Мила ойкнула, выронила подушку, закусила руку и взвыла. Из глаз брызнули слезы.

— Папка! Никто нас не убьет! У нас много-много ружьев! Я видел, они в сарае! Мы сами кого угодно убьем!

— Убьем, — кивнул Сэм и обнял жену, — но попозже. Дорогая, тебе долго?

— Всё-о-о-о…

— Лишнего не берите, там все есть. Кашля вас отвезет. Кашля, ты где?

На пороге беззвучно появился тощий косматый старик, кашлянул в кулак. Сначала все думали, что у него чахотка и он вот-вот помрет, но Кашля, похоже, решил пережить самого Кобылыча.

— Давай скорее, а то сердце кровью обольется. — Кобылыч повел плачущую жену к выходу.

Майк наконец сообразил: происходит что-то скверное, и заревел в голос. Кашля взял его за руку и потянул к выходу, приговаривая:

— Ай-я-яй, ты мужчина, а мужчины не плачут. Посмотри на папу, видишь, у него глаза сухие!

Если бы они знали, как Сэму было трудно сохранять хладнокровие! Надо спокойно усадить жену в кузов. Подать мешок. Еще мешок. Поцеловать сына и сказать, что папка обязательно к нему приедет. Захлопнуть дверцу… Рука не повиновалась. Он неотрывно смотрел на свою семью. Захлопнуть! Клац!

Завелся мотор, машина тронулась и устремилась к поднятым воротам. Хотелось бежать следом, чтобы увидеть жену еще раз, коснуться… Нельзя.

Можно подняться по лестнице и смотреть, как удаляется грузовик, окруженный облачком пыли, становится точкой и вовсе исчезает. Сэм хлюпнул носом и решил, что никуда отсюда не уйдет. Это его земля, его дом, он не сможет жить, зная, что ее топчут сапоги врага. Здесь он умрет и постарается забрать с собой как можно больше проклятых омеговцев.

Глава 13

ВСТРЕЧА

Говорят, когда-то над Пустошью летали платформы доминантов и всевидящие существа пытались направлять жизнь людей. Платформы — давно часть легенд, как Егор Разин, как джагеры…

Если бы платформы сохранились, не разбились о землю и не сгинули, засыпанные песками, доминанты могли бы видеть: хаотичное движение сил Омеги упорядочилось. Как шарики ртути, отдельные роты соединялись в батальоны, батальоны стягивались в дивизии, и за Разломом, южнее Москвы, формировался фронт.

Так накатывают тучи в сезон дождей — неотвратимо, сплошным валом. Так изгибается линзой пенный край урагана.

Войска Омеги стали единым целым. И сердце целого пульсировало, втягивая в себя последние капли. Но наблюдателей нет, и некому с высоты постичь величественную поступь истории.

* * *

На блокпосту выстроилась очередь: перед ротой Лекса ждала указаний еще одна колонна грузовиков и танкеров. Лекс вылез из люка, сел на обшивку (металл жег сквозь брюки). Следом высунулся Глыба, помятый, красномордый.

— Уф-ф… Капитан, у тебя вода есть?

— На, — Лекс протянул ему фляжку, — только горячая. Как думаешь, долго еще стоять?

— А я сейчас Барракуду на разведку пошлю. Барракуда! — (Из танкера откликнулись.) — Давай-ка помоги мне Кусаку на воздух вытащить и сгоняй глянь, чего стоим, кого ждем.

В вытаскивании Кусаки Лекс тоже принял живое участие — какое-никакое, а развлечение. Последние дни пути прошли до того тихо и мирно, что он заскучал. Пробовал общаться с Тойво, но все аргументы капитана сводились к «говорила моя матушка», и Лекс сбежал в общество Глыбы и Барракуды. Ненадолго его заняла загадка: где Барракуда прячет самогон и почему Кусака вечно пьян?

Лекс учинил обыск, на привале выкинул всё из танкера, отыскал бутыль пойла, под стоны команды вылил самогон на землю и принялся ждать, что будет. К вечеру обнаружилось, что Кусака все так же пьян, да и Барракуда с Глыбой подозрительно благодушны. Призвав на помощь озверевшего от скуки Тойво, он снова обыскал танкер. Ничего крепче топлива не нашел и махнул на пьянчуг рукой.

Рядовой Кусака на старания сослуживцев внимания не обратил и тут же свернулся калачиком в тени танкера. Барракуда убежал на разведку.

* * *

Вдоль колонны семенил Тойво — жаждал общения. Лекс спрыгнул с танкера, обреченно вздохнул:

— Приветствую, капитан.

— Славься! — откликнулся Тойво. — Таки чего стоим, кого ждем? Говорила мне матушка: Тося, все беды в мире — от плохой организации. И что ты думаешь? Матушка таки была права!

— Сейчас скажут, куда, и поедем. — Лекс поморщился — от упитанного Тойво воняло потом. — Тут стоянка на несколько дней, дивизию формируют.

— Это я таки знаю, это же понятно даже рядовому! Меня таки возмущает плохая организация. Почему наши люди должны таки жариться в этих консервных банках?!

— Руководству виднее.

Тойво невесело рассмеялся, заколыхались щеки и оба подбородка. От блокпоста спешил Барракуда, хотел было проскочить мимо капитана к Глыбе, но Лекс поймал его за рукав:

— Докладывай, Барракуда.

— Накладка там какая-то, но скоро поедем, — отмахнулся рядовой и исчез.

Лекс проводил его задумчивым взглядом. Надо же, как оживился, не иначе самогон отыскал. Тойво побрел к своему танкеру — капитан слегка похудел в походе, и форменные брюки мешком висели на жирном заду. Глыба предложил Лексу сигарету, тот привычно отказался. Раскаленный полдень настраивал на мирный, ленивый лад, располагал лечь в теньке, как Кусака, и поспать. Впереди засигналили — колонна тронулась.

Подхватив похрапывающего Кусаку, Лекс с Глыбой прыгнули в танкер, заняли свои места. Хвост чужого подразделения медленно уползал за блокпост, и уставший майор с планшетом в руках уже спешил к танкеру Лекса.

* * *

Дорога вела по застывшей лаве, мимо стоянок многочисленных взводов и рот, мимо штабных палаток, дымящих полевых кухонь, мимо столпотворения, мимо вони немытых тел и дерьма, запаха нагретого камня и раскаленного металла. Впереди стеной вставал то ли пар, то ли туман — там был Разлом. Лекс ехал, высунувшись из танкера, и обозревал окрестности. Так далёко на севере ему еще бывать не приходилось, до Москвы оставалось километров двести — полдня пути.

Глыба повернул налево, и Лекс только сейчас понял, что некогда, во времена Древних, здесь стоял город. Обычно остаются развалины, груды обломков, остовы машин, служащие жильем, загадочные сооружения. Но лава, выплеснувшаяся после Погибели из Разлома, затопила близлежащие селения, слизала мусор и здания… А этот памятник пощадила. Каким-то чудом уцелевший, на слегка покосившейся белой колонне в человеческий рост, из-под прикрытых век смотрел на людей неведомый мутафаг, отлитый из металла, покрытого синей патиной. Присмотревшись, Лекс признал ящерицу в локоть длиной, только странную, короткохвостую. Что за люди здесь жили и почему они создали это изваяние[7]?

Ближе, видимо, к центру города стали попадаться отдельные дома, вплавленные в камень. Лекс провожал взглядом торчащие из застывшей лавы бетонные плиты, покореженные столбы, и в его сердце закрадывалась печаль.

Над лагерем осязаемым облаком висел шум. Глыба еще раз свернул, и Лекс увидел странный дом: коробку с пятью колоннами на крыше. Завод, наверное, какой-нибудь. Между тем танкер полз в сторону Разлома, на другой конец города, где оставалось свободное место. Согласно приказу Лексу надлежало поступить под командование полковника Грица в семнадцатый батальон, так же, как и Тойво. Грица Лекс ни разу не видел, но надеялся, что комбат являет собой идеал омеговца.

Остановились на свободном месте, Лекс отдал указания и вместе с Тойво отправился представляться командованию. Толстяк нервничал, приглаживал мокрые, торчащие за ушами кудри. Очередной задерганный майор рявкнул: «Славься!» — и приказал капитанам грузиться в сендер. Гриц был в штабе, а до него пешком по такой жаре далеко. Поехали. Тойво молчал, будто прикусил язык, майор остервенело давил на газ, лагерь шумел — более десяти тысяч человек, техника…

Штаб располагался в странном месте — то тут, то там из лавы выпирали какие-то странные конструкции, а на пригорке, куда раскаленная масса не добралась, оплавленная, покосившаяся, но в общем целая, стояла круглая площадка под шатровой крышей. На площадке застыли искусственные кони, маленькие, будто для детей предназначенные. Сендер обогнул исполинское железное колесо, лежащее на земле. Что за повозка была, если колесо по площади — как половина фермы? Рядом с колесом были разбросаны домики — маленькие, человеку не уместиться. Вонючей грудой в отдалении — торчат конечности, зияют дырами открытые рты — валялись мутанты. Видно, жили здесь, пока не пришла Омега…

— А как с водой? — спросил, нарушая субординацию, Тойво.

Майор, полуобернувшись, зыркнул на него, цыкнул зубом и не ответил. Лекс не заметил ни колодца, ни ручья, ни родника, да и откуда им взяться — много сезонов назад, во время Погибели, окрестность залило лавой из Разлома.

У штаба было еще суетливей. Тут бегали офицеры, ругались, размахивали бумагами, атаковали машину связистов, пытаясь переорать друг друга. Майор лихо затормозил возле длинной, человек на сорок, брезентовой палатки. Лекс с Тойво выпрыгнули из сендера. Перед откинутым клапаном, штаба стояли навытяжку два бойца в полном облачении, даже при шлемах. Одурев от жары, они не обратили на капитанов никакого внимания.

— Таки заходи, кто хочет, бери, что хочешь. Моя матушка всегда говорила: Тося, запирай двери! Как думаешь, Лекс, комбат внутри?

— Не знаю. Зайдем, представимся, нас и пошлют.

— Пошлют, — согласился Тойво, — и таки средним пальцем направление покажут.

Лекс с неодобрением поджал губы: ни настроение Тойво, ни шуточки ему не нравились. Разве можно так себя вести перед встречей с командованием?! Сам Лекс подобрался, глубоко вдохнул и шагнул в душную полутьму палатки.

Внутри оказалось почти пусто, только стояли вдоль стен железные ящики, накрытые брезентом. В центре палатки, у огромного раскладного стола, толпились в напряженном молчании офицеры. По нашивкам Лекс определил полковников, подполковников, генерал-майора. На вошедших никто не посмотрел. Генерал-майор отчетливо скрипнул зубами и, не отрывая взгляда от столешницы, сказал:

— Ну что, офицеры. Поздравляю. Эта карта годится только на растопку.

— Вот жили древние, — вздохнул сухой, как жердь, высокий полковник, — дороги, вы посмотрите, сколько дорог! А городов?

— За то и воюем. — Генерал-майор осмотрелся и наконец-то заметил вошедших.

— Капитан Лекс и капитан Тойво прибыли! — вытянувшись, отрапортовал Лекс. Под взглядами командования он стушевался. Генерал-майор потер щеки ладонями.

— Взгляните, молодые люди. Это большая редкость, а увидеть такое надо.

Капитаны несмело приблизились к столу. Теперь Лекс узнал генерал-майора — это был Ринг, верный соратник Бохана, в недавнем прошлом еще полковник. Хорошая карьера. У Ринга правильное, гордое лицо, он среднего роста, волосы и глаза — почти черные. Чувствуется в генерал-майоре внутренняя сила…

На столе была расстелена древняя, еще до Погибели изготовленная, карта окрестностей Москвы.

— Мы — здесь, — генерал-майор Ринг указал на огромный (но по сравнению с Москвой крохотный) город. — В Туле. Знаменитый был город, оружейники здесь жили. Вот здесь, — палец генерала чуть сместился, — были карстовые пещеры… Все лавой затопило. А Разлом прошел чуть севернее… Карта бесполезна.

— Красиво, — внезапно подал голос Тойво.

— Да. Всё потеряли, теперь долго возрождать. Ну-с… Гриц, забирай бойцов, доведи до их сведения, что полагается, и пусть отдыхают.

Подполковник Гриц отошел от стола, жестом велел капитанам следовать за ним. После полутьмы палатки солнце показалось особенно безжалостным. Лекс и Тойво по очереди доложили обстановку, сообщили, что больных и раненых нет, техника цела, и получили разрешение отдыхать — обедать, располагаться, мыться — до особого распоряжения. Гриц выглядел воодушевленным, все время поглядывал в сторону дохлых мутантов.

— Интенданта найдите, возьмите у него воду и провизию. И еще. Отыщите капитана Кира, моего заместителя, он должен быть где-то рядом с вашим лагерем. Он введет вас в курс дела подробно, вы отныне в его прямом подчинении.

Кир?! Лекс автоматически рявкнул «Славься!», вскинув руку в приветствии. Неужели Кир? Тот самый, бывший сокурсник, позже — враг? Тот самый Кир, который чуть не убил Лекса на Полигоне? Заместитель комбата Грица? Лекс не поверил своим ушам: может быть, тезка… Тойво Кира не знал и смятения Лекса не заметил.

Обратно на окраину их никто не повез, пошли пешком под аккомпанемент нескончаемых жалоб Тойво.

Все сводилось к мудрости его матушки и ее бессмертным заветам. Чтобы отвлечься, Лекс спросил:

— Тойво, а что случилось с твоей мамой?

Он ожидал пространных объяснений и приготовился не слушать, но Тойво внезапно притих, будто захлопнулся, и дальше топали молча.

Кир уже поджидал давнего недруга. Это был именно он, и совсем не изменившийся, несмотря на прошедшее время и полученное звание. Все тот же чернявый мальчишка с хищным лицом, гибкий и стройный, куда изящнее Лекса. Как тонка ядовитая змея, танцующая перед прыжком. Лекс замер и на миг задержал приветствие, но все же вскинул руку и рявкнул «Славься!» и Кир с фанатичным блеском в глазах ответил тем же.

— Ну, здравствуй, — он хлопнул Лекса по плечу, — давно не виделись. Ты, я слышал, в гарнизоне каком-то дальнем штаны просиживал, с фермеров дань собирал? А я вот уже повоевать успел. Так-то, брат. Как тебе боевые действия?.

— Да я их и не видел толком. — Лекс вспомнил разграбленную деревню, изнасилованных женщин, девушку, сошедшую с ума. — Пока что война только мирных диких коснулась.

— Это ты не прав, — широко улыбнулся Кир, блеснули зубы. — Ну что ты как не родной? Субординацию блюдешь? Пойдем ко мне, вспомним детство золотое, за командира-наставника Андреаса выпьем. Ты ведь не знаешь — умер Андреас, его прямо на тренировочной площадке удар разбил. Познакомлю тебя с сослуживцами. И тебя, капитан Тойво, приглашаю. Пойдешь?

Соблазн был велик. Тойво согласился сразу, а Лекс, у которого, в общем-то, не было выбора, мялся и колебался. Ему претило пить с Киром, но…

— Это приказ, — безмятежно промолвил Кир, и Лекс был вынужден подчиниться.

* * *

На столе в палатке исходил паром котелок с кукурузной, заправленной солониной кашей, ждала своего бутыль мутного стекла и глиняный кувшин с водой. На раскладушке прямо в ботинках валялся молодой человек неясного звания; длинные, до плеч, светлые волосы его были небрежно собраны в хвост. Молодой человек покачивал ногой и напевал себе под нос популярную песенку:

Человек, царь зверей, оглянись, не робей,

Создан весь этот мир для утехи твоей!

Чем угодно ты можешь себя ублажать,

Но послушай меня: не люби ползуна![8]

Лекс с удовольствием послушал бы дальше, но, заметив гостей, белобрысый замолчал и уставился на вошедших тяжелым неподвижным взглядом. Будто изучал. Леке поежился.

— Краузер, — не поднимаясь, представился молодой человек, — лекарь батальона. Научник. Кир присел к столу, потер ладони, заглянул в котелок.

— Наконец-то. Не хотелось вешать еще одного повара. Как у вас, капитаны, в ротах? Нормально с питанием? Меня чуть не отравили. Представьте: подъезжаем мы к торговому городку, который усмирить должны. И все с больными животами! Ох, отделал я поваришку. А после и повесил, за следующий промах.

— Усмирить? — Лекс снова вспомнил разграбленный поселок.

— Ну да. Там, понимаешь, взбунтоваться надумали. Против Омеги пойти! Идиоты. В наше время дикий должен любому военному в ноги кланяться, а не бунтовать. Кстати, не так далеко от твоих выселок был городок… Ну знаешь, наверное, там Молот, кузнец, старостой. И мельница.

— Таки, кажется, мы там были, — мрачно констатировал Тойво. — Всё разграбили, а баб перетрахали, да? Кир довольно рассмеялся, Краузер хмыкнул.

— Конечно! — Кир уже разливал самогон по кружкам. — А на что еще нужны бабы? Тем более распоряжение было. Ничего, для диких счастье под настоящего мужика лечь. А солдатам полезно для поднятия настроения. Ну что, за встречу?

С превеликим удовольствием Лекc выплеснул бы выпивку Киру в лицо, но Кир был заместителем командира батальона. Человек, не имеющий понятия об офицерской чести, да и о чести вообще, человек, смеющийся над чужим горем. Что для него Омега? Лекc всмотрелся в лицо недруга и понял: власть. Ничто больше не имело для Кира значения. Тойво хуже владел собой, уголок его глаза страдальчески дергался. Один Краузер выглядел спокойным. Был ли он в той деревне?

— За встречу. — Голос Лекса не дрогнул. — Рад, что мы будем служить вместе на благо Омеги и Пустоши! Славься!

Лекарь Краузер поспешил присоединиться, и посиделки пошли своим ходом. Вспомнили Андреаса, выпили, не чокаясь, вспомнили сокурсников, поговорили и о войне. Кир не сомневался в ее успехе: «Да десяти дней не пройдет, как Москва будет наша! Вышибем оттуда шваль, рвань, мутантов перебьем! Установим порядок! Понимаете, по-ря-док! Что эти выродки, хоть люди, хоть нелюди, могут без нас? Жрать и подыхать. Они же недоразвитые, они даже читать не умеют!» Краузер вставил пассаж о самобытной культуре мутантов, которую изучает. Сказал, что направил в Омегу партию «особо интересных экземпляров». Лекc старался — и не мог — разделить их воодушевление. Вроде Кир говорил правильные вещи и правильными словами, но речь его не трогала сердце. Возникало желание вымыться.

Тойво опьянел. Краузер, утративший интерес к собеседникам, ушел. Кир продолжал проповедовать, показывал себя лучшим другом, все норовил хлопнуть Лекса по плечу. Лекc понимал, что командованию надо доверять, иначе войны не выиграть. Но как верить Киру после того, что случилось?

— Кстати, — Кир улыбнулся еще шире и посмотрел Лексу в глаза, — ты знаешь, что произошло в твоем бывшем гарнизоне, как только ты уехал?

Глава 14

ЗАСАДА

Артур никогда не был в Москве, даже представить себе не мог город. Ну разве что как большую ферму. Теперь же, высунув голову из окна самохода, он глазам своим не верил. Москва — огромная свалка, гигантский могильник, где гниют заживо погребенные люди. Почему все туда стремятся?

С правой стороны дороги был пологий скат — берег пересохшего озера. Вода блестела лишь на самом дне. Купаться в ней Артур побоялся бы: она была изумрудно-зеленая, заросшая бурой травой. Лужа воняла тухлятиной, перебивая остальные запахи. Второе озеро пересохло полностью.

— Хрена се шарахнуло! — воскликнул Маузер, указывая на озеро.

Поймал на себе удивленные взгляды и начал объяснять, продолжая вести самоход. Машина танцевала на кочках, и его голос дребезжал:

— Озеро это — огромная воронка. Тут бомба взорвалась… Надо объяснять, что это такое?

— Мы шо, совсем дураки?! — возмутился Курганник. — Граната, только здоровенная! — Он отодвинул Артура, глянул в окно и присвистнул. — От так шмяк — и нет фермы.

— Да какой там «фермы», — сказал Артур. — На Цитадель Омега хватит.

А сам подумал, станет ли лучше, если взорвать Омегу? Благодаря ей люди могут безбедно существовать, не опасаться за жизнь детей. Вряд ли будет хуже, если омеговцы наведут порядок на этой помойке… На помойке, куда Артур сам себя вышвырнул.

— Ох, да-а-а, — мечтательно протянул Тимми, разглядывая воронку. — Долбануло так долбануло!

— И ведь не ядерной боеголовкой били, — продолжил Маузер. — Тут не фонит.

Встречные уходили на север — на повозках, пешком, на ржавых драндулетах и трехколесных штуках, которые двигались, когда водитель крутил педали. Чем ближе к городу, тем загруженней была дорога.

Колонна обогнала два самохода, объехала поломавшийся грузовик, вокруг которого собралась толпа, — его предлагали сбросить в канаву. Дальше пересекли русло высохшей речушки. Перекинутый через него старинный мост смотрелся как позвоночник чудовища, издохшего сотни лет назад. Со всех сторон дорогу окружали коробки домов. Артур сосчитал этажи ближайшего: десять, но раньше было больше, гораздо больше! Длинные пятиэтажные здания сохранились лучше, в некоторых из них жили: из окон, закрытых шкурами ползунов, торчали поеденные ржой трубы печей. А вот маленькие двухэтажные строения уцелели почти все… Впереди, над холмом со скошенной верхушкой, поднимался черный дымок.

— На западе развалины видели? Нам туда, — сказал Маузер и выжал газ.

От подножия холма до самых развалин простиралась огромная мусорка. Сваленные друг на друга корпуса невиданных машин возвышались стенами. Попадись навстречу сендер — не разъехаться.

Здесь то же, что и везде, только больших размеров, думал Артур. Свалка — как три таких на юге, развалины — как десять покинутых ферм. Он заметил за корпусами легковушек ветряк со сломанной лопастью и шатер, промелькнул силуэт, еще один… Не разглядеть, кто это.

— Ночью на сендере я бы не рискнул здесь ехать, — проворчал Маузер. — Орден чистоты выдавил мутантов сюда. А тут попробуй поймай их. Бывают, конечно, облавы, но потери среди монахов огромны. Курганник оживился, оттеснил Артура от окна и с тоской уставился на свалку.

— Ты что там, маму потерял? — усмехнулся Тимми, но, наткнувшись на взгляд Курганника, замолчал и съежился.

Маузер выругался и ударил по тормозам: за поворотом посреди дороги валялся кузов грузовика. Колонна стала. Из грузовиков, идущих позади, выскочили люберецкие, донеслась брань. Артур вспомнил ураган и подумал, что кузов сюда приволокло ветром.

— Чё делать будем? — Оба водителя грузовиков остановились возле самохода. По лицу Маузера пробежала тень. Он резко пригнулся, скомандовав:

— Ложись! Засада!

Артур рухнул на пол, едва не столкнувшись лбом с Тимми. Застрочил пулемет, единственное стекло брызнуло осколками. На улице вскрикнули, застона- ли. Позади грохнул взрыв, полыхнуло, заорали так, что Артур похолодел.

Отчаянно бранясь, Маузер сгорбился за рулем — пытался завести мотор, приговаривая:

— Если не заведется — писец нам всем! Да пригните же вы башки, идиоты!

С третьего раза самоход подчинился. Скорчившись на уровне сиденья, Маузер пытался развернуть колымагу вслепую. Она задом уперлась в корпусы машин, повалила их. Маузер вдавил педаль газа, отпрыгнул в салон, завалившись поверх лежащих на полу людей. Самоход протаранил стену из каркасов древних автомобилей и выехал на очищенное от мусора пространство, волоча за собой покрышки и ржавые железки.

Выпрыгивая из салона, Артур видел вооруженных монахов в коричневых балахонах. Маузер дал очередь по противникам — двое упали, остальные попрятались и открыли ответный огонь. В самоход полетела бутылка зажигательной смеси — машина запылала, укутываясь едким дымом. К этому моменту в салоне уже никого не было.

— Рассредоточиться! — приказал Маузер, отпрыгнул от самохода и покатился по земле, стреляя по притаившимся в засаде врагам. Его примеру последовали Тимми, Артур и Курганник.

Рыжий, незнакомые дезертиры, Клоп, Маклай, Щуплый, дурак Пронька с фермы Артура — остались на месте.

На виду врагов было двое. Другие засели по ту сторону горящего самохода. Пока Маузер выискивал монахов в машинах Древних, Тимми его прикрывал, стреляя из двух револьверов.

— Сваливайте… Уходите, придурки, сейчас бабахнет! — заорал Маузер мужикам, затаившимся за самоходом. — Сюда давайте! Едва они поравнялись с Артуром, машина полыхнула.

— Занять позиции, — скомандовал Маузер, — приготовиться к бою!

Но враги не торопились нападать. Что они делают, не было видно за густым черным дымом.

На дороге шел бой: орали, бранились, стреляли из обрезов и пулеметов, им вторили автоматчики. Кто брал верх — монахи или люберецкие, сказать было невозможно. Артур даже не знал, сколько врагов, только предполагал, что это монахи. От кого-то он слышал, что монахи с омеговцами заодно, значит, нападение могло быть спланированным. Кто-то из люберецких донес, по какой дороге будет двигаться колонна, и вот результат.

Артур вынул из вещмешка гранату, прикинул, где скопление врагов, выдернул чеку и бросил. Бахнуло.

— Не переводи ресурс, он еще пригодится, — процедил Маузер и, взяв автомат, стал пробираться к дороге. Артуру тоже хотелось посмотреть, кто побеждает.

— Я тебя прикрою! — прокричал он и пошел следом.

Монахи стреляли с двух сторон, прячась за корпусами машин, и люберецкие были как на ладони. Один грузовик пылал, облитый зажигательной смесью, второй налетчики, очевидно, берегли, хотели забрать себе, и людей, спрятавшихся под кузовом, караулили и отстреливали по одному. Артур увидел, как упал Пронька, неосторожно высунувшийся. Как скосили очередью Маклая, лучшего стрелка. Идти в атаку монахи не спешили, Артур счел это трусостью, но вскоре на дороге со стороны Люберец замаячила колонна грузовиков, и он понял: к монахам спешит подмога.

Маузер зашипел и попятился, поминая неизвестных мутафагов. Артур отступил, пропуская его вперед.

— Уходить надо. Забирать людей и бежать. Трещал огонь, строчили автоматы, доносились голоса и стоны. Курганник отстреливался от наседающих монахов. Маузер отцепил от пояса гранаты и одну за другой запустил их туда, где предположительно находился противник. После взрывов он махнул рукой:

— За мной. Их разведка работает лучше, мы проиграли сражение.

Дым прикрывал отступление, но от него слезились глаза и постоянно хотелось чихать. Отряд из десяти уцелевших, в основном проверенные временем бойцы, протискивался меж полусгнивших железобетонных конструкций, кузовов, проржавевших до дыр, столбов и железок непонятного назначения. Шли гуськом. Маузер впереди, Артур замыкал, перед ним маячила спина Рыжего. Тимми шагал сразу за Маузером и с тревогой оглядывался. Все держали оружие наготове.

— Хорошо, гранаты и патроны люберецким не раздали, — нарушил молчание Маузер. — Автоматы жалко.

— Да, — поддержал его Артур. — Омеговцы свою разработку никому не продают. Очень удобная штука. Маузер криво усмехнулся:

— Оценил. Уже лет пятнадцать как ценю.

И опять молчание. Грохот выстрелов все дальше, теперь слышно, как хрустит сгнившее железо, как икает напуганный Рыжий и сопит Курганник. А на дороге погибает отряд люберецких…

Артура не оставляли мысли о людях, оставшихся под грузовиками. Одна его половина рвалась в бой — перестрелять проклятых монахов, освободить своих, вторая говорила, что это — верная смерть.

Маузер с каждым шагом становился все угрюмее. Поджимал губы, подолгу озирался. Вот замер на одной ноге, поднес палец к губам. Артур застыл: ветер свистит меж железяк, поскрипывает дверца легковушки, в тени кузова копошится непуганая крыса.

Мотнув головой, Маузер пошел дальше. Теперь Артур прислушивался к каждому шороху, ему мерещились смутные тени, но стоило присмотреться, видение исчезало. Такое уже было. В прошлой жизни. На Полигоне. Только тогда присутствие было явное, а тут — призрачное. Кто-то следовал по пятам и наблюдал, и примерялся: сейчас выстрелить или подождать сумерек.

— Вот же мутафаги сраные! — бурчал Курганник. — Монахи, чтоб их в холмовейник затянуло! Ненавижу! — Он сопел, как загнанный манис, сжимал-разжимал кулачищи, налетал на препятствия и разносил их.

— Тише ты, — шепнул Маузер. — Вряд ли за нами погоня, но осторожность не помешает.

— Попали так попали, — запричитал Рыжий. — Здесь наверняка твари водятся, каких мы в глаза не видывали! Та-а-акие твари!..

— Тебе мамка перед сном рассказывала? — съязвил Тимми.

— Тьфу на тебя, недомерок. — Рыжий плюнул под ноги, но тягучая слюна отказалась лететь и повисла на губе.

— Воду экономим, — предупредил Маузер. — Хрен знает, где удастся напиться. Хорошо, если у Хамла в Люберцах, а если грохнули его, как нашу колонну?

За бетонными блокам хрустнуло и как будто послышались шаги. Маузер поднял руку, приказывая всем остановиться, и с автоматом на изготовку, на цыпочках пошел смотреть, кто там копошится. Тимми шумно сглотнул. Ощущение незримого присутствия врага усилилось, Артур огляделся и похолодел: из-за кузовов на них были нацелены дула обрезов. Маузер продолжал красться, метнулся за блоки и открыл огонь. Артур упал и повалил Тимми. Грохнул выстрел. Завопил Курганник на нечеловеческом языке, ему ответили. Выстрелы мгновенно стихли, над свалкой прогрохотал голос Курганника:

— Никому не стрелять! Мы с миром! Маузер, это мутанты, их много! Не глупи, мужик!

Из укрытия высунулось вытянутое от удивления лицо Маузера. С автоматом он расставаться не спешил и в доброту мутантов не верил.

Курганник снова забормотал на непонятном языке. Единственное, что разобрал Артур: «монах», «Орден», «Омега». Из-за кучи железного хлама показался здоровенный мутант со скошенным лбом, одетый в сшитый из кусков кожи жилет, такие же штаны, ниже колен порезанные лоскутами, и вполне человеческие ботинки. Мутант что-то пробормотал, Курганник ударил себя в грудь, тогда громила приложил ладонь к правой стороне груди коновала, потом — к левой, кивнул, и с его морды сошло выражение свирепости. Если бы не полосатая грива, растущая от затылка и выбивающаяся из-под жилета на уровне поясницы, он вполне мог сойти за человека.

Вслед за гривастым потянулись его соплеменники, сложили оружие и расселись на корточках. Было их около двадцати. Курганник бормотал, махал ручищами и раскачивался из стороны в сторону. Сейчас он ничем от них не отличался.

До Артура вдруг дошло: он тоже мутант. Мутанты так сильно изменились, что их невозможно отличить от людей. Когда Курганник говорил «монах», его голос дрожал, мутанты рычали и били кулаками по железу. На людей они перестали обращать внимания.

— Ты-то хоть человек? — обратился Артур к вперившемуся в него Тимми. Парень фыркнул и отвернулся.

— Короче, — пробасил Курганник, обращаясь к людям, — мутанты нас трогать не будут. Они даже согласились помочь, потому что союз Омеги и Ордена — их смерть.

Гривастый стоял рядом с Курганником и, оттопырив нижнюю губу, кивал. Похоже, он понимал человеческий язык.

— Мы хотим, чтобы они нас проводили? — спросил Маузера Курганник; тот кивнул, но автомат не выпустил.

Гривастый подошел к Маузеру вплотную, заглянул в глаза (они были одного роста), положил руку ему на плечо:

— Фирг. Вождь.

Маузер, криво улыбнувшись, тоже представился, убрал с плеча пятерню мутанта и пожал ладонь:

— У людей это делается так. Всё. Теперь мы друзья.

— Мы хотеть с тобой! — Фирг тряхнул головой. — Мы драться! У нас дети. Всех убьют.

— Если затаитесь, дольше проживете, — сказал Маузер грустно. — Большой битвы не будет. Теперь мы будем прятаться, как крысы, а наши дети — ходить строем и убивать по приказу.

— Мы же к люберецким шли! — возмутился Курганник.

— И дойдем. Если пообещал, друг мой мутант, сделаю.

— Мы драться! — настаивал Фирг, потрясая рыжебурой гривой.

— Нам бы транспорт раздобыть, а то и к полуночи не доберемся.

— У нас есть, — закивал Фирг. — Не машина. По- возка и манисы. Быстрые манисы, хорошие.

Мутант повернулся к сородичам и забормотал на своем языке. Они переглядывались, издавали странные звуки и вдруг как по команде поднялись и зашагали в глубь свалки.

— Идем за ними. Они помогут, — перевел Курганник и подмигнул Артуру. — Чего ты, хозяин, кислый такой? Не ожидал, что тварь на груди пригрел?

— Мне все равно, кто ты, хоть симбионт. Лишь бы человек был хороший. Я мутанту жизнью обязан. Его звали Орв. Знать бы, где он, живой ли. Мне людей своих жалко. Все полегли.

Свалка была пронизана тропинками, как трухлявый пень дорожками жука-древоточца. Разветвляясь и пересекаясь, они образовывали лабиринты, в которых чужак блуждал бы до Погибели. Вели тропы к расчищенному пятачку, по периметру которого колыхались огромные шатры, сшитые из лоскутов. В сезон ветра и дождей мутанты жили в кузовах грузовиков, обтянутых кожей. Чья это кожа, Артур предпочитал не знать. Ветерок принес до боли знакомую вонь, Артур встал на цыпочки и увидел двух молодых манисов, не пятнистых, как на юге, — коричневых с лазурными полосами по бокам. Чем мутанты кормят ящеров, он тоже решил не думать.

На шум из шатров высыпали мутанты. Такого количества недолюдей Артур никогда не видел. Лысые и лохматые, белокожие и землисто-серые, длиннорукие громилы и задохлики, они уставились на гостей с хищным интересом. Вождь помахал руками, что-то сказал племени, выродки взвыли, засуетились. К Артуру подбежала девочка-мутантка с головой, вросшей в плечи, потрясла руку, поворковала, рассматривая пальцы, и юркнула в шатер, к вислогрудой мамаше. Та шлепнула чадо по заднице.

Самцы (или все-таки мужчины?) разбрелись по «домам», забормотали, и над свалкой пронесся бабий вой. Бабы одинаковы везде, сделал вывод Артур и уставился на двух лысых серокожих мутантов, волокущих кибитку, кое-как склепанную из железяк и покрытую залатанным брезентом. Под серой кожей бугрились мускулы, Артур подумал, что у людей, даже у молотобойцев, таких не бывает.

Вождь метался по стойбищу, гыркал на соплеменников и раздавал затрещины. На маниса нацепили хомут, впрягли зверя в телегу.

— Интересно, как они отсюда выедут? — проговорил незаметно подкравшийся Тимми. — Насколько я знаю, манисы летать не умеют.

Подогнали вторую кибитку, запрягли еще одного маниса. Кучер, если его можно так назвать, направил ящера прямо на кучу мусора, но что-то произошло, и куча со скрежетом отодвинулась в сторону, открывая взору дорогу, где без труда пройдет телега.

— По коням! — скомандовал Маузер и полез в телегу, но Фирг его остановил.

— Люди должны тут. Вести — люди. Нас увидят — и смерть!

— Кто может управляться с манисами? — спросил Маузер. — Я — нет. Оказалось, что умеют почти все.

Артур уселся прямо на сено, поджал ноги. Маузер оперся спиной о железку, держащую брезент, и закрыл глаза. Тимми поглядывал на Курганника с любопытством и наконец не выдержал, спросил:

— Так ты правда мутант? Всамделишный? Курганник наклонился к парню, вытаращил глаза, раскинул руки и зарычал — Тимми от неожиданности дернулся в сторону: В повозке заржали.

— Ладно тебе, малой, не дуйся. Дай руку. Вот сюда клади, на грудь, где сердце. А теперь на вторую половину груди. Чувствуешь?

Тимми округлил глаза, прижался к груди Курганника ухом. Послушал справа, потом слева. Потом снова справа, выпучил глаза еще больше и воскликнул:

— О-бал-деть! У него два сердца! Маузер мгновенно очнулся, проморгался и спросил коновала:

— Тебя от человека не отличишь, как же так получилось?

* * *

Мать Алисы умерла от земляной чумы, когда девочке минуло десять циклов. Отец быстренько женился на молодой, и девочка с тремя старшими братьями-погодками оказалась не у дел. Мальчишки-то хоть на нефтекачке работать могли, а Алиса постоянно болела. Мачеха думала, так и останется лишним ртом, отца постоянно пилила. Но когда девочка начала оформляться, стало ясно, что из нее вырастет красавица и можно будет ее выгодно пристроить.

Свататься ходили и из соседских ферм, и заезжие рабочие, и даже омеговский наемник, но мачеха всем отвечала, что невеста еще мала. Ровесницы Алисы вовсю кокетничали с ухажерами, а она интересовалась старыми книжками, которые валялись у отца в чулане, и выращивала голубей. Ходил даже слух, что у нее беда с головой. Сплетня разнеслась по окрестностям, женихи исчезли, и Алиса зажила привычной жизнью. Постаревшая мачеха, которая к тому времени полностью прибрала к рукам ферму, возобновила истерики, что-де самим мало, а тут еще эта неженка ходит, ветром ее качает, нужно срочно куда-то пристраивать.

Однажды ночевал на постоялом дворе управляющий нефтекачкой по прозвищу Барин, из Северного братства. Увидел Барин, как Алиса умывалась у колодца, и решил взять ее третьей женой. Почесал пузо и вышел к ней, расспросил, кто такая, предложил руку и сердце, пообещал отдельную комнату и золотое кольцо. Он был старый и толстый, вонял перегаром — девушка испугалась и убежала.

Барин не растерялся, пожаловал к мачехе и предложил ей за Алису серебряную монету. Женщина просияла и сразу же согласилась, представив, сколько всего можно купить на эти деньги.

Когда Алиса вернулась в свою комнату, ее вещи были собраны. Мачеха поставила ее перед выбором: либо она выходит замуж за достойного человека и уезжает с ним, либо выметается в Пустошь и живет как хочет. Ни отец, ни братья за Алису не вступились — дурочка никому не нужна.

Всю дорогу в новый дом Алиса сидела, забившись в угол самохода, а Барин щекотал усами ее ручку и сыпал комплиментами. Приехав, он сразу же завалил ее на кровать.

Девушка поплакала и смирилась. К счастью, Барин быстро к ней охладел, но еще не настолько, чтобы выгнать к слугам, и Алиса осталась предоставленной себе.

Брат Барина был настоятелем в монастыре Ордена Чистоты, и для него поймали трех самцов мутантов. На них ходили глазеть всей нефтекачкой, дети бросали в уродов манисовым дерьмом. Опасаясь, что твари заболеют, Барин запер их в клетку и определил в манисовик.

Алиса слышала про мутантов много ужасного: что-де они умнее зверей, но глупее людей, человечину едят и соплеменниками не брезгуют, шьют из кожи жертв себе одежду, а из костей делают украшения. Но любопытство пересилило страх, и девушка решилась посмотреть на диковинку.

Вопреки ожиданиям, в клетке сидели не чудовища — трое до пояса голых парней в кожаных штанах, украшенных бахромой и клыками. Если не приглядываться, их запросто можно спутать с людьми. Двоих выдавали скошенные лбы и вывернутые ноздри, а третий от человека отличался бугристыми мускулами и полосатыми волосами. Лицо — вполне человеческое и даже симпатичное, а раскосые глаза цвета утреннего неба — умные.

Потоптавшись у клетки, Алиса бросила меж прутьев решетки лепешку и отпрыгнула. Мутанты переглянулись и не стали набрасываться на еду. Плечистый с полосатой шевелюрой подошел, схватился за прутья и проговорил:

— Ты добрый человек, я знаю. Отпусти нас. Мы не звери. Алиса всхлипнула и прижалась спиной к стене.

— Через три дня за нами придут. Ты же знаешь, что с нами сделают. Мы никого не убивали, мы просто хотим жить.

Алиса выбежала из манисовика и долго бродила по двору сама не своя. Братья рассказывали, что мутантов гвоздями прибивают к кресту и оставляют умирать на солнце. Ей даже в детстве распятие ни в чем не повинных зверьков (тогда она воспринимала мутантов именно как зверушек) казалось несправедливым, а сейчас она может помочь, тем более никакие они не чудовища, не оживший кошмар… Но Алида понимала, что если сделает это, ее выгонят на Пустошь или продадут в рабство.

Заснуть никак не удавалось, она вспоминала синие глаза мутанта, представляла, как в его руки забивают ржавые гвозди, и покрывалась холодным потом. Под утро в комнату ввалился пьяный муж. Алиса по обыкновению сжалась и приготовилась исполнить супружеский долг, но Барин избил ее, обозвал бревном и пригрозил продать в бордель. И ведь продаст!

Когда муж заснул, Алиса выудила у него связку ключей, оделась и, всхлипывая, отправилась в сарай.

Ничего не было видно в непроглядном мраке, лишь маячила звездочка в щели между листами жести. Сопели пленники, манисы свистели и щелкали челюстями. Пахло наэозом.

— Эй, — позвала девушка, — просыпайтесь.

В клетке завозились, Алиса вытянула руки и шагнула ближе к прутьям. В грохоте собственного сердца утонули другие звуки. Если мутанты — людоеды, пусть убьют быстро, чтоб больше не мучиться. Она зажмурилась, стиснула зубы, уперлась щекой в решетку.

— Ты пришла? — прошептал мутант.

Алиса кивнула. Мутант отлично видел в темноте и заметил у нее в руке связку ключей.

— Открывай дверь, — шепнул он.

— А вы меня убьете? Я открою, да… только быст- ро убивайте, хорошо?

Мутант взял связку из протянутой руки и начал искать, какой ключ подойдет к замку. Его соплеменники застыли, не веря в удачу. Девушка ждала. Ей плохо — чувствовал мутант. Она хочет умереть и за этим пришла. Она слишком хороша для человеческой самки.

Поворот, щелчок — дверь с легким скрипом распахнулась. Алиса зажмурилась. Мутант, похожий на человека, взял ее за руку, попытался мысленно успокоить, приговаривая:

— Пойдем с нами. Будешь жить на свободе, как мы. На душе стало тепло, спокойно, и она пошла.

О покинутом доме Алиса ни разу не пожалела, потому что в стойбище было все честно и справедливо. Спустя два цикла родился Никки, и родился он человеком. Полосатая шевелюра вылиняла, сменилась русыми волосами, а вот два сердца, унаследованные от отца, никуда не делись. Алиса научила сына читать и передала ему свои знания.

Когда Никки был уже большой, на племя напали монахи из Ордена Чистоты. Перебили всех, мальчишку пожалели, подумали — найденыш, человек. И забрали к себе.

Глава 15

НЕПОКОРНАЯ ПЕРЕПРАВА

Цитадель Омега опустела — основные силы, собиравшиеся здесь последние дней шестьдесят, наконец рассеялись по Пустоши. Орв по привычке сидел на крыльце у штаба, грелся на солнце. Он постоянно мерз — давал о себе знать возраст, не проявлявшийся внешне, да и никак не проявлявшийся, пока хозяин смерти, Бохан, не начал эту войну.

В который раз Орв с тоской подумал: стоило отказаться сотрудничать. Вернули бы на Полигон или убили — не важно. По сравнению с ролью пособника смерти — не важно всё. Орв прожил долгую жизнь и всегда старался помогать людям, всегда хотел привнести в этот мир немного добра и смысла. Облегчить родовые муки и муки ухода, взять за руку, вытащить из забытья, отвоевать еще одну душу, подарить еще один рассвет. Орв был хорошим шаманом, и после, на дорогах Пустоши, не потерял себя.

Он познал предательство и ложь, он познал самое страшное — предел своих сил. И теперь чувствовал себя дряхлым стариком, бесконечно далеко от дома стынущим на жаре. Можно представить, что за спиной — твоя хижина, бывший ученик Гоп где-то рядом пасет скотину, а бабы заводят протяжную песню… Но выкрики командира-наставника, гоняющего курсантов, на песню никак не походили. Вздохнув, Орв попробовал встать — все тело ломило и трясло тяжелой ознобной дрожью. Где-то далеко шевельнулись мысли Бохана — как всегда, недобрые.

Нет, генерал — не злой по природе своей. Он просто нечеловек, отличающийся от людей еще сильнее, чем Орв. Причина не в строении тела, Орв видел много мутантов и похожих на москвичей, и страшных, как Погибель. Бохан только внешне человек, а душой и разумом — вряд ли. Все хорошее, все прекрасное, в том числе мечты об упорядочивании мира, он отдает на потребу Смерти, потому что сам — не слуга ее, а хозяин.

Тогда, лежа на койке лазарета, Орв не желал открываться. Чувствовал одиночество странного мутанта, считающего себя человеком, но открываться не хотел. Потом осознал: Бохан опасен. Не для одного бывшего шамана Орва, для всех. И Орв остался, чтобы, когда придет время, перехватить занесенную над Пустошью руку генерала.

А сейчас он привык к Бохану. Не подружился — как можно дружить с заклятым врагом? Слуге жизни не сойтись с хозяином ее сестры-антагониста. Но он понял, принял, поддерживал генерала, когда было необходимо, оставался рядом. А Бохан, подобно капризному ребенку, не отпускал Орва, при себе держал, нуждался в нем постоянно.

Бохану бы в стойбище, со старейшинами побеседовать. А здесь с кем ему разговаривать? Люди узнают — распнут на кресте. Гронги не разумны в обычном понимании этого слова. Друзей у него нет, одни соратники. Орв пожалел генерала: надо же, как плохо ему живется. А все потому, что Бохан занял не свое место. Ему бы в стойбище… Мысли пошли по кругу, Орв начал задремывать.

Снова почему-то вспомнился Гоп, непутевый ученик. Когда Орв ушел, поддавшись на уговоры, чтобы помочь далекому пациенту, да так и не вернулся, деревня осталась без шамана. Орв жил долго, так долго, что рождавшиеся мальчики и девочки с внутренним зрением становились шаманами в других племенах… а единственный ученик оказался бездарем, впрочем, и его можно было научить — даже без внутреннего зрения руки умелого лекаря творят чудеса.

— Орв! — Мысли Бохана вдруг ворвались в дрему мутанта. — Орв, проснись, ты мне нужен!

Орв с трудом поднял тяжелые веки и уставился на генерала. Генерал легко выдержал взгляд — его сияющие глаза сами могли кого угодно напугать. Орв прикинул в сотый раз, не открыть ли генералу Бохану тайну его, генерала, происхождения? Не рассказать ли о мутациях, о том, что не только в племенах, но и у обычных людей рождаются странные дети? Радиация, химическое загрязнение… Нет, не стоит. Наивно было бы думать, что после этого генерал оставит свою Омегу и уйдет с ним на гору Крым.

— Низшие не отвечают! Орв, они отказываются со мной говорить!

— Ф-флифком… — Поморщившись, Орв поднялся. — Ф-флифком много крови на тебе, генерал.

Бохан вздрогнул и отвернулся. Орв почувствовал, как генерал стремительно закрывает свои мысли.

* * *

— Р-рота! Подъем!

Лекс смотрел, как солдаты выскакивают из палаток — распаренные со сна, злые и недовольные. Ничего, сейчас они станут еще злее и недовольнее. Последним показались Глыба и Барракуда — они вели Кусаку, который автоматически загребал ногами, повиснув на товарищах. Где?! Ну где они берут самогон?! Из сахара прямо в крови получают?

— Стройсь! Смир-рна! Рота! Слушай мою команду! — Лекс отдышался, так и голос сорвать недолго. — Полчаса… м-да. Рота! Гигиенические мероприятия и завтрак завершаем быстрее обычного, по сигналу. Выдвигаемся на выполнение срочного задания.

Мутафага тебе в зад, капитан Кир, ползуна тебе в брюки. Люди даже отдохнуть не успели, а он уже посылает роту на зачистку. После новостей о гарнизоне. После бессонной для Лекса ночи. Лекс подозревал, кто устроил бунт, да и для командования это не было секретом, и новостью стало только для капитанов Лекса и Тойво: давно все знали «наверху», зачем доводить до сведения ротных? Не их дело, у них сейчас другая задача. Артур. Названый брат. Лекс приказал себе не думать об этом и гаркнул:

— Выезжать приказано после полудня! Выполнять! Бегом марш! После завтрака — построение, инструктаж. Младший офицерский состав и сержанты — проследите за выполнением и подойдите ко мне.

Посчитали, что для зачистки достаточно одной роты. «Чтобы войну понюхать», — объяснил Кир. И на секунду Лексу показалось: Кир это специально. Кир его ненавидит. Ерунда, конечно, у командира не может быть таких мотивов.

— Лекс? — Кусаку куда-то дели; Глыба, обдавая капитана перегаром, топтался рядом. — Что за операция-то?

Сейчас бы его одернуть, напомнить, кто тут ротный, но у Лекса на душе было слишком муторно.

— Восточнее есть нелегальная переправа. Приказано взорвать мост.

— А саперы у нас есть? Я с динамитом возиться не буду.

— Саперов дадут. Я тоже не специалист. Глыба, признайся: откуда Кусака берет самогон?

Глыба уставился на Лекса кристально честными глазами. Не расколется. Лекс пообещал себе при случае перебрать танкер, по винтикам раскрутить. И в двигатель заглянуть.

— А люди там будут? Если есть мост, там, наверное, деревня…

— Местных приказано уничтожить, — ответил Лекс, развернулся на каблуках и поспешил к полевой кухне — завтракать.

* * *

Выехали после полудня — совещались долго, вертели карту, не подробную, самодельную, спорили с саперами. Те утверждали, что нужно расположить заряды в двух точках, разделив мост на три равных отрезка. Лекс же тыкал пальцем в деревню на той, заразломной, стороне и доказывал, что не стоит рисковать жизнями людей: сендер по мосту не пройдет, зачистить не получится и оттуда будут стрелять по саперам..

— Одного заряда хватит, — настаивал Лекс, — заложим у основания на нашей стороне и рванем.

— Нужно наверняка. — Командир саперов, лейтенант, совсем молоденький, только из Цитадели, нервничал. — А по науке, капитан Лекс, наверняка — две точки. Лекс схватился за голову и решил дожать лейтенанта на месте.

И снова были жара, тряска и пыль, снова громче мотора храпел Кусака. У Лекса даже появилось чувство, что Кусака — талисман, вроде жестяного ведра команды Орва на Полигоне. Глыба угрюмо молчал, потом решился.

— Лекс, — перекрикивая рев двигателя и лязг жести, начал он, — слушай. Приказ — это приказ. Его нельзя оспорить. Нельзя не подчиниться — будешь предателем, дезертиром. Я все понимаю: мирные люди. Но война — это убийство. Я уже воевал. Ты уже… Ты будешь воевать. Так что прекрати это.

— Что — это?!

— Тихую истерику, вот что. Вспомни: ты — профессионал. Ты на войне. У тебя приказ. И прекрати думать. Воины Омеги не думают.

Лекс хотел ответить откровенно, но перехватил взгляд Барракуды — грустный, обреченный, как у мутафага, угодившего в капкан, и прикрикнул бодро:

— Отставить разговорчики! Выполняем задание!

* * *

Трясло, болтало и мотало, как песчинку ураганом. Лекс покрепче сжал зубы, чтобы не прикусить язык ненароком, Барракуда привязал спящего Кусаку к креслу, Глыба шипел гадюкой. Тропа в скалах, не проложенная человеческой рукой, а прорубленная природой, извилистая, по камням, по глыбам, через расщелины, — доро- гой это не назвал бы даже ползун. О том, что делается с людьми в грузовиках, Лекс старался не думать. Казалось, мозг подпрыгивает внутри головы и глаза вот-вот выскочат. Как бы взрывчатка не сдетонировала.

Кусака застонал, булькнул, его вырвало. По танкеру поплыл кислый запах блевотины, Барракуда позеленел, шипение Глыбы стало громче и яростней, Лекс чуть не повторил «подвиг» Кусаки.

Танкер замедлился, трясти стало меньше, Глыба кивнул Лексу на микрофон радиосвязи.

— Рота! — Получилось сипло, Лекс прокашлялся и повторил: — Рота, стой! Командиров подразделений — ко мне!

— Они нас уже засекли, — сообщил Глыба. — Мы так грохотали, что местные нас засекли и попрятались кто куда. Или собрались защищаться. На карте не ясно, какая дорога. Что делать будем?

— Танкеры — в деревню. Мы бронированные, не прострелят. Жахнешь пару раз, а потом грузовики подтянутся, займемся мостом.

— Нормально, — одобрил Глыба, запустил руку под шлемофон и поскреб затылок, — может сработать. А переговоры вести не будешь, капитан?

— Приказано зачистить. Ликвидировать. Переговоры вести не приказано. Глыба протяжно вздохнул, Лекс сорвался на крик:

— Барракуда! Убери блевотину! Или я тебя с Кусакой выкину из танкера! Р-развели бардак! Ур-роды!

— Ты потише, — посоветовал Глыба, — мы тебе приказ на зачистку не отдавали. Не на тех орешь.

Лекс осекся. Барракуда виновато пожал плечами. Внезапно Кусака открыл мутные глаза — они у него оказались серыми, с красными белками.

— Извиняюсь, — пробормотал рядовой, — кажется, я тут напачкал. Я уберу. А куда едем?

С нескрываемым любопытством, забыв об операции по зачистке, Лекс рассматривал уникума. Кусака был немолод, одного с Глыбой и Барракудой возраста, лицо его — бледное, покрытое испариной, заросшее недельной щетиной, выражало крайнюю степень сожаления. Говорил Кусака тихо, подчеркнуто вежливо и на военного не походил — скорее, на лекаря, но не такого, как Краузер, а опытного, доброго.

— На войну едем. Вот капитан Лекс — командир роты. Сейчас будем убивать людей и взрывать мост, — сообщил Глыба.

— Опять война, — Кусака вздохнул и попытался выбраться из кресла, — снова убийство. Когда это прекратится, когда люди заживут в мире?

— За то и боремся, — Глыба улыбнулся, — чтобы мир на Пустоши был.

— А выпить есть что-нибудь? Я очень плохо переношу поездки — желудок буянит, голова болит.

— Это у тебя, рядовой, как раз от самогона, — обрел дар речи Лекс, — а не от дороги. Попробуй не похмеляться, пока вообще не вышвырнули.

— Кусаку нельзя, — встрял Барракуда, роясь в вещах, — Кусака нам удачу приносит. Если бы не он — полегли бы давно.

— Это точно, — согласился Глыба, — так что мы ему нальем, пусть здоровье поправит.

У Лекса голова пошла кругом. Мало того что Глыба командиру роты не повинуется, еще и пьянство на рабочем месте провоцирует! Впрочем, Лекс и сам не отказался бы от глотка самогона. По люку постучали, Глыба со стоном и скрипом поднялся, открыл люк, в танкер заглянул лейтенант:

— Капитан? Взводные прибыли! Стараясь не смотреть, чем булькает Барракуда, Лекс выбрался на обшивку.

Вокруг громоздились скалы. Лекс втянул голову в плечи — со времен Полигона он ненавидел каменные глыбы, хоть эти, покатые, с причудливыми натеками, и не были похожи на горы вокруг Омеги. Казалось, что в ущелье трудно дышать, что исполины, уродливые, нелепые, смотрят на тебя каменными глазами. Солнечный свет сюда не проникал. Если верить карте, переправа скрывалась за поворотом.

Взводные осматривались, ежились. Для большинства это была первая военная операция. Сержанты, бывшие с Лексом с первых дней службы, толкались здесь же.

— Значит, так. — Капитан уселся на обшивке, свесив ноги. — Танкеры пойдут вперед, после въезда развернутся цепью. По команде — залп по жилым строениям. Грузовики остаются на месте, ожидают дальнейших распоряжений. Саперы — ждете с грузовиками. Крайний танкер, шестерка, что-то я его командира не вижу… Ага, лейтенант Ляма, тебя и не разглядеть за спинами. Шестерка перекрывает въезд на дорогу. И до моей команды, Ляма, понял? До команды не двигаешься. Чтобы к нашим грузовикам не прорвались. Это ясно? Ляма, высоченный и оттого сутулый, с готовностью кивнул.

— Порядок движения — прежний. Сержанты! Особое внимание — ущелью. За нами вроде никто не ехал, но следите. Понятно? Связистам — сообщить капитану Киру или лично комбату Грицу о ходе выполнения операции. Вопросы? Выполнять!

В танкере понурый Барракуда убирал блевотину, а повеселевший Кусака помогал другу советами. Теперь воняло еще и самогоном, и Лекса замутило.

— На, капитан. — Глыба протянул ему фляжку. — Перед боем — самое то. Фронтовые сто грамм.

Лекс не стал отказываться. Этак и спиться недолго, но чем ближе была цель, тем неуютней становилось.

Действовали слаженно, четко — сказались сезоны тренировок и дни пути. Танкеры по одному выползали из ущелья, разворачивались цепью, шестерка перекрыла въезд. Лекс прильнул к перископу: у округлой скалы на самом краю Разлома, курящегося паром, притулилась деревенька не деревенька — три барака, две хижины, сваренные из листов металла (ох и жарко в них, наверное!), ржавеющий в стороне самоход. И грузовик. Этот грузовик Лекс узнал бы даже через много сезонов: гость из его гарнизона, след пребывания Артура. Значит, дезертир уже в Москве. Умно, ничего не скажешь — только в толпе этот трус может затеряться. Жену бросил, дочку… А ведь за трупы в гарнизоне мстили, и мстили страшно, с омеговской беспощадностью: ферму Артура сожгли, а жителей вырезали. Это Кир сказал. Лекс некстати вспомнил Лану, малышку, и до боли прикусил губу.

Деревенька выглядела вымершей — никого. Ушли через Разлом? Лекс должен был отдать команду стрелять, но медлил. А если не ушли, если спрятались в бараках? Оторвавшись от перископа, он врубил мегафон:

— Жители деревни! Даю вам десять… Считаю до шестисот. Если за это время вы не уйдете за Разлом, будете уничтожены. Отсчет пошел. Раз. Два.

Дальше считать вслух он не стал, выключил связь и снова уставился на деревню: ни малейшего движения.

— Может, в воздух стрельнуть? — предложил Глыба. — Чтобы поняли, что мы не шутим? Лекс согласился с ним, снова забубнил:

— Жители деревни, к вам обращается командующий ротой капитан Лекс, Омега. У вас осталось мало времени. Покиньте свои дома и перейдите через Разлом. Мы не запугиваем. Дома будут уничтожены.

По отмашке Глыба «жахнул» в воздух. Танкер вздрогнул, заложило уши. Дверь одной из лачуг отворилась, и оттуда выскочил мужичок в треуголке. Вид у него был ошалевший. Абориген отчаянно махал руками, и Лекс потянулся к люку.

— Ты что, капитан?! — Глыба ухватил его за ногу. — Сдурел?! А если засада? Пристрелят тебя, а мы что?!

— Да пусти, не видишь — он один..

— Сдурел, — убедился Глыба, — совсем. Через сколько стреляем-то? Лекс вернулся в кресло и посмотрел на часы: у жи- телей оставалось пять минут.

— Жители деревни! — не обращая внимания на прыжки аборигена, проговорил в микрофон Лекс. — Я досчитал уже до трехсот. Осталось столько же. Уходите немедленно, в переговоры мы не вступаем.

Мужичок сорвал с головы треуголку, швырнул под ноги, принялся топтать. Он открывал и закрывал рот — видимо, кричал.

— Что же он не уходит? — пробормотал Глыба. — Беги, идиот!

Над Разломом поднимался густой туман, и казалось, мост уходит в пустоту. Бесновался абориген перед хижиной, исполнял танец гнева — последний человек обитаемого мира… Лекс глянул на часы — еще три минуты. Дядька успокоился, поднял треуголку, отряхнул ее и встал в дверях хижины, скрестив руки на груди. Две минуты.

— Считаю до ста, — процедил Лекс, — потом стреляем. Уходите. Может, успеете перебраться на ту сторону.

Дядька помотал головой. В танкере было тихо. Кусака переводил взгляд с Лекса на Глыбу, приоткрыв рот. Что происходит снаружи, Кусака видеть не мог, но прекрасно понимал.

— Барракуда, — Лекс несколько раз крепко моргнул, — дай мне еще раз «фронтовые сто грамм». И ребятам тоже.

— Капитан Лекс! — На связь вышла «трешка». — Капитан, какие будут распоряжения? Может, отогнать его оттуда?

— Отставить самовольничать! — Лекс выхватил у Барракуты фляжку и сделал большой глоток. — Это может быть засада. Через тридцать секунд открываем огонь. По моей команде. Готовьтесь. Стрелять будете по баракам. По дикому стреляет мой экипаж. — И опять заговорил в мегафон: — Тридцать. Двадцать девять. Двадцать восемь.

Дядька вытащил из кармана самокрутку, принялся чиркать огнивом, раскурил, запрокинул голову.

— Двадцать. Девятнадцать.

— Нельзя же так, — пробормотал Кусака, — друзья, так нельзя! Нужно попробовать договориться, мы же люди! Глыба, неужели ты будешь стрелять?!

— Буду. — Глыба забулькал самогоном. — Если не мы — то нас. Приказ нужно выполнить. А потом нажремся. Зря он не бежит. И безоружный… Стрелял бы — нам было бы проще.

— Десять, — рявкнул Лекс в мегафон и продолжил по радиосвязи: — Второй, третий танкер — огонь по левому бараку. Четверка, пятерка — по среднему, шестерка — по правому. Трешка, как отстреляетесь — подключайтесь к шестерке. Первый… Ведем огонь по хижинам. На счет «раз». Глыба с Барракудой метнулись к орудиям.

— Пять, четыре, три, два, РАЗ!

Зажмуриться Лекс не смог и увидел, как прямой наводкой ударили по хижине, по мужику в треуголке, который смотрел на небо, не обращая на танкеры внимания. Загрохотало — сквозь обшивку слышно. Взметнулись комья земли, камни, искореженные листы жести, и рухнули, застучали по танкерам. Лекс все старался разглядеть то, что осталось от дикого, но видно не было — пыль.

— Ну нельзя же так, — простонал Кусака.

* * *

Они так и не узнали, оставались ли в деревне еще жители, кроме мужика в треуголке, — рыться в развалинах Лекс запретил. Подъехали грузовики, саперы выгрузили свое оборудование — динамитные шашки и моток шнура. Чертили в пыли какие-то схемы, вид имели задумчивый. Лекс сидел на обшивке танкера и неумело курил самокрутку, предложенную Глыбой. Горький дым царапал горло, но после очередных «фронтовых ста грамм» это было то, что нужно. Кусака снова заснул.

— Техника по мосту не пройдет, — сказал Глыба.

— И не нужно, — откликнулся Лекс, — нам осталось только взорвать, и всё. Уже не наши проблемы — приказ выполнен, зачистка проведена. Главный сапер подошел к танкеру, задрал голову, посмотрел на Лекса и Глыбу:

— Капитан Лекс! Мы наметили схему расположения зарядов. Приступать?

— Погоди, — Лекс отбросил самокрутку и спрыгнул, его повело, — нужно разведать, нет ли на мосту засады.

* * *

Мост покачивался над Разломом, люди уходили в туман — вооруженные, настороженные. Лекс смотрел им вслед — сам он пойти не мог и теперь переживал за подчиненных. А вдруг засада? В густом облаке не видно ничего, но если встать в начале моста и глянуть в Разлом — видно черноту, над которой клубится водяная взвесь… И кажется, что это призраки (Лекс вспомнил Ломаку и его «прывидов») там толпятся, ждут, когда свалится живой человек, чтобы напиться теплой крови. Сержант, ведущий группу из пяти разведчиков, обернулся и поднял руку.

Его силуэт уже размазывался, несколько шагов — и сержант пропадет из виду. Лекс махнул в ответ — приступайте, мол. Движение возобновилось. Мост качался не под тяжестью отряда, а сам по себе — наверное, его колебало воздушным потоком. Из Разлома тянуло затхлой сыростью, Лекс поежился. Рядом топтался сапер.

— Ничего, — Лекс решил успокоить парня, — ничего, сейчас закончим — и в лагерь.

— Я рядом с Разломом родился, — поддержал диалог сапер, — у нас говорили: высокий туман — жди беды. Суеверия, конечно…

Облако колыхнулось и выбросило щупальце к разрушенной деревне, будто хотело поглотить живых и мертвых. Лекс еле удержался, чтобы не кинуться к танкеру, не спрятаться.

И тут с моста раздались выстрелы — гулкие, беспощадные. Выбив облачко пыли, рядом с Лексом в камень ударила пуля. Он отпрыгнул, крикнул саперу:

— Ложись!

Перестрелка продолжалась. Ругая себя последними словами — послал ребят на верную смерть — капитан не раздумывая бросился вперед по мосту, левой рукой хватаясь за перила, а правой вытягивая из кобуры пистолет. За его спиной что-то кричали, но Лекс не обращал внимания, он сосредоточился на беге: если нога провалится между поперечинами — конец. Сломаешь кость — не выберешься. Возле уха просвистела пуля. Стреляли одиночными, из хауды. Потом застрочил автомат — значит, ребята еще живы. Туман сгустился вокруг Лекса, мир стал серым и холодным, капли воды оседали на лице и одежде, звуки были особенно гулкими, скрипел мост, свистел ветер, дующий из Разлома, бахало оружие. Лекс потерял счет времени, ему казалось, он вечно бежит в тумане, оставаясь на месте, и вечно будет бежать.

Потом он услышал голоса, прибавил шагу и чуть не споткнулся о валяющегося на пути солдата. Присел, проверил пульс — труп. Лекс сунул пистолет в кобуру, забрал у мертвеца автомат и уже медленно, всматриваясь в серую мглу, двинулся дальше. Отряд залег чуть впереди, Лекс подал голос:

— Это капитан! Сержант, плохо различимый в тумане, обернулся:

— То ли засада впереди, то ли с другого берега стреляют. Больше мажут, но одного положили.

— Я видел. — Лекс лег рядом, ощутив всем телом, как раскачивается мост.

Битва в пустоте. С той стороны не стреляли, выжидали. Да, саперам здесь не пройти, а заряда, заложенного только в начале моста, если верить науке, недостаточно.

— Вы кого-нибудь сняли?

— Не могу знать, капитан! Вроде попали несколько раз. Мы очередями их, очередями. Но если они на той стороне и если там такие же скалы — могут сидеть сверху, палить наугад.

Снова бахнул выстрел. Промазали. Лекс поднял автомат и дал очередь по предполагаемой высоте.

— Отступаем. Будем полагаться на удачу.

Глава 16

ВРАГ МОЕГО ВРАГА

Сквозь дырки в ткани Артур видел обгоняющую повозки технику: москвичи спешили покинуть город. Вот-вот нагрянет Омега. Мимо прокатил бронированный грузовик со знаком Ордена Чистоты — распятым мутантом. Нет, остановить не должны. Откуда им знать, что следом идет полный обоз мутантов? Манисом правит человек. Когда свернули на запад, дорога опустела. Позади чадила мусорка, впереди возвышались коробки древних зданий — за ними и не разглядеть обиталище люберецких кормильцев.

Въезд в развалины был перекрыт воротами, склепанными из железок. С дозорной вышки спустился совершенно лысый мужик, на ходу натянул шляпу. В воротах открылись окошки, откуда высунулись дула пулеметов. Из кибитки спрыгнул Маузер, поднял руки и доложил:

— Маузер. К Хамлу.

— Никого впускать не велено, — ответили из-за ворот.

— Маузер? — донесся второй голос. — Нико, это ж Вестник! За воротами загудели, отворилась калитка сбоку.

— Ждите! — крикнул Маузер своим и шагнул за калитку. Курганник почесал макушку, снял лоскут кожи и пророкотал:

— Нашего друга, как посмотрю, везде ждут, везде знают. Можно сказать, повезло!

— Тебя тоже везде знают и везде ждут, — усмехнулся Тимми. — Такие уж мы все загадочные.

А ведь правда, подумал Артур. Странные люди в его команде. Взять, например, Курганника — человек как человек, даже умнее многих, а выяснилось — наполовину мутант. Маузер этот, тертый калач. Видно: воевал, вон как лицо обожгло. Вот только где воевал? В каких краях живут мастера, умеющие делать черно-белые татуировки?.. Или Тимми. На первый взгляд мальчишка мальчишкой — вздорный, задиристый, а присмотришься: лет ему немало. У карликов вон тоже губы пухлые и усы не растут, да Тимми больно высок…

— Что смотришь как людоед на девственницу? — проворчал Тимми, поправив бандану, закрывающую отрезанные уши.

Телега тронулась, Артур высунул голову: створки ворот были открыты, и манис пополз вперед.

Сначала на пути попадались одни развалины, дальше Артур стал замечать жилые дома — двухэтажные, кособокие, собранные из уцелевших кирпичей. У порогов не было даже женщин. Еще дальше, между двумя многоэтажными каркасами, обнаружилось перепаханное поле; очевидно, здесь выращивали кукурузу.

Затем жилых домов стало больше, и больше полей. Даже не полей — огородов. На некоторых, защищенных от палящего солнца развалинами, до сих пор что-то росло.

Телеги приблизились к еще одним воротам. Здесь все было как в Пустоши: дозорная вышка с прожекторами и защитная стена. Во дворе кишел народ, царило оживление: туда-сюда носились бородатые мужики с карабинами, ржали лошади, в самоход грузили брезентовые тюки. На пороге каменного здания с колоннами, оставшегося от Древних, Маузер и высоченный мужик с короткой седой бородкой смолили самокрутки.

Завидев свою команду, Маузер зашагал навстречу повозкам. Мужики перед ним расступались и глядели с почтением.

Люди с радостью покинули повозку, их тотчас обступили люберецкие, а вот мутанты вылезать не спешили. Интересно, как местные к ним отнесутся? Древние говорили: враг моего врага — мой друг, сработает ли эта истина сейчас?

Вождь первым рискнул покинуть укрытие. Встал, широко расставив ноги, и проговорил:

— Мои люди будет драться с черная чума! — Он воздел над головой карабин и потряс им, мутанты последовали его примеру.

Седобородый предводитель люберецких так и не спустился с порога. Вслед за Маузером Артур подошел к нему, представился, пожал руку. И почему этого грустноглазого человека назвали Хамлом?

Лицом к лицу застыли давние враги — люди и мутанты. Изгнанные с обитаемых земель, мутанты грабили караваны, совершали набеги на небольшие фермы, убивали людей. В свою очередь люди посылали карательные отряды и сравнивали стойбища с землей, не щадили ни стариков, ни младенцев. Особенно лютовал Орден Чистоты.

Первым молчание нарушил длиннорукий мужик с лысой макушкой и бурой бородищей по самое пузо.

— Ну чё, мужики? — обратился он к мутантам. — Вместе подыхать будем?

Шагнул вперед и похлопал вождя по плечу. Фирг оскалился (наверное, это обозначало улыбку) и ответил человеку тем же. Тот взвыл, отскочил на безопасное расстояние и заржал:

— Да на тебе, брат, поле пахать можно! Мужики тоже захохотали и полезли к мутантам брататься.

— Если ничего не изменится, — тихим, бархатным голосом проговорил Хамло, — то завтра Омега будет здесь.

— Я думал, раньше. — Маузер подкурил от «бычка» вторую самокрутку.

— Надежный человек вести с фронта принес. Стоит ли людей гробить, даже не знаю. Я семью на север вывез, вот, сам остался.

Надо же, подумал Артур, глава клана — сама вежливость. Наверное, Хамлом его в шутку прозвали. Да и на вид он — лекарь омеговский, но никак не бандит.

— Я вот что думаю по этому поводу… — Маузер затянулся, зажмурился, выпуская струю дыма. — Если все побегут, омеговцы зачистят Москву, пойдут на северо-восток, где нефтекачки, и хана вашим семьям. Потому что дальше хода нет: некроз.

— А если податься севернее? — поинтересовался Артур; он даже не слышал, что там.

— Там мутафагов немерено, — ответил Маузер. — Таких, какие вам и не снились. И некроз с симбионтами. Если бежать, то в Минск. Но сами понимаете, летуны к себе чужих не принимают.

— А когда Омега на них попрет? — сказал Артур.

— Летуны хитрые. — Маузер отбросил окурок. — Не знаю, правда это или нет, но ходит слух, что они убирают некроз на подходе к Вертикальному городу. Сидели себе, сидели и вдруг решили сделать добро для Пустоши. Надо объяснять, зачем?

— Можно убрать некроз? — Хамло вскинул бровь, сверкнул синим глазом.

— Есть сведения, что у летунов прибор специальный. Работает по принципу излучателя. Так вот, уберут они некроз, и Омега будет пускать слюни на Вертикальный город. Там много интересного. Минск рассчитывает, что они друг друга уничтожат. Хамло посмотрел на Маузера грустными глазами и добавил:

— Не исключено, что в Вертикальном таится еще большая опасность.

— Омеговцы считают себя непобедимыми, — проговорил Маузер. — Как для меня, уж лучше сам Сатана, чем Омега.

— Кто? — удивился Артур.

— Праотец всех мутафагов, — отмахнулся Маузер и обратился к Хамлу: — Созывай людей. Есть что обсудить.

— Главы мелких кланов! — крикнул Хамло преобразившимся голосом. — Подойдите сюда. Поговорить надо.

Возле порога столпилось человек двадцать, среди них одна бабища — ростом с мужика, плечи широченные, руки как у кожемяки, груди нет.

— Идемте в дом, что ли. — Не дожидаясь реакции Хамла, Маузер направился к двери, все потянулись за ним.

Расселись на бетонном полу огромного зала. Маузеру, хозяину и Артуру достались коврики.

— Значит, так. — Маузер постучал кулаком по полу, привлекая к себе внимание, дождался тишины и иначал вещать: — В войске Омеги тысячи человек, если вы будете оказывать сопротивление, вас сметут. Кому вы сделаете лучше? Никому. Думаю, правильнее применить принцип партизанской войны: окопаться в Москве и действовать небольшими группами. Омеговцы понесут огромные потери, а нас будет сложно найти. Кроме того, к нам наверняка примкнут мелкие банды. Мы не победим противника, но измотаем его, и он надолго завязнет в Москве, что даст шанс вашим семьям. А там, будем надеяться, у летунов получится с Вертикальным городом. Поняли меня?

Мужики загудели, закивали. Вскочил всклокоченный фермер, выхватил пистолет и заорал:

— Да чтобы я оставил свою землю омеговцам?! Да сдохнуть мне! Понравилось им — драться не надо! — Харкнул под ноги, растер плевок. — Трусы! Не ожидал я от тебя такого, Вестник!

— Вестник знает, что говорит, — вступился за Маузер черноволосый бородач с огромным пузом. — Вспомните, что он предложил, когда мы на нищебродов пошли. Не послушались, а он ведь прав был!

— Не по-нашему это, — проговорил второй бородач, встав рядом с психованным фермером, — не помужски. Подло.

Маузер молчал и никак не выказывал чувств, только уголок его рта приподнялся выше обычного.

— А они с нами не подло, да? — возразил кто-то из фермеров.

Сговорились на том, что два неугомонных фермера пойдут на верную смерть — драться за свои земли, остальные решили на рассвете выдвигаться в Москву. Можно было и сейчас, но ночь на носу, а на улицах опасно, да и желательно было забрать с собой боеприпасы.

Хамло вышел вместе со всеми, Маузер и Артур на улицу соваться не стали — фермеры разъезжались по домам, их машины подняли облако пыли, и дышать было нечем. Вскоре рев моторов стих, пыль улеглась.

— Дрянь дело, — размышлял Маузер, глядя в окно. — По-хорошему, надо бы сваливать, но бежать некуда. Всё. Крышка. Тебе я бы посоветовал затеряться в Москве… Близкие у тебя есть?

— Жена и дочь.

— Где?

— Дома остались. Артур вспомнил Нику, Лану, и ему захотелось завыть.

— Считай нету, — вздохнул Маузер. — Омеговцы не простят бунт, наверняка твою деревню уже зачистили.

— Я семью предупредил, они в надежном месте. Ты откуда про бунт-то знаешь?

— Слышал, как меня называли?.. Вестник — это paбота такая.

Вестник… Хреновые вести он носит в последнее время. В животе Артура жалобно заурчало.

— Ага, я сейчас тоже что-нибудь сожрал бы, — прокомментировал Маузер.

Скрипнула дверь — вошел Хамло с бутылью в руках. В другой руке он нес мешок, из которого одуряюще пахло копченым. Артур сглотнул.

— Что там наши с мутантами, не передрались? — поинтересовался Маузер.

— А посмотри в окно — сели в кружок, разговаривают. Сейчас самое время выпить, вы не находите? — Хамло поболтал бутыль — мутная жидкость забулькала.

— Упьемся же в хлам! — В голосе Маузера послышался упрек. — Идем к мужикам, справим поминки. Подыхать же всей толпой станем. Да что ты смотришь как еврей на гестапо? Не жмись! Поделись с людьми.

Артур представил, что «еврей» — это пушистая безобидная зверушка, а «гестапа» — мутафаг типа маниса, только без лап и с гребнем вдоль спины. Н-да-а, видать, на ceвepe такие гестапы водятся. Когда Хамло раскрыл мешок, мозг Артура провалился в желудок. Сейчас он за еду готов был если не убить, то основательно покусать. Маузер вынул кусок сала с прожилками и принялся жевать. Артуру достались такой же кусок и треть лепешки.

— Не бойся, самогонки мало, не упьются они. Но расслабятся.

Маузер взял бутыль у Хамла и направился к выходу. Хозяин вздохнул, и его большие, с опущенными уголками глаза стали еще несчастнее.

На улице царило оживление: местные приволокли огромный котел с кукурузной кашей, заправленной шкварками, и на нее тотчас набросились. Запах вышибал слюну и кружил голову. Ложек на всех не хватило — мужики и мутанты ели руками, жир капал с пальцев, катился по предплечьям и пятнал рубахи, зерна застревали в бородах. Артур наплевал на брезгливость и присоединился к пирующим. В стороне Хамло и Маузер доедали лепешку с копченым мясом.

Когда люди насытились и отошли от котла, Хамло поднял кусок арматуры и постучал по бутыли:

— Рыцари Пустоши! Последняя ее надежда и оплот! Я не люблю, когда пьют, но сегодня выпить можно и нужно! — Еле удерживая бутыль обеими руками, хозяин отхлебнул из горлышка. Крякнул, утерся рукой и протянул гигантский «стакан» Маузеру. Повторив подвиг Хамла, Маузер понес выпивку в народ.

Артур уже месяц не пил спиртного, и его с первых глотков повело. Крепкое пойло оказалось. Курганник тоже слегка окосел и стал говорить до невозможности громко, только его и слышно было. Тимми, напротив, забился в щель между телегами и, похоже, задремал. Мутанты держались кучкой, лишь Фирг участвовал в людских разговорах, скалил острые, будто подпиленные зубы.

Бутыль опустела. Затянули песню. Мутанты, само собой, слов не знали, но им так хотелось поучаствовать, что они выли и орали.

Стало клонить в сон, захотелось покоя, и Артур уселся рядом со спящим Тимми, оперся о телегу. Парень дергался и бормотал во сне. Мужики решили развести костер, но не нашли дров и оставили эту затею. Веселье начало сходить на нет, герои — расползаться по домам. Местные вызвались приютить отряд Артура, мутанты же изъявили желание ночевать в своих повозках, прямо на сене.

Надо бы Тимми разбудить, а то нехорошо его бросать на улице… Артур придвинулся поближе: парень морщил нос, стонал и размахивал руками. Артур склонился над ним, потрепал за плечо:

— Тим, вставай! А то… Тимми тонко вскрикнул и заехал Артуру по носу:

— Отвали, урод! Не понял, что я сказала?

Артур от удивления раскрыл рот. Тимми повернулся на другой бок и засопел. Или повернулась? Осторожно, чтобы не получить в рожу и не привлечь чужого внимания, Артур склонился над Тимми. Нужно быть слепцом, чтобы не заметить очевидного: девушка! Ровесница Ники, может, сезоном старше или младше. Отсюда и женоподобность Тимми, и отсутствие растительности, и в баню поэтому он не пошел. Она не пошла. Но как ловко беглая рабыня всех дурила! Ведь и мысли не возникло… Артур тронул Тимми за плечо, та вскинулась, уставилась на него мутными со сна глазами. А ведь хорошенькая!

— Тсс! Тимми… Тебя как зовут-то на самом деле?

— Сдурел, мужик? Так и зовут. Иди себе, дай поспать, — юношеским хриплым баритоном проговорила девушка.

— Ты во сне проговорилась. Щеки Тимми потемнели — девушка покраснела.

— Бредишь, — сообщила Тимми. — Иди проспись. И мне дай…

— Дура, — ласково, как дочери, сказал Артур, — я же добра хочу. Если наши узнают… Тебе осторожней нужно быть. Расскажешь?

— Чего тебе рассказать? Как к мутафагу в зад пройти?

— Совсем дура. У меня жена и дочь. Я к тебе приставать не буду. Я помочь хочу. Советом хотя бы.

— Любопытно тебе, — совсем другим, девичьим, пусть и немного хриплым голосом, сказала Тимми. — Вот и вся твоя помощь. Места себе не находишь, думаешь, откуда я. А не расскажу.

— Тогда я у Маузера спрошу. — Артур поднялся. — Нам на смерть вместе идти, а ты в секретики играешь. Тимми вскочила, встала рядом.

— Не нужно к Маузеру, а то он тебя убьет. Поверь, Артур, эта тайна — не для твоих ушей. И не для этого мира, если уж на то пошло. Просто не нужно тебе этого знать, никому не нужно. И я бы забыть предпочла.

Артур недоверчиво улыбнулся. Можно подумать, он не видел рабов, можно подумать, ужасов не видел…

— У меня жена седая вся. Твоих лет — и вся седая. И ты думаешь, твоя история меня напугает? Она что-то обдумывала, грызла ногти. Наконец решилась:

— Ладно. Сам напросился. А мне давно хотелось кому-нибудь рассказать, чтобы не Маузеру… он и так знает. И неизвестно, кому от этого хуже — ему или мне. Только давай выпить еще найдем.

Многих слов Артур не понимал, переспрашивал, и Тимми, которая оказалась Томой, Тамарой, объясняла. Она пила, не пьянея, и речь ее становилась все более горячечной, нетерпеливой — Тома выплескивала накопившееся, не заботясь более о слушателе. Все равно, скорее всего, завтра умирать и ей, и Артуру.

…Когда Томке исполнилось пять, мамаша окончательно спилась, квартиру продала за гроши, дочку взяла под мышку и отправилась бомжевать на свалку. Томка не возражала: попробуй возразить, так жопу отобьют — не сядешь даже. А на свалке оказалось хорошо, может, потому, что лето: Томка играла со всякими штуками, в еде отказа не было, что найдешь, то и ешь, люди много вкусного выбрасывают. В общем, не жизнь — малина.

Так оно продолжалось до первых дождей, которые принесли с собой холод и милицию с телевидением. Рычащую, царапающуюся Томку запихнули в машину и куда-то повезли. Так в Томину жизнь вошла ювенальная юстиция, а еще приемник-распределитель и детский дом. В детском доме кормили исправно, хотя и хуже, чем на свалке, там было чисто, но от ребят требовали порядка и послушания. А слова «дисциплина» Томка ни разу до этого не слышала, как и многих других слов. Она вообще изъяснялась так, что воспиталки краснели. И ругались. Но Томке было по фигу.

Впрочем, уже к Новому году девочка пообвыклась. Что-что, а выживать она умела, и подстраиваться под требования сильных — тоже. На елке даже стишок рассказывала, трогательно тянула шейку, отросшие кудряшки падали на плечики. Воспиталки умилялись. Наверное, с умилением взрослых и была связана новая веха Томкиной жизни: однажды в морозный день пришли тетя с дядей и предложили ей жить с ними. Томка не отказалась.

Тетя требовала, чтобы приемная дочь называла ее мамой, но Томка маму помнила и с тетей вообще предпочитала не беседовать — боялась.

Квартира с горячей водой, собственная комната, заваленная игрушками. Никаких тебе правил, ласка и забота. Сначала Томка не верила в удачу, воровала из холодильника еду и прятала под кровать — а вдруг закончится? Но на следующий день продукты в холодильнике снова самозарождались. Так не бывает. Где-то тут скрывался подвох. Наверное, дядя с тетей пошутили и скоро выкинут Томку на свалку. И все повторится.

Но они, похоже, не шутили. Томка плакала и кричала ночами, но ее не выкинули. Томка писалась в постель, но ее жалели. И в шесть лет счастливые родители отвели приемную дочь в первый класс.

Следующие восемь лет жизнь Томы была полна любви, счастья, детских секретов, шушуканья с подружками, контрольных и домашних работ, спортивных секций…

Почему биомать не померла раньше и как узнала, где ее дочь, — Тома так и не выяснила. Девочка заканчивала восьмой класс, заканчивала хорошо, и волновал ее Егор из девятого «Б», намекнувший, что Тома ему небезразлична. А у поворота к дому ее подстерегало прошлое в образе опустившейся беззубой бомжихи, вонючей и страшной.

— Томка? — прохрипела бомжиха. — Томка Кузнецова?

Тома отшатнулась — она вообще не переносила пьяных и грязных людей, жизнь на свалке стерлась из ее памяти.

— Что, от родной мамки нос воротишь? Ах ты, тварь неблагодарная! А ну-ка подойди!

Тома бросилась бежать, не оглядываясь, на ходу вытащила из сумки мобильник, позвонила папе и разрыдалась. Папа примчался с работы, долго не мог выяснить, что же произошло, а потом пообещал бомжиху от дочки отвадить. Тома поверила. Но прошлое уже испятнало ее, дотянулось трясущейся лапой.

Лето было затишьем перед бурей, Тома ездила в языковой лагерь, совершенствовала английский. Осенью что-то перевернулось внутри, Тома сама не понимала, как получилось, что она забила на учебу, стала изводить родителей, орала маме: «Ты мне никто! Ты меня не рожала! Меня бомжиха родила! Я по помойкам шаталась!» Девочку водили к психологу — без толку. С каждым днем она запутывалась все сильнее, как муха в паутине.

Ей грозили отчисление из школы и отцовский ремень. Ей грозила смерть от наркотиков — за первое полугодие Тома попробовала все, кроме героина. Ей грозили венерические заболевания… Но пока вроде бы везло. Иногда, в моменты просветления, Томе хотелось наложить на себя руки — на бесполезную шалаву, то пьяную, то под кайфом. Родителей было жалко, себя было жалко.

Однажды она подслушала, как мама, рыдая, говорила папе: «Это всё гены проклятые! Хоть обратно девку отдавай! Ну за что, за что нам?!» Но папа маму оборвал, сказал, что не гены, а переходный возраст, что он скорее с женой разведется, чем от дочери откажется. И Тома убежала. Добровольно сдалась прошлому.

Сначала она кочевала по дворовым знакомым, потом — по случайным знакомым, часто в других городах. Пела под гитару и рассекала на мотоцикле. Ввязывалась в самые опасные предприятия, даже пробралась в «горячую точку» и смотрела, как в ночном небе вспыхивают взрывы.

А потом Томка убила человека. Солдата. По пьяни, случайно — баловалась с его пистолетом и застрелила.

Томку ждала смертная казнь, но она громко кричала, что ей всего пятнадцать, и этим отсрочила приговор. Теперь Томку должны были судить. Скорее всего, ее заперли бы в колонию, но она решила этого не допустить, удавиться, убить себя любым способом: мало того что покойный солдатик во снах приходил, еще и родителям сообщили.

Томка впервые в жизни отчаялась. Впервые в жизни осознала всю глубину добровольного падения и меру ответственности за саму себя.

В этом состоянии ее и нашел доктор Губерт[9]. И предложил участие в эксперименте.

Так Томка оказалась на Пустоши. Сначала она твердо решила начать новую жизнь, стать хорошей, насколько получится. А потом пришли кетчеры, поймали ее, изнасиловали, отрезали уши и продали в рабство. В бордель. Томка впала в апатию, не сопротивлялась ни вонючим фермерам, ни пьяным наемникам. Хозяину не хамила, была на хорошем счету, только угасала день ото дня.

В тот день ее послали прислуживать в трактире — разносчица заболела, и безучастная ко всему шестнадцатилетняя Тома бегала по залу с кружками пива, с мисками… Споткнулась, выругалась — как бомжи из ее детства. И мужик с татуированной рожей, сидевший в углу, подскочил к ней, ухватил за руку.

Это был Маузер. Он вытащил Томку из борделя, взял с собой. Чтобы не привлекать внимания, помощница Вестника стала мальчишкой Тимми.

Шли годы, о которых на Пустоши не помнили. Недавно Тамаре исполнилось двадцать лет. У нее не было близких, кроме Маузера, и если она о чем-то жалела, то никому не рассказывала.

— Так ты — Древняя? — прошептал Артур. — Променяла свой мир на наш?

— Ты прямо как маленький. В моем мире меня только колония ждала. Ну, тюрьма, понимаешь? Гауптвахта на много сезонов. А здесь я свободна. Пусть и с отрезанными ушами.

Артур поскреб голову обеими руками. Ох, мутафаг задери, некоторые вещи лучше не спрашивать и не знать.

— Проболтаешься — убью, — сказал Тимми, наглый юнец. — Мне напомнишь, что знаешь об этом, — тоже убью. Понял?

— Понял. Только вот что, Тома… Тимми, помню-помню! А Маузер — кто он?

— Вестник. — Из-под личины пацана выглянула молоденькая, хорошенькая девушка. — Вестник он.

Глава 17

ВРАГ МОЕГО ДРУГА

Стоило Лексу закрыть глаза, возникала картинка: туман ползет из Разлома, точно пар из пасти огнедышащего исполина. Дикий, отказавшийся бросить дом, дрожащими руками пытается прикурить. Мертвый сослуживец таращит глазй в белесое небо. И мост: спаянные рельсы в два человеческих роста, а внизу — пустота. Кто строил эту переправу? Наверняка уже после Древних… Взрыв — мост со скрежетом накреняется, проседает и медленно-медленно начинает сползать в Разлом, виснет, ударившись о каменный обрыв. Под его тяжестью стонут опоры на той стороне Разлома и, не выдержав, летят в бездну, увлекая за собой каменную глыбу. Лекс специально высунулся из танкера, чтобы услышать, как железо ударится о дно Разлома, но звука не было. Или был, но утонул в грохоте моторов.

— Ну что, капитан? — без выражения проговорил Глыба. — Домой?

— Домой, — пробурчал Кусака, сворачиваясь на полу калачиком. — Испили кровушки, а теперь — домой. — И захрапел.

Будто по команде Барракуда и Глыба подхватили его под руки, усадили в кресло и пристегнули. Он свесил голову и забормотал, вяло помахивая руками. Тронулись. Затрясло.

Троих потеряли, думал Лекс. Троих хороших ребят. Лежат сейчас, в брезент замотанные…

— Командир! — Барракуда тодкнул его локтем в бок. Лекс обернулся: уже «готовенький» Барракуда протягивал ему флягу, приговаривая:

— Хлебни, полегчает. Самое интересное только начинается, так что, это… — Рядовой икнул, прикрыл рот. — Так что крепись, генералом будешь!

Вопреки ожиданиям, после трех глотков бормотухи на душе стало еще гаже. Мир погрузился в туман, рождающий некроз. Барракуда рядом не переставая икал, Кусака вздрагивал и сучил ногами, Глыба сосредоточенно вел танкер.

Когда прибыли на место, Глыба, с отеческой симпатией глядя на Лекса, протянул ему стебель какой-то травы:

— Вот, пожуй. Это чтоб запах убить, тебе ж еще донесение делать. Не раздумывая, Лекс сунул траву в рот, пожевал и выплюнул, вытаращив глаза:

— Вашу ж мать, ну и горечь!

— Во-от, взбодрился. — Глыба потер испачканные смазкой ручищи. — Ну что, прибыли.

Лекс вылез из танкера первым и принялся строить людей, чтобы организованно отправить их на обед — и так опоздали. Потом надо будет доложить Киру о проведенной операции, отчитаться о потерях, потом…

— Капитан Лекс, разрешите обратиться! — Спотыкаясь, подбежал молоденький лейтенант, неловко отдал честь.

— Разрешаю. В чем дело?

— В штабе… при батальоне… собрание. Прямо сейчас. Приказ: всем ротным присутствовать!

— Вольно, лейтенант! Парень вздохнул и вытер пот.

— По какой причине сбор? — поинтересовался Лекс. Лейтенант снова подобрался:

— Мне знать не положено. Разрешите идти?

— Я же сказал: вольно!

Парень побежал к брезентовой палатке, возле которой отдыхали наемники, усевшись в круг. Пришлось поручить роту старлею Гарису и спешить в штаб.

У входа в штабную палатку стояли двое часовых. Увидев Лекса, они подтянулись, отдали честь. Пригнувшись, Лекс вошел.

— Капитан Лекс прибыл! Прошу простить за опоздание, выполнял задание.

Внутри воняло потом и немытыми телами. Возле затянутого пленкой окна стоял Кир, загораживая солнечный свет — в палатке царил полумрак. Комбат сидел на единственном стуле перед столом, вытянув ноги. Лейтенанты жались к стенкам и вид имели бледный и виноватый. Комбат Гриц вздрогнул, будто пробудившись ото сна, и проговорил:

— Ты вовремя, проходи. Дело у нас срочное, неприятное и, можно сказать, интимное. Итак… Один из офицеров должен был руководить взятием стратегически важной высоты, где находилась ферма диких. Дикие отказывались покидать свою землю и держали оборону. Что в таких случаях надлежит делать по уставу? Как считаешь, капитан Кир?

— Население, оказывающее сопротивление, — расстреливать, во избежание партизанских войн в тылу, — процитировал Кир.

— Верно. Все согласны? Молчите, значит согласны. Так вот, высота оказывала сопротивление, а когда была взята, офицер отдал приказ не стрелять в диких. Дикие воспользовались ситуацией. В результате погибли десять наемников и сержант, восемь бойцов ранены. Гриц взял паузу. Лейтенанты загудели.

— Какие меры надлежит применить к офицеру, пренебрегающему уставом и ставящему под угрозу жизни своих людей? — проговорил Кир. Комбат в упор уставился на Лекса, того прошиб холодный пот, и он выпалил:

— Расстрел! Комбат кивнул и продолжил:

— Капитан Тойво нарушил приказ и проявил себя как настоящий трус. Повторю: одиннадцать человек погибли, восемь ранены.

Лекс ушам своим не поверил. Тойво отправили на зачистку? Почему Тойво? Он же… А почему, собственно, и нет? Он боевой офицер, не хуже Лекса, а офицер, не выполнивший приказ… Но Тойво!!! Зачем Кир отправил именно Тойво?!

— …и приговаривается к расстрелу, — заключил Гриц.

— Капитан Лекс, — бесстрастно проговорил Кир. — Ты рвался привести приговор в исполнение, препятствовать твоему порыву не вижу смысла: расстрелять преступника на закате. Приказ понял?

— Так точно, — проговорил Лекс чужим голосом. Во взгляде Кира он прочел злорадство.

Вот оно как! Специально это подстроил, отправил на зачистку добряка Тойво? И расстрел поручил именно Лексу, зная, что они с Тойво товарищи. Вызывает на неповиновение? Не забыл прошлые обиды, унижение, только у Кира в голове и существующее… Ну и тварь, ну и сволочь!

Сжав челюсти, Лекс вытерпел заседание до конца. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Кир не должен видеть, что творится на сердце. Когда прозвучало долгожданное «вольно», Лекс направился к палаткам, где расположились его люди. На выходе его настиг Кир, остановил.

— Мост уничтожен?

— Так точно, — холодно ответил Лекс, выдержав льдистый взгляд Кира. — Не обошлось без потерь. Три человека убитыми.

Сейчас возжелает расследование провести: а вдруг Лекс тоже нарушил приказ? Вот, аж подтянулся, губы поджал. Кажется, сейчас приподнимется губа Кира и появятся тонкие белые клыки.

— Потери — это нехорошо, — покачал он головой. — По старой дружбе… Постарайся, чтобы их было меньше. Задание-то пустяковое совсем. — И заведя руки за спину, зашагал по застывшей лаве.

Лекс несколько секунд переваривал услышанное. Не сочеталось оно с очевидным. Или Кир хочет спровоцировать его на неповиновение и устроить публичную казнь? Или… Или Кир просто садист, псих проклятый. А ведь командование никак не отреагировало на вести о разграбленной деревне, это ж Кир был, теперь нет сомнений. Выходит, так и нужно — по трупам, по чужой чести… Что она, если своей нет?

Мимо пробежал лейтенант, посмотрел с сочувствием. Лекс, не думая, направился к палаткам, где размещалась его рота.

Очнулся он возле танкера. Глыба с Барракудой в тени играли в кости, Кусака по обыкновению дрых.

— Что, получил выволочку за трупы? — спросил Глыба, не отрываясь от игры.

— Нет. Получил задание — расстрелять капитана Тойво. За предательство, халатность и… разгильдяйство. Барракуда икнул, вытаращился:

— Бот уж не думал… Ну это… Ты только в истерику не впадай. Лекс уселся на тряпку рядом с Кусакой.

— Выпить есть? Глыба отстегнул от пояса флягу, покачал головой:

— Нехорошо это. Вы ж вроде как приятели, да и Тойво… Он же мухи не обидит.

— Меня тоже, наверное, на мягкотелость проверяют. — Лекс отвинтил крышку фляги и глотнул, отфыркался и продолжил: — Таким людям не место на службе, я понимаю, но…

— И я понимаю, что «но». — Глыба отобрал флягу. — Тебе хватит. Слушай… а начальству нашему ты дорогу не переходил?

— А мутант его знает. — Лекс растянулся на земле и зажмурился.

И позавидовал Кусаке: лежишь так, и тихо тебе, спокойно, и заклятый враг — не твой командир, это просто дурной сон. И не тебе скоро надевать мешок на голову бывшего боевого товарища. Вспомнился трясущийся подбородок Тойво, его черные глаза с поволокой и длинные, как у девушки, ресницы. Надо было ему подать в отставку. Эх, Тойво! Или Тойво — лишь возможность подобраться к нему, Лексу? На душе стало еще гаже, он рывком поднялся, потер веки. Пойти бы к Тойво, узнать, в чем дело!

Время будет — перед расстрелом. А теперь нужно к своим, посмотреть, накормлены ли, всё ли у них в порядке.

Мяса опоздавшим не хватило, пришлось довольствоваться пшенкой и вчерашними лепешками. Кроме того, многие бойцы растерли ноги до кровавых мозолей, Лекс осмотрел их и направил в лазарет, пока заражение не началось.

Воды не хватало. Ее подвезли в ржавой цистерне, она была горячей и воняла тухлятиной, как ни кипяти. Спасибо, никто хоть животом не мучается!

Повседневные заботы отвлекли от тягостных раздумий, но чем ниже опускалось солнце, тем тревожнее становилось.

Вдалеке рычали танкеры и лязгал металл, доносились возгласы — это подтягивались отстающие роты. Завтра на рассвете запланирована переправа через Разлом. Наемники рассказывали байки, сержанты и офицеры затаились в палатке. Пора, наверное. Лекс еще, раз с тоской взглянул на красное солнце, окрашивающее багрянцем холмы, и отправился к штабу. Где держат Тойво, он не знал.

Застывшая лава напоминала густую манную кашу из столовой. Гигантские тарелки манной каши, только бурой. Раскалившаяся на солнце, она жгла сквозь подошвы. Интересно, выжил ли кто-то в городе после Погибели?..

На площадке возле штаба толпились солдаты и офицеры — жаждали зрелищ. Лекс думал, что приговоренный уже здесь, стоит на коленях с надетым на голову мешком, но его не было. Туда-сюда прохаживался Кир, по обыкновению невозмутимый. В стороне Гриц покачивался с пятки на носок. Лекс остановился между ними, вытянул руку и крикнул:

— Славься! Капитан Лекс прибыл, чтобы привести приговор в исполнение. — Он боялся охрипнуть, сбиться, пустить «петуха», но голос его не дрогнул.

— Славься! — отсалютовал Кир по усткву. — Сержант Виктор тебя проводит. Сержант!

Тотчас явился невысокий плечистый дядька с оттопыренной нижней губой и сросшимися у переносицы бровями, отдал честь:

— Сержант Виктор! Так точно, провожу. Капитан Лекс, следуйте за мной.

Лекс много раз представлял, что именно так разговаривают киборги Вертикального города. И шагал сержант, как киборг, — рывками. Возникало желание полоснуть его кинжалом, чтобы посмотреть, появится ли кровь.

Завернули за палатку, остановились у грузовика, который охраняли двое рядовых. Неподалеку расположилась рота — солдаты гомонили, доносился смех. На закате краски делаются ярче, звуки — отчетливей, отчаяние — безжалостнее.

— Вольно. — Лекс кивнул эытянувшимся бойцам и нырнул в отворенную дверь.

Сержант увязался за ним, но поймав взгляд капитана, остановился у входа, на всякий случай пробормотав:

— Я тут побуду, хорошо?

— Да, спасибо.

Кузов был решеткой поделен на две части. В клетке, под щелью окна, комом тряпья лежал приговоренный.

Нужно было отпереть дверь, шагнуть внутрь, но руки и ноги отказывались повиноваться. Наконец Лекс пересилил себя. Услышав шум, Тойво изогнулся, вытянул жирную шею.

— Лекс! Ты пришел… Что будет, Лекс? Я не мог, понимаешь? Там женщины вышли с детишками на руках. С малышами совсем. На колени стали. И что, мне их танкерами давить надо было? — По его испачканным щекам покатились слезы. Лекс сел на корточки рядом:

— Нечем тебя обрадовать, увы.

— От же мутафажья матерь! Таки расстрел?!

— Мне очень жаль, я ничего не мог изменить…

Тойво завыл раненым шакалом, потом рассмеялся, закашлялся. Сначала Лекс думал, что он продолжает кашлять, но оказалось — плачет. По-бабьи, навзрыд.

— Я н-не мог, — лепетал он, уткнувшись в выстланный соломой пол. — Дети… б-бабы… ну как же их… Детишки-то и не пожили совсем! И ведь это я п-приказать должен был! Ты бы видел их глаза! Понимаешь? Понимаешь ты или нет?!

— Понимаю, — прошептал Лекс. — Нам нужно идти.

Он достал наручники, сомкнул на посиневших пухлых запястьях, перерезал веревки. Потом перерезал веревки на ногах и помог Тойво встать. Тот заскулил, запрыгал на одной ноге, Лекс его придержал.

— Таки расстрел, — бормотал Тойво как пришибленный. — А мне страшно, Лекс! Почему мне страшно? Я поганый трус, не могу в детей стрелять… Меня надо убить. И умирать мне страшно!

— Это приказ, — сухо проговорил Лекс. — Его специально мне поручили. Думаешь, мне легко? Да я лучше бы себе пулю в лоб пустил! Но это ничего не изменит. Ни-че-го. Единственное, если хочешь, я напишу письмо твоей матушке… Тойво скрутил приступ истерического смеха.

— Нету у меня матушки, — сказал он, отсмеявшись. — Меня в холмовейнике нашли. Давай, пошли уже. А то ждать вдвойне тошно.

Тойво замолчал и побрел к выходу, Лекс шел за ним. Конвойные у входа тотчас встали по обе стороны от Тойво и повели на площадку. Приговоренный замешкался, обернулся и получил прикладом под ребра. Его взгляд Лекс запомнит на всю жизнь: обида, негодование, а вот страха нет. Как у ребенка, который не задумывается, что может умереть.

Площадку обступили любопытствующие. На Тойво смотрели кто с жалостью, кто с ненавистью, но большинство — с пренебрежением. Он озирался в поисках поддержки и шевелил губами, подбородок его трясся.

— Привести приговор в исполнение, — проговорил Кир, — выпала честь капитану Лексу. Капитан! — Он протянул револьвер. — Приступайте.

Лекс сглотнул. Рукоять револьвера норовила выскользнуть из вспотевшей ладони. Главное, не смотреть на Тойво, забыть, что он человек.

— Ну же, капитан Лекс, — проговорил Кир ласково. — Или ты отказываешься выполнять приказ?

— Никак нет!

Лекс шагнул вперед, принял у сержанта холщовый мешок и будто врос в землю. Тойво продолжал бубнить и озираться.

— На колени! — приказал сержант Виктор, Тойво не подчинился, и получил удар по ногам, поставивший его на колени.

Никому Лекс еще не был так благодарен. Потому что иначе сделать это пришлось бы ему. Теперь надеть мешок на голову Тойво. Вот так. Повязать веревкой на шее. Странно, но дрожащие руки слушались. А ведь правильнее сейчас развернуться и пустить пулю промеж глаз Кира. Мутант недоделанный, это ведь он все подстроил и сейчас надеется, что Лекс не сможет выстрелить! Не бывать этому.

Дуло револьвера уперлось в висок Тойво — толстяк тихонько заскулил. Понимая, что тянуть больше нельзя, Лекс нажал на спусковой крючок. В ладонь ударило отдачей. Тело рухнуло на землю. Запахло мочой, дерьмом и кровью. Донеслись жидкие аплодисменты. Бросив револьвер рядом с телом, Лекс зашагал прочь, зыркнув на Кира так, что тот не рискнул его останавливать.

Ноги сами принесли Лекса к танкеру Глыбы. Барракуда подался навстречу, схватил за плечи, встряхнул:

— Капитан, приди в себя! Капитан Лекс! Он отстранился и уселся рядом с Кусакой. Сейчас Лекс понимал его, как никогда.

— Барракуда, дай-ка отхлебнуть из фляги! — приказал он. Отвинтил крышку и надолго припал к горлышку. Бормотуха обжигала горло, ложилась горячими компрессами на больные места.

Глыба протянул раскуренную сигарету, Лекс отказываться не стал. Затянулся, борясь с кашлем, выпустил дым из ноздрей.

— Он был моим приятелем, Тойво-то. Мутант их всех раздери! А Кира я прикончу…

— Поосторожнее с разговорами, — посоветовал Глыба, отбирая флягу. — И пить хватит. Тебе еще к людям идти, а ты ужрался, как… Кусака!

— А идите вы все! — Лекс опрокинулся на спину и зажмурился. Перед глазами стояло обиженное лицо Тойво.

Глава 18

ОРДЕН ЧИСТОТЫ

Артуру снился город Древних: огромная свалка, башни из кузовов — до неба, выше туч, люди — тысячами, десятками тысяч, плотно, плечо к плечу, и Тамара — Тимми, в простом белом платье, протягивающая Артуру свои отрубленные уши. Кровь стекала с ее рук, и панцирный волк, истощенный, мелкий, лизал ставший красным песок, жадно тряс квадратйой башкой. Потом заревела сирена, и Древние уставились в небо — оттуда что-то падало, в черном мареве неслось к земле. Артур вскрикнул, проснулся — рев не исчез. Это надрывалась сирена на воротах. Одним прыжком он вскочил на ноги, уже при оружии, но еще сонный. Вокруг метались люди, раздавались команды, окрики.

В Артура врезался Курганник, ухватил за шиворот, куда-то поволок. Артур не сопротивлялся. Курганник оттащил его в угол, где у окна устроились Маузер с Тимми. Вождь мутантов Фирг со своими соплеменниками маячил неподалеку — его кудахтанье было хорошо слышно. Маузер подал Артуру автомат:

— На-ка. Похоже, хана нам. Не отобьемся. Курганник! Что там?

— Да что там… Правильно ты сказал: хана нам. Орден Чистоты пожаловал, ползуна Владыке в зад!

Фирг, внимательно слушавший диалог, взревел, соплеменники подхватили его крик, Курганник забормотал на мутантском наречии.

— Надо с ними поговорить, — неуверенно предложил Артур, — может, они захотят объединиться…

— Когда у нас полон двор мутантов? — Хамло неслышно возник рядом. — Уходить надо, пока они штурмуют ворота. Только все не уйдем, кому-то придется оборону изображать. А так — есть у меня тайный ход, хороший, проверенный…

Артур следил за Тимми: девушка держалась молодцом. Угроза смерти никак на нее не повлияла, Тимми жевала самокрутку, полуприкрыв глаза.

— Уйдем к Северному братству. Или к башмачникам, лучше к башмачникам, Горб мужик нормальный, — Хамло улыбнулся, — а нефтяник Гарпун — алчный придурок. Только добровольцы нужны, чтобы прикрыли. Смертники.

— Мутантов пустят? — Курганник встал у Хамла за плечом. — К башмачникам твоим? Это же считай в центре Москвы, да?

Хамло замялся. Видно было — не готов он решать за чужих людей. Вождь Фирг прислушивался, взрыкивал. Артур вдруг с холодной ясностью понял: сейчас Курганник вызовется помирать. Чтобы своих защитить — и мутантов, и Артура, и даже Тимми с Маузером.

— Нет. — Артур смотрел прямо на коновала. — Нет, Курганник. Не ты.

Вождь разразился речью на своем языке: бил себя в грудь, мотал гривой, скалился. Курганник что-то ответил Фиргу и только потом — Артуру.

— Извини, Артурка, должок за мной. Эти, из Ордена, все мое племя положили — и отца, и братьев, и дядьёв. А меня оставили. За тем, видать, чтобы я отомстил. Есть, знаешь, такая ненависть, которая жить заставляет. И меня держала. Потешусь напоследок, отправлю на их небеса несколько святош. Взрывчатка есть, хозяин? Беспомощно лупающий глазами Хамло кивнул.

Воцарилась тишина, даже мутанты затаили дыхание. Фирг развернулся к своим, ткнул троих, как показалось Артуру, наугад, в грудь, приказал что-то. Мутанты подошли к Курганнику и встали рядом. Добровольцы. Смертники.

— Вход в подземелье за вами взорву, — Курганник потер руки, — чтобы мясники следом не пробрались. Давай, хозяин, собирай людей. И уходите. Защитите Москву.

* * *

Крепкую стену возвели люберецкие и крепкие ворота построили. Монахи Ордена Чистоты штурмовали крепость, каждый миг ожидая контратаки. Это были отборные бойцы, крепкие, тренированные, отлично вооруженные, их сердца наполняло воодушевление: Хамло, глава люберецких, пригрел у себя мутантов, целую ораву, а значит, все внутри подлежали уничтожению. Очищению.

К удивлению монахов, люберецкие особого сопротивления не оказывали: смолкла сирена, прекратили стрелять с дозорных башен. Видно, затевали какую-то пакость. После короткого совещания монахи решили штурм не прерывать, но проявить осторожность: мало ли что. Хитрость мутантов известна всем.

Поэтому, когда стрельба возобновилась и с башни жахнули из гранатомета, они воодушевились: противник проявил себя. Потерь пока не было, люберецкие ни по кому не попали, и монахи, затянув священный гимн, ринулись на приступ с новыми силами.

Монахи не подозревали, что одновременно с выстрелом из гранатомета прозвучал другой взрыв — по команде Курганника завалили вход в подземелье. Сам Курганник приготовился стрелять с башни вместе с мутантом, имени которого не знал и не желал узнавать: ни к чему новые знакомства на пороге смерти. И сам Курганник не стал никому представляться, даже Артурке на прощанье не признался, что зовут его Ником. Мама так звала.

Курганник дал очередь поверх голов и спиной прислонился к бронированному листу. Отступать некуда. А помирать — не хочется. И есть еще немного времени, чтобы вспомнить всех дорогих людей и все хорошее, что в жизни было: от мирного одиночества древних могильников до мутафагов, которых он выходил. Друг, сгинувший в Донной пустыне. Жена… ползуна ей в зад и маниса в причинное место! Артурка вот. Хороший парнишка. Когда надоели курганы, Ник начал искать оседлости и пришел на ферму. И ведь Артур даже вопросов не задавал — поверил. Если бы Курганник не осторожничал, были бы у него сыновья — ровесники Артурки.

Монахи перешли в наступление, завыли гимн. Ник наизусть помнил и ненавидел эти слова. Мутант рядом оскалился, зарычал проклятия.

— Ничего, друг. Сейчас мы их заткнем.

Ник приподнялся, выстрелил. Солист забулькал, хор заткнулся. Не поняли еще, что на весь лагерь люберецких осталось четверо смертников. Не в полную силу лезут, осторожничают.

Значит, по-прежнему остается немного времени, чтобы вспомнить. И чтобы пожалеть о своем выборе: долг — одно, а жажда жизни — такая, брат, подлая штука. Она о долге не спрашивает и доводов не слушает, а шепчет в ухо: беги, Ник, беги, Курганник, не кончились еще твои странствия. Мутант заплакал. Курганник отвел взгляд.

Сейчас начнется бой, и воспоминания спрячутся, станет весело. В последний раз. Может, это те же твари, что разносили стойбище, что отца убили, братьев и дядьёв. Может, это те сволочи, которые насиловали тетку, гогоча при этом. А Ник смотрел.

— Ну, друг, давай. Покажем гадам, почем манисово дерьмо в урожайный год!

Мутант улыбнулся и поднял на плечо гранатомет. Еще двое добровольцев бежали к воротам от взорванного лаза, спешили принять участие в своей последней битве. Курганник попытался вспомнить подобающие случаю слова, какую-нибудь патетическую песню, но вспоминалось только старинное, когда-то слышанное:

Я сижу и смотрю в чужое небо из чужого окна,

И не вижу ни одной знакомой звезды,

Я ходил по всем дорогам и туда и сюда,

Обернулся и не смог разглядеть следы.

Но если есть с собой огниво и кисет,

Значит, все не так уж плохо на сегодняшний день

И махнет мне авиетка серебристым крылом,

И на Пустоши оставит только тень…

Курганник не знал ни автора песни, ни того, когда она появилась, но простые эти слова наполняли его душу смутной тоской и сожалением: не было в небе над Люберцами авиетки, никто не манил Ника Курганника в высь.

Затянули свое и мутанты, в три голоса: мрачную песню кочевых народов, потерявших свою Родину и не обретших новый дом. Курганник помнил: эту песню очень любил отец.

Воспоминания оборвались — монахи, собрав все силы, ринулись в наступление, и стало жарко. Курганник стрелял из укрытия, прятался, менял рожок, летели под ноги пустые гильзы. Упал, раненый, один из мутантов, но успел-таки забрать с собой несколько нападающих. Ночь тянулась бесконечно долго, патроны все не кончались, но на исходе были силы.

Рухнул второй доброволец, скошенный очередью, а третий вдруг бросил автомат и принялся молиться своим богам. Курганник под сплошным градом пуль подполз к безымянному товарищу, потряс его за плечо. Мутант огрызнулся. Тогда Ник оставил его в покое.

Как только монахи сломают ворота, им обоим конец. Не стоит осуждать отчаявшегося.

Ник с ужасом понял, что и сам на грани отчаяния. Смерть близка и неминуема, а так хочется вернуться назад, вместе с другими, с Артуркой, нырнуть в лаз. И бросить самоубийц за спиной. И презирать себя за слабость всю оставшуюся жизнь. Ворота содрогнулись — их таранили. Скольких Курганник убил сегодня? Не считал. Зря, наверное.

— Ну что, уроды? — крикнул он, стараясь заглушить страх. — Не терпится сдохнуть?

Стрелять, по ворвавшимся будет бесполезно. Мутанта не растормошить. Курганник оглядел оставленный Хамлом арсенал: несколько гранат, запас патронов… Решение пришло быстро. Руки дрожали, но он соорудил из взрывчатки пояс, оставил короткий шнур, который горит два удара сердца, взял автомат и спустился к воротам. Монахи уже почти выбили мощный запор. Курганник, чувствуя, как отнимаются ноги, как предательски сводит мочевой пузырь, дал очередь по приоткрывшимся створкам. Ответили огнем, не попали. Новый удар — ворота почти распахнулись, засов не выдержал. Ник Курганник отбросил в сторону автомат. Достал огниво, прикурил самокрутку.

Ворота распахнулись. Ник подпалил шнур и кинулся вперед, огромным прыжком преодолевая расстояние от жизни до смерти, от двора лагеря люберецких кормильцев до валившей внутрь толпы монахов. Оба сердца Курганника пропустили удар.

Он закричал. Монахи вскинули оружие и открыли огонь. Курганник успел почувствовать пули, врезающиеся в его плоть, но это было уже не важно: шнур догорел, и у створок ворот раздался мощный взрыв. Мир озарился вспышкой, яркой, как тысячи солнц. Свет, который поначалу казался пронзительным, сделался ласковым. Вдалеке — Ник откуда-то знал — его ждала мама, улыбалась и протягивала руки.

Мутант на вышке перестал бормотать молитву, истошно завопил и принялся расстреливать штурмовиков. Мутант был молод и совсем не хотел умирать. Но пришлось.

Хамло шел первым, за ним следовали люберецкие, потом — Артур, Маузер и Тимми, а замыкали шествие мутанты. Нарушать безмолвие никто не решался. Только Тимми вздыхала украдкой, по Курганнику, должно быть. Артур мысленно простился с коновалом, помянул и остальных ребят с фермы, умерших в походе на Москву: и погонщика Паша с его вечными банальностями, и косоглазого охотника Маклая, и Проньку-дурака, и Щуплого, и Клопа. Мысли норовили свернуть к Нике и Лане, но он одергивал себя.

Секретный ход, которым двигался отряд, раньше служил тоннелем, и по нему двигались самоходы или еще что-нибудь. На полу остались рельсы. С потолка капало, стены дышали сыростью, по ногам тянуло сквозняком. Артур боялся, что ход не выдержит взрыва, начнется обвал, но судьба была милостива к беглецам.

— Что тут было-то? — не выдержал Артур, спросил будто бы у всех, а на самом деле — у Тимми, но откликнулся Маузер:

— Метро тут было. Таганско-Краснопресненсйая линия… Метро — это вид т ранспорта такой. Подземный.

— Интересно, — Тимми старалась говорить нагловато, но получилось жалобно, — а мутафаги тут водятся? Один из люберецких обернулся:

— Кровососы. И крысы.

Артур вспомнил давнюю встречу с кровососами[10] и втянул голову в плечи. Еще не хватало. Тогда его вытащил мутант Орв, позвал из забытья. А теперь кто поможет? Вряд ли Фирг, столь легко отправивший троих соплеменников на верную смерть, обладает теми же способностями.

— Да вы не волнуйтесь. Одному страшно, а если толпой, они не нападут, — успокоил люберецкий.

Лучи фонариков, расходясь и пересекаясь, метались по стенам. Артур старался смотреть под ноги. Считать ли себя трусом за то, что ушел, не вызвался прикрывать? Считать ли трусами остальных? Нет, ни от кого нельзя требовать пожертвовать жизнью. А у него Ника и Лана, он обязан вернуться, даже если семью его убили, а ферму сожгли омеговцы. Обязан отомстить. Как Курганник «задолжал» Ордену Чистоты, так Артур должен Омеге. И лично «брату» Лексу. Что-то зашуршало в темноте впереди, Хамло резко остановился, за ним замерли люберецкие, Артур врезался в чью-то спину. Маузер вскинул оружие.

— Там, — голос Хамла звучал еще тише, чем обычно, — там дети, что ли?

Тимми начала проталкиваться вперед, Артур, особо не задумываясь, двинулся за ней, выглянул поверх плеча Хамла. Действительно дети. От совсем маленьких, как Лана, до ребятишек постарше, сезонов двенадцати-двадцати. Все они были голые, грязные, до ужаса истощенные — колени толще бедер, черепа обтянуты тонкой кожей, сальные пряди волос падают на глаза. Дети сидели на рельсах, босые ноги в холодной грязи… Тимми длинно всхлипнула и рванулась вперед, Артур перехватил ее за руку:

— Тихо. Напугаешь.

Взрослые застыли, не зная, что делать. Шепотом передавали назад новости: нашли толпу беспризорников. Тимми высвободила руку, шагнула вперед, присела на корточки перед крайней малышкой:

— Привет. Ты понимаешь меня? Приве-ет! — Ее голос звучал ласково.

Малышка сунула в рот грязный кулак. Она ничем не напоминала Лану, чистенькую девочку, росшую в любви, но Артур чуть не заплакал в голос: а если его дочь сейчас такая же? Голодная, брошенная, никому не нужная… Кстати, где матери этих детей? Где их отцы? Артур сел рядом с Тимми и спросил девочку:

— Где твоя мама?

Кажется, мальчик постарше понимал его или хотя бы осознавал, что взрослые желают добра. Он подполз — тощие ноги не держали — ближе, перевалившись на бок, сел, и Артур смог рассмотреть его вздутый живот с торчащим пупком.

— Дайте им еды. — Тимми обращалась к Хамлу. — Они же с голоду умирают.

— Так сразу нельзя… Подумаем. Сразу мясо — нельзя, — пробормотал Хамло.

— Костер жечь надо. — Артур узнал рык Фирга, вождя мутантов. — Варить еда. Дети умирать… нельзя.

— Где твоя мама? — повторил Артур. — Папа? Мама?

— М-ма, — сказал мальчик, глаза его блестели в свете фонарей. — М-ма. П-па. М-ма. — И протянул руку грязной ладонью вверх, выпрашивая еду.

Сколько же они здесь живут? Откуда пришли? Девочка следила за протянутой рукой жадными глазами.

— Нужно куда-то в сторону отойти, — произнес Хамло, — в укромное место. Не здесь же кашеварить.

Тимми придвинулась к малышке вплотную и с осторожностью коснулась спутанных волос. Вспомнила свое детство на свалке, наверное. Ребенок не отпрянул. Мальчик твердил свое «м-ма, п-па», остальные ребята придвигались ближе, пристально глядя на взрослых. Артуру показалось, что глаза их светятся в темноте, на самом деле они отражали свет фонарей.

— Где мама? — повторил Артур громче.

С трудом, покачиваясь, поднялась грязная, страшно истощенная девочка. Она была старше остальных, на пороге подросткового возраста. Все ребра можно пересчитать, подвздошные кости выпирают. Голая, босоногая, нечесаная.

— Да что же это… — простонал кто-то за спиной Артура. — Как моя доченька… Да как же это…

— Дядя, — девочка шагнула к Артуру, — мама там… Взмах тонкой, как палка, руки. Артур пригляделся: от основного тоннеля влево уходил еще один, поуже. Служебный, должно быть. Он уже поднялся и приготовился идти за девочкой, но Маузер, до этого хранивший молчание, перехватил его:

— Стой. Откуда ты знаешь, может, там засада.

— Какая засада? — возмутился Артур. — Ты не видишь — дети еле живы! Думаешь, их специально… — И осекся. Крякнул Хамло, ухнул Фирг, хмыкнула Тимми.

— Я видел, как на детей заманивали, — Маузер говорил спокойно, — эти… бараны горные. Особенно на девочек. Люди десятками попадались: подойдут к такой малышке, а она на взрывчатке сидит. У них, понимаешь, считалось, что сразу после этого ребенок в рай попадает. Знаешь, кто тех уродов больше всего ненавидел? Свои же. Нормальные мусульмане.

Кто и кого ненавидел и какие «бараны» сажали детей на взрывчатку, Артур не понял.

— Эти голые. И сидят на рельсах. Тимми поднялась, ткнула Маузера в бок кулаком:

— Я пойду. Я не зассал, вот еще, детей бояться. Разведаю и за вами вернусь. Только всех детей не тащите, вон с девкой схожу.

— Что, малой, — заржали из толпы, — глаз на девкy положил?

— Это кто там выступает? Иди сюда, я тебе глаз на жопу натяну! Артур, со мной пойдешь?

Артуру ничего не оставалось, кроме как согласиться, — выслушав исповедь Томы-Тимми, он невольно стал ее пособником и теперь не мог отказать девушке. Тимми обогнула сидящих детей, подошла к говорившей девочке, взяла ее за руку:

— Ты идти сможешь? Или тебя понести?

Похоже, диалог со взрослыми отнял у девочки последние силы — она начала оседать на пол, Артур еле успел ее подхватить. Девочка оказалась невесомой, чуть тяжелее Ланы. На руках у Артура она очнулась, залопотала. Тимми нахмурилась, первой шагнула в тоннель, светя фонариком под ноги. Артур с осторожностью двинулся за ней, стараясь не споткнуться. Вид у тоннеля был необитаемый, вряд ли тут часто ходили. Сзади раздались шаги — догонял Маузер.

— Сдурели, — сообщил, он в пространство, — и я вместе с вами сдурел. Артур, ты чего ее на руках тащишь? Случись что — чем оружие держать будешь? Тимми! Ну придурок… А если ловушка?

— Ты обо мне не беспокойся, — огрызнулась Тимми пацанским голосом, — ты лучше помоги.

Маузер направил луч света под ноги Артуру и вытащил свой любимый пистолет из кобуры. Здесь было еще сырее, чем в основном тоннеле, вода капала с потолка, и ноги по щиколотку тонули в холодной грязи. Эхо носилось по подземелью и разбивалось о стены. Артуру показалось, что кто-то тронул его лицо, он отшатнулся, Маузер высветил колышащееся мочало то ли корней, то ли плесени. Шли долго, руки устали, но свою ношу Артур никому не хотел передавать — девочка, похоже, уснула.

— Ну и где? — Маузер задал вопрос, интересующий всех.

— Не знаю, где, но хотели бы устроить засаду давно устроили бы, — Тимми остановилась, обернулась, — или вообще взяли бы нас в основном тоннеле, это же проще некуда. Один ба-бах — и только выковыривай из-под обвала останки… Эй, детка, где мама? Спит она, что ли?

— Ты топай, — велел Артур.

Возможно, девочка бредила, никаких родителей не было здесь и в помине. Запах подземелья, тяжелый, сырой, изменился — потянуло тленом. Капли все чаще срывались с потолка, со всхлипом разбивались о лужи, скатывались по щекам и лбу. Тимми продвигалась вперед с громким чваканьем — ноги вязли в грязи. Артур выбился из сил: невесомая поначалу девочка будто налилась тяжестью. Даже свет фонарей словно устал и поблек.

— Тупик, что ли? — пробормотала Тимми. Маузер с Артуром поспешили к ней. Тут, наверное, произошел обвал и завалил проход. Артур осмотрелся, но не нашел сухого места, чтобы положить свою ношу. Маузер, не опуская пистолета, приблизился к завалу, прошелся вдоль — ничего. Только плесень свисает патлами и влага поблескивает на ней. Ребенок на руках Артура зашевелился.

— Давно завалило. Может, их родители на той стороне остались? — предположил Маузер.

— Пойдем, — Тимми развернулась, — надо кормить доходяг, а не теории разводить. Если родители там, мы им ничем не поможем.

Артур сделал шаг, и под ногой что-то хрустнуло. Моментально оказавшийся рядом Маузер подсветил: в грязи валялся давно истлевший труп — лохмотья, кости. Тимми согнулась пополам: ее тошнило.

— Мама, — пробормотала девочка ясным голосом, — мама здесь.

Как наяву Артур увидел страшную картину: взрослые и дети укрылись от начинающейся войны с Омегой, а может, жили в подземельях уже давно. И вдруг — обвал. Взрослые гибнут под грязью, камнями, обломками бетонных плит. Кого-то дети вытаскивают, чтобы этот кто-то, раненый, умер уже здесь…

— Пойдем. — Тимми старалась не смотреть на останки.

Девочка внезапно начала вырываться с недетской силой, Артур, растерявщись, выпустил ее, и она упала… Нет, не упала — в воздухе развернулась, приземлилась на все четыре немыслимым образом вывернувшиеся конечности и зашипела. Глаза ее в свете мечущихся фонарей сверкали зеленым, девочка показала зубы — острые, мелкие. Забыв о роли парня, завизжала Тимми, и Артуру показалось, что кто-то вторил ей в основном тоннеле. Зашуршало под потолком, Маузер глянул туда, вскрикнул и принялся палить. Артур задрал голову, и его сковал ужас.

Цепляясь за бороды плесени и мочала корней, по потолку спинами вниз бежали человекообразные твари. Две цепкие руки, две ноги, голова с непомерно вытянутыми челюстями, светящиеся зеленым глаза. Твари появлялись из дырки под потолком, над завалом.

— А вот и мама! — не прекращая стрелять, крикнул Маузер.

Тимми дал по мутантам очередь из автомата, с потолка посыпались камни. Артур не сводил взгляда с «девочки» — теперь понятно было, что вовсе существо не истощено, а огромные ее суставы — просто не человеческие, ноги выворачиваются коленками назад. «Девочка» скалилась, пританцовывала, собираясь прыгнуть. Артур непослушными пальцами потянул из кобуры пистолет.

Твари, не обращая на троих людей внимания, двигались к основному тоннелю. Артур представил, что сейчас там происходит, и похолодел.

— Стреляй! — завопила Тимми. У девушки так дрожали руки, что она не могла прицелиться.

«Девочка» снова зашипела и попятилась. Челюсти ее, вопреки опасениям Артура, не вытягивались, лицо оставалось прежним: крайне худой детской мордашкой.

— Дядя! Дядя, дядя, дядя! Дя-дя!

Видно, набор слов у мутантки был небогатый, необходимый для того, чтобы заманивать неосторожных путников. Почему она потащила людей сюда? Почему зрелые твари не устроили засаду прямо под потолком в основном тоннеле, а послали детей?

— Не могу. — Артур зажмурился. — Ребенок же. Не могу.

— Слюни подбери! — рявкнул Маузер и выстрелил. «Девочка» тонко вскрикнула. Стало тихо, только шуршали удаляющиеся уродцы.

— Бежим! — Тимми сделала два неуверенных ша- га. — Там наши…

— Погоди. Нужно разобраться.

Маузер подошел к завалу, сунул пистолет Артуру и принялся карабкаться наверх, аккуратно ощупывая камни. Артур от удивления распахнул рот.

— Я о таком слышал. Коллективный разум. Черт, не думал, что они настолько антропоморфны, а то бы сразу сообразил. Она нас потащила, чтобы сигнал подать стае. А там, должно быть, матка. Центр, мозг. Прибьем — все окочурятся. Артур напряженно прислушивался, но грохот выстрелов сюда не долетал.

— Игорь! — завопила Тимми. — Игорь, не дури! Думаешь, они логово без присмотра бросили?! Игорь, пойдем отсюда, пойдем к нашим!

Маузер, которого на самом деле звали Игорем, не соизволил ответить, и вмешался Артур:

— Там куча тварей. Если наши не справятся, мы погоды не сделаем. Лучше рискнуть.

Маузер уже был наверху и подсвечивал фонариком лаз, из которого появились мутанты. Артуру подумалось, что монахи Ордена Чистоты не так уж неправы: тварей нужно уничтожать. Конечно, таких, как Фирг, Курганник и Орв, отделить от пакости, а вот кровососов и этих — сжечь. Что же такое творится в Москве, если подземелья заняла натуральная нечисть? Что происходит с Пустошью, если никому нет дела, если никто даже в двух шагах от дома дрянь не истребляет?

— Нормально, протиснемся. Тим, не дури, — говорил Маузер. — Боишься — сиди внизу. Но учти: если они вернутся, тебя сожрут. Видел, какие у девочки зубки? А? Так у взрослых поболее будут. Тимми всхлипнула:

— Игорь, я боюсь. Игорь, пойдем отсюда!

Артур почувствовал слабый отголосок ее страха. Как на Полигоне. Это что же там такое за обвалом прячется, если «в голову шибает»?

— Ты в дырку лезть боишься, а не мутантов. Давай, Тимми, будь мужиком.

— Надоело! — заорала Тома. — Надоело мне мужиком быть! Что ты от меня требуешь?! Чтобы я с тобой на смерть пошла?! Так и скажи, я пойду… Артур схватил ее за плечи и как следует встряхнул. Маузер сверху крикнул:

— Заговаривается наш Тимка!

— Да знаю я все про нее, — огрызнулся Артур. — Хватит уже врать, Маузер. Вот кто ты такой — понятия не имею, а про Тому знаю. Давай уже быстрее говори, что делать.

— Томку сюда не затащишь. Вот что, оставайся с ней, жди меня. Если через десять минут… Тома знает. Если я не появлюсь, уходите. — Подтянувшись, Маузер скрылся в дыре.

По спине Артура продрал мороз. Так же он боялся малышом, когда просыпался ночью, а рядом — никого, и чудятся злобные глаза, следящие из углов. Теперь он так же беспомощен, но не один, а с плачущей девицей. И тишина. Глухая, будто ватная, тишина подземелья. Труп «девочки» в грязи.

Артур представил, как была бы организована расчистка силами Омеги: яркое освещение, люди в форме, вооружение, взрывчатка, огнеметы. От нечисти не осталось бы и следа, а тоннелями снова можно было бы пользоваться, даже пустить по ним поезда — для удобства людей.

— Ты подземелий боишься? — спросил Артур у Томы, чтобы отвлечься.

— Да. А узких лазов — вообще. Не могу, клаустрофобия. Десять минут — это до шестисот досчитать. Скоро уже… Что-то его не слышно. Может, ты слазишь посмотришь?

У них был только один фонарь, Артур не мог оставить Тимми в темноте. Сверху посыпались мелкие камни, из лаза показались ноги Маузера. Он скатился вниз и крикнул:

— Уходим! К основному тоннелю! Живо! Не дожидаясь объяснений, все рванули вперед. На бегу Маузер пояснил:

— Их там тьма. И кости. Они людей жрут. Там такая… главная тварь. Матка. Ее не взять. Может, наши отобьются. Успеть бы.

В основном тоннеле шел бой. Артур споткнулся о труп «ребенка», потом налетел на труп взрослого мутанта. Ревел Фирг, бахали одиночные выстрели, строчили автоматы. Маузер сшиб Артура и Тимми на землю.

Вроде бы перевес был на стороне людей, но тварей еще оставалось предостаточно. Ближайшая прыгнула на Артура — Маузер сбил ее выстрелом. Тварь заверещала, клацнула челюстями возле Артурова лица и рухнула. В отличие от детенышей, взрослые мутанты сходства с людьми не имели: удлиненные, волчьи, челюсти с клыками, серая кожа, вывернутые ноздри, глаза с вертикальными зрачками, короткая полосатая шерсть.

— Фига се гибрид кота с обезьяной! — удивился Маузер шепотом.

— Что за мутафаги? — не понял Артур.

— Здесь кошек нет, — Тимми нервно хихикнула, — вымерли, сволочи. Туда им и дорога!

Артур успел пристрелить четыре твари, прежде чем бой закончился. Поскуливали раненые мутанты, мужики их добивали прикладами, чтобы патроны не расходовать. Отряд потерял пятерых, семеро, в том числе вождь Фирг, были ранены — сполна заплатили за доверчивость.

Глава 19

ПЕПЕЛИЩЕ

Сначала Лексу от выпитого сделалось легче: мысли будто погрузились в туман, обесцветились, как краски в сезон дождей, а вот потом разболелась голова. Хотелось раздвинуть кости и поскрести мозг, успокоить. Со временем боль усилилась. Она разливалась волнами, пронзала, будто от виска до виска вгоняли иглу. Тысячу игл. Затошнило, Лекс перевернулся на живот, но его не вырвало.

Мир перед глазами танцевал, небо пикировало авиеткой и, казалось, вот-вот упадет прямо на него, размажет по земле. Лекс приподнялся на руках и потряс головой. На спину легла рука Глыбы:

— Эй, ты чё, а? Совсем погано, да?

— Ну и дрянь вы пьете… Башка сейчас лопнет.

— Это от нервов, капитан. — Барракуда сунул ему под нос флягу с водой. — Пей, полегчает.

Фляг было три, и они летали перед носом. Рук, их держащих, тоже было три. Лекс поймал флягу и присосался к горлышку. Вскоре его вырвало — действительно полегчало. Но боль не прошла.

— В лазарет тебе надо, чтоб доктор настойку дал, — с сочувствием сказал Глыба. — И больше не пей много, нельзя тебе этого.

— Понял уже. — Лекс сел на корточки, мир все еще покачивался.

— Проводить тебя? — вызвался Барракуда.

— Сам дойду, не инвалид… И спасибо вам за поддержку.

Поднявшись, он побрел к лазарету мимо компаний босых наемников, сушащих портянки, мимо отстраненных офицеров, мимо длинных палаток. Почему-то он вышел к штабу. На пустой площадке валялся простреленный мешок, темнела подсохшая кровь.

К горлу подступил ком, и Лекс метнулся за нагромождение металлических пластин. Его вывернуло. Еще и еще раз.

К лазарету он продвигался окольными путями, чтобы Кир не видел, в каком состоянии однокашник. В детстве Лекс точно так же обходил скопления ровесников. Заметят — начнут дразнить; не стерпишь — будешь бит. Выходит, все повторяется? С той разницей, что вокруг уже не подростки и на кону не синяки, а жизнь, если промахнешься — расстрел.

Возле лазарета курил белобрысый лекарь, которого Лексу представил Кир, но фамилия вылетела из памяти. Лекарь щелчком выбросил самокрутку и шагнул внутрь. С ним иметь дело не хотелось, но башка раскалывалась, и темнело в глазах. Потоптавшись у входа, Лекс бесшумно отодвинул полог палатки и замер.

На подобии стола лежал труп мутанта с разрезанным животом. Из грудины торчала тонкая пила, во внутренностях копошился темноволосый лекарь в респираторе. Уперев руки в окровавленных перчатках в бока, белобрысый стоял к Лексу спиной.

— Ты посмотри сюда! Какая печень… Ух-х! Да наш механик глаз отдал бы за такую печень! Одну пропил — на тебе вторую, — восторженно говорил темноволосый.

— У них по два сердца бывает, — заметил белобрысый. — Давай посмотрим? Двойной контур кровообращения, представь, а? Изумительно! Хотел бы я в этом покопаться…

— А чего нам! Давай!

Темноволосый принялся пилить грудину. Похожий звук получается, когда ножовкой режут металл. Труп колыхался из стороны в сторону, внутри у него булькало и чавкало.

— Да чего ж он такой вонючий! — Блондин отступил на шаг.

— А человек, что, вкуснее пахнет? Еще гаже. О! — Темноволосый ухватился за ребра, с треском развел их в стороны и, сунув руки в грудную клетку мутанта, с чваканьем достал сердце. — Одно. Зато какое! Ты посмотри! О-бал-деть!

Лекс сглотнул, попятился и перевернул ведро с водой. Научники обернулись, темноволосый стянул респиратор: лицо вытянутое, подбородок тяжелый, вокруг глаз — морщины, как у людей, которые много смеются.

— У нас тут, молодой человек, вскрытие. — Не выпуская из рук сердце, лекарь шагнул к Лексу. — Подержи-ка! Лекс не сдвинулся с места, уставился на истекающий кровью комок.

— Спасибо, — отодвинул окровавленную руку. — Мне бы что-нибудь от головы. Блондин изменился в лице, схватил коллегу за шкирку и оттащил, приговаривая:

— А ну не лезь к парню. Он это… он ко мне вообще-то.

— Ну и ладно. — Темноволосый пожал плечами, достал скальпель и разрезал сердце. Лекс покинул палатку, белобрысый увязался следом:

— Идем, есть у меня одно средство. Лекс остановился. Блондин махнул рукой:

— Не бери в голову, он всегда такой шутник!

В палатке, заваленной коробками, лекарь усадил Лекса на стул, нашел склянку мутного стекла, накапал лекарство в стакан, развел водой и протянул:

— Выпей, полегчает.

Спиртовая настойка отдавала травами и драла горло не слабее бормотухи. Проморгавшись, Лекс прочел во взгляде лекаря сочувствие. Или померещилось?

— Меня Краузером зовут, — напомнил блондин. — Ты извини, если не в свое дело лезу… Парень тот толстый, чернявый приятелем твоим был? Лекс смотрел в упор и молчал.

— Я это к чему… Ты поосторожнее с Киром, ладно?

— Спасибо, что предупредил, я знаю. — Лекс криво усмехнулся.

— Всегда пожалуйста. Я-то понимаю, что это все не по-человечески. И ты, и деревня разграбленная, и бабы… — Он махнул рукой. — Мое дело маленькое. Как со своими разберешься, спать ложись. Голова будет кружиться, но это нормально. И еще мой тебе совет: не пей на службе.

Лекс кивнул и направился к своей роте. При каждом шаге в голове словно граната взрывалась, но постепенно боль начала стихать. Отдав распоряжения взводным, он завалился в палатку. Его трясло, зуб на зуб не попадал. Нужно держать ухо востро. Главное — пережить эту войну, а там — возвращение в гарнизон и мирная жизнь без Кира. Или Кир — его проклятие навсегда?

Настойка лекаря Краузера подействовала, Лекс еле отстоял вечернее построение, упал и сразу же отключился.

Спал он без сновидений до сигнала трубы. Вскочил, протер глаза, бездумно оглядел взводных. Всё как обычно: подъем по сигналу, потом построение. Солнце точно так же будет пылать над горизонтом и поджаривать экипажи в танкерах, ветер — гонять по дорогам пылевые смерчи, вода — нестись по склонам мутными потоками в сезон дождей… Но что-то изменилось. Когда проснулась память, Лекс вспомнил что — и стиснул зубы. Итак, переправа, а затем поход на Москву. Сгоревшие деревни и ни в чем не повинные фермеры, расстрелянные в упор. Вся дрянь Пустоши, все то, что подлежит уничтожению, перекочевало на север.

Занимался рассвет, на западе небо еще не посветлело, восход обозначился розовой полоской, царили липкие предрассветные сумерки. На улице уже строились заспанные рядовые с загорелыми до черноты лицами и руками. Вдоль шеренги солдат бегали сержанты, прохаживались понурые взводные. Лекс пятерней пригладил волосы, потер глаза — умываться было нечем — и шагнул из палатки.

— Здравия желаю, бойцы! — прохрипел он. Грянуло приветствие.

Его люди. Во взглядах — обожание. Они за командиром и в Разлом, и в пустыню. Жаль их. Скорее всего, Кир отправит роту на передовую в надежде, что Лекса пристрелят, а если нет, наверняка потом что-нибудь подстроит, и хорошо, если все закончится разжалованием. Пока проходило построение, Лексу надлежало явиться в штаб.

Там пока было немноголюдно. Скучали офицеры, над картой склонились Гриц и Кир, чертили дорожки пальцами. Гриц начал без прелюдий:

— Наступать приказано через час. Наш батальон — в авангарде. Это великая честь, гордитесь, бойцы. Лекс ухмыльнулся. Кир подхватил:

— Первыми пойдут роты капитана Эсвана и Лекса, следом…

Улыбка Лекса стала шире и теперь напоминала оскал. О расстановке сил он не слушал, но, когда стали зачитывать указания свыше о поведении с местными, насторожился.

— Если ферма оказывает сопротивление, все ее население должно быть истреблено, — читал. Кир радиограмму. — Даже если сопротивление не оказывается, мужское население должно быть взято на учет, любого подозрительного мужчину — расстреливать без разбирательств. Любое оружие подлежит конфискации. Мутанты причислены к врагам и должны быть уничтожены. Выступаем по сигналу. На сборы — час. Приказ поняли? Исполняйте!

Офицеры бросились к выходу, Лекс брел последним. Он не спускал глаз с Кира, надеясь прочесть в его взгляде презрение или ненависть, но ничего подобного: холодное спокойствие и решимость.

В лагере царил переполох: палатки снимали, скручивали рулонами и грузили в машины. Хватаясь за голову, туда-сюда носился повар в поисках недостающих мисок и ложек. В стороне рядовые драили котел тряпками — воду решено было экономить.

Перед отправкой каждый наполнил флягу водой из цистерны, троим рядовым, стоящим в конце строя, не хватило. Поднялся гвалт, и Лекс приказал поделиться с бедолагами. Свернув лагерь, взводы в ожидании сигнала столпились напротив грузовиков.

Взревела труба, и солдаты оперативно погрузились, Лекс подбежал к танкеру Глыбы, пожал руку ему и Барракуде, нырнул в люк. Кусака был трезв и со скорбью смотрел перед собой мутными, глазами.

— Хорошо справился, парень, — проговорил он. — А я вот, видишь… спился!

Теперь Лекс понимал, зачем люди пьют: чтобы залить пустоту, заполнить отравой потерю смысла. Наверное, поэтому пили его мать и отчим.

Пока Лекс занимался делом, чувство вины его не глодало, но, запертый в дребезжащей железяке, он не находил себе места. Глыба рулил, Барракуда ковырял ногти, Кусака обозревал дали, невидимые другим. Надев шлем, Лекс высунулся в люк.

В начале колонны шли танкеры, потом грузовики, следом танкеры другого батальона, и так, казалось, до самого горизонта. Двигались медленно. Замирали. Трогались дальше. Вереница рычащих чудовищ на фоне мертвого города, присыпанного пылью.

Мост будоражил воображение: гигантские сваи были вбиты глубоко в грунт, обмотаны цепями. Цепи тянулись через весь Разлом и, припаянные к столбам, служили ограждением. Сам мост был спаян из блестящих листов стали, которые не ела ржавчина. По-видимому, строителям не хватило листов, и кое-где попадались железные заплаты. Заплаты проседали под гусеницами танкеров, мост скрипел, стонал и раскачивался. Машины ехали по одной, чтобы не перегружать мост, но Лексу думалось, под танкером переправа рухнет. Мост устоял.

Горизонт посветлел, выглянуло солнце, и скользящие лучи заиграли золотом на железных боках машин. Пока не жарко, можно и поглазеть, подумал Лекс и выбрался на кабину танкера. Следом вылез Барракуда, донесся возглас Глыбы:

— Куда, мутафаг? Мне одному тут жариться, да? Барракуда развалился на броне, улыбнулся и сказал:

— Наслаждайся, пока ничего не горит, не воняет… Из люка высунулась голова Кусаки.

— А ну в салон! — прикрикнул на него Барракуда. — Глыба, утащи его, свалится же ведь!

Глыба не отреагировал, тогда Барракуда принялся заталкивать Кусакину голову в кабину:

— Вот же мутафажьи мозги! Да исчезни же ты! Исчез-ни!

— Какой ты нудный! — вздохнул Кусака и втянулся обратно.

Мост остался позади. Ползущий по нему танкер казался игрушечным. Из Разлома вырывался пар, взлетал к небу и растворялся. До чего красиво утреннее небо — голубое!

По обе стороны дороги бугрилась застывшая лава, чуть дальше возвышались остовы домов. Древние машины наполовину вросли в наносы из песка, пыли и ржавчины, многие были перевернуты вверх днищами, раздавлены, разорваны. И ни признака жизни. Вот и хорошо. Подольше бы фермы не встречались на пути, потому что их хозяев ждет незавидная участь.

Колонна выехала за пределы города Древних и ползла, как бесконечная, окутанная пылью змея. Дрожала земля, все живое бежало прочь, и, напуганный, затихал даже ветер.

Глава 20

КАК ЗЯМА ДЕРЕВНЮ СПАС

Зяма сидел на камне, раскачиваясь из стороны в сторону, и выл. Потом завывания превратились в грустную песню. Зяма с детства сочинял и тут же забывал песни. Если бы он был грамотным и записывал их, то стал бы странствующим музыкантом, бродил бы от фермы к ферме и радовал людей. Вот и сейчас от глубочайшей обиды из его души полились слова:

Я странник в мире несправедливом.

И сердце мое умывается кровью,

Мне так хотелось побыть немного счастливым,

Но опять меня кормят болью.

Боль каплет слезами в желтую землю

И прорастает камнями,

Колючками прорастает,

И…

Зяма задумался, вспоминая, что еще произрастает в Пустоши, и забыл, о чем пел до этого. Помнил только — так хорошо складывалось, что самому нравилось. На ферму он решил зайти позже, а сначала навестить старого друга Что-что.

Что-что был с детства глуховат и потому мог без ущерба для здоровья часами слушать стихи Зямы. Размышлял он при этом, конечно, о своем, но вид имел подобающий случаю — задумчивый.

Ферма, которую охранял Что-что, находилась недалеко от гарнизона. Ходить по Пустоши в одиночку опасно — это даже ребенок знает, и Зяма вооружился увесистой железкой с острым концом, похожей то ли на тонкую дубину, то ли на пузатое копье. От волков она, конечно, не спасла бы, но уверенности Зяме придала изрядно.

Пока он добрел, во рту пересохло и захотелось есть. Обычно Что-что вел его к себе домой, заваривал душистый чай и угощал лепешкой. На это Зяма и рассчитывал. Подкрепится, песню ему споет, а вечерком и домой можно.

Что-что завидел гостя с дозорной вышки. Зяма помахал ему, улыбнулся и потопал к воротам бодрым шагом. Вообще-то во время дежурства Что-что не мог его слушать, Зяма знал об этом, но постоянно забывал. Отворилось окошко в воротах, и оттуда донеслось:

— Зяма, уходи, я занят. Работа у меня, о!

— Пусти попить, а то подохну, — прохрипел Зяма.

— Что-что?

Пришлось орать. Бормоча, Что-что все-таки впустил Зяму, и тот бросился к колодцу, вытащил ведро, полное живительной влаги, булькая, напился и вылил остатки себе на голову. Насупившийся Что-что стоял в сторонке и дергал клочковатую бороду.

— А еще я голодный, — пожаловался Зяма. — Из Омеги выгнали, домой надо.

— Что?

— Жрать хочу, подыхаю! — прокричал Зяма. Что-что насупился еще больше, заплямкал губами, покусал ус и забормотал:

— Жрать он хочить. Все хочуть. Голод у нас, пухнем, понимаешь, с голодухи. Крошки во рту со вчера у меня не было. Понял?

— Но для меня-то, для друга…

— Иди отсель, пока не поколотили! Пошел, пошел!

Обиженно хлопая глазами, Зяма позволил вытолкать себя за ворота. Исполненный печали, он побрел домой, по пути слагая грустные песни. Вскорости ему снова захотелось пить, и он стал слизывать катящийся пот. Оружие куда-то делось, но Зяма уже не боялся ни волков, ни ползунов, ни кетчеров — он хотел умереть. Старый друг предал, поступил с ним подло.

Минуя гарнизон, Зяма хотел было попросить воды, но возле самых ворот передумал: во дворе что-то горело, черный дым тянулся к небу, ржали лошади, кто-то стонал. Забыв об усталости и обиде, Зяма ускорил шаг — от беды подальше.

К счастью, мутафагов ему на пути не встретилось, зато попалась омеговская колонна. Завидев ее издали, Зяма залег в неглубоком овраге и ждал, пока машины не скатятся с пригорка. Взобравшись на другой холм, он увидел ферму и, радостный, побежал домой.

С восточной стороны тянулся дымок, щекотал ноздри. Пахло жженой шерстью. Чем ближе Зяма подходил, чем тревожнее становилось на сердце. Ворота распахнуты. Нельзя же! Вдруг панцирные волки или кетчеры? На дозорной вышке — никого, и во дворе пусто. Конюшня была открыта, лошади молчали, зато манисы как взбесились — свистели и щелкали. Людей нет. Никого. Даже шлюх.

Подул ветер — горелой шерстью запахло сильнее. «Куда все подевались?» — подумал Зяма и заорал:

— Эй, где вы все?! Это я пришел! Никто не ответил, растерянный Зяма добавил:

— Меня из Омеги выгнали! Ни за что! Я старался лучше всех, а они все равно.

Безмолвие. Ветер перебирает лопасти ветряка. Лошади успокоились. Постепенно до Зямы начало доходить, что случилось несчастье. Отказываясь в это верить, он побрел против ветра, на запах.

Дымил пустой сарай, где держали молодых манисов. Он почернел от копоти, но выстоял — ни камень, ни железо не горят. Как же тогда он вспыхнул? На двери висел огромный замок, сама дверь погнулась, будто ее пытались сломать изнутри.

Зяма нашел в соседнем доме зубило и сбил замок. Испачкав руки сажей, открыл непослушную дверь, переступил порог, заорал и выбежал на улицу. Там были кости. Почерневшие скелеты с челюстями, разведенными в предсмертном крике. Людей согнали сюда и подожгли. Всех.

На четвереньках Зяма пополз прочь, причитая и скуля. У ворот опомнился: манисы ж некормлены! Некому их кормить! Побежал в амбар, но не нашел там ни зернышка. Погреба тоже опустели. Забрали всё, даже лепешки из кухонь.

Голодный Зяма обшарил дома, но обнаружил лишь черствый сухарь, сгрыз его, сел посреди пустой комнаты и заревел в голос. Здесь Артур-хозяин жил. Хороший хозяин, справедливый. И жена у него добрая, Ника. А дочку-то, дочку как жалко! Ушел служить Артур, всех мужиков угнали — и вот, разграбили деревню! Почто баб-то с детишками губить? Изверги!

Дурной мужик был Зяма, но добрый. За это терпели и его, и дурацкие стишки. Он любил односельчан, а сейчас осознал, что остался один, осиротел. Ферма цела, но ее убили — вынули из нее душу. Он один не сможет оживить ферму, его слишком мало.

Лошадок и манисов жалко — перемрут ведь от голода. Отпустить их, что ли? Да как отпустить, манисы ж на него первого и нападут! Надо телегу взять, запрячь лошадку и поехать к людям. Должны приютить. Он им — лошадь, они его — к себе.

Согреваясь этой мыслью, Зяма побежал на конюшню и с ужасом обнаружил, что она пуста. И лошадей угнали, вот же ненасытные! Поубивали, наверное, и на костре жарят.

Зяма думал, что на ферму напали бандиты или мутанты, о причастности Омеги он не допускал мысли.

Кособокая телега с крытым верхом стояла на месте, а толку с нее без лошадей? Манисов Зяма боялся, и обращаться с ними не умел. А вдруг бросятся, руку отхватят? Те, что в сарае, уж точно голодные!

Что же делать-то? Не идти же пешком по Пустоши! На всякий случай он заглянул в гараж — налетчики, само собой, машины угнали. До ближайшей фермы долго, если шагом, а если бегом, до темноты можно успеть. Но ведь ползуны вылезут, могут в холмовейник затянуть, волки тоже… Если идти, то не сегодня.

Зяма покосился на ворота и невольно попятился: небо почернело, на ферму надвигалось что-то огромное и страшное. Пришлось захлопнуть двери и закрыть ставни. Комната погрузилась во мрак. Едва Зяма это сделал, как что-то ударило в дверь, заскреблось в окно. Зяма обхватил голову, вжался в пол и заскулил. На улице лютовала песчаная буря, а он представлял безвинно убиенных жителей деревни, которые пытаются его достать из убежища и сожрать.

Когда ураган начал стихать, утомленный Зяма так и уснул, прижимаясь щекой к полу.

Пробудившись, распахнул ставни: солнце уже клонилось к западу, а во дворе… А во дворе!!! Мама дорогая! Журавль повалило, ветряк воткнулся лопастями в крышу борделя, колодец почти засыпало песком, у домика коновала сорвало крышу, даже дозорную вышку покосило. Вот так буря была! Хорошо, в дороге не застала.

Представив, как песком залепляет глаза и рот, Зяма икнул, и мочевой пузырь свело. Скорчившись, он поспешил на улицу, не пачкать же в доме хозяина Артура.

Засыпанную дверь удалось отворить с трудом. Зяма отвернулся от порога, приспустил штаны и зажурчал. Полегчало… Все мутафаги Пустоши!!! Ворота унесло! С мясом вырвало и унесло!

Умываясь у колодца, Зяма заметил следы: пять пальцев с когтями, лапы, вроде четыре, длинные полосы от хвостов — манисы прошли… Да тут весь двор истоптан! А манисовик… Зяма выглянул из-за домов: в стене сарая зияла дыра. Манисы на свободе! За спиной зашуршало — Зяма заорал и бросился к надежному дому Артура. Запер дверь на защелку, привалил железным ящиком. Взобрался на второй этаж, выглянул в окно: ящеры рыскали вокруг колодца, опускали головы — принюхивались. Как быть? Что делать?

Жрать хотелось не по-человечески. Пристрелить маниса? Зяма обшарил весь дом Артура, но не нашел оружия. Воды тоже было немного — на день хватит. А потом? Медленно умирать от жажды? Или выброситься из окна? Зяма закусил руку и завыл.

К вечеру ему стало все равно. Он взобрался на крышу и затянул грустную песню, представляя, себя волком-одиночкой, который ушел умирать.

Когда голод стал невыносимым, Зяма еще раз обшарил все закоулки и возможные тайники: пусто. Хлебнул воды, со злости сунул в зубы рукоять кухонного ножа, обтянутую кожей, и принялся грызть, пока не проел до дыр.

Выругался. Заплакал. Лег на кровать умирать. Пытался умереть до вечера — не получилось.

Снова выглянул в окно: манисы кого-то пожирали возле сарая. Наверное, ослабевшего сородича. Даже в соседний дом не перебежать. Караулят, твари… От кого-то Зяма слышал, что дикие ящеры кочуют по Пустоши и родины у них не бывает. Ну почему бы этим не уйти? Никуда они не уйдут, здесь их дом.

Ночью Зяме снился кусок буженины, присыпанный специями. Зяма резал его тонкими ломтиками, укладывал на свежую, еще не остывшую лепешку, ел и запивал холодным пивом. Потом снились исходящие запахом булки, присыпанные белой пудрой. Проснулся Зяма на мокрой от слюны подушке.

И снова день, манисы у колодца, жажда. Голод притупился, зато появилась неимоверная усталость. Руки сделались непослушными, ноги — тяжелыми. Он даже петь перестал. Сидел на крыше под палящим солнцем и глазел на манисов, а манисы смотрели на него, высовывая длинные раздвоенные языки.

Ночью Зяма проснулся от рева и воя: на ферму забрели панцирные волки и сцепились с ящерами. Зяма всем сердцем болел за панцирников. Вцепившись в подоконник, он всматривался в катающиеся по земле клубки.

Похоже, волки отступили. Зяма ударился лбом о стену и бился, пока в глазах не потемнело.

С кровати он почти не вставал — сил не было. Появились шум и треск в ушах, перед глазами плясали разноцветные круги. Во рту пересохло, и язык стал шершавым, как терка, — вода закончилась еще вчера.

Затрещало громче обычного. Зяма вынырнул из полубреда, побрел к окну: во двор въезжали сендеры. Три штуки. Последний тянул телегу наподобие той, что в сарае.

— Манисы! — изо всех сил прокричал Зяма, высунувшись в окно, и едва не поймал пулю.

Пришлось залечь. Сейчас ему было плевать, эти кетчеры разграбили деревню или другие, он всё им простил бы за глоток воды.

Заорали. Застрочил пулемет. Кто-то захлебнулся криком, взвизгнул раненый манис. Забормотали моторы. Вскоре пулемет смолк.

— Откуда они взялись? — донеслось с улицы.

— Мутант с ними. Обыщи дома.

— Там кто-то есть! Да и чего искать? Тут до нас всё обчистили.

Зяма решил больше не прятаться. Застрелят так застрелят. Тихонько отворил дверь и прохрипел:

— Мужики, не стреляйте! Пожалуйста! Мутафаги меня в дом загнали, три дня без воды! Не дожидаясь приглашения, он вышел с поднятыми руками.

Кетчеров было семеро. У двоих — обрезы, у остальных — самопалы. Не самая удачливая банда.

— Можно попить? — прошептал Зяма и направился к колодцу. Закинул ведро, вытащил и припал губами к живительной влаге. Кетчеров Зяма не видел и не слышал, хотя они что-то бормотали. Пить! Какая же вкусная вода!

Наслаждался он недолго — ведро выбили из-под носа. Зяма от неожиданности плюхнулся на задницу в лужу. Кетчеры заржали.

— Нельзя тебе много сразу — подохнешь! — объяснил коротышка с бородой, заплетенной в две косицы.

— Спасибо, добрые люди, что не убили! — запричитал Зяма. Глянул на кетчеров, разделывающих тушу маниса, и взмолился: — Мне поесть бы! Хоть бы маленький кусочек! Ноги не держат.

— Катись отсюда, немочь, — вызверился коротышка. — У тебя мясо под носом ходило.

— Ну шкурку! Хотя бы шкурку маленькую! Пожевать хотя бы!

В лицо швырнули вонючей требухой и рассмеялись. Зяма заплакал. Тогда длинный кетчер с дредами сжалился, бросил в грязь кусок мяса.

— А теперь проваливай! До пяти считаю, дальше не умею. Раз. Два. Три… Подхватив кусок, Зяма понесся прочь. Вдогонку ему летели смех и улюлюканье.

«Разве можно так с человеком? — думал Зяма. — Ни воды не взял, ни даже тряпки на голову. И напиться вдоволь не дали. Хватит ли сил доползти до деревни Хромого? Она ближе всего».

Мясо оказалось скользким, сладковатым. Голод победил брезгливость, и Зяма съел сырое мясо, даже кровь с пальцев облизал. Желудок повозмущался и притих. Вроде бы сил прибавилось, и Зяма ускорил шаг.

* * *

Омеговцы обошлись с деревней Хромого благородно: оставили треть продуктов, треть скотины и подростков на службу не угнали. Посовещавшись, еду решили экономить, удой единственной коровы делить поровну. На всю ферму теперь было восемь баб, семеро детей, пятеро подростков, старик и три старухи.

С хозяйством худо-бедно справлялись, а вот с бандитствующими дезертирами не сладили. Но дезертиры тоже попались благородные: девушек пожалели, насиловать не стали, и даже мешок кукурузной муки оставили, а вот корову прирезали, тут же пожарили и даже поделились жареным мясом.

Жители фермы Хромого были людьми мирными, по-своему добрыми и держались друг друга. Поэтому старик перестрелял старух, а сам повесился в сарае. Он славно пожил, надо, чтобы хватило еды внукам. Ночью Праска со своим сыном-переростком попыталась украсть муку и сбежать, но была поймана и забита палками, а сын — изгнан из деревни. Больше ни-кто на святое не покушался. Все надеялись, что вернётся Омега с победой, мужья привезут деньги и купят еды. Что покупать не у кого, в голову никому не приходило.

Днем в ворота постучал придурковатого вида оборванец и попросил воды. Его впустили. Он побежал к колодцу и принялся жадно пить. Обливался, хлюпал, захлебывался и нес чушь. Дети смеялись, украдкой бросали в него камешки, взрослые думали — сумасшедший.

Напившись, оборванец попросил еды и, не дожидаясь отказа, упал и забился в корчах, посинел, из раскрытого рта хлынула пена.

Сначала покойника хотели закопать, как своих мертвецов, но потом подумали и решили его разделать ночью, когда дети спят. Чужой же. Считай и не человек — мутафаг.

Так умерший от сердечного приступа Зяма помог целой деревне. Ферме Хромого повезло: в тот черный сезон четверть жителей Пустоши умерли от голода.

Глава 21

ПАРТИЗАНСКИЙ ОТРЯД

Небо над Москвой начало синеть — близился рассвет. Отряд выбрался из подземелья, как сказал Маузер, в районе какого-то «метровыхина». Вокруг было тихо и безлюдно, щерились выбитыми окнами брошенные дома, мост без начала и конца нависал над головой. Чуть поодаль, как раз где мост обрывался, валялась на боку связка помятых самоходов, покрытых облупившейся синей краской, с маленькими колесиками. Артур так понял, что это и есть «поезд», который ездил по тоннелям, а потом почему-то попал сюда.

— Не могу привыкнуть, — севшим голосом проговорил Маузер. — Сколько лет смотрю — а привыкнуть не могу. Угробили мой город.

— Ты из какого клана-то, Вестник? — спросил Хамло без особого интереса. — Из башмачников, что ли? У них то джагеры, то еще какая-то пакость вечно заводится.

— Нету больше моего клана. Я… из коренных. Слышал? Коренные москвичи. Нет? Ну вот, говорю же — нет их больше.

Хамло неуверенно улыбнулся: понимал, что Маузер шутит, пусть и невесело. Тимми, весь путь молчавшая, прерывисто вздохнула:

— У Кузьминок парк был. Большой такой. И не стало — выгорел весь.

— Ну вы… историки, — Хамло хлопнул Тимми по плечу, — хватит рыдать над былым величием. Пора спасать шкуры.

Соорудили носилки для раненых — закрепили куртки на подвернувшихся под руку жердях. Фирг, хромая, шел сам и непрерывно ругался вполголоса, попеременно на человеческом и мутантском. Его соплеменники внимали в молчании.

— Омега нападет с юга, — рассуждал на ходу Маузер. — Скорее всего, юго-западу и юго-востоку тоже достанется в первую очередь. У нас мало сил, полторы сотни партизан погоды не сделают, даже с пятьюдесятью мутантами. Нужны еще люди.

— Откуда же их взять? — Хамло шагал рядом, размахивая руками. — Интересно, сколько омеговцев? Артур прикинул:

— Не меньше двух дивизий. На Москву, скорее всего, одну бросят. А это тысяч восемнадцать бойцов, военная техника… Сметут нас. Такой-то силищей.

— Нужны люди, — с нажимом повторил Маузер. — Хотя бы пять тысяч наберем — уже толк будет. И техника нужна. Бандитов, нищебродов — всех подключим… должны успеть подключить. А ведь сегодня Омега будет в Москве.

— Значит, жизни нам осталось — одно утро? — Хамло улыбнулся. — Последний, значит, рассвет? Давайка, Вестник, пошлем людей предупредить бандитов. А сами двинем на юг. И с честью там поляжем. Тимми рассмеялась, запрокинув голову к небу:

— Славно придумал, Хамло! Ох, славно! Гульнем напоследок! Устроим салют в честь Дня Победы!

Артур снова не понял — ну да что с них взять, с Древних. Вечно о прошлом вспоминают, смириться не могут.

* * *

Маузер ухитрился каким-то образом объяснить людям, куда идти, и отряд разделился. Артур остался с Маузером, Тимми, Фиргом и Хамлом, еще около пятидесяти человек и мутантов топали позади. Остальные рассредоточились по Москве, гонцы побежали к бандитам из разных мелких кланов. Было тихо, как бывает только в покинутом городе на рассвете, — ни щебета птиц, ни возни зверей, ни детского плача. — Царицына нет больше, да? — Тимми, не переставая, озиралась. — Ничего нет. Может, эта ваша Омега не так уж и неправа? Наведут порядок, отстроят город, промышленность поднимут. Заживем, как раньше. Как люди. В законе и порядке. Вольница анархистская — это, конечно, круто, кто бы спорил. Но жить в ней… Как на свалке.

Артур ее очень хорошо понимал: самого терзали сомнения. Ушли в прошлое, забылись виденные ужасы, ненависть к Омеге. Может, стоит заткнуть голос гордости, покориться силе Омеги, позволить ей вымести с Пустоши пакость, прихватив несколько невиновных? И Лана будет расти в обновленном мире, ездить с ним на ярмарку в Москву, ничего не боясь. Как там рассказывала Тома? Школы, больницы, чистота и достаток. Все счастливы. Все довольны.

— Мы точно как люди не поживем, — отозвался Маузер, — нам с тобой хана. И мутантам хана.

— Это с чего вдруг? — удивилась Тимми. — Выживут… Грабить не будут.

— Да? Орден Чистоты с Омегой заодно. Вот и делай выводы.

Ну и что — мутанты? Да мутафаг с ними, с мутантами! У Артура одно сердце в груди, у Ники и Ланы — тоже. Курганник уже мертв, а таких, как он, больше и не сыскать. Мутанты… Будто есть кому-то дело до них. Не так уж выродков и много, они скорее мешают, чем пользу приносят, — бродяги, неуправляемые, на своем языке болтают. Вроде людоедов, в общем. За них умирать? Дураков нет, извините. Фирг зарычал с негодованием: упоминание монахов приводило его в бешенство.

Между прочим, мутанты — это не только Фирг, Курганник или Орв. Это еще и пакость из подземелий. Вывороченные ноздри, длинные клыки, жажда крови. Или гронги, навязывающие свои мысли и желания. Неизвестно, что лучше: оставить в живых всех или всех уничтожить, не разбирая, кто виноват. Не так много невиновных пропадет, если разобраться.

Или вот взять этот приказ: женщинам Пустоши ублажать солдат. А будь сам Артур солдатом, не захотел бы любви и ласки? Ведь никто силой баб брать не будет, по-хорошему всё. Да большинство шлюх с готовностью ноги раздвинут. — вон, на Артура безо всякого приказа прыгают. Сосед Яшка тогда про изнасилование говорил… А вдруг врал? Даже если правду сказал — единичный это случай. Зря, ох зря Артур дезертировал. Вот этого — не простят. Убийств не простят.

И к чему привело? Оглянуться назад — трупы. Не уведи Артур с собой Паша, Маклая, Клопа, Щуплого, Проньку — остались бы они живы. А так — все умерли ни за что. Глупо умерли.

— Ты чего это? Рот раскрыл, глаза стеклянные, прешь, дороги не разбирая… — Тимми толкнула его в бок. — Мысль, что ли, постучалась?

— Ага. — Артур откашлялся — в горле пересохло. — Мысль. Что зря это всё. Нужно было с Омегой оставаться. В армии. Порядок наводить. Чтобы как раньше. Маузер услышал разговор, остановился, обернулся к Артуру:

— Как раньше? Хорошо там, где нас нет. Черт побери, «как раньше»! То, что здесь, — не война, Артур. Война «как раньше» — это миллионы трупов. Миллионы. Больше, чем на всей Пустоши населения. Война — это ядерные боеголовки. Разрушенные города. Не вы Москву разрушили — мы. Раньше. Понимаешь?

Артур понял одно: Игорь Маузер — Древний. Как Тома. Мог бы и раньше догадаться — Маузер и не скрывал особо.

— Ладно. Зайдем с другого конца: ты хочешь, чтобы на Пустоши было безопасно, да? И будет, если победит Омега. Спокойно будет, как на погосте: останутся только эти ваши новые арийцы да обслуга: бабы, например. Для воспроизводства. Все припасы каждая ферма станет сдавать армии. Понимаешь?

Наверное, в словах Маузера была доля правды, но только не вся, далеко не вся. Сильный, одинокий, вооруженный — Игорь не знал страха за близких. И ответственности не знал. Потому и сгущал краски, специально запугивал Артура.

— Ты не волнуйся, Маузер. Я не сбегу и тебя не предам. Я же дезертир. Мне, кроме виселицы, ничего не светит.

— Почему кроме виселицы?.. Орден Чистоты богат на выдумку. — Маузер двинулся вперед. — Прибавим шагу. И нужно бы транспорт найти.

* * *

— Твою мать! — Маузер в отчаянии запустил пальцы в волосы. — Мать же твою! Вовремя я свалил. Не хочу даже знать, что они с городом творили!

Чему он так удивлялся? Пейзаж как пейзаж: развалины, воронки от взрывов, очередной кусок моста нависает над землей.

— Где МКАД?! Где, мать их, МКАД?! Как тут оборону держать?!

Поминая всех древних мутафагов по очереди, Маузер бегал под мостом. Тимми стояла в стороне и звала:

— Игорь! Ну Игорь же! Не ходи там, еще на голову упадет!

— Как, черт побери, они эстакаду взорвали?! Зачем???

Понос, мелкий бандит, прихваченный вместе с его людьми и сендером по пути, вонюче рыгнул и поскреб в штанах.

— Чё он у вас нервный такой, а? Агрессивный, а? Дерзкий такой… Я таких еще не видел.

— Я тоже, — дипломатично ответил Артур, — он особенный. Но ты его лучше слушай, если жизнь дорога.

— А как же, слушаю, ругается грамотно, прям как реальный мужик!

Понос говорил чудно, скороговорочкой, акая. Артур его с трудом понимал. Люди Поноса, такие же мелкие, кривоногие, оборванные, сидели на корточках и наблюдали за Маузером. Тимми покосилась на них с ненавистью — видимо, давние счеты.

Рассвело, подул ветер, под ноги легли длинные тени. Вождю Фиргу стало хуже — видно, зубы у подземных мутафагов оказались ядовитыми. Вождь лежал на земле и тонко, надрывно стонал. Артур понимал, по опыту знал: Фирг бродил по закоулкам бредовых кошмаров, и не было лекаря, чтобы помочь ему.

«Смотри внимательно, — приказал себе Артур, глядя в небо, — это твое последнее утро. Все здесь поляжем. Ни за что. Без пользы. Выпить бы». Тимми, будто прочитав его мысли, повторила:

— Выпить бы. Эх, помирать не хочется. Столько не сделала, столько не сказала…

— Чего не сказала?

— Да не тебе. Так. Не обращай внимания.

Артур подставил лицо ветру. Кажется, он знал, о чем говорит девушка. Когда он прощался с Никой, не мог представить, что навсегда. И не сказал многого — мужчины обычно скупы на признания.

— Так скажи ему. — Артур закрыл глаза. — Иди, чтобы не пожалеть в последнюю минуту. Я знаю, что советую. Жаль, жена далеко, а может, и в живых ее уже нет. И дочки. У меня не получится, хоть ты скажи.

Тома недоверчиво хмыкнула, но, когда Артур открыл глаза, она широким мужским шагом шла к Маузеру, засунув руки в карманы.

— А этот пацанчик ваще мутный, — пожаловался Понос, — шустрый, сука, но мутный.

— Утихни, — Артур сплюнул в сторону, — а то рожу набью. Нашелся здесь… прозрачный.

* * *

Неровный, как трещина на шкуре исполина, Разлом, сочащийся густым туманом, был стянут не швами — мостами разной ширины и конструкции. По этим мостам с рассветом должны были пойти колонны техники. На север. На Москву.

Как только небо тронула синева, во всех лагерях по месту дислокации первой дивизии началось согласованное, точно выверенное движение: просыпались офицеры и рядовые, чадили полевые кухни, над Пустошью неслись команды, дым, и, незримые, летели в Цитадель Омега радиоволны.

Генерал Бохан открыл глаза. Он не спал эту ночь — пытался и не мог забыться. Генерала переполняло воодушевление. Его мечта, цель его жизни начала сбываться. Через час взревут моторы, заскрипят под гусеницами и колесами камни, и великая сила ударит по рассаднику заразы — по Москве. Омега пройдется огнем и мечом, снесет сопротивление разрозненных кланов, уничтожит мутантов и непокорных. Мутантов — обязательно. Среди них могут быть одаренные, а генерал Бохан ни с кем не желал делить власть над Низшими и не хотел рисковать.

Спальня генерала была обставлена с военным аскетизмом: узкая койка, простой письменный стол, на котором сложены в аккуратную стопку бумаги, стул с жесткой спинкой. Одна дверь ведет в санузел, вторая — в кабинет. Окно забрано тяжелой портьерой, на полу — истертый зеленый ковер с коротким ворсом.

Бохан рывком вскочил с койки. В последние сезоны тело стало непослушным, утратило гибкость. Время… Возраст. Орв, мутант, не подвластен старению, по крайней мере внешне. Как здорово быть вечно молодым! Бохану не досталось такого подарка. Что ж, не нужно ждать милостей от судьбы, здоровье каждого — в его руках. Тщательно, не позволяя нетерпению овладеть собой, генерал сделал зарядку — весь комплекс упражнений, рекомендованный лекарем. Побаливала спина, да и колени давали о себе знать.

Лекарь, и тот не в курсе, что Бохан — мутант. Не как Орв, конечно. Бохан появился на свет в Москве, но родители его пришли из радиоактивных земель, и излучение повлияло на плод. Внешне генерал был человеком и по молодости слыл красавчиком: на низкорослого Бохана вешались девушки, которым он предпочитал карьеру. Но вот мозг… О, наивысшая тайна мироздания — мозг человека! Из книг Древних Бохан знал о разумных машинах и мечтал получить хоть одну такую. Говорят, в Вертикальном городе есть. По крайней мере в головах киборгов встречается «железо», и это «железо» сходит с ума. Взять хоть Самурая с Полигона… Уже скоро Бохану будут принадлежать все секреты Вертикального города. Но сперва — Москва.

— Генерал оделся и проследовал в кабинет. Там его ждал секретарь, замерев у карты Пустоши.

— Мой генерал! Согласно плану войска начали переход через Разлом!

Не проронив ни слова, Бохан уселся за стол, подвинул к себе срочную почту. Донесения с мест, радиограммы, отчеты. Отдельно — заметка лекаря об отловленных мутантах. Ее Бохан изучил внимательно: научники сошлись во мнении, что ни одна особь интереса не представляет. Бохан пометил: зайти к научникам, посмотреть на экземпляры. Люди могли что-то пропустить. Лучше бы отправить Орва, но незачем помощнику и соратнику знать о том, как Омега обошлась с его соплеменниками.

Орва Бохан берег. По сути, у него больше не было близких ни среди людей, ни среди мутантов. И быть не могло.

— Распорядись насчет завтрака, — приказал Бохан секретарю, — принесешь сюда. Потом зайду к радистам, хочу лично следить за состоянием дел. И сводки мне готовь с фронта каждый час. Хронометр освоил?

— Так точно, мой генерал!

— Молодец. А то многие путаются, даже некоторые полковники. Ну-с, сегодня — великий день! — С этими словами генерал Бохан погрузился в работу и даже не заметил, что ему принесли на завтрак.

Секретарь с ног сбился, подготавливая сводки, бегая за генералом к радистам, на совещание с высшими офицерами. Продвижение на Москву шло без сюрпризов и досадных заминок: никто не поломался на переправе, никто не отстал.

Горожане просыпаются поздно — Москва еще спала, а к ней уже шла армия Омеги, катили танкеры, пылили грузовики, полные солдат в черной форме. С неотвратимостью грозового фронта на Москву надвигалась судьба.

* * *

Отряд Маузера тщетно-пытался занять выгодную позицию, точку, с которой удобно будет обстреливать машины Омеги. Накатывало отчаяние: Артур понимал, что перед танкерами они — как ползуны. Толку с винтовок, автоматов, гранат? Маузер для поднятия боевого духа рассказывал о тактике партизанской войны, но все его лекции разбивались о вопрос «Зачем?».

Артур тщетно пытался придумать оправдание своим поступкам, своему бессмысленному бунту. Получалось, что он пошел на поводу у желаний, у гордыни своей — и подвел близких. И убил их, пусть и чужими руками. Да и себя не пожалел.

Тимми бродила тихая, Артур не знал, удалось ли ей поговорить с Маузером, найти те самые, нужные слова, которые произносят лишь перед смертью. А спросить не решался. Ему достаточно было своего раздрая, своей боли. Наверное, в таком состоянии и совершают подвиги — когда жить невмоготу.

— Ребзя, — Понос обсасывал вяленый хвостик ящерицы, сплевывая позвонки на пол, — я ваще чё-то недопонял, мы что, самые дурные? Мы же смертники здесь все ваще в натуре!

— Утихни, — шикнул на него Маузер, — ты по-любасу смертник, обезьяна бритая. Омега тебя в асфальт закатает, за мутанта примет!

Понос уважительно покачал головой: словарный запас Маузера его поражал. Безмолвная ватага бандита жалась в тени. Артур подошел к Фиргу. Вождю стало хуже, он непрерывно стонал, скулил, и кожа его приобрела бледно-зеленый оттенок. Рядом с Фиргом замер его соплеменник. Артур собрался выразить ободрение и поддержку, но не нашел слов.

— Артур! — от развалин в три этажа позвал Маузер. — Хватит без дела шататься! Давай помоги. Лучше места все равно не найдем.

Вместе с остальными Артур принялся стаскивать припасы в полуразрушенный дом, заваливать окна, чтобы получились бойницы. Потом Маузер велел идти на улицу и возводить баррикады, да такие, чтобы омеговские танкеры не прошли. Солнце поднималось все выше, начало припекать. Уже несколько раз Артуру чудилось, что он слышит рев танкеров, но машины все не появлялись. Напряжение было невыносимым.

Прежде чем приближающуюся армию стало слышно, успели заминировать объездной путь и наскоро перекусить. Все уже укрылись в разрушенном доме. Люди Поноса синхронно прекратили жевать, но с корточек не встали. Маузер вскочил, метнулся к окну:

— Кажется, едут. Отряд! По местам!

Раздался противный клекот — у кого-то бурлило в животе. Понос, согнувшись пополам, метнулся к двери.

— Куда?! — заорал Маузер. — А ну стой!

— Живот, начальник, — голос у Поноса был скулящий, жалостливый, — живот подвело, ща обосрусь!

— Он у нас того, — подтвердил один из бандитов, — как заваруха — ему срать. Потому и Понос. Ну, еще потому, что шустрый. Как понос.

Маузер заскрежетал зубами. Понос мялся и кряхтел, выпуская на редкость вонючие газы, каждый звук вызывал у его людей приступ смеха. Брезгливо отодвинулась Тимми.

— Сри, но из дома не выходи, — разрешил Маузер. — Блин, как ты живешь-то? Тебя давно уже прибить должны были, засранца.

Понос угодливо оскалил зубы, изогнулся зигзагом и скрылся в дверном проеме, завозился там и дал такой залп, будто танкеры Омеги уже начали обстрел развалин. Заржали. Длинно и непонятно выругался Маузер, помянув демона Уя, мутафага чёрта и других.

— Вот так, — Тимми поковыряла в ухе, — помирать скоро, а его дрищ пробрал. Не все ли равно, в чистых штанах подыхать или в грязных?

— Ты так и не поговорила?… — начал Артур, но Тимми заткнула его одним взглядом. Недоуменно посмотрел на них Маузер, Артур пожал плечами: не виноват я.

— А главное, — Тимми приложила кулаком стену, — никто и не узнает, что мы за них умерли. Никому дела нет. Не достанется нам ни памятников, серебрянкой крашенных, ни песен, даже могил не будет.

— Подожди себя хоронить. — Маузер снова выглянул на улицу. — Знаешь, сколько раз я сдохнуть мог? И на Кавказе, и под Киевом… во время службы. А ведь я никого не защищал, я деньги зарабатывал.

— Наемник? — Артур уши развесил: интересно узнать, какие наемники во времена Древних были.

— Наемник. О, вот они. Отряд! По местам!

На улицу перед развалинами выруливали танкеры с перевернутой подковой — эмблемой Омеги — на борту.

Глава 22

НА ПОДХОДАХ

Рота Лекса двигалась первой. Наверное, Кир рассчитывал подставить ее под основной удар. Но пока сражаться было не с кем, пока на пути попадались только нищие фермы, оставленные жителями. Само собой разумеется, все ценное из них вывезли. У повара закончилась кукурузная мука. Ясное дело, недокормленный, солдат воевать не будет, поэтому поступил приказ муку добыть. То есть отобрать.

Иначе нельзя, Лекс понимал это, но принять не мог и надеялся, что все деревни на пути будут брошенными. Одно дело — убивать, когда в тебя стреляют, другое — отнимать последнее у безоружных. Он надеялся на схватку, чтобы хотя бы видимость благородства осталась.

Вдалеке показались защитные ограждения из остатков строений Древних. Лекс глянул в бинокль: по периметру — колющая проволока, три дозорные вышки, на ближней копошатся часовые. Похоже, бьют тревогу. Ворота из двух створок, как в Омеге, поверх ржавчины — желто-оранжевый логотип. Понятно, люберецкие кормильцы. Для себя Лекс еще не решил, к кому их причислить: к бандитам или фермерам. С одной стороны, они приносят пользу: возделывают землю, выращивают скот и кормят всю Москву, но с другой стороны, горе пришлым фермерам, приехавшим торговать и не заплатившим дань люберецким. Да и рабство у них процветает. На полях одни рабы и пашут, пока не подохнут, а дохнут они от побоев и недоедания быстро. Похоже, ферма богатая. Вон какие ветряки! Не каждый может себе такие позволить. Из люка высунулся Глыба, танкер вел Барракуда.

— Ну, чё там? Лекс одолжил ему бинокль. Глыба вперился вперед, разинув рот.

— Ты глянь, капитан! Глянь — ворота открывают! Обалдеть! На! — Он вернул бинокль.

И правда — ворота распахнули. Во дворе толпились дикие, мужчины и женщины вперемежку.

— Никак на милость нашу сдаваться вздумали, — заключил Глыба, сплюнув. — Дур-рачьё!

— Дикие дураки только с виду, а на самом деле хитрые, подлюки. Я бы не стал им доверять, — возразил Лекс и проговорил по внутренней связи: — Всем внимание. Впереди ферма. Жители проявляют дружественные намерения. Едем туда пополнять продовольственные запасы. Возможна агрессия. Первыми не стрелять. Когда я закончу говорить, первый и второй взвод — прочесать дома, собрать оружие и продовольствие. Людей не трогать. Как поняли?

По одному доложились взводные. Капитан слизнул каплю пота, упавшую с носа. Возможно, дикие надели маску дружелюбия, чтобы выманить омеговцев из машин и расстрелять, — не верилось Лексу в их благие намерения. Он нырнул в танкер, нацепил шлем и снова выглянул из люка. Танкер в этот момент въезжал в ворота. На дозорной вышке щербатый мужик лыбился и махал белым флагом.

Во дворе хватило места для двух танкеров и грузовика, остальная техника окружила ферму. Жителей потеснили, они прижались к стенам домов. Лекс прокричал в громкоговоритель:

— Жители Пустоши, мы ценим ваше доверие, но введено военное положение. Во избежание недоразумений прошу всех покинуть дома и выстроиться на виду. Обещаю, вам не причинят вреда.

В первых рядах наряженная девушка с ярко-рыжими локонами кусала губы. В дрожащих руках она держала румяный каравай. К ее боку жался мальчишка, поглядывал одним глазом и зажимал уши ладонями. Собравшись с духом, Лекс продолжил:

— Так же во избежание кровопролития приказываю вам разоружиться. Все найденное оружие будет конфисковано. Убытки вам возместят после окончания боевых действий.

Захотелось прополоскать горло — он как наяву видел слова, истекающие гноем лжи. Он сам себе не верил, ведь честнее было сказать: «Открывайте погреба, у нас заканчивается еда. Отдавайте оружие, мы боимся, что вы выстрелите нам в спину».

Когда он умолк, из грузовика высыпали наемники и, прикрывая друг друга, понеслись обыскивать дома. Ни-кто сопротивления не оказывал. Дикие сбились, как стадо баранов, и смотрели на завоевателей с ужасом.

В лачуге у ограждения завизжала женщина. Лекс поклялся себе, что пристрелит насильника, пусть это и не по уставу. А потом сам застрелится. Потому что, если допустит надругательство над невиновными, он перестанет быть собой, уподобится Киру.

Выступая в поход, Лекс мечтал защищать Пустошь от насильников и грабителей. Теперь, получается, Омега их заменяет, прикрывая злодейства благородной идеей. А идея без результата — ничто. На самом деле, милосерднее было пострелять этих людей сейчас, чтобы не обрекать их на голодную смерть. Погреба разграблены, продукты взять неоткуда — солнце губит посевы. Охотиться тоже не на кого — мутафаги откочевали на север.

Визг стих. Из хижины показался наемник, волокущий молодую женщину. Отшвырнул ее в толпу. Односельчане поддержали, не дали ей упасть. Будь на месте Лекса Кир, женщину бы расстреляли. Эти люди ненавидели Лекса как олицетворение Омеги, потому что не представляли, какими бывают офицеры. Знали бы — валялись у него в ногах.

Продукты сложили в одну кучу возле танкера, оружие — в другую. Заголосила тощая баба в мужицкой шляпе, ее пнули под зад — заткнулась.

Дальше Лекс действовал не по уставу: спрыгнул с танкера, выхватил из кучи обрезов и карабинов два пулемета, прошелся перед дикими — их было человек двадцать, в основном бабы и дети, которые тут же заскулили: подумали, убивать будут. Похоже, большая часть населения сбежала. Мужиков трое, на разумного человека похож угрюмый бородач, бритый наголо.

— Кто староста? — спросил Лекс. Ему не ответили, тогда он ткнул пальцем в лысого: — Назначаю тебя. Идем побеседуем.

Бородач обнял крупную бабу в серой бандане, шепнул ей что-то на ухо и, вздохнув, поплелся в ближайший дом. Баба протянула вслед ему руки и залилась слезами.

— Спасибо, что не там, — пророкотал мужик, встал на колени и опустил голову. — Стреляй уже, что ли.

— Встань! — рявкнул Лекс, бросив пулеметы на пол. — Думаешь, я грабитель, хуже кетчера? Пес я цепной. Прикажут глотку рвать — порву, куда деваться. Думаешь, мне людей не жалко? Думаешь, я не понимаю, что с вами будет? — В горле пересохло, он перевел дыхание и продолжил: — Вам повезло, что я такой добрый, другие бы…

В глазах лысого застыл ужас, и Лекс понял: фермер в курсе, как другие поступают с безоружными.

— Пулеметы спрячь, вдруг снова обыскивать будут. Я на воротах два флага повешу, красный наш, белый — знак того, что вы сдались без боя. Не вздумайте снимать. По идее, сюда больше не придут. Часть скотины я вам оставлю, больше не могу. Еду, что по полкам лежит, тоже не трону. Как уеду, спрячьте ее, закопайте, что ли. Не мне вас учить. Найдут оружие — перестреляют всех, и меня в том числе. Понял? Идем на улицу, мне пора.

Мужик затолкал пулеметы под кровать, подполз к Лексу на четвереньках и бахнулся лбом о пол:

— Спасибо, жизнью обязаны! Как зовут тебя?

— Лекс. Вставай живо!

Фермер пулей вылетел наружу, обнял рыдающую жену. Теперь она ревела от счастья. По толпе прокатился вздох облегчения.

Еду и оружие сложили в грузовик. У колодца топтались четыре мула и три лошади. Лекс указал на самого, на его взгляд, негодного мула, и приказал:

— Этого зарезать, тушу — в кузов грузовика. Остальных не трогать, все равно испортятся. Сержант Пуля — на ворота повесь наш флаг и белый.

Сержант отдал честь и поспешил исполнить приказ. Мула зарезали тут же, возле танкера, при этом рядовой Шпынь угодил под копыто подыхающего животного и получил ушиб бедра. Лекс наорал на взводного и вернулся в танкер, более-менее довольный собой. Для этих людей он сделал все что мог.

— Ты молодец, — проговорил непривычно трезвый Кусака. Глыба действия капитана не одобрил:

— Не по уставу это. А если донесут?

Лекс криво усмехнулся:

— Плевать.

Ему на самом деле было все равно, он понимал, что Кир не выпустит его из этой мясорубки живым.

Освежеванную тушу погрузили в грузовик, танкер завелся, и омеговцы покинули ферму. Дикие вздохнули с облегчением и разбрелись по домам. Лишь новый староста Дрон понял, что белобрысый офицер спас людей, но никому рассказывать не стал. Мало ли, вдруг начальству офицера донесут?

Белый флаг у ворот обозначал, что ферма разграблена и брать там нечего. И колонны, следующие за ротой Лекса, обошли ее стороной.

На другой ферме люберецких с жителями разбирались бойцы Эсвана. Сквозь скрежет, лязг и рев доносились автоматные очереди и одиночные выстрелы. Бахнула пушка танкера — во дворе задымило. Лекс залез в салон и вздохнул. Кусака тоже вздохнул, почесал спутанные патлы и задумчиво сказал:

— Интересно, как мои родственники? Они тоже из люберецких, на юго-западе живут. Смотрю я на все это, и сердце кровью обливается. Как хорошо было бы, если б попался им такой офицер, как ты. И вообще, сделали бы тебя генералом, уж ты не развязал бы никому ненужную войну.

Лекс криво усмехнулся:

— Сам понимаешь, что в первую очередь наверх всплывает. Такие, как Кир.

— А генерал Бохан мне нравится! — вступился за командование Глыба. Лекс скрестил руки на груди и проговорил:

— К сожалению, он один.

— Н-да… — Глыба цыкнул, поковырялся в зубах. — Один в поле воин, только если это генерал. Барракуда хохотнул, потер руки:

— А не пора ли нам меняться, друг мой?

— Дайте мне повести, а? — подал голос Кусака.

— Спи давай. — Глыба сменил Барракуду и сосредоточился на управлении машиной.

* * *

Как ни хотелось Киру подвести недруга под удар, но его план не удался: разбираясь с фермой люберецких, рота Лекса отстала от авангарда и пристроилась за последней ротой батальона, которой сам Кир и командовал. Гриц и Кир прочно засели в танкере, и их не было видно.

Чем ближе подъезжали к Москве, тем больше попадалось ферм, на распахнутых воротах некоторых ветер трепал красный и белый флаги, другие были либо зачищены, либо брошены — Лекс с облегчением вздыхал.

По внутренней связи поступил приказ рассредоточиться и вытянуться в линию, чтобы слиться с подразделениями, наступающими западнее. Началось.

Впереди двигались танкеры, за ними — грузовики с людьми. Машины с припасами и оборудованием держались подальше от зоны обстрела.

Лекс высунулся в люк: танкер Глыбы полз по вершине пригорка, откуда отлично обозревались окрестности. Как дым, поднимались столбы пыли, тянущиеся за танкерами. Пустошь дрожала под гусеницами бронированных монстров. Лекса захватили масштабы происходящего. Поглощенный увиденным, он на миг забыл и о Кире, и о разграбленных деревнях и почувствовал мощь Омеги. Ощутил, что вся техника и люди — единое целое, огромная машина, способная сломить любое сопротивление. Нет, он не просто часть — он сам огромен, непобедим и бессмертен. Хотелось до хрипоты орать «Славься!».

Глава 23

ДРЕВНИЙ НАЕМНИК

Был июль, экзамены у первого потока абитуриентов. Игорь Миленков нещадно потел в белой рубашке с коротким рукавом: над Москвой собиралась гроза, и что на поверхности, что в метро дышать было нечем. Пот заливал лицо, Игорь жалел, что побрился утром: срезал несколько прыщиков, поранил кожу, и теперь щеки саднили. Глянув на себя в зеркальную витрину, он убедился: вся рожа красная, воспаленная.

Впрочем, такая мелочь не могла испортить настроения, и без того поганого: Игорь шел узнавать результаты экзамена. В МГУПИ на инженера конкурс всегда был ого-го, не помогло и введение ЕГЭ — все равно сдавали дополнительно. Игорь в себя, конечно, верил: школа хорошая, курсы при институте, репетиторы, да и папа-физик помогал готовиться. И все равно было тревожно.

Протолкался к стендам. Кто придумал печатать списки таким мелким шрифтом? Все плыло перед глазами, руки дрожали, подгибались колени. Рядом толпились другие абитуриенты, гул голосов мешал сосредоточиться. Игорь нашел свою фамилию… Быть не может. Проверил. Не может быть! Позорная тройка. Он сел прямо на пол в холле, перед стендами. Позор.

Мама просто заплачет, а вот отец… Игорь зажмурился, потряс головой. Отец разговаривать не будет. Отец презрительно сморщит нос: иди, сынок, в Бауманку, если ни на что больше не способен, а то в армию заметут, обреют, там ты, нежная душа, и сдохнешь.

— Молодой человек, с вами всё в порядке?

Игорь вскочил, заставив заботливую девицу из приемной комиссии отшатнуться. Ничего. Есть другой путь: выбрать любой вуз и денег заплатить. Денег, правда, у него не было, но в тот момент он ясно представил, где их можно взять.

Подгоняемый непроизнесенными отцом словами и непролитыми материнскими слезами, Игорь побежал в военкомат.

* * *

Служба Игорю не понравилась с самого начала. В контрактной части дедовщины не было, зато предоставлялся шанс умереть за Родину, к чему он никогда не стремился. Он вообще подостыл уже на следующий день, пережив мамину истерику с сердечным приступом и вызовом «скорой», отцовскую бурю, привлечение бабушек, дедушек, тетушек и дядюшек.

Игорь попал на Кавказ — вечную пороховую бочку России: Сослуживцы — парни из деревень, где работы никакой нет, недалекие и простые, его не жаловали. Настрадавшись от одиночества в учебке, он решил сделаться для них своим. И сделался. Постепенно, день за днем, неделя за неделей, Игорь упрощался, забывал выученное, дом и семью, принятые нормы поведения. Дрался, когда нужно было. Зубрил устав. Спал вполглаза.

Свой маузер и соответствующее погоняло он взял в первом же бою. Об этом Игорь вспоминать не любил, он вообще научился забывать быстро и качественно, даже не прибегая к водке. Он служил, терял и обретал друзей, видел смерть, сам ходил под ней.

Когда вышел срок контракта, Игорь его продлил, уже офицером. Шелухой облетело прошлое, остался позади тот мальчик, что сидел на полу перед списками сдавших экзамен. Письма из дома — да кому они нужны! Маузер не ходил в отпуск. Умерли бабушки, дедушки. Забыли о нем дядюшки и тетушки. Медленно старели родители, робко просили внуков. Маузер воевал.

Кавказ не желал покоряться, но тут грянула Русско-украинская[11], и Маузера перевели в Киев. У него бабушка по папиной линии оттуда была, и громить древний город он вовсе не желал, а пришлось. Постепенно куда-то подевались друзья — его или боялись, или ненавидели, или всё сразу. Маузер тонул, запутавшись в собственных сетях, и не видел выхода.

Об этом периоде он тоже не любил вспоминать, как и о своем первом бое. Предпочел забыть и о том, откуда у него взялся ожог на половину лица и часть тела, и о мастере, что набивал ему татуировку, и о предательстве, и почему стал смертником, которому две дороги: в цинковый гроб или в подопытные кролики к удачно подвернувшемуся доктору Губерту.

Вскоре Маузер, Вестник, человек без прошлого, оказался на Пустоши. И через два года (восемь сезонов по местным меркам) встретил Тому.

* * *

— Понеслось говно по трубам!

Воинский клич Поноса заставил Артура вздрогнуть. М-да. У кого что болит. Понос, довольный, но подбулькивающий пузом, засел у окна рядом с ним. Артур предпочел бы соседствовать с Фиргом или Маузером, но с последним была Тимми, а вождю совсем поплохело, он и не стонал уже.

Танкеры пёрли. Их тупая мощь ввергла Артура в оцепенение. Что тут можно сделать, кто человек перед техникой? Видимо, водители заметили завал: колонна остановилась. Потом впереди рвануло — сработала мина.

— Не стрелять, — сквозь зубы прошипел Маузер, — не стрелять без команды.

На улице началась суета: из танкеров высыпали солдаты в черной форме. Пока что они думать не думали о засаде, искали, на чем подорвался товарищ. Из окна Артур не видел пострадавший танкер.

— Не стрелять! — с нажимом повторил Маузер.

Воняло непереносимо — то ли из соседней комнаты несло, то ли от Поноса. Артур вдруг подумал, что умирать в такой обстановке нелепо. Кто бы предположил, что его последний день будет пахнуть дерьмом… Омеговцы под окном развели бурную деятельность, из танкера выпрыгнул офицер, огляделся, махнул рукой на дом, в котором укрылись повстанцы.

— Огонь! — Маузер выстрелил первым.

Дальнейшие события слились для Артура в одну пулеметную очередь. Растерянные омеговцы не сразу дали отпор, какой-то танкер рванул вперед и подорвался на мине, небо заволокло черным дымом. Казалось, стреляли отовсюду, от грохота закладывало уши. Азартно повизгивал Понос, паля из хауды.

Омеговцы наконец сориентировались и принялись обстреливать развалины. Кто-то из отряда заорал, к нему метнулись остальные. Потом наступило короткое затишье, и Артур услышал, как вождь Фирг твердит:

— За нами — Москва, за нами — Москва… — И снова, и снова.

«Да, — подумал Артур, — за нами — Москва, и ничего нам не изменить. Следовало встречать Омегу цветами и плясками, тогда бы выжили». Но отступать было поздно, и он вынул новый рожок.

Перестрелка затягивалась, хотя численный перевес был на стороне Омеги: танкеры не могли развернуться на забаррикадированных и заминированных улицах, а значит, омеговцам оставались ружья и автоматы. Артур надеялся, что у них нет гранатометов.

— Дохляки, — удовлетворенно вздохнул Маузер, — неумехи. Повезло нам, попались непрофессионалы. Или вся ваша хваленая Омега такая? Артур почему-то обиделся:

— Не вся. Это, наверное, из мужиков набранный взвод…. Посмотрел бы я, как ты против настоящих офицеров повоевал бы!

— Что, брат, второй раз дезертировать тянет? Предательство — сладкая штука, да? Так ты себя не сдерживай, иди.

Артур с удивлением посмотрел на Маузера. А хрен поймешь, шутит он или нет, — уголок рта вечно приподнят.

— Ты не передергивай. Никуда меня не тянет. Это вон Поноса тянет. Понос и правда был уже у дверей. Маузер тут же переключился:

— Стой, идиот! Терпи!

В этот момент жахнуло. Артура швырнуло на пол, сверху посыпались обломки кирпича и куски штукатурки, забарабанили по полу. Стало оглушительно тихо. Артур открыл глаза: ничего не видно, белесая пыль оседает. Сквозь вату недавнего взрыва пробились крики, надрывный кашель. Вот и конец.

Артур ощупью пополз вперед, дальше от окон. Наткнулся на чье-то тело. Тело закряхтело, Артур отряхнул его от пыли и каменного крошева: Понос. Из чего же шарахнули, мутафаг их задери?

— Мужик, не бросай! Не бросай, мужик! — На губах у бандита пузырилась кровавая пена.

Легкое пробило. Вот ведь незадача. Был бы это Маузер или Тимми, даже вождь Фирг или любой из мутантов, Артур постарался бы вытащить, но Понос… Он покачал головой, аккуратно обполз хрипящего бандита. Пол качался. Интересно, это от контузии или действительно дом шатается?

— Артур! — Маузер ухватил его за руку. — Цел? Уходить надо. Наших большинство полегло. И дом вот-вот рухнет. Интересно, чем они так, а? Не знаешь? Чего ты башкой-то трясешь?

— Приложился. — Речь давалась с трудом. — Понос там… Кончается.

— Да хрен с ним. Раненых не брать: все мы знали, на что шли. Ну, раз живой, давай за мной.

Артур ковылял следом за Маузером, ориентируясь на спины товарищей. Сначала — прямо, потом — вбок, дальше — вниз. Со ступеньками было трудно поладить, Артура поддерживала Тимми. Атака продолжалась, но выстрелы звучали вдали, и Артур сообразил, что уходят они не через «свою» дверь, а через другой подъезд. В голове постепенно прояснилось.

— Можно ударить с тыла, — рассуждал Маузер, — они этого не ждут. Но лучше свалить. Если нас так вчерашние фермеры раскатали — страшно представить, что нас ждет при встрече с профессионалами.

Артур хотел сказать, что хуже уже не будет. Но ему внезапно стало совсем дурно, мир перед глазами поплыл, закружился. С ужасом понимая, что его бросят, Артур скользнул в беспамятство.

Глава 24

НАСТУПЛЕНИЕ

Когда силы Омеги ворвались в Москву, все пошло не так, из рук вон плохо. Город огрызался. По радиосвязи передавали: отряды попадали в засады, подвергались партизанским атакам, и не получалось просто смести сопротивление, прокатиться степным пожаром. Лекс слушал и холодел: мины, отчаянные люди и мутайты. И смерть, смерть, смерть. Они борются за себя. То, чего не смел сделать Лекс, делают они.

— Партизаны, — Глыба шумно рыгнул, — смертники. Они же понимают: мы сильнее, и всё равно…

— Они правы, — Кусака улыбнулся мечтательно, — бороться стоит до последнего. Глыба романтических настроений не разделял:

— Посмотрим, как ты запоешь, когда мы на банду напоремся, когда-на нас полезут. Возьмешь автомат — и как миленький…

— Отставить, — скорее посоветовал, чем приказал, Лекс, — ничего пока не случилось. Их силы не безграничны, нас больше. Второй! Второй, слышишь меня? Осторожнее там. Мне этот переулок не нравится.

Идеальное место для засады: развалины, единственная дорога, достаточно широкая, чтобы два танкера прошли бок о бок. Будто приглашает прогуляться. И слишком тихо, лишь вдали отзвуки боя. Кто организовал оборону? Талантливый стратег ведь, изучал воинское искусство. Дезертир? Сердце кольнуло: Лекс знал дезертира, способного объединить людей. На ферме же у Артура получилось, почему бы не добиться своего в Москве?

— Прямо, — прохрипел Глыба.

Лекс приник к перископу. Посреди дороги, на пути танкеров, стоял мальчишка-подросток. Стоял и улыбался.

— Стой! — заорал Лекс.

Реакция Глыбы оказалась лучше реакции водителя «двойки». Их танкер замер, второй прокатился вперед. Вплотную к мальчишке. Толкнул его. Парень развел руки в стороны, будто хотел обнять машину. Все повторяется: и безмятежная улыбка дикого, и бессмысленное убийство. Лекс открыл рот для нового окрика, но опоздал. Мальчишка и танкер встретились.

Потом уже Лекс понял: пацан был увешан взрывчаткой, как лошадь поклажей. И руки он в стороны развел, чтобы взрыватель в действие привести.

Полыхнуло, и грянул чудовищной силы взрыв. Даже танкер Глыбы толкнуло волной, а «двойку» основательно раскурочило, она загорелась. Лекс, не в силах говорить, смотрел, как из люка выскакивают солдаты и тут же падают, скошенные пулеметной очередью.

Ругался Глыба. Трясся от плача Кусака. Пытался и не мог свинтить крышку с фляги Барракуда.

— Огонь! — закричал наконец Лекс. — Танкеры не покидать! По развалинам, по развалинам стреляйте!

У диких были гранаты, пулеметы, на их стороне сражалось отчаяние, перекрывающее пути к отступлению. А подчиненные Лекса растерялись, несмотря на предупреждение.

— Огонь!

Бахнуло. Улицу заволокло дымом горящего танкера, пылью от разрушенных стен. Лекс представил, какой-шум сейчас там, снаружи. Глыба, ощерившись, наводил ствол на дом, не переставая бормотать:

— Да что же это делается, да что же это делается, да что же я делаю!

Последняя фраза кнутом стегнула Лекса. «Что я делаю?! Не абстрактные «они», не сомнительные «мы», а вот именно я, Лекс, капитан роты, офицер Омеги. Я, клявшийся защищать и помогать, я, по развитию своему превосходящий диких, такой дисциплинированный, я, со стальными принципами и мускулами! Ведь на мне ответственность, Бохан далеко — на юге, на Кавказе, в Цитадели Омега, а я здесь. И я только что приказал стрелять».

— Молчи, молчи, — в такт причитаниям Глыбы повторял Барракуда, — молчи, сукин манис, молчи, ползуна тебе в зад, расчувствовался, разгильдяй, нюни развесил, жопа с ушами… Работай давай, работай, Глыба, жми гашетку!

Кусака со страшным, мертвым лицом помогал Глыбе и Барракуде. И только Лекс опять остался не у дел. Один на один с перископом, микрофоном и мыслями.

— А не спеть ли нам, ребята? — предложил Кусака. — Давайте споем.

И затянул с надрывом, как балладу, гимн Омеги. Слова, некогда исполненные патриотизма, а теперь пустые, пошлые, наполнили танкер:

Славься, Омега, славься, твердыня!

Славься навечно, последний оплот!

Знамя твое поднимаем отныне,

Бохан великий к победе ведет!

Глыба ударил кулаком по пульту, не задев, впрочем, ни одного рычага.

— Нет! — взревел Глыба. — Не то поешь! Не так поёшь! Замолчи!

— Успокойся, — приговаривал Барракуда, — всё так, всё как обычно. На, хлебни.

Не в силах выносить этого, Лекс потянулся к поясной кобуре, в которой носил табельный пистолет. Сейчас он пустит себе пулю в висок, и все закончится… Глыба, внезапно прекративший истерику, спокойно приказал Кусаке:

— Держи капитана. Он у нас что-то расчувствовался. Кусака подскочил к Лексу, вывернул ему руку.

— Прости, капитан, но это ты зря. Это война, капитан, а на войне нельзя так. Лекс уже и сам устыдился минутной слабости. Смерть — не выход. Оседало облако пыли. И было тихо.

— Саперов под прикрытием — осматривать дорогу! — скомандовал он. Кусака отпустил его. Глыба дотянулся и хлопнул по плечу:

— Вот это по-нашему! Вот это, капитан, настоящий героизм пополам с раздолбайством!

* * *

Саперы обнаружили противотанкерные мины и благополучно их уничтожили. По связи разорялись командиры рот, от комбата Грица пришел указ: убивать всех. Без разбору. Зачистить Москву.

Лекс превратился в механизм управления. Чувств не осталось, пришло опустошение и, как ни странно, освобождение. Экипаж головного танкера тоже подобрался, уже никто не причитал, не пел. Даже трезвый и грустный Кусака молча делал свое дело.

Проехать. Встать. Открыть огонь по уцелевшим зданиям — на опережение. Движение? Прямой наводкой по цели — пли! Кто там был, партизаны или перепуганные мирные жители, уже не важно. Омегу укусили. Омега озверела. Громадный организм, в который превратилась армия Бохана, хотел выжить. И желательно, целиком.

Карты Москвы, старые, еще Древних, и новые, не отражали картины города. Москва постоянно менялась: здания разрушались от погодных условий, от ветхости или в ходе уличных боев; местные расчищали одни дороги и заваливали другие, возводили лачуги и стены.

Навстречу колонне вырулили три сендера. Открытые, сваренные из разнокалиберных труб и прутов арматуры, на высоких колесах, они не могли противостоять танкерам. Но помимо водителя, в каждом сендере было по стрелку со странной винтовкой, длинноствольной, с утолщением на конце. Ружья установили на специальные упоры — в руках такую дуру удержать никто не смог бы.

— Хана, — прошептал Глыба. — Бронебойными палить будут. Если еще и зажигательными….

— Огонь! — завопил Лекс одновременно и своему экипажу, и остальным по радиосвязи.

Но танкер — машина массивная, инертная. Пока остановится, пока развернется, пока прицелится… Сендеры мельтешили, двигались зигзагом, и капитан надеялся, что с точностью стрельбы у диких возникнут проблемы.

Открыли огонь из пулеметов, главные орудия танкеров не годились для стрельбы по шустрым сендерам.

— Откуда у них противотанковые? — удивился Глыба и сам же себе ответил: — Эвона, древние какие. Наверное, еще до Погибели устарели десять раз.

Дикие начали палить. С первого раза ни по кому не попали и отъехали — перезаряжались. Танкеры перли вперед, надеясь смять наглецов, и стреляли, не переставая. Лекс с удовлетворением отметил, что ружья у диких однозарядные.

— По колесам, — приказал он в микрофон, — по колесам стреляйте!

Сендеры снова приближались, опять зигзагом. Один подбили, он покатился, сминая трубы, из которых был спаян, водителя, стрелков. Головной танкер внезапно будто толкнуло и повело, Глыба заорал нечленораздельно, а Кусака почему-то спокойно произнес:

— В гусеницу. Вот если бы в движок…

Второе попадание пришлось в башню, и Лекс понял: стреляют не зажигательными, просто бронебойными. Глыба убивался по танкеру, как по любимой женщине.

— Оставаться на местах! — крикнул Лекс. — Огонь!

Барракуда снял стрелка со второго сендера. Кто-то изловчился и из пушки жахнул по третьему.

— Все целы? — спросил Лекс сразу у шести экипажей. — У нас поломка: гусеницу пробили. Будем чиниться. Организовать оборону, обыскать сендеры. Он распахнул люк и выскользнул наружу. Московский воздух вонял гарью.

* * *

Их нашли в подвале разрушенного здания — мутанты, самки с детенышами, не человекообразные, а страхолюдные отродья. Выволокли на улицу, хотя могли бы расстрелять там, внизу. Механик заканчивал возиться с гусеницей, Лекс стоял над душой и курил — то ли уже появилась привычка, то ли вкус табака перебивал вонь Москвы.

— Что с этими? — брезгливо поинтересовался сержант.

Лекс глянул на мутантов и отшатнулся. Ну и хари. У той самки, что стояла ближе к нему, было три ряда отвисших грудей, прикрытых не сходящейся на них кожаной жилеткой. Мутантка крутила носом-пятачком, моргала слезящимися глазенками. За ее юбку, тоже кожаную, цеплялся детеныш, весь покрытый темной шерстью.

— Какая погань! — с чувством произнес Лекс.

Этих приказано было уничтожать в первую очередь — генерал Бохан считал мутантов недостойными жизни. Сейчас, глядя на уродов, капитан с ним соглашался.

И все же… Мутантки держались с достоинством: не орали, не бились в истерике. Стояли, выпрямив спину. Одеты — значит, разумны.

Лекс уже почти отдал приказ расстрелять, но осекся. Вспомнил Тойво. Он уже убил невиновного.

Подчиненные ждали, не сомневаясь в решении командира. Прикажи Лекс отпустить мутантов — тут же доложат Киру, и он наконец-то получит шанс разделаться со старым недругом.

— Кто вы? — спросил зачем-то Лекс у мутантов.

Они или не поняли, или не сочли нужным отвечать. Только разнылся самый мелкий детеныш, и самка сунула ему грудь совсем человеческим движением.

— По приказу генерала Бохана, — Лекс не узнавал свой голос, — во имя Омеги вы должны быть уничтожены. Примите судьбу, не ропща.

Откуда взялись эти слова? Зачем Лекс их произнёс? Он не знал. Он просто выполнял приказ, снова выполнял, хотя уже ослушался один раз — на ферме люберецких. Но сейчас Лекс понимал: оставь хоть одного за спиной — выстрелят вслед. Мутантка с тремя рядами грудей склонила голову, будто соглашаясь.

— Вот ведь, — пробормотал механик, отвлекшийся от танкера, — понимают чего-то… Тоже живые ведь твари. С детями.

На механика зашикали. Осталась малость — приказать солдатам открыть огонь. Лекс медлил, раз за разом обращался к себе, спрашивал: останешься ли после этого собой? А если нет, в какую сторону изменишься? Снова полезешь за пистолетом, снова не сможешь застрелиться? Позор. Не офицер — тряпка. Сдавай командование и увольняйся. Сочтут дезертиром. Как Артура.

— Капитан! — закричал дозорный.

Лекс обернулся на вопль. Изо всех щелей, из разрушенных и вроде осмотренных зданий лезли мутанты. Самцы. Злые и хорошо вооруженные.

— Огонь! Но стрелять начали еще до приказа.

Лекс выхватил пистолет и пустил пулю в лоб грудастой. Ее выродок заверещал, кинулся на Лекса, пришлось отшвырнуть его ногой.

Если до этого потерь не было, то мутанты застали омеговцев врасплох, и в первые минуты боя убили несколько солдат. Рядом с Лексом, укрывшимся за гусеницей, валялся механик — ему выстрелом разворотило живот. Раненый скулил. Лекс в отчаянии смотрел на люк танкера: не пробраться, сразу «снимут». И автомата нет, только бесполезный в массовом бою пистолет. Сколько же тут мутантов? Откуда? Ловушка. Дьявольская хитрость. Неужели и правда Артур?

Неожиданно для Лекса «тройка» рванула вперед, гусеницами сминая мутантов. Даже сквозь рев двигателей и грохот выстрелов он расслышал хруст костей и влажное чавканье плоти. Мутанты не собирались отступать, настроены были драться до последнего. Из своего укрытия Лекс наблюдал за бойней.

И с каждым убитым. — не важно, с какой стороны — все больше хотел заорать «Я не играю!», как в детстве. Сбежать. Или встать на сторону защитников Москвы.

Глава 25

ТИММИ

Темно. Вверху, под потолком, — переплетение ржавых, блестящих от сырости труб. Странные стены — гладкие, кое-где поросшие бурым мхом. На толстой, в два обхвата, трубе набухла капля. Повисела, переливаясь, сорвалась… Ба-бах! Артур схватился за голову — недалеко, возможно за стеной, рванула граната.

— Тс-с-с, лежи. — Тимми села на корточки, приникла к стене. В темноте за трубами зашевелились.

— Что там? — спросил Маузер.

— Да капец, сам посмотри.

Значит, не бросили. Артур закрыл глаза, потер виски и нащупал корку — из правого уха текла кровь и засохла.

— Контузия, — проговорил Маузер, заглядывая в щель в стене. — Повезло, что цел остался. Относительно цел, если бы…

Его голос утонул в реве мотора. Задрожала земля. Тимми оттеснила Маузера, раскрыла рот. Когда машина проехала, девушка продолжила:

— Ни хрена себе, сколько их! Долго, собаки, готовились. Ты предупреждал всех, когда они переправы начали подминать, но кто тебя слушал? Никто.

— Да что теперь! — Маузер махнул рукой и достал самокрутку. — Блин, последняя!

— Раньше сваливать надо было, а теперь что? Их тут как муравьев у муравейника!

— Я могу идти, — прохрипел Артур. Собственный голос звучал глухо и далеко. Артур сел. Голова кружилась, тошнило, звон в ушах усилился. Держась за трубу, он поднялся.

— А если мирными прикинуться? — предложила Тимми.

— Я бы на их месте всех мочил, — покачал головой Маузер. — Мирные попрятались по своим норам… Да и не бывает на Пустоши «мирных». Вымерли. Естественный отбор.

— А если подождать, пока проедут? — опять подал голос Артур. — И вечером от дома к дому… Есть хоть, куда бежать-то?

— Есть. Да на ту же помойку.

— Не пойму, зачем мы здесь? Сразу было ясно: бесполезно сопротивляться…

— Да?! — взвился Маузер. — Все так решили: моя хата с краю. Вот омеговцы пришли и воцарились. И передавили всех поодиночке. А кто остался, тот считай раб. Теперь да, поздно суетиться. Скоро построят огромные печи и будут там сжигать тех, у кого не тот цвет глаз или, скажем, волос. Вот ты, Артурка, как раз-таки на еврея похож! Главное — построить, а еврей всегда найдется.

Лицо Маузера сделалось как у сумасшедшего, в темноте белые линии его татуровки, казалось, горели и сверкали белки глаз.

— Тихо! — взвизгнула Тимми, указав в темноту. — Там кто-то есть… Шаги, слышите?

Мужчины одновременно схватились за автоматы. За стеной ухнуло, застрочил пулемет жахнул одиночный выстрел. Кто-то заорал, кто-то выругался. Сквозь звон в ушах Артур различил: сюда идут!

Маузер уже приготовился дать очередь в темноту, но Тимми положила руку на ствол автомата:

— Подожди, вдруг свои?..

Едва она договорила, в помещение вломился оборванец с простреленной рукой. Упал и пополз на заднице, пока не уперся в стену. Его здоровая рука сжимала карабин.

— Что там? — спросил Маузер.

Мужик, даже скорее дед, заорал и наобум пальнул, но стрелял он левой рукой и промахнулся. Тимми, выбив у него из рук карабин, пнула незваного гостя:

— А ну тихо сидеть! Дед кивнул и пробормотал:

— Всех бьють, от мала до велика. За что? — Жидкая бороденка его затряслась.

— Это, дедушка, война.

Артур тронул стену и понял, что это металл. С улицы металл проела ржа, и образовалось множество маленьких дырок, сквозь которые проникали тонкие солнечные лучи, играя золотистой пылью. Потемнело: кто-то прижался к стене. Застрочил автомат. Стреляющего било о стену отдачей.

— Омеговец, — заключил Маузер.

Боец перестал стрелять — очевидно, менял в автомате рожок, — и в этот момент рядом с ним взорвалась граната. Омеговец, проломив ржавую перегородку, рухнул прямо на деда. Тот заверещал. В горло умирающего солдата впились осколки, он хрипел, пытаясь их вытащить, и захлебывался кровью. Наконец дед сбросил с себя раненого и на четвереньках пополз на улицу, где тотчас получил пулю в голову.

Подождав, пока ноги омеговца перестанут дергаться, Маузер склонился над ним и попытался снять жилет.

— Артур, как это работает? У тебя быстрее получится. Хоть какая-то защита.

— Если из автомата выстрелят, то жилет не спасет, — сказал Артур, справился с застежкой и стянул с убитого трофей.

Убитый был высок и плечист. Бронежилет Маузер уступил Артуру, шлем — Тимми. Себе забрал патроны. Из дыры в убежище была видна проезжая часть улицы, где все еще шел бой: омеговцы пытались разобраться, откуда по ним стреляет снайпер. Артур заметил, как минимум двух стрелков. Из подворотен тоже палили. Чуть дальше, загораживая проезд, дымил просевший на передние колеса грузовик. Этого ли ожидала Омега? Или рассчитывала на большой честный поединок?

— Надо уходить, — проговорил Маузер. — Гляньте: сюда танкеры ползут. За мной!

Пригибаясь, шли по узкому тоннелю. Артур подозревал, что это труба. Труба выводила в огромный зал. Крыша много сезонов назад обрушилась внутрь, и теперь не понять, что здесь было. По обломкам, вдоль стеночки Артур двинулся к выходу. Выглянул, пытаясь сосредоточиться на расплывающейся картинке. Узкая улица меж развалин, жилой двухэтажный дом, из окон выходят ржавые трубы печей. Никого. Танкер не пройдет, грузовик вряд ли без сопровождения отправят. Омеговцы сюда не сунутся, если приказ не поступит: наверняка тут много местных, которым не хочется умирать. И омеговцы жить хотят. Наемники — особенно.

— Выбегаем по одному, прячемся во-он в тех развалинах, — командовал Маузер. — Я первый, следом Артур, Тимми прикрывает. Тут нет омеговцев, но местным я не стал бы доверять. Вдруг им автоматы наши понравятся?

Он выскочил на улочку, засыпанную битым шифером, и понесся в убежище вдоль стены. Артур тоже пытался его прикрывать, но картинка перед глазами плыла, а оконные проемы двоились.

— Давай, контуженный. — Тимми подтолкнула в спину. — Только побыстрее и не падай.

Артур кивнул ей и, собрав все силы, бросился вперед по танцующей улице. Обломки под ногами плясали, дома то разбегались, то нависали, грозя раздавить. Вроде бы стреляли из жилого дома. А может, на соседней улице. Кричала Тимми… Или это чужой голос?

Нырнув в дверной проем, Артур залег за стеной. Три Маузера постепенно собрались в одного. На Артура он не обращал внимания, выглядывал из укрытия и поминал древних мутафагов. Прицелился, дал очередь по жилому дому.

— Вот же урод сраный! Отморозок. Своих-то чего мочить? Тимми, ты как?

Девушка ответила, но ее голос тонул в грохоте и возгласах, доносящихся с соседней улицы.

— Не ходи, там снайпер! — заорал Маузер. — И не один!

Но Тимми его не услышала, высунула бритую макушку, осмотрелась и рванула к своим. Бранясь, Маузер поливал свинцом невидимых снайперов, Артур его поддерживал, хотя не видел, в кого стреляет. Тимми добежала, нырнула в укрытие и перевела дыхание.

— Идиотка! Ты что, не видела, что работает снайпер?! — заорал на нее Маузер.

— Мне нужно было сидеть там до посинения?..

— Заткнись. Просто делай, как я говорю. В следующий раз получишь в зуб, и не посмотрю, что ты баба. — Он зыркнул на Артура и замолчал. Потупившись, Тимми уронила:

— Прости.

Но Маузер уже остыл. Высунулся и обозревал окрестности. Приподнятый уголок его рта подергивался. Он вдруг насторожился, схватил автомат, прицелился и одиночным выстрелом снял осмелевшего снайпера. Тот коротко вскрикнул и затих.

— Теперь так же, по одному, на ту сторону в переулок. В той же очередности.

Оглядевшись, Маузер бросился вперед зигзагом, достиг заветного переулка и метнулся назад с криком:

— Уходим, облава!

Артур разглядел темные силуэты, выскочил из укрытия и вслед за Маузером понесся по переулку. Как только они свернули в заваленную мусором подворотню, сзади донеслись выстрелы. Артур надеялся, что зачистка жилого дома задержит омеговцев.

Из двора выхода не было. Выругавшись, Маузер стал перелезать завал, карабкаться по обрушившейся стене. Артура тошнило и мотало из стороны в сторону, но он крепился. Путеводной звездой маячила впереди жилетка Тимми. В переулке топали. Ближе, ближе… Артур понимал, что в грохоте боя не может слышать шагов, это разыгралось воображение, но волосы вставали дыбом. Замешкавшись, он обернулся. В этот самый момент из подворотни выскочил первый омеговец, прицелился. Артур его опередил. Солдат упал на живот, второй не рискнул показываться.

— Спасибо! — крикнул Маузер. — Беги, прикрою!

И Артур побежал на четвереньках по мусору, сдирая кожу на руках. Тимми была уже на самом верху, рядом с Маузером, в исступлении строчащим по врагам.

— Вот вам, фашисты! — хрипел он, и лицо его было безумным.

— …гранату… давай, — донеслось из подворотни.

Последний рывок — и Артур перегнулся через стену, повис. Во дворе громыхнуло, над головой пролетели то ли камни, то ли осколки.

— Прыгай! — крикнула Тимми.

Артур глянул вниз, но правильно оценить высоту не смог. Будь что будет, Тимми же цела. Он разжал пальцы, упал, перекатился. Вроде ничего не сломал. Правда, в голове все перемешалось. Маузер поднял его, поволок вперед:

— Молодец, настоящий боец, я в тебе не ошибся. Ковыляли мимо развалин, опять карабкались по завалам. Ноги застревали меж обломков кирпичей; Мир перед глазами плыл и танцевал, будто Артур напился вдрызг. Маузер вздрагивал от каждого шороха и ругался. Тимми молчала и держалась тише воды ниже травы.

Одно Артур понимал: они двигались на восток, подальше от заката, залившего кровью горизонт. Чуть не нарвались на врага: омеговцы зачищали жилой дом, построили у стены всех жильцов, включая женщин и детей.

— Готовьсь! Цельсь! — рявкнул командир. — Пли! Маузер закрыл Тимми глаза.

— Незачем нам это видеть.

Девушка плелась позади и шмыгала носом, Артур пытался идти сам. Подул ветер и принес рев мотора. Маузер насторожился, казалось, даже его уши чуть повернулись на восток. Постоял, втягивая воздух раздувающимися ноздрями, и скомандовал:

— Бежим. Ищем надежное укрытие, иначе хана!

Рванули на север. Артур догадался, что танкеры заходят с юго-востока. Следом за колонной идут омеговцы. Главное — дотянуть до ночи, а там пробраться на юг. Вернуться домой. Если есть, куда возвращаться. И к кому. А потом… Если будет смысл… Если.

Споткнувшись, Артур растянулся на дороге. Не ушибся, но носом хлынула кровь. Маузер схватил его за жилет, рывком поставил на ноги и, оттянув веки, заглянул в глаза.

— Хреново, — вздохнул он. — Сотрясение мозга. Тебе бы полежать, а времени нет!

— После смерти належусь, бежим!

По идее, шум моторов должен был отдаляться, но он все нарастал. Пришлось повернуть на запад, где тоже орудовали омеговцы.

— Не могу понять, что за район, — задыхаясь, хрипел Маузер. — Нам бы найти метро!

Шли по убранной улочке. По-видимому, в окрестностях много обитаемых домов — протоптаны тропки. Позади грохотало — крошились завалы под гусеницами танкеров. Артур обернулся на шум. В этот миг из подворотни вырулили вооруженные местные и открыли огонь, не разбираясь, кто перед ними: свои или чужие.

Маузер приник к дому и ответил им. Артур, пригнувшись, рванул в открытую дверь, но не попал и врезался в косяк. На улице стало шумно. Поменяв рожок автомата, Артур высунулся и пальнул по разбежавшимся бандитам. Маузера не было. У стены скрутился калачиком человек.

Тимми! Забыв об опасности, Артур бросился к ней. Девушка была жива, держалась, закусив губу, за простреленный живот и старалась не смотреть на алую лужицу.

— Артурка, — шепнула она. — Пусть Игорь вернется, ну что уже?.. Зачем он?..

Теперь понятно, куда подевался Маузер, — побежал мстить. Артур на его месте поступил бы так же.

— Вода есть?.. Пить… хочется… Черт, а подыхатьто… страшно… Отвинтив крышку, Артур поколебался и снова повесил флягу на пояс:

— Нельзя тебе.

Тимми не ответила, часто-часто заморгала, закатила глаза, дернулась и затихла. Артур стоял над ней, захлебываясь беспомощностью. Что делать? Помогать Маузеру? Сам справится, да и помощник из него сейчас скверный.

Артур уселся рядом с Тимми, уткнувшись лицом в колени. Странное дело, но он успел к ней привыкнуть! Как же так? Так нелепо…

Загрохотало совсем рядом. Он поднял голову: соседний дом рухнул, взметнув облако белой пыли, — на улицу въезжал танкер. Зачем-то подхватив Тимми, Артур метнулся в дом напротив. Кто-то налетел, сбил с ног. Черно-белые линии на лице, на запястье татуированная цепь. Маузер.

— Ей уже не поможешь, — проговорил он, в голосе звякнул металл. — Уходим. — Схватил Артура за руку и потащил за собой, приговаривая: — Надо спрятаться. Правда, не знаю зачем.

— Ты догнал их? — спросил Артур, глядя на его окровавлейные руки.

— Да. Выпустил кишки. Пусть подыхают.

Сначала бежали, потом шли. Грохот боя отдалялся, отдалялся и остался далеко позади. Когда закончились силы, решили отдохнуть в гигантском здании, похожем на ангар. Под самым потолком на прогнувшихся балках висел ржавый крюк. На полу, присыпанные осколками шифера, валялись покореженные емкости разных размеров, а в середине помещения угадывался гигантский котел. Стены выглядели надежными — танкер не своротит.

Вздохнув, Маузер уселся на пол, сжал челюсти и зажмурился. Уперся лбом в ладонь. Артур его понимал: он остался один. Совсем один. Вокруг люди, которые не понимают и половины его слов. А он помнит этот город цветущим. Помнит много-много улыбающихся людей на улицах и диковинные цветные машины, огромные дома с блестящими стеклами и деревья до самого неба.

Беспокоить его Артур не стал. Для него потеря Тимми страшнее, чем для Артура потеря семьи. Потому что Маузер здесь чужак.

Артур улегся рядом с Маузером и вперился в белое небо. Вскоре оно стало голубым, а потом — синим. Маузер вздрогнул, будто просыпаясь от спячки, глянул вверх. Это был тот же человек, но что-то в нем неуловимо изменилось.

— Отдохнул? Теперь идем. Вечереет. — Переступая через обломки, он направился к дверному проему.

Глава 26

СУДЬБЫ НАРОДОВ

Бохан был занят, и Орв получил относительную свободу, по крайней мере генерал не требовал, чтобы мутант все время находился рядом. В Цитадели Омега царило деловое оживление, и Орв тщетно искал место, где не мельтешили бы люди.

Сегодня ему было особенно муторно. И гронги, Низшие, оставшиеся без внимания хозяина, постоянно тянулись к нему. Орв закрылся. Как потерянный, он бродил между зданиями по гравийным дорожкам, шарахался от пробегающих офицеров. Почему-то лезли в голову воспоминания и примешивалась тоска по дому, который Орв уже начал забывать.

Сколько ему еще отмерено сезонов, как долго продлится заточение «соратника и друга» Бохана? Орв — любимая игрушка, Орв — ручной мутант генерала. Помощник, пусть и не добровольный.

В поисках спокойствия он набрел на лазарет научников. Здесь уже не лечили недужных курсантов и действительных солдат — палаты переоборудовали в лабораторию. Туда Орв уже несколько раз наведывался и даже беседовал с научниками, получая удовольствие от общения с умными, образованными людьми: Рассудив, что в лабораторию суета не проникла, что там прохладно и тихо, он распахнул незапертую дверь.

В пустой комнате пахло страхом. Мутант замер. Раньше он не замечал ничего подобного. Теперь же чужой ужас давил на него, не давая вздохнуть. Подопытные мутафаги? Орв в нерешительности топтался на пороге. Если научники мучают зверей, не стоит вмешиваться: все это творится во благо познания, ибо людям закрыты другие пути. Орв мог бы помочь, но его не просили. И все же… неужели мутафаги?

Чужое отчаяние облепило мокрой тряпкой. «Ну что ж, — сказал себе Орв, — ничего не случится, если я посмотрю. Даже если научники прогонят меня… Это всё нервы, должно быть. Я чувствую, что происходит на Пустоши, а ведь армия перешла в наступление и Москва сейчас залита кровью. Да, точно. Я чувствую это, как ни закрывайся. А в лаборатории спокойно».

Убеждая себя, он сделал шаг, еще шаг. Хлопнула за спиной дверь. Орв вздрогнул. Будь он дома, нарвал бы травок успокаивающих, воскурил душистый дым, погрузился в медитацию и разобрался в себе. Но людям Пустоши и людям Омеги чуждо самокопание. И даже генерал Бохан ни на миг не остается в благословенном одиночестве.

Научники куда-то ушли из лаборатории. Орв пожал плечами и тоже собрался выйти, но вдруг что-то позвало его снизу, из-под пола. Он прислушался. Звали молча, отчаянно и настойчиво, не надеясь достучаться. Звал кто-то из его народа.

Орв проделал несколько дыхательных упражнений, чтобы унять сердцебиение — внезапно дал о себе знать возраст. Где вход в подземелье?

В лаборатории светло, окна закрашены белой краской, электрические лампы горят под потолком. Столы заставлены колбами, ретортами, газовыми горелками, возгонными аппаратами. В стороне на полу — центрифуга. Микроскопы. Когда только попал в Омегу, Орв ими заинтересовался, потом остыл… Сколько ни приближай, не увидишь скрытого.

Да где же?.. Застекленные шкафы с книгами, инструментами, препаратами. Банки, заполненные формалином, — в них плавают прозрачные, изжелта-зеленые органы всевозможных тварей. А вот новый образец. Сердце, почти человеческое… Орв растерянно присмотрелся: большое, в полтора кулака взрослого мужчины, кажется, не четырехкамерное… Зов усилился. Шаман возобновил поиски тайного хода.

Погруженное в формалин сердце напомнило ему что-то, виденное давно. Он попробовал толкать шкафы — не поддавались. Сердце мутанта. Вот что это.

Орв зарычал — тихо, чтобы не услышали. Оставалось надеяться, что соплеменник попал в руки научников уже мертвым, но надежда эта была слабой и глупой.

Стену напротив шкафов почти полностью закрывали плакаты с изображением органов людей и мутафагов, строением клеток разных тканей… Орв в отчаянии сорвал плакат — тот поддался неожиданно легко. Бумагой была оклеена стальная дверь.

Внизу не чувствовали Орва, но продолжали беззвучно кричать. Дрожащими руками он отодвинул щеколду. И как это раньше не заметил двери? Впрочем, уже не важно. От порога в подземелье уводили ступеньки, достаточно широкие и удобные. Орв взялся за перила, и сердце его снова зашлось в приступе.

Орву очень не хотелось спускаться и видеть то, что он увидит. Очень. Орв понимал: его жизнь изменится. Она менялась уже не раз и не два, но в этот раз, Орв чувствовал, последний её отрезок подходил к концу. А дальше — смерть, в глаза которой шаман смотрел, но не верил, что она реальна.

Еще можно было повернуть назад, выйти из лаборатории, отыскать Бохана, выслушать его успокаивающую ложь и попытаться забыть.

Орв отругал себя за малодушие. Никогда еще шаманы не пасовали перед трудностями и лишь улыбкой приветствовали неизвестность. Подобрав полы балахона, Орв начал спуск.

Внизу отчаялись — зов сменился неслышным поскуливанием. Орв уже одолел лестницу и брел мимо клеток, рассчитанных на существ разных размеров, от мелкого мутафага до панцирного волка, маниса, человека… мутанта. У крайней клетки Орв остановился.

Мутант не мог в ней стоять, только лежать или сидеть. Сейчас он, обхватив руками колени, замер в позе эмбриона. Подземелье освещалось скудно. Клетка была закрыта на висячий замок. Орв остановился, не решаясь окликнуть соплеменника.

Пленник страдал. Тело его было истерзано экспериментами, и невыносимо болела душа.

Повинуясь привычке шамана, Орв раскрылся навстречу страждущему. О да, пленник нуждался в помощи. Не только в свободе и лечении — он жаждал беспамятства. С закрытыми глазами он продолжал видеть кровь, в тишине подземелья — слышать выстрелы. Орв схватился за сердце и осел на пол. Он узнал пленника, узнал кровь, пролитую в его памяти.

Гоп, нерадивый ученик, оставленный вместе с родиной много сезонов назад. Его, Орва, племя. «Не открывай глаза, — безмолвно взмолился Орв, — не смотри на меня, предателя. Ибо вина моя велика. Не открывай глаза. Дай мне набраться смелости взглянуть тебе в лицо». Пленник почувствовал чье-то присутствие. Поднял голову.

В первый миг он не узнал Орва. Он вообще не понимал, что находится в подземелье Омеги, думал, что перед ним научник, пришедший пытать или убить. Законсервировать сердце или, может быть, мозг. Содрать шкуру, набить чучело. Потом взгляд Гопа прояснился, кровь и вспышки выстрелов ушли из его разума.

— Учитель?! — прохрипел Гоп. — Скажи, учитель, это ты? Орв с трудом поднялся, дрожащей рукой прикоснулся к надежному замку.

— Это я, Гoп. Я пришел на твой в-вов. Скаф-фы, что делали с тобой?

Гоп, извернувшись, подполз к дверце, через решетку, потянулся — тронуть учителя, проверить, не видение ли. Гоп плакал. Он заговорил, сбиваясь и по нескольку раз повторяя одно и то же, обвинял себя, оправдывал себя и лишь о главном не мог поведать — о судьбе стойбища. Орв выслушал — это велел ему сделать долг шамана, — потом, как мог мягко, заставил ученика умолкнуть, коснулся сознания, зарылся в память. Гоп спал. Он видел тревожные сны, которые вместе с ним смотрел учитель.

* * *

Были только звуки. Отделенный от соплеменников, запертый в чулане, лишенный общества и света, Гоп жадно вбирал звуки. Окружающий мир менялся быстро: он слышал и земляков, и резкий говор омеговцев. Потом — больше омеговцев. Потом — только омеговцев. Его соплеменники молчали.

В темноте он потерял представление о времени, мерил сутки мисками каши, кружками воды да позывами к мочеиспусканию, но путался и сбивался со счета. Он чувствовал себя предателем. Он был здесь. Они, его соплеменники, были там.

И все потому, что Гоп назвал себя учеником шамана, соврал, приукрасил — учитель Орв прогнал его, недостойного, хитростью отправил в племя, и стал Гоп пастухом. Омеговцы хотели шамана, но шаман-то ушел, покинул стойбище! Бросил соплеменников на произвол судьбы…

Гоп всегда приукрашивал. Он хотел нравиться. А в тот момент, когда светловолосый палач допрашивал его, Гопа мучила жажда, очень мучила, он ноги омеговца поцеловал бы за кружку воды. Наверное, рассветало. Почему-то казалось, что там, за стенами, — рассвет.

Он слышал команды, понимал их смысл и бросался на стены, телом пытался пробить их — но не мог. Обессиленный, рухнул на колени. Грыз пол, молотил по нему кулаками — но земля не разверзлась, не приняла его. А соплеменники шли на расстрел. Он кричал, пока караульный не заткнул ему рот кляпом. А соплеменники становились на краю рва.

Он давился слезами, выгибался дугой, жилы на шее вздувались от небывалого, задушенного вопля. А соплеменники закрывали глаза, повернувшись к палачам спинами. Он проклял себя. А соплеменники падали как подкошенные.

И он затих, измученный, так и не умерший, оставленный в живых — в насмешку ли, в назидание, он не знал. Теперь в его снах лилась кровь, не переставая, не впитываясь в рассохшуюся землю Пустоши, реками текла, такая же алая, как у людей, точно такая же, как у омеговцев.

* * *

Орв сжал пальцы Гопа, вцепившиеся в решетку клетки. Если бы только взять на себя боль ученика, вернуться в прошлое и убить Бохана до того, как он отдал приказ! О, если бы Орв был всесилен!.. Или хотя бы лишиться памяти, не видеть, не слышать, не осязать.

— Учитель, — всхлипывал Гоп, — нет мне прощения, учитель! Я жив! А они умерли, они все умерли, не пощадили даже детей!

— Ты не виноват. — Орв не узнал свой, ставший старческим, голос. — Когда веф-фытся история, человеческие судьбы и ф-фызни стоят не больфе, чем судьбы и ф-фызни ползунов. Нам не повефло родиться в эту эпоху, Гоп. Сейчас я отыф-фу ключ и выпуф-фу тебя.

— Скажи, учитель, а мы сможем отомстить? Здесь те, кто… Они здесь?

— Ты не будеф мстить. Сейчас я выйуф-фу тебя и спрячу. Я хочу, чтобы ты остался ф-фыв, Гоп. Ты должен ф-фыть и долф-фен рассказать всем о преступлениях Омеги, когда всё кончится. Я отомф-фу сам. И не волнуйся: я сделаю, что долф-фно.

Он отыскал связку ключей — научники ее и не прятали, — отпер клетку и помог выбраться Гопу. Молодого мутанта не держали ноги, и Орв тащил его на себе до лестницы, а по ступеням ученик кое-как поднялся сам.

Научники еще не вернулись, Орв снял с вешалки белый халат, приказал Гопу переодеться, отыскал марлевую повязку, чтобы тот закрыл лицо. Теперь никто не узнает в Гопе мутанта, а научников военные не различают.

Яркий свет после подземелья резал глаза, Гоп часто моргал, и по щекам его катились слезы.

Научники, конечно, обнаружат пропажу. Но не сразу. Если повезет, Орв успеет отомстить. Правда, у него не было плана, и он решил разделить цель на много маленьких. Для начала — спрятать Гопа.

— Идем ф-фо мной. — Орв ухватил Гопа под локоть. — И молчи.

Ученик повиновался. Улица, опустела: все в узле связи, слушают сообщения из Москвы. Что может человек или мутант, когда вершится история? Способен ли старый шаман повернуть время вспять?.. Орв понятия не имел. Шаманы — не убийцы, они служат жизни. Значит ли это, что шаман имеет право убить одного ради жизни многих? Существует ли большее зло и меньшее зло? Учителя Орва давно умерли, и ни в одной книге старый мутант не нашел бы ответа на свои вопросы. Он желал не мести — он жаждал справедливости.

Рассвет не должен пахнуть кровью, а закат — ужасом перед ночью. Дети не должны гибнуть, какую бы цель ни преследовали взрослые, за какой мечтой ни гнались бы.

Орв знал, кто виноват в уничтожении его народа. С этим человеком он ел за одним столом, беседовал, выслушивал его откровения и планы по захвату Пустоши. Но генерал Бохан ни словом не обмолвился о судьбе, уготованной мутантам.

Гоп слепо и доверчиво брел рядом. Орв огляделся. Куда бы его, чтобы не нашли? После гибели Бохана здесь начнется светопреставление, и возможно, Гопу удастся сбежать — ведь убийца будет известен… и уничтожен. Пора взглянуть правде в глаза: достаточно пожил. Хватит уже.

Гопа желательно спрятать поближе к воротам. Но там всегда много людей — заметят… Орв поразмыслил и повернул к продуктовому складу. Под ним, он знал точно, есть хранилища, неприкосновенный запас, куда интендант наведывается редко. Гопу будет, конечно, холодно, и снова его окружит тьма, но сейчас не время беречь чувства ученика. Жизнь бы ему сохранить.

* * *

В штабе царило безмолвие: все внимание собравшиеся отдавали сводкам с фронта. Генерал Бохан не мог усидеть на месте — вышагивал между столами, вертел в пальцах карандаш. За генералом как приклеенный следовал секретарь.

— Столкнулись с сопротивлением, — зачитал связист, — потери — три танкера, двадцать человек убитыми, девять ранеными.

— Москва хочет крови, — пробормотал генерал. — Что ж, она получит ее. Умоется кровью.

Бохан думал о гронгах: Низшие — вот гарантия успеха. Низшие держат и главу Южного братства, и других влиятельных людей Пустоши. Только Вертикальный город неподвластен Низшим, его придется брать силой, как изголодавшийся солдат берет женщину. Сравнение генералу понравилось, он даже повторил его про себя: как солдат — женщину. Да. Именно.

Жаль, офицеры не знают о тайном оружии. Волнуются, переживают за жизнь каждого рядового. Война — это война. Малая кровь и неизбежные жертвы — мелочи по сравнению с миром Пустоши. Какой бы ценой ни пришлось купить будущее, Бохан заранее согласился заплатить.

В зале было душно, кто-то открыл окно, но раскаленный воздух улицы не освежал. Генерал подумал, что, должно быть, в Вертикальном городе климат получше. Туда бы перебраться.

— Бои продолжаются на всем юге Москвы. Наши войска застряли, местные навязывают мелкие стычки, идут на минирование.

— Прорываться. Убивать всех на своем пути. — Генерал на миг остановился и возобновил движение. — Очистить город. Бабы новых нарожают от наших солдат.

А потом, когда Бохан уничтожит Москву, он займется мутантами. Гриц подал здравую идею: согнать выродков в концентрационные лагеря, перспективных оставить, остальных массово и гигиенично уничтожить. Когда Пустошь освободится от заразы — от кетчеров, бандитов, алчных фермеров, от потенциально опасных мутантов, — настанет очередь Вертикального города. Да, на пути к нему — другие селения, и некоторые группировки сильны, но у Омеги много солдат. И гронги. И генерал Бохан.

— Передайте: Москва должна быть зачищена до захода солнца.

Он не мог больше ждать, не мог больше терпеть! Воодушевление, высший подъем, пик жизни — вот что переживал сейчас Бохан. Он подошел к открытому окну, оперся обеими руками на подоконник, вгляделся в прекрасное белесое небо.

Что-то толкнуло генерала в грудь. Пальцы онемели, и подкосились ноги. Все еще не отрывая взгляда от неба, Бохан начал заваливаться назад. Он не понимал, почему не слушается тело, не осознавал свою смерть, пока не закричали Низшие, пока мир не взорвался болью, а за окном не возник силуэт Орва.

Сначала генерал не узнал его: Орв смотрел жадно, будто надеясь заглянуть в чужую смерть. Бохан успел пожалеть, что мутант заслонил небо.

* * *

Это оказалось проще простого. Орв представши что Бохан — опухоль, а он — лекарь. Врачеватель не жалеет полип, рука его не дрогнет, иначе опухоль пожрет организм. Орв видел, как пользуются оружием, но сам ни разу не стрелял.

Однако и это оказалось несложно. Приблизиться к караульному, заглянуть в глаза, забрать пистолет и знания о том, как им пользоваться. Осторожно пронести новое умение к штабу. Позвать Бохана: «Подойди к окну, соратник мой. Подойди к окну, друг мой». Подойди к окну, заклятый мой враг. Бохан не чувствует вмешательства — слишком увлечен.

Отряхнуть с себя мысли генерала — они прилипчивы и надоедливы, а последние мгновения хочется прожить чистым.

Прицелиться (караульный, а вместе с ним Орв, знал, как). Взвести курок. Нажать на спусковой крючок. Отдача почти не чувствуется.

Орв опустил оружие, шагнул к распахнутому окну и заглянул в стекленеющие глаза генерала Бохана. Пока еще никто ничего не понял. Не связали шамана, выстрел, падение генерала.

Орв проводил душу бывшего хозяина смерти в его вотчину, проследил, плотно ли закрылась дверь в жизнь. И бросил ненужный уже пистолет в пыль.

Он не собирался оправдываться, безропотно ждал, когда схватят, начнут бить, пытать, а может, сразу расстреляют. Он прощался с этим миром — шаман, переступивший через себя, предпоследний из своего племени.

Из штаба донесся многоголосый вопль отчаяния. Орв с удивлением отметил, что еще жив, открылся — и тут же угодил в ад. Стенали, метались гронги. Офицеры не слышали их криков, но чувствовали боль, и людей охватило безумие. Они рыдали над телом генерала, боевые офицеры плакали, как маленькие, покинутые дети, как запертые в подземельях Омеги гронги. Низшие, лишившиеся смысла жизни, погибали вместе с Боханом. Тело, от которого отрезали часть, продолжало жить и корчиться в агонии.

Орв в панике отступил, схватился за голову: он не мог закрыться. Чужое горе ворвалось в сознание, завладело им.

Не зная, где прячут гронгов, шаман не мог помочь им единственно возможным образом — отправить догонять хозяина, сторожить его по ту сторону, жаться к ногам его души. Крик усиливался, как усиливается ветер. Захлестывало Цитадель Омегу, сбивало людей с ног, лишало разума. Вот бьется на земле, как расстрельным утром бился Гоп, караульный, глаза его пусты. Вот из окна штаба, того самого окна, выпрыгнул полковник. Он рвет на себе волосы, рот раскрыт в беззвучном крике. Вот лекарь бежит к людям, тянет руки, жаждет помощи и защиты, но никто не в силах ему помочь. Орв сорвался с места и кинулся на крик — искать гронгов.

На учебном плацу курсанты, не прекратившие занятий даже сегодня, катались в пыли. Их наставник раскачивался на месте, вытащил из кобуры пистолет, приставил к виску. Орв мысленно погладил отчаявшегося по голове, заставил опустить оружие, погрузил в сон. Дыхание Орва сбилось, сердце болело так, что впору было лечь и умереть, но он не мог себе этого позволить. Плакали офицеры, плакали рядовые, и мир казался осиротевшим…

«Это я сделал, — сквозь боль думал шаман, — это я его убил. Я забыл о гронгах. Я забыл: он был не только хозяином смерти, но и хозяином Низших. Если не отправить неразумных за ним, сойдут с ума все люди. Обычные люди. Не хорошие и не плохие. Они воевали, убивали, и они продолжат воевать и убивать. Им нет дела до невиновных. Но не мне решать, достойны ли они жизни. Не мне. Я уже решил. Я ошибся. Не существует меньшего зла, не существует однозначного выбора… И теперь один труп потянет за собой другие».

Гронги почувствовали Орва, с которым мысленно разговаривали, когда генералу Бохану было не до них. Сознания их, недоразвитые, исполненные болью, атаковали шамана. Он остановился.

— Где вы?

Темное место. Свет с потолка. Еда. Вода. Дверь с решеткой — через нее приходил хозяин. Где хозяин? Вернуть хозяина. Где хозяин? Идти за хозяином.

— Ждите. Я найду вас. Я отпущ вас к нему.

О, если бы Орв мог замкнуть трансляцию на себя, оградить людей! Громыхнул выстрел — кто-то не выдержал. Человек не приспособлен к таким переживаниям, вечно прячется от них, но они настигают…

Орв пошатнулся. Устоял. Медленно, смиряя зачастившее сердце, побрел вперед, в эпицентр.

Там творилось невообразимое. В самых ярких кошмарах такого не снилось Орву. Над подземельем, где Бохан держал гронгов, копошились люди. Извивались, как ползуны в холмовейнике, толкали друг друга, заходились криком, царапали до крови щеки и руки, клочьями выдирали волосы, расшибали о твердую землю головы.

Орв забрал часть отчаяния, погрузил людей в полусон, теперь они двигались медленно. Ему второй раз за последний день пришлось спускаться в подземелье.

Караул — двое рядовых — повесился у входа. Чей-то труп с простреленной головой валялся на лестнице, Орв споткнулся о него, поскользнулся на крови и скатился вниз, кажется, сломав руку. Он уже ничего не чувствовал, только отмечал бесстрастно.

Вот они. Карлики, ниже Бохана, мечутся в своей благоустроенной клетке. Воют еле слышно — у гронгов очень тихие голоса, они не нужны Низшим. Орв присел на корточки перед клеткой. Чем их?.. Под рукой — ничего подходящего. Пришлось, пошатываясь, подниматься обратно, чтобы одолжить у караульных автомат. На этот раз Орв осторожничал, глядел под ноги.

Справиться с автоматом одной рукой было сложно, шаман мучился довольно долго, все обещая и обещая гронгам:

— Ф-фсё кончилось. Орв помоф-фет. Орв ф-фкоро…

На мысленное внушение не оставалось сил — он пытался экранировать подземелье, чтобы не перестрелялось все население Цитадели. Гронги не слушали. С каждым мигом они все больше погружались в отчаяние — безнадежное, как морось в сезон дождей, бездонное, как пасть Разлома.

Наконец Орв управился. Неумелой — память об обращении с автоматами он ни у кого не брал — рукой прицелился, прерывистой очередью освободил гронгов. Издыхая, последний послал ему не радость, но намек на улыбку.

И тогда Орв выронил автомат, опустился на пол и дал боли в сердце поглотить себя.

Он надеялся, что вспомнит молодость или счастливые моменты жизни. Но на ум почему-то пришел генерал Бохан, его мертвые глаза. Хозяин смерти, поглаживая гронгов, ждал последнего своего слугу.

Массовая истерика не взволновала Гопа — после расстрела соплеменников он немного свихнулся и слабо воспринимал чужое горе. Поэтому, когда омеговцы подняли крик, Гоп выбрался со склада, беспрепятственно подошел к воротам, отыскал заправленный грузовик, разобрался с управлением и выехал с территории Цитадели Омега. Он не мог позволить себе умереть. Он нес страшную правду, чтобы открыть ее народам Пустоши.

Глава 27

БРАТЬЯ ПО ОРУЖИЮ

Лекс быстро сообразил: Омега увязла в Москве надолго и всерьез. Виноват в этом тот, кто приказал расстреливать всех без разбора, и у защитников города не осталось выбора. Теперь они пойдут до конца и попытаются забрать с собой как можно больше врагов. Да и кто знал, что в Москве столько мутантов?

Впереди грохотали взрывы, строчили автоматы, в вечернем воздухе звуки разносились далеко.

Батальон Грица укатил на запад, на просьбу прислать подкрепление по рации ответили, что ведутся бои и самим подмога нужна. А что еще можно ожидать от Кира?

— Никто не придет, — сказал Лекс, высунувшись из танкера. Оглядел остатки отряда: бойцов сорок. Из них пятеро лейтенантов и четыре сержанта. Куда большая часть наемников подевалась? Полегли? Или разбежались? Минут двадцать противник не стрелял.

— Неужто отбили атаку? — сам себе не поверил Кусака, положив автомат рядом.

Выяснилось, что он неплохой стрелок, а соображает так вообще на отлично. Наверное, и пьет для того, чтобы соображалку отключить.

— Похоже. — Лекс спрыгнул на землю и по привычке пригнулся, оглядел развалины.

Из каждого окнного проема могла выглядывать смерть. Город испустил дух, но и мертвецом продолжал жить, как симбионт, и теперь жаждал новой крови, хотел перемолоть чужаков в своей ненасытной утробе. Невозможно приручить симбионта — почему генерал Бохан этого не понимает?!

— Саперы! Отозвались три сержанта, высунули головы из укрытия.

— Надо бы растяжки поставить, пока затишье, — сказал Лекс. — Делаем так: первый, второй, третий взводы прочесывают окрестности, остальные — на месте. На рассвете попытаемся пробиться к нашим.

В успех операции Лекс не верил: слишком мало их осталось. И блеск в глазах наемников ему не нравился. Если он шел на войну за идеалы Омеги, жаждал навести порядок, то наемники воевали за деньги. Это была не их война, и умирать они не собирались.

— Капитан, мы с тобой пойдем! — вызвался Кусака.

— Нет, вы остаетесь. Глыба, лагерь на тебе. — Лекс понизил голос: — Следи за наемниками, что-то я им не доверяю.

— Капец, командир! — на удивление радостно заключил Барракуда.

— Выходит, да! — так же беспечно бросил Лекс. — И Москве, и нам, а вот Омеге — вряд ли. И Киру — вряд ли… Кусака, вдруг помру и не узнаю — где ты самогон берешь-то?

Кусака сделал невинное лицо, взъерошил патлы, заговорщически улыбнулся и признался:

— Дык это… Половина двигателя под самогонный аппарат переделана! — И заржал. Барракуда, похлопав его по спине, дополнил:

— Мы Кусаку в шутку механиком называли. Умный, зараза! Лекс усмехнулся и крикнул:

— Первый, второй, третий взводы! Оружие в руки — и за мной. Саперы, готовьте растяжки! Видите развалины? Прочесываем их. Кого заметите… сами знаете!

Лекс побежал вперед, подавая пример безумства и отчаяния. Он перестал быть собой, впал в сумасшедший, ребяческий азарт. Омега и отец-генерал отошли на задний план. Отец не предает детей. Осиротевшие подчиненные и командиры стали одной семьей, которой вряд ли удастся выжить, и все это понимали.

Прикрывая друг друга, оббежали разваленный дом вдоль и поперек: никого. Переступив труп дикого с развороченной головой, Лекс подал знак саперам. Те обогнули дом и засуетились на подходах. Возились около получаса. Убедившись, что опасности нет, Лекс при поддержке второго взвода отправился обыскивать следующий дом.

* * *

Отдых помог Артуру: в глазах больше не двоилось, тошнило меньше, только навалилась усталость и безумно хотелось спать.

Вдалеке гремел бой. Похоже, линия фронта сместилась на северо-запад. Несколько раз на пути попались трупы местных, пожираемые мелкими мутафагами. Мутафаги разбегались, а потом снова приступали к трапезе.

Маузер остановился и выхватил любимый пистолет: прислонившись к железке, сидел оборванец и держался за бок. Обернулся на шум, глаза у него были больные, воспаленные.

— Помогите, — прохрипел он.

Маузер отшатнулся, вспомнив «детишек» в подземелье, Артур тоже поспешил спрятаться.

— Пи-и-ить, — хрипел раненый. Маузер прицелился и пристрелил его.

— Чтоб не мучился, все равно не жилец.

Пошел вперед, переступил через труп. Артур последовал за ним. С каждой минутой Маузер все меньше напоминал человека, он уподоблялся танкеру, который ведут к неведомой цели.

— Что дальше? — поинтересовался поравнявшийся с ним Артур.

— Что скажешь, мне все равно. — Маузер улыбнулся, и оскал его был страшен. — У меня нет своей жизни и никогда не было. Выберемся из города, там и решим. Ты, наверное, на юг рванешь, к семье. Правильно тебя понял? Артур кивнул.

— Не хочу тебя разочаровывать, но… вдруг они мертвы? Что тогда? В кетчеры? Застрелишься? Будешь мстить, уничтожая омеговцев?

— А ты сам — куда?

— В Вертикальный город. Говорят, там есть человек, такой же, как я. И туда не добралась, — он сплюнул под ноги, — Омега.

— Тогда я с тобой. Маузер дернул плечами и застыл, поднес палец к губам, вцепился в автомат:

— Там, впереди, кто-то есть, — прошептал он. — Слышишь?

Действительно, переговаривались и вроде бы стучали камнем о камень. Маузер на цыпочках, пригнувшись, потрусил к длинному пятиэтажному дому, расколотому надвое огромной трещиной. Озираясь, Артур рванул за ним.

Лестница наверх была обрушена. Чтобы взобраться, пришлось подтягиваться на руках. С третьего этажа отлично просматривался двор, где омеговцы, похоже, решили устроиться на ночлег.

Территорию вокруг развалин усеивали трупы местных, омеговцев и, похоже, мутантов. Чернели свежие воронки. Два танкера и грузовик были раскурочены. Вероятно, здесь кипел бой и омеговцы его выиграли, но отстали от своих. Из-за соседнего дома выскочили двое бойцов, отошли на три шага от стены и принялись копошиться на земле.

— Растяжки ставят, — шепотом прокомментировал Маузер, глотнув из фляги.

Из подъезда высыпал отряд и направился к дому, где укрылись Артур и Маузер. Офицер в черном шлеме — судя по нашивкам, капитан — бежал впереди. Несколько бойцов вошли внутрь, остальные замешкались у входа. Артур собрался было бежать, но тут один из наемников выхватил нож и полоснул по горлу сержанта, стоящего спиной. Труп положили у стеночки и, переглядываясь, последовали за капитаном.

— Нам везет, — шепнул Маузер. — Назревает бунт, но все равно лучше спрятаться.

Коридор заканчивался огромным залом, где не так давно жили. Тут валялся почерневший трехногий комод, полусгнившие тряпки, с потолка свисали ободранные обои. Железными перегородками зал делился на комнаты. Очевидно, потом крыша прохудилась и люди покинули насиженное место. Артур и Маузер засели за проржавевшей до дыр перегородкой.

По коридору прокатилось гулкое эхо шагов. За простыней паутины, колыхавшейся на ветру, Артур различил человека в черном. Подойдя ближе, омеговец повернулся спиной, махнул идущим следом. Сердце билось громко, глушило остальные звуки. Артур прицелился в офицера, и он повернулся боком, скользнув взглядом по убежищу…

Да ведь это Лекс! Маузер вложил в руку Артура гранату. Палец другой руки нашел спусковой крючок. Держа Лекса на прицеле, Артур слышал собственное сердце, но ему казалось — это сердце Лекса, как хронометр, отсчитывает последние минуты. В коридоре затопали громче, в другом конце появились силуэты омеговцев.

— Эй, капитан!

Лекс метнулся к стене, стреляя по своим. Двое его сослуживцев упали, Лекс откатился в угол, откуда собрался вести огонь. Недолго думая, Артур швырнул гранату в наемников. Бахнуло. На улице застрочил автомат, на него огрызнулся второй. Закричали. Выругались. Маузер повалил Артура:

— Ты что делаешь, гаденыш?

— Нам… нужен… танкер… Я знаю… отпусти.

Маузер выдернул чеку и швырнул во врагов вторую гранату. Взрыв обрушил опорную стену и потолок. Лекс метнулся в незанятую часть коридора.

— Лекс! — крикнул Артур. — Не стреляй, свои! Отступая, Лекс выставил перед собой автомат. Артур и Маузер шли следом и держали его на прицеле.

В клубах поднятой пыли невозможно было разглядеть детали. Во дворе продолжали палить.

— Капитан, живой? — донесся с улицы знакомый бас.

— Живой! — крикнул Лекс, уперся спиной в стену и договорил себе под нос: — Пока. Вот мы и встретились, Артур.

Лекс стянул шлем. За последние дни названый брат Артура похудел, глаза его ввалились и потеряли блеск. Подумав, он опустил автомат и повернулся спиной, демонстрируя полное безразличие к своей судьбе. Ладони Артура взмокли, палец на спусковом крючке дрожал.

— Стреляй, ты прав. Я убивал и грабил. Безоружных. Женщин и детей. Но не это самое страшное. Сначала я думал, что это имеет смысл. Давай, не тяни. Маузер, все это время наблюдавший за противостоянием, спросил Артура:

— Можно, я его прикончу?

— Не надо.

Воцарилось молчание. Бывшие братья смотрели друг на друга как панцирные волки из разных стай. На улице продолжал орать Глыба, хороший, в общем-то, парень. Выстрелы стихли.

— Что с моей деревней? — Артур прицелился Лексу промеж глаз.

— Я не знаю, — пожал он плечами и бросил автомат.

А ведь Лекс мог бы пристрелить и его, и Маузера — Артур помнил, каков он в бою. Выходит, ему самому все это поперек горла. Артур представил себя на его месте. Выращенный военными, напичканный идеями, как ящерица специями, человек без семьи и без привязанностей, каким бы стал он? Мелкий, всеми гонимый лягушонок Лекс, шлюхин сын — машина убийства, отказавшаяся работать. Палец на спусковом крючке снова дрогнул.

Маузер резко развернулся и пальнул назад, откуда лезли наемники. Артур отскочил в сторону и дал по ним очередь. Лекс поднял автомат и, выругавшись, побежал разбираться с бунтовщиками.

— Что это было? — удивился Маузер.

— Земляк, — ответил Артур. — Он мне жизнь спас. Я ему вернул долг.

— Теперь его можно убивать? — Маузер хмыкнул, и Артуру почудилась кривая улыбка Лекса.

* * *

Здание покидали по очереди: Лекс, Артур, Маузер. Высунувшись из люка, им махал Глыба.

— Капитан… О-о-о, Артур, какие люди!

Лекс плюхнулся на задницу возле трупа наемника, опёрся спиной о танкер и закрыл глаза. В душе было пусто и грязно, как в городе после зачистки. Казалось, что всё, кончился город, жители его кончились. А если кто и остался, их пока не видно. И цели в жизни не видно.

Что теперь? Возвращаться под начало Кира? Лекс окинул взглядом поле боя, вспомнил сумасшедшую девушку, мутантку с детенышем, чужой страх, перемешанный с ненавистью, и скрипнул зубами. Нет.

Но все, что он умеет, — убивать. Москва, можно сказать, под Омегой… Артуру хорошо, у него есть смысл — Ника и дочь. Даже если они мертвы, смысл — отомстить.

— Ой, гляньте туда! Сма-а-арите! — Разинув рот, Кусака указывал вверх. Лекс задрал голову: по темнеющему небу плыли три авиетки.

— Не надейтесь, — проворчал Маузер, — вмешиваться они не будут. Кстати, я Маузер. Глыба, Барракуда и Кусака поочередно представились.

— Что делать будем, капитан? — спросил Глыба.

— Грузимся в танкер. — Лекс встал и отряхнул штаны. — Мы дезертируем.

— Правильно! — Маузер пнул черный шлем. — Ибо нефиг с этими фашистами!

ЭПИЛОГ

Ника смотрела на Лану — еле-еле удерживая равновесие, покачиваясь, девочка подбегала к Высю, парень ловил ее, подбрасывал в воздух, и над свалкой звенел счастливый детский смех. Снова очутившись на земле, Лана поворачивалась и устремлялась к маме, наступала очередь Ники ловить и подбрасывать.

Лану не заботили проблемы. Лана не переживала за папу, хотя в первые дни очень скучала. Лане нравилась свалка: вокруг столько всего интересного!

Ника подняла дочку. Теплое легонькое тельце. Не хочет обнимушек, вырывается, повизгивает от нетерпения, настолько ее захватила игра.

Высь наблюдал за ними с улыбкой. Он повзрослел быстро и неотвратимо: жестче стал рот, появилась складка между бровями. Ника была благодарна парню за это, она не смогла бы утешать и тянуть на себе двоих детей. Она и себя-то еле тянула, если быть честной. Потому что Артур опять ушел.

В прошлый раз Ника схитрила, умудрилась дождаться, оставшись на ферме. Дождалась.

А теперь дни тянулись, муж не возвращался. Омега сожгла ферму — Высь ходил на разведку и нашел только занесенные песком, разграбленные развалины. И обгоревшие скелеты людей. Высь тогда у каких-то кетчеров на патроны выменял бутыль самогона, и они с Никой напились.

И еда заканчивается. И на свалке никого. Даже те кетчеры откочевали подальше от Москвы и гарнизона. И Лана уже не скучает по дому и папе.

Ника отпустила дочку и заплакала, слизывая слезы. Что ждет ее? Что ждет детей — Лану и Выся? Неужели, голодная смерть?

— Не реви! — с нарочитой веселостью крикнул Высь — Он вернется за нами!

Славный паренек, здесь они стали друзьями. Взвизгнула и расхохоталась Лана. Ника нашла в себе силы улыбнуться.

Над свалкой садилось солнце, тянулись изломанные тени. Пора закрываться в убежище, ужинать (скромно, очень скромно), ложиться спать, чтобы половину ночи ворочаться в душной темноте, когда страхи выходят на охоту и отчаяние прячется под кроватью… Этот звук Ника не спутала бы ни с чем — так ревет двигатель танкера.

— Омега! — одними губами произнес побледневший Высь.

Ника подхватила Лану, зажала ей рот и метнулась к убежищу. Высь бежал следом, прикрывал отступление. Нырнули в подпол, захлопнули крышку люка. Лана пыталась вырваться, муслякала ладонь, но Ника держала крепко. Сердце пропустило удар. Танкер остановился неподалеку — один танкер, да ведь и одного хватит… Высь взял со стола хауду.

Наверху ходили, Ника слышала топот, но не могла определить, сколько человек. Откуда им известно про убежище?! Что делать, Высь не перестреляет всех!

Вот кто-то подошел к самому люку. Высь прицелился. Ника кивнула: правильно, убей хоть одного. Неужели они захватили Артура, пытали его, вызнали про семью?! Неужели это конец и ей никогда не дождаться мужа?!

У нее никого не останется. Как тогда. В детстве. Вокруг будут трупы близких. И можно только мечтать умереть первой, чтобы не видеть гибели дочери. Стоявший наверху не торопился открывать люк. Зачем-то постучал в него. Ника расслышала голоса: за пределами самохода над чем-то шутили, смеялись.

Высь перевел на Нику ошалелый взгляд и прицелился в нее. Правильно. Ника улыбнулась с благодарностью. Сейчас станет легко, сейчас станет спокойно. Ее не будут мучить, насиловать. Она не увидит, как убьют Выся. А может, Лану пощадят? Глупо надеяться, ведь на ферме никого не оставили в живых. Ника кивнула: стреляй. Высь зажмурился и нажал на спуск. Родной, до боли знакомый голос весело крикнул:

— Ника! Я вернулся!

Грянул выстрел. Ника не успела уклониться, но в последний миг дрогнула рука Выся. Выскользнув из ослабевших материнских объятий, завопила Лана.

* * *

Наверху Маузер, услышавший выстрел, уронил самокрутку и кинулся к убежищу. Глыба, Барракуда и Кусака рванули за ним. Маузер успел подумать: «Не может все закончиться плохо, мы же вернулись!» Воображение уже рисовало ему труп Артура и рыдающую над ним жену.

Его страхи не подтвердились. Ревел напуганный черноволосый ребенок. Худой, очень бледный парень сидел на полу и тряс головой. Артур прижимал к себе седую девушку. Девушка гладила его лицо и приговаривала исступленно:

— Живой. Живой. Я дождалась. Теперь все будет хорошо. Я дождалась. Моя любовь сохранила тебя.

Примечания

1

Коновал — лекарь, традиционно занимавшийся лечением домашней скотины. (Здесь и далее примеч. авт.)

2

См. роман В. Глумова «Школа наемников»

3

См. роман В. Глумова «Школа наемников»

4

О клане башмачников рассказывается в романе А. Левицкого, А. Бобла «Джагер»

5

См. роман А. Левицкого и А. Бобла «Кланы Пустоши»

6

О судьбе Вика Каспера рассказано в романах «Джагер» А. Левицкого, А. Бобла и «Падение небес» А. Бобла.

7

«Хвостик» — памятник не сданным экзаменам, находится около Тульского государственного университета

8

За основу «популярной песни» взята «Песня про ежиков» Катенкарт

9

О докторе Губерте и его эксперименте см. роман А. Левицкого и А. Бобла «Пароль: «Вечность»

10

См. роман В. Глумова «Школа наемников»

11

События этой войны коротко описаны в романе А. Левицкого, А. Бобла «Пароль: «Вечность»

Content

Виктор Глумов
Враги по оружию

ПРОЛОГ

Глава 1 МАНИСОВА ФЕРМА

Глава 2 БОЛЬШАЯ ПОЛИТИКА

Глава 3 APTУP. ПРОЩАНИЕ

Глава 4 В ПОХОД!

Глава 5 МАКС

Глава 6 ЛЕТО ВЫДАЛОСЬ ЖАРКИМ

Глава 7 ОФИЦЕРСКАЯ ЧЕСТЬ

Глава 8 КОНКИСТАДОРЫ

Глава 9 БОЙТЕСЬ ДАНАЙЦЕВ

Глава 10 МАУЗЕР

Глава 11 ВСЕСОЖЖЕНИЕ

Глава 12 НА МОСКВУ

Глава 13 ВСТРЕЧА

Глава 14 ЗАСАДА

Глава 15 НЕПОКОРНАЯ ПЕРЕПРАВА

Глава 16 ВРАГ МОЕГО ВРАГА

Глава 17 ВРАГ МОЕГО ДРУГА

Глава 18 ОРДЕН ЧИСТОТЫ

Глава 19 ПЕПЕЛИЩЕ

Глава 20 КАК ЗЯМА ДЕРЕВНЮ СПАС

Глава 21 ПАРТИЗАНСКИЙ ОТРЯД

Глава 22 НА ПОДХОДАХ

Глава 23 ДРЕВНИЙ НАЕМНИК

Глава 24 НАСТУПЛЕНИЕ

Глава 25 ТИММИ

Глава 26 СУДЬБЫ НАРОДОВ

Глава 27 БРАТЬЯ ПО ОРУЖИЮ

ЭПИЛОГ

Примечания